В средневековой России, как и повсюду в Европе, распространение ипотеки было связано со становлением ростовщического и торгового капитала, с одной стороны, и развитием феодального землевладения – с другой. Отличие России от Европы в этом отношении заключалось в том, что в первой данные процессы отставали по времени и выступали в более архаичных формах. Залог недвижимого имущества, и прежде всего вотчинных (наследственных) владений, широко практиковался еще в XV в., в завершающий период объединения русских земель вокруг Москвы. Это было связано с тем, что с середины XV в., вследствие хозяйственного оживления в стране и интенсивного развития различных форм феодальной собственности, растет интерес феодалов к земле. Сохранившиеся частноправовые акты (закладные, раздельные, полюбовные, разъезжие, меновые и др.) свидетельствуют о возрастании ценности земли в феодальном обществе и обострении борьбы за нее. Закладные, оформлявшие денежный заем (под проценты или без процентов) под залог недвижимого имущества, являются едва ли не самыми распространенными среди этих актов[63].

В России, в отличие от ряда других феодальных государств Европы, не было иностранных купцов, которые бы специализировались на ростовщически-кредитных операциях (собственники ломбардов в Англии в XIV–XV вв., еврейские и германские купцы во многих странах средневековой Европы в XV–XVI вв.). Представителями ростовщического капитала в России выступали отечественные купцы, еще чаще – крупные землевладельцы, накопившие большие состояния, а также монастыри[64]. Кстати, и купцы, и крупные землевладельцы могли выступать как «банкирами», так и заемщиками. Это свидетельствует о том, что ростовщическая деятельность в то время еще не выделилась в самостоятельную предпринимательскую сферу, хотя и приносила приличный доход.

Безусловно, выдачу ростовщиками ссуд под залог недвижимого имущества (и прежде всего земли) нельзя считать ипотекой в полном смысле этого слова, так как в данном случае не соблюдается главный принцип «классической» ипотеки: выдача ссуд под залог недвижимости осуществляется на длительный срок под низкий процент. Скорее здесь уместен термин «протоипотека» (или «ростовщическая ипотека»).

Притягательность ростовщических операций, при наличии резервов свободных денежных средств, разумеется, понятна. Но что же подталкивало феодалов-вотчинников идти на полулегальные операции с недвижимостью? Ответ прост: стремление получить эти свободные денежные средства. В условиях господства натурального хозяйства, низкого уровня развития экономических связей, ограниченности денежных ресурсов у государства возникало несоответствие между растущими потребностями феодалов (и прежде всего крупных, принадлежавших к столичной знати) и теми денежными средствами, которыми они располагали благодаря получению феодальной ренты. Все это создавало предпосылки для роста задолженности землевладельцев.

В XV–XVII вв. в России получила распространение такая форма залога, при которой с установлением залога кредитору передавалось владение заложенным имуществом. Глубокая разница между владением и собственностью тогда еще не осознавалась. Закладная и купчая считались актами, близкими между собой, а залог носил, по существу, характер отчуждения. Из документов того времени видно, что в случае несостоятельности должника вотчина переходила в собственность кредитора (монастыря, купца, крупного землевладельца), который становился ее полным владельцем.

Одна из особенностей развития ипотеки в этот период заключалась в том, что кредит под залог недвижимости по условиям предоставления мало чем отличался от других форм кредита. Чрезвычайная ограниченность «свободных» средств на «денежном рынке», правовая необеспеченность кредита, отсутствие каких-либо организованных форм кредитования делали кредит очень дорогим[65].

К середине XVI в. задолженность землевладельцев достигла таких размеров, что государство вынуждено было оказать помощь «опоре трона». В начальный период царствования Ивана Грозного, который получил в исторической литературе название «десятилетие реформ» (даже такой деспот, как Иван IV, не избежал увлечения реформаторством), был издан первый указ, регулирующий отношения между кредиторами и заемщиками. В 1558 г. правительство освободило заемщиков от уплаты процентов в течение пяти лет и установило их максимальный размер в дальнейшем – 10 % вместо принятых на практике 20 %, т. е. уменьшило процент с «наспы» (погашение ссуды) вдвое, и рассрочило возвращение полученных ссуд на пять лет. Через год, в 1559 г., такие же условия были распространены и на займы, полученные под обеспечение землей. Этим указом правительство показало, что оно знало о залогах недвижимой собственности, но при этом не узаконило практику ипотеки.

С началом перехода к абсолютизму в середине XVII в., при отце Петра Великого, царе Алексее Михайловиче, государство все более активно выступает в качестве организующей и контролирующей различные сферы жизни общества силы. Центр тяжести политики государства в отношении служилого сословия находился в регулировании поземельных отношений.

Правовое обеспечение феодальной земельной собственности нашло отражение в Соборном уложении 1649 г. – главном в течение почти двух столетий кодексе России. Законодательному оформлению феодального землевладения, поместного – условного и вотчинного – наследственного, в нем было уделено большое внимание. Хотя эти две формы землевладения сближались, было разрешено закладывать только вотчинные владения и установлен порядок их выкупа. В главе XVII «О вотчинах» (ст. 27–42) Соборного уложения даны законодательные нормы «заклада» вотчинных земель[66]. Здесь уже представлена вся процедура залога и предусмотрены разные варианты отношений между «закладчиками» и «ссудодателями». Несмотря на развивающиеся кредитные отношения, Соборное уложение запрещало брать деньги «в рост», т. е. процентные ссуды были запрещены. Попечительная политика правительства по отношению к заемщикам-вотчинникам была направлена на то, чтобы смягчить губительные последствия кредитных отношений. Закладная приравнивалась к купчей: «А кто вотчину родовую или выслуженную продаст или заложит, и его детям или внучатам впредь до тоя вотчины дела нет, и на выкуп им тоя вотчины не давати» (ст. 27). Земля при залогах сразу после получения ссуды передавалась во владение и пользование заимодавцу, а доход с земли являлся как бы «ростом», т. е. обеспечивал уплату процентов за предоставленную ссуду. При выкупе вотчины заемщик должен был погасить ссуду и оплатить «прибылые крестьянские дворы» и «прибылое вотчинное строение»: «…у кого в вотчине прибыло дворов крестьянских, и в них людей, и росчистныя пашни и сенных покосов из лестные поросли, и за то прибылое вотчинное строение вотчинником, что учнет выкупать, по суду и по сыску: за крестьянский двор с людьми пятидесят рублев; за распашную землю, которая росчищена внов из лесные поросли, по три рубли за десятину; за сенные покосы, которые росчищены внов из лесные же поросли, по два рубли за десятину; а за церковное строение, и за боярские и за людские дворы и за мельничное и прудовое строение платить денги, смотря по строению и по оценке сторонних людей» (ст. 27).

Срок ссуды не должен был превышать 40 лет: «А судити о вотчине за сорок лет, а которые вотчины будут в купле, или в закладе больши сорока лет, а вотчинники о таких вотчинах учнут после сорока лет бита челом на выкуп, и таких вотчин после указанных сорока лет на выкуп никому не давати» (ст. 30).

В случае просрочки времени погашения ссуды вотчина переходила в собственность ссудодателя: «А будет кто закладную вотчину кому просрочит, и учнет о выкупке той своей вотчины бита челом государю после сроку, и ему в том отказать, и закладные его вотчины на выкуп ему не давать, а велети такими закладными вотчинами владеть тем, у кого они в закладе будут» (ст. 33).

По Соборному уложению было окончательно запрещено передавать вотчины в заклад Церкви, которая раньше играла в протоипотечных отношениях главную роль: «…впредь с нынешнего уложения патриарху, и метрополитом, и архиепископом, и епископом, и в монастыри ни у кого родовых и выслуженных и купленных вотчин не покупати и в заклад не имати, и за собою не держати…» (ст. 42).

Так было положено начало законодательному оформлению ипотеки в России. В истории ипотеки это является событием чрезвычайной важности, а царь Алексей Михайлович Романов приобретает ореол «отца российской ипотеки». Несколько позже, в 1656 г., Алексей Михайлович разрешил получать ссуды и под незаселенные поместные (т. е. полученные за службу) земли. В 1685 г., в правление его дочери Софьи Алексеевны, был издан закон, по которому обеспечением залога могло стать любое имущество, в том числе и крепостные, если заимодавец по сословному положению имел право на владение крепостными.

Новый этап в развитии ипотеки в России начинается в XVIII в. Первая четверть XVIII в. – время коренных преобразований в России. Создание крупной промышленности, развитие внутренней и внешней торговли, постепенная денатурализация хозяйства явились важными факторами экономического развития того времени.

«Программа реформ» Петра Великого предусматривала проведение масштабных экономических, социальных и политических мероприятий, направленных на модернизацию общества, процесс преобразований, охватывающий все сферы общественной жизни. Но прежде всего – это переход от традиционного общества с отношениями личной зависимости к индустриальному обществу с рыночными отношениями.

Необходимость преобразований была вызвана тем, что Россия отставала по уровню развития от ведущих стран Западной Европы, даже тех из них, в которых, подобно России, господствовали феодальные отношения (например, Франции). Отставание от Запада угрожало независимости России, с одной стороны, сдерживало ее экспансию – с другой. Роль лидера модернизации стало выполнять государство. Однако, даже завоевав статус мировой державы в результате победоносного завершения Северной войны, Россия во многих сферах социальной жизни сохранила черты традиционного общества. Заимствование в XVIII в. новых, уже апробированных на Западе форм организации производства (мануфактуры), капитала (акционерные общества), торговли (биржи), кредита (банки), а также техники, теоретических и прикладных знаний и приглашение иностранных специалистов не изменили сути системы. Эти новшества тут же ею прочно «схватывались» и, трансформируясь, способствовали ее консервации. С этого времени в нашей истории тесно переплелись старое – традиционное и новое – европейское, которое на российской почве часто изменяло свой облик до неузнаваемости.

Необходимость инвестиций в крупную промышленность поставила перед правительством проблему организации кредита. Государство само взяло на себя функцию кредитора: промышленники стали получать казенные ссуды на очень льготных условиях[67]. Функции своеобразного промышленного банка или ссудной кассы по финансированию промышленности в XVIII в. выполняла Мануфактур-коллегия[68]. Кредитные операции Коммерц-коллегии, намеченные Петром I в ее регламенте (1725 г.), на практике не осуществлялись. В первой половине XVIII в. разрабатываются первые проекты создания банков для кредитования торговли и землевладельцев под залог недвижимости, но в то время они также не были осуществлены[69]. Что же касается других форм кредита, то здесь мало что изменилось: на практике в роли заимодавцев и для купцов-торговцев, и для дворян-землевладельцев по-прежнему выступали ростовщики.

Начало модернизации в Петровскую эпоху, безусловно, затронуло владельцев феодальной земельной собственности, но они сохранили приоритеты во всех областях социальной, политической и экономической жизни страны.

Проблемы, которые стремился решить Петр I в отношении дворянства, были связаны, прежде всего, с земельной собственностью как его экономической основой. Дело в том, что существование сложившейся системы наследования вотчинных владений, при которой каждое новое поколение стремилось к отделению своей части от родовых или общесемейных владений, вело в перспективе к распылению земельной собственности пропорционально росту численности правящего класса. До определенного времени другая форма собственности – служилое поместное землевладение – являлась условной (т. е. предоставлялась с условием службы) и находилась под контролем государства. Однако со времени Соборного уложения 1649 г. шел процесс слияния этих двух форм землевладения и все большее количество земель вовлекалось в орбиту практики наследования, а следовательно, и дробления земельного фонда. Петр I, с присущей ему дальновидностью, сумел осознать эту опасность с точки зрения интересов государства и дворянского сословия.

В отношении дворянства как оплота молодой империи Петр I ставил двуединую задачу: стабилизировать его экономически и сделать его «социально активным». Эта задача решалась «одним махом». По указу «Об единонаследии» от 23 марта 1714 г. Петр I ограничил право распоряжения «недвижимыми имениями» (именно в этом законодательном акте появилась формулировка «недвижимые имения», что уравнивало статус поместья и вотчины)[70]. Вводился майорат: наследование земельных владений переходило к одному из сыновей, тем самым делалась попытка предотвратить нараставшее дробление земельного фонда и социальную деградацию правящего сословия. Сыновья, не получившие наследства, должны были «хлеба своего искать службой», т. е. служить по военному или гражданскому ведомству, заниматься коммерцией, «художествами» или «иттить… в белые священники». Благополучию дворянства, по мнению Петра I, угрожал не только раздел недвижимого имущества (который «приводил их в бедность»), но и залог имений под ростовщический процент. Веря во всемогущество закона, он в одном из сопутствующих указу «Об единонаследии» законодательных актов запретил заклад «недвижимых имений» у ростовщиков. Дворяне чрезвычайно враждебно встретили закон о майорате и продолжали тайно закладывать свои владения. По мере нарастания тенденции дробления дворянской земельной собственности нужда в кредите не уменьшалась, а напротив, возрастала.

При жизни Петра I предпринимались специальные меры контроля за соблюдением изданных им законов. Судя по сохранившимся сведениям, пассивное противодействие феодальных владельцев попытке законодательным путем ограничить их права на бесконтрольное распоряжение земельной собственностью было довольно устойчивым.

В последующий период, известный под названием «Эпоха дворцовых переворотов» (1725–1762 гг.), главным содержанием внутренней политики самодержавия стало увеличение социальных привилегий правящего класса и расширение его владельческих прав на землю и на крестьян. По данным на 1737 г., в стране насчитывалось 64,5 тыс. помещичьих владений и 6 млн крепостных, а численность всего населения Российской империи равнялась 18 млн чел. Каждый новый носитель власти (а вернее – каждая, так как в России наступило время «царства женщин») хорошо понимал, что его благополучие на троне зависит от поддержки со стороны господствующего сословия. Уже в начале царствования бывшей курляндской герцогини племянницы Петра I (дочери его старшего брата Ивана) Анны Иоанновны, 17 марта 1731 г., был ликвидирован майорат, а срок службы дворянства (при Петре I – пожизненный) сокращен до 25 лет. Процесс прогрессирующего дробления недвижимых имуществ стал характерной чертой дальнейшей эволюции дворянского землевладения.

Происходило именно то, о чем Петр I говорил в своем указе «О единонаследии»: «Например, ежели кто имел тысячу дворов и пять сынов – имел дом довольный, трапезу славную, обхождение с людьми ясное; когда по смерти его разделится детям его, то уже только по двести дворов достанется, которые, помня славу отца своего и честь рода, не захотят сиро жить… то уже с бедных подданных будет пять столов, а не один, и двести дворов будут принуждены едва ли не то ж нести, как тысяча несла (а государственные подати податьми), от чего не разоренья ли суть людям, и вред интересам государственным». А сами дворяне, «тако далее умножаясь, в такую бедность придут, что… знатная фамилия вместо славы, поселяне будут, как уже много таких экземпляров (образов) есть в российском народе». В исторической перспективе это вело к экономической и социальной деградации и маргинализации значительной части «благородного сословия». А. Т. Болотов, идеолог дворянства середины XVIII в., рисовал «страшные картины» утраты дворянством своих владений: «Роскоши и непомерное мотовство большей части наших дворян скоро произведут то, что большая часть наших сел и деревень принадлежать будет фабрикантам, купцам, подьячим, докторам и лекарям, и не мы, а они господами и владельцами будут»[71].

В этот период был основан первый официальный кредитный орган, поставленный на службу дворянству, точнее – придворной знати. Прав был К. Маркс, утверждая, что «развитие кредитного дела совершается как реакция против ростовщичества»[72]. Желая избавить верхушку дворянства от «лихоимства ростовщиков», Анна Иоанновна в 1733 г. специальным указом «О правилах займа денег из Монетной конторы»[73] предписала последней, занимавшейся чеканкой монет, выдавать ссуды под залог золота и серебра. Необходимость организации государственного кредита в указе объяснялась тем, что «бессовестные грабители» (т. е. ростовщики) берут чрезвычайно высокий процент – по 12, 15 и 20 %. Ссуды из Монетной конторы выдавались из расчета 8 %, причем в указе оговаривалось, чтобы «алмазных и прочих вещей, а также деревень и дворов под заклад и на выкуп не брать». Это обстоятельство, на наш взгляд, можно рассматривать как показатель отрицательного отношения правительства к залоговым операциям с недвижимостью, в которых оно (и не напрасно) усматривало угрозу феодальному землевладению. Об этом же свидетельствуют правительственные зигзаги в отношении залогов дворянских земель у ростовщиков.

В 1744 г. той же Анной Иоанновной был подписан новый указ, запрещавший обращение закладной в купчую при частных сделках. Заложенное недвижимое имущество в случае неуплаты должно было продаваться с публичного торга. Тем самым правительство вновь узаконило залоговые операции с недвижимостью и попыталось регламентировать их. Само того не подозревая, правительство сделало шаг вперед по пути развития залогового права, хотя цель при этом ставилась совсем иная – предотвратить переход земли в руки ростовщиков, которые в большинстве своем не принадлежали к дворянскому сословию. Однако результат оказался нулевым. Объявленные к продаже земельные имущества через подставных лиц по-прежнему приобретались теми же ростовщиками[74]. В 1754 г. при Елизавете Петровне была восстановлена старая система залогов земель, действовавшая еще в XVI–XVII вв., при которой заложенная земля переходила во владение заимодавца.

В противовес исподволь развивавшемуся процессу «подрыва устоев» феодальной собственности на землю прави тельство всячески стремилось расширить права дворянского сословия и укрепить дворянское землевладение.

В 1754 г. началось так называемое Генеральное межевание земель, одной из целей которого было восстановление «чистоты» дворянской природы земельной собственности. Всем недворянам предлагалось в шестимесячный срок продать свои земельные приобретения, в том числе и земли, полученные в результате неплатежей по ипотечным ссудам. Кроме того, была ужесточена политика в отношении ростовщиков. Расценивая ростовщиков как «грабителей и губителей» дворянства, Елизавета Петровна 23 июня 1754 г. подписала указ «О наказании ростовщиков»[75]. По нему устанавливалась предельно допускаемая процентная ставка 6 % (так называемый указной процент). В случае нарушения указа ростовщикам угрожала конфискация имущества. (Через 10 лет, в 1764 г., уже при Екатерине II запрещение брать за ссуду более 6 % было повторено и подтверждено специальным манифестом. Манифест объявлял ростовщиков, продолжающих брать сверх 6 %, «сугубыми преступниками»[76].)

Одной из «конструктивных» мер по борьбе с ростовщичеством стала организация по тому же указу от 23 июня 1754 г. Государственного Заемного банка. Главной целью основания банка объявлялось «уменьшение во всем государстве процентных денег». Государство взяло в свои руки функции кредитора для того, чтобы создать «щадящие» условия кредита для дворян-землевладельцев. Инициатором учреждения первого банка явился П. И. Шувалов, один из фаворитов Елизаветы Петровны, виднейший государственный деятель ее царствования. Он был своеобразным «мозговым центром» экономической политики российского государства середины и второй половины XVIII в. (По его инициативе были осуществлены важнейшие мероприятия в этом направлении: соляная монополия 1750 г., Генеральное межевание, таможенный тариф и др. П. И. Шувалов был сколь изобретателен, столь и корыстолюбив. Это не раз проявилось и в царствование Екатерины II, когда он по-прежнему занимал важные государственные должности «по финансовой части».)

Государственный Заемный банк состоял фактически из двух самостоятельных банков: «Банка для дворянства», с конторами в Петербурге и в Москве (существовал в 1754–1786 гг.), и «Банка для поправления при Санкт-Петербургском порте коммерции» (1754–1782 гг.). Таким образом, с самого возникновения государственных кредитных учреждений наметились два основных направления в их деятельности до 1861 г.: первое – кредитование дворянского землевладения, второе – кредитование торговли.

«Банк для дворянства» (или Дворянский заемный банк) начал выдавать ссуды размером от 500 до 10 000 руб. из 6 % годовых под залог золота, серебра, алмазов, жемчуга и «крепостных душ». Объем ссуды определялся не количеством земли или величиной доходов, получаемых от хозяйства, а исходя из примерной оценки принадлежавших помещику крестьян («ревизских душ»), вне зависимости от того, были ли они заняты в хозяйстве, являлись ли дворовыми или представляли собой оброчных крестьян. Обеспечением же долга служили не «души», а «населенные поместья», т. е. в случае неуплаты долга продаже подлежала земля вместе с прикрепленными к ней крестьянами. Первоначально «крестьянская душа» была оценена намного ниже ее рыночной стоимости – 10 руб. (при продаже за ревизскую душу в то время платили в среднем 30 руб.[77]). Это было сделано для того, чтобы предотвратить неограниченное пользование дворян кредитом.

Срок ссуды первоначально устанавливался в 3 года с обязательством своевременной и полной оплаты процентов. По отношению к потенциальным неплательщикам правительство было настроено весьма сурово: указ грозил им продажей их имений с аукциона.

Весь капитал «Банка для дворянства» составлял 750 тыс. руб. По предложению Сената эту сумму решено было заимствовать из денег, «собираемых с вина». (Для того чтобы получить представление о размерах этой суммы в условиях того времени, заметим, что государственный бюджет составлял в 1764 г. не многим более 18 млн руб.[78]) По расчетам учредителей, в «Банке для дворянства» одновременно могло быть заложено 75 тыс. душ (т. е. около 2 % всех помещичьих крестьян), но быстрая смена клиентов (через 3 года) должна была удовлетворить интересы всех нуждающихся в кредите. Создателям банка представлялось, что само существование государственного кредитного учреждения с большим масштабом операций и установление максимального размера процента (намного ниже ростовщического) положит конец «грабежу» ростовщиков и поможет «благородному» сословию стабилизировать свое экономическое положение.

С момента возникновения Государственного Заемного банка кончается предыстория и начинается история земельных банков России. Безусловно, «Банк для дворянства» не являлся в полном смысле слова ипотечным банком: слишком коротким был срок ссуды и весьма специфической была форма залога. Но вместе с тем это было движение вперед по лестнице залогового права – переход к следующей форме залога, при которой заложенное имущество в случае неплатежа продавалось с публичного торга. Так в принципах организации и функционирования банка переплелось новое (банковская структура, апробированная на Западе) и старое, традиционное, обусловленное его ориентацией на дворян-крепостников.

Уже первые шаги банка показали необходимость внесения коррективов в его устав. Средства банка, как и следовало ожидать, были очень быстро разобраны. Основная часть капитала разошлась среди верхушки придворной знати. С 1762 по 1786 г. в дополнение к первоначальному капиталу банку было выдано (в сумме) 6 млн руб. за счет государственного бюджета (надо учитывать, что покупательная сила рубля за это время упала примерно в 3–4 раза). Ожидаемой самоокупаемости не получилось. Как ни умеренна была ставка банка по сравнению с ростовщической, часто оказывалось, что на уплату процентов требовалась сумма, превышающая доход с поместья. (Так, поместья князя Куракина приносили доход в 7,5 тыс. руб. в год, а его долг составлял 207 тыс. руб., и одних процентов надо было платить ежегодно 12,4 тыс. руб.)

Постепенно устав банка «исправлялся» в сторону расширения круга заемщиков, удлинения срока и увеличения размеров ссуд вообще, размеров выдачи под душу в частности.

В 1756 г., наряду с российскими дворянами, право пользоваться услугами банка получили и дворяне – землевладельцы Прибалтики, после 1772 г. – дворяне белорусских губерний, а с 1783 г. – малороссийских. Помимо «населенных поместий», в залог стали брать каменные дома, а особо нуждающимся было разрешено выдавать мелкие ссуды (менее 500 руб.). Что же касается срока ссуд, то его было позволено продлить еще на один год после трех лет, т. е. всего до четырех лет. В 1761 г. был издан указ о продлении срока ссуд до 8 лет.

С первых дней деятельности банка появились авантюристы, подобные гоголевскому Чичикову. Они стремились получить ссуды под «мертвые» или вообще не существующие души. Так, смоленский помещик Путята в 1754 г. запросил ссуду в 300 руб. под имение, за которым, по его словам, числилось 38 душ. При проверке выяснилось, что у предприимчивого помещика нет ни имения, ни крепостных крестьян. В 1757 г. в такой же афере был уличен прапорщик Бочаров. Он заложил имение, в котором якобы числилось 28 душ, а фактически было только четыре[79].

Кассы «Банка для дворянства» быстро пустели, платежи по ссудам поступали в мизерных количествах. В собственность банка имения неплательщиков переходили крайне редко. Стремясь навести порядок в кредитном деле, правительство в 1761 г. издает указ, по которому лишь одна десятая часть дохода с имения, отписанного в банк, должна была поступать на содержание помещика, а само имение лишь после покрытия всех недоимок могло быть возвращено бывшему владельцу или его наследникам[80]. К концу царствования Елизаветы Петровны стало очевидно, что для банка нужно изыскивать новые средства. В дни кратковременного правления Петра III был издан специальный указ (от 26 июня 1762 г.), в котором давалась негативная оценка деятельности банка: «Хотя банки имели задачу служить для всепомощения всему обществу, нам известно, что следствие весьма мало соответствовало намерению и банковские деньги остались большей частью в одних и тех же руках, коим розданы с самого начала»[81]. Петр III предложил «кардинальную» меру – «собрать розданные ссуды» и ждать его дальнейшего указа по банковскому делу. Очевидно, поклонник прусского короля и вообще всего прусского хотел изучить опыт Пруссии в организации ипотечной системы и потом реорганизовать «Банк для дворянства». Однако это ему (как и многое другое) не удалось сделать. После дворцового переворота 1762 г. его супруга Екатерина II стала инициатором разработки нового «статута» банка для кредитования дворян.

«Банк для поправления при Санкт-Петербургском порте коммерции» осуществлял кредитование крупного купечества. Он выдавал ссуды под залог товаров на срок от одного до шести месяцев. Позднее срок ссуды был увеличен до года. Через десять лет ссуды стали выдаваться под поручительство ратуш и магистратов без залога товаров. Банк не оказал сколько-нибудь существенного влияния на торговую деятельность купечества: сфера его действия была ограничена лишь купцами Петербургского порта, да и размер его капитала был слишком мал. Первоначально он определялся в 500 тыс. руб., затем был увеличен до 800 тыс. руб. и к 1764 г. был весь разобран на ссуды. Общая сумма просроченных долгов банку составляла 408 тыс. руб. К 1766 г. удалось собрать половину этой суммы, а остальные долги так и не были взысканы. Ссуды получили в основном крупные купцы, однако и здесь не обошлось без исключений для придворной знати. Уже в 1770 г. купеческий банк фактически прекратил свою деятельность, но формально его ликвидация затянулась до 1782 г., когда правительство распорядилось передать оставшиеся средства этого банка «Банку для дворянства»[82].

Казначейское финансирование промышленности (за счет общебюджетных средств), восходившее к XVII в. и получившее довольно значительное распространение в качестве одного из средств насаждения крупной промышленности, выражалось в выдаче из казны кредитов владельцам мануфактур, как правило выполнявших государственные заказы. По очень неполным данным, в 1754–1770 гг. правительство выдало промышленникам всего ссуд на сумму не менее 450 тыс. руб., в том числе 300 тыс. руб. владельцам уральских заводов, понесшим убытки во время Крестьянской войны под предводительством Е. И. Пугачева[83].

Кроме того, с целью разрешения нарастающих финансовых трудностей, в царствование Елизаветы Петровны было создано еще два банка: Медный (функционировал в 1758–1762 гг.) и Артиллерийский (1760–1763 гг.)[84]. Оба эти банка были основаны по инициативе того же П. И. Шувалова, автора проекта первого в истории России «Банка для дворянства». Шувалов, человек сколь одаренный, столь и авантюрный, предложил два оригинальных способа привлечения в казну серебряной монеты. Первый банк (первоначально имевший название «Банковская контора для обращения в России медных денег») имел главной своей задачей улучшение денежного обращения внутри страны. Банк выдавал ссуды под переводные векселя «купечеству, помещикам, фабрикантам и заводчикам» медной монетой (из 6 %), требуя при этом возвращения ссуд на 75 % серебряной монетой. Кроме того, банк должен был улучшить циркулирование в стране медной монеты путем предоставления ассигновок в своих конторах (в Москве и Петербурге)[85]. Не были оставлены без внимания и интересы дворян-землевладельцев. Банку было разрешено выдавать ссуды «под души» по аналогии с «Банком для дворянства». Сначала для своих операций Медный банк получил 2 млн руб. медью. Впоследствии количество выданных им ссуд значительно превысило эту сумму. При ликвидации Медного банка в 1763 г. специально созданная Екатериной II Сенатская комиссия выявила, что «медный долг» составляет 3,2 млн руб. Больше всех попользовались банком сам Шувалов и еще ряд высокопоставленных вельмож: канцлер М. И. Воронцов, Н. В. Репнин и другие. Значительная часть ссуд попала в руки купцов и уральских заводчиков, которые одновременно являлись и крупными землевладельцами.

Создание Артиллерийского банка («Банка артиллерийского и инженерного корпусов») явилось высшим достижением «великого комбинатора». В этом банке реализовались две ипостаси Шувалова: придворного теоретика-финансиста и изобретателя-артиллериста. Он предложил, чтобы впредь не было недостатка в деньгах, старые медные пушки перечеканить в монету, а образовавшийся капитал передавать в Артиллерийский банк. Доходы банка должны были пойти на техническое перевооружение артиллерийских войск усовершенствованными орудиями. Размеры ссуд, выданные Артиллерийским банком, не смогли установить ни Сенатская комиссия, ни исследователи истории дореформенных кредитных учреждений. Знакомясь с материалами Сенатской комиссии, Екатерина II весьма скептически заметила, что банковские реформы П. И. Шувалова были «хотя и не весьма для общества полезные, но достаточно прибыльные для него самого»[86].

Итак, первые опыты создания земельных банков в феодально-крепостнической России оказались неудачными. Они не оправдали надежд ни правительства, ни дворянства. Капиталы «Банка для дворянства» оказались «замороженными» в бесконечно пролонгируемых ссудах. Деятельность Медного и Артиллерийского банков не способствовала улучшению денежного обращения и накоплению серебряной монеты, более того, она превратилась в завуалированную форму расхищения казенных средств.

Взойдя на престол после дворцового переворота 1762 г., Екатерина II, большая поклонница идей французских просветителей, довольно скоро убедилась в невозможности их реализации на русской почве. «Тремя китами» своей политики она сделала укрепление абсолютизма (в специфической российской – самодержавной – форме), законодательное оформление сословного строя (как одного из главных оснований самодержавия) и поддержание экономических и политических приоритетов первого сословия (что явно противоречило декларируемым ею принципам «общего блага» и «всеобщего благоденствия», не совместимым с какими-либо привилегиями). Ни в один другой период истории России дворянство не играло столь значительной роли во всех сферах жизни общества, никогда еще его сословные права и привилегии, получившие окончательное законодательное оформление в «Жалованной грамоте дворянству» в 1785 г., не достигали таких масштабов. Правление Екатерины II стало поистине «золотым веком» для русского дворянства.

Одним из крупных мероприятий в направлении укрепления позиций дворянства после восшествия на престол Екатерины II становится реорганизация «Банка для дворянства». По инициативе самой императрицы был разработан и опубликован ко «всеобщему сведению» проект его нового статута[87]. Проект предусматривал увеличение капитала банка до 2,3–3 млн руб., продление срока ссуд до 15 лет (вместо 8) и увеличение размера ссуд до 15 тыс. руб. (вместо 10 тыс. руб.).

Кроме того, предполагалось ввести дополнительные гарантии сохранения заложенных имений за их собственниками. Новым в проекте было и то, что банк наряду с осуществлением ссудных операций должен был приступить к приему вкладов, по которым выплачивалось бы 6 % годовых. Пассивные операции банка должны были решить вопрос об источниках средств (которых у казны всегда не хватало[88]) для выдачи ссуд под «населенные имения».

В 1764 г. был издан указ, в котором говорилось о желательности привлечения Дворянским заемным банком вкладов «партикулярных людей» (т. е. частных лиц). Однако дело было новое, незнакомое и до 1770 г. не получило сколько-нибудь широкого развития. Единственным вкладчиком был Воспитательный дом (см. ниже). Опасались, что полученные вклады невозможно будет вернуть по требованию вкладчиков и что неоткуда будет брать средства для выплаты им процентов.

Однако нарастающие финансовые трудности заставили правительство решиться на расширение функций «Банка для дворянства» за счет развития пассивных операций. В 1770 г. были установлены новые условия ведения банком этих операций: решено было по вкладам платить 5 % годовых, а из денег вкладчиков давать ссуды в размере от 1 тыс. руб. до 25 тыс. руб. из расчета 6 % годовых[89]. За счет платежей по ссудам предполагалось выплачивать проценты вкладчикам. Однако «замороженные» в долгосрочных непогашенных ссудах средства весьма редко возвращались в кассы банка, и он был не в состоянии удовлетворить требования о возврате вкладов.

Конечно, это вызывало беспокойство Екатерины II. Ведь именно она настаивала на пассивных операциях «Банка для дворянства». Как видно из записок секретаря Екатерины II А. Храповицкого, в 1784 г. она внимательно изучила дела банка и потребовала все законодательные материалы по данному вопросу[90]. После этого ею был издан указ, где в торжественной форме государством гарантировались банковские вклады. Но это была чисто внешняя акция. Для того чтобы спасти положение, прибегли к весьма традиционному способу – увеличили отчисления в кассу банка из государственного бюджета, который и без того «трещал по швам». Новой попыткой «поправления дел» «Банка для дворянства» стал выпуск бумажных денег.

Выпуск бумажных денег в России начался еще в 1764 г. Он мотивировался главным образом стремлением устранить неудобства обращения и перевозки медной монеты. Однако наряду с этим преследовалась еще одна цель – пополнить государственную казну: расходы росли намного быстрее, чем доходы. Выпуск ассигнаций рассматривался как внутренний кредит, внутренний заем и первоначально определялся в 20 млн руб. Для «вымена государственных ассигнований» в Петербурге и Москве были созданы два «променных банка»[91]. В 1786 г. они были реорганизованы в Государственный Ассигнационный банк, которому было отведено великолепное здание, построенное в столице по проекту архитектора Дж. Кваренги на Большой Садовой. В ведении банка находилась Экспедиция заготовления государственных бумаг, владевшая собственным домом на Фонтанке. Помимо выпуска бумажных денег (ассигнаций), Ассигнационный банк в дальнейшем выполнял и некоторые другие функции: принимал вклады от частных лиц и отдавал их в ссуды, чеканил монету. (В 1791 г. при нем была открыта Учетная контора с целью «вспомоществования ремеслам и торговле, преимущественно российским купцам, заводчикам и фабрикантам, имеющим в деньгах нужды на срочное время для полных их оборотов»[92]. Она должна была выдавать ссуды под залог товаров «собственного российского продукта, дела и мастерства» сроком до 6 месяцев и ссуды под залог векселей сроком не более 9 месяцев. Капитал Учетной конторы был определен в 157 млн руб.)

С 1764 г. по 1786 г. из «променных денег» «Банку для дворянства» для раздачи взаймы дворянству было передано 4,5 млн руб.[93] Однако и это не смогло спасти ситуацию: баланса между активными и пассивными операциями достичь не удалось. Общая масса дворянских долгов росла абсолютно и относительно, а погашения ссуд не производилось. Поддержание «благородного сословия» (потребности которого, а следовательно, и расходы росли) становилось для казны все более проблематичным из-за хронических финансовых затруднений. Необходимость очередной реорганизации «Банка для дворянства» была очевидна.

В начале 1786 г. Екатерина II создала комиссию, которой было поручено изыскать средства для улучшения финансового положения государства в целом и для пополнения капиталов банков в частности. В ходе работы этой комиссии по предложению все того же П. И. Шувалова, занимавшего в это время пост директора Ассигнационного банка, был разработан проект нового Заемного банка. Екатерина II, как уже говорилось, весьма критически относилась к его банковским экспериментам еще елизаветинской поры. Однако и она не смогла обойтись без советов ловкого придворного финансиста.

П. И. Шувалов предложил «гениально простое» средство «облегчения финансовых затруднений» (средство, которое весьма часто практикуется со времени изобретения бумажных денег). Оно заключалось в предоставлении только что основанному Государственному Ассигнационному банку права выпуска ассигнаций на сумму в 100 млн руб. (с зачетом уже находившихся в обращении) без металлического покрытия. Автор проекта уверял, что рост эмиссии не будет иметь никаких вредных последствий, особенно с учетом «великого пространства России». Кроме того, это мероприятие, по его мнению, должно было бы «обуздывать лихву, унижать указные проценты, устроять частное хозяйство…». Все это, как считал Шувалов, вполне оправдывало необходимость увеличения количества бумажных денег. «В обоюдном соображении полезности и вреда обретаем мы весьма выгодный изворот в учреждении нового Заемного банка», – писали Екатерине II члены комиссии[94].

Предложения комиссии были одобрены Екатериной II. Даровав «благородному сословию» в 1785 г. все права и привилегии, которые оно требовало[95], Екатерина II перестроила государственный кредит в интересах дворянства так, чтобы оно могло эти права и привилегии ощутить в полной мере. 28 июня 1786 г. был обнародован манифест, возвещавший о реорганизации «Банка для дворянства» в Государственный Заемный банк. В манифесте организация Заемного банка подавалась Екатериной II как величайшее благодеяние, оказываемое «народу» (!) в ознаменование двадцатипятилетия ее царствования[96].

Государственный Заемный банк создавался на следующих основаниях. Предполагалось увеличить капитал банка за счет выпуска ассигнаций: 22 млн руб. (с зачетом раньше выданных Ассигнационным банком 4,5 млн руб.) должны были пойти на кредитование дворянства и 11 млн руб. – на кредитование городов. Ссуды дворянам должны были выдаваться на 20 лет под населенные имения из расчета 5 % годовых. Кроме того, ежегодно дворяне-заемщики должны были уплачивать 3 % от всей суммы в погашение долга. Таким образом, предполагалось, что за 20 лет долг будет полностью погашен. Через каждые 4 года соответствующая погашенной доле ссуды часть имения должна была возвращаться в полное распоряжение заемщика. Ссуды городам (купечеству) должны были выдаваться на 22 года из расчета 7 % годовых. В поисках дополнительных ресурсов Заемный банк мог осуществлять депозитные операции с оплатой по вкладам 4,5 %. Учреждая Государственный Заемный банк на таких условиях, правительство никак не могло предвидеть, что впоследствии, в первой половине XIX в., неограниченный прием вкладов приведет (ввиду особенностей дореформенной экономики страны) к сосредоточению свободных денежных капиталов в системе государственных банков.

11 января 1787 г. Государственный Заемный банк открыл свои операции. Как и прежний Дворянский, он имел смешанный характер, сочетая активные операции по выдаче ссуд с пассивными по приему вкладов от казенных учреждений и «партикулярных лиц». По условиям кредитования он явно приближался к «нормальным» ипотечным банкам. Отступление заключалось в специфике объекта залога – «населенного имения». В основе определения величины выдаваемой под него ссуды при этом лежала, как уже говорилось, цена «крепостной души». Интересно заметить, что автор проекта устава Заемного банка, граф П. И. Шувалов, при всех своих талантах «придворного экономиста», не смог спрогнозировать неизбежную неплатежеспособность большинства заемщиков. При установленной норме для оценки «души» в 40 руб. 8 % годовых составляли 3 руб. 20 коп., а средний годовой оброк равнялся в то время только 3 руб.

И императрица, и дворянство возлагали на Заемный банк большие надежды. Однако им в значительной мере не дано было осуществиться. Растущий дивиденд государственного бюджета перекрывался за счет эмиссии ассигнаций, а это, в свою очередь, вело к падению их курса[97]. В этих условиях правительство не решилось предоставить Заемному банку обещанные средства. Сначала отказались от кредитования городов (купечества). Правительство заявило, что эти деньги временно передаются казначейству, а «когда настанет к тому удобность», они будут использованы по своему назначению. Но такой момент так и не наступил. Вскоре пришлось отка заться и от выдачи 22 млн руб. на расширение кредитования дворянства. Решено было для этой цели использовать пассивы банка: поступление погашений ссуд, а главное – вклады государственных учреждений и частных лиц.

Итак, расширенную операцию по кредитованию дворянского землевладения посредством организованного Заемного банка осуществить не удалось. В конце XVIII в. на балансе банка числилось 11 млн руб., розданных в ссуды сроком на 8 лет. В основном они были выданы банком до реорганизации, когда он именовался «Банком для дворянства». Вклады к этому времени исчислялись в 8 млн руб., из них свыше половины составляли вклады от частных лиц[98].

В середине 1790-х годов управляющий Заемного банка П. В. Завадовский придумал следующий «способ» покрытия крупной недостачи в банке. Изложим его словами Г. Р. Державина: «Когда требовали себе заемщики денег, то всегда говорили, что денег в кассе нет, советовали просить у купцов, чтоб они внесли в банк потребную сумму, и из оной и производили уже по обыкновенному канцелярскому порядку выдачу. Но как купцы (разумеется, большей частью иностранные) не находили своих расчетов отдавать в банк свои суммы за указанные проценты, то и платили им заемщики вышеписанные 12 и 15 процентов, которые и разделены были с теми купцами, маклерами и с банком или, лучше, с главным директором оного… Купцы, маклеры и банковские служащие имели свой корм, одни заемщики терпели…»[99]

Ограниченность средств Заемного банка затрудняла получение ссуд. Спрос на них со стороны дворянства значительно превышал возможности банка. Именно этим объясняется развитие ипотечных операций в других кредитных учреждениях, действующих в это время в России: сохранных казнах, приказах общественного призрения и губернских дворянских казнах.

Сохранные казны были созданы при воспитательных домах в Петербурге и Москве[100]. Объединение ипотечного кредитования и «общественного призрения» (призреть – дать кому-нибудь приют и пропитание) в одних и тех же учреждениях требует некоторого пояснения.

В России деятельность государства в сфере общественного призрения получила организационное оформление при Екатерине II[101]. Ею было издано немало указов, касающихся дела призрения. Среди них – указ об учреждении воспитательных домов «для подкидышей и для детей, оставленных родителями по бедности», в Москве (открыт в 1763 г.) и в Петербурге (открыт в 1772 г.). Главное управление воспитательными домами возлагалось на Опекунский совет, решения которого докладывались императрице. Воспитательные дома имели свои капиталы, которые создавались за счет «доброхотных» подаяний (добровольных пожертвований), одной четвертой части доходов со всех театральных зрелищ, устраиваемых за деньги, и от клеймения карт. В 1772 г. при воспитательных домах были созданы казны: ссудная (банк), сохранная (ломбард) и вдовья (страховое учреждение)[102]. Воспитательные дома имели собственную юрисдикцию, были освобождены от пошлин при заключении контрактов, могли продавать и покупать земли, заводы, мастерские и пр. Свое стремление приурочить кредитное дело к призрению бедных Екатерина II объясняла тем, что «всякая лихва, процент – дело греховное и поэтому если и разрешаемое, то лишь с богоугодной, благотворительной целью». Думается, что императрица явно лукавила, подстраиваясь под общественное мнение. В это время она уже вынашивала планы реорганизации «Банка для дворянства» и вполне разбиралась в механизме получения банковских прибылей.

По замыслу учредителей сохранные казны должны были стать тем местом, где «общее богатство, не выходя в чужие руки, оставаться будет в империи». Начав свою деятельность как депозитные банки, сохранные казны (в Москве и Петербурге) со временем стали выдавать ссуды под залог «недвижимых имений», «фабрик» и каменных домов[103]. Срок ссуды определялся в 1, 2, 3 года, а впоследствии был продлен до 5 лет, а для крупных заемщиков – до 8 лет из расчета 6 % годовых. Размер ссуды зависел от ее срока. Нормальной считалась ссуда в 1 тыс. руб. на 1 год; в 2 тыс. руб. на 2 года; в 3 тыс. руб. на 3 года и т. д. Максимальный размер ссуд зависел от наличия свободных средств. Сохранная казна требовала значительно большего обеспечения под ссуду, чем Заемный банк: под каждую тысячу рублей – 100 душ, а при наличии поручителя – 50 душ заемщика и 50 душ поручителя. Хотя, как говорится, нет правил без исключений. По усмотрению Опекунского совета воспитательного дома, «известные и надежные» лица могли давать поручительство и без обеспечения. Под залог домов и фабрик ссуда давалась в размере 50 % их оценки, а с землей – 75 %. По мере роста цен на крепостные души с 1785 г. 1 тыс. руб. стала выдаваться при наличии 30 душ, а процентная ставка была снижена до 5 %.

Операции сохранных казен, как и Заемного банка, распространялись на всю территорию России. По масштабам операций они к концу XVIII в. догнали Заемный банк. По Петербургской сохранной казне к 1800 г. числилось «в закладе» 158 тыс. крестьян и 191 каменный дом, по Московской – 196 тыс. душ и 207 домов[104].

В процессе развития залоговых операций у сохранных казен возникли те же проблемы, что и у Заемного банка. Росла неплатежеспособность заемщиков, около половины ссуд, выданных, например, к 1796 г. Московской сохранной казной, были просрочены. Среди заемщиков, как и в Заемном банке, попадались аферисты, закладывавшие мертвые души или чужие поместья. Капиталами казен в нарушение всех правил пользовались высокопоставленные вельможи. Так, всесильный Григорий Потемкин, перебравший из государственной казны не один миллион рублей, не погнушался и капиталами сохранной казны. Пользуясь своим положением, он несколько раз принуждал Опекунский совет нарушать правила выдачи ссуд. В 1781 г. Потемкин взял в Петербургской сохранной казне под залог одного из своих имений 50 тыс. руб. сроком на 5 лет; не уплатив долга, он продал имение и в обеспечение залога предоставил бриллианты, хотя под драгоценные камни запрещалось давать более 3 тыс. руб., потом потребовал возвращения бриллиантов и в обеспечение долга оставил закладную на 900 душ крестьян.

Очень интересен первый (хотя и неудачный) в истории ипотеки в России опыт по выпуску ипотечных облигаций – так называемых билетов сохранной казны. Это предприятие было связано с тем, что все возрастающий спрос на ссуды поглотил не только все вклады (которые в 1787 г. по обеим казнам составили 8,6 млн руб., а в 1793 г. – 8,2 млн только по Московской), но и часть собственных капиталов Московского воспитательного дома. Для восполнения средств Московский опекунский совет стал выпускать особые «билеты сохранной казны». До 1795 г. их было выпущено на сумму в 1 млн руб., и ссуды стали выдаваться своеобразными закладными листами. Найдя верный выход из положения, дополнив механизм функционирования данного кредитного учреждения необходимым для организации полноценного ипотечного учреждения звеном, инициаторы этой акции не смогли учесть общую «кредитную ситуацию», и эта эмиссионная операция привела к «вящему подрыву кредита» воспитательного дома. Получив «билеты» за заложенное имение, заемщики учитывали их у частных дисконтеров-ростовщиков из 20–25 %. Кредит, таким образом, для заемщиков становился очень дорогим, а ростовщики опять оставались в выигрыше. В связи с этим Московский опекунский совет срочно (в том же 1795 г.) принял решение: выкупить все «билеты сохранной казны» и впредь выдавать ссуды только наличными деньгами.

В 1775 г. в ходе создания структуры губернских органов на местах были учреждены специальные органы общественного призрения, подчинявшиеся губернаторам, – приказы общественного призрения. Воспитательные дома стали подчиняться приказам, за исключением Московского и Петербургского, которые (вместе с сохранными казнами) перешли под контроль созданного, под личным покровительством супруги Павла I императрицы Марии Федоровны, благотворительного ведомства – Учреждения императрицы Марии (УИМ). Губернские приказы общественного призрения и ведомство Учреждений императрицы Марии сыграли значительную роль в истории русского общественного призрения, т. е., говоря современным языком, были главными органами социальной защиты населения. Их деятельность распространялась на нуждающихся всех категорий: старых и малых, здоровых и больных, страдающих физическими недостатками, умалишенных. В ведении приказов находились различные благотворительные заведения, расположенные на территории губернии: больницы, богадельни, приюты. В ведении УИМ было более 1000 различных заведений.

При учреждении приказов законом было предписано отпускать на их нужды по 15 тыс. руб. из доходов соответствующих губерний. Эта сумма должна была явиться основным капиталом, причем деньги эти можно было отдавать «за узаконенные проценты на верные заклады, но только на заложенные имения той губернии, где находился приказ».

Кроме пассивных операций (по аналогии с сохранными казнами), приказы общественного призрения вели и активные: выдавали краткосрочные (на 1 год) небольшие ссуды (0,5–1 тыс. руб.)[105]. Кредитом под залог имений могли пользоваться только дворяне. Идя навстречу требованиям местного дворянства, которое тоже начинало входить во вкус в отношении пользования кредитом, власти продлили срок ссуды до 8 лет и увеличили ее размер. Московский приказ в 1784 г. выдал ссуд на 152 тыс. руб. Обороты провинциальных приказов были намного меньше, чем столичных. В целом в это время приказы играли незначительную роль в кредитовании дворянства[106].

Губернские дворянские казны (при губернских дворянских собраниях) были основаны при создании местных дворянских органов. Их средства составлялись из «добровольных складок». Размеры взносов не регламентировались и иногда составляли 10–30 коп. с крепостной души, находящейся в собственности дворянина, в течение 1–2 лет. Иногда устанавливались еще «доброхотнодательные» взносы в размере 1/2 % с занимаемой суммы. По условиям выдачи ссуд каждая губернская казна должна была ориентироваться на Заемный банк, но могла и вносить определенные коррективы. Например, под залог души часто давали 50–60 руб. Самый типичный размер ссуды был 1 тыс. руб., ведь капиталы этих кредитных учреждений были незначительны; срок ссуды – до 3 лет, хотя в случае просрочки платежа разрешалась отсрочка либо составлялась новая закладная. В общем губернские дворянские казны старались предоставить местному дворянству вполне щадящие условия кредитования[107].

Естественным завершающим элементом системы дворянских банков XVIII в. стал «Вспомогательный банк для дворянства», возникший в первый год последнего царствования XVIII в.

Павел I пришел к власти в 1796 г. с идеями укрепления Российского государства. Для этого прежде всего следовало укрепить власть самодержца, сделав ее действительно неограниченной, установить регламентацию всех и вся посредством закона и возродить дееспособность российского дворянства, развращенного последними годами екатерининского царствования. Павел I объявил дворянские интересы своими (и действительно передал дворянам 600 тыс. новых крепостных из числа государственных крестьян и 5 млн дес. земли), ограничив при этом привилегии, дарованные Екатериной II в Жалованной грамоте дворянству. Его беспокоило то, что значительная часть дворянства была уже обременена долгами, а это, по его мнению, лишало первое сословие былого экономического могущества.

Для «очищения» дворянского землевладения от задолженности им был создан «Вспомогательный банк для дворянства»[108]. Банк был задуман как средство «скорой помощи» дворянам, а не как постоянно действующее учреждение. Банк должен был на протяжении не более двух лет выдать свои средства в качестве ссуд помещикам с тем, чтобы они получили возможность погасить свои прежние долги. Автором его устава был князь А. Б. Куракин – один из виднейших государственных деятелей конца XVIII – начала XIX в., занимавший тогда ряд важных постов, в том числе генерал-прокурора и главного директора Ассигнационного банка. Генерал-прокурор, сам являясь постоянным клиентом Заемного банка, прекрасно знал, как тяжко бремя долгов. В своем проекте об организации «Вспомогательного банка для дворянства» он «убедительно» и обстоятельно доказывал необходимость организации такого банка с точки зрения интересов государства и общества. Он утверждал: «…с учреждением сего банка не только избавятся дворянские роды от разорительных долгов, обеспечат потомству своему имение, получат способы к приведению в лучшее состояние хозяйства каждого, а заимодавцы, быв обеспечены в своих капиталах и процентами, удовлетворены будут, но через установленные обороты обогатится публика взаимным доверием, падет лихва и корыстолюбие, и самый банк, ежели выдачи положит 100 миллионов рублей, приобретя важные суммы, в состоянии будет подкрепить государственные доходы 25 миллионами и ссудную воспитательных домов казну 5–6 миллионами». Ссуды должны были выдаваться дворянам, обремененным ипотечными долгами, на 25 лет. На протяжении первых 5 лет заемщики должны были выплачивать только проценты из расчета 6 % годовых, а начиная с шестого года – приступать к погашению самого долга.

В случае уклонения задолжавших дворян от возврата ссуды, банк должен был взять заложенные имения в свое ведомство и удовлетворять кредиторов от себя, а через 25 лет возвратить освобожденное от долгов поместье их владельцам. 1 марта 1798 г. Вспомогательный банк начал свои операции.

Безусловно, грандиозный проект «очищения» дворянского землевладения от ипотечных долгов был утопичен, но он вызывает определенный интерес. В ходе деятельности Вспомогательного банка были предприняты попытки приспособить ипотечное кредитование к потребностям времени. Во-первых, впервые подошли к определению величины выдаваемой ссуды с учетом рыночной цены крепостных душ. Для этого все губернии были разделены на 3 класса. В первом классе под душу давали 70 руб., во втором – 65 руб., в третьем – 50 руб. В ряде губерний (прибалтийских, малороссийских, белорусских) с более высоким уровнем товарности помещичьего хозяйства впервые размер ссуд стал определяться исходя из доходности поместья путем капитализации годового оброка. Во-вторых, расчеты с заемщиками производились своеобразными ипотечными облигациями – специально для этого выпущенными 5-процентными банковскими билетами. Не считая неудачного кратковременного опыта выпуска «билетов» Московской сохранной казны, это была первая в Российской империи крупная акция введения в оборот ипотечных ценных бумаг.

Насколько же удалось осуществить план Куракина? Действительно, часть выданных ссуд, полученных во Вспомогательном банке, была направлена для покрытия долгов «казенным кредитным учреждениям». Так, на декабрь 1799 г. из банка было выдано 47 млн руб. (банковскими билетами). Из этой суммы было удержано в погашение долгов Заемному банку 6,2 млн руб., Петербургской сохранной казне – 1,8 млн руб., Московской сохранной казне – 2,3 млн руб. и другим присутственным местам – 1,7 млн руб.; всего 11,8 млн руб. Совершенно невозможно установить, какая часть пошла на удовлетворение частных долгов. Полного «очищения» дворянского землевладения, в принципе, и быть не могло. Заемный банк и сохранные казны продолжали действовать: многие дворяне, освободившись от долгов посредством Вспомогательного банка, закладывали свои имения вновь.

Заемщики Вспомогательного банка погашали ссуды и уплачивали проценты так же неисправно, как и клиенты других государственных ипотечных учреждений. В середине 1802 г. за должниками Вспомогательного банка числилось недоимок около 200 тыс. руб.

В начале 1799 г. выдача ссуд из Вспомогательного банка была прекращена, так как все средства, которые было предусмотрено выделить для «очищения» дворянского землевладения от долгов, были выданы. В середине 1802 г. в казну поступило билетов на 48,6 млн руб. В июле того же года Вспомогательный банк был присоединен к Заемному банку под наименованием «Двадцатипятилетняя экспедиция». Она должна была ведать расчетами по ссудам, выданным на 25 лет. А еще через 10 лет, в 1812 г., «Двадцатипятилетняя экспедиция» была окончательно влита в Заемный банк.

Кроме Вспомогательного банка, по инициативе Павла I 18 января 1789 г. была учреждена особая Контора придворных банкиров. Ее целью была организация придворных переводов казенных сумм, платежей и комиссий правительственных учреждений и частных лиц.

Таким образом, во второй половине XVIII в. правительство, с целью обеспечения помещиков дешевым кредитом и избавления их от задолженности ростовщикам, попыталось создать несколько банков («Банк для дворянства», Государственный Заемный банк, Вспомогательный банк). Дворянские банки служили, прежде всего, интересам сановно-бюрократической верхушки. Кредит из государственных банков рассматривался крупным дворянством как своего рода пособия или пенсии (феодальная рента была ниже годовых процентов по ссудам) и являлся специфической формой перераспределения национального дохода в пользу аристократических верхов.

Наряду с этими банками в составе государственных благотворительных учреждений возникли банки, игравшие уже к рубежу XVIII–XIX вв. важную роль в кредитовании широких кругов поместного дворянства. Таковы были два столичных банка – сохранные казны при Московском и Петербургском воспитательных домах – и местные банки в составе губернских приказов общественного призрения. Заметим, что, создавая их, правительство не ставило задачу поддержания помещичьего землевладения, а стремилось найти дополнительный источник финансирования своей благотворительной деятельности.

XIX в. начался с последнего в истории российской монархии дворцового переворота 12 марта 1801 г. Молодой император Александр I, воспитанный Екатериной II на идеалах французских просветителей, вступил на престол с идеей введения в России конституции и освобождения народа от крепостного рабства. Однако близкие друзья и наследники убедили его, далекого от реальной российской действительности, в преждевременности глубоких преобразований. Александр I принял их программу: путь к прогрессу должен был лежать через просвещение (насаждение грамотности, организацию школ, университетов) и разумную законотворческую деятельность, инициатором и главным субъектом которой должен быть не парламент, а просвещенный самодержец. В Манифесте о восшествии на престол он возвестил, что будет управлять «по законам и по сердцу в Бозе почивающей августейшей бабки нашей государыни императрицы Екатерины Великой». Однако полное возвращение к позапрошлому царствованию было невозможно. Екатерининские лозунги на самом деле стали лишь исходными принципами для особой политики Александра I, в которой планы правительственного конституционализма сочетались с аракчеевской реакцией.

Царствование Александра I было временем медленного противоречивого движения российского общества и экономики страны вперед в новых исторических условиях, при начавшемся размежевании внутри дворянства – опоры трона. Александр I начал с попыток модернизации России. Он издал серию указов, отменявших наиболее вопиющие проявления крепостничества, разрешил дворянам освобождать по собственной воле крестьян, учредил новые органы центрального управления – министерства, провел прогрессивную реформу в сфере просвещения… Однако со временем он все больше стал понимать, что главной силой в стране является не монарх, а именно дворянство, и причем не гавернаменталистски настроенная (т. е. поддерживающая власть во всех ее реформистских начинаниях) меньшая его часть, а его консервативное большинство, не желавшее «просвещений» и реформ и стремившееся к сохранению традиционных политических форм правления (самодержавия) и всех своих привилегий. Именно поэтому Александр I так и не решился на осуществление даже относительно умеренных конституционных планов выдающегося государственного деятеля М. М. Сперанского.

С 1815 г., когда, как бы отдавая дань увлечениям своей юности, он даровал конституцию Польше, Александр I, все больше и больше отстраняясь от «текущих дел» в России, стал «погружаться» в большую европейскую политику. Вот тогда-то на авансцене российской истории и начал играть первую роль А. А. Аракчеев, ревностно-исполнительный служака, которому было поручено «поддерживать порядок» в империи.

Не раз вплотную столкнувшись с реалиями российской действительности, отторгавшей или изменявшей до неузнаваемости любые нововведения, к концу своего царствования Александр I утратил реформаторский пыл. Он понял, что ему не удалось отыскать новую идеологическую концепцию, которую можно было бы противопоставить идеям французской революции. Императорская утопия не выдержала столкновения с действительностью. «Продолжительным затмением» назвал один из современников последние 10 лет царствования Александра I.

Если Александр I хотел, но не смог реформировать систему, то Николай I, пришедший к власти после трагических событий декабря 1825 г., делал все, чтобы не только сохранить ее в прежнем виде, но и укрепить. Его тридцатилетнее царствование как бы повторяло короткое правление Павла I, но на другом витке исторической спирали и без крайностей последнего. Предельная централизация и бюрократизация с целью регламентации всех сторон жизни общества, вплоть до вмешательства в частную жизнь подданных; идеологизация, исключающая любое инакомыслие; милитаризация и политизация власти как средство, обеспечивающее ее функционирование, и сам император в роли «отца-командира» всей империи – таковы основные составляющие модели николаевской самодержавной монархии.

Одной из главных основ самодержавия Николай I справедливо считал сословный характер общественного устройства – сословность становится важнейшим принципом его внутренней политики. Главный упор при этом делается на то, чтобы сохранить права и привилегии дворянства, поддержать его сословную «чистоту» – затруднить доступ в него для других сословий.

Собственность дворянства России на землю в представлении Николая I была священна и неприкосновенна. Ее состояние являлось для императора предметом постоянной заботы. Для того чтобы приостановить процесс дробления дворянской земельной собственности, в 1845 г. был издан закон о майоратах, а для облегчения положения дворян – заемщиков казенных банков – постоянно расширялся круг льгот и менялись условия кредитования. Николаю I, благодаря титаническим усилиям, действительно удалось продлить историческое существование старой системы, внутри которой назревали неразрешимые противоречия. Однако предотвратить ее гибель он не смог. Более того, его внешнеполитические амбиции привели в первой половине 1850-х годов к Крымской войне, которая и выявила со всей очевидностью ветхость структуры империи.

В первой половине XIX в. экономика России сохраняла феодальный (аграрно-экстенсивный) характер. Вместе с тем все заметнее проявлялись признаки процесса экономической модернизации, уходящего своими корнями в эпоху Петра I. Модернизационные инициативы исходили главным образом «сверху» и осуществлялись узко избирательно. Одновременно «снизу», преодолевая сопротивление рутины и крепостничества, шел процесс формирования рыночной системы, основанной на частной собственности, капитале, рынке, наемном труде, конкуренции. Эти процессы начали проявляться во всех сферах народно-хозяйственного организма: в помещичьем и крестьянском хозяйстве, мелкой кустарной и крупной промышленности, внутренней и внешней торговле, зарождающихся новых формах кредита.

Безусловно, внешние проявления этих процессов далеко не всегда были адекватны их содержанию. Более того, новые экономические формы не просто соседствовали с крепостническими, а тесно переплетались с ними. Это сосуществование крепостничества и рынка было противоречивым по своей сути. С одной стороны, оно порождало кризис старой системы, которая теряла свою качественную определенность, с другой – давало возможность крепостничеству паразитировать на развивающихся более эффективных экономических механизмах, опутывая их густой сетью патриархальных отношений и тем самым мешая им развиваться в режиме саморегуляции.

Симбиоз крепостничества и капитализма в условиях политического режима, ориентированного на самосохранение, делал всю систему в целом экономически малоэффективной и социально нестабильной. Поражение России в Крымской войне расставило все точки над «i» в соперничестве России с Западом, вынудив ее на время расстаться со статусом мировой державы. Нарастающий кризис, все более принимавший структурный характер, нашел свое разрешение в отмене крепостного права и ликвидации феодальных отношений.

Кредитная система Российской империи в первой половине XIX в. вполне соответствовала характеру дореформенной экономики. Образовавшиеся еще во второй половине XVIII в. Государственный Заемный банк, сохранные казны и местные кредитные учреждения – приказы общественного призрения успешно развивали свою деятельность по выдаче ссуд под залог «населенных имений» и других форм недвижимости, а также осуществляли депозитные операции по приему вкладов у частных лиц и казенных учреждений. Государственный Коммерческий банк, основанный в 1817 г., предназначался для кредитования крупного купечества. Названные учреждения составляли основу кредитной системы Российской империи. Их деятельность будет подробно рассмотрена ниже.

В первой половине XIX в. было основано еще несколько кредитных учреждений, обслуживавших дворянство как в центре, так и на западных окраинах Российской империи. В Прибалтике и царстве Польском, где помещичье хозяйство уже в первой половине XIX в. начало перестраиваться на новый лад, земельные банки возникли в виде кредитных обществ, т. е. по типу прусских, а не российских банков. Это были Эстляндское и Лифляндское дворянские земельные кредитные общества (возникли в 1802 г. и 1803 г. соответственно), Земское кредитное общество царства Польского (образовано в 1825 г.), Курляндское кредитное общество (учреждено в 1832 г.).

Кредитные общества прибалтийских губерний имели исключительно сословный характер, закрывавший доступ к кредиту мелким собственникам и лицам, не принадлежавшим к местному дворянству. Ссуды выдавались из 5 % в размере 2/3 оценки. Поместья оценивались не по числу душ (в начале XIX в. здесь было отменено крепостное право), а по площади земли и ее качеству. В случае неисправности заемщика на его имение накладывался секвестр или оно отдавалось в долгосрочную аренду, а в крайнем случае могло быть продано с публичного торга.

Членами Земского кредитного общества царства Польского были все землевладельцы, получившие из него ссуды (т. е. общество имело бессословный характер). Ссуды выдавались на 28 лет из 4 % роста и 2 % погашения. Оценка земли, как и в Прибалтике, производилась на основе площади земли и ее качества.

Деятельность прибалтийских кредитных обществ и Земского кредитного общества царства Польского была поставлена на хорошую законодательную основу. Здесь, как и в Пруссии и Австрии, была создана система ипотечных книг, фиксировавших все операции с недвижимостью. Прибалтийские и польские помещики не пользовались услугами Государственного Заемного банка.

В центральных губерниях было образовано два местных дворянских кредитных учреждения – Нижегородский Дворянский Александровский банк и Александринский Тульский банк. Первый был учрежден нижегородским дворянством в 1841 г. в память посещения Нижнего Новгорода Александром II (тогда еще наследником престола). Средства этого банка состояли из взносов местных дворян, которые взяли на себя обязательства вносить по 14 2/3 коп. с души в течение 10 лет. Первоначальный капитал банка равнялся 1 млн руб., и он предоставлял ссуды местным помещикам. Кроме того, на прибыли банка содержались Александровский Нижегородский институт (благородных девиц), некоторые местные благотворительные учреждения, а также отставные солдаты из нижегородских помещичьих крестьян. Объем операций банка, по сравнению с казенными кредитными учреждениями, был незначительным. В 1856 г. Нижегородский Александровский банк выдал ссуд на 1,1 млн руб. при общей задолженности нижегородских помещиков в том же году в 14,8 млн руб.[109]

Александринский Тульский банк был учрежден в декабре 1845 г. с капиталом в 20 тыс. руб. Учредителем этого банка являлось ведомство императрицы Марии Федоровны. Банк выдавал ссуды под залог населенных имений тульским помещикам и принимал вклады. Прибыли банка шли на благотворительные цели (данные о размере операций до 1861 г. обнаружить не удалось).

Кредитование экспортной торговли в начале XIX в. осуществляли учетные конторы. В 1806 г., наряду с Петербургской учетной конторой, было создано несколько учетных контор в Москве, а также в портовых городах (Архангельске, Одессе, Таганроге, Феодосии). Учетные конторы не оказали заметного влияния на экономическую жизнь страны: слишком узок был круг лиц, которые могли ими обслуживаться, слишком тягостной была регламентация всех операций, кратковременным срок ссуд, а главное – конторы были ограничены в оборотных средствах и ориентированы почти исключительно на внешнюю торговлю.

7 мая 1817 г. вместо упраздненных учетных контор, которые из-за «действия по маловажности их капиталов не приносили торговле ощутительной пользы», в Петербурге был учрежден Государственный Коммерческий банк[110]. Банк помещался на Екатерининском канале, близ Невского проспекта. Он находился в ведении Министерства финансов, но в его правление помимо чиновников входили представители петербургского купечества. Банк выдавал подтоварные ссуды, производил учетную и вкладную операции. Собственный капитал банка определялся в 30 млн руб. В ряде городов (Москве, Одессе, Нижнем Новгороде, Архангельске, Риге) были открыты отделения банка.

Незрелость рыночных отношений в стране, с одной стороны, опека государства – с другой, предопределили формы и масштабы его деятельности. Собственно коммерческие функции банка (подтоварные, вексельные, трансфертные операции) не получили большого развития. (Это нельзя объяснить исключительно антикапиталистической направленностью кредитной политики российского правительства или его отсталостью. На всем Европейском континенте учет векселей рассматривался в то время как рискованная операция, а до середины XIX в. недвижимые имущества считались наиболее надежным обеспечением даже при кредитовании предпринимателей – промышленников и торговцев.)

В течение 30 лет все активные операции Коммерческого банка колебались в пределах 20–30 млн руб. (т. е. суммы, не превышавшей основной капитал), а на момент ликвидации казенных дореформенных банков составили всего 47 млн руб.

Масштабы вкладной операции Коммерческого банка, увеличиваясь относительно и абсолютно (в 1820 г. – 17,2 млн руб., 1841 г. – 98,8 млн руб.), к середине 50-х годов XIX в. достигли 240 млн руб.[111] Конечно, нельзя наверняка утверждать, что все вклады Коммерческого банка принадлежали купечеству. Но, по свидетельству современников, купечество «тянулось» к своему банку, так же как дворянство к своим сословным кредитным учреждениям. С 1825 г. свободные средства банка в обязательном порядке передавались в Заемный банк для «приращения процентами». Здесь они использовались для кредитования помещичьего землевладения и как источник внутренних займов казны, о чем будет рассказано ниже. Таким образом, Коммерческий банк, централизованно управляемый чиновниками при участии «именитого купечества», не стал, да и не мог стать банком капиталистического кредита, а являлся органом правительственной поддержки крупного купечества.

Кредитование промышленности осуществлялось двумя путями: непосредственно из казны и через основное кредитное учреждение – Заемный банк, который выдавал ссуды дворянам под залог предприятий.

Казначейское финансирование промышленности проводилось с помощью субсидий, чаще в кредитных формах – в виде долгосрочных ссуд из казначейства. Оно определялось «государственными» соображениями и меньше всего – коммерческими основаниями и расчетом. Так проводились форсированное развитие суконной промышленности, поддержка льняной промышленности. При этом порядок финансирования в своей основе предвосхищал широко развившуюся в период капитализма систему казенных заказов. Иногда казначейское финансирование было ориентировано на «оказание помощи» отдельным крупным купеческим фирмам. Для этого использовались и средства Заемного банка, что было явным нарушением его устава.

Отсутствие специальных государственных органов кредитования промышленности неправильно было бы рассматривать только как проявление отсталости России. На мануфактурном этапе и даже на ранних стадиях промышленного капитализма и европейские банки (за исключением английских и шотландских) почти не проводили операций по кредитованию промышленности. Во Франции вплоть до конца XVIII в., в Австрии и Пруссии до конца первой четверти XIX в. государственное финансирование в виде ссуд и субсидий использовалось для насаждения капиталистической мануфактуры. В первой половине XIX в. банки начинают кредитовать промышленность. Но и тогда эти ссуды большей частью представляли собой ипотечный кредит, т. е. давались под залог недвижимости. Капиталистическое же финансирование промышленности банками сложилось еще позднее – во второй половине XIX в.[112]

Предшественниками пореформенных акционерных коммерческих банков в России были банкирские дома, возникшие в крупнейших коммерческих центрах страны – Петербурге, Москве, Варшаве, а также в портовых городах – Одессе, Таганроге, Риге, Архангельске. Уникальным банковским центром был в предреформенное время город Бердичев.

Институт придворных банкиров, сложившийся в конце XVIII в., сохранился и продолжал играть заметную роль в финансовой жизни России в XIX в., о чем свидетельствует деятельность крупнейшего в стране банкирского дома, принадлежавшего выходцу из Германии Людвигу Штиглицу. Основанный в 1803 г., он просуществовал до 1860 г. Основные банковские операции Штиглицов сводились к размещению государственных займов за границей и в России (1843–1846 гг.). Штиглицы являлись частными банкирами крупнейших представителей русской знати и членов царской фамилии, предоставляли крупные кредиты петербургским предпринимателям. Людвиг Штиглиц был признанным главой Петербургской биржи, а его сын Александр, банкир, промышленник, стал первым директором Государственного банка, образованного в 1860 г. «Российские частные банкирские фирмы при всех их особенностях были во многом похожи на лондонских “купцов-банкиров” и парижские дома “банковской верхушки”»[113].

В первой половине XIX в. начинается история одного из низовых звеньев кредитной системы России – городских общественных банков. Первый городской банк был учрежден в Вологде еще в 1785 г. на основании грамоты, разрешавшей городам «заводить банки для выдачи ссуд жителям на торговые дела, а также в случае нужды и несчастий». По типовому уставу, утвержденному в 1811 г., городские банки получили право выдавать ссуды под залог недвижимости (сначала банки выдавали ссуды только под залог городской недвижимости, а в 1833 г. им было разрешено, при отсутствии спроса на ссуды со стороны горожан, предоставлять ссуды под залог «населенных поместий») и под залог товаров, а также производить учет векселей. Все общественные банки в соответствии с традициями XVIII в. должны были соединять кредитные функции с благотворительными делами. До 1861 г. было учреждено 23 го родских общественных банка (в Архангельске, Туле, Ростове, Иркутске, Казани, Томске и других городах). Крайне незначительные размеры их капиталов предопределили небольшие объемы (от 10 до 15 тыс. руб. серебром) их операций[114].

И наконец, самое низшее звено кредитной системы составляли сберегательные и вспомогательные кассы и так называемые мирские капиталы. Сеть сберегательных и вспомогательных касс стала создаваться в селах, населенных государственными крестьянами, с начала реформы П. Д. Киселева 1839 г. Вспомогательные кассы выдавали ссуды величиной от 60 руб. из расчета 6 % годовых. Сберегательные кассы платили своим вкладчикам 4 %. Они передавали вклады для «приращения процентами» в приказы общественного призрения или предоставляли их в распоряжение вспомогательных касс. По данным на 1857 г., в губерниях имелось 882 вспомогательных и 460 сберегательных касс.

В 1842 г. были организованы первые городские сберегательные кассы в Петербурге и Москве при сохранных казнах, а затем и при приказах общественного призрения.

«Мирские капиталы» создавались в селах государственных крестьян одновременно со сберегательными кассами. Они складывались за счет пожертвований, штрафов, сумм, вырученных от продажи излишков общественного хлеба, от сдачи в аренду общинных земель и пр. Назначением их было финансирование удовлетворения общественных нужд и уплаты податей несостоятельных крестьян[115].

Так выглядела кредитная система Российской империи накануне отмены крепостного права. Та важная роль, которую она играла и в государственных финансах, и в дореформенной экономике в целом, нашла отражение в создании первого «представительного органа» кредитных учреждений.

В 1817 г. по инициативе министра финансов Д. А. Гурьева для ведения гласного и общественного контроля в деле организации государственного кредита был создан Совет государственных кредитных установлений. На него была возложена задача координации деятельности всех существовавших кредитных учреждений. В Совете, наряду с тремя членами от правительства (председатель Государственного совета, министр финансов и государственный контролер), участвовали и выборные члены: 6 депутатов от дворянства и 6 депутатов от купечества, петербургский городской голова и 5 членов от купечества, производящего торговлю при Петербургском порте. Совет государственных кредитных установлений был торжественно открыт 22 февраля 1818 г. На первом его заседании министр финансов Гурьев сказал: «Учреждение банков имело на государство общеполезное влияние, дав быстрое движение денежному обращению; трудолюбие получило новую пищу, дремавшая промышленность пробудилась, торговля оживилась, источники народного богатства открылись и расширились очевидно…»[116].

В условиях самодержавного режима подобный «представительный орган» не мог обладать реальной властью. Он не имел ясно очерченных задач или административных прав. Основной функцией Совета стала подготовка ежегодного «Отчета государственных кредитных установлений», в котором публиковались балансы банков. Этими публикациями было положено начало статистике русских банков XIX – начала XX в. – одной из лучших в Европе. В Совете обсуждались важнейшие вопросы кредитной политики, хотя его решения далеко не всегда учитывались при выработке государственного экономического курса. Совет был первым и до 1828 г. (когда был создан Мануфактурный совет) единственным «представительным органом».

В начале XIX в. главный для того времени источник банковских ресурсов иссяк: государственные финансы находились в тяжелом состоянии (дефицит бюджета, все убыстряющийся рост внутреннего и внешнего государственного долга, прогрессирующее расстройство денежной системы).

Уже ставшие привычными финансовые затруднения (преодолевать которые «учились» все возрастающим выпуском ассигнаций) усугублялись постоянными войнами, ведущимися Российской империей в то время (с Францией, Османской империей, Персией, Швецией), и присоединением России к континентальной блокаде Англии (с 1807 г. по Тильзитскому договору). Внешнеполитические обстоятельства привели к значительному сокращению вывоза товаров, к складыванию пассивного торгового баланса. Цены на предметы русского экспорта упали на 30–40 %. Дворянство же, как основной экспортер сельскохозяйственных продуктов (и прежде всего хлеба), испытывало серьезные денежные затруднения. В этих условиях оно требовало предоставления льгот дворянам – заемщикам государственных кредитных учреждений.

В соответствии с этими требованиями в декабре 1811 г. Министерство финансов предложило Государственному совету изменить условия кредитования дворянства в казенных банках, а именно: обратить 8-летние займы в 20-летние. Благодаря удлинению срока ссуды помещики-заемщики должны были бы с ежегодной уплатой процентов постепенно погасить основную сумму долга. 2 апреля 1812 г. был подписан царский Манифест, в котором реализовались предложения Министерства финансов[117]. В Манифесте звучала уверенность в том, что найден способ, с одной стороны, оказать дворянству помощь деньгами, а с другой – обеспечить аккуратное погашение его долгов. Все восьмилетние займы, «с какого бы года они учтены ни были», пролонгировались на 12 лет, считая с 1 января 1812 г. Уплату процентов по 20-летнему займу было предложено производить по правилам 25-летнего займа Вспомогательного банка. Вскоре, в связи с началом Отечественной войны 1812 г., правительство приняло решение о временном прекращении выдачи ссуд из Заемного банка и приказов общественного призрения. Все наличные средства этих банков, а также суммы, возвращаемые должниками или поступающие в виде новых вкладов, должны были быть предоставлены казне[118].

Выдачу ссуд банки возобновили только в 1823 г., после издания указа «О назначении из Заемного банка 5 млн руб. для раздачи в пособие дворянству губерний, потерпевших от неурожаев в прошедшие годы стеснения в денежных оборотах, под залог ревизских душ на правилах 12-летних займов»[119]. Первоначально этим пособием могли воспользоваться очень немногие помещики, так как ссуду по закону можно было получить под залог «чистого», т. е. ранее не заложенного еще имения. Но уже с 1824 г. было дозволено помещикам, «потерпевшим разорение», перезакладывать их имения в Заемном банке без удержания их долгов другим кредитным учреждениям. С 4 июня того же года Заемный банк начал проводить ссудные операции в полном объеме на основе новых правил. Императором было подписано «Положение об открытии вновь займов из Государственного Заемного банка»[120], в котором нашли отражение пожелания дворянства. Установленные этим положением новые ссудные правила были тогда же распространены на сохранные казны, а вскоре и на приказы общественного призрения.

Положение предусматривало выдачу ссуд на 8, 12 лет и 24 года. Получившие ссуду на 12 лет и 24 года ежегодно, с одновременной уплатой установленных 6 %, производили постепенное погашение самой ссуды (по 2 % в год), т. е. выплачивали всего 8 % в год. Размер ссуды устанавливался от 5 до 500 тыс. руб., которые выдавались под залог населенных имений, каменных домов в Петербурге, фабричных зданий и заводских крестьян, а также крестьян, приписанных к горным заводам.

В «Положении…» специально указывалось, что ссуды выдаются «фабрикам», но не всем, а только тем, которые по «многочисленности и разнообразию работ», производимых на них, и «по употреблению различных орудий и машин, имеющих большую ценность», требовали «вящего вспомоществования». К их числу относились суконные, шелковые, ситцевые, полотняные, красильные, сахарные, фаянсовые фабрики (исключая ситцевые, красильные и шелковые, предприятия всех перечисленных отраслей использовали крепостной труд). При выдаче ссуд промышленникам рекомендовалось соблюдать особую осторожность. Всякая ссуда под залог «фабрики» должна была утверждаться Министерством финансов. Ссуды под залог каменных домов выдавались из расчета определенной доли стоимости «несгораемых материалов» (кирпича, бута и т. п.), использованных для сооружения здания, т. е. с учетом далеко не полной его стоимости. Это означало, что преобладающая часть каменных домов находилась еще в личном пользовании, а сдача их внаем была мало распространена. Вследствие этого еще не сложилась рыночная оценка городских домов, а заодно и городских земель по капитализации их доходности.

Размер ссуд помещикам, как и раньше, определялся количеством заложенных душ. Было установлено, что под душу дается 150 или 200 руб. ассигнациями, в зависимости от класса губернии. (К губерниям первого класса были отнесены две столичные – Петербургская и Московская; черноземные – Курская, Воронежская, Орловская, Тамбовская, Тульская, Рязанская; центрально-промышленные – Нижегородская, Ярославская, Владимирская, Тверская, Костромская, Калужская; поволжские – Казанская, Пензенская, Симбирская, Саратовская; правобережно-украинские – Киевская, Подольская; юго-восточные – Астраханская, Оренбургская; северная – Вологодская. Все остальные губернии европейской части России были отнесены ко второму классу.) Распределение губерний по классам производилось без учета уровня доходности хозяйства: в первый класс были включены некоторые губернии, в которых доходы помещиков были очень низкими (Пензенская, Симбирская, Курская и др.). На Сибирь, ввиду отсутствия в ней дворянского землевладения, ссудная деятельность казенных банков не распространялась.

Положение 1824 г. предусматривало, что заложенные и населенные имения могут служить дополнительным обеспечением подрядов и поставок из расчета 50 руб. на заложенную душу. (В 1827 г. это право было распространено и на заемщиков сохранных казен, а в 1828 г. – на клиентов приказов общественного призрения.)

В январе 1830 г. был обнародован Манифест «О вкладах и ссудах в банковских установлениях»[121], который утверждал новые условия пассивных и активных операций казенных банков. Процент по ссудам был снижен с 6 % до 5 %. Срок ссуд увеличился до 15 лет; 24-летние займы под поместья заменялись 26-летними. Вводились также ссуды на 37 лет (с уплатой ежегодно 5 % плюс 1 % погашения, плюс 1,5 % единовременного взноса). Взявшим ссуду на 24 года предоставлялось право переоформить ее по правилам 37-летнего займа. В 1833 г. на ссуды помещикам по случаю неурожая было дополнительно ассигновано 18 млн руб.[122] В 1841 г. были изменены нормы ссуд, причем дополнительные льготы получили владельцы наиболее крупных поместий.

16 мая 1841 г. был обнародован Манифест «О назначении нового размера ссудам из кредитных установлений под залог населенных поместий»[123]. В отличие от прежних правил (1824 г.), губернии делились уже не на два, а на три класса-разряда. Размер ссуд под душу увеличивался в губерниях первого разряда до 70 руб. серебром, второго разряда – до 60 руб., третьего разряда – до 50 руб. Рыночная «цена души» в середине XIX в., как уже говорилось, определялась в 150 руб. серебром. Таким образом, залоговая норма ссуд под «населенные поместья» составляла 30–50 %. Впервые в практике кредитования дворянства при определении размера ссуд стали принимать во внимание количество земли. Было установлено, что если в губерниях первого разряда на душу приходилось более 5 десятин, второго – более 6 десятин, а третьего – более 7 десятин, то заемщики имеют право получить дополнительно еще 10 руб. на душу. Доходность поместья по-прежнему не учитывалась. Правда, появление разряда «обязанных крестьян» (1842 г.) вызвало необходимость кредитования помещичьего землевладения «по соразмерности с постоянными доходами, определяемыми по пространству и качеству земли и по способам обработки оной». Ссуды под земли, населенные «обязанными крестьянами», не должны были превышать десятикратный годовой доход с той земли, которая была в пользовании «обязанных крестьян». Выдача ссуд под залог «незаселенных земель» (садов, хуторов) разрешалась только в приказах общественного призрения.

Клиенты банков могли перезакладывать поместья с целью получения разницы в размере ссуд (в зависимости от новых норм оценок). В случае увеличения числа крепостных душ в имениях помещиков последние имели право получить ссуды под «прибылые души». Прирост душ устанавливался ревизиями (переписями населения), которые проводились раз в 10 лет. Находились аферисты, подобные герою «Мертвых душ», которые умудрялись получать ссуды под «умершие души», благо между ревизиями смертность и рождаемость крепостного населения официальными органами (за исключением церковных сельских приходов) не учитывалась.

К неисправным клиентам банки применяли разного рода санкции. Во-первых, производили опись имений сильно задолжавших заемщиков. Так, на 1 января 1811 г., по сохранившимся сведениям, в Заемном банке имелось в «описи и просрочке» имений на 3,5 млн руб., а на 1 ноября того же года «присовокупилось к тому же» имений еще на 2 млн руб. Если учесть, что к началу XIX в. Заемным банком было выдано ссуд на 11 млн руб., то станет ясно: проштрафившиеся заемщики составляли значительную часть от общего числа кредитующихся.

По существовавшему положению с описанных поместий банк получал в свою пользу в губерниях первого класса 5 руб. с души (и, соответственно, меньше – в губерниях других классов), а остальное шло в пользу помещика. Таким образом, банку полагалось получить с исправных должников немного больше, чем причиталось (в губерниях первого класса – 3 руб. 60 коп. с души). Отсюда видно, что погашение долга с «взятых в опись» поместий растягивалось на длительный срок.

Кроме того, банки могли выставлять на торги имения сильно задолжавших заемщиков. Имения, выставленные на торгах, приобретали только дворяне и казна. Покупка поместий казной производилась на таких льготных для владельцев условиях, что вообще рассматривалась как особая милость со стороны верховной власти. Купленные казной и поступившие в банковское управление поместья должны были сдаваться в аренду, по возможности, самим же задолжавшим помещиком. Знакомство с деятельностью органов кредитования дворянского землевладения показывает, что они в чрезвычайно редких случаях прибегали к предусмотренной уставами банков продаже заложенных поместий в случае длительной неуплаты процентов и погашений. Если же заемщику удавалось получить ссуду, превышающую стоимость его имения, то такие поместья продаже с торгов не подлежали. В этих случаях банку приходилось оставлять поместья за собой и также сдавать их в аренду обычно бывшим владельцам.

В ноябре 1847 г. был издан указ о праве крестьян в случае продажи заложенного в банках имения с публичных торгов выкупаться с землей[124]. Этот указ вызвал большое недовольство помещиков, и в 1852 г. его действие было прекращено. В 1859 г. крестьянам разрешено было приобретать в собственность имения, за которые на первых торгах была предложена недостаточная сумма, при условии выплаты банковского долга помещика. Обязательства по погашению помещичьего долга для крестьян были очень тяжелые: требовалось погасить всю сумму долга, проценты и недоимки. Иногда расчеты по таким сделкам затягивались до начала XX в. (Так, крестьяне села Ротково (Рязанская губерния), взявшие в 1851 г. на себя обязательство уплатить 30,8 тыс. руб. банковского долга, даже в 1910 г. не расплатились по долгам; крестьяне города Головина (Костромской уезд) в 1845 г. обязались уплатить 101 тыс. руб. и только по закону 1905 г. о прекращении взимания недоимок по выкупным платежам перестали платить долги[125].)

Не меньшее внимание правительства привлекала и вкладная операция. Как уже говорилось, она была предусмотрена при основании казенных кредитных учреждений (Заемного банка, сохранных казен и приказов общественного призрения), для того чтобы получить дополнительные средства на проведение ссудных операций. Вклады принимались от учреждений и частных лиц без сословного ограничения всеми казенными банками, включая Коммерческий банк. Этот банк и приказы общественного призрения должны были часть своих пассивов передавать в Государственный Заемный банк для «приращения процентами».

Напомним, что процент по вкладам в 1786 г. при открытии Заемного банка был установлен в 4,5 %, а с 1799 г., для привле чения вкладов, он был увеличен до 5 %. Вкладчики получали 5 % до выхода в 1830 г. Манифеста «О вкладах и ссудах в банковских установлениях», а затем до конца деятельности дореформенных казенных банков – 4 %. Проценты начислялись по полугодиям, а в случае неизъятия вклада на невзятые проценты тоже начислялись проценты (так называемые сложные проценты). Это привело к удвоению вклада к 1830 г. (из 5 %) менее чем за 15 лет, а к 1857 г. (из 4 %) – менее чем за 18 лет.

За принятые вклады выдавались вкладные билеты. Вкладчики Заемного и Коммерческого банков получали именные билеты. Последние могли передаваться вкладчиками другим лицам, и по передаточным надписям – именным или бланковым (т. е. без указания лица, которому вклад передавался) – держатели именных билетов становились правомочными получателями вкладов. Сохранные казны выдавали вкладчику по его выбору именной или предъявительский вкладной билет. По вкладным билетам казенных банков деньги выдавались по востребованию, и, вследствие этого, они везде принимались как наличные деньги. Кроме того, получая по вкладу проценты, вкладчики могли использовать вкладные билеты для ростовщических операций. Вкладчики, получая по вкладу 4 % (до 1830 г. – 5 %), могли свободно располагать своими средствами, т. е. ссужать вкладными билетами нуждающихся в денежных капиталах купцов (для большинства из которых доступ к государственному кредиту был закрыт), получая с них еще 7–8 %, поскольку официальный учетный процент в Государственном Коммерческом банке был не ниже 6 %. В этом случае прибыль рантье-ростовщика составляла 11–12 %. Для дворян открывалась еще одна возможность с выгодой для себя использовать такой банковский механизм. Они могли получить ссуду из 5 %, внести деньги на вклад из 4 % (до 1830 г. – соответственно из 6 % и 5 %), а вкладные билеты использовать для ростовщических операций.

Конечно, «самостоятельные» ростовщические операции могли принести и большую прибыль, но они были сопряжены с риском. Поэтому манипуляции с вкладными билетами, имеющие под собой полную обеспеченность вкладов и возможность маневра, позволяющие увеличивать рантьерско-ростовщические доходы, больше привлекали сберегателей-накопителей.

Следует заметить, что многие современники, даже такой глубокий знаток российских финансов, как М. М. Сперанский, весьма скептически относились к возможности привлечения русскими банками сколько-нибудь значительных вкладов. Однако уже к концу первой четверти XIX в. рост вкладов в государственные банки стал далеко опережать спрос на ссуды. Это позволило правительству использовать средства, оседавшие на вкладах, как источник для «позаимствований» казначейства, ставших своеобразной формой внутреннего государственного долга.

Использование средств Государственного Заемного банка для предоставления кратко– и долгосрочных ссуд казначейству имело место еще в годы Русско-турецкой войны 1787–1791 гг. В первое время эти займы имели целевое назначение и носили краткосрочный характер. Вскоре займы стали называться просто «долгами по казначейству», а потом появилась формула «взято по высочайшему повелению». Изъятие средств из касс Заемного банка и сохранных казен позволило государству сократить в начале XIX в. выпуск внутренних займов, размещавшихся с большим трудом. Во время Отечественной войны 1812 г. средства Заемного банка стали одним из важнейших источников покрытия военных расходов.

С середины 1820-х годов министр финансов Е. Ф. Канкрин (1824–1844 гг.) сделал «позаимствования» из казенных банков важной составляющей своей финансово-кредитной политики[126]. Основную задачу он видел в приведении в равновесие государственного бюджета, дефицит которого с конца XVIII в. был хроническим. С этой целью он осуществил целый ряд мероприятий, получивших название «системы Канкрина», главными из которых были: проведение денежной реформы (1839–1843 гг.), введение откупной системы, внутренние займы и «позаимствования» из государственных банков.

Государство ежегодно платило из своих доходов по этому своеобразному внутреннему долгу те же 5 %, что и помещики, и погашение ссуды порядка 2 % в год при том же сроке долга в 37 лет.

Стремясь сохранить стабильность государственной кредитной системы, правительство старалось регулировать пассивные и активные операции казенных банков. Оно добивалось такого соотношения между вкладной и ссудной операциями, при котором банки могли за счет платежей по ссудам исправно выплачивать проценты по растущим вкладам, с одной стороны, и кредитовать владельцев недвижимости и казну за счет своих пассивов – с другой. Первый раз перевес быстрорастущих вкладов над ссудами имел место в конце 20-х годов XIX в.

Для того чтобы обеспечить равновесие между активными и пассивными операциями и предотвратить «утучнение» казенных банков вкладами, Канкрин выдвинул план снижения процентной ставки по вкладам до 4 %. Это предложение нашло воплощение в вышеупомянутом Манифесте «О вкладах и ссудах в банковских установлениях» (1830 г.)[127]. В последующие два десятилетия трижды имели место отливы вкладов (в 1830–1831, 1840–1841, 1845–1847 гг.), вызванные, главным образом, неурожаями, но правительству удавалось, как говорится, отделаться легким испугом. В целом на протяжении почти двух десятилетий этот финансово-кредитный механизм работал исправно. Перебои начались лишь с начала 1850-х годов, когда темпы роста ссудной операции стали сокращаться, а вкладной, наоборот, возрастать.

Государственный Заемный банк вел свои операции в солидном собственном доме близ Банковского моста, на углу Большой Мещанской улицы и Конного переулка. В соответствии с законодательством – «Уставом кредитным» – владелец имения, желающий получить здесь кредит, представлял в Заемный банк заявление с просьбой о получении ссуды. Содержание этого документа красноречиво раскрывает сущность российской феодальной ипотеки, а поэтому заслуживает того, чтобы быть приведенным полностью:

«В Государственный Заемный банк. Объявление. На основании Устава сего банка прошу выдать мне заем, на… лет, серебром… рублей. В сей сумме, или той, которая по банковским правилам мне в ссуду сдаваться будет, по приложенному у сего свидетельству, данному из… Палаты Гражданского Суда [свидетельство подтверждало «благонадежность» закладываемого имения, т. е. отсутствие к нему претензий других кредиторов; выдавалось губернской палатой гражданского суда.]… года… месяца и… числа, за я закладываю Банку имение с крестьянами в числе… душ мужского пола, с женами и детьми их, с внуками и приемышами обоего пола, с наличными и беглыми, и со всеми к ним принадлежностями, со всем их и господским строением, с пожитками и со скотом, с пашенною и непашенною землею, с лесами, сенными покосами и всякими угодьями, сколько по писцовым и отказным книгам, по дачам, межеваниям и по всяким крепостям [названия документов] и сделкам к сему имению принадлежит и за мною во владении состоит. Сие же закладываемое мною имение находится в… губернии… уезде… селениях, в которых находится… душ в целом имении»[128].

В первые два десятилетия XIX в. Государственный Заемный банк был лишен возможности сколько-нибудь широко выполнять свою основную операцию – выдачу ссуд под залог «населенных имений», так как средства банка были «заморожены» в долгосрочных ссудах, которые очень неаккуратно погашались, а зачастую превращались в бессрочные и беспроцентные долги. Оборачиваемость банковских ссуд была так невелика, что новые ссуды могли выдаваться только за счет ассигнований от правительства либо за счет вкладов частных лиц. Однако у Государственного казначейства «свободных средств» по-прежнему не было.

Основной капитал банка, составлявший в 1786 г. 6 млн руб., к 1810 г. вырос только до 9 млн руб. В связи с этим банк был абсолютно заинтересован в привлечении вкладов. Гарантированные казной 6 % роста начали привлекать все больше вкладчиков. В условиях замедленных темпов хозяйственного развития хранить деньги в банке становилось выгодным.

К концу первой четверти XIX в. общая сумма вкладов в Заемном банке составила 31,0 млн руб. (1823 г.) (Таблица 1)[129].

Ссудные операции банка, напротив, развивались крайне медленно. С 1800 г. по 1824 г. ежегодно выдавалось ссуд от 0,7 до 2,6 млн руб.[130] К моменту возобновления выдачи ссуд (после временного прекращения в 1812 г.) в 1823 г. кредиты, выданные под залог поместий из Заемного банка, составляли всего 12,5 млн руб. серебром (Таблица 1).

Именно в это время начинает возрастать удельный вес «позаимствований» Государственного казначейства из касс Заемного банка. Переломным стал 1812 г., когда средства банка стали одним из важнейших источников покрытия военных расходов, о чем уже говорилось. Экстраординарные финансовые меры, вполне объяснимые в условиях военного времени, в дальнейшем стали практиковаться постоянно, без каких-либо специальных обоснований. К 1823 г. казне было выдано ссуд почти в два раза больше, чем землевладельцам – 20,0 млн руб. (Таблица 1).

Таблица 1. Операции государственных кредитных учреждений Российской империи в первой половине XIX в. (в млн руб. серебром)

Источник: Гиндин И. Ф. Банки и экономическая политика в России (XIX – начало XX в.). М., 1997. С. 505–507.

Во второй четверти XIX в. основные ресурсы Заемного банка состояли из вкладов различных «казенных мест» и «частных лиц», а также из сумм, передаваемых на «приращение процентами» из других казенных банков: Коммерческого и приказов общественного призрения. Общий объем вкладов, стремительно увеличиваясь, с 1826 г. до 1856 г. вырос с 44,1 млн руб. до 392,6 млн руб. Наибольший удельный вес имели вклады Коммерческого банка, достигшие в 1856 г. 222 млн руб. (Таблица 2). Вклады, непосредственно аккумулируемые Заемным банком, выросли с 34,6 млн руб. до 106,6 млн руб., но составляли постоянно уменьшающуюся часть общей массы вкладов: в 1826 г. – 78,5 %; в 1841 г. – 40,5 %; в 1856 г. – 27,2 %.

Таблица 2. Вклады в Заемный банк в 1826, 1841, 1856 гг. (в млн руб. серебром)[131]

Источник: Кауфман И. И. Статистика русских банков. СПб., 1872. С. 2–3.

Со второй четверти XIX в. широкое распространение получила практика перевода долга из сохранных казен в Заемный банк с тем, чтобы получить единовременную доплату по 50 руб. на душу и другие льготы. Изменение условий залога сразу было использовано дворянами и привело к росту выдачи ссуд. В 1825 г. ссуд было выдано на 13,1 млн руб.[132] В 1826 г. на балансе Заемного банка за владельцами «населенных имений» числилось уже 26,4 млн руб. Однако в последующие десятилетия рост выдачи таких ссуд был незначительным, и в 1843 г. за владельцами «населенных имений» числилось только 30,0 млн руб. К 1856 г. общий объем ссуд увеличился до 49,7 млн руб., но произошло это за счет ссуд, выданных под залог домов и фабричных строений на сумму 19,7 млн руб.

Среди клиентов Заемного банка преобладала петербургская придворная знать, почти безвыездно проживавшая в столице, и крупные провинциальные помещики (среднее число душ на заложенное имение равнялось 650). Поскольку Заемный банк был своеобразным органом фаворитизма, ссуды часто сопровождались многочисленными отступлениями от устава и правил банка. Так бывало, что Заемный банк выдавал ссуды и без залога «за ручательство его императорского величества», а порой из государственных средств производилась уплата долга за некоторых заемщиков, пользующихся особыми царскими милостями. В 1837 г., например, в этих целях казной было внесено в Заемный банк 468 тыс. руб.[133]

Однако ипотечные ссуды во второй четверти XIX в. в общем объеме активных операций Заемного банка значительно уступали ссудам по «высочайшему повелению», под которыми скрывались «позаимствования» Государственного казначейства. Их объем во второй четверти XIX в. начал увеличиваться с середины 1840 гг. и составил к 1856 г. 61,0 млн руб. (57 % от вкладов учреждений и частных лиц в Заемный банк). С учетом величины вкладов, переданных на хранение в Заемный банк из приказов и Коммерческого банка, общая сумма «позаимствований» увеличилась до 346,7 млн руб. (88 % от общей суммы вкладов)[134]. Таким образом, Заемный банк из главного органа кредитования дворянства превратился в важный источник кредитования казны.

На протяжении второй четверти XIX в. лидирующее положение среди кредитных учреждений по активным и по пассивным операциям занимали входившие в систему учреждений императрицы Марии Московская и Петербургская сохранные казны. Кредитоспособность сохранных казен поддерживалась постоянным притоком средств в виде всевозможных пожертвований, сборов (с карточной монополии), доходов от ломбардных операций. Особые привилегии, которыми пользовались Московский и Петербургский воспитательные дома, укрепили репутацию сохранных казен. Распоряжение 1812 г. о прекращении выдачи ссуд из «мест казенных» не распространялось на сохранные казны, и, таким образом, они на 10 лет превратились в единственный кредитный орган, производивший выдачу ссуд под залог «населенных имений».

По указу 1803 г. срок ссуд, выдаваемых из сохранных казен, увеличился с 5 до 8 лет (как в Заемном банке). В течение первых 3 лет заемщики были обязаны уплачивать только проценты, а затем в течение последующих 5 лет погасить ссуду равномерными частями. В 1817 г. сохранные казны увеличили размер ссуд «под душу» в поместьях великорусских губерний до 100 руб. С 1819 г. срок ссуд продлили до 12 лет, а «под душу» стали давать 150 руб.

В начале XIX в. вклады в обеих казнах составляли около 28 млн руб. серебром. К 1823 г. они выросли более чем в 3 раза и достигли 91 млн руб. Задолженность помещиков в 1803 г. составляла по Московской сохранной казне 17 млн руб., а по Петербургской – 13 млн руб. К 1823 г. обе казны вместе выдали под залог «населенных имений» 96 млн руб.: 62 млн руб. – Московская, 34 млн руб. – Петербургская (Таблица 1).

К 1856 г. Московской сохранной казной было выдано ссуд уже на сумму 190,6 млн руб., а Петербургской – на 149,5 млн руб. под залог 5,2 млн душ. Это более чем в 10 раз превосходило аналогичные операции Заемного банка (30 млн руб. под залог 600 тыс. душ). Объем ссуд, выданных казнами под залог каменных зданий, был незначительный – всего 1,7 млн руб.

Если, выполняя активные операции, сохранные казны действовали как узкосословные учреждения, то в отношении пассивных операций они имели всесословный характер. Сумма вкладов в 1843 г. составляла 302,0 млн руб., а в 1856 г. – 478,0 млн руб. Таким образом, сохранные казны превратились в важнейший центр аккумуляции вкладов имущей части населения страны, главным образом дворянства.

Государственный долг по отношению к массе вкладов в сохранных казнах составлял значительно меньшую величину, чем в Заемном банке. В среднем он не превышал половины от общей массы вкладов. Из 344,0 млн руб., выданных сохранными казнами по 1852 г. включительно, 169 млн руб. было предоставлено казначейству, а остальные суммы были использованы для выдачи ссуд помещикам.

Приказы общественного призрения, с 1802 г. находившиеся в ведомстве Министерства внутренних дел, играли роль местных ипотечных банков. Они были расположены во всех губернских городах. Срок ссуд в приказах составлял не более 26 лет, а размер ссуд – от 1 до 5 тыс. руб. Сравнительно большой для того времени размер ссуд диктовался стремлением закрыть доступ к средствам приказов для мелкопоместных дворян.

В поисках клиентуры приказы приспосабливались к местным условиям. Незадолго до крестьянской реформы им было разрешено выдавать ссуды под «незаселенные земли», принадлежавшие государственным крестьянам и казакам (к 1856 г. выдано 5,1 млн руб.). В Архангельском приказе в связи с недостатком дворян кредитовали купцов, а из приказа Области войска Донского кредитовались «торговые казаки» и т. д. Однако ссуды под залог «населенных имений» преобладали среди активных операций приказов. По сумме выданных ссуд они хотя и намного уступали сохранным казнам, но опережали Заемный банк (имеются в виду только ссуды под «населенные имения»). К 1856 г. Заемный банк, как уже говорилось ранее, выдал таких ссуд на 30,2 млн руб., приказы – на 46,0 млн руб., а сохранные казны – на 340,1 млн руб. (Таблица 1).

В городах приказы выдавали ссуды под каменные дома, причем вне зависимости от сословной принадлежности их владельцев. На эту операцию приходилась примерно 1/20 часть массы ссуд, выданных приказами (к 1855 г. – 2,7 млн руб.). Деятельность приказов по пассивным операциям имела всесословный характер. Сумма вкладов за 20 лет (с 1837 г. до 1856 г.) выросла в 4 раза (с 25,1 млн руб. до 101,7 млн руб.). Если приказам не удавалось разместить накопленные средства среди местной клиентуры (сумма вкладов часто превышала объем ссуд), свободные капиталы передавались в Заемный банк для «приращения процентами». Таким образом, казначейство заимствовало и часть вкладов, оседавших в приказах.

Итак, в деятельности дореформенных казенных кредитных учреждений, выдававших ссуды под залог недвижимости в первой половине XIX в., можно выделить два периода. Первый, начавшийся после банковских авантюр конца XVIII в., продолжался почти до конца первой четверти XIX в. и характеризовался, прежде всего, оседанием вкладов на банковских счетах. За этот период (1800–1823 гг.) сумма вкладов в казенных банках выросла с 30 млн до 131 млн руб., т. е. более чем в 4 раза. Объем ссуд рос гораздо медленнее (с 80 млн до 121 млн руб.), что можно объяснить в значительной степени приостановкой выдачи ссуд из Заемного банка и инфляцией, а общая сумма «позаимствований» Государственного казначейства, получив официальный статус, к 1823 г. составила 32 млн руб.

Во второй четверти XIX в. докапиталистические государственные банки достигли наивысшей точки в своем развитии. В этот период ярко проявились те тенденции, которые были заложены в их экономической и социальной сущности: стремительный рост вкладов (в 9 раз – до 970 млн руб. в 1859 г.); увеличение объемов ссуд под «населенные имения» (в 4,5 раза – до 425 млн руб. в 1859 г.); еще больший относительный и абсолютный прирост «позаимствований» Государственного казначейства (в 25 раз – до 521 млн руб.).

Так, в 1859 г. активы и пассивы дореформенных казенных кредитных учреждений составляли (в млн руб.):

Источник: Боровой С. Я. Кредит и банки России (середина XVIII в. – 1861 г.). С. 198.

На займы, предоставляемые государству кредитными учреждениями, падала значительная и все возрастающая часть государственного долга (в 1820-е годы – от 11 % до 16 %, а в 1830-е годы – до 30 % по отношению ко всем государственным долгам). «Позаимствования» шли в основном на покрытие бюджетных дефицитов.

В середине XIX в. удельный вес государственного долга казенным кредитным учреждениям достиг 46 % от общей суммы государственного долга, а затем стал падать в связи с выпуском внешних займов на железнодорожное строительство[135].

Активные операции казенные банки осуществляли исключительно за счет быстро растущих пассивных. Дворянство предпочитало хранить сбережения в Заемном банке и сохранных казнах, купечество – в Коммерческом банке, «люди разного звания» – в местных приказах. В кассах сохранных казен и приказов оседали не только «барыши» и «прибыли», но и припрятанные «про черный день» денежные средства, принадлежавшие, выражаясь современным языком, «широким слоям населения», которые стремились держать свои деньги не только в надежном месте, но и с явной прибылью для себя.

Парадоксально, но факт: в крепостнической России на банковских депозитах «осели» такие денежные капиталы, которыми в то время не располагал ни один иностранный банк, да и банковская система любого государства в целом. Вопрос об источниках больших денежных накоплений, осевших на вкладах в казенных банках, еще недостаточно изучен. Однако ясно, что причины этого невиданного в мире феномена кроются в особенностях дореформенной экономики России. В начале XIX в. процесс стремительного роста вкладов шел под влиянием выпуска ассигнаций для покрытия дефицитности госбюджета. Во второй четверти XIX в. он был в значительной степени связан с ростом доходов феодально-крепостнического хозяйства в условиях развивающегося рынка при отсутствии необходимости производительного использования денежных накоплений и вывоза капитала за границу. Важнейшим фактором увеличения масштабов вкладных операций казенных банков являлась их монополия на кредитно-финансовом рынке, то, что они обеспечивали доступность, надежность и выгодность вкладных операций. «Вкладчики могли не только жить на проценты, но и копить капиталы, получая процент на процент». Все это сделало из казенных банков «сосредоточие самого тупого и скучного ростовщичества»[136].

Таким образом, не экономическое процветание, а слабый тонус хозяйственной жизни вынуждал владельцев денежных средств становиться вкладчиками государственных кредитных учреждений: феодально-крепостническое сельское хозяйство не могло быть объектом вложения капиталов, промышленность в значительной своей части тоже базировалась на крепостном труде, железнодорожное строительство еще не развернулось, рынок ценных бумаг отсутствовал.

Являясь фактическими монополистами на денежном рынке, казенные банки сумели бесперебойно выполнять свои обязательства перед вкладчиками до начала Крымской войны (1853 г.). В 50–60 гг. XIX в. банковские вклады, наряду с выкупными платежами, доходами от откупов и подрядов, в значительной своей части стали источником формирования новой структуры экономики – кредитной системы, превратившись в акции всевозможных предприятий (железнодорожных, промышленных, торговых, банковских).

Главным должником дореформенных казенных банков было Государственное казначейство, которое «по-братски» делило с дворянством накопленные на депозитах средства. Российская доморощенная форма внутренних займов избавляла государство от необходимости обращаться к иностранным банкирам или прибегать к «нормальному» размещению займов внутри страны.

До реформы 1861 г. феодально-крепостническая собственность на землю оставалась главной формой общественного богатства. Монополия дворянства и казны на владение землей в начале XIX в. была нарушена, когда в 1801 г. был издан указ, разрешавший приобретать «незаселенные земли» в собственность купцам, мещанам и государственным крестьянам. Но и это не изменило сколь-либо существенно положения дворянства как главного и основного собственника земли.

В начале 1830-х годов (по данным восьмой ревизии 1834 г.) в Российской империи насчитывалось свыше 127 тыс. дворянских семей (около 0,5 млн чел., которые составляли приблизительно 1 % населения страны). Из них собственно помещиками (т. е. владельцами земли и крепостных крестьян) являлось 109,4 тыс. дворянских семей. Большинство из них – 88,8 тыс. семей (69,9 %) – относилось к числу мелкопоместных, каждая из которых имела менее 100 душ мужского пола. Среднепоместных (т. е. имевших от 100 до 500 душ) насчитывалось 13,2 %. Крупнейших владельцев (имевших свыше 1000 душ мужского пола на владение) было всего 1453 семей (или около 1,1 %), но в собственности у них находилось более трети крепостных душ. Среди этой группы помещиков выделялись крупнейшие землевладельцы России, как правило, принадлежавшие к титулованной знати, – Шереметевы, Юсуповы, Воронцовы, Гагарины, Голицыны, владевшие каждый десятками тысяч душ крепостных и сотнями тысяч десятин земли.

К концу 1850-х годов (по данным десятой ревизии 1857 г.) число крупнейших помещиков уменьшилось на 5 %, а число крепостных у них – на 14 %. Еще более уменьшилось число мелкопоместных дворян (на 17,4 тыс. семей – на 27 %). Число крупных помещиков выросло на 6 % при почти не изменившейся численности их крепостных. Численность мелких и средних помещиков увеличилась на 17–19 %, в то время как количество крепостных у них возросло на 11 % и 48 % соответственно[137].

Накануне отмены крепостного права дворянство владело 105 млн десятин земли (за полстолетия площадь дворянских земель увеличилась на 3 %), что составляло свыше трети всех земельных угодий в Европейской России. В надел крестьянам отводилась примерно одна треть полученной земли в барщинных и две трети в оброчных имениях. Численность крепостного крестьянства составляла 23,1 млн чел. обоего пола (11 млн душ мужского пола), т. е. 1/3 населения страны. Стоимость населенных имений оценивалась современниками в 1375 млн руб. серебром (11 млн душ по 125 руб. серебром), что составляло 54 % от стоимости всей недвижимой собственности России накануне отмены крепостного права[138].

Главным источником доходов дворянства оставалась феодальная рента. Ее господствующей формой была барщина, которая доходила до 4 дней в неделю. В целях повышения доходности своих имений помещики расширяли барскую запашку, сокращая крестьянские наделы, изощрялись в изобретении методов интенсификации крепостного труда. В центральных губерниях происходил массовый перевод крестьян на оброки, означавший ослабление внеэкономической зависимости, а следовательно, подтачивающий основы крепостного строя.

Вместе с тем, втягивание значительных масс помещичьих крестьян в товарно-денежные отношения (при оброке часть продукта, производимого крестьянином, должна была быть реализована как товар) давало помещикам все возрастающий доход. Размер денежных оброков с конца XVIII в. до середины XIX в. заметно вырос, составив 8–10 руб. серебром на душу, и поглощал значительную часть общего дохода крестьян. Очень часто источником уплаты оброка становились нефеодальные по своим основам виды хозяйственной деятельности крестьян. Особенно больших размеров достигли оброки с «капиталистых крестьян», занимавшихся торговым и промышленным предпринимательством. Некоторые из них платили оброки в размере нескольких сотен и даже тысяч рублей в год.

По мере развития российского внутреннего и внешнего рынка помещичье хозяйство все более втягивалось в товарные отношения. Тесная связь помещичьего хозяйства с рынком выражалась в более высоком, чем у крестьян, уровне товарности помещичьих хозяйств. По данным И. Д. Ковальченко, в середине XIX в. помещичье хозяйство давало более половины товарного хлеба при 21,9 % всех посевов зерновых культур, а крестьянское – более 40 % при 75 % всех посевов[139]. Однако развитие товарного производства в помещичьем хозяйстве имело противоречивые последствия. Этот процесс, с одной стороны, подрывал натурально-патриархальные основы крепостничества и способствовал формированию внутреннего товарного рынка, с другой – базируясь на принудительном труде, консервировал крепостнические отношения в среде барщинных крестьян, тормозил развитие новых экономических форм в крестьянском хозяйстве в целом путем создания для него неблагоприятной рыночной конъюнктуры (используя даровой крепостной труд, помещик имел наименьшие, сравнительно с другими товаропроизводителями, издержки на производство товарной продукции).

Некоторые из помещиков пытались добиться повышения доходности своих хозяйств путем их, как тогда говорили, «рационализации». В начале века таких «рационализаторов» было очень немного (по подсчетам Вольного экономического общества, около 3 %). Как правило, они являлись крупными земле– и душевладельцами и в одном из принадлежавших им имений пытались практиковать новые приемы агротехники и агрикультуры (вводили многопольные севообороты, нанимали рабочую силу, разводили племенной скот, применяли удобрения, машины и пр.). Такая «забава» обходилась им очень дорого и в большинстве случаев была непродолжительной. («Рациональное» имение существовало за счет доходов с других имений – барщинных либо оброчных.)

Помещики черноземных хлебопроизводящих губерний все больше втягивались в экспортную торговлю хлебом, приносившую им внушительные доходы. Хлеб с начала XIX в. стал занимать первое место среди предметов русского экспорта (в 1811–1815 гг. стоимость вывезенного хлеба ко всему русскому экспорту составляла 0,5 %, а в 1856–1860 гг. – уже 35 %).

Некоторые помещики устремлялись в промышленное предпринимательство. В начале XIX в., наряду с традиционными отраслями дворянского предпринимательства (винокурение, горнозаводская, суконная, шерстяная промышленность), широкое развитие получило свеклосахарное производство, сконцентрированное на Правобережной Украине и в Воронежской губернии. Занятия предпринимательством не меняли феодально-крепостническую природу дворянского хозяйства. Вотчинные мануфактуры были основаны на труде крепостных крестьян. На Урале существовала феодальная система горных округов, при которой дворяне являлись владельцами земли, горных заводов и крепостных рабочих. Наряду с купцами, отдельные помещики заключали подряды (особенно во время войн, которые довольно часто вела Россия в первой половине XIX в.), иногда становились откупщиками. Занятие предпринимательством позволяло помещикам значительно увеличивать свои доходы. Вместе с тем, все перечисленные формы предпринимательской активности помещиков требовали свободных оборотных средств, которые, как правило, они могли получить, лишь заложив свои имения.

Подавляющее большинство помещиков вели хозяйство по старинке. Крепостничество почти полностью исключало возможность его эффективной организации и повышения доходности. Их положение усугублялось падением цен на хлеб и другие сельскохозяйственные товары в 20–30-е годы XIX в., а также частыми неурожаями. Но, несмотря на это, рост крестьянской прослойки, связанной с рынком, или увеличение барщины могли обеспечивать помещикам приращение доходов. В результате роста товарности сельского хозяйства, общего возрастания феодальной ренты, смены натурального оброка денежным у крепостников-помещиков могли сосредотачиваться большие денежные средства. Вместе с тем, европеизация жизни и быта российского дворянства (особенно крупного) вела к изменению структуры материальных и культурных потребностей. Рост потребностей очень часто опережал рост доходов. Ликвидировать этот разрыв легче всего было за счет ссуд под залог имений. «Жизнь взаймы» начиная с последней трети XVIII в. становится весьма типичной, особенно для крупного дворянства, более всего затронутого «веяниями века» и стремящегося изменить свой быт. Все это являлось той почвой, на которой произрастал ипотечный кредит.

Всего за весь период деятельности государственных банков дворянству было выдано ссуд на 425 млн руб. Темпы роста объема ссуд увеличивались вплоть до 40-х годов XIX в., а затем, с начала 50-х годов, заметно снизились (см. Таблицу 3). Объясняя этот феномен, Е. Ламанский, большой знаток банковского дела и будущий управляющий Государственным банком, в 1852 г. писал: «Ссуды под залог ограничены самою физическою невозможностью постоянного увеличения, потому что имения, фабрики и дома… остаются довольно долгое время в залоге и могут быть только перезакладываемы с новых сроков, а свободные по своей малочисленности не могут постоянно каждый год и в возрастающем количестве представляемы быть в банк для получения под них ссуд»[140].

Таблица 3. Рост задолженности дворянского землевладения в конце XVIII – середине XIX в.

Источник: Боровой С. Я. Кредит и банки России (середина XVIII в. – 1861 г.). М., 1958. С. 197.

В 1856 г. число заложенных поместий равнялось 43 569, что составляло 39,1 % от их общего числа[141]. Число заложенных крепостных душ в 1856 г. равнялось 6,6 млн чел., т. е. 61,7 % от всего числа крепостных крестьян мужского пола. К 1859 г. число заложенных имений увеличилось до 44 162, а крепостных душ мужского пола – до 7,1 млн чел. (66,0 %). Таким образом, к моменту отмены крепостного права две трети крепостных крестьян и две пятых имений были заложены в государственных кредитных учреждениях (см. Таблицу 4).

Очевидно, что реальная задолженность дворянства намного превосходила официальную сумму долгов казенным банкам, так как заложенные в них поместья закладывались и перезакладывались у частных лиц – ростовщиков.

Таблица 4. Залог «населенных имений» в государственных кредитных учреждениях к 1859 г.

Источники: Скребницкий А. Крестьянское дело в царствование Александра II. Бонн-на-Рейне, 1868. С. 1244–1249; Труды комиссии для устройства земских банков. СПб., 1860. Т. 1. С. 228. Приложение. С. 1–6.

Главными помещичьими банками до отмены крепостного права были сохранные казны опекунских советов воспитательных домов. В них было заложено 65 % от всех бывших в залоге у казенных банков поместий и 78 % заложенных «крепостных душ» мужского пола. На казны приходилась и подавляющая часть ссуд – 81 % от их общего числа. На долю приказов общественного призрения падало 11 %. Удельный вес Заемного банка в кредитовании дворянского землевладения был весьма скромным – всего 8 % (Таблица 4).

По официальным данным, уровень задолженности (процент заложенных имений к общему числу имений) в различных губерниях был неодинаков и очень мало соответствовал условиям хозяйственного положения губерний (урожайности, развитию товарности и пр.), особенностям экономики региона или принадлежности губерний к тому или иному классу (по нормам кредитования).

Созданный в 1856 г. Комитет по банковским долгам пытался проанализировать зависимость степени задолженности дворян от хозяйственных условий развития отдельных губерний и пришел к следующему выводу: «Долги зависели не от хозяйственного состояния губерний… Так, некоторые губернии… не пострадавшие от неурожаев и даже считающиеся в числе богатых и хлебородных, оказались неисправными в платеже долгов более, чем губернии беднейшие. Вообще обнаружено было, что большее или меньшее накопление долгов находилось в прямом соответствии с большим или меньшим количеством льгот, рассрочек, пособий и ссуд, дарованных губерниям в разное время»[142].

Точных данных о распределении ссуд по различным категориям землевладельцев нет. И. Ф. Гиндин, основываясь на косвенных данных, предположил, что из крупнейших имений (свыше 1000 душ) было заложено 90 %, из крупных (501–1000 душ) – до 80 %, из средних (101–500 душ) – 60–66 %, из мелких (21–100 душ) – около 40 %, из самых мелких (до 20 душ) – не менее 30 %[143].

Крупнейшие земельные собственники России закладывали свои поместья главным образом в Заемном банке. Среди клиентов Петербургской сохранной казны также преобладали крупные душевладельцы, в Московской кредитовались большей частью среднепоместные, а основными клиентами приказов были мелкопоместные и среднепоместные (Таблица 5).

Если сопоставить данные о количестве заложенных поместий и числе заложенных душ с данными распределения всех крепостных крестьян между барщинными и оброчными губерниями, то станет очевидным, что большая часть ссуд приходилась на барщинные губернии, хотя там, где преобладала денежная форма ренты, уровень задолженности был выше (Таблица 5).

На первый взгляд, ссуды, получаемые помещиками, могут показаться необременительными. При среднем их размере в 60 руб. ассигнациями на душу годовая уплата процентов вместе с погашением составляла 3–5 руб., т. е. примерно 10 % обычного оброка. Однако следует учитывать, что реальное количество плательщиков оброка было значительно меньше, чем количество душ, поскольку в их число входили дворовые, малолетние, старики, крепостные, находившиеся в бегах, сданные в солдаты. В барщинных поместьях по тем же причинам количество реальных душ было меньше числа списочных душ. В целом на уплату процентов уходило две трети и даже три четверти валового дохода помещиков. Учитывая малопроизводительный характер крепостного хозяйства, частые неурожаи, рост потребительских расходов дворянства, нетрудно предположить, что многие из помещиков являлись неисправными заемщиками. Вместе с тем, помещик мог увеличивать задолженность имения, так как росли феодальная рента и ее капитализированное выражение – цена «крепостной души».

Таблица 5. Форма феодальной ренты и залог имений в первой половине XIX в.

Источник. Боровой С. Я. Кредит и банки России (середина XVIII в. – 1861 г.). С. 205.

Вопрос об использовании помещиками ссуд дореформенных казенных кредитных учреждений не получил непосредственного отражения в источниках, поэтому можно лишь обратиться к наблюдениям современников и высказать некоторые предположения.

К банковским ссудам часто прибегали для расплаты с ростовщиками. Рассчитываться по частным закладным было сложно, так как частные сделки заключались не только под более высокие проценты, но и на короткие сроки. На расплату с ростовщиками порой уходила вся сумма, полученная в банке.

Иногда, напротив, сами землевладельцы – заемщики банков выступали в роли ростовщиков, пуская в оборот банковские ссуды. Как уже говорилось, помещикам была создана возможность заложить имение с «душами», платя 5 % в год, внести те же деньги на вклад из расчета 4 % и ссужать вкладными билетами нуждающихся в денежных капиталах купцов из 7–8 % и выше. Наиболее широко практиковали ростовщические операции с вкладными билетами средние и мелкие помещики, положение которых перед реформой явно укрепилось. Действительно, трудно предположить, чтобы эти слои, особенно беспощадно усиливавшие в условиях роста товарности хозяйства крепостническую эксплуатацию крестьян, просто «проматывали» банковские ссуды. Система казенных банков позволяла именно мелким и средним помещикам, далеким от участия в капиталистическом предпринимательстве, найти буржуазное оформление своему накопительству. Крупный помещик, которому хватало на его потребление текущей ренты, мог за счет ссуды «округлить» свое имение, выкупить долю других наследников или приобрести новые имения. Так, в первой половине XIX в. ипотечный кредит способствовал концентрации дворянского землевладения, что в значительной степени предопределило его латифундиальный характер после 1861 г.

Ипотечные ссуды производительно могли использоваться в сфере дворянского промышленного предпринимательства. Уже говорилось о том, что Заемный банк предоставлял ссуды под залог «фабрик». Такие банковские ссуды получали почти исключительно уральские заводчики. Владельцам горных округов выдавали ссуды под залог приписных крестьян из расчета 250 руб. для заводов, получающих казенную субсидию, и 300 руб. для остальных. Становление сахарной промышленности на Правобережной Украине также было связано с использованием ипотечных ссуд. По наблюдениям вполне компетентного в экономических вопросах Д. Журавского, «посредством займов из кредитных установлений дворяне всегда могли располагать огромными капиталами для первоначального устройства заведений». Правда, он же при этом отмечал, что «кредиты помещикам вместо пользы обращаются иногда во вред»[144].

Хотя при барщинной системе помещичье хозяйство не нуждалось в сколько-нибудь значительных капитальных затратах, равно как и вотчинные мануфактуры, основанные на крепостном труде. Среди заемщиков казенных банков были, наконец, и такие, которые использовали ссуды для откупных и подрядных операций.

Но все же подавляющее большинство заемщиков государственных банков беспечно «проживали» ипотечные ссуды. Об этом единодушно свидетельствуют современники, представляющие совершенно разные общественно-политические течения. Вот что, например, говорил высокопоставленный чиновник Министерства внутренних дел, прекрасный знаток экономики помещичьего хозяйства, один из ближайших сподвижников лидера либеральной бюрократии конца 50-х – начала 60-х годов XIX в. Н. А. Милютина, активный деятель реформы 1861 г. А. А. Заблоцкий-Десятовский. Он отмечал, что органы кредитования дворянства «нимало не улучшили ни земледелия, ни промышленности в помещичьих имениях, а только способствовали распространению безрасчетной роскоши и неоплатных долгов дворянства»[145].

В целом большинству помещиков ипотечные ссуды давали возможность сохранить привычный образ жизни, консервируя типичный для этого слоя хозяйственный инфантилизм. В 1850 г. А. И. Герцена поразило то, что прусские дворяне старались копить деньги, тогда как в России в дворянских верхах считали скрягой того, кто не тратит в полтора раза больше своего дохода.

Экономист профессор А. Бутовский, придерживающийся весьма умеренных взглядов, оценив Заемный банк как «замечательнейший», был вынужден с сожалением признать следующее: «…доставив легкомысленным помещикам возможность получить значительные суммы под залог полуразоренных имений, только усилили их расточительность. Земли же остались по-прежнему худо возделанными, приносящими мало дохода. Так множество помещиков вошло в неоплатные долги…»[146] И наконец, хорошо известный как публицист демократ (но менее известный как экономист) Н. П. Огарев, анализируя ситуацию в России накануне отмены крепостного права, не преминул заметить, что «помещики тратили занятые капиталы куда попало, менее всего на увеличение производительных сил в государстве»[147]. Ссуда давала возможность крепостнику проматывать феодальную ренту не только текущую, но и будущую, в капитализированной форме.

Вопрос об использовании долгосрочных ссуд казенных кредитных учреждений тесно связан с одной из кардинальных проблем истории дореформенной России – разложения и кризиса феодально-крепостнического землевладения. По традиции, идущей от досоветской литературы, непроизводительное использование ссуд, как правило, отождествлялось с их растратой на растущее паразитическое потребление крепостников. Отсюда в советской литературе, включая исследование С. Я. Борового, делался вывод, что рост задолженности банкам способствовал разложению главного оплота старой формации – феодально-крепостнического землевладения. Рост долгов помещиков вел к усилению феодально-крепостнической эксплуатации крестьян и в конечном счете к дальнейшему упадку помещичьего хозяйства и росту классовых противоречий. С этой точки зрения, задолженность дворянства становилась одним из важнейших факторов разложения крепостнического хозяйства[148]. Боровой и его предшественники явно схематизировали реальные экономические процессы и не учитывали увеличения степени адаптации крепостного хозяйства к рыночным отношениям.

И. Ф. Гиндин, анализируя монографию С. Я. Борового, пришел к диаметрально противоположному выводу. По его мнению, одним из главных результатов столетнего существования системы докапиталистических банков являлись «задержка разложения старого базиса – феодально-крепостнической собственности – и форм эксплуатации барщинных и оброчных землевладений, укрепление на основе дворянской монополии на эту собственность экономических позиций старого господствующего класса, широкое приобщение его к рантьерско-ростовщическим доходам и усиление его крайней хозяйственной паразитарности, возникшей на основе барщинного хозяйства российского типа и крепостной промышленности». Нельзя не согласиться с автором в том, что «все это усиливало вызванное исторически затянувшимся существованием старой формации экономическое отставание России от капиталистических стран Запада…»[149].

С начала 1850-х годов темпы роста масштабов ссудной операции по кредитованию дворянского землевладения кредитными учреждениями стали сокращаться, а вкладной, напротив, все больше возрастать. Громадный приток вкладов наблюдался в период Крымской войны (1853–1856 гг.). Необходимость увеличения производства вооружений и военного снаряжения привела, по словам современника войны, известного государственного деятеля В. П. Безобразова, к «оживлению наших промышленных и коммерческих дел». Правительственные заказы способствовали обогащению поставщиков военной продукции, подрядчиков, интендантов, да и просто разного рода спекулянтов[150]. В результате этого превышение вкладов над ссудами в начале 1855 г. составило 20 млн руб., в 1856 г. – 89 млн руб., а в 1857 г. – уже 145 млн руб., за которые вкладчикам пришлось заплатить около 6 млн руб. процентов[151].

Правительство опасалось массового изъятия вкладов, при котором казна вынуждена была бы изыскать дополнительные средства для покрытия своих долгов кредитным учреждениям. Стремясь приостановить рост объема вкладов, министр финансов П. Ф. Брок предложил осуществить операцию «выталкивания» вкладов из государственных банков путем понижения процентной ставки по ним с 4 % до 3 %. Это предложение вызвало серьезные возражения и в самом Министерстве финансов, и в Государственном совете. Директор Кредитной канцелярии Ю. А. Гагемейстер в специальной докладной записке, направленной в 1857 г. председателю Комитета финансов великому князю Константину Николаевичу, предостерегал, что эта мера «гибельна для казны», так как следствием ее явится катастрофический отлив вкладов. Государству для расплаты с вкладчиками придется вновь прибегнуть к денежной эмиссии или к займам. Гагемейстер указывал, что все расчеты правительства основаны на недостаточном развитии частного кредита. По его мнению, именно развитие частного кредита – главная задача, которая стоит перед правительством[152]. При обсуждении в Государственном совете предложение Брока было отклонено большинством голосов, но Александр II, присоединившись к мнению меньшинства, одобрил его, и с 1 августа 1857 г. оно вступило в силу. Официальным указом от 1 июня 1857 г. проценты по вкладам были понижены с 4 до 3 %. Одновременно были выпущены 4-процентные «непрерывно-доходные билеты» (бессрочные облигации), которые предлагалось приобретать вкладчикам.

Настойчивость, проявленная Александром II, вполне вероятно, была следствием влияния, оказанного на него организаторами двух крупнейших в то время акционерных компаний – Главного общества российских железных дорог и Русского общества пароходства и торговли. Многие влиятельные сановники, да и сам Александр II, были владельцами акций этих компаний. По воспоминаниям М. Х. Рейтерна, занимавшего пост министра финансов в 1862–1878 гг., «понижение банковских процентов как бы указывало всем вкладчикам на желание правительства направить частные капиталы на эти предприятия»[153].

Но эти две компании были далеко не единственными российскими акционерными предприятиями. В 1857–1858 гг. в России пробудился дух предпринимательства[154]. В стране началась учредительская горячка, которая привела к массовому отливу вкладов из кредитных учреждений. Для того чтобы приостановить отлив вкладов, в 1858 г. на некоторое время была прекращена выдача разрешений на открытие новых акционерных обществ. Но эта мера не смогла существенно изменить ситуацию.

В начале 1859 г. была создана специальная Комиссия по устройству банков и денежной системы, куда вошли глава Кредитной канцелярии Ю. А. Гагемейстер, будущий управляющий Государственным банком Е. И. Ламанский, будущие министры финансов М. Х. Рейтерн и Н. Х. Бунге, другие весьма компетентные в вопросах финансов и кредита лица. Пытаясь найти выход из банковского кризиса, комиссия предложила реализовать идею реструктуризации банковских вкладов через их конвертацию в долгосрочные ценные бумаги. В марте правительство объявило о выпуске 4-процентных «непрерывно-доходных билетов» – бессрочных облигаций на сумму 33 млн руб. В отличие от держателей прежних вкладов, владельцы акций не имели право востребовать вложенную в банк сумму и должны были довольствоваться получением ежегодного рентного дохода. Хотя ежегодный доход с бессрочных облигаций был выше, чем по прежним вкладам (4 % вместо 3 %), подписка на них не удалась. Вкладчиков отпугивало отсутствие гарантий возвращения полной суммы, затраченной на покупку ценных бумаг. Тогда комиссия предложила вывести из оборота излишнюю массу бумажных денег и сделать еще одну попытку консолидации вкладов – выпустить 5-процентные облигации с погашением их в течение 37 лет[155].

Для того чтобы подтолкнуть к их приобретению, процентная ставка по вкладам была снижена до 2 %. Всего было выпущено 5-процентных билетов на сумму около 300 млн руб. Но отлив вкладов не утихал. В 1859 г. востребование вкладов превысило их поступление на 104 млн руб. Свободная наличность казенных банков, превышавшая еще два года тому назад 146 млн руб., снизилась до 13 млн руб. Разрешение вопроса о реформировании кредитной системы не терпело отлагательств. К середине 1859 г. члены комиссии пришли к выводу о невозможности реорганизации старой банковской системы.

В июле 1859 г. материалы комиссии, обосновывающие необходимость ликвидации государственных кредитных учреждений, рассмотрел и одобрил Комитет финансов. 31 мая 1860 г. был утвержден устав нового Государственного банка. Тогда же были ликвидированы Государственный Коммерческий банк и Государственный Заемный банк. Дела последнего передавались Петербургской сохранной казне. Однако вскоре сохранные казны также прекратили свою кредитную деятельность, рассчитались с вкладчиками и передали суммы, полученные в счет погашения ссуды, в Государственный банк. На этих же основаниях прекратили свою кредитную деятельность и приказы общественного призрения. За один только 1860 г. объем вкладов старых кредитных учреждений уменьшился на колоссальную цифру – 47 млн руб. Остатки вкладов перешли к вновь учрежденному Государственному банку. Почти столетней монополии Российского государства на банковский кредит наступал конец.

Одновременно началась подготовка главной, «великой» реформы – отмены крепостного права. Это также ставило вопрос о необходимости реорганизации кредитной системы, так как освобождение крестьян могло быть проведено только при условии погашения долгов помещиков по ссудам, полученным под залог «населенных имений». В основе проекта реформы лежала идея освобождения крестьян с землей (усадьбой и пахотным наделом) за выкуп.

Тесная взаимосвязь этих двух мероприятий легла в основу интенсивного сотрудничества творцов крестьянского законодательства и профессиональных финансистов. Одновременно с началом работы Комиссии по устройству банков и денежной системы входящая в нее группа экспертов была приглашена председателем Редакционных комиссий Я. И. Ростовцевым для работы в особой Финансовой комиссии, которой предстояло разработать закон о выкупе наделов. Борьба с банковским кризисом оказала непосредственное воздействие на разработку условий выкупной операции. По замыслу реформаторов, помещик должен был стать не только потенциальным аграрием-предпринимателем, но и рантье, держателем ценных бумаг, гарантом их устойчивого биржевого курса, а крестьянин – не только юридическим собственником надельной земли, но и своеобразным должником казны, который, погашая при выкупе долг помещиков дореформенным кредитным учреждениям, обеспечил бы уплату процентов по дореформенным консолидированным вкладам. Так выкуп стал скрепляющим звеном между кредитной и крестьянской реформами, придавая последней определенный фискальный налет.

Общий объем выкупной суммы (исходя из средней величины годового оброка, 6 % годовых и численности помещичьих крестьян) определялся в 902 млн руб. Государство должно было выплатить помещикам 80 % этой суммы (758 млн руб.) 5-процентными выкупными свидетельствами сразу же после опубликования законодательных актов об освобождении крестьян, а остальные 20 % должны были выплатить помещикам крестьяне в рассрочку. Предполагалось, что свой долг государству (758 млн руб.) крестьяне будут выплачивать в течение 49 лет, доплачивая 1 % за «посредничество» государства в выкупной операции. Зачет помещичьих долгов (425 млн руб.) должен был больше чем на половину (на 56 %) сократить потребность государства в наличных деньгах или специально выпущенных ценных бумагах (выкупных свидетельствах) для выплаты помещикам.

В «Положении о выкупе крестьянами, вышедшими из крепостной зависимости, их усадебной оседлости и о содействии правительства к приобретению сими крестьянами в собственность полевых угодий» 1861 г. устанавливалось общее правило, что при выдаче помещикам выкупной суммы «прежде всего выплачивается из оной состоящий на имении долг кредитным установлениям… если банковый долг превышает не только выкупную сумму, но и нормальный размер банковых ссуд, то по требованию кредитного установления излишек долга, не покрываемый выкупной суммой, пополняется из дополнительного платежа крестьян». В последующем законодательстве эти положения были конкретизированы.

По закону 12 февраля 1862 г. владельцы оброчных имений получили право просить о переводе своего долга казенным «кредитным установлениям» на земли, отходящие в надел крестьянам[156]. При этом помещик продолжал считаться владельцем надельной земли, на которую переводился долг, и нес ответственность за уплату крестьянами соответствующих платежей. Закон от 10 июля 1863 г. распространил указанное правило и на владельцев барщинных имений (за исключением нескольких местностей империи).

Из 425 млн руб. помещичьих долгов 315 млн руб. (74 %) было переложено на крестьян. Остальная часть – 110 млн руб. – должна была погашаться непосредственно помещиками[157].

Помещики благодаря выкупной операции освободились от своей задолженности государственным дореформенным банкам, накапливавшейся 105 лет (1754–1859 гг.), и получили на руки государственными ценными бумагами и частично деньгами 587 млн руб. (902 млн руб. – 315 млн руб.). Получаемые помещиками выкупные свидетельства принимались по нарицательной цене в погашение долга старым кредитным учреждениям.

Подавляющая часть помещичьих долгов была погашена крестьянами в первые десять лет. К 1872 г. за счет крестьянских выкупных платежей было погашено 272 млн руб. дворянских долгов (85 % суммы долгов, переложенных на крестьян), а к 1894 г. был полностью погашен весь долг[158]. Однако крестьяне продолжали платить в счет банковского долга, так как последний не обособлялся от выкупных платежей. Выкупные платежи превратились в дополнительное налоговое обложение, утратившее непосредственную связь с собственно выкупной операцией и вообще какие-либо следы своего кредитного происхождения. Став основной по величине частью суммарного прямого налогообложения крестьянства, выкупные платежи легли тяжким бременем на крестьянское хозяйство и были в течение 45 лет (до 1906 г.) одним из факторов пауперизации деревни.

Выкупные платежи, разорительные для крестьян, оказались выгодны государству, для которого в течение длительного срока являлись важным источником бюджетных поступлений. К 1906 г. крестьянами было выплачено выкупных платежей на 1,6 млрд руб., что значительно превышало сумму, авансированную им государством в 1861 г. (758 млн руб.), и тем более – сумму ипотечных долгов помещиков (425 млн руб.), «погашенных» в ходе выкупной операции.

Итак, система казенных банков в первой половине XIX в. состояла из 4 крупных банков: Государственного Заемного банка, Государственного Коммерческого банка, Московской сохранной казны, Петербургской сохранной казны и местных банков – губернских приказов общественного призрения. Первые два банка находились в ведении Министерства финансов, сохранные казны входили в систему учреждений императрицы Марии, а приказы общественного призрения подчинялись Министерству внутренних дел. Это была своеобразная и неизвестная в истории других стран система казенных банков, ставшая неотъемлемой частью государственного организма. Различная подведомственность этих банков сыграла большую роль в их судьбе. Заемный и Коммерческий банки официально именовались «государственными», и их связь с Государственным казначейством была особенно тесной. Они обслуживали интересы довольно узкого слоя («верхушки») дворянства и купечества. Сохранные казны воспитательных домов (перед которыми правительство и не ставило задач поддержки помещиков) постепенно превратились в главные помещичьи банки в обеих столицах. Такую же роль в губернских городах выполняли приказы.

Россия являлась единственной страной в мире, где ипотечный кредит возник и успешно развивался в феодально-крепостнической оболочке. Этот феномен объяснялся, с одной стороны, спецификой ипотеки как одной из форм кредитования, а с другой – экономическими и политическими условиями феодальной России. Во-первых, ипотека адаптируется к разным исторически сложившимся формам собственности. В условиях дореформенной России главной формой общественного богатства, а следовательно, и более надежной формой обеспечения ссуд были «населенные имения». Объективной основой тому была неразвитость земельного рынка, который имел преимущественно дворянский, внутрисословный характер. В этих условиях земля без творцов земельной ренты – работающих на ней крепостных крестьян – почти не имела самостоятельной ценности. Именно поэтому величина выдаваемой ссуды определялась стоимостью «крепостной души», а обеспечением ссуды являлась земля с живущими на ней крестьянами. Во-вторых, инициатором создания дореформенных банков выступило феодально-абсолютистское государство, видевшее одну из своих главных задач (вне зависимости от персонифицированной смены курса) в сохранении социальных, экономических и политических приоритетов дворянства. Важнейшим каналом помощи первому сословию стало его кредитование под залог «населенных имений». Отсюда – феодальная по характеру идеология образования казенных кредитных учреждений.

В-третьих, государство в России являлось монополистом в сфере банковского поземельного кредита. По словам Н. П. Огарева, монополия «казенного кредита не была правительственным захватом, а была вызвана силой обстоятельств. Юридическая неурядица частных обязательств давала только казне возможность пользоваться вещественным обеспечением без особых хлопот и потерь…»[159] Вместе с тем, несмотря на феодальную оболочку, в деятельности банков постепенно отрабатывались и даже совершенствовались основные элементы и механизмы функционирования ипотечных банков как определенного типа кредитных учреждений: выявлялись объекты залога («населенные имения», каменные дома, «фабрики»); удлинялись сроки ссуд, уменьшалась величина процента (за 65 лет к 1830 г. срок погашения ссуд увеличился с 8 до 37 лет, с 1831 г. процент был снижен с 6 до 5 %, а вместе с ежегодным погашением долга годовой платеж банку снизился с 16 до 6 %); конкретизировались условия погашения ссуд; предпринимались «санкции» против неисправных заемщиков и пр.

В-четвертых, в Российской империи капитализация феодальной ренты через банки приняла невиданные в истории других стран размеры. Особенность поземельного кредита в дореформенной России заключалась в том, что он осуществлялся за счет вкладных операций казенных банков. Испытывая постоянные финансовые трудности, государство еще во второй половине XVIII в. стало изыскивать средства для кредитования дворянства. После нескольких неудачных попыток увеличения масштабов ипотечного кредитования за счет денежной эмиссии выход был найден. Он выразился в использовании для этой цели денежных средств, поступавших в казенные банки в качестве вкладов. Почти все денежные капиталы, за исключением тех, которые использовались нарождающейся буржуазией в собственных предприятиях, сосредотачивались в казенных банках. Заметим, что этот феномен нигде в мире больше не имел места.

Броский, как афоризм, вывод И. И. Кауфмана: «Ведь закрепощен был в пользу казны и помещиков не только труд, но и капитал»[160], – подчеркивает полное соответствие всей системы казенных банков дореформенной экономике страны. Своеобразие и противоречивость этой системы выражались в том, что рост вкладов происходил главным образом за счет роста товарности помещичьих хозяйств, производящих товарный хлеб, и развития внутренней торговли. В то же время эти вклады в значительной своей части использовались для поддержки феодального дворянского землевладения и крепостнического помещичьего хозяйства. Казенная монополия на банковский поземельный кредит сделала его доступным и надежным для дворян, придала ему налет благотворительности и способствовала, тем самым, формированию специфических черт российского помещичьего хозяйства и даже помещичьего менталитета. Поддерживая господствующее сословие, которое играло ключевую роль в управлении государством и было главным производителем товарного хлеба, кредитуя государство и обеспечивая ему в течение довольно длительного времени относительную финансовую стабильность, кредитная система первой половины XIX в. сыграла роль действенного механизма консервации самодержавно-крепостнического строя, пролонгируя его историческое время.

Вынужденная активизация экономической политики заставила правительство, ради направления новых денежных капиталов в начавшееся железнодорожное строительство, снизить проценты по вкладам и тем самым нарушить банковское равновесие – основу своей банковской монополии. Последовавший за этим отлив вкладов разрушил сам фундамент системы дореформенного государственного кредитования и поставил перед правительством вопрос о ее ликвидации. Принятие либерально-бюрократической модели освобождения крестьян (с землей за выкуп) сделало эту акцию неизбежной. В мае 1860 г. все старые кредитные учреждения были ликвидированы и их дела стали передаваться Государственному банку. Ипотечные долги дворянства были погашены в ходе выкупной операции. Так закончилась более чем столетняя история дореформенных русских банков, хотя ликвидация расчетов по упраздненным кредитным учреждениям продолжалась еще много лет.

Кредитная реформа была лишь прологом буржуазных преобразований 1860–1870-х годов, ознаменовавших начало нового царствования. Падение Севастополя подвело черту под созданной Николаем I системой. Война истощила финансы Российской империи, подорвала ее денежное обращение, обнажила многие недостатки гражданской и военной администрации. «Озлобление против порядков до 1855 года беспредельное и всеобщее»[161], – записал в своем дневнике в ноябре 1855 г. П. А. Валуев, видный чиновник, занимавший при Александре II пост министра внутренних дел (1862–1866 гг.). «Прежняя система отжила свой век, – вторил ему один из главных идеологов николаевской системы – известный русский историк М. П. Погодин. – Медлить нечего… Надо приниматься вдруг за все: за дороги, казенные и каменные, за оружейные, пушечные и пороховые заводы, за медицинские факультеты и госпитали, за кадетские корпуса и торговлю крестьян, духовенство, за воспитание высшего сословия, да и прочее не лучше, за взятки, роскошь, пенсии, аренды, деньги, за финансы, за все, за все…»[162]

Столкновение старых традиций и новых требований ставило Россию перед неизбежностью радикальных реше ний. «В силу особенностей государственного устройства и особенностей жизненного уклада России движение вперед было возможно лишь при содействии монарха. Александр II мог выбирать только между вариантами реформирования строя, но не между старой, николаевской системой и новым порядком. Реформы и составили суть его царствования»[163]. Они охватили основные сферы общественной жизни: экономику, административное управление, судебную систему, армию, культуру. Однако общий замысел состоял в том, чтобы провести модернизацию при условии сохранения монархии.

Отсюда его политика «немыслимых диагоналей» (П. А. Валуев), полная непоследовательности и противоречий. Уже в середине 1860-х годов начинается постепенное отстранение либералов от власти. Поляризация политических сил, нарастание волны революционного экстремизма стали серьезными препятствиями для начавшейся в стране «перестройки». Реформы продолжались, но вяло, медленно, непоследовательно. Активизация внешней политики (решающим событием в которой стала Русско-турецкая война 1877–1878 гг.) и имперских притязаний (присоединение Средней Азии) не способствовали, как на это рассчитывало правительство, внутренней стабилизации. Напротив, подготовленная министром финансов М. Х. Рейтерном денежно-валютная реформа, необходимая для продолжения начатых преобразований, была сорвана. В стране нарастал политический кризис, усугублявшийся террористической деятельностью революционеров-народников, поставивших своей целью убийство императора. В феврале 1880 г. для подавления революционного движения Александр II предоставил диктаторские полномочия известному государственному и военному деятелю генералу М. Т. Лорис-Меликову. Умный, гибкий, дальновидный политик Лорис-Меликов понимал свою задачу более широко. Генерал стремился убедить императора в необходимости уступок общественному мнению и создания в стране элементов выборного представительства «в высших эшелонах власти». По существу, речь шла о весьма ограниченной конституции, но 1 марта 1881 г. Александр II был убит революционерами-террористами.

Трагическая смерть Александра II от рук народовольцев роковым образом повлияла на правительственный курс. Новый император Александр III в специальном Манифесте от 29 апреля 1881 г. заявил о незыблемости самодержавия как неизменного принципа российской истории и вершины российского государства. Однако изменение политического курса не вызвало поворота в экономической политике и не могло сделать другим содержание экономического развития.

Размышляя о будущем России, Александр III видел ее страной аграрной, земледельческой, главное богатство которой – хлеб. Но при этом он хорошо понимал, что сохранить статус великой державы Россия сможет, лишь развивая свою промышленность. Только высокий уровень индустриального развития мог обеспечить военную мощь империи, утверждение ее на мировом рынке и сохранение ее целостности. Яростная критика «экономического либерализма» предшествующего царствования и противопоставление ему, говоря современным языком, модели «национальной экономики» имели скорее пропагандистский характер. Процесс экономической модернизации продолжался, принимая, правда, все более консервативно-этатистский характер. Это проявлялось в том, что самым действенным средством подъема производительных сил, основной формой регулирования экономического развития и государственного контроля над ним становился правительственный протекционизм. Характерное для предшествующего периода «свертывание» государством своей непосредственной предпринимательской деятельности сменилось сознательным ее расширением, особенно в области железнодорожного хозяйства и сфере ипотечного кредита. Идейным оформлением этой линии стали национализм («Россия для русских») и актуализированный во всех областях экономической и социальной политики сословный принцип.

Начало царствования последнего русского императора Николая II (1894–1917 гг.) не привело к изменению внутриполитического курса. Николай II, как его отец и дед, был убежден, что императорская власть есть благо для страны. Как человек глубоко религиозный, он видел свое историческое предназначение в том, чтобы, опираясь на волю Бога, править Россией для блага своих подданных. «Православный романтизм» (Г. П. Федотов) последнего российского императора помогал ему как человеку переживать исторические невзгоды, однако обрекал его как государственного деятеля на бездеятельность, а в конечном счете – на поражение.

Считая твердый курс своего отца единственно правильным, Николай II в своей первой публичной речи 17 января 1895 г., на церемонии встречи с депутациями дворянства и городов в Зимнем дворце, назвал предложения об участии представителей земств в делах внутреннего управления «бессмысленными мечтаниями». Однако через 11 лет в том же зале Зимнего дворца Николай II торжественно открыл работу Первой Государственной думы. К такому изменению курса императора вынудили многие обстоятельства: развитие земско-либерального, студенческого, рабочего, крестьянского движений, поражение в Русско-японской войне и конечно же первая, наиболее длительная и массовая, русская революция. Однако возникшие общественные и государственные демократические институты: парламент, независимый суд, свободная от цензуры пресса, – потенциально способные, исходя из реальных исторических и политических задач, корректировать деятельность монарха в России, так и не смогли на практике реально воздействовать на высшую власть.

И в начале XX в. в России новое причудливо переплеталось со старым, которое сдавало свои позиции с большим сопротивлением. Новейшие достижения цивилизации и культуры сочетались с невежеством и отсталостью, европейские формы организации производства и капитала соседствовали с сословной традицией и средневековым ростовщичеством, богатство, роскошь и изысканность – с нищетой и дикостью.

В такой исторической ситуации трудно быть провидцем. Консерватизм политических убеждений, как известно, не сделал Николая II противником экономических преобразований. Он не мог не видеть, что улучшения нужны в различных сферах народного хозяйства. Николай II, например, однозначно поддерживал реформаторские усилия министра финансов С. Ю. Витте (1893–1903 гг.), нацеленные на индустриальную модернизацию страны. С полного одобрения Николая II и был начат курс премьер-министра П. А. Столыпина (1906–1911 гг.), направленный на развитие и укрепление индивидуальных крестьянских хозяйств на основе частной собственности на землю. Однако когда деятельность Столыпина стала встречать в «высших эшелонах власти» все большее противодействие, Николай II как носитель верховной власти не оказал ему должной поддержки. Автору этих строк представляется довольно ясным, что шанс на спасение российской монархии заключался в осуществлении реформ экономических и социальных институтов, предложенных П. А. Столыпиным. История распорядилась иначе. Времени на их завершение не было отпущено. Первая мировая война и последовавшая за ней революция, обнажив все язвы и обострив все хронические заболевания общества, поставили Россию на край бездны.

Несмотря на свою незавершенность, «Великие реформы» создали условия для «пореформенного скачка» России в сторону рыночной экономики. На их запасе страна прожила вплоть до начала XX в. За это время произошла трансформация экономики из аграрной в аграрно-индустриальную и осуществилось превращение России в среднеразвитую страну, с самыми высокими в мире темпами развития промышленности (10 % прироста в год) и сельского хозяйства (6 %). Заметные изменения произошли во всех сферах экономики, отраслях промышленности, типах и формах сельскохозяйственного производства. Благодаря стремительному росту крупной промышленности, Россия вышла на пятое место в мире по объему выпуска промышленной продукции. Активно адаптировалась к новым условиям кустарная промышленность – весьма характерная структура российской национальной экономики, основной производитель товаров народного потребления. Выросла товарность помещичьего и крестьянского хозяйств. Россия заняла первое место в мире по общему объему сельскохозяйственной продукции, производя одну четвертую мирового сбора хлебов. Она активно втягивалась в международные рыночные связи. Опережающими темпами развивался вывоз зерна, составляя 25 % мирового хлебного экспорта. Быстрое строительство железных дорог, протяженность которых в России была одной из самых больших в мире (кроме США), способствовало окончательному формированию внутреннего товарного рынка. За четыре пореформенных десятилетия России удалось создать свой рынок капиталов, тогда как большинству европейских стран для этого понадобилось несколько веков.

В то же время пореформенная модернизация российской экономики была полна контрастов и противоречий. Успехи сопровождались обнищанием значительной части населения, особенно крестьянства. По словам министра просвещения 1860-х годов А. В. Головина, «правительство много брало у народа, а дало очень мало». Чрезвычайно высокие темпы развития промышленности, быстрый и безболезненный переход к новейшим формам ее организации сочетались с мучительной перестройкой аграрного сектора.

В начале XX в. начался новый этап в экономическом развитии России, связанный с утверждением определяющей роли монополий в сфере промышленности и банковского кредита, возрастанием роли иностранного капитала, повышением, в целом, экономического потенциала страны.

Вместе с тем, несмотря на ускоренный процесс промышленного развития, Россия в конце XIX – начале XX в. оставалась страной так называемого второго эшелона капитализма. Для этой группы стран (Германия, Австро-Венгрия, Италия, Япония, Россия) характерно более позднее начало развития капиталистических отношений и воздействие на этот процесс мирового капитализма. Буржуазная эволюция этих стран представляла собой результат сложного взаимодействия закономерностей развития, имманентных их общественным структурам, и давления мирового капитализма. В некоторых из этих стран, в том числе и в России, буржуазные преобразования не были завершены и к началу XX в. Главными причинами этого в России были многочисленные феодально-крепостнические пережитки в ее экономическом и политическом строе, разноуровневый характер экономики, неравномерность экономического развития отдельных ее регионов. В результате экономика России стала являть собой сложнейшую несбалансированную систему, скачкообразное развитие которой порождало все новые противоречия и растущую социальную напряженность. Еще одна причина заключалась в том, что ни одна из периодически осуществлявшихся реформ не была проведена комплексно, последовательно и до конца. Каждое следующее поколение реформаторов получало в наследство незавершенные реформы, что, в свою очередь, тормозило их собственные преобразования. Между тем продолжающееся расширение границ государства приводило к усложнению реформ и увеличению их масштабов.

Сельское хозяйство России, являясь составной частью народнохозяйственного организма, было подвержено воздействию рыночных институтов и закономерностей. В то же время аграрный строй России был главным средоточием остатков феодальной экономики, основой которых была система поземельных отношений. Вследствие этого для него было характерно сочетание развитых чисто капиталистических и мелкотоварных форм с примитивными, неразвитыми формами хозяйствования и традиционными (докапиталистическими) элементами. Хотя общее направление развития аграрного сектора экономики России шло в сторону утверждения рыночных отношений, в целом его экономическая модернизация к 1917 г. была далека от своего завершения.

Социально-экономическая мозаичность многоукладной экономики своеобразно проявилась в пореформенной эволюции двух основных форм организации сельскохозяйственного производства – помещичьего и крестьянского хозяйств. Их внутренние способности к модернизации, а следовательно, и исторические перспективы заметно различались. Более перспективной формой являлось крестьянское хозяйство, которое к началу XX в. занимало доминирующее положение в сельскохозяйственном производстве и характеризовалось более высоким производственно-техническим уровнем. Так, доля посевов, принадлежавших помещикам, сократилась с 21,9 % в 50-е годы XIX в. до 11,3 % в 1916 г. Удельный вес производимого помещиками товарного хлеба упал за этот период с 50 % до 21,6 %[164].

И помещичьему, и крестьянскому хозяйству пришлось приспосабливаться к новым экономическим условиям, возникшим в результате реформирования отношений собственности, создания развитых рынков товаров, труда, капиталов. Основой общего процесса структурной перестройки стало перераспределение земельной собственности, характерными тенденциями которого был переход от сословности к бессословности в землевладении, дробление недвижимой собственности, значительный рост цен на землю и ускорение мобилизационного процесса.

Развитие крупнокапиталистического предпринимательства, рыночных отношений и структур в России шло под контролем государства, и излишняя опека часто сковывала частную инициативу. Одной из таких структур была и кредитная система, по отношению к которой государство сделало своей политикой весьма плотную опеку кредитных учреждений и неуклонно проводило ее в жизнь.

В России вплоть до 1917 г. существовала разрешительная система открытия банков, распространявшаяся на все сколько-нибудь значительные учреждения. Это во многом определило окончательную структуру российской банковской системы, в которой концентрация капитала в государственных и крупнейших акционерных банках сочеталась с общей недостаточностью имеющегося количества банковских учреждений для нужд огромной империи. В 1914 г. на 10 тыс. чел. населения приходилось всего лишь 0,17 банковских учреждений, включая отделения банков, тогда как в Англии еще в 1830 г. этот показатель равнялся 0,77[165].

Формирование новой капиталистической банковской системы началось в 1860 г., когда был создан Государственный банк. Согласно первому пункту его устава (1860 г.), он предназначался «для оживления торговых оборотов и упрочения денежной кредитной системы»[166], т. е. для развития банковского кредита (краткосрочного, по сложившейся в России терминологии – «коммерческого»). До 1897 г. банк не имел эмиссионных функций, а являлся обыкновенным коммерческим банком, принимавшим вклады и открывавшим текущие счета, учитывавшим векселя и выдававшим ссуды под залог товаров, драгоценных металлов и ценных бумаг. Кроме того, по уставу Госбанку разрешалось ведение операций (покупка и продажа) с государственными и гарантированными правительством ценными бумагами.

Взаимоотношения Госбанка с Министерством финансов коренным образом отличались от взаимоотношения центральных банков и финансовых ведомств других стран. По уставу 1894 г. он находился в подчинении министра финансов, который являлся «непосредственным главным начальником банка», поставленным над управляющим и правлением и обладающим широкими распорядительными правами и возможностями направлять всю деятельность Госбанка для осуществления экономической политики правительства. Министру финансов были подконтрольны основные вопросы деятельности Госбанка: размер процентов по операциям, увеличение числа филиалов, законодательная инициатива по ведомству банка и т. п. Общее управление банком осуществлял управляющий, утверждаемый царем по представлению совета банка, состоявшего из представителей Министерства финансов и Государственного контроля. В компетенцию совета входили вопросы контроля за деятельностью контор и отделений банка. Правление не ограничивалось регламентацией их деятельности уставом и инструкциями. Все кредиты, открываемые в филиалах, утверждались правлением банка. (Само правление осуществляло непосредственные оперативные функции в Петербурге до организации в 1893 г. Петербургской конторы.)

Финансовая функция Государственного банка заключалась в том, что, помимо обычного сосредоточения в нем как в центральном банке свободных средств казначейства и производства за их счет различных платежей, на него была возложена ликвидация долгов дореформенных банков и проведение выкупной операции (до середины 1880-х годов). С середины 1880-х годов началось финансирование Госбанком казенных ипотечных кредитных учреждений – Дворянского и отчасти Крестьянского банков. Оно проводилось за счет средств казначейства и не вызвало уменьшения кредитования банком народного хозяйства, для которого использовалось более половины коммерческих ресурсов банка.

После денежной реформы 1895–1897 гг., целью которой было преобразование денежной системы на основе золотого монометаллизма, Государственный банк приобрел эмиссионные функции. Он получил право эмитировать собственные банкноты («кредитные билеты»). Бумажные деньги стали свободно обмениваться на выпущенную в обращение золотую монету (империал был равен 15 кредитным руб., полуимпериал – 7 руб. 50 коп.) и обеспечивались золотыми авуарами Госбанка, оценивавшимися в конце XIX в. в 1,3 млрд руб.

Как крупный коммерческий банк Государственный банк напрямую предоставлял кредит отдельным предприятиям и даже отраслям хозяйства. Преобладающую часть вкладов и текущих счетов Госбанк собирал в филиалах, стягивая капиталы из провинции в Петербург. Вместе с тем, с середины 90-х годов XIX в. Госбанк стал отдавать все больше и больше своих ресурсов частным банковским учреждениям путем переучета векселей в виде кредита по специальным текущим счетам, под векселя, ценные бумаги и накладные под товары. Тем самым он постепенно превращался в постоянный источник средств для акционерных банков и приобретал черты типичного европейского «банка банков», причем кредиты из Госбанка частным учреждениям коммерческого кредита росли быстрее, чем собственные активные операции. В 1914 г. на Государственный банк приходилось 16,4 % активов и 18,5 % пассивов сводного баланса всех банковских учреждений[167]. Под управлением Госбанка находилась разветвленная сеть сберегательных касс, число которых, по данным на 1912 г., превышало 8 тыс., а сумма вкладов исчислялась 1,6 млрд руб. Все средства сберегательных касс помещались в государственные займы и гарантированные ценные бумаги, т. е. использовались для финансирования государства, а позднее еще и для государственного ипотечного кредита. Лишь в 1910 г. сберкассы, через посредство Госбанка, начали выдавать ссуды учреждениям мелкого кредита, но эти ссуды были ограничены суммой в 20 млн руб.[168]

Важнейшим звеном кредитной системы Российской империи были акционерные коммерческие банки. Их насчитывалось немного – около 50, но они имели мощную разветвленную сеть из 800 филиалов. Именно эти банки занимались краткосрочным и долгосрочным кредитованием промышленности.

В России не было ни одного крупного предприятия в любой отрасли, которое не опиралось бы в своей деятельности на тот или иной коммерческий банк. Коммерческие банки принимали вклады, открывали текущие счета, учитывали векселя, предоставляли ссуды под залог векселей, ценных бумаг, товаров и товарных документов и ссуды без обеспечения (на практике такими кредитами пользовался очень немногочисленный круг клиентов). С 1890-х годов большое место в деятельности коммерческих банков стали занимать операции с ценными бумагами. Они практически заменяли собой фондовую биржу, создавая свой собственный фондовый рынок. Имея громадные финансовые ресурсы, банки уверенно контролировали ход событий на фондовом рынке страны. Функции всероссийской фондовой биржи выполнял Фондовый отдел общей Петербургской биржи (основана еще в 1703 г.), регулярные сделки с российскими ценными бумагами совершались также на общей Московской бирже (основана в 1837 г.), на биржах в Варшаве, Киеве, Одессе, Риге, Харькове. Иностранные ценные бумаги, в соответствии с законом, на российских биржах не обращались. Наиболее распространенными ценными бумагами, котировавшимися на биржах, были облигации государственных займов, закладные листы и акции земельных банков, облигации железных дорог и торгово-промышленных предприятий и городских займов.

Благодаря эмиссионно-учредительским операциям коммерческих банков были основаны и расширены десятки крупных предприятий.

Крупнейшими коммерческими банками страны были Русско-Азиатский, Русский для внешней торговли, Азовско-Донской, Петербургский Международный, Русский торгово-промышленный. На эти пять банков в 1913 г. приходилось 48,3 % всех активов коммерческих банков (4,9 млрд руб.). По размерам баланса коммерческие банки превзошли Госбанк России. В 1913 г. суммы баланса равнялись соответственно 5,5 млрд руб. и 4,1 млрд руб. В целом, по данным на 1914 г., все коммерческие банки сконцентрировали 68 % активов и 66 % пассивов сводного баланса всех кредитных учреждений империи[169]. «За полувековой период своей истории российские дореволюционные банки проделали путь от скромных посредников в платежах до финансовых гигантов, охватывающих все отрасли народного хозяйства», – пишут известные исследователи истории коммерческих банков царской России В. И. Бовыкин и Ю. А. Петров, называя коммерческие банки «нервными узлами» всей экономической системы России конца XIX – начала XX в.[170] Они отмечают также, что правительство стремилось держать развитие частных банков под контролем, используя при этом «политику не только кнута, но и пряника». Последняя отчетливее всего выражалась в крупных «субсидиях» банкам, попавшим в «стесненные обстоятельства». В первые два десятилетия после отмены крепостного права, до создания новых банковских учреждений, доминирующее положение в финансовой жизни России занимали банкирские дома и конторы. В большинстве своем они были зарегистрированы как торговые дома и совмещали торговлю с банковским предпринимательством. Деятельность банкирских домов не регламентировалась правительством. Они не были обязаны отчетностью, на них не распространялись правовые нормы, существовавшие для акционерных предприятий. В 1860–1870-е годы банкирские дома сыграли большую роль в определении биржевой конъюнктуры, контролировании денежного рынка, железнодорожном строительстве, создании системы акционерных коммерческих и акционерных земельных банков (в первую очередь банкирские дома Поляковых, Гинцбургов и др.). Многие из учредителей банкирских домов сохранили свое влияние в созданных акционерных банках, выступая в роли крупных акционеров или синдикатских партнеров этих банков, особенно Петербургского Международного, Русско-Азиатского, Азовско-Донского[171]. В начале XX в. ряд влиятельных банкирских домов сам пре вратился в акционерные банки (банкирские дома Рябушинских, Вавельберга, Юнкера и др.). В 1914 г. в России насчитывалось около 50 банкирских домов. Их активы оценивались в 117 млн руб., а пассивы – в 88 млн руб.[172]

В банковскую систему Российской империи входили и общества взаимного кредита, которые составляли капиталы из взносов своих членов. Каждый член общества имел право получить кредит, не превышающий его десятикратного взноса. Как правило, никакие другие ресурсы не привлекались, а кредиты выдавались только членам общества – средним и мелким предпринимателям. Кредитуя торговцев, промышленников и сельских предпринимателей, общества проводили все виды коммерческих операций, главной из которых был учет векселей. Особенно заметного развития общества взаимного кредита достигли в последние предвоенные годы. К 1914 г. насчитывалось 1108 обществ: 39 столичных, 172 губернских и 897 уездных. Их активы составили 12,2 %, а пассивы – 10,8 % всей кредитной системы России. По объему операций они вышли на второе место (после акционерных банков) среди учреждений частного и муниципального коммерческого кредита, оттеснив городские общественные банки[173].

Городские общественные банки находились в ведении муниципалитетов. В своей деятельности они сочетали торгово-промышленное кредитование (основная операция – учет векселей; в 1914 г. – 126,1 млн руб.) с предоставлением займов городам, а также выдачей ссуд под залог недвижимости («строений в городе») (в 1914 г. – 79 млн руб.). Значительную часть кредитов выдавали чиновникам по второй и третьей закладной их домов. Прибыль, за покрытием расходов на управление, могла быть обращена на расходы по городскому трудоустройству и по благотворительным учреждениям. Роль этих банков в экономике страны не была значительной: к 1914 г. их активы составляли 3,4 %, пассивы – 3,8 %[174].

Учреждения мелкого кредита были представлены в России несколькими различными типами банков (кредитные и ссудосберегательные товарищества, сословно-общественные учреждения, земские кассы мелкого кредита). Кредитная кооперация давала возможность мелким сельским хозяевам получить ссуды для улучшения своих хозяйств. Ссуды выдавались под залог сельскохозяйственных продуктов или инвентаря, под поручительство или под личное доверие. Через учреждения мелкого кредита только в предвоенные годы деревня получила около 3 млрд руб.[175] 18 тыс. ссудосберегательных и кредитных товариществ объединяли 10 млн чел. – наиболее экономически активную часть русской деревни. В 1912 г. был создан Московский Народный банк – центральный кооперативный банк России. Акционерами банка были кооперации или их союзы. В 1914 г. из 1000 существовавших в стране союзов 700 были связаны с Московским Народным банком.

Важным звеном кредитной системы капиталистической России были ипотечные кредитные учреждения. Они формировались и функционировали под контролем и при поддержке правительства, которое стремилось сделать ипотечный кредит одним из действенных орудий для решения важнейших экономических и социальных проблем.

Новые ипотечные учреждения, основанные на капиталистических принципах функционирования, стали появляться в начале 60-х годов XIX в., а к концу 80-х годов сложилась уже целая система ипотечного кредитования, состоявшая из сословных, общественных, взаимных, акционерных и государственных учреждений. Она включала городские кредитные общества (первые и самые крупные из них, Петербургское и Московское, основаны в 1862 г.; всего в 1914 г. – 36); Земский банк Херсонской губернии (основан в 1864 г.); Общество взаимного поземельного кредита (основано в 1868 г., а в 1891 г. преобразовано в Особый отдел Дворянского земельного банка); 10 акционерных земельных банков (основаны в 1871–1872 гг.); государственные земельные Крестьянский (основан в 1882 г.) и Дворянский (основан в 1885 г.) банки; городские общественные банки, находившиеся в ведении городских властей (в 1914 г. – 319, 48 – в губернских, остальные в уездных городах). На окраинах империи продолжали действовать местные ипотечные учреждения, возникшие в дореформенный период: Курляндское кредитное общество, Лифляндское Дворянское общество, Эстляндское Дворянское кредитное общество (все основаны в 1802 г.), Земское кредитное общество царства Польского (основано в 1825 г.), Общество взаимного кредита в Виленской губернии (основано в 1830 г.). В Закавказье на средства дворянских обществ были созданы Дворянский земельный банк Тифлисской губернии (1875 г.) и Дворянский Михайловский банк Кутаисской губернии (1876 г.). Из дореформенных сословных ипотечных учреждений в центральных губерниях сохранились Нижегородский Александровский банк и Александринский Тульский банк (ликвидирован в 1890 г.).

Главную роль в системе ипотечного кредита играли акционерные и государственные ипотечные банки.

С начала 70-х годов XIX в. вплоть до 1917 г. действовали Московский, Петербургско-Тульский, Виленский, Киевский, Ярославско-Костромской, Бессарабско-Таврический, Донской, Харьковский, Полтавский, Нижегородско-Самарский акционерные земельные банки. Кроме того, с 1871 г. по 1892 г. выдавал ипотечные ссуды Саратовско-Симбирский акционерный земельный банк. Эти банки имели всесословный характер. К 1915 г. акционерные земельные банки выдали сельских ссуд на 938,4 млн руб. под залог 23,2 млн дес. (37 % всей частной земельной собственности) и городских ссуд на 370,3 млн руб. (Таблица 6).

В 1880-е годы сложилась система государственного ипотечного кредита. Крестьянский поземельный банк (1883–1917 гг.) был учрежден для того, чтобы «оказывать содействие крестьянам к приобретению в собственность предлагаемых для продажи земель». С этой целью он выдавал крестьянам долгосрочные ссуды под залог купленной земли. К 1915 г. Крестьянский банк выдал крестьянам ипотечных ссуд на 1350 млн руб. Дворянский земельный банк (1885–1917 гг.) был создан исключительно для «поддержки землевладения потомственных дворян». Дворянский банк по объему выданных ипотечных ссуд соперничал со всеми акционерными банками вместе взятыми. К 1915 г. дворянство получило здесь ссуд на 911,6 млн руб. под залог 13,7 млн дес. земли (22,3 % частной земельной собственности). Оба казенных банка стали важными инструментами внутренней правительственной политики.

Большую роль в кредитовании землевладельцев южных губерний играл Херсонский земский банк, основанный на началах взаимной ответственности членов-заемщиков. Он явился первым учреждением поземельного кредита нового типа. Имея всесословный характер, он успешно выдерживал конкуренцию с акционерными земельными банками. К 1915 г. Херсонский земский банк выдал ссуд на 240 млн руб.

Из остальных кредитных учреждений, действовавших на окраинах империи, наиболее крупным (по объему выданных ссуд) было Земское кредитное общество царства Польского (199,3 млн руб.), имевшее всесословный характер. Прибалтийские дворянские сословные кредитные учреждения выдали к 1915 г. ипотечных ссуд местному дворянству на 102,2 млн руб. Городские кредитные общества являлись самыми крупными кредиторами владельцев городской недвижимости. Петербург и Москва, где возникли первые городские кредитные общества, показали в этом отношении пример другим городам Российской империи (Таблица 6).

При поддержке местных органов управления до 1915 г. было создано 36 городских кредитных обществ, основанных на круговом ручательстве всех собственников заложенных в нем (таком обществе) имуществ. Городскими кредитными обществами было выдано под залог недвижимости в городах ссуд на 1225,1 млн руб.

Городские общественные банки, главным направлением деятельности которых являлось торгово-промышленное кредитование, намного уступали кредитным обществам в ипотечном кредитовании. Эти операции к 1915 г. составили всего 79 млн руб.

Несмотря на некоторые препятствия, ипотека в конце XIX – начале XX в. развивалась очень динамично. К 1915 г. всеми учреждениями ипотечного кредита было выдано ссуд на 5,5 млрд руб. (около 3,8 млрд руб. – «сельских» и около 1,7 млрд руб. – «городских»). Заемщиками ипотечных банков стали две трети владельцев земельной собственности и значительная часть домовладельцев. Ипотечный кредит, таким образом, принял массовый характер.

Таблица 6. Ипотечный кредит в России в начале XX в.

Источник: Статистика долгосрочного кредита в России. 1915 г. СПб., 1915. Вып 2. С. 26.

Ипотечные ценности играли большую роль на фондовом рынке России. В период экономического подъема (1909–1914 гг.) 65 % всей эмиссии приходилось на ипотечные бумаги. Главным рынком для ипотечных облигаций и акций земельных банков были Московская и Петербургская биржи. Стоимость всех ипотечных ценностей (частных и государственных), находившихся в обращении на 1 января 1914 г. (5,2 млрд руб.), в два раза превышала стоимость акций и облигаций частных обществ, обращавшихся внутри страны (2,7 млрд руб.). В 1914 г. стоимость ипотечных бумаг составляла 37,7 % от стоимости всех ценных бумаг на денежном рынке России (для сравнения заметим, что в Германии в это же время – только 29 %)[176].

Ипотечные ценности превратились в надежные ценные бумаги, имевшие твердый курс и дававшие высокий процент дохода. Их покупали как крупные коммерческие банки[177], так и мелкие рантье, охотно помещавшие в них свои сбережения.

Ипотечные банки предоставляли долгосрочные ссуды (на срок до нескольких десятков лет) под залог земли частных владельцев в сельской местности и жилых зданий, строений и тому подобной недвижимости в городах. Средства для выдачи ссуд ипотечные банки аккумулировали путем выпуска и реализации ипотечных облигаций – закладных листов (акционерные земельные банки – также путем выпуска и реализации акций) – и являлись, таким образом, посредниками между владельцами заемных капиталов и владельцами недвижимости. Ипотечные облигации были обеспечены заложенными в банке недвижимыми имуществами, но сами они (закладные листы) представляли собой обязательства банка, а не заемщиков. Дело не менялось от того, продавал банк закладные листы или сам выдавал их на руки заемщикам, расплачиваясь ими по ссуде. Владельцы недвижимости непосредственно не выплачивали проценты владельцам заемных капиталов, равно как и вторые не собирали платежи первых. Да они и не смогли бы этого сделать, так как и заимодавцы, и должники в закладных листах были обезличены. На них был обозначен лишь один должник – ипотечный банк. В свою очередь, в документах, которые оформляли долг землевладельца (их называли закладными или закладными свидетельствами), был обозначен лишь один кредитор – тот же ипотечный банк.

В процессе своей деятельности ипотечное кредитное учреждение выступало в трех лицах: как эмитент долговых обязательств – при выпуске ипотечных облигаций; как ссудодатель – при выдаче ипотечного кредита; как залогодержатель – при приеме закладного свидетельства от заемщика в обеспечение кредита. Поскольку клиент ипотечного кредитного учреждения в большинстве случаев брал кредит ипотечными облигациями, а погасить ссуду должен был деньгами, то он фактически являлся покупателем этих ценных бумаг на их первичном рынке, где продавцом был сам эмитент – ипотечное кредитное учреждение. Будучи покупателем ипотечных облигаций и получателем ссуды, клиент выступал в роли залогодателя – при передаче ипотечному кредитному учреждению свидетельства о закладе недвижимости (зданий, сооружений, земельных участков). Но на этом действия клиента не заканчивались. В дополнение ко всем перечисленным функциям, он выполнял еще одну: играл роль продавца облигаций ипотечного кредитного заведения на вторичном рынке, возникавшем при перепродаже ценных бумаг. Там в качестве его партнера выступал покупатель, т. е. третье лицо – инвестор. Инвестор вкладывал собственный свободный капитал в облигации ипотечных кредитных обществ в расчете на получение от эмитента – ипотечного кредитного учреждения – хорошего дохода в виде фиксированного процента по ним, а также своевременного погашения ипотечным кредитным учреждением своих долговых обязательств.

Таким образом, ипотечная облигация имела двоякое обеспечение: во-первых, в виде денежной задолженности заемщика по ипотечной ссуде, т. е. будущих денег, которые поступят в ипотечное кредитное учреждение при возврате заемщиком кредита; во-вторых, в форме заложенного имущества, которое ипотечное кредитное учреждение могло продать при нарушении заемщиком запланированных сроков погашения ипотечных ссуд. Все это гарантировало своевременное погашение ипотечных облигаций.

По сравнению с другими аналогичными ценностями, ипотечные бумаги имели много преимуществ. Первая и самая главная их привлекательная сторона заключалась в том, что они были обеспечены недвижимым имуществом – самым надежным по тем временам залогом. Кроме того, значительная их часть эмитировалась на очень долгие сроки, а это избавляло держателей этих бумаг от необходимости постоянно следить за тиражом. Инвестор хорошо знал, что эмитент ипотечного облигационного займа имел надежный источник выплаты процента по ипотечным облигациям. Заемщики ипотечного кредитного учреждения уплачивали по ипотечному кредиту ссудный процент, величина которого давала ипотечному кредитному учреждению возможность своевременно и в полном объеме гасить купоны ипотечных облигаций.

В чем заключались отличия пореформенного ипотечного кредитного учреждения от его предшественников – старых казенных ипотечных учреждений? Для наглядности их можно было бы представить графически. Старая система ипотечного кредита имела бы вид двух отрезков прямой линии, образующих угол. Вершина угла – это кредитное учреждение, от нее исходят отрезки: первый (а) – от банка к его вкладчику, обладателю свободного и поэтому вносимого в банк капитала (вклада); второй (б) – от банка к заемщику, который за счет появившегося у банка депозита получал возможность взять взаймы у последнего денежную ссуду под залог недвижимости.

Легко заметить, что указанная конструкция не образует треугольника. В ней отсутствует третий отрезок, который соединил бы банковского заемщика и вкладчика (кредитора банка). Именно такая схема была первоначально положена в основу системы ипотечного кредита в России. Во временном аспекте первый отрезок (а), как правило, оказывался короче второго отрезка (б): краткосрочные вклады использовались казенными банками для выдачи долгосрочных кредитов, что и обернулось крушением старой системы ипотечного кредита в конце 50-х годов XIX в.

Чтобы создать новую систему, адекватную запросам рынка, потребовалось внести два принципиальных изменения в указанную «несущую конструкцию». Во-первых, нужно было дополнить ее третьим отрезком – третьей стороной треугольника, т. е. установить экономические отношения между получателем ипотечного кредита и обладателем свободного капитала. Именно использование механизма ипотечного кредита в форме выдачи ипотечных облигаций, которые заемщику следовало продать, и связало этих двух лиц отношениями продавца и покупателя на вторичном рынке облигаций ипотечных кредитных учреждений.

Во-вторых, чтобы возникли отношения купли-продажи ипотечных облигаций и, вообще, чтобы ипотечное общество состоялось как ликвидное кредитное учреждение, его создателям и руководству следовало установить равенство отрезков «а» и «б». Иными словами, сроки ипотечных кредитов, выдаваемых ипотечными кредитными учреждениями заемщикам, должны были соответствовать срокам, на которые данными учреждениями выпускались ипотечные облигации. Если бы первые были длиннее, то ипотечное кредитное учреждение нарушило бы ликвидность своего баланса и неминуемо оказалось бы банкротом.

Возможности предоставления кредитов и эмиссии ипотечных облигаций зависели от множества факторов. Заемщики ипотечного кредитного учреждения готовы были брать ссуды ипотечными облигациями только в том случае, когда они были уверены, что смогут продать эти облигации на рынке ценных бумаг или заложить их в другом кредитном учреждении. Продажа ипотечных облигаций могла состояться при наличии на рынке достаточного объема свободных капиталов долгосрочного характера, заинтересованности их владельцев инвестировать свои средства в данные ипотечные облигации, выгодности условий займа для инвесторов. Все это исключало возможность беспредельного выпуска долговых обязательств, ограничивало объемы пассивных и активных операций ипотечных кредитных учреждений.

Для банковского ипотечного кредита в Российской империи этого периода были характерны следующие принципы: 1) долгосрочность; 2) сохранение заемщиком права собственности на заложенное имущество, что давало заемщику возможность его использовать, уплачивать ссудный процент и гасить долг; 3) регистрация факта залога: все недвижимое имущество было зарегистрировано в нотариальных отделениях при окружных судах; подробная опись каждого владения была внесена в так называемые крепостные книги, где отмечались и всякие перемены в имуществе, а равно его переход к новому владельцу (в порядке продажи, наследования или дарения) и заклад в обеспечение ссуды; 4) правило старшинства обязательств должника, которое действовало в случае, если имущество могло быть закладываемо и по следующим ссудам (по второй закладной, третьей закладной): при удовлетворении кредиторов обанкротившегося владельца недвижимого имущества из вырученной от продажи такого имущества суммы, если оно было заложено, удовлетворялись прежде всего держатели закладных в порядке их последовательности, т. е. сначала держатель первой закладной, затем держатель второй закладной и т. д.; лишь после удовлетворения всех претензий по закладным остаток вырученной за заложенное имущество суммы шел на удовлетворение кредиторов по другим обязательствам должника (векселям, заемным письмам, распискам и пр.); 5) допущение повторных закладных, если ценность имущества не была исчерпана предыдущими.

Как уже говорилось выше, в европейских странах в XIX в. сложилась ипотечная система (система ипотечных книг), обеспечивающая устойчивость, стабильность, надежность деятельности ипотечных кредитных учреждений. В России, несмотря на несколько попыток продвинуться в этом направлении, ипотечная система так и не была создана. Вопрос об оформлении ипотечной системы впервые был представлен на государственном уровне еще в 1859 г. в Комиссии для устройства земских банков (о ней будет рассказано ниже). В 1870-е годы была создана еще одна комиссия, оставившая после себя пухлые тома невыполненных решений. В мае 1881 г. был издан даже специальный закон, возвестивший введение ипотечной системы. Развитие основных положений этого закона было возложено на специально учрежденную в 1882 г. комиссию. После десятилетней работы комиссия обнародовала проект учреждения вотчинного устава, по которому предполагалось создание системы специальных ипотечных книг, где должны были бы фиксироваться все изменения, связанные с заложенными имениями. Однако и на сей раз предположения остались лишь на бумаге. Окончательное решение вопроса о введении ипотечной системы все время откладывалось. (Напомним, что на территории Российской империи ипотечная система действовала еще с первой половины XIX в. в Прибалтике и Польше.) Впоследствии утвердилось мнение, что это хлопотное и дорогое дело излишне для достижения целей поземельного кредита в России.

Деятельность отечественных ипотечных банков была основана на нормативных документах (уставах), обеспечивающих их интересы. Главное внимание в них уделялось следующему: 1) оформлению банковских операций; 2) законодательной регламентации механизма и принципа оценки закладываемого имущества; 3) юридическому ограничению в отношении распоряжения банков капиталами и прибылью; 4) правам банков по отношению к неисправным заемщикам; 5) законодательной регламентации прав владельцев заложенных имуществ (на время залога); 6) правам ипотечных банков в отношении заложенных имуществ, остающихся за банками; 7) правовому обеспечению интересов владельцев ипотечных облигаций и т. д. Законодательная регламентация деятельности ипотечных банков и надежное правовое обеспечение экономических интересов всех субъектов ипотечных операций являлись важными факторами развития ипотеки в конце XIX – начале XX в. Правда, в юридической базе ипотечного кредитования в это время имелись и некоторые «изъяны». От этого страдали прежде всего земельные банки, которые частенько выдавали ссуды заемщикам, чьи имения были уже переобременены частными долгами.

Чем было вызвано столь бурное развитие ипотеки в период структурной перестройки экономики после отмены крепостного права? Причины этого явления, прежде всего, связаны с особенностями буржуазно-аграрной эволюции пореформенной России, где сельское хозяйство являлось важнейшей отраслью народного хозяйства, дававшей в конце XIX – начале XX в. более половины национального дохода. В аграрном секторе было занято абсолютное большинство населения страны (70 %). Земля оставалась одной из главных ценностей в системе материального производства. Стоимость земель, находившихся в руках дворян в 1905 г., составляла (по продажным ценам 1900–1902 гг.) 4040 млн руб.[178], на 60 % превышая, таким образом, суммарный акционерный капитал в стране. Кому же принадлежала земля в России в конце XIX – начале XX в.? Большая часть земельного фонда Европейской России (около 150 млн дес.) принадлежала казне, эта земля была исключена из оборота. Около одной трети всех земель относились к надельным крестьянским землям. В отличие от частных земель, до окончательного выкупа они считались неполной собственностью крестьянских общин или отдельных домохозяев (там, где не было общинной формы землевладения). Крестьяне могли этими землями пользоваться, передавать по наследству, даже сдавать в аренду, но продавать их было нельзя. Крестьянин также не имел права отказаться от надела, который во многих местностях, особенно нечерноземных, приносил доход по своему размеру меньший, чем текущие платежи. В большинстве случаев надел не мог обеспечить крестьянам даже прожиточный минимум. В 1877 г. 78 % крестьянских дворов (6,2 млн дворов) имели наделы ниже этой нормы и находились на грани полуголодного существования. В течение следующих 25 лет число таких хозяйств увеличилось в 1,5 раза. Для того чтобы свести концы с концами, землю надо было арендовать или покупать (у помещиков или крестьян, сумевших не только выжить, но и приобрести недвижимость). Такая ситуация сохранялась вплоть до 1906 г., когда началась Столыпинская реформа (Таблица 7).

По данным на 1915 г., к 138 млн дес. надельной земли крестьяне прикупили 24 млн дес. частной земли и арендовали 35 млн дес.[179] Правда, среди крестьян были крупные землевладельцы, имевшие более 1000 дес. земли каждый (они составляли 17,6 % от общего числа частных земельных собственников из крестьян). В литературе они получили название «чумазые лендлорды».

Дворяне после отмены крепостного права имели 87 млн дес. земли (из 101 млн дес. частных земель). Господствующее положение в системе дворянского землевладения занимало крупное (свыше 1000 дес. на одного собственника). Всего десятая часть всех дворян-землевладельцев обладала тремя четвертями дворянской земли. Другими словами, частная земля была сконцентрирована в руках небольшого числа владельцев латифундий. В начале XX в. из 9324 крупных землевладельцев 155 чел. имели свыше 50 тыс. дес. земли каждый. Самыми крупными землевладельцами были: Строгановы – 1,5 млн дес.; Шуваловы – около 1 млн дес., Абамелик-Лазаревы – 870 тыс. дес., Демидовы – 739 тыс. дес. В новых условиях большая часть дворянства была плохо готова к ведению собственного хозяйства и поспешно стала распродавать земли. В 1877 г. у дворян оставалось уже 73 млн дес., в 1914 г. – 42 млн дес., т. е. за 55 лет они потеряли более половины своих земель.

Таблица 7. Распределение земельного фонда* Европейской России в конце XIX – начале XX в.[180]

Источники: Поземельная собственность Европейской России 1877–1878; Статистический временник Российской империи, СПб., 1886. Серия III. Вып. 10; Статистика землевладения 1905 г.: Свод данных по 50 губерниям Европейской России. СПб., 1907.

Однако, будучи втянутым в земельный оборот, дворянство не только отчуждало землю, но и приобретало ее, являясь не только первым продавцом на русском земельном рынке, но и первым покупателем. Покупали, как правило, те, кто смог реорганизовать свое хозяйство. Всего за период 1863–1914 гг. дворянами было продано 99851,6 тыс. дес. земли на сумму 5033,4 млн руб., а приобретено 53827,2 тыс. дес. на сумму 2483,8 млн руб. (Таблица 8).

Среди остальных сословных групп владельцев земли на втором месте по продажам были купцы (которые до 1905 г. больше покупали, а после – больше продавали), а по покупкам – крестьяне, у которых покупки, безусловно, преобладали над продажами. В итоге площадь крестьянских частных земель выросла с 2,7 млн дес. (приобретенных ими до 1861 г.) до 33,7 млн дес. к 1915 г. Таким образом, крестьяне как частные земельные собственники почти «догнали» помещиков-дворян по размерам земельной собственности. Всего за весь пореформенный период через рыночный оборот прошло 161,6 млн дес. земли (в 1,6 раза больше общей площади частного землевладения). Земельные цены за этот период выросли примерно в 6,5 раза. Важнейшим фактором развития ипотеки в России в пореформенный период стало формирование земельного рынка. Один из известных банкиров России, председатель правления Полтавского земельного банка С. С. Хрулев утверждал, что «незаложенные земли не служат объектом продаж». Это было выгодно и продавцам, и покупателям земли, так как земля часто покупалась лицами, «стремящимися к земле, но не имеющими достаточных средств и поэтому прибегающими к залогу покупаемых земель»[181].

Таблица 8 Купля-продажа земли в Европейской России по сословиям, 1863–1914 гг.

Источники: Материалы по статистике движения землевладения в России. Вып. XIII–XX. СПб., 1907–1917; Динамика движения землевладения в России. 1906–1914 гг. М., 1989. Составлено и подсчитано автором.

Существенной особенностью земельного рынка России было то, что подавляющая часть земель продавалась большими участками. Подобное обстоятельство объясняется доминирующим положением на земельном рынке дворян, среди которых, как уже говорилось, преобладали (по площади владений) крупные земельные собственники. Крупные размеры продаж сдерживали развитие земельного рынка, так как ограничивали число тех, кто по своим финансовым возможностям мог стать покупателем. Вот здесь на помощь также приходила ипотека. Таким образом, просто участвуя в купле-продаже земли, дворяне, крестьяне, купцы становились заемщиками ипотечных банков.

Многие из тех крестьян, кто покупал землю в частную собственность, обращались к помощи Крестьянского поземельного банка, который выдавал долгосрочные ссуды крестьянам исключительно для покупки ими земли. Потребность в капиталах для производительного использования частично удовлетворялась за счет системы мелкого сельскохозяйственного кредита, через которую, как уже было сказано выше, только за предвоенные годы деревня получила около 3 млн руб. (частный кредит учесть просто невозможно). Однако в условиях России значительная часть ссуд, полученных мелкими хозяевами на производственные цели, фактически не вкладывалась в производство, а шла на покупку и аренду земли, уплату долгов по этим операциям, на содержание жилья и т. п. непроизводительные расходы. (Это типично для периода становления рыночных отношений в аграрной сфере.)

Помещичье хозяйство оказалось связано с ипотекой самым теснейшим образом. Распад патриархальных связей с крестьянским хозяйством поставил помещиков перед необходимостью выбора модели, как бы мы сейчас сказали, «экономической адаптации» к новым реалиям. Средств, полученных помещиками в ходе выкупной операции (264,5 млн руб. за вычетом той части, которую они выплачивали сами), было далеко не достаточно, чтобы почувствовать себя сво бодно в жестких условиях рынка. В первые пореформенные десятилетия в силу ряда обстоятельств – сравнительной слабости кредитной системы, недостаточности развития правильно организованной внутренней торговли, плохого состояния путей сообщения – помещики не могли сколько-нибудь широко пользоваться вексельным и подтоварным кредитом. Умения перестроить свое хозяйство на предпринимательские рельсы у большинства их них также не было. Производственно-техническая база помещичьего хозяйства, в течение двух столетий существования крепостного права неразрывно связанная с крестьянским хозяйством, была крайне низкого уровня либо просто отсутствовала. Вариантов выбора новой экономической модели было несколько. Во-первых, землю можно было просто продать. И, как мы уже видели, таких случаев было немало. Во-вторых, сложность организации собственного хозяйства на всей принадлежавшей помещикам земле, с одной стороны, и нужда в земле крестьян – с другой, вызвали широкую сдачу помещиками земли в аренду крестьянам. Высокая арендная плата позволяла получать со сдачи земли в аренду доходы, мало уступающие тем, которые можно было иметь при собственном хозяйственном использовании этой земли. В-третьих, многие из помещиков предпочитали денежной аренде так называемые отработки как более надежный способ извлечения дохода. В этом случае крестьяне обрабатывали помещичьи земли своим скотом и инвентарем, как при барщине, но, в отличие от последней, за свой труд получали в пользование участок земли (пашню, сенокос). Иногда, получая участок пашни, крестьянин расплачивался с помещиком долей урожая (так называемая испольщина, издольщина). Поначалу отработки практиковались довольно широко, но в конце XIX в. преобладали лишь в Черноземном Центре и на Средней Волге – там, где наиболее сильны были остатки крепостничества. Постепенно самые предприимчивые из помещиков стали использовать наемную рабочую силу, создавать собственную производственно-техническую базу. Не вдруг, не сразу, иногда на это уходили десятилетия. Круг хозяйственных операций, выполняемых на основе вольного найма, расширялся постепенно. Отработки отступали медленно, сосуществуя с новыми формами ведения хозяйства.

Перестройка требовала больших капитальных вложений, постоянного пополнения оборотных средств для оплаты наемного труда, различных расходов на ведение хозяйства, реализации продукции. В целом, «перестройка» помещичьих хозяйств была долгой, мучительной. И безденежье большинства дворян, и их рассуждения об «оборотном капитале», и веру дворянства в спасительность банковского кредита ярко описал талантливый художник и тонкий наблюдатель С. Н. Терпигорев (С. Атава) в своих очерках «Оскудение», посвященных судьбе дворянства в пореформенный период.

К началу XX в. доля площади помещичьих посевов в общей (с крестьянскими) площади посевов упала с 21,9 % в середине 1850-х годов до 11,3 % в 1916 г., доля помещиков в производстве товарного хлеба заметно снизилась – более чем вдвое (с 55 % до 20,6 %)[182]. Не будем прогнозировать возможности дальнейшей эволюции помещичьего хозяйства при иной, чем это было в действительности, исторической ситуации. Для нас в данном случае важно подчеркнуть другое. Именно приток «ипотечных капиталов» спас помещичье хозяйство от «обвального» краха в условиях пореформенной перестройки. Этот крах имел бы тяжелейшие последствия в масштабах всей страны, так как накануне отмены крепостного права помещики были главными производителями товарного хлеба.

Нужда землевладельцев-дворян в средствах была в значительной степени удовлетворена за счет ипотечных ссуд. Обладая недвижимостью, можно было сравнительно легко получить большие ссуды под низкий процент на длительные сроки. Конечно, не все полученные средства были направлены в сельскохозяйственное производство. Дворяне, используя их, рассчитывались со старыми долгами, пытались принять участие в торговле (главным образом хлебной), промышленном предпринимательстве (как правило, в традиционно дворянских отраслях: горнодобывающей, обрабатывающей и пищевой промышленности – винокурении, сахарорафинадном производстве), банковской деятельности (становясь даже учредителями банков), биржевой игре (реализация ипотечных облигаций давала средства для приобретения акций различных компа ний). Зачастую владельцы земли были одновременно крупными домовладельцами (например, Белосельские-Белозерские, гр. П. А. Шувалов), собственниками промышленных предприятий, держателями ценных бумаг. Они использовали владение землей для получения прибылей, становясь, таким образом, специфической категорией рантье.

Наиболее приспособившиеся к новым условиям помещики предпринимательского типа все более использовали другие формы получения средств – мелиоративный, а также коммерческий (соло-вексельный, подтоварный, авансовый, онкольный под залог ценных бумаг и векселей) кредит Государственного и частных банков. Это давало возможность сократить единовременные издержки на капитальные расходы, пополнять оборотные капиталы и вести рентабельное хозяйство, но круг таких хозяйств был сравнительно невелик. Внедрение современных форм краткосрочного кредита среди помещиков шло крайне медленно, что обуславливалось как особенностями помещичьей клиентуры, в массе своей с трудом осваивающей новые приемы хозяйствования, так и общим недостатком капиталов в стране, низким уровнем капиталистической организации торговли и т. д. По подсчетам известного исследователя сельскохозяйственного кредита А. П. Корелина, общий объем разрешенных мелиоративных ссуд, выдаваемых Министерством земледелия и государственных имуществ (ведение операций по выдаче мелиоративных ссуд с 1896 г., когда были приняты «Временные правила о ссудах на сельскохозяйственные улучшения», было возложено на Отдел сельской экономии и сельскохозяйственной статистики Министерства земледелия и государственных имуществ; после 1905 г. – Главное управление землеустройства и земледелия, с 1915 г. – Министерство земледелия), равнялся 15,6 млн руб. (1897–1914 гг.); общий объем соло-вексельного кредита (1884–1914 гг.), государственного и частного, составил 670 млн руб.[183] За тот же период помещиками было получено 2,4 млрд руб. ипотечных ссуд.

Говоря о причинах бурного развития ипотеки в конце XIX – начале XX в., важно подчеркнуть, что она в значи тельной своей части не являлась сельскохозяйственным кредитом. Большая часть ипотечных ссуд осела в городе. Весь пореформенный период характеризовался ростом городов, в основе которого лежал рост городского населения. Этот процесс, который известный архитектор и историк архитектуры Л. Даль метко окрестил «строительной горячкой», коснулся, хотя и в разной степени, всех крупных городов России. «У нас теперь тоже усиленная строительная деятельность. Москва, Петербург, Одесса и большая часть губернских городов сильно обстраивается», – писал тогда же один из современников Даля. Появились новые типы зданий, что было вызвано потребностями ускоренной модернизации (вокзалы, общественные здания, доходные дома, театры, магазины, музеи). Это изменило привычный облик городов, особенно столичных, которые охватил настоящий строительный бум. В конце 70-х – начале 80-х годов XIX в. в Москве ежегодно возводилось 2000 новых построек. Журнал «Зодчий» рисует такую картину Петербурга 1870-х годов: «Нынешним летом на улицах Петербурга замечалась необыкновенно суетливая деятельность; не было, кажется, ни одной улицы без временного забора или лесов перед каким-нибудь строением. Газеты насчитывали до 700 разных построек»[184]. Строительство частных домов, зданий общественного и производственного назначения велось за счет средств городских дум, собственных финансов застройщиков и ипотечных кредитов городских кредитных обществ и акционерных земельных банков. Важными факторами развития городского ипотечного кредита были активизация торгово-промышленной деятельности, рост предложения фондовых ценностей, изменение потребностей, особенно в купеческой среде. Все это требовало больших капиталов.

Существенную роль в развитии ипотеки в пореформенный период сыграла политика правительства, которое оказывало постоянную поддержку не только государственным, но и частным ипотечным учреждениям. Основные идеи и принципы этой политики были сформулированы еще в 1859 г. в ходе ликвидации старых ипотечных кредитных учреждений. Представленный нами обзор системы ипотечных учреждений и ее особенностей в пореформенной России естественно подводит к выводу, что масштабы, динамику и специфику российской ипотеки того периода предопределил весь комплекс рассмотренных объективных и субъективных факторов, доминирующими среди которых были особенности буржуазной эволюции аграрного сектора экономики страны.

Отрицательный опыт старых казенных банков наглядно продемонстрировал тогдашним российским экономистам, что новую систему следовало формировать очень осторожно, соблюдая правило ликвидности банков – сбалансированность активов и пассивов по срокам. Государство, не завершившее еще болезненный процесс погашения обязательств упраздненных банков, было пока не в силах создать казенные банки для долгосрочного кредитования, которое работало бы в соответствии с данным правилом. Потребность же экономики в долгосрочном кредитовании возрастала. В апреле 1859 г. Александр II, запретив выдачу ипотечных кредитов из казенных банков, повелел правительству создать особую комиссию «из лиц, специально знакомых с положением вопроса о поземельном кредите и нуждами разных частей империи»[185]. Первоначально комиссии предполагалось поручить обсуждение вопроса о долгосрочном кредите для выкупа крестьян. Однако затем, в связи с образованием особой финансовой комиссии в составе Редакционных комиссий по крестьянскому делу, к которой отошел вопрос о выкупе, Комиссия для устройства земских банков (такое окончательное официальное название она получила) должна была заниматься собственно вопросом о создании «для выдачи ссуд под залог земли и городской недвижимости новых кредитных учреждений, взамен старых, прекращавших свою деятельность и подлежащих ликвидации».

В данную комиссию был включен ряд видных государственных и общественных деятелей того времени, теоретиков и практиков в сфере финансов и кредита. Комиссию возглавил директор Канцелярии по кредитной части Министерства финансов Ю. А. Гагемейстер. В нее вошли член Совета министра финансов М. Х. Рейтерн, ректор Университета св. Владимира Н. Х. Бунге (оба впоследствии министры финансов), чиновник особых поручений МВД профессор И. В. Вернадский, директор Коммерческого банка Е. И. Ламанский, директор Заемного банка Ф. Ф. Кобеко, представители помещиков разных губерний, видные общественные деятели, принимавшие активное участие в подготовке проекта освобождения крестьян, – А. И. Кошелев и князь В. А. Леркасский, и др. Авторитетный состав комиссии свидетельствовал о большом значении, которое придавалось правительством вопросу о реформе ипотечного кредита. Комиссия работала в течение двух лет. Ее название объясняется тем, что из всех видов ипотечных учреждений – государственных, ипотечных, взаимных – ее члены отдавали предпочтение последним. Именно такие учреждения, по их мнению, больше других были «выгодными и безопасными для землевладельцев». «Круговое ручательство всех заложенных имуществ превосходит прочностью своего обеспечения всякую гарантию посредством капитала», – записано в «Трудах» комиссии. Положения, которые нашли отражение в «Трудах» Комиссии по устройству земских банков, впоследствии оказали большое влияние на формирование системы земельного кредита в России.

Интересно, что вопросы, которые обсуждались более чем 130 лет тому назад крупнейшими знатоками российских финансов, вновь встают перед современными банкирами и государственными деятелями России. Это совпадение не случайно. В то время Россия уже начинала свой путь «формирования рыночных структур». Одной из таких структур, необходимых для нормального функционирования новой экономической системы, и является ипотека.

Среди вопросов, поднятых комиссией и чрезвычайно актуальных и сегодня, следующие. Первое. Вопрос о роли государства в системе ипотечных учреждений. При определении характера будущих ипотечных учреждений комиссия исходила из того, что коренным недостатком существовавшей до этого в России системы ипотечного кредита, приведшим, в частности, к финансовым трудностям «кредитных установлений», являлась государственная банковская монополия. Частный ипотечный кредит, существовавший в европейских странах (а в пределах Российской империи – в Польше и Прибалтике), комиссия считала более «рациональным и благодетельным» для народного хозяйства и поэтому предложила заменить государственные кредитные учреждения «системой частных и совершенно самостоятельных» ипотечных банков разного типа. Комиссия категорически высказалась против централизации ипотечного кредита, за создание системы местных ипотечных учреждений разного типа. Комиссия считала, что ипотечные учреждения должны быть самостоятельными, негосударственными, хотя при этом не исключала некоторый контроль со стороны правительства.

Второе. Члены комиссии проанализировали условия, в которых начиналось становление новой системы ипотечных учреждений, и пришли к выводу, что они далеко не благоприятны для развития земельных банков. Под перечнем этих условий могли бы подписаться все те, кто и сегодня связан с организацией ипотечного кредита в России. Вот они: 1) недостаток самодеятельности, инициативы и предприимчивости в обществе, которое привыкло «с давних пор» к административной опеке и казенному посредничеству во всех, а особенно в кредитных, делах; 2) недостаток свободных капиталов в стране, слабость их накопления; 3) несовершенство денежной системы; 4) нехватка кредитных посредников (банков, бирж), которые содействовали бы реализации и обороту кредитных бумаг и привлекали бы капиталы, необходимые для землевладельцев; 5) недостатки законодательства по закладному праву; 6) изъяны в законодательстве, сохраняющем «неприкосновенность частной собственности».

И последнее. Отдавая предпочтение кредитным обществам землевладельцев, комиссия, стоявшая на либеральных позициях, отнюдь не предполагала запретить создание акционерных ипотечных банков, более того, она признавала за акционерной формой и ряд преимуществ. Комиссия указывала, во-первых, на то, что «акционерные компании, вследствие большей силы инициативы и предприимчивости в среде капиталистов, чем землевладельцев, могут скорей образоваться, чем земледельческие товарищества; акционерные компании могли бы оказать весьма благодетельное содействие поземельной собственности, при нынешнем переходном ее состоянии».

По мнению комиссии, определенные преимущества акционерных земельных банков заключались еще и в том, что они «по своему составу, и в особенности по характеру лиц, стоящих в их главе», могут легче, чем землевладельческие компании, привлечь к себе капиталы и реализовать «кредитные знаки» (закладные листы). Акционерные банки, по словам членов комиссии, могли, «в пределах необходимой осторожности, заняться и другими небесполезными для народного хозяйства операциями» (ссудными операциями под залог домов в городах, учетом собственных и чужих закладных листов, учреждением ссудных землевладельческих, сберегательных и депозитных касс).

Комиссии не удалось реализовать на практике свою главную идею и создать систему «земских банков», хотя попытки в данном направлении предпринимались. В этом плане правы историки российских финансов, утверждавшие, что ее деятельность не привела ни к каким результатам. Однако это объясняется не оторванностью Гагемейстера и других членов комиссии от российской действительности, а объективными трудностями, большинство из которых было отмечено самой комиссией (недостаток капиталов, непривычка к вложению их в частные бумаги, нехватка подготовленных людей, отсутствие деловой активности в среде дворянства, его привычка к государственным субсидиям и т. д.). Главное значение деятельности Комиссии по устройству земских банков состояло в том, что в ней обсуждались и отрабатывались идеи и принципы, которые потом легли в основу политики правительства в области ипотечного кредита в конце XIX – начале XX в.

Первое ипотечное учреждение, выдававшее поземельные ссуды, было создано в 1864 г. и называлось «Земский банк Херсонской губернии». Банк был учрежден еще до начала функционирования земств, и Херсонское земство (по данным Кредитной канцелярии) не принимало участия ни в его организации, ни в его деятельности (земства лишь в 1871 г. получили разрешение создавать учреждения краткосрочного кредита). Само название «земский банк» было заимствовано из проекта Комиссии по устройству земских банков 1859–1861 гг., которая, как уже было сказано в предыдущем параграфе, наилучшей формой ипотечных учреждений признала общества землевладельцев-заемщиков с круговым ручательством по выпускаемым ипотечным бумагам[186]. Во второй половине 1860-х годов по отношению к ипотечным учреждениям, выдававшим ссуды под залог земли (вне городов), стал употребляться термин «земельный» («поземельный»).

Учредителями Земского банка Херсонской губернии выступили представители херсонского дворянства во главе с губернским предводителем. По распоряжению правительства для начала банку была предоставлена ссуда из губернского продовольственного капитала в размере 100 тыс. руб. Херсонский земский банк быстро развивал операции, и к 1870 г. им было выдано ссуд на 19,6 млн руб.[187] По образцу его устава в 1865 г. был утвержден устав Земского банка Саратовской губернии, который также получил стотысячную ссуду. Однако последнему не удалось набрать минимума землевладельцев-заемщиков, необходимого для начала действий, и в 1873 г. он был объявлен несостоявшимся[188]. Не получила развития инициатива по созданию подобных обществ, проявленная в Екатеринославской и Пензенской губерниях[189]. Херсонский банк оказался единственным в империи местным «земским банком» (за исключением Польши, где Земское кредитное общество было создано еще в первой половине XIX в.). Впоследствии это объясняли исключительно благоприятными условиями Херсонской губернии: давним развитием здесь товарного сельского хозяйства, близостью богатого рынка и биржи в Одессе. В других местах условия не благоприятствовали созданию подобных учреждений. Князь В. А. Черкасский, один из авторитетных участников Съездов представителей российских земельных банков, впоследствии объяснял это тем, что, во-первых, «вся местная деятельность и все живые силы в то время были увлечены разрешением крестьянского дела», а во-вторых, «ощущалось полное отсутствие местных денежных средств». Единственной мерой, которая могла бы тогда способствовать созданию губернских обществ взаимного ипотечного кредита («земских банков»), по мнению князя Черкасского, было предоставление правительством каждому из них «более или менее значительного основного капитала для первоначального учреждения». Однако, по его же словам, «средства правительства не позволяли ему делать подобных затрат, как бы ни были они производительны, оно и само перебивалось кое-как…»[190].

Неудача с организацией местных «земских банков» привела к возникновению идеи создания кредитного учреждения, также основанного на круговой поруке заемщиков-землевладельцев, но носившего всероссийский характер[191]. В качестве учредителей «Общества взаимного поземельного кредита» выступали представители знатнейших дворянских фамилий: князья Барятинский, Лобанов-Ростовский, Васильчиковы, Гагарины, Голицын, Меншиков, Щербатов, Паскевич, графы Бобринский, Орлов-Давыдов, Пассек, Шереметев, Шуваловы[192] и др. Учредители общества публиковались в пе риодической печати с пропагандой его устава, подчеркивая при этом свое бескорыстное стремление служить интересам широких кругов землевладельцев. Устав общества был утвержден 1 июня 1866 г. Общество создавалось на основе круговой поруки, но «для расходов, предстоящих обществу в первое время», образовывался «складочный» (т. е. акционерный, паевой) капитал в 1 млн руб.[193] Поэтому некоторые экономисты того времени считали «Общество взаимного поземельного кредита» не чисто взаимной, а смешанной организацией[194].

Руководство общества также состояло из представителей высшего дворянства. В 1868 г. председателем его правления был граф А. П. Бобринский, членами – граф И. Г. Шувалов, граф Г. К. Крейц, действительный статский советник Н. И. Нейкер, полковник А. Р. Киреев. Управляющим выступал полковник Н. Э. Герстфельд. В оценочную комиссию, возглавляемую действительным статским советником В. Я. Скорятиным, входили князь П. И. Ливен, князь И. С. Гагарин, действительный статский советник В. Н. Карамзин и генерал-майор А. П. Мосолов[195].

К 1871 г. общество выдало поземельных ссуд на сумму 44,7 млн руб.[196] Правительство оказало ему огромную поддержку, предоставив многомиллионную субсидию и гарантировав платежи по закладным листам. Однако общество не смогло разместить закладные листы в России и вынуждено было искать капиталы за границей, уплачивая иностранным банкирам огромные комиссионные. Поскольку расчет с заграницей мог вестись лишь на металлические рубли, общество вынуждено было и от своих заемщиков требовать платежи процентов и погашения в звонкой монете, что удорожало кредит[197]. Первая попытка создания акционерных ипотечных предприятий в области городского кредита была предпринята в 1861 г., когда были утверждены уставы двух акционерных обществ, назвавшихся «закладными обществами», в Петербурге и Москве. Учредителями обоих значились действительный статский советник И. Г. Гонзаго-Павличенский и «лондонский негоциант» Д. П. Фалькенгаген-Залеский. Однако уже в ноябре того же года «учредители помянутых обществ, в отзыве Министерству финансов, не признавая, по настоящим обстоятельствам, выгодным приведение предприятия своего в исполнении, от оного отказались»[198].

В середине 1860-х годов появляется несколько проектов акционерных предприятий поземельного кредита. Среди них проект «Главного Российского общества для развития поземельного кредита». Инициатором дела явилось «Товарищество лондонских банкиров и негоциантов и нескольких значительнейших немецких домов», решившее вложить в акции общества 7 млн руб. К ним присоединились, как говорится в специальной брошюре, «весьма влиятельные банкиры и купцы в России». Авторы заявляли, что «предприятие поддерживается многими значительными и просвещенными землевладельцами». Акции, согласно проекту, должны были разместиться в Англии и лишь отчасти в России, облигации – в Германии. По заявлению авторов, первоначальный капитал общества уже был якобы собран, а проект устава находился на рассмотрении министра финансов[199]. Однако каких-либо данных о том, что дело пошло дальше, не имеется. В литературе упоминаются еще некоторые проекты акционерных ипотечных предприятий с участием иностранного капитала.

У акционерных ипотечных предприятий нашлись в землевладельческих кругах и непримиримые противники. Один из них, ратовавший за государственные ипотечные учреждения, писал: «Нам не нужно акционерных обществ, ни же обществ на паях, и не нуждаемся в аферах за счет поземельной собственности, в которой заключается все наше достояние и залог будущего богатства и величия России, нам необходим солидный поземельный кредит, который, будучи устроен на прочных основаниях, противостоял бы всем случайностям»[200]. Д. Шидловский, один из учредителей «Общества взаимного поземельного кредита», призывал землевладельцев к бойкоту одного из проектируемых акционерных банков с участием иностранного капитала: «…значительная часть громадных прибылей учредителей и акционеров достанется лицам или учреждениям, мало солидарным с интересами русского землевладения вообще и России, в особенности»[201]. Князь А. В. Мещерский в Московском губернском земском собрании призывал оградить русских землевладельцев от угрожающей им «власти нескольких банкирских фирм в Петербурге»[202].

Трудно установить, сколько конкретно проектов акционерных ипотечных банков появилось в 1860-е годы «Высочайшее утверждение» получили уставы двух предприятий – «Товарищества поземельного банка» (утвержден 16 марта 1865 г.) и «Общества поземельного кредита» (утвержден 1 июля 1865 г.). Инициатором создания первого выступил некто Н. И. Тарасенко-Отрешков, камер-юнкер и статский советник, человек явно авантюрного склада, основателем второго был варшавский финансист А. Ф. Френкель, еще в конце 1850-х годов возведенный в российское баронское достоинство за услуги, оказанные правительству и финансовой области[203].

В правление «Товарищества поземельного банка», возглавляемого Тарасенко-Отрешковым, вошли, с одной стороны, высокопоставленные чиновники и придворные, с другой – первогильдейские купцы. Складочный капитал в 1 млн руб. разделялся на паи по 10 тыс. руб. серебром. По проекту товарищество сочетало признаки акционерной компании и общества взаимного кредита[204].

Тарасенко-Отрешков попытался создать своему детищу громкую рекламу, уверяя, что товарищество с наибольшей полнотой выражает интересы землевладельцев и что более 50 тыс. из них якобы изъявили желание заложить в банке свои земли стоимостью в 250 млн руб. По уверениям Тарасенко-Отрешкова, 100 отделений банка в 33 губерниях готовы начать свои действия. Попутно Тарасенко-Отрешков нападал на своего будущего конкурента барона А. Ф. Френкеля, особенно упирая на то, что последний не знает нужд русского землевладения[205]. Усилия Тарасенко-Отрешкова оказались потраченными впустую. Товарищество не смогло собрать акционерный капитал в установленный срок и подлежало объявлению несостоявшимся.

Тогда неутомимый Тарасенко-Отрешков организовал новую группу учредителей, включавшую целый ряд представителей аристократии и крупной буржуазии. В числе учредителей значилась также лондонская фирма «Томпсон и К°». Товарищество придавало теперь важнейшее значение сотрудничеству с английским капиталом. Акционерный капитал товарищества исчислялся, по новому уставу, не только в русской (5 млн руб.), но и в британской (800 тыс. ф. ст.) валюте. Он делился теперь на мелкие акции по 125 руб. (20 ф. ст. или 500 фр.). 5 мая 1866 г. новый устав товарищества был утвержден[206]. Однако и попытка привлечь англичан не помогла собрать акционерный капитал[207]. К ноябрю 1866 г. была собрана лишь половина назначенной суммы. Тогда Тарасенко-Отрешков привлек к участию в деле петербургского банкира П. Лампе, но тот обанкротился и покончил с собой. Самого Тарасенко-Отрешкова пайщики обвинили в растрате крупной суммы собранных денег. 31 января 1867 г. товарищество было объявлено несостоявшимся. Министр внутренних дел П. А. Валуев (1861–1868 гг.) назвал предприятие Тарасенко-Отрешкова «мечтательным банком»[208].

Попытка барона А. Ф. Френкеля создать акционерное ипотечное общество также была неудачной. Капитал общества замышлялся огромный – 50 млн руб., он должен был делиться на мелкие акции по 100 руб. Либеральная печать обвиняла барона Френкеля в даче взяток. Не помогли ни связи, ни попытка привлечь иностранцев, ни внесение изменений в устав[209]. Нет никаких данных о том, что банк барона Френкеля приступил к активным операциям.

Таким образом, в 1860-е годы не удалось создать ни одного акционерного ипотечного банка. Начали действовать только два взаимных общества – Херсонский земский банк и «Общество взаимного поземельного кредита», выдавшие в 1871 г. ссуд на 54,3 млн руб.[210] Известный экономист И. И. Кауфман считал достигнутый к началу 1870-х годов уровень ипотечного кредита крайне низким (54,3 млн руб. в 1871 г. против 425 млн руб. в 1857 г.). Неудачи первых пореформенных ипотечных учреждений он связывал главным образом с трудностями размещения в то время в России ценных бумаг и с другими объективными условиями. Отмечая недостаток капиталов в России и непривычку русской публики к помещению денег в ценные бумаги, Кауфман заявлял: «Когда у нас первоначально появились наши поземельные кредитные учреждения, рассчитывающие на одни только русские капиталы, то положение их оказалось печальным»[211]. Один из влиятельных финансистов того времени, Л. M. Розенталь, сравнивая ипотечный кредит в России, Германии и Австрии, писал в 1865 г.: «У нас, конечно, опыт учреждения поземельных банков пока еще не имел успеха. Мы убедились, как трудно собрать капиталы для таких учреждений, и, притом, многие изъявляют опасение, что выпущенные банком облигации впоследствии не будут иметь хода»[212].

В 1860-х годах большинство отечественных специалистов в финансовом деле считало, что в России не найти капиталов для ипотечного кредита: деньги в стране есть, но нет привычки к широким финансовым операциям, к вложению денег в бумаги. Спад акционерного учредительства в 1860 г. и затем низкие его темпы в течение 1860-х годов, по-видимому, повлияли и на область ипотечного кредита. Добавим к этому отсутствие традиций и навыков в создании частных кредитных учреждений, нехватку подготовленных людей. Дали о себе знать и организационные трудности. Шли поиски форм и условий ипотечного кредита, которые устраивали бы и землевладельцев, и владельцев капитала. Правительство из финансовых соображений не принимало активных мер по стимулированию создания частных ипотечных учреждений. В целом, ипотечный поземельный кредит в 1860-е годы получил слабое развитие и был явно недостаточен для нужд помещичьего хозяйства. Ситуация изменилась в начале 1870-х годов, когда были учреждены акционерные земельные банки.

Поземельный кредит, открытый Херсонским земским банком и «Обществом взаимного поземельного кредита», при ограниченной норме ссуд (которые не могли превышать 50 % оценки) и в связи с весьма сложной оценкой, был доступен лишь для тех землевладельцев, имения которых были в сравнительно сносном положении. Для тех же, кто раньше уже успел обременить свое имение значительными частными займами или кто нуждался в большей ссуде, оставался по-прежнему один выход – заключение частных займов на весьма тяжелых условиях. Между тем число помещиков, успевших обременить свои имения тяжелыми частными закладными, было, по-видимому, очень велико, хотя точные данные на этот счет отсутствуют.

По мнению известного историка-экономиста Л. В. Ходского, то обстоятельство, что многие землевладельцы не могли быть удовлетворены условиями кредита из двух существовавших в 1860-е годы ипотечных обществ, «не могло ускользнуть от внимания предприимчивых людей, искавших выгодное помещение для своих капиталов или желавших разжиться на учредительстве»[213]. Само правительство, несмотря на господствовавшее мнение о предпочтительности ипотечных учреждений взаимного типа, пришло к заключению, что интересы землевладения в тот момент требовали создания акционерных земельных банков. Департамент государственных имуществ Государственного совета вынужден был констатировать, что многие землевладельцы не решаются делать «необходимые для устройства их хозяйств» займы в «Обществе взаимного поземельного кредита» «из опасения, что условленные ежегодные по сим займам подати могут быть увеличены как по силе круговой поруки, в случае неисправности кого-либо из заемщиков, так и по причине изменений, происходящих в нашем вексельном курсе». Поэтому, считал департамент, «возникла необходимость в учреждении акционерных земельных банков, которые, ограничивая ответственность заемщиков лишь собственными займами, выдавали бы, кроме того, ссуды на кредитные рубли и тем вполне отстранили бы лежащее на заемщиках Общества взаимного поземельного кредита опасение»[214].

Кратковременный подъем акционерного учредительства в России пришелся на 1870–1875 гг. Одной из его особенностей являлось создание акционерных банков. Никогда, ни до, ни после этого, Россия не знала такого размаха предпринимательской активности в области банковского дела. Глубинной основой этого процесса являлась общая экономическая конъюнктура.

Первый проект акционерного земельного банка поступил в Министерство финансов от имени группы харьковских землевладельцев и предпринимателей в конце 1870 г. Проект был поддержан харьковским губернатором, заявившим, что новое кредитное учреждение окажет благотворное влияние на развитие сельского хозяйства губернии. Большую поддержку проектируемому банку оказал известный финансовый деятель И. В. Вернадский, возглавлявший в то время Харьковскую контору Государственного банка. Еще до официального представления проекта он обратился с письмом к государственному секретарю Д. М. Сольскому, в котором просил «благосклонно принять упомянутый проект, дать ему по возможности скорый ход и содействовать его утверждению». Проект был одобрен министром финансов и 12 декабря 1870 г. представлен в Государственный совет[215].

В Департаменте государственной экономии Государственного совета в проект устава были внесены лишь частные поправки. Обсуждение вызвал только вопрос об обеспечении закладных листов, так как отсутствие круговой поруки заемщиков было новым явлением. В правительственных кругах по-прежнему придерживались мнения о «преимуществах, предоставляемых таким для поземельного кредита учреждениям, которые основаны на началах взаимного ручательства заемщиков». Поэтому департамент признал возможным допустить учреждение Харьковского земельного банка без круговой ответственности заемщиков «лишь в виде опыта». В то же время «в видах большой осторожности» департамент счел необходимым установить, что сумма выпущенных банком закладных листов не должна превосходить более чем в 10 раз сумму акционерного и запасного капиталов[216]. 4 мая 1871 г. устав банка был «высочайше утвержден»[217].

Проекты двух других банков – Тульского и Полтавского – были внесены в Государственный совет почти через год – в ноябре 1871 г., и учредители, и Министерство финансов, и Государственный совет могли теперь уже опереться на устав Харьковского банка как на образец[218]. 8 апреля 1872 г. уставы Тульского и Полтавского земельных банков получили «высочайшее утверждение»[219].

Закон от 31 мая 1872 г., содержавший «временные правила о порядке учреждения» таких банков, передал министру фи нансов право утверждать уставы земельных банков по образцу уже утвержденных[220]. В течение июня – сентября 1872 г. были утверждены уставы Киевского, Самарского, Нижегородского, Московского, Виленского, Ярославско-Костромского, Бессарабско-Таврического, Донского банков, а в июне 1873 г. – Саратовско-Симбирского. Нижегородский и Самарский земельные банки были через два месяца после учреждения объединены в один банк. Тульский банк в июле 1873 г. был переименован в Петербургско-Тульский, и правление его было переведено в Петербург[221]. Законодательно были определены и территориальные зоны деятельности банков, которые впоследствии неоднократно уточнялись[222].

В те годы в Министерстве финансов находились на рассмотрении проекты еще 14 ипотечных учреждений, из них 12 акционерных и лишь 2 взаимных. Однако они не были утверждены по разным причинам, главным образом, по-видимому, потому, что в 1872 г. в правительстве возобладало отрицательное отношение к открытию, в дополнение к уже разрешенным, новых частных кредитных учреждений[223].

Лица, официально выступившие в качестве учредителей акционерных земельных банков, известны[224]. Всех учредителей можно разделить на две группы: 1) крупные дворяне-землевладельцы и близкие к ним высшие чиновники; 2) банкиры и крупные торговцы. Официальные списки учредителей, естественно, не раскрывают подлинную роль обозначенных в них лиц. Ответ на вопрос о том, какую роль в создании акционерных ипотечных банков сыграли представители каждой из названных категорий, представляет большой интерес. Один из крупнейших практиков акционерного ипотечного кредита в России С. С. Хрулев, отмечая, что акционерные земельные банки открылись в провинции, связывал это с тем, что провинциальное дворянство особенно остро ощущало нужду в кредите. По его утверждению, именно эта группа дворянства явилась инициатором создания таких банков, пригласив затем к участию в них предпринимателей[225]. Однако многие современники приписывали ведущую роль в учреждении этих банков, напротив, банкирам[226]. Дореволюционные экономисты П. П. Мигулин и И. И. Левин также отмечали большую роль новых дельцов, выходцев из западных частей империи (преимущественно прибалтийско-немецкого и польско-еврейского происхождения), в финансовой жизни России середины XIX в., в частности в создании банковской системы[227].

Среди учредителей акционерных земельных банков действительно были известнейшие в то время банкиры и банкирские дома Петербурга, Москвы, Одессы и Таганрога. Среди банкиров и владельцев банкирских домов преобладали лица немецкого, еврейского, греческого («Э. М. Мейер и К°», И. Е. Гинцбург, Л. М. Розенталь, братья Поляковы, «Ефрусси М. и К°», П. Ф. Родоканаки, «И. Скараманга и К°» и др.) и в меньшей степени русского и украинского происхождения (братья Елисеевы, А. К. Алчевский и др.). Эти же лица и банкирские дома сыграли активную роль и в создании первых акционерных коммерческих банков России[228].

В списках учредителей акционерных земельных банков численно преобладают дворяне: из 99 физических и юридических лиц, числящихся в этих списках, дворян и сановников – 67, купцов и почетных граждан – 21, банкирских и торговых домов – 11. В числе учредителей – представители знатных фамилий, такие как князь Д. Д. Оболенский, Д. П. Максутов, В. А. Леркасский, А. П. Трубецкой, М. В. Кочубей, А. С. Кудашев, А. И. Барятинский, П. Л. Витгентштейн, графы Н. В. Левашов, А. С. Платер, Н. Н. Зубов, М. Платов, Н. Орлов-Денисов и др. (см. Приложение II-2). Однако численное преобладание и звонкие имена сами по себе не говорят о действительной роли. Включение в состав правлений учреждаемых банков представителей сановного и землевладельческого дворянства было для буржуазии необходимо в связи с политическим влиянием дворянства в стране. В очерках, посвященных пореформенному дворянству, известный публицист того времени С. Н. Терпигорев ярко показал, что банкиры, в том числе иностранные, при устройстве акционерных земельных банков не могли обойтись без представителей дворянства. Банкирам нужны были ходатайства дворян об открытии банков («вопли», как называет эти ходатайства Терпигорев), нужны были громкие дворянские имена для включения их носителей в число учредителей, нужны были их связи «в верхах». Дворяне поддерживали идею образования акционерных земельных банков, во-первых, из-за нужды в деньгах, из-за стремления заложить землю, а во-вторых, потому, что им «были обещаны места в банках: директорские, управляющих, оценщиков и т. п.». Банкиры находили для себя большим неудобством принятие дворян на службу в банки, но тем не менее делать было нечего: «без наших воплей и без постановки наших фамилий “во главе предприятия” проведение <…> самого предприятия, несомненно, и затянулось бы, и обошлось им гораздо, гораздо дороже». В другом месте Терпигорев говорит о «“банкирах” в кавычках», т. е. о тех лицах, имена которых «покупались варшавскими, берлинскими и лондонскими настоящими банкирами для того, чтобы они, эти имена, стояли в числе учредителей, с целью отвода правительству глаз от сути дела»[229].

Однако отсюда не следует, что все дворяне при учреждении банков выступали лишь в качестве простых «агентов» банкиров. Ведь в числе дворян-учредителей мы видим таких известных и влиятельных деятелей, как князь Д. А. Оболенский – статс-секретарь, член Государственного совета и сенатор, до 1872 г. – товарищ министра государственных имуществ; князь А. И. Барятинский – генерал-лейтенант, генерал-адъютант, командир лейб-гвардии Преображенского полка; князь В. А. Черкасский – бывший член Главного комитета по крестьянскому делу, сотрудник Н. А. Милютина «по крестьянским и польским делам», одно время – московский городской голова; граф Н. В. Левашов – генерал-адъютант, товарищ шефа Корпуса жандармов и начальника III отделения Собственной его величества канцелярии; В. Н. Обухов – действительный тайный советник, сенатор, второй товарищ министра внутренних дел; И. В. Вернадский – известный экономист, профессор Харьковского и Московского университетов, управляющий Харьковской конторой Государственного банка и другие. Многие из них были крупными землевладельцами.

По-видимому, роли разных представителей дворянства в организации акционерных земельных банков были различны: среди них были и те, кто сыграл пассивную роль «свадебного генерала» или фактически был подставным лицом, и те, кто играл роль самостоятельную и активную, роль подлинных предпринимателей и организаторов. Создание названных банков явилось своеобразным соглашением между представителями дворянства и предпринимательских кругов, соглашением, стороны которого нуждались друг в друге. Банкиры внесли в дело капиталы, деловой опыт, связи в финансовом мире. Но в русских условиях в деле создания поземельных банков они не могли обойтись без дворян, которые в глазах властей продолжали оставаться главными хозяевами земли и «первым сословием» и опорой трона.

Экономическая конъюнктура во время учреждения акционерных земельных банков была благоприятной, поэтому первые выпуски их акций были выгодно реализованы. По некоторым утверждениям, вокруг учреждения этих банков возникла даже «невиданная до этого в России» спекулятивная горячка. Акции Московского земельного банка, за которые был внесен первоначальный взнос 62,5 руб., вскоре стоили 90 руб., акции Тульского земельного банка – соответственно 50 руб. и 93 руб. В целом успешно реализовывались и первые выпуски закладных листов акционерных земельных банков. Согласно уставам, банки выдавали ссуды этими листами и их реализацию могли брать на себя только по просьбе заемщиков. Однако зачастую, не спрашивая предварительно заемщиков, банки сами реализовывали закладные листы, а затем вручали заемщикам сумму денег, соответствующую определенному курсу. С самого начала своей деятельности акционерные земельные банки в провинции (где продажа закладных листов была затруднена) стали заключать соглашение с некоторыми столичными банками или банкирскими домами о продаже им закладных листов целыми сериями, на сумму в два и более миллионов рублей (по заранее определенному курсу). Первым встал на этот путь Харьковский земельный банк, обратившийся к петербургским банкирам. Киевский земельный банк продал первые свои закладные листы синдикату банкиров через Петербургский Учетный и ссудный банк. Тульский банк заключил соглашение о реализации закладных листов с Частным коммерческим банком, Полтавский – с банкирами Гинцбургом и Мейером. Реализацию листов Московского земельного банка взяли на себя Московский Купеческий и Московский Коммерческий и ссудный банки[230]. В 1871–1872 гг. закладные листы большинства ипотечных учреждений продавались по цене 86,5 руб. за 100 номинальных. Цена на листы Харьковского земельного банка летом 1872 г. дошла до 96 руб. за 100, Киевского – 92,5–93. Денежная публика охотно приобретала закладные листы акционерных земельных банков. «Изобилие капиталов» летом 1872 г., низкий учетный процент (ниже 6 %) делали выгодным помещение денег в закладные листы, поскольку они приносили 6 % дохода и стоили на бирже ниже номинала.

Банкиры охотно соглашались посредничать при реализации закладных листов земельных банков. При реализации листов первой серии Харьковскою банка на сумму 2,5 млн руб. банкир-реализатор обязался сразу выплатить банку 88 руб. за 100. При реализации листов второй серии Харьковскому банку удалось поднять гарантийный курс до 90 руб. Реализация шла столь успешно, что при выпуске третьей серии Харьковский банк решил не прибегать к посредничеству банкиров, а действовать самостоятельно, предоставив заемщикам на выбор получать ссуду закладными листами банка или наличными деньгами по 90 руб. за 100. Остальные земельные банки реализовали закладные листы через банки или банкирские конторы на условиях, иногда даже более льготных, чем Харьковский банк. В связи с выгодностью помещения денег в закладные листы, по заявлениям представителей земельных банков, «банкиры даже навязывали учредителям этих банков свои услуги как лично, так и через посылаемых к ним агентов, предлагая заключать условия не только на реализацию одной серии листов, но и – нескольких будущих серий, с обеспеченным вперед курсом»; так, например, банкирский дом, реализовавший листы Киевского банка, не довольствуясь предложенной ему серией в 2 млн руб., предлагал сразу заключить условия на 10 млн руб. будущих листов с обеспеченным курсом 90 руб. и с предоставлением ему половины излишка свыше 91,5 руб.[231]

Однако уже в августе 1872 г. начались трудности с размещением всех ценных бумаг, в том числе закладных листов. С осени банкиры стали отказываться от реализации листов новых банков[232]. В январе 1873 г. председатель правления Киевского земельного банка назвал затруднения с размещением листов «страшными» и сообщал, что на бирже совершенно невозможно поместить сколько-нибудь значительной их партии[233].

Вопрос о курсе закладных листов был жизненно важен для заемщиков ипотечных банков. Получая ссуду по номиналу, скажем, в 10 тыс. руб., заемщик при курсе закладных листов на бирже 89 за 100 фактически получал 8900 руб., а при курсе 98 за 100 – 9800 руб. Поскольку проценты он должен был платить с номинальной суммы, а не с фактически вырученной за проданные закладные листы, ясно, что чем выше был курс листов, тем дешевле обходилась для заемщика ссуда. На доходах самих банков курс закладных листов прямо не отражался, ибо заемщик расплачивался за номинальную ссуду. Но косвенно колебания курсов, безусловно, затрагивали интересы банков. Чем выше был курс закладных листов и, следовательно, дешевле, выгоднее ссуда для заемщиков, тем выше был престиж, популярность банка, тем больше владельцев недвижимых имуществ, в первую очередь землевладельцев, изъявляло желание получить в данном банке ссуду. Вопрос о курсе закладных листов беспокоил и правительство как с точки зрения обеспечения интересов поместного дворянства, так и в связи с тем влиянием, которое этот курс оказывал на общее состояние кредита.

В конце 1872 г. в Европе наблюдалась напряженность денежного рынка, начали проявляться первые признаки экономического кризиса, разразившегося в середине 1873 г. и отразившегося и на финансовой ситуации в России. Но главные причины нарастающих трудностей с размещением закладных листов были внутренние и заключались в одновременном возникновении ряда ипотечных банков, появлении на рынке большого количества новых ипотечных бумаг и в уже упомянутом отказе банкиров от реализации закладных листов.

Еще в 1860-е годы в банковских кругах высказывалось мнение, что в России не найти достаточно денег для ипотечного кредита и надо обращаться к заграничным капиталам. В начале 1870-х годов уже упомянутый выше известный экономист И. И. Кауфман пришел к такому же заключению: «…мы не имеем дома средств на удовлетворение нашей потребности в кредите и должны искать средства за границей»[234]. Председатель правления Киевского земельного банка Н. К. Виноградский заявлял, что «это не временные, а постоянные затруднения, потому что все зависит от того, чтобы был исход за границей»[235]. Некоторые ссылались на пример «Общества взаимного поземельного кредита», реализовавшего свои закладные листы за границей.

Первая попытка вывести закладные листы русских земельных банков на заграничный рынок была предпринята банкирским домом Гинцбурга, который вообще первым взялся за реализацию этих бумаг. В 1872 г. он попытался разместить закладные листы Харьковского банка на Берлинской бирже. Однако ему это не удалось, главным образом потому, что указанные бумаги были выпущены на кредитный (бумажный) рубль. Поэтому акционерные земельные банки обратились в Министерство финансов с ходатайством о предоставлении им права выпускать закладные листы и в золотой валюте[236]. Соответствующие изменения были внесены в уставы банков в конце 1872 г., и в 1873 г. заемщики должны были уплачивать банкам проценты и погашения в той валюте, в которой были выпущены по их ссудам закладные листы[237].

Выпуск акционерными земельными банками закладных листов в металлической валюте не получил сколько-нибудь значительного развития. Такие листы выпустили в 1873 г. только Харьковский и Нижегородско-Самарский банки на сумму 2,9 млн руб. (Номинальная стоимость закладных листов всех банков в кредитной валюте на 1 января 1874 г. составляла 88,6 млн руб., т. е. сумму, в 30 раз большую.) В дальнейшие годы, в связи с погашением, сумма «металлических» листов, находившихся в обращении, все время уменьшалась[238]. По инициативе банкирского дома Гинцбурга была начата подготовка к созданию консорциума русских и иностранных банкиров для ввода русских закладных листов на иностранные биржи. Однако консорциум не состоялся из-за появления проекта создания так называемого Центрального банка русского поземельного кредита.

В основу проекта была положена идея использования иностранного капитала для кредитования землевладения в России. Инициаторами его выработки явились уже упомя нутые барон А. Ф. Френкель и Л. М. Розенталь – крупный финансист и экономист 1850–1870-х годов. В число учредителей были приглашены известные в то время в России банкирские и торговые дома, а также банковские и биржевые дельцы: И. Е. Гинцбург, «С. К. Гвейер и К°», братья Елисеевы, «Клеменц и К°», Г. Г. Винекен, И. Е. Кондоянаки, К. Фалейзен, Н. М. Полежаев, «Е. Г. Бранд и К°» (Петербург), «Скараманга и К°» (Таганрог), «Ефрусси М. и К°», братья Рафаловичи, Т. П. Родоканаки (Одесса), а также два иностранных банка – «Дисконто-Гезельшафт» (Берлин) и «Эстеррайхише кредитанштальд фюр хандель унд гевербе» (Вена)[239]. Характерной особенностью являлось отсутствие среди учредителей представителей поместного дворянства и бюрократии. По-видимому, Френкель и Розенталь считали, что у них достаточно связей и влияния, чтобы провести проект и при данном составе участников. Перечисленные юридические и физические лица весьма активно участвовали в банковском учредительстве начала 1870-х годов, в том числе в создании земельных банков[240].

Проектируемый банк должен был заниматься комиссионной покупкой и продажей ипотечных бумаг, выдавать авансы под обеспечение этих бумаг. Но главным в его деятельности должны были стать скупка за свой счет закладных листов русских земельных банков и облигаций городских кредитных обществ, депонирование этих бумаг в Государственном банке, выпуск под их обеспечение своих собственных закладных листов и реализация их на заграничных рынках. С этой целью собственные закладные листы Центрального банка, в отличие от приобретаемых им русских ипотечных бумаг, должны были выпускаться не в бумажной (кредитной), а в металлической валюте[241].

Проект учреждения Центрального банка оживленно обсуждался в печати, экономических и коммерческих обще ствах. Учредители банка так обосновывали необходимость его создания. Размещение закладных листов в России «почти немыслимо», так как это может привести к резкому падению их курса и тем самым удорожить кредит для землевладельцев. Выходить на заграничные биржи с закладными листами, выпущенными на неустойчивые бумажные деньги, также невозможно. Не может принести успеха и выпуск ипотечных облигаций в металлической валюте, так как самостоятельно реализовать их на заграничных денежных рынках акционерные земельные банки не смогут. «Губернские деятели», стоящие во главе названных банков, не знакомы с заграничными условиями, и этих деятелей не знают заграничные банкиры, кроме того, разрозненное выступление банков на заграничных биржах вызовет конкуренцию между ними. Идею «синдиката нескольких русских и иностранных банкиров» учредители Центрального банка также отвергали, так как не связанный постоянными обязательствами перед земельными банками синдикат будет продавать их листы только в случае благоприятной конъюнктуры. Учредители уверяли, что только выход на заграничные денежные рынки через посредство Центрального банка привлечет к русскому поземельному кредиту иностранные капиталы и тем самым не только принесет пользу этому кредиту, но и улучшит русский вексельный курс[242].

Среди решительных противников создания Центрального банка были некоторые из авторитетных в России экономистов и ряд деятелей ипотечного кредита[243]. «Общество для содействия русской промышленности и торговле» создало специальную комиссию для всестороннего рассмотрения проекта создания Центрального банка русского поземельного кредита. К обсуждению были приглашены экономисты В. П. Безобразов, А. П. Мясоедов, а также управляющий делами «Общества взаимного поземельного кредита» Н. Э. Герстфельд, председатель правления Киевского банка Н. К. Виноградский, председатель правления Полтавского банка И. Д. Стефанович, представи тели других ипотечных учреждений. Комиссия решительно высказалась против создания Центрального банка[244].

Комиссия высказала опасение, что Центральный банк, заняв монопольное положение в скупке закладных листов русских земельных банков и стремясь скупать их подешевле, будет понижающе действовать на их курс. Прибыль банка будет складываться из разницы между теми платежами, которые он будет получать по скупленным им «кредитным» закладным листам в России, и теми, которые он должен будет производить по помещенным им за границей «металлическим» листам. Для землевладельцев-заемщиков деятельность Центрального банка обернется лишь отрицательной стороной, так как понижение им цены закладных листов внутри страны будет удорожать земельный кредит. Комиссия предсказывала, что, поскольку этот банк будет получать проценты по скупленным им в России закладным листам в кредитных рублях, а платить проценты по своим листам в металлических рублях, в случае значительного падения курса бумажных денег по отношению к металлической валюте ему придется уплачивать разницу из запасного и даже акционерного капиталов. Ухудшение дел Центрального банка, в свою очередь, отразится и на состоянии дел местных ипотечных банков, поскольку они от него будут зависеть[245].

По мнению комиссии, проектируемое учреждение на самом деле представляло собой не ипотечный, а коммерческий банк, так как его активы обеспечивались не недвижимой собственностью, а ценными бумагами других кредитных учреждений. Комиссия пришла к выводу, что создание Центрального банка «крайне нежелательно» и вызовет «опасные для всего поземельного кредита последствия». Вместо этого комиссия предлагала такие меры, как создание синдикатов банкиров для реализации за границей закладных листов земельных банков, взаимное ручательство ипотечных банков при помещении за границей бумаг, создание совета банков для наблюдения за их действиями, разрешение русским ком мерческим банкам реализации бумаг за свой счет, активное участие правительства (через посредство Государственного банка) в привлечении иностранного капитала к ипотечному кредиту в России. Наконец, комиссия предложила созвать съезд представителей всех ипотечных учреждений России для рассмотрения вопросов, связанных с положением дел в области ипотечного кредита[246].

Реакция акционерных земельных банков на проект создания Центрального банка была противоречивой. (Официально Министерство финансов не запрашивало мнение ипотечных учреждений по этому поводу.) Защитники проекта ссылались на заявление шести банков (Нижегородско-Самарского, Полтавского, Бессарабско-Таврического, Ярославско-Костромского, Тульского и Киевского) в его поддержку. Однако противники проекта утверждали, что указанное заявление банков, только что возникших и не набравших сил, вызвано давлением банкиров – учредителей Центрального банка. Руководители Харьковского, Полтавского и Киевского банков (Алчевский, Стефанович и Виноградский) высказались решительно против создания Центрального банка. Против выступили и представители многих взаимных ипотечных учреждений[247]. Противоречивость реакции акционерных земельных банков объясняется определенной зависимостью их от банкиров – реализаторов ценных бумаг, а также конкурентной борьбой разных финансовых группировок между собой и наличием в руководстве акционерных земельных банков представителей землевладельческих кругов, опасавшихся удорожания поземельного кредита.

Министерство финансов поддержало идею создания Центрального банка русского поземельного кредита. Поскольку его устав отличался от уставов других ипотечных банков, министр не мог утвердить проект сам и в ноябре 1872 г. представил его в Государственный совет. В Департаменте государственной экономии, где обсуждался проект, против него резко выступил глава департамента К. В. Чевкин. Большое внимание он уделил отрицательным последствиям для русского землевладения монополизации Центральным банком реализации русских ипотечных бумаг. Особую опасность он видел в том, что Центральный банк, преследуя свои корыстные интересы, будет искусственно раздувать ипотечный кредит и тем самым косвенно, через преувеличение оценок, втягивать землевладельцев в необеспеченные доходами долги. Однако остальные пять членов департамента, а также приглашенные для обсуждения вопроса министр финансов М. Х. Рейтерн и государственный контролер А. А. Абаза выступили на стороне проекта. Один из основных их аргументов состоял в том, что медленный рост сбережений у населения затрудняет реализацию закладных листов на внутреннем рынке. По убеждению сторонников создания Центрального банка, только учредители этого банка, с их опытом и связями, могли бы обеспечить реализацию закладных листов на зарубежных биржах. Кроме того, в проектируемом банке их привлекло то, что, будучи акционерным, он взял бы на себя ответственность за последствия, вызывавшиеся колебаниями курсов как закладных листов, так и кредитного рубля. Ограничения, установленные для кредитных учреждений действующим законодательством, они считали вполне достаточными для того, чтобы предотвратить монополизацию учреждаемым банком ипотечного кредита[248].

В общем собрании Государственного совета, где проект обсуждался в марте 1873 г., противники создания Центрального банка оказались в большинстве. В их число, кроме К. В. Чевкина, вошли: наследник престола Александр, великий князь Михаил Николаевич, Н. П. Игнатьев, Д. А. Милютин, граф Д. Н. Толстой, К. П. Победоносцев и другие, всего 24 чел. На стороне проекта осталось 18 членов Государственного совета: его председатель великий князь Константин Николаевич, принц Петр Георгиевич Ольденбургский, П. А. Валуев, М. Х. Рейтерн, А. А. Абаза, Д. Н. Набоков и др.[249] Вторая группа, как видим, исключала лиц, принимавших непосредственное участие в формировании финансовой политики правительства в 1860–1870-е годы. Царем было одобрено мнение меньшин ства, и 6 апреля 1873 г. устав Центрального банка русского поземельного кредита был утвержден[250].

Первоначально (в 1873–1876 гг.) его операции развивались успешно. В депозитах, обеспечивающих выпуски закладных листов самого Центрального банка, числились закладные листы земельных банков на следующую сумму: в 1873 г. – 15,4 млн руб., в 1876 г. – 44,7 млн руб. Соответственно росла и стоимость листов, выпущенных самим Центральным банком: в 1873 г. – на 15 млн руб., в 1876 г. – на 43,1 млн руб. Фактически собранный акционерный капитал хотя и не дошел до установленного размера (15 млн руб.), но все же увеличился с 6 млн руб. до 12 млн руб. Банк получил чистой прибыли: в 1873–1874 гг. – по 766 тыс. руб., а в 1875 г. – 1,1 млн руб. Запасной капитал был увеличен почти до 400 тыс. руб., создан «чрезвычайный запас» в 230 тыс. руб.[251]

Однако падение во второй половине 1870-х годов курса кредитного рубля отрицательно повлияло и на дела Центрального банка русского поземельного кредита. Вынужденный покрывать возрастающую разницу между упавшей стоимостью кредитного рубля, в котором он получал проценты по скупленным им в России закладным листам, и золотой валютой, в которой уплачивались проценты и погашения заграничным держателям его закладных листов, банк стал нести огромные убытки. Уже в 1876 г. Центральный банк вынужден был потратить на их покрытие более четверти валовой прибыли. Однако убытки 1877–1878 гг. (свыше 2 млн руб.) намного превысили валовую прибыль. На их покрытие была потрачена не только валовая прибыль, но и весь запасной капитал, фонд погашения, однако убытки так и не были покрыты[252].

В связи с этими трудностями правление Центрального банка ходатайствовало перед правительством об отсрочке назначенного по уставу на 1878 г. последнего 50-рублевого взноса по оплате нарицательной цены акции. Правительство в декабре 1878 г. разрешило указанную отсрочку, более того, обязалось выдавать из расчета 5 % годовых авансы в размерах, необходимых банку для покрытия потерь от уплаты процентов и погашения. Это было сделано, как говорится в справке Кредитной канцелярии, «в видах устранения нареканий со стороны владельцев закладных листов банка». Но одновременно правительство ввело ряд ограничений в деятельность банка. Все свои доходы он обязан был обращать на покрытие потерь по своим платежам и возмещение правительственных авансов. До полного их возмещения, а также до полной оплаты акций банка были приостановлены новые выпуски его закладных листов. Таким образом, активные операции Центрального банка были прекращены на неопределенное время. С 1876 г. новые выпуски его закладных листов не производились. Стоимость его закладных листов, находившихся в обращении, в связи с погашением даже сократилась с 43,1 млн руб. до 40,6 млн руб. В связи с этим и стоимость 6-процентных ных закладных листов русских банков, обеспечивших листы Центрального банка, в его депозитах сократилась с 44,6 млн руб. до 41,5 млн руб.[253]

Несмотря на то, что Центральный банк прекратил активные операции и лишь расплачивался по старым обязательствам, он нес огромные потери от курсовой разницы. Во второй половине 70-х годов курс его закладных листов упал до 56 % от номинала. Будучи не в состоянии в значительной части покрыть их самостоятельно, банк после 1877–1878 гг. фактически существовал за счет дотаций из казны. Забегая вперед, скажем, что к 1887 г. убытки банка достигли 3,4 млн руб. (сумма получаемых процентов оказалась недостаточной для оплаты обязательств банка в иностранной валюте). Государственный банк и казначейство неоднократно оказывали ему помощь, которая в 1893 г. составляла 11,4 млн руб. В 1893 г. Министерство финансов по ходатайству акционеров приняло решение о ликвидации банка. Она была проведена путем конверсии 5-процентных и 5,5-процентных закладных листов Центрального банка в остаточной сумме в 37,5 млн металлических руб. в облигации 3-процентного займа 1893 г. в сумме 41,6 млн металлических руб., или 62,4 млн бумажных руб. Банк передал в собственность казначейства весь свой портфель закладных листов на 44,5 млн руб.[254]

Итак, в 60–70-е годы XIX в. были заложены основы поземельного кредита в России. Начали свою деятельность акционерные земельные банки, занявшие со временем центральное место в сфере ипотечного кредитования. Недостаток капиталов внутри страны привел к попытке привлечения иностранного капитала к финансированию ипотечного кредита через специально созданный для этого Центральный банк русского поземельного кредита. Однако, вследствие неустойчивого курса, эта попытка оказалась неудачной. Впрочем, это не остановило развитие ипотечного кредитования в России, вызванное внутренними потребностями ее экономики.

ПРИЛОЖЕНИЕ II-1. Сведения о времени учреждения и открытия операций акционерных земельных банков и о районах их деятельности

Источник: Устав акционерных земельных банков с разъяснением вопросов, возникших на практике при его изменении. Изд. 5-е, перераб. и дополн. / Комитет Съездов представителей учреждений русского земельного кредита. СПб., 1913. С. 774–778.

ПРИЛОЖЕНИЕ II-2. Учредители акционерных земельных банков Харьковского:

А. К. Алчевский, харьковский купец I гильдии;

А. Ф. Бантыш, камер-юнкер, коллежский асессор, землевладелец Харьковской и Екатеринославской губерний;

И. В. Вернадский, действительный статский советник;

Ф. Н. Добрынин, потомственный почетный гражданин Белгорода, купец I гильдии;

Г. Д. Колокольцов, действительный статский советник, землевладелец Харьковской губернии.

Полтавского:

А. М. Варшавский, коммерции советник;

И. В. Вернадский, действительный статский советник;

Л. Г. Милорадович, действительный статский советник;

М. А. Плен, коллежский советник;

И. Д. Стефанович, коллежский советник;

Л. П. Томара, председатель губернской земской управы;

«Р. Рубинштейн», торговый дом.

Петербургско-Тульского (первоначально Тульского):

Н. Ф. Бунаков, почетный мировой судья;

Н. Н. Крюков, крапивенский уездный предводитель дворянства;

В. Н. Крюков, гвардии подпоручик;

Д. и П. Кулешовы;

Д. П. Максутов, князь, капитан I ранга;

И. А. Мясоедов, камер-юнкер, почетный мировой судья;

Д. Д. Оболенский, князь, епифанский уездный предводитель дворянства;

А. Ф. Тиздель, генерал-майор;

Н. Н. фон Миллер, отставной капитан-лейтенант флота;

А. В. Яковлев, мировой судья.

Московского:

П. А. Васильчиков, надворный советник;

«Г. Волков с сыновьями», торговый дом;

Л. Н. Волков, коллежский советник;

Д. М. Голицын, капитан гвардии;

Н. И. Ильин, подполковник;

Л. Д. Кисловский, полковник Генерального штаба;

А. Б. Козаков, генерал-майор;

М. А. Коноплин, поручик;

А. С. Марецкий, потомственный почетный гражданин и временно московский купец I гильдии;

Д. И. Никифоров, камер-юнкер;

«В. Я. Оболенский и К°», торговый дом в Петербурге;

С. С. Поляков, коммерции советник;

Л. С. Поляков, потомственный почетный гражданин;

М. Г. Попов, надворный советник;

П. Ф. Самарин, коллежский асессор;

А. П. Трубецкой, князь, действительный статский советник;

В. Л. Черкасский, князь, действительный статский советник;

И. В. Шидловский, действительный статский советник;

В. Д. Шидловский, отставной поручик;

Д. Д. Шумахер, действительный статский советник.

Бессарабско-Таврического:

Н. Д. Бенардаки, статский советник;

Г. Е. Гинцбург, барон;

«Ефрусси М. и К°», банкирский дом в Одессе;

«С. А. Козлов и К°», торговый дом в Петербурге;

Г. Г. Маразли, статский советник, землевладелец Бессарабской области;

К. И. Писаржевский, землевладелец Бессарабской области;

«Рафаловичи братья», банкирский дом в Одессе;

Л. А. Рафалович, помещик Бессарабской области;

Ф. А. Рафалович, потомственный почетный гражданин, землевладелец Бессарабской области;

П. Ф. Родоканаки, потомственный почетный гражданин, землевладелец Бессарабской области;

Л. М. Розенталь, потомственный почетный гражданин;

Е. Л. Рышкан-Дерожинский, землевладелец Бессарабской области;

А. Ф. Стуарт, барон, землевладелец Бессарабской области;

Н. М. Чихачев, свитский контр-адмирал.

Нижегородско-Самарского:

К. Д. Бенардаки, помещик Самарской губернии;

Н. Д. Бенардаки, статский советник;

«Гинцбург И. Е.», банкирский дом в Петербурге.

Н. П. Дурново, свитский генерал-майор;

«С. А. Козлов и К°», торговый дом в Петербурге;

Д. А. Оболенский, князь;

Б. П. Обухов, тайный советник, помещик Самарской губернии.

Киевского:

Н. К. Виноградский, землевладелец Подольской губернии;

М. В. Кочубей, князь, землевладелец Киевской и Подольской губерний, шталмейстер;

А. С. Кудашев, князь, землевладелец Киевской и Полтавской губерний;

Я. В. Тарновский, землевладелец Киевской губернии.

Виленского:

А. И. Барятинский, генерал-адъютант, князь;

Н. Д. Бенардаки, статский советник;

П. Л. Витгенштейн, князь, свитский генерал-майор;

«Е. И. Гинцбург», банкирский дом в Петербурге;

И. Л. Гонзаго-Павличинский, действительный статский советник;

В. Ю. Джулиани, полковник;

П. П. Дурново, свитский генерал-майор;

Н. Н. Зубов, граф;

Н. В. Левашов, граф, генерал-адъютант;

К. Я. Михайловский, гражданский инженер;

А. С. Платер, граф, камер-юнкер;

«Л. М. Розенталь», банкирский дом в Петербурге.

Ярославско-Костромского:

И. Ф. Васьков, предводитель дворянства Костромской губернии;

К. Васьков, костромской землевладелец, штаб-ротмистр;

Р. И. Кокуев, потомственный почетный гражданин;

В. Ф. Холщевников, ярославский городской голова и землевладелец Владимирской губернии, ярославский купец I гильдии;

М. А. Сыромятников, нерехтский купец I гильдии;

Р. А. Сыромятников, нерехтский купец I гильдии;

Г. И. Сорокин, потомственный почетный гражданин;

Н. И. Панов, ярославский купец;

А. И. Сорокин, потомственный почетный гражданин, временно московский купец;

Торговый дом братьев Я. и С. Лопатиных в Ярославле;

С. П. Сумароков, землевладелец Костромской губернии, губернский секретарь.

Донского:

С. Иловайский, отставной гвардейский штаб-ротмистр;

М. Платов, граф, отставной штаб-ротмистр;

Н. Орлов-Денисов, граф, флигель-адъютант, полковник;

Н. Бенардаки, коллежский советник;

И. Скараманга, таганрогский купец I гильдии;

Я. Поляков, потомственный почетный гражданин, таганрогский купец I гильдии;

С. Поляков, коммерции советник.

Итого в числе учредителей:

Дворяне и чиновники – 69

Купцы и почетные граждане – 20

Торговые и банкирские дома – 10

Всего 99

Источник: Устав акционерных земельных банков с разъяснением вопросов, возникших на практике при его изменении.

Изд. 5-е, перераб. и дополн. / Комитет Съездов представителей учреждений русского земельного кредита. С. 779–780.

Там же. Д. 1121. Л. 270–271; Д. 1122. Л. 60–61, 120–121; Д. 1123. Л. 4–5, 188–189.

Как акционерное предприятие, каждый земельный банк обязан был начинать свою деятельность со сбора средств в акционерный капитал. Первоначальный капитал определялся учредителями (от 1 до 2 млн руб.) и создавался путем выпуска акций, номинал которых устанавливался на уровне 25 руб. Акции первого выпуска распределялись в основном между учредителями. В течение 6 месяцев после утверждения устава банка по каждой акции из выпущенных для создания первоначального капитала должно было быть внесено 25 % нарицательной цены в местные конторы или отделения Госбанка, и только после этого Министерство финансов разрешало открытие банка. При взносе первых 25 % с нарицательной цены акций учредителям выдавались временные именные свидетельства, которые при уплате их полной нарицательной цены обменивались на акции.

Акция, как известно, представляет собой свидетельство на приобретение части акционерного, или (как его называли в уставах) складочного, капитала. Складочный акционерный капитал мог быть увеличен посредством новых выпусков акций (по той же нарицательной цене) по постановлению общего собрания акционеров и с разрешения Министерства финансов. Каждая акция снабжалась купонным листом для получения дивиденда из чистой прибыли банка. При выплате дивидендов по итогам года от листа отрезался соответствующий купон (отсюда пошло выражение «стричь купоны»). Выдача дивиденда производилась после предварительной публикации и осуществлялась по предъявлению купона. Акции всех последующих после первого выпусков выдавались на предъявителя. Печатались акции в Экспедиции по заготовлению государственных бумаг, т. е. там же, где и облигации государственных займов. В полиграфическом отношении и в смысле защиты от подделки они были выполнены превосходно.

Жизнедеятельность акционерных земельных банков регламентировалась их уставами, которые, будучи утверждены правительством, становились автономными законодательными актами[255]. Общие нормы деятельности банков были зафиксированы в Уставе кредитном, входящем в действующий «Свод законов Российской империи». Кредитный устав определял, что акционерные банки действуют на основании собственных уставов, содержание которых должно соответствовать принятому образцу (именно поэтому уставы российских акционерных банков совпадают почти дословно).

История любого банка, в том числе и акционерного земельного, начиналась с первого заседания собрания акционеров – высшего органа внутри банковского управления. В компетенцию собрания входило обсуждение как принципиальных, так и текущих вопросов деятельности банка. Общие собрания были обыкновенные и чрезвычайные. Первые происходили ежегодно; на них избирались члены правления, оценочной и ревизионной комиссий, утверждались инструкции для производства оценок закладываемых имуществ, окончательно утверждались годовые отчеты правления и оценочной комиссии, выносилось постановление о распределении прибылей, вознаграждении членов правления и даже о ликвидации банка, правда, если к тому не было особого повода. Чрезвычайные собрания акционеров созывались по усмотрению правления или по требованию акционеров, имеющих в совокупности сто голосов. Собрание считалось состоявшимся, если на нем присутствовало не менее 40 акционеров, владеющих не менее 25 % всех акций банка. В противном случае спустя две недели созывалось второе собрание, которое считалось состоявшимся независимо от числа присутствующих акционеров и количества принадлежавших им акций.

Пользуясь этим положением устава, руководители банков в случае надобности проводили «общие» собрания акционеров с любым числом участников, вплоть до нескольких (менее 10) человек. Подавляющая часть постановлений собраний принимались простым большинством голосов. Исключение составляли наиболее важные вопросы жизнедеятельности банка (утверждение отчетов, избрание руководящих лиц и органов и пр.), обсуждение которых требовало присутствия (лично или через поверенных) акционеров, владеющих не менее чем одной третью всех акций банка. Решение при этом принималось двумя третями «наличных голосов».

Правом голоса на общем собрании пользовался акционер, который имел не менее 10 акций. Владеющий 30 акциями имел 2 голоса, 60 – 3 голоса, 100 – 4 голоса и, наконец, более 100 – 5 голосов[256]. С самого начала крупные акционеры и руководители земельных банков стали различными путями обходить установленный для одного акционера максимум числа голосов на общих собраниях. Уже в конце 1877 г. представитель Петербургско-Тульского банка, выступая на Втором съезде представителей земельных банков, заявил, что акционер, владеющий значительным числом акций, желая оградить свои права на общем собрании, прибегает к раздроблению принадлежащих ему акций «между посторонними лицами». Крупный акционер часто являлся на общее собрание в сопровождении целой толпы статистов – «подставных акционеров», которым акции раздавались в канун собрания небольшими порциями, достаточными, однако, чтобы обеспечить держателю контрольного пакета перевес при голосовании[257].

Так поступили, например, московские банкиры Рябушинские, стремившиеся овладеть Харьковским земельным банком – третьим по величине акционерным банком ипотечного кредита. Основатель банка А. К. Алчевский передал Рябушинским в обеспечение предоставленной ему ссуды крупный, но все же не решающий пакет банковских акций в размере 3,5 тыс. штук. Ловкие московские банкиры «распределили» свой пакет между родственниками и доверенными лицами по 120 акций (3 голоса). В итоге вместо 5 голосов, положенных им по закону, они получили 90 и, тем самым, обеспечили себе необходимое большинство при выборах нового состава правления. Харьковский земельный банк после этой «операции» вошел в сферу влияния финансовой группы Рябушинских, о чем еще будет сказано ниже. Таким образом, ограничение максимума голосов на собраниях акционеров банков не способствовало защите мелких держателей акций, как это первоначально было задумано законодателями, а в большинстве случаев лишь делало формальным обсуждение и голосование на общих собраниях.

Основными органами банковского управления являлись избираемые на собраниях акционеров правления. В первый раз правление избиралось из учредителей, а затем на три года из числа акционеров, имеющих право голоса по баллотировке. В составе правления состояла и избираемая собранием оценочная комиссия. Члены правления выбирали из своей среды председателя. Каждый член правления и оценочной комиссии должен был иметь не менее двадцати пяти акций банка, которые хранились в банке в течение всего времени нахождения их на соответствующих должностях.

Правление ведало всеми текущими делами банка, а в конце года представляло отчеты по всем операциям банка и предложения о распределении прибыли. В обязанность оценочной комиссии входила проверка оценок закладываемых имуществ на основании инструкции, одобренной общим собранием акционеров. Оценочная комиссия также составляла отчет для ежегодного годового общего собрания.

Отчеты земельных банков отражали основные направления их деятельности. Они подразделялись на несколько рубрик. Во-первых, это баланс, который характеризовал состояние счетов банка на момент окончания операционного года. Во-вторых, сведения об оборотах по статьям баланса, счет прибылей и убытков за истекший период, состояние капиталов складочного (акционерного) и запасного. В-третьих, информация о принадлежащих банку закладных листах и о конверсии закладных листов. В-четвертых, сведения о купонах, предъявленных к размену, и о выданных по ним суммах. В-пятых, информация о ссудах, выданных под залог недвижимости, о числе заемщиков и сумме долгов, остающихся непогашенными к будущему периоду, о величине выданных ссуд и распределении их по срокам, о платежах заемщиков по ссудам, о публикациях и торгах имуществ неисправных заемщиков и прочее.

Для проверки отчетов правления из числа акционеров, имеющих право голоса, избиралась ревизионная комиссия, в состав которой со временем стали входить уполномоченные от Министерства финансов. Публичность деятельности правления подкреплялась публикацией отчетов в «Правительственном вестнике» и в местных «Губернских ведомостях». Кроме ежегодных отчетов, правление публиковало финансовый баланс банка (каждые шесть месяцев), заключения общих собраний и результаты ревизий.

Какие же операции осуществляли российские акционерные ипотечные банки? Круг их действий ограничивался выдачей ссуд лицам всех сословий под залог земель (в сельской местности) и под залог городских недвижимых имуществ. Недвижимость (земля и строения) должна была принадлежать заемщикам на правах полной собственности. Ссуда имела свободный (нецелевой) характер. Выдача ссуды никакими условиями ее использования не оговаривалась. Каждый банк имел утвержденную уставом территориальную сферу деятельности; иногда эти сферы перекрещивались. В одной и той же губернии могли действовать только два ипотечных банка (не считая «Общества взаимного поземельного кредита»). В целом, акционерные ипотечные банки охватывали территорию почти всей России.

Ссуды выдавались лишь под залог недвижимых имуществ, свободных от всяких долгов, или с условием их уплаты из назначенной к выдаче ссуды с преимущественным правом банка на взыскание долга по ссуде. В свою очередь, заложенные в акционерных земельных банках имущества могли быть отдаваемы с ведома банков в залог под дополнительные ссуды «в посторонние руки», с сохранением за банком преимущественного права на удовлетворение долгов по выданным ссудам. Заложенные имущества могли переходить из рук в руки по наследству, дарению и продаже при условии перевода долга и обязательств по отношению к банку на нового владельца.

Желающие получить ссуду под залог земли обязаны были предоставить в банк следующие документы: 1) заявление о выдаче ссуды; 2) свидетельство о принадлежности заемщику имения и о лежащих на нем долгах, взысканиях, исках, спорах и прочее; 3) план имения; 4) подробно составленную опись имения. Те, кто получал ссуду под залог строений, кроме указанных выше документов, обязаны были представить страховой полис, который должен был храниться в банке (строения, принятые в залог, должны были до окончания уплаты долга ежегодно страховаться от огня за счет заемщика)[258].

Ссуды выдавались долгосрочные и краткосрочные. Краткосрочные ссуды выдавались на срок от 1 до 3 лет под заложенные в банке по долгосрочной ссуде имения в размерах не свыше 10 % их оценки. Эти ссуды выдавались наличными деньгами за счет части прибылей банка. Долгосрочные ссуды под залог земель выдавались на срок от 18 лет 7 месяцев до 61 года 8 месяцев; под залог городских недвижимых имуществ – на срок от 18 лет 7 месяцев до 36 лет 4 месяцев. По уставу ссуды должны были выдаваться закладными листами по их нарицательной цене. Ссуды выдавались в размере не свыше 60 % оценочной стоимости имущества. Причем совокупность долгов по долгосрочной и краткосрочной ссудам, выданным под одно и то же имущество, также не должна была превышать 60 % оценки. При выдаче ссуды правление банка делало распоряжение о наложении запрещения на заложенное имущество в размере всей разрешенной ссуды.

Кроме выдачи первичных ссуд, банки могли производить перезалоги с переоценкой имущества по уже выданным долгосрочным ссудам и выдавать дополнительные ссуды (при перезалогах и выдачах дополнительных ссуд правление банка требовало удостоверения старших нотариусов о новых операциях с заложенной недвижимостью, исках, недоимках и пр.).

Оценка (и переоценка в случае перезалога) закладываемой в банк недвижимости производилась на основании особых инструкций, составленных правлением банка и утвержденных общим собранием акционеров. Составленная владельцем оценочная опись проверялась специальной оценочной комиссией и утверждалась правлением (которое могло уменьшить оценку, но не могло ее увеличить). Земельные имения могли оцениваться по «нормальной» и «специальной» оценкам. Первая производилась по средним оценкам данной местности, на основе документов, удостоверяющих право собственности и размеры имения, без осмотра имения на месте. Специальная оценка требовала учета факторов, повышающих ценность имения, и поэтому производилась после осмотра его на месте. Специальная оценка должна была учитывать оброчные сборы, связанные с земельным хозяйством, наличие в имении винокуренных и свеклосахарных заводов, его близость к железной дороге и т. д. В оценку не вводились постройки, не связанные с сельским хозяйством, – фабрики, заводы, шахты, рудники и т. д. Лес, как правило, должен был оцениваться по сельскохозяйственному пользованию, а не как лесное хозяйство. Совершенно очевидно, что закон стремился дать преимущества помещикам, а не промышленникам. Вместе с тем, при оценке разрешалось учитывать дачные постройки вблизи городов.

В одном из официальных изданий начала XX в., посвященном оценочной деятельности земельных банков, признавалось следующее: «…вместе с ростом землевладельческой культуры, хозяйственные ценности и денежная стоимость имений обуславливается не только пространственностью земельных угодий, как это должно иметь место при экстенсивном хозяйстве. Для оценки имеет значение не ценность единицы пространства, а ценность хозяйства на определенном пространстве, в связи со всей хозяйственно-экономической обстановкою. Прекращение [деятельности] винокуренного завода, плохое состояние и недостаточность строений, необходимых для ведения хозяйства за счет владельца, отсутствие воды, неудобная конфигурация имения – все это является уже не столько отсутствием в хозяйстве достоинств, сколько наличностью положительных недостатков, и все это понижает стоимость земельного имения и среднюю оценку его десятины. Теперь уже трудно представить стоимость земли вне других условий хозяйства данного имения. Все эти условия и учитываются в оценках земельных банков»[259].

В каждой губернии существовала большая разница между высшей и низшей оценками имений. Наиболее высоко оценивалась земля, находящаяся вблизи больших городов, в связи с ее выгодным местоположением, с выращиванием на ней огородных культур, с расположением на ней дачных построек. В Петербургском уезде в 1911 г. имела место оценка земли в 709 руб. за десятину при средней погубернской в 68,4 руб. В Московском уезде подесятинная оценка в 1911 г. исчислялась в 1466 руб., а в 1912 г. – в 1180 руб. при средней погубернской соответственно в 156,6 руб. и в 119,6 руб. Высокие оценки имений в южных губерниях (Область войска Донского) в 1909 г. и 1911 г. (650 руб. и 833 руб. соответственно при средней оценке по области в 164,3 руб. и 201,3 руб. соответственно) объясняются близостью к Таганрогу, выращиванием в имениях огородных культур и удобством их сбыта в городе. Очень высок был ряд оценок небольших участков на Черноморском побережье – в Сочинском округе в 1907 и 1912 гг. (1500 руб. и 1573 руб. за десятину), Новороссийском в 1909 г. (2486 руб.). Высоко оценивались земли под виноградниками и фруктовыми садами в Кутаисской и Тифлисской губерниях. «Высокие оценки земельных имуществ по Средней Азии зависели от тех же причин: в залог банков поступали земли, находившиеся под культурой хлопка»[260].

Платежи по долгосрочным ссудам состояли из: 1) процента роста (от 2,5 % до 3 %, в зависимости от срока ссуды); 2) процента на погашение ссуд (от 1,3 % до 1,5 %); 3) процента на составление запасного капитала, в дивиденд акционерам и на расходы по управлению банком. Последний платеж взимался в размере 0,5 % с постоянным уменьшением после погашения одной десятой части ссуды. Всего заемщики выплачивали от 5 % до 6,5 %. Платежи вносились заемщиками как наличными деньгами, так и закладными листами данного банка, вышедшими по тиражу, или купонами от этих листов, по которым уже прошел срок уплаты. Заемщики могли сверх обязательных платежей в определенном порядке произвести и досрочное погашение ссуды.

Если заемщик не выплачивал в срок установленных по займу взносов, то ему давалось 2,5 льготных месяца для того, чтобы погасить недоимку. Если этого не происходило, правление банка публиковало (за счет самого заемщика) в «Правительственном вестнике» и местных «Губернских ведомостях» объявление о назначении заложенного имущества в продажу. Через шесть недель по истечении льготного срока и по крайней мере за месяц до дня торгов делалась публикация в тех же изданиях с указанием времени торгов и сведений о заложенном имуществе. В 1899 г. плата за объявление была сокращена вдвое, а число публикаций уменьшено с трех до одной. Заемщик и в этом случае мог внести недоимку и избежать продажи своего имущества. Правда, ему уже нужно было заплатить проценты за просрочку и оплатить расходы за публикацию. Такой шанс сохранялся за ним вплоть до дня торгов.

Продажа недвижимых имуществ неисправных заемщиков по усмотрению правления могла производиться в полном его составе или по частям. Торги начинались с объявления суммы долгов, числящихся на имуществе по платежам банку, сюда включались и расходы банка, связанные с публикациями и с уплатой налогов (по этой недвижимости). На покупателя, приобретавшего заложенную недвижимость, переводилась не только числящаяся за проданным имуществом ссуда, но и долги бывшего владельца недвижимости. Желающие торговаться на продаваемое банком имущество должны были до начала торгов предоставить залог, равняющийся сумме, с которой должны были начаться торги. Торги считались состоявшимися, если сверх этой суммы были предложены надбавки хотя бы двумя покупателями. Если первые торги не завершались продажей имущества, то через две недели назначались вторые. Если и на вторичных торгах никто не предлагал сверх суммы долга по ссуде цены, равной всем платежам, то имущество временно поступало в собственность банка. В уставах срок, в течение которого банк считался собственником имущества, определялся в 6 месяцев. После этого недвижимое имущество должно было по решению правления вновь продаваться банком. Очень часто при таких продажах банки несли убытки. В первое десятилетие деятельности акционерных земельных банков (1872–1883 гг.) они составили 4,5 млн руб. (из них 1,4 млн руб. пришлось на Харьковский банк)[261]. Убытки покрывались из запасного капитала, а в случае его недостатка из акционерного капитала. Банки настаивали на продлении срока, так как в течение полугода банку часто трудно было продать остающиеся за ним имущества или хотя бы привести долги по ним в такое состояние, при котором дальнейшие убытки были бы устранены. Звучали голоса и о предоставлении банкам права бессрочного и полного владения поступившими в их собственность «по безуспешности торгов» недвижимыми имуществами. В этом случае акционерные земельные банки могли бы сосредоточить в своих руках значительную часть частновладельческих земель и «домовладений» в городах и существенно влиять на уровень цен на недвижимость. Позиция правительства в этом вопросе была достаточно последовательна. Министерство финансов через Кредитную канцелярию не раз заявляло банкам, что готово обсуждать с ними вопрос о продлении срока для продажи имуществ до одного года (а в особых случаях – до пяти лет). Однако категорически высказывалось против перехода в собственность акционерных ипотечных банков недвижимых имуществ, поступивших в их распоряжение после неудачных торгов, считая вопросы распределения и перераспределения земельной собственности прерогативой власти.

Как уже говорилось, средства для выдачи ссуд акционерные земельные банки аккумулировали не только путем выпуска акций, но и главным образом ипотечных облигаций – закладных листов. Закладные листы (как и акции) печатались в Экспедиции по заготовлению государственных бумаг по форме, утвержденной Министерством финансов, с обозначением размера процентов, нарицательного капитала и срока его уплаты с приложением купонного листа. На каждом закладном листе была подпись уполномоченного от Министерства финансов. Эти облигации представляли собой обязательства банка перед владельцами заемных капиталов и были обеспечены заложенными в банке недвижимыми имуществами, а также складочным и запасным капиталами и всем достоянием банка.

В случае банкротства акционерного банка ипотечные облигации имели солидное обеспечение: ликвидацию его дел и удовлетворение требований держателей его обязательств брало на себя государство. В конце 1890-х годов правительство взяло на себя и помещение закладных листов, передав их в сберегательные и эмеритальные кассы.

Стоимость выпущенных банком в обращение закладных листов не должна была превышать сумму произведенных банком долгосрочных ссуд под залог недвижимой собственности и не должна была превосходить более чем в 10 раз сумму складочного и запасного капиталов. Закладные листы на предъявителя были достоинством в 100, 150, 500, 1000, 5000, 10 000 кредитных руб. или в 125 металлических, которые соответствовали 20 фунтам стерлингов или 500 франкам, 236 голландским гульденам или 134 прусским талерам.

Закладные листы, выдаваемые в ссуды, приносили определенный процент. Величина процентов по закладным листам зависела от срока ссуды. Получив ссуду в виде ипотечных облигаций, владельцы закладных листов могли вносить их в кассы банка на хранение, а могли и продавать их на рынке ценных бумаг. По договоренности с клиентами ипотечные банки могли принять на себя продажу закладных листов по рыночной цене, взимая при этом за услугу комиссионную плату (не свыше 4 %). Как правило, они пользовались при этом посредничеством коммерческих банков и расчет с заемщиками производили по рыночной стоимости листов, при том, что размер ссуды определялся по их номиналу. Закладные листы, как и другие ценные бумаги, вводились в котировку на биржах по определенному курсу.

Периодически (чаще всего 2 раза в год) производился тираж закладных листов на сумму следующих в каждом году погасительных по займам взносов, а также на все наличные деньги, поступившие в течение года в возврат займов до срока (суммы досрочных погашений). Погашение вышедших в тираж листов производилось уплатой из кассы банка нарицательной цены листов. Тираж и уничтожение закладных листов производились в правлении банка публично в присутствии трех депутатов, назначаемых общим собранием, и лица, командируемого от Министерства финансов. В течение месяца со дня производства тиража вышедшие номера закладных листов публиковались в «Правительственном вестнике» и местных «Губернских ведомостях» и вывешивались в помещениях правлений банков.

Закладные листы акционерных земельных банков наряду с государственными ценными бумагами принимались в залог по казенным подрядам и поставкам по цене, определяемой Министерством финансов. Они также принимались в залог в Государственный банк в соответствии с его уставом.

Положение банков в системе ипотечного кредитования определялось величиной складочного (акционерного) и запасного капиталов. Суммарный первоначальный (уставной) капитал акционерных земельных банков составлял 13,5 млн руб. (1873 г.) и в дальнейшем рос достаточно быстро. Часть акционерного капитала (за исключением той его доли, которая могла быть затрачена на выдачу краткосрочных ссуд), равная 1/20 стоимости выпущенных в обращение закладных листов, должна была быть помещена в государственные процентные бумаги и гарантированные правительством облигации, хранившиеся на текущем счету или вкладах Государственного банка.

Запасной капитал формировался за счет отчислений из чистой прибыли. Он предназначался: 1) на покрытие в виде аванса срочных платежей по закладным листам и купонам в случае неисправности поступления годичных взносов от заемщиков; 2) на выдачу акционерам добавочной суммы для составления 8 % дивиденда в те годы, когда для этого было недостаточно чистого дохода банка. Величина запасного капитала, сформированного за счет отчислений от чистых прибылей, не должна была превышать 1/3 всего акционерного капитала. Запасной капитал, так же как и часть акционерного капитала, должен был храниться в Государственном банке или в гарантированных правительством процентных бумагах. Каждое увеличение капиталов (акционерного и запасного) должно было в обязательном порядке сопровождаться приобретением этого вида ценных бумаг.

Величина процента, который заемщики выплачивали банку за предоставленную ссуду, превышала величину процента, который банк платил держателям закладных листов. Эта разница в платежах и составляла основную часть прибылей акционерных ипотечных банков. С уменьшением размеров платежей по долгосрочным ссудам (с 6 % до 5 %) производилась и конверсия закладных листов (с 6 % до 5 %, а затем до 4,5 %). В целом, валовая прибыль акционерных ипотечных банков состояла из платежей заемщиков по долгосрочным и краткосрочным ссудам, доходов от принадлежавших банкам ценных бумаг и доходов от имений, оставшихся за банками «по безуспешности торгов».

Чистая годовая прибыль банков распределялась следующим образом: 5 % отчислялось в запасной капитал; остаток, если он не превышал 10 % акционерного капитала, выдавался в дивиденд по акциям. Если же после отчисления 5 % в запасной капитал остаток превышал 10 % на складочный капитал, то излишек распределялся следующим образом: 40 % шло для уменьшения платежей заемщиков по ссудам; 40 % – в дополнение дивиденда по акциям; 5 % – в пользу служащих банка; 3 % – в пользу членов оценочной комиссии и 10 % – в пользу членов правления.

Ни в одной европейской стране правительство в лице Министерства финансов так активно не вмешивалось в жизнь банков, как в России. Акционерные земельные банки с самого начала своей деятельности также находились под контролем правительства.

Формы этого контроля были весьма разнообразны: утверждение банковских уставов и всех изменений в них; выпуск акций и закладных листов только с разрешения правительства; предварительное предоставление банками всех ссуд на утверждение Кредитной канцелярии Министерства финансов; предоставление в названную канцелярию подробных ежегодных отчетов банков, протоколов собраний акционеров и другой документации; разрешение правительством съездов земельных банков, утверждение их повестки дня, а также назначение правительством руководящего состава съездов и Комитета Съездов представителей учреждений русского земельного кредита; назначение Министерством финансов в акционерные земельные банки специальных уполномоченных (с 1902 г.) с широкими правами; проведение периодических ревизий названных банков и т. п.

Правительство интересовало три стороны деятельности банков: 1) выпуск акций и закладных листов (в связи с воздействием объемов этого выпуска на фондовый рынок страны); 2) финансовая отчетность банков (в связи с их ролью в долгосрочном кредите, особенно по отношению к поместному землевладению); 3) реальное соответствие выдаваемых ссуд действительной доходности и платежеспособности землевладельческих хозяйств. Органом, непосредственно осуществлявшим контроль за акционерными земельными банками, была Особенная канцелярия по кредитной части Министерства финансов (Кредитная канцелярия).

Координация деятельности акционерных земельных банков и связи с правительством осуществлялись Съездами представителей учреждений русского земельного кредита и Комитетом Съездов, постоянно действовавшим в промежутках между работой съездов (за 43 года состоялось 13 съездов).

На каждый съезд требовалось особое разрешение правительства, которое обуславливалось требованиями не выходить за рамки утвержденной правительством программы. Председатель Комитета назначался царем, вице-председатель – министром финансов; пять членов избирались съездом земельных банков. Состав Комитета менялся после каждого съезда. На съездах обсуждались важнейшие вопросы ипотечного кредитования (принципы оценки закладываемых недвижимых имуществ, вопросы о конверсии закладных листов, о расширении объемов городских ссуд, условия межбанковских перезалогов и пр.). Решения съездов представлялись правительству через Особенную канцелярию по кредитной части, и правительство не могло не учитывать их при определении своей линии в отношении ипотечных кредитных учреждений.

На Комитет были возложены обязанности по изданию материалов съездов[318], подготовке вопросов и материалов к следующим съездам, представлению министру ходатайств съездов и их предложений или мнений по общим вопросам, относящимся к деятельности учреждений поземельного кредита. Огромную работу провел Комитет по созданию «Статистики долгосрочного кредита», не имевшей, как уже говорилось, аналогов в Европе[319]. Первоначально съезды и Комитет Съездов рассматривались правительством в качестве центров, объединяющих все частные (государственных в 1870-х годах не было) ипотечные учреждения. Поэтому в работе первых четырех съездов участвовали представители не только акционерных земельных банков, но и Центрального банка поземельного кредита, Петербургского, Московского и Кронштадтского городских кредитных обществ. На I съезде, кроме того, были представлены Херсонский земский банк, прибалтийские ипотечные учреждения, Одесское городское кредитное общество. В состав Комитета Съездов, наряду с представителями Нижегородско-Самарского, Московского и Виленского акционерных земельных банков, в 1876–1879 гг. входил и председатель правления «Общества взаимного поземельного кредита».

С 1879 г. в состав Комитета стали выбираться исключительно представители акционерных банков. Съезды и Комитет Съездов превратились в органы, координирующие совместные действия акционерных земельных банков и их взаимоотношения с государством. Они были единственными представительными учреждениями, выражающими интересы деятелей сферы ипотечного бизнеса в дореволюционной России.

Знаток государственного кредита в России П. П. Мигулин отмечал, что правительство усиливает вмешательство в дела ипотечных банков с начала 1880-х годов[320]. Закон 16 октября 1882 г. предоставил министру финансов право приостанавливать выпуск закладных листов земельных банков, если предполагаемая ссуда не соответствовала требованиям устава или если банк действовал без надлежащей осторожности. Этим же законом было определено, что при увеличении акционерного капитала земельных банков за счет реализации акций по цене выше нарицательной, 50 % излишка сверх нарицательной цены должны были вноситься в особый резервный капитал для покрытия возможных убытков.

Усиление контроля со стороны государства было вызвано финансовыми трудностями целого ряда частных и сословных кредитных учреждений. В итоге государство вынуждено было взять на себя ведение дел некоторых учреждений поземельного кредита («Общества взаимного поземельного кредита», Александринского Тульского банка и Нижегородского дворянского Александровского банка) и ликвидацию Саратовско-Симбирского акционерного земельного банка (13 июля 1884 г.), оказавшегося несостоятельным вследствие крупных злоупотреблений правления[321]. Проведение этих мероприятий правительство поручило администрации Государственного Дворянского банка.

В конце XIX в. усилилось участие представителей государства в работе Съездов представителей учреждений русского земельного кредита. Среди участников съездов стали появляться специальные представители Министерства финансов (вице-директор Кредитной канцелярии или начальник одного из ее отделений). Иногда на съездах присутствовал представитель государственных ипотечных учреждений[322].

Формально структура представительных органов земельных банков не изменилась. Сохранилось и старое название (Съезды представителей учреждений русского земельного кредита), но, по существу, они окончательно оформились как организация исключительно акционерных земельных банков[323]. Это не могло произойти без ведома и фактической поддержки правительства, контролирующего съезды и их Комитет. Насколько глубок был этот контроль, можно судить по роли А. К. Голубева, который был бессменным членом-делопроизводителем Комитета Съездов земельных банков (такое же положение он занимал и в Комитете Съездов коммерческих банков). Одновременно Голубев был чиновником особых поручений Министерства финансов, а с 1884 г. – правительственным ревизором частных кредитных учреждений. Благодаря Голубеву, Министерство систематически получало «богатые и ценные материалы» о деятельности банков. Впоследствии он возглавил в Министерстве особое делопроизводство по наблюдению за частными и общественными кредитными учреждениями[324].

Правительство стремилось придать отношениям с банками характер сотрудничества. Часто вопросы, касающиеся акционерных земельных банков, обсуждались в правительственных органах совместно с представителями этих банков, которые неоднократно привлекались и к рассмотрению экономических и правовых вопросов, связанных с кредитом, акционерной практикой и т. д. В 1897 г. все эти банки были привлечены к обсуждению проекта вотчинного устава. Председатель правления Петербургско-Тульского банка А. Ф. Масловский в 1898 г. входил в комиссию П. П. Цитовича по составлению законопроекта об акционерных предприятиях, а в 1899 г. – в число участников обсуждения проекта нового акционерного закона[325]. Характер диалога между правительством и банками носило обсуждение порядка и условий конверсии закладных листов акционерных земельных банков, о чем уже говорилось выше.

С начала 1890-х годов на страницах российской периодической печати развернулась острая полемика вокруг вопроса об ипотечном кредите. Газеты и журналы консервативно-дворянского направления были наполнены жалобами на тяжелое положение поместного дворянства, на трудности с кредитом[326]. Упадку и разорению дворянского землевладения противопоставлялось огромное и неоправданное, с точки зрения продворянских журналистов и публицистов, обогащение частных земельных банков и их акционеров. Как выразился один из публицистов, «земельные банки жиреют за счет землевладения». Землевладельцы изображались совершенно беззащитными перед лицом банков. Займы в акционерных земельных банках, по утверждению дворянских авторов, и в 1890-е годы оставались чрезвычайно тяжелыми для землевладельцев. Платежи по ним они считали высокими и непосильными. Предлагалось уменьшить «слишком высокие… теперь прибыли акционерных земельных банков и дивиденды их акционеров», создать за счет банковских прибылей особый фонд, из которого землевладельцы могли бы, в случае неурожаев, получать «безвозвратные пособия»[327], и т. д.

Защитники дворянских интересов ссылались на деятельность Дворянского банка: «Новые льготы заемщиков Дворянского банка заставляют нас опять говорить об акционерных банках. Неужели заемщики последних не получат никаких льгот?»[328] Цель приведенных высказываний заключалась в том, чтобы побудить правительство еще активнее вмешиваться в отношения между акционерными банками и землевладельцами на стороне последних. Дворянские публицисты заявляли, что банки добровольно, «без вмешательства власти», ничего не сделают для заемщиков. Правительство должно заставить банки снизить платежи и произвести конверсию закладных листов. Все авторы этого направления, при частных различиях их взглядов, единодушно выступали за дальнейшее усиление роли государства в ипотечном кредите[329]. Либеральная печать считала дворянские требования чрезмерными, осуждала «беспечность дворянства и его привязанность к ссудам», а также готовность правительства покрывать убытки по кредитованию дворянства из государственного кармана[330]. Особенно резко возражали против дворянских требований и активно защищали акционерные ипотечные банки представители самих банковских кругов – крупный акционер и член правления Петербургско-Тульского земельного банка, издатель журнала «Сельский хозяин» К. Н. Масленников, председатель правления Полтавского земельного банка, автор нашумевшей книги «Наш ипотечный кредит» С. С. Хрулев[331], председатель правления Петербургско-Тульского земельного банка А. Ф. Масловский.

Официальная точка зрения состояла в том, что ипотечный кредит, как государственный, так и частный, должен был, прежде всего, укреплять положение землевладения и поэтому предоставляться на возможно более благоприятных для заемщиков условиях.

В действительности задачи содействия помещичьему землевладению были главной, но не единственной причиной конверсии закладных листов в начале 1890-х годов. Как уже говорилось, правительство стремилось уменьшить слишком большое превосходство в прибыльности находящихся в обращении закладных листов частных земельных банков над конвертируемыми в этот период листами Дворянского банка. Кроме того, происходила конверсия государственных и гарантированных займов[332].

Рассматривая акционерные земельные банки как организации, родственные Дворянскому банку, стараясь перенести на них мероприятия по удешевлению ссуд, правительство тем не менее понимало, что это не могло быть сделано с такой же легкостью, как в государственном ипотечном банке. (Речь в данном случае идет не о механизме самой финансовой процедуры, а о выработке определенной тактики правительственного давления на акционерные земельные банки.) Настаивая на снижении платежей заемщиков акционерных земельных банков, Министерство финансов, так же как и дворянские критики акционерных банков, ссылалось на увеличение их прибылей и дивидендов, рост биржевой цены их акций. Вместе с тем правительство не диктовало банкам свои условия, а стремилось к принятию компромиссных решений в ходе переговоров с их руководителями. Большинство вопросов, связанных с конверсией закладных листов, обсуждалось на съездах акционерных земельных банков.

В феврале 1896 г. министром финансов было созвано специальное совещание, в котором участвовали представители Кредитной канцелярии, Государственного, акционерных земельных и Херсонского земского банков. На нем обсуждался вопрос о конверсии закладных листов (5-процентные закладные листы частных земельных банков подлежали замене 4,5-процентными). Представители банков (кроме Херсонского, уклонившегося от каких-либо обязательств) выразили «полное сочувствие» конверсии и обязались активно в ней участвовать[333].

Итак, выполняя пожелания землевладельческих кругов, правительство добилось от банков снижения платежей по ссудам и, в связи с этим, конверсии их закладных листов. В действиях правительства не намечалось того сугубо враждебного отношения к банкам, которое было характерно для правой печати. Более того, правительство не сделало никаких попыток выполнить те пожелания землевладельческих кругов, которые были неприемлемы для земельных банков: перенесение платежей заемщиков с начала полугодия на конец, ограничение банковских дивидендов, создание за счет банковской прибыли фонда помощи землевладельцам, пострадавшим от стихийных бедствий, и т. д. Можно скорее согласиться с П. П. Мигулиным, который писал, что в 1890-е годы «частные ипотечные банки продолжали успешно развивать свою деятельность, а правительство им всячески в этом содействовало»[334].

В благоприятных для банков условиях 1890-х годов Министерство финансов не вникало во внутреннюю жизнь земельных банков. Единственным из земельных банков, в котором в ходе официального обследования были обнаружены злоупотребления, был Виленский акционерный земельный банк. По закону 9 июля 1898 г. один из членов его правления должен был назначаться министром финансов[335].

В нестабильной ситуации экономического кризиса начала XX в. отношения правительства и акционерных земельных банков изменились. Причиной тому стали крупные финансовые затруднения некоторых банков, создававшие серьезную опасность для всей системы долгосрочного кредита.

В 1890-е годы А. К. Алчевский, председатель правления Харьковского земельного банка, и его окружение использовали ценные бумаги возглавляемых им предприятий и банков (Харьковских торгового и земельного банков, Алексеевского горнозаводского общества) для строительства Донецко-Юрьевского металлургического завода. Одной из незаконных финансовых операций был залог закладных листов, полученных от заемщиков в счет досрочного погашения ссуд. Бумаги эти фактически были ничем не обеспечены и по закону подлежали уничтожению. Общая стоимость заложенных таким образом листов составила 6 млн руб. Кроме того, Алчевский заложил и ценные бумаги, в которые был обращен запасной капитал, что также было запрещено законом.

Алчевский рассчитывал на то, что благоприятная конъюнктура продержится дольше. Однако начавшийся кризис привел его к краху, который вызвал банкротство Харьковского торгового банка, Екатеринославского банка и других предприятий. По требованию акционеров Министерство финансов назначило ревизию Харьковского земельного банка. Пассив банка превышал актив на 7,5 млн руб., убытки достигли 1,8 млн руб. На ближайшие платежи требовалось 2,3 млн руб., для изъятия из обращения незаконно заложенных закладных листов – 6 млн руб. Денег у банка не было, он фактически был банкротом. Биржевая цена его 200-рублевых акций опустилась с 550 руб. до 125 руб. Они были скуплены группой Рябушинского, которая ранее была одним из кредиторов Алчевского[336].

«Товарищество мануфактур П. М. Рябушинского с сыновьями» взяло на себя гарантию обмена акций банка и их нового выпуска, внесло в Московскую контору Госбанка залог в 3,1 млн руб. Взамен товарищество получило «право и обязанность» оставить за собой неразобранные новые акции по цене 205 руб., независимо от их биржевой цены. Братья Рябушинские стали главными акционерами Харьковского земельного банка, были введены в состав его правления. П. П. Рябушинский стал его председателем[337]. Группа Рябушинского, забирая в свои руки прогоревший банк, по-видимому, заранее рассчитывала на содействие правительства, а возможно, имела определенные заверения на этот счет. Действительно, правительство помогло спасти Харьковский земельный банк. Государственному банку было разрешено (20 июня 1901 г.) открыть этому банку кредит на сумму до 6 млн руб. для оплаты срочных обязательств[338].

В январе 1902 г. правительство приняло ряд дополнительных мер «к восстановлению деятельности Харьковского земельного банка». Был разрешен выпуск его акций на сумму 1,4 млн руб. Акционеры банка при обмене старых акций должны были доплачивать по 33 руб. на каждую новую акцию «в пополнение убытков банка». Оставшуюся часть нового выпуска разрешалось реализовать по свободной биржевой цене. Банк получил право рассрочить заемщикам уплату недоимок на срок до 5 лет; продажа оставшихся за банком имуществ разрешалась в течение 5 лет, а не 1 года. В феврале того же года Министерство финансов разрешило банку возобновить выдачу ссуд и выпуск закладных листов. Соглашение правления банка с «Товариществом мануфактур П. М. Рябушинского с сыновьями» Министерство сочло вполне достаточной гарантией «успешности выполнения» операции.

Сходное положение, хотя и не получившее скандальной огласки, создалось в земельных банках, находившихся под контролем семьи Л. С. Полякова, – Московском и Ярославско-Костромском.

Еще в 1890-е годы Л. С. Поляков создал своеобразный концерн, включающий коммерческие и ипотечные банки, торговые и другие предприятия. Средства для своих операций Поляков доставал путем залога по вздутым курсам принадлежавших ему акций (в том числе и акций земельных банков) в подконтрольных ему банках и других кредитных учреждениях. Он заложил по завышенным оценкам в Московском земельном банке четыре имения в Орловской, Смоленской и Ярославской губерниях и шесть домов в Москве и Петербурге. Падение курса ценных бумаг угрожало Полякову неизбежным крахом, который должен был отразиться и на обоих ипотечных банках.

Именно правительство путем финансовой поддержки и другими мерами спасло предприятия и банки Л. С. Полякова. С 1901 по 1902 г. они фактически управлялись Особым совещанием при Московской конторе Государственного банка. В залоге в названной конторе оказались 60 % акций Московского банка и 20 % акций Ярославско-Костромского. Особое совещание должно было реализовать их по возможно более высокому курсу[339].

Казенная опека позволила поляковским банкам сохраниться, а самим Поляковым остаться хотя бы номинально во главе их.

Скандал с Харьковским земельным банком, угроза краха поляковских банков не могли не ослабить доверие публики к земельным банкам и не вызвать новое падение курса ипотечных бумаг. Главными средствами «оздоровления» ситуации были не только миллионные казенные ссуды, но и усиление правительственного контроля над частными ипотечными учреждениями.

Определенное влияние на разработку правительственных мер оказало и то, что сходное положение с ипотечными банками сложилось в годы кризиса в Германии. Там обанкротились четыре акционерных ипотечных банка, запутавшихся в спекулятивных операциях. По требованию землевладельцев и владельцев закладных листов в Германии с 1899 г. был усилен правительственный контроль над всеми акционерными ипотечными банками[340].

В июле 1901 г. в Михайловском Дворянском земельном банке в Кутаиси выборный председатель правления был заменен назначенным Министерством финансов[341]. Этот банк стал вторым после Виленского частным ипотечным банком с обязательным представителем правительства в правлении. Уполномоченный Министерства финансов был назначен и в Харьковский земельный банк[342]. Первоначально назначение представителей правительства рассматривалось как временная мера. Однако в докладной записке царю от 15 августа 1901 г. С. Ю. Витте предложил ввести постоянный институт уполномоченных Министерства финансов во всех акционерных ипотечных банках. Витте подчеркивал, что «дальнейшее оставление земельных банков в таком бесконтрольном почти положении… грозит серьезной опасностью всему общественному кредиту….Возникновение каких-либо сомнений в надежности обозначенных листов, выпущенных на многие миллионы, могло бы произвести такое напряжение на денежном рынке, последствия которого трудно предвидеть». В отличие от Германии, где в ипотечные банки были назначены по два правительственных представителя с разными функциями, Витте предлагал назначить в каждый из банков одного уполномоченного. который должен был контролировать всю деятельность банка[343].

Утвержденный императором «всеподданнейший доклад» министра стал законом. Он предоставлял главе финансового ведомства право назначать уполномоченных во все акционерные (и закавказские дворянские) ипотечные банки. Они оставались чиновниками Министерства, но их содержание относилось на счет банков. Уполномоченные должны были наблюдать за деятельностью банков «во всем ее объеме» и получали право «останавливать не согласованные с уставом распоряжения» их правлений[344].

Дальнейшее усиление правительственного контроля было связано с уже упоминавшимся законом 29 января 1902 г. о частных банках. Несколько статей закона относились к акционерным земельным банкам. Согласно этому акту, министр финансов получил право по своему усмотрению назначать правительственные ревизии акционерных и взаимных ипотечных учреждений. Государственные или гарантированные процентные бумаги, приобретенные акционерными и закавказскими дворянскими ипотечными банками за счет их запасных капиталов, должны были храниться в Государственном банке[345]. Закон 29 января 1902 г. разрешал акционерным земельным банкам помещать свои свободные средства в виде вкладов и текущих счетов в частные и общественные банки. Но в то же время он преследовал цель не допустить чрезмерной привязанности каждого из земельных банков к одному коммерческому банку, дабы не повторилось то, что случилось с банками Полякова и Алчевского. Поэтому теперь сумма, помещенная земельным банком в каждом из частных или общественных банков, не должна была быть более одной десятой части как суммы акционерного и запасного капиталов самого земельного банка, так и суммы таких же капиталов банка, в котором средства были помещены.

Новые законы внесли существенные изменения и в городские операции акционерных земельных банков. После открытия государственных ипотечных банков акционерные земельные банки, с целью дополнительного развития своих операций, добились распространения своей деятельности на всю территорию России (включая Кавказ и Сибирь) и стали с особенной настойчивостью расширять свои операции в городах. В начале кризиса эти операции продолжали быстро развиваться. За 1899–1901 гг. задолженность заемщиков по земельным ссудам увеличилась на 51,5 млн руб., а по городским – на 120,2 млн руб.

В 1901 г. Министерство финансов потребовало от акционерных земельных банков сократить выпуск новых закладных листов и предложило им ограничить выдачу новых ссуд, прежде всего под городскую недвижимость. Министр финансов С. Ю. Витте, представляя в Государственный совет законопроект об ограничении городских ссудных операций земельных банков, выдвигал в своей объяснительной записке к проекту следующие обоснования: 1) земельные банки созданы главным образом для земельных ссудных операций, причем городские ссуды были им разрешены как нечто дополнительное и второстепенное; 2) городская собственность отличается спекулятивным характером, крайне неустойчива в своей ценности и доходности, а потому представляет опасный материал для ипотечного кредита; 3) широкое развитие городских ипотечных операций вызывает «непосильное обременение биржевого рынка закладными листами». Министр признавал это вредным «с общегосударственной точки зрения, нарушающим интересы главных клиентов банков – земельных заемщиков, удорожая оказываемый им кредит, вследствие падения цен на закладные листы».

Положение о городских операциях банков во внесенном министром законопроекте, одобренном Государственным советом и утвержденном Николаем II 29 апреля 1902 г., имело следующую редакцию: «В акционерных земельных банках сумма ссуд под залог городских недвижимых имуществ не должна превышать одной трети общего итога остающихся непогашенными ссуд. Если в банке превзойдено это соотношение, то впредь до его восстановления ссуды под городские недвижимые имущества могут быть ежегодно выдаваемы на сумму не свыше одной пятой доли всех выданных в течение года ссуд»[346].

Ограничение городского кредита в 1902 г. заставило частные ипотечные банки искать дополнительные возможности увеличения объема своих операций. Самый простой способ заключался в повышении оценок закладываемых имуществ (размер ссуды по отношению к оценке был ограничен 60 %, и следовательно, повышение оценки означало и увеличение ссуды)[347]. Однако и здесь интересы банков столкнулись с правительственным контролем.

Впервые предельные нормы оценок принимаемой в залог земли были утверждены Особенной канцелярией по кредитной части в 1898 г., но они имели лишь справочное значение. В 1901 г. Министерство финансов решило пересмотреть эти оценки, поручив подготовительную работу Комитету Съездов земельных банков. Министерство требовало от банков осторожности и умеренности в оценках. Завышение оценок (свыше 60 %) признавалось правительством вредным потому, что вызывало переобременение частновладельческих хозяйств «непосильными платежами». Последнее считалось «крайне нежелательным», так как вело к росту продаж заложенных имений недворянам. Учитывая заинтересованность и банков, и заемщиков в повышении оценок, Министерство финансов не торопилось доводить ограничение земельных оценок до состояния строгой законодательной меры (как это имело место в отношении городских ссуд), а предоставило банкам возможность обсудить этот вопрос[348].

В декабре 1902 г. Кредитная канцелярия вновь потребовала от акционерных земельных банков строгого соблюдения правил оценки предъявляемых к залогу имений. Кредитная канцелярия напоминала, что «указанные правила установлены в видах правильного осуществления задачи их как ипотечных учреждений – оказывать дешевый необременительный кредит в целях подъема производительности земельных имуществ и упрочения владения земельной собственностью»[349].

В течение 1902–1903 гг. Комитет Съездов земельных банков собрал предложения банков о поуездных нормах оценок земли, которые в большинстве своем оказались выше даже максимальных оценок Дворянского и Крестьянского банков. Этот свод поуездных оценок, одобренный в конце 1904 г. Комитетом Съездов, был представлен на рассмотрение правительства, но оно не утвердило предложенные максимальные нормы оценок в качестве обязательных.

В 1909 г. Министерство финансов и Кредитная канцелярия направили банкам циркуляр, в котором «рекомендовали» свои предельные нормы оценок и предписывали своим уполномоченным усилить контроль над оценочной деятельностью банков. Ограничение подесятинных оценок было не случайной или временной мерой, а частью и логическим следствием и одним из мероприятий политики правительства по отношению к поземельному кредиту. Правительство считало, что ограничение оценок может стать средством сдерживания процесса мобилизации земель, стабилизации частного землевладения.

Однако рекомендованные Министерством финансов предельные нормы оценок нигде не соблюдались, причем отклонение от них достигало 100 % и более. В декабре 1911 г. Кредитная канцелярия признала, что завышенные, спекулятивные оценки земли банками «продолжают производиться весьма широко». Принцип установления предельных норм оценки земли вызывал критическое отношение даже со стороны уполномоченных Министерства финансов. На своем совещании в 1912 г. они заявили, что официально принятые предельные нормы оценок «будут либо фиктивными, как это наблюдалось до сего времени, либо же, если будут применяться последовательно, явятся мерой, стесняющей правильную эволюцию земельных цен, и будут нуждаться в частых и постоянных пересмотрах и изменениях»[350].

Совещание 1912 г., подтвердив сам принцип предельных норм, в качестве критерия их выбора признало средние оцен ки, произведенные самими же банками в течение последних 1–3 лет. Это сводило на нет саму идею законодательного оформления предельных норм оценок. В дальнейшем Министерство финансов неоднократно рекомендовало акционерным земельным банкам брать за основу оценок «нормальные» подесятинные оценки Дворянского банка. Однако это были лишь рекомендации. Тем самым Министерство финансов фактически признало право акционерных банков пользоваться собственными нормами оценок.

В правительстве это пытались объяснить техническими трудностями официального оформления предельных норм, крайним разнообразием природных условий страны, отсутствием кадастровой системы и научно разработанных данных о качестве почвы в разных местностях[351]. Но главная причина, на наш взгляд, состояла в том, что Министерство финансов не было последовательным в своих требованиях ограничения земельных оценок. Утверждая каждую банковскую ссуду, Кредитная канцелярия была осведомлена о том, что оценки растут, но отклоняла их лишь в чрезвычайно редких, исключительных случаях. Ни разу не вызвало возражение то, что банки выдают ссуды как правило по более высокой «специальной» оценке. Непоследовательность финансового ведомства в вопросе об ограничении оценок объяснялась не только тем, что оно вынуждено было считаться с интересами земельных банков, но и тем, что значительная часть землевладельцев сама была заинтересована в увеличении оценок. Выражая отрицательное отношение к «чрезмерной» мобилизации частновладельческой земли, Министерство финансов вместе с тем с удовлетворением отмечало, что землевладельцы, использующие повышение земельных цен, могут получать дополнительный кредит или выгодно продать имение[352].

Таким образом, расхождения по вопросу об оценках не привели к конфликту. Руководители акционерных земельных банков, полемизируя с Министерством финансов об уровне предельных оценок, за единичными исключениями (Полтавский банк) не выступали против его права устанавливать подобные ограничения. В целом, опека со стороны правительства устраивала банки, поскольку она обеспечивала благоприятные условия их деятельности, давала банкам основания претендовать на правительственную помощь в случае тех или иных затруднений.

В последний период деятельности российских акционерных земельных банков усиление правительственного контроля над ними более всего проявилось в повышении роли уполномоченных Министерства финансов в работе этих банков. В 1913 г. на уполномоченных было возложено заведование специальными вкладами акционерных земельных банков в Государственном банке. Они должны были проверять соответствие размеров этих вкладов объему выпуска закладных листов (10-кратное соотношение), давать правлениям разрешения на изменение размеров вкладов, замену составляющих эти вклады ценных бумаг и т. д. Под контроль уполномоченных были поставлены краткосрочные ссуды названных банков, не подлежавшие ранее такому контролю. Кредитная канцелярия требовала от правлений банков своевременно сообщать уполномоченным о своих постановлениях, а также направлять ходатайства о разрешении новых выпусков акций только через уполномоченных.

При всей своей внушительности эта система контроля во многом была неэффективна. Уполномоченные не могли проследить за деятельностью контролируемых ими банков на всей огромной территории, входившей в район действия каждого из них. От них требовали проверки деятельности банков на местах, но деньги для разъездов не отпускали. Даже по поводу канцелярских расходов уполномоченные должны были обращаться «к содействию служащих банка», что ставило их, по признанию самих уполномоченных, «в прямую зависимость от правления». Уполномоченным было увеличено жалованье, было утверждено их право на пенсию, но жалованье они получали не от государства, а от банков, которые должны были контролировать. (Не менее двойственным было положение назначаемых правительством членов Комитета Съездов земельных банков, являвшихся одновременно и чиновниками Министерства, и представителями частных банков, от которых они также, кстати, получали свое содержание.)

Впрочем, Министерству финансов самому приходилось обращаться к правлениям земельных банков с просьбами о предоставлении, в нарушение правил, всевозможных льгот для близких ко двору или правительству лиц (перезалог ранее установленного срока, снятие с торгов заложенного имущества, повышение нормы ссуд и т. п.). Документы, в частности, Московского и Ярославско-Костромского банков свидетельствуют, что подобные обращения Министерства финансов или его чинов никогда не встречали отказа[353].

Разногласия между акционерными земельными банками и <…> правительством в области городского кредита сохранялись <…> имение[354]. Правительство продолжало ограничивать городские операции банков. Однако бурный рост городов в годы экономического подъема и настоятельные ходатайства руководителей акционерного ипотечного кредита вынуждали правительство согласиться на увеличение доли городского кредита в общей сумме кредита акционерных ипотечных банков с одной трети до половины. Соответствующий законопроект был внесен в начале 1914 г. в Государственную думу, но, однако, не был рассмотрен ею, возможно, в связи с началом войны.

Те же причины заставили правительство разрешить названным банкам предоставлять кредит городам и земствам[355]. Вопрос о предоставлении земельным банкам права кредитовать города без ипотечного обеспечения (так называемый коммунальный кредит) неоднократно ставился перед правительством руководителями банков (в 1874, 1894, 1897, 1906, 1909 гг.). Однако их предложения долго не встречали с его стороны никакой поддержки. В 1908 г. по инициативе Саратовской городской думы 90 городов обратились к правительству с ходатайством о создании организованного кредита для городов и земств. В 1909 г. вопрос был затронут в Государственной думе. Воспользовавшись этими обстоятельствами, земельные банки, в лице XII съезда и Комитета Съездов земельных банков, вновь обратились к правительству о разрешении им выдавать безыпотечные ссуды городам.

В результате всего этого правительство вынуждено было заняться вопросом о коммунальном кредите. Правда, Министерство финансов не стало ставить вопрос о кредитовании одних городов, а прибавило к ним и земства. В сентябре 1909 г. министр финансов направил в Совет министров представление, в котором говорилось: «Наши земства и города не имеют долгосрочного и дешевого кредита, и в настоящее время, когда многие работы по местному благоустройству и оздоровлению составляют неотложную необходимость и совершенно не терпят отлагательства, организация особого кредита, по примеру западноевропейского коммунального кредита, должна быть признана вопросом первой очереди»[356].

Вопрос о коммунальном кредите акционерных земельных банков обсуждался в течение продолжительного времени. По этому вопросу высказывались представители правительства, банковских кругов, официальной и либеральной печати. Большинство высших правительственных чиновников (в основном из Министерства внутренних дел) настаивали на государственной форме коммунального кредита. Они доказывали, что широкое развитие операций земельных банков по выдаче ссуд городам и земствам будет опасным, так как в этом случае банки смогут влиять на хозяйственную деятельность местных самоуправлений. Другие (главным образом из Министерства финансов) были сторонниками частной формы коммунального кредита. Они предлагали воспользоваться ходатайствами известных российских и иностранных банковских деятелей в России и за границей об учреждении специально для осуществления коммунального кредитования частного банка русского кредита с акционерным капиталом в 10 млн руб.

Разработанный специальным межведомственным совещанием 1912 г. законопроект «Об устройстве коммунального кредита» имел компромиссный характер. По нему предусматривалось создание специального государственного учреждения – Кассы городского и земского кредита. Одновременно частным земельным банкам должно было быть предоставлено право выдавать коммунальные займы на всем пространстве империи. В случае очень крупных размеров ссуд тому или иному городу банки получали право создавать консорциумы. Принимая такое решение, Совет министров подчеркивал возможность совмещения деятельности государственных и акционерных учреждений в области кредита и ссылался при этом на практику поземельного кредита: «…Несмотря на льготный кредит Дворянского банка, предоставляющего недоступные частным банкам льготы своим заемщикам, в деятельности акционерных земельных банков не только нет признаков упадка, но и, напротив того, обнаруживается заметное оживление». 26 июня 1912 г. законопроект был утвержден царем в форме «Положения о выдаче акционерными земельными банками ссуд городам и земствам без ипотечного обеспечения». Однако коммунальный кредит на этих условиях не получил широкого распространения. Общая сумма коммунальных ссуд государственной Кассы городского и земского кредита в 1913–1915 гг. составила 30,4 млн руб. (Заметим для сравнения, что только в английских банках города России заняли в предвоенные годы свыше 125 млн руб.) Что же касается акционерных земельных банков, то они не спешили начать кредитование городов и земств. Причина состояла в том, что руководители банков были недовольны условиями, на которых закон 1912 г. предоставлял им право выдавать коммунальные ссуды. Их не устраивал низкий уровень взимаемых по ссудам процентов, наличие конкурента – специальной государственной кассы, слабая обеспеченность займов и недостаточность мер по принудительному взысканию платежей. Государство, по мнению банков, должно было определять кредитоспособность того или иного города или земства и гарантировать платежи городов и земств по ссудам и т. д.[357]

Вопрос о коммунальном кредите был вновь поднят на последнем, XIII съезде представителей акционерных земельных банков в октябре 1915 г. Открывая съезд, председатель Комитета Съездов, известный экономист, статистик профессор И. И. Кауфман подвел итоги почти полувековой деятельности Комитета и подчеркнул его взаимодействие с правительством. Он сказал: «…съезд есть такая организация, 40 лет существующая и очень дорогая тем, что в ней встречаются не только представители земельных банков для того, чтобы между собой сговариваться о том, что интересно и выгодно, но встречаются они с Кредитной канцелярией. Правительство идет им навстречу и желает с ними сговориться о том, что желательно вместе сделать»[358].

Выступление на съезде представителей акционерных земельных банков показали, что дальнейшее расширение своей деятельности последние связывали с отменой ограничений на выдачу городских ссуд, с получением от Кредитной канцелярии разрешения на кредитование крестьянских земельных товариществ (по образцу Крестьянского банка), с представлением им более выгодных условий осуществления городского коммунального кредитования и выдачей таких ссуд курортным городам.

Вопрос о коммунальных ссудах вызвал на съезде оживленную дискуссию. Большинство представителей земельных банков, хотя и считало финансовую конъюнктуру в 1915 г. неблагоприятной для выпуска облигаций коммунальных займов, придавало большое значение коммунальным ссудам как важнейшему источнику дальнейшего расширения операций своих банков. Однако они хотели, чтобы государство максимально гарантировало высокую прибыльность этих операций. По вопросу о коммунальных ссудах съезд принял специальное постановление. Не осуждая прямо «высочайше утвержденный» закон 26 июня 1912 г., он, по существу, предлагал изменить закон в направлении, которое было бы выгодным акционерным земельным банкам.

Съезд показал, что руководители акционерного ипотечного кредита рассматривали застой в деятельности земельных банков как временный и рассчитывали на существенное ее развитие после войны. В своих планах они по-прежнему придавали большое значение поддержке и гарантиям со стороны царского правительства.

В 1916 г. правительство пошло навстречу акционерным земельным банкам в вопросе расширения круга их операций. В ноябре Министерство финансов внесло в Государственную думу законопроект «О выдаче акционерными земельными банками ссуд в лечебных (курортных) местностях». Основания, на которых финансовое ведомство собиралось разрешить земельным банкам выдавать ипотечные ссуды на курортах, целиком соответствовали предложениям, выдвинутым представителями земельных банков на XIII съезде. Но уступать банкам в главных для них вопросах – о размерах городских ссуд и об условиях коммунального кредита – правительство не торопилось. Впрочем, законопроект о курортных ссудах так и не стал законом.

Одним из последних правительственных шагов в отношении акционерных земельных банков было утверждение в ноябре 1916 г. Николаем II следующего решения Совета министров: «Образованному на основании высочайше утвержденного 12 марта 1876 года положения Комитета министров Комитету Съездов представителей учреждений русского поземельного кредита присвоить наименование Комитета Съездов представителей акционерных земельных банков»[359]. Закон означал, что правительство хоть и поздно, но официально признало истинную сущность этой представительной организации.

Итак, правительство рассматривало акционерные земельные банки как существенную часть кредитной системы Российской империи, важное средство кредитования частного, и прежде всего дворянского, землевладения. Настаивая на удешевлении ссуд в интересах землевладельцев, правительство, с одной стороны, следило за деятельностью этих банков, а с другой – покровительствовало им. Само правительство, в лице Министерства финансов, выразило сущность своих отношений с банками предельно ясно: «…земельный кредит имеет характер государственного дела, которое должно протекать под зорким наблюдением государственной власти»[360]. При этом отказ от диктата, гибкая тактика сотрудничества сделали эти отношения взаимовыгодными.

Основными клиентами акционерных земельных банков были частные землевладельцы. Их сословный состав отличался большой пестротой, отражавшей неоднородность сословной структуры частного землевладения России. В системе частного землевладения преобладали дворяне – они же доминировали и среди заемщиков акционерных земельных банков (Таблица 18).

В конце 80-х годов XIX в. в тех банках, которые действовали на западе, юго-западе и в центре России, дворяне составляли подавляющее большинство заемщиков. Наибольшая часть ссуд была выдана дворянам в Киевском акционерном земельном банке (свыше 89 %). Далее шли Виленский (свыше 75 %), Полтавский (около 69 %), Петербургско-Тульский (свыше 63 %) и Московский (свыше 62 %) банки. В целом по десяти акционерным земельным банкам около 65 % общего объема ипотечного долга числилось за дворянами. Лишь в Донском и Харьковском банках на них приходилось меньше половины поземельной задолженности[361].

За дворянами шли купцы, доля которых от всей суммы долга в целом по банкам составляла 13,5 %. Однако в некоторых из банков (Ярославско-Костромском, Московском, Петербургско-Тульском, Нижегородско-Самарском), обслуживавших развитые промышленно-торговые губернии, купечество составляло значительную группу среди заемщиков (около 19–26 % объема ипотечного долга). Крестьяне в это время еще уступали купечеству в масштабах приобретения земельной собственности. Это проявлялось и в том, что они гораздо реже купцов становились клиентами акционерных земельных банков. Лишь на юге России, где на базе буржуазной земельной собственности развивалось фермерское крестьянское хозяйство, крестьяне активно пользовались ипотечным кредитом (по-видимому, прежде всего, для покупки земли). Об этом свидетельствуют данные по Донскому и Бессарабско-Таврическому банкам, где на долю крестьян приходилось соответственно 25,6 % и 15,0 % объема задолженности по сельским ссудам. Вероятно, среди заемщиков Харьковского банка под «лицами разных сословий» скрывались заемщики-крестьяне. Этот банк в Комитете Съездов представителей учреждений русского земельного кредита наиболее активно отстаивал позицию предоставления ипотечных ссуд мелким землевладельцам. Удельный вес мещан-землевладельцев, как правило мелких земельных собственников, в общей сумме долга повсеместно был незначительным.

Дворянский «контингент» среди заемщиков акционерных земельных банков уменьшился после открытия в 1885 г. Дворянского банка. Многие дворяне перезаложили свои имения из акционерных земельных банков в государственный ипотечный банк вследствие того, что кредиты в нем были более выгодными. Массовые перезалоги имений во второй половине 1880-х годов способствовали усилению всесословного характера кредита акционерных земельных банков.

С. С. Хрулев, один из лидеров ипотечного бизнеса, председатель правления Полтавского банка, считал, что в конце XIX в. среди дворян – заемщиков акционерных банков было три группы[362]. Первая состояла из давних заемщиков, погашающих свои ссуды уже усиленными досрочными платежами; эти заемщики переходили в Дворянский банк в исключительно редких случаях. В другую группу входили собственники мелких участков, предпочитавшие иметь дело не с отдаленными от них банками, а с местными. А вот третья группа включала новых заемщиков, закладывавших свои земли в акционерных банках для распродажи или временно, до перевода своих имений в Дворянский банк. Эти заемщики тем или иным способом (продажей или перезалогом) погашали свои ссуды в течение года. Такие «временные» ссуды в середине 1890-х годов составляли примерно одну треть от общей суммы задолженности дворян по акционерным земельным банкам.

Таблица 18. Распределение долгов по ссудам, выданным акционерными земельными банками под земли, по сословиям заемщиков на 1 июля 1889 г. (в млн руб.)[363]

Источник: РГИА. Ф. 583. Оп. 3. Д. 1007. Л. 1–6. Составлено и подсчитано автором.

О сословном составе заемщиков акционерных земельных банков в конце 90-х годов XIX в. имеются лишь фрагментарные сведения. Например, в начале 1899 г. среди клиентов Нижегородско-Самарского банка чиновники и дворяне составляли 2/5. Невелика была доля крестьянских обществ. Несколько более половины заложенной земли и выданных ссуд приходилось на долю лиц «остальных сословий» (Таблица 19).

Таблица 19. Сословный состав заемщиков Нижегородско-Самарского банка в 1899 г.

Источник: Отчет правления Нижегородско-Самарского земельного банка общему собранию акционеров за 1898 год // РГИА. Ф. 583. Оп. 2. Д. 1119. Л. 163–171.

Сведения о продаже имений неисправных заемщиков также дают представление о разнообразии клиентуры акционерных земельных банков (на покупщика переводился ипотечный долг).

В начале 1910-х годов Кредитная канцелярия потребовала от правлений банков сообщить о сословной принадлежности лиц, купивших на торгах имения неисправных заемщиков. Ответы прислали лишь Харьковский и Полтавский банки. По этим данным, среди лиц, купивших землю неисправных должников, преобладали дворяне, крестьяне и крестьянские общества; затем шли чиновники и купцы; меньше было мещан, иностранных подданных; кроме того, было лишь одно юридическое лицо (Таблица 20).

Таблица 20. Сословная принадлежность лиц, купивших с торгов имения неисправных заемщиков Харьковского и Полтавского земельных банков в 1910 г.

Источник: РГИА. Ф. 583. Оп. 2. Д. 1161. Л. 21, 67, 111, 196; Д. 1203. Л. 28–29, 75–76, 122–123, 175.

Главными районами деятельности акционерных земельных банков были территории, характеризующиеся высоким уровнем развития аграрного капитализма, – западные, юго-западные и южные степные губернии. Здесь помещичьи хозяйства быстрыми темпами и более успешно перестраивались на новые принципы хозяйствования с использованием наемного труда и созданием собственной производственно-технической базы. На эти губернии в конце XIX в. стабильно приходилось 2/3 от общей суммы ссуд, выданных акционерными земельными банками (Таблица 21).

На рубеже веков развитие поземельных кредитных операций акционерных земельных банков шло в разных частях страны неравномерно, повторяя картину, наблюдавшуюся в 1880–1890-е годы На губернии с преобладанием капиталистической системы приходилась почти половина прироста заложенной в этих банках земли (2,3 млн дес. из 5,1 млн дес.) и почти 2/3 прироста поземельной задолженности (112 млн руб. из 172 млн руб.). В губерниях с преобладанием отработочной системы площадь принятой названными банками в залог земли увеличилась на 25 %, а сумма задолженности банкам по земельным ссудам – на 20,1 %, т. е. намного меньше, чем в губерниях первой группы[364]. В окраинных губерниях северо– и юго-востока Европейской России имело место самое большое увеличение и площади заложенной в акционерных банках частновладельческой земли, и суммы долга землевладельцев этим банкам (соответственно на 73,1 % и на 107,4 %). Особенно выделялась Пермская губерния, где площадь заложенной в названных банках земли за 1899–1904 гг. увеличилась с 1,6 млн дес. до 3,3 млн дес., т. е. в 2 раза, а задолженность владельцев выросла с 7,1 млн руб. до 22,7 млн руб., т. е. более чем в 3 раза. Подобный рост можно объяснить кредитованием уральских магнатов под залог их колоссальных земельных владений.

Таблица 21. Размещение выданных акционерными земельными банками сельских ссуд и заложенных земель по районам преобладания различных систем ведения помещичьего хозяйства в 1895 г.

Источник: Статистика долгосрочного кредита в России. 1895 г. Вып. 3. СПб., 1896. Подсчитано автором.

На завершающем этапе своей деятельности, в 1905–1915 гг., акционерные земельные банки по-прежнему были тесно связаны с частным землевладением тех губерний, где преобладала капиталистическая система ведения помещичьего хозяйства. В 1915 г. на них приходилась большая часть суммы выданных ссуд и площади заложенной земли, как и прежде (Таблица 22). Однако в начале XX в. возросла активность акционерных земельных банков и в «отработочном» регионе. Их экспансия оказалась направлена не на Черноземный центр и Среднюю Волгу, где остатки крепостничества были более живучи и перестройка помещичьих хозяйств, шла мучительно и медленно, а на окраину Европейской России – юго-восток, северо-запад, а также Промышленный центр.

Медленными темпами развивалась деятельность названных банков в «старых» районах сельскохозяйственного капитализма (запад), где поземельная задолженность ранее получила большое развитие, и в районах центрально-земледельческой полосы с преобладанием отсталых форм ведения хозяйства.

Таблица 22. Размещение выданных акционерными земельными банками сельских ссуд и заложенных земель по районам преобладания различных систем ведения помещичьего хозяйства в 1915 г.

Источник: Статистика долгосрочного кредита в России. 1915 г. Вып. 2. Пг., 1915. Подсчитано автором.

По сравнению с Европейской Россией, на восточных окраинах страны и в Сибири площадь частновладельческой земли, принятой акционерными земельными банками в залог, была еще очень мала – всего 360 тыс. дес. Однако темпы роста задолженности землевладельцев названным банкам были огромны. За семь лет (1908–1914) сумма этой задолженности увеличилась: в Сибири – почти в 5 раз, в Закавказье – более чем в 10 раз, в Средней Азии и Казахстане – более чем в 22 раза. Развитие ипотечного кредита в Европейской России не знало таких темпов[365].

В азиатских районах страны действовали Нижегородско-Самарский, Ярославско-Костромской и Полтавский акционерные земельные банки. Первые два и на огромных пространствах Сибири, и в Казахстане ориентировались на крупных и лишь отчасти средних землевладельцев. 87 % принятой ими здесь в залог земли (41 тыс. дес. из 46,9 тыс. дес.) принадлежало 20-ти крупным землевладельцам. В то же время Полтавский банк, получив разрешение на операции в Средней Азии, развернул выдачу ссуд под залог мелких и мельчайших участков, отчасти еще более мелких, чем у себя в Полтавской губернии (1–3 дес. и т. д.).

В азиатской части страны, как и в европейской, акционерные земельные банки могли выдавать ссуды лишь под залог земли, находившейся у владельца на правах полной частной собственности. Своеобразие поземельных отношений в Азиатской России отрицательно влияло на развитие здесь ипотечного кредита. В банковских кругах небольшой размер кредитных операций Нижегородско-Самарского и Полтавского банков в Средней Азии объясняли именно неопределенностью земельных отношений в крае, отсутствием крепостных документов на право владения недвижимостью, «отсутствием у туземцев землеустройства»[366].

Разница в хозяйственной специализации и уровне экономики районов действия акционерных банков в значительной степени обусловила неравномерность развития их деятельности. Развитие операций тех банков, которые действовали по преимуществу или исключительно в центральных и западных районах страны (Петербургско-Тульский, Московский, Киевский и Виленский банки), шло медленнее. В то же время масштабы операций банков, действовавших преимущественно на южной и юго-восточной окраинах Европейской России, – Донского, Харьковского, Нижегородско-Самарского, росли особенно быстро. Правда, и здесь были свои исключения. Так, Бессарабско-Таврический банк действовал в южном районе быстрого развития аграрного капитализма, но сам развивался относительно медленно. Это объясняется конкуренцией с Херсонским земским банком. Задолженность землевладельцев последнему и в 1908 г., и в 1914 г. намного превышала их долг Бессарабско-Таврическому банку (на 1 января 1909 г. – соответственно 15,1 млн руб. и 75,2 млн руб.; на 1 января 1915 г. – 96,6 млн руб. и 202,5 млн руб.)[367]. Полтавский банк развивал свою деятельность в губерниях с низким уровнем аграрного капитализма. Однако кредитование мелкого землевладения давало ему возможность расширить круг клиентов в пределах своего региона и успешно развиваться.

Среди заемщиков акционерных земельных банков были все группы частных землевладельцев: мелкие (до 100 дес.), средние (от 101 до 500 дес.) и крупные (свыше 500 дес.)[368] (Таблица 23). В середине 1880-х годов в шести акционерных банках, по которым имеются сведения, 81,4 % принятой в залог земли принадлежало крупным владельцам, которые составляли около трети всех заемщиков. Большинство заемщиков (55 %) являлось средними землевладельцами, но площадь заложенной ими земли составляла всего 16 %. На мелких землевладельцев приходилось только 22 % от общего числа заемщиков, а на их землевладение всего лишь 1,7 %. Таким образом, уже в первый период своей деятельности акционерные земельные банки обслуживали в основном крупное и отчасти среднее землевладение. Среди заемщиков максимальное преобладание земельных магнатов (свыше 1000 дес.) имело место в Бессарабско-Таврическом (75 % от общей площади земли, заложенной в этом банке), Киевском (71 %) и Ярославско-Костромском (66 %) банках. Среди клиентов были и такие, чьи владения (свыше 10 тыс. дес.) были больше территории небольшого европейского государства. В Петербургско-Тульском банке было 9 таких заемщиков, в Харьковском – 6, в Бессарабско-Таврическом – 5, а во всех шести банках – 27 чел.

К концу XIX в. имущественный состав заемщиков несколько изменился. Основная тенденция – сокращение доли крупного землевладения (до 73,9 % по площади заложенной земли и до 20 % по числу имений) и возрастание удельного веса среднего (до 22,2 % по площади земли) и мелкого (до 3,9 %) землевладения. В разделе крупнейших владений уменьшилась доля владений от 1000 до 5000 дес., а возросла доля суперкрупнейших – свыше 5 тыс. дес. и особенно свыше 10 тыс. дес. Интересно, что значительная часть владений крупнейших собственников была заложена в Ярославско-Костромском банке и располагалась в Пермской губернии, где латифундиальное землевладение было неразрывно связано с горнозаводской промышленностью и имело свою четко выраженную специфику: там существовала так называемая система горных округов (владелец завода одновременно являлся и землевладельцем и не имел права отчуждения земли без завода).

Таблица 23. Структура имений (поразмерам), заложенных в акционерных земельных банках, 1885 и 1897 гг.

Источники: Статистический сборник сведений по земельному кредиту в России. СПб., 1887. Т. 1; Статистика долгосрочного кредита в России. 1897 г. Приложение к Вып. 3. СПб., 1899. Подсчитано автором.

В пределах всей Европейской России к концу XIX в. в акционерных земельных банках было заложено около 4,3 % площади всего мелкого (до 100 дес.), среднего (до 500 дес.) – 17,4 %, крупного (от 501 до 1000 дес.) – 22,1 %, (от 1001 до 5000 дес.) – 23,8 % и крупнейшего частного землевладения (свыше 5000 дес.) – 13,6 %[369]. Конечно, степень втягивания в ипотеку различных групп землевладельцев имела региональные различия. В районах наибольшего развития капиталистической системы ведения хозяйства (запад, юго-запад, Степной Юг) в этот процесс активно втягивались все группы землевладельцев (по размерам владений) с некоторым преобладанием крупных и крупнейших. В губерниях с доминированием отработочной системы ведения хозяйства (Черноземный Центр, Среднее Поволжье) повсеместно проявлялась обратная тенденция: крупные земельные собственники по мере увеличения своих земельных владений все меньше обращались к ипотеке[370].

Один из экономистов того времени, отмечая «некоторое уменьшение» среднего размера закладываемых в акционерных банках имений, заявлял, что это, «по некоторым сведениям, является следствием желания банка пойти навстречу обслуживания ипотечным кредитом не только крупного, но и среднего землевладения»[371].

Таблица 24. Средние размеры заложенных имений (в дес.), 1903–1913 гг.

Источники: Данные об оценках земельных имуществ и средние подесятинные оценки русских частных земельных банков за 1903–1912 гг. // Министерство финансов. Особенная канцелярия по кредитной части. Пг., 1915. С. 50–51; Оценки земельных имуществ, допущенных к залогу в земельных банках за 1913 г. Пг., 1914; Отчет Государственного Дворянского земельного банка за… 1903–1913 гг. СПб., 1904–1914. (Берутся данные по первоначальным залогам.)

В целом, средние размеры имений, заложенных в акционерных земельных банках до 1909 г., были выше, чем средние размеры имений, заложенных в Дворянском банке. Это наблюдение ставит под сомнение сложившееся в нашей историографии представление о том, что именно Дворянский банк «обслуживал» интересы крупного землевладения.

Акционерные земельные банки и в начале XX в. главными своими клиентами считали крупных землевладельцев-дворян. Не случайно правление Нижегородско-Самарского банка в декабре 1912 г. направило своим агентам следующее предписание: «В интересах развития дела… доставить в банк списки землевладельцев, владеющих земельной собственностью от 1000 и выше десятин»[372]. Соответствующие списки были представлены.

В 1913 г. более половины заемщиков акционерных земельных банков составляли средние землевладельцы (51–500 дес.), но их земля занимала менее 10 % площади всей закладываемой земли[373]. Крупным землевладельцам (свыше 500 дес.) принадлежало 90 % площади заложенной земли, а их удельный вес среди заемщиков был равен 18,9 %. (Для сравнения: согласно земельной переписи 1905 г., владельцы имений, размеры которых были свыше 500 дес., составляли 3,9 % от всех частных землевладельцев – 27,8 тыс. чел. из 752,9 тыс. чел., а принадлежащая им земля занимала 72 % общей площади частного землевладения[374].) Среди них владельцам имений размером от 2 до 10 тыс. дес. (4 % заемщиков) принадлежало 17 % всей закладывавшейся земли, а владельцам крупнейших имений размером свыше 10 тыс. дес. (0,9 % заемщиков) – 59,6 % (Таблица 25). Это означает, что крупные земельные собственники очень активно пользовались услугами акционерных земельных банков.

Среди крупных земельных собственников – заемщиков банков были не только помещики, чьи земли имели сельскохозяйственное использование, но и владельцы или совладельцы промышленных предприятий. Часто ипотечные ссуды представляли собой прямое кредитование этих предприятий. В этом случае земля могла принадлежать промышленным обществам и товариществам, горнозаводским округам или помещикам – владельцам находившихся на их земле предприятий (главным образом сахарных и винокуренных). Общие размеры этого явления трудно установить, так как массовых данных, характеризующих его, нет. Можно лишь предположить, что оно было достаточно распространено. Не случаен огромный рост ипотечных ссуд в уже упомянутой Пермской губернии и промышленной Московской. Нередко крупные ипотечные ссуды использовались как средство подчинения промышленников – владельцев крупной недвижимости интересам отдельных финансовых групп.

Таблица 25. Размеры земельных владений, допущенных к залогу в акционерных земельных банках в 1913 г.

Источник: Оценки земельных имуществ, допущенных к залогу в земельных банках за 1913 год. Пг., 1914.

Приведем отдельные, наиболее показательные примеры. Акционерное общество Верх-Исетских горных и механических заводов с огромным акционерным капиталом в 12,5 млн руб. создавалось на базе имения наследников графини Н. А. Стенбок-Фермор Верх-Исетского горного округа. Учредителями общества (устав утвержден в 1908 г.) являлись: княгиня Н. А. Барятинская, жена генерал-майора Н. В. Безобразова, графиня Н. П. Гудович и граф А. В. Стенбок-Фермор. Несмотря на то что земля округа находилась на посессионном праве и, следовательно, не подлежала залогу, «сиятельным заводчикам» в 1909 г. было разрешено получить под залог ее в Нижегородско-Самарском банке ссуду в 2,5 млн руб. Расходование ссуды должно было осуществляться под надзором горного ведомства[375].

Материалы о некоторых ипотечных ссудах уральским горнозаводчикам можно обнаружить в архивном фонде Международного банка. Так, Товарищество Сергиевско-Уфалейских заводов в Уфимской губернии в конце XIX – начале XX в. получило в Нижегородско-Самарском банке пять ссуд, задолжав ему к 1907 г. 3 млн руб. Международный банк играл в этом деле активную роль. Например, в 1902 г. ссуда в 1,5 млн руб. была предоставлена Товариществу только с согласия юрисконсульта Международного банка. В 1911 г. Инзерское горнозаводское общество получило из того же земельного банка ссуду под залог 62 тыс. дес. земли с чугуноплавильными заводами, рудниками и т. д.[376] Ипотечное кредитование горнозаводчиков Урала осуществлял и Ярославско-Костромской земельный банк. Более 1,5 млн руб. был должен этому банку владелец Николо-Правдинского горного округа, в составе которого были свыше 320 тыс. дес. леса и богатейший платиновый рудник. В 1906–1907 гг. встал вопрос об акционировании предприятия при активном участии Международного банка. Глава последнего, А. И. Вышнеградский, немедленно связался с Ярославско-Костромским банком для выяснения задолженности округа. Акционерное общество было создано в 1912 г. и сразу же получило из Ярославско-Костромского банка ссуду в 2,5 млн руб. В 1914 г. банк одобрил выдачу обществу новой ссуды, увеличив в 1,5 раза оценку его земель[377].

В начале XX в. мелкие и мельчайшие землевладельцы (до 50 дес.) составляли 29,4 % заемщиков названных банков, а их земля – менее 1 % всей принятой в залог земли (Таблица 25). Акционерные земельные банки в большинстве своем считали невыгодным выдавать ссуды под залог имуществ, оценивавшихся ниже 3 тыс. руб. Между тем именно мелкие собственники земли численно преобладали среди частных землевладельцев. В начале XX в. (1905 г.) в Европейской России насчитывалось около 410 тыс. владельцев частных участков размером до 10 дес., которым принадлежало свыше 1,6 млн дес. земли, и более 209 тыс. владельцев участков размером от 10 до 50 дес., в собственности которых было около 4,9 млн дес. (5 % от всей площади частного землевладения)[378].

Эта категория владельцев предъявляла большой спрос на ипотечный кредит. Правление Полтавского банка, дей ствовавшего на территории Левобережной Украины, где было распространено мелкое землевладение, в отчете банка за 1911 г. сообщало: «Громадное требование на выдачу ссуд объясняется целым рядом причин, в числе которых правление отмечает значительное усиление за последние 3 года требований на мелкие участки со стороны крестьян и мещан, несмотря на постоянно возрастающие цены на землю…» В отчете за 1912 г. правление вновь заявило, что «самая могущественная и длительная причина требований на ипотечные ссуды банка – требования лиц всех сословий, и особенно крестьян и мещан, на мелкие участки земли»[379]. В 1913 г. из 79 мельчайших заемщиков акционерных земельных банков (до 10 дес. земли) 69 человек получили ссуды в Полтавском банке. Из 881 заемщика, с владениями от 10 до 50 дес. земли, 380 чел., имевших участки на Левобережной Украине, получили кредит в Полтавском банке. По 40–60 мелких ссуд приходилось на Волынскую, Лифляндскую и Екатеринославскую губернии. На все остальные 47 губерний Европейской России приходилось 343 заемщика этой категории, т. е. в среднем по 7 ссуд на губернию. Банки, кроме Полтавского, мелкими и мельчайшими землевладельцами занимались лишь фрагментарно, по каким-то случайным причинам. Как правило, это было связано с очень высокой оценкой земельных участков. Например, Петербургско-Тульский банк выдал две ссуды владельцам участков под Москвой до 10 дес. каждый. Земля была оценена по 1178–2100 руб. за десятину при средней поуездной оценке в этих местах в 150–600 руб.[380] Все остальные банки мелким землевладением занимались крайне редко. Очевидно, в этих случаях ссуды получили владельцы дач или промышленных предприятий.

Владельцы земельной собственности, закладывая земли на несколько десятилетий вперед, были уверены в надежности акционерных земельных банков и в своем будущем. Диапазон сроков ссуд был довольно значительным: от 10 до 66 лет. Владельцы земельной собственности, закладывая недвижимость, предпочитали более продолжительные сроки ссуд. В конце XIX в. на ссуды сроком свыше 38 лет приходилось 98 % от общего объема ссуд. Более половины ссуд было выдано клиентам, избравшим самые продолжительные сроки ссуд – 61 и 66 лет[381]. Таким образом, платежи по ссудам, выданным акционерными земельными банками в конце XIX в., должны были выплачиваться до середины XX в.

Ежегодные платежи заемщиков акционерных земельных банков (процент, погашение долга, сбор на управленческие расходы и т. д.), за счет которых и оплачивались проценты по ипотечным облигациям банков, были больше, чем в Дворянском. В конце XIX в. Дворянский банк по ссудам, выданным после 1 мая 1897 г., при сроке ссуды в 11 лет брал 11,5 %, а акционерные банки при 10-летней ссуде – 13 %; при сроке ссуды в 20 лет Дворянский банк взимал 7,5 %, а акционерные банки при сроке в 20 лет и 7 месяцев – 8 %; при сроке ссуды в 51 год и 9 месяцев платежи в Дворянском банке составляли 4,75 %, в акционерных банках – 5,5 %[382].

По свидетельству министра финансов С. Ю. Витте, «срочные платежи заемщиками акционерных земельных банков вносились исправнее, чем в Дворянском банке. Это обеспечивалось, в частности, строгим применением этими банками установленных мер взыскания»[383]. Главными из них были объявления о продаже и продажа с торгов имений неисправных заемщиков. Публикация объявлений о продаже играла роль предупреждения и острастки. Плата за объявления взималась с самих неисправных заемщиков и была своеобразным штрафом за неаккуратность в платежах. Плата за публикацию затрагивала многие тысячи землевладельцев и домовладельцев, а действительная продажа с торгов – лишь десятки собственников. Напомним, что закон 22 марта 1899 г. снизил плату за объявления (с 25 руб. до 10 руб.), а число публикаций было уменьшено с трех до одной[384]. Акционерные земельные банки объявляли о продаже с торгов значительно большего числа имений, чем Дворянский банк, и в несколько раз больше фактически ставили на продажу. В то же время не следует принимать на веру жалобы дворянства о чрезмерной строгости акционерных земельных банков: и у них доля действительно продававшихся имений, в общем-то, была тоже невелика (4–5 % к числу «опубликованных») (Таблица 26).

Не обнаруживается наличия при продаже имений и какого-то «сугубого ущерба» именно для дворян. Из 51 имения неисправных должников, продававшегося с торгов Петербургско-Тульским банком в 1898–1899 гг., имений дворян было 4, чиновников и офицеров – 10, в то время как имений купцов – 12, крестьян – 17[385]. В 1910 г. более сотни десятин приобрела с торгов у Полтавского земельного банка крупная московская торгово-комиссионная компания «Эрлангер и К°». Шестеро дворян приобрели 3964 дес. заложенной в банке земли, т. е. в среднем по 660 дес. Покупки трех купцов в 1909–1911 гг. составили 200, 280, 329 дес. Трое лиц свободных профессий приобрели 513 дес. и т. д. Из земли, продававшейся с торгов Харьковским банком, в 1908 г. трое дворян приобрели 1513 дес. (т. е. в среднем по 500 дес.), три чиновника – 2140 дес. (в среднем по 700 дес.), в 1909 г. двое иностранных подданных купили 642 дес. земли (по 320 дес.), в 1910 г. одним купцом было куплено свыше 1 тыс. дес. земли и т. д.[386]

Состав покупателей имений неисправных заемщиков был весьма разнообразен и свидетельствовал о всесословном характере земельных сделок, посредниками которых часто выступали земельные банки (см. Таблицу 20).

Продажа имуществ с торгов не являлась для банков самоцелью, поскольку была связана с лишними хлопотами и затратами. Так, например, убытки банков при продажах просроченных залогов в 1872–1883 гг. составили 4,5 млн руб. – 9 % от их общей прибыли за этот период. Выше уже говорилось, что эти банки не имели права оставлять имения несостоятельных должников в своей собственности. В том случае, если имущества не продавались на первых торгах, банки обязаны были продать их в течение года, хотя бы и с убытком для себя. Но иногда цена имений неисправных заемщиков при продаже их на торгах превышала стоимость капитального долга. В 1908 г. Харьковский банк продал на торгах 18 земельных имуществ с общей суммой капитального долга в 266 180 руб. за 364 577 руб., т. е. получил сумму, которая была на 37 % больше капитального долга. В 1909 г. банк продал также 18 земельных имуществ за 124 340 руб. и выручил на торгах 179 365 руб., т. е. превышение продажной цены над суммой долга составило 44 %. Но все же преобладающей тенденцией была убыточная. Максимальное отношение убытка к стоимости имущества достигало 70 %, хотя средняя норма убытка составляла 2,5–3,0 %. Таким образом, акционерным земельным банкам заниматься торгами было невыгодно. В общих операциях банков по своему стоимостному выражению они имели незначительный удельный вес[387].

Таблица 26. Публикации и торги имуществ неисправных заемщиков акционерных земельных банков, 1895–1899 гг.

Источник: Статистика долгосрочного кредита в России. 1900 г. Вып. 1. СПб., 1900. С. 17.

В подавляющем большинстве случаев заложенная в акционерных земельных банках земля продавалась не с торгов, а в результате прямых сделок между продавцом и покупателем («частные сделки») с переводом банковского долга на последнего. Поэтому продажа с торгов земельных имуществ неисправных должников играла сравнительно небольшую роль в общем процессе мобилизации земельной собственности в России[388]. Это вполне соответствовало генеральной тенденции в мобилизации земли. По официальным данным, в 1910 г. в 46 губерниях Европейской России было совершено 95,7 тыс. сделок по купле-продаже 4127 тыс. дес. земли, причем на продажу с публичного торга приходилось лишь 5,1 тыс. сделок (5,3 % всего их числа) на 341 тыс. дес. земли (8,2 % площади всей проданной земли)[389].

Число продаж заложенных в акционерных земельных банках имуществ, предпринятых самими заемщиками («частные продажи»), во много раз превышало число продаж имений с публичного торга. Так, в 1890 г. в Харьковском банке было произведено 445 «частных продаж» заложенных имений, а на торгах было продано всего 16 имений. В 1897 г. Харьковский земельный банк продал с торгов 54 земельных и городских имущества, в то время как «частные продажи» охватили 810 имуществ. В последующие годы ситуация не изменилась: в 1898 г. 76 имуществ было продано на торгах, а число «частных продаж» достигло 974; в 1900 г. – соответственно 15 и 1149[390]. Еще В. В. Святловский, известный экономист, большой знаток земельного рынка, утверждал, что большая часть сумм, полученных дворянами от продажи земли, представляла собой только переписку ипотечного долга[391].

В свете сказанного трудно согласиться с мнением одного из современных исследователей земельной собственности в Российской империи о том, что «…акционерные земельные банки не могли существенно повлиять на ситуацию, сложившуюся на земельном рынке России… Они не занимались скупкой земель, а значит, и не могли стать инициаторами мобилизации земельного фонда страны»[392]. Действительно, сами банки не занимались скупкой земель и не предпринимали каких-либо мер к ускорению мобилизации земельной собственности, но объективно их деятельность стала действенным механизмом ликвидации сословности частного землевладения и способствовала формированию земельного рынка. Кстати, уже упомянутое стремление банков к повышению оценок закладываемых земельных имуществ в их практической деятельности нашло выражение в предпочтении «специальных оценок» этих имуществ. Это вело к возрастанию цены на закладываемые имения и тем самым создавало более благоприятные условия для купли-продажи земель, заложенных в банке (Таблица 27).

Таблица 27. Оценки земельных имуществ, данные акционерными земельными банками, 1909–1912 гг.

Источники: РГИА. Ф. 583. Оп. 2. Д. 1122. Л. 17–18, 192–193; Д. 1223. Л. 100–101; Д. 1203. Л. 44–50; Д. 1099. Л. 30–31, 89–90, 154–155.

Ипотечный кредит, несомненно, облегчал условия частной продажи земли. Близкий к земельным банкам автор утверждал, что ипотечный кредит «многих сделал собственниками земли, которой они не могли бы обладать никогда без кредита»[393]. Кредит из акционерных ипотечных банков предоставлял более широкие возможности для купли-продажи земли, чем кредит из Дворянского банка, так как первым могли пользоваться все сословия. Дворянские публицисты и журналисты, критиковавшие деятельность частных земельных банков, имели все основания утверждать, что с их помощью облегчалась «продажа дворянской земли недворянам». Таким образом, акционерные земельные банки сыграли важную роль в формировании буржуазной земельной собственности в пореформенной России.

Акционерные земельные банки постоянно поддерживали тесные связи с коммерческими банками и банкирскими домами. Не имея разветвленного аппарата для проведения финансовых расчетов с клиентами, они поручали коммерческим банкам выплату ссуд, оплату купонов акций и закладных листов, подлежащих погашению, и т. д. Для ведения расчетов земельные банки помещали свои свободные капиталы в коммерческие банки на свои счета: текущие и корреспондентские (контокоррентные)[394]. Капиталы формировались благодаря тому, что земельные банки получали от заемщиков платежи за полугодие вперед, а проценты и дивиденды платили по истечении полугодия. Кроме того, после помещения части акционерного и запасного капиталов в государственные ценные бумаги оставались свободные средства, которые также могли использоваться с целью создания счетов в коммерческих банках.

По свидетельству большого знатока ипотечного дела М. Я. Герценштейна, акционерные земельные банки «располагали большими свободными средствами, которые через посредство коммерческих банков, без всякого нарушения устава, могли быть поставлены в распоряжение лиц, стоящих во главе их [коммерческих банков] правлений». Совершенно очевидно, что и акционерные коммерческие банки были заинтересованы в установлении тесных связей с акционерными земельными банками. В начале 1890-х годов ряд коммерческих банков провел конверсию 6-процентных закладных листов в 5-процентные, «заработав» на этом неплохие комиссионные (1 % от суммы конвертируемых бумаг в 134 млн руб.).

По характеру связей с коммерческими банками акционерные ипотечные банки можно разделить на две группы. В одном случае и коммерческий, и земельный банки находились в фактической собственности одной и той же семейной финансовой группы. В других случаях такой «семейной» связи не было, и взаимоотношения между банками устанавливались на основе деловых контактов.

К первому типу можно отнести Московский, Ярославско-Костромской, Донской и Харьковский земельные банки. Первые два были фактически собственностью семьи Л. С. Полякова. Он и его сыновья занимали в них все руководящие посты. Московский земельный банк имел текущие счета в десяти коммерческих банках. Через эти банки в 1898 г. прошло 14 млн руб., в том числе через два поляковских банка (Московский Международный торговый, Орловский коммерческий) – 5,7 млн руб., или 41 % от общей суммы счетов в десяти банках. Значительную роль в деятельности Московского земельного банка играли корреспондентские связи. Через корреспондентские счета прошло за этот год 10.7 млн руб., в том числе 2,1 млн руб. – через поляковские банки[395]. Ярославско-Костромской земельный банк помещал средства практически только в банкирском доме Л. С. Полякова. По корреспондентским счетам банка за 1897 г. прошло 3,3 млн руб., в том числе в банкирском доме Л. С. Полякова и двух поляковских банках (Петербургско-Московском и Московском Международном торговом) – свыше 2 млн руб. Угроза краха поляковских банков привела к закрытию в 1902 г. текущего счета Ярославско-Костромского банка в банкирском доме Л. С. Полякова и открытию относительно крупных для этого маленького банка счетов в других банках[396]. Донской земельный банк в конце XIX в. принадлежал другой ветке Поляковых – семье Я. С. Полякова (фактического хозяина Петербургско-Азовского коммерческого и Минского коммерческого банков). Правление банка вело расчеты преимущественно через корреспондентские счета. Текущий счет этот земельный банк имел только в Азовско-Донском банке, с которым Донской банк был тесно связан. Члены совета и правления Азовско-Донского банка (В. П. Тархов, А. Б. Нентцель, Г. И. Рубинштейн, Б. А. Каменка) входили в правление и другие выборные органы Донского земельного банка. Однако контроль в 1890-е годы оставался за семьей Я. С. Полякова. К общему собранию акционеров в 1898 г. сам Я. С. Поляков представил около 80 % акций банка (4718 акций из общего числа 6329). В 1890-е годы он оставался бессменным председателем правления земельного банка, крупными акционерами которого были его жена и сыновья. К собранию в марте 1900 г. глава семьи, являвшийся и председателем правления, представил 76 % всех акций (6358 из 8421). Несколько сот акций представили его сыновья. Текущий счет Донского земельного банка в Азовско-Донском коммерческом достиг в 1900 г. 6,4 млн руб. Воспользовавшись банкротством Я. С. Полякова и давними финансовыми связями, Азовско-Донской банк легко взял в свои руки Донской банк. Самый крупный пакет акций к общему собранию ак ционеров земельного банка в марте 1903 г. был представлен уже Азовско-Донским банком. Члены его совета, правления, ревизионной комиссии (Б. А. Каменка, Л. Н. Гейман, Д. И. Дермолатов, Г. Г. Рауперт, А. И. Каменка, П. Я. Хесин, О. С. Клячко, Г. И. Рубинштейн) также имели много акций[397].

Харьковский земельный банк в 1890-е годы находился под почти единоличным контролем его основателя А. К. Алчевского. Он был бессменным председателем правления. Подавляющее большинство акций к собраниям акционеров представлял он сам, члены его семьи и ближайшие родственники. На корреспондентские счета этого банка в 1897 г. поступило 24 млн руб. Из них 8 млн руб. было переведено в Харьковский торговый банк, принадлежавший тому же Алчевскому. В результате перехода Харьковского земельного банка к Рябушинским после краха Алчевского (председателем правления с 1901 г. стал В. П. Рябушинский, а с 1906 г. – П. П. Рябушинский) были закрыты его текущие счета в Харьковском торговом банке и местных кредитных обществах, зато открыты крупные счета в Харьковском отделении Азовско-Донского банка[398].

Второй тип связей был характерен для Бессарабско-Таврического, Киевского и Полтавского земельных банков. Здесь главную роль в сближении с коммерческими банками играли не семейные, а деловые связи. В отношениях Бессарабско-Таврического земельного банка с Русским для внешней торговли банком семейные связи А. Ф. Рафаловича, члена правления и управляющего делами коммерческого банка, сыграли определенную роль. Банкирский дом «Братья Рафаловичи» был одним из учредителей земельного банка. Но, во-первых, Рафаловичи никогда не были единоличными хозяевами в обоих банках, а во-вторых, Русский для внешней торговли банк был не единственным деловым партнером Бессарабско-Таврического банка. К тому же отношения между этими банками складывались по-разному. На текущие счета Бессарабско-Таврического земельного банка в Русском для внешней торговли банке и в его Одесском отделении в 1898 г. поступило 1,7 млн руб. Другие текущие счета земельного банка не достигали таких размеров, корреспондентские счета не играли заметной роли.

Поскольку закон 29 апреля 1902 г. запретил помещение чрезмерных средств акционерных земельных банков в одном коммерческом банке, началось рассредоточение текущих счетов. Так, Бессарабско-Таврический банк на 1 января 1902 г. имел текущие счета в 20 банках и отделениях, а на 1 января 1904 г. – в 27. Счет банка в Русском для внешней торговли банке существенно сократился, зато несколько увеличились счета в Одесском отделении этого банка, в Петербургском Учетном и ссудном и Международном банках. Однако по-прежнему самый большой счет земельный банк держал в своем «главном» банке – Русском для внешней торговли. Коммерческие банки легко обходили установленное законом ограничение, так как, связанные друг с другом общностью интересов и соглашениями, они легко договаривались между собой о распределении на текущие счета средств того или иного банка.

К общему собранию акционеров Бессарабско-Тав ри ческого земельного банка в марте 1893 г. Русский для внешней торговли банк представил большой пакет акций (400 шт.). В других земельных банках в начале 1890-х годов еще не наблюдалось представления акций непосредственно от имени коммерческого банка. В феврале 1900 г. к общему собранию акционеров Бессарабско-Таврического земельного банка самое большое число акций (1000 из 7200) представил Учетный и ссудный банк. Крупные пакеты акций имели Русский для внешней торговли банк, а также члены его правления (П. И. Кестлин, А. Л. Поммер и братья А. И. Рафаловича – председателя правления этого коммерческого банка)[399].

Киевский земельный банк в течение 1890-х годов имел большой текущий счет в местном отделении Международного банка. В 1898 г. на этот счет поступило 7,5 млн руб., что составляло 64,8 % поступлений на все текущие счета этого земельного банка (11,5 млн руб.). В других банках Киевский земельный банк не имел больших текущих счетов. Его корреспондентские счета были невелики, причем корреспондентами были в основном отделения того же Международного банка. В начале XX в. Киевский банк увеличил текущий счет в Московском Купеческом банке. В 1897 г. правление Невского земельного банка продало Международному банку по льготной цене пятую часть акций очередного выпуска. Некоторые акционеры сочли, что правление продешевило. В ответ правление объяснило свой поступок тем, что Международный, а также Волжско-Камский банк – учреждения, «с которыми наш банк находится в течение многих лет в постоянных отношениях, имея в сих учреждениях крупные текущие счета и поручая им все операции по покупке и продаже всяких бумаг и оплате своих миллионных обязательств»[400].

В Киевском земельном банке (судя по данным о собрании акционеров в феврале 1900 г.) никто из акционеров не имел крупных пакетов акций. Наиболее значительное их число было представлено от семьи П. К. Скордели – в будущем члена совета Международного банка. В собрании участвовал М. П. Ратгауз – член правления Международного банка и директор его Киевского отделения – и М. Г. Филиппов – член совета того же банка, вскоре ставший председателем правления Киевского земельного банка, а также руководители Киевского частного коммерческого банка.

На акционерные земельные банки не распространялось действие закона 5 апреля 1884 г., запрещавшего совместительство должностей в кредитных учреждениях. У Полтавского банка с Международным банком уже в 1890-е годы сложилась личная уния. В 1895 г. земельный банк возглавил С. С. Хрулев, вскоре ставший членом совета Международного банка. В состав последнего входили также крупнейшие сахарозаводчики П. И. Харитоненко и Л. И. Бродский. Вероятно, связи Международного банка с Полтавским и Киевским земельными банками во многом объясняются тем, что последние кредитовали землевладельцев в районе свеклосеяния и сахарной промышленности. К концу 1890-х годов Полтавский земельный банк имел значительные текущие счета в ряде банков (Государственном, Волжско-Камском, Русском для внешней торговли, Учетном и ссудном и др.), но самыми большими были его счета в Международном банке и его Киевском отделении (поступления в 1898 г. – 8,8 млн руб., что составляло 30 % от общего размера суммы текущих счетов этого банка в 29,3 млн руб.). В 1898 г. был открыт счет Полтавского земельного банка в Харьковском отделении того же коммерческого банка. В начале XX в. число коммерческих банков, в которых Полтавский земельный банк имел текущие счета, увеличилось. Однако он по-прежнему отдавал предпочтение Международному банку. В 1900 г. в этом банке и трех его отделениях было помещено 9 млн руб. (48 %) из 18,8 млн руб. на всех текущих счетах Полтавского банка, а в 1903 г. – 6,9 млн руб. (50,3 %) из 13,7 млн руб.[401]

О связях Нижегородско-Самарского, Петербургско-Тульского и Виленского банков можно сказать меньше. Главными акционерами первого из них были крупный московский капиталист Г. Г. Солодовников (его сын П. Г. Солодовников в конце 1890-х годов вошел в правление) и банкирский дом братьев Джамгаровых. Председатель правления этого земельного банка, И. П. Дараган, входил в совет Международного банка. После смерти Г. Г. Солодовникова в начале 1900-х годов все его акции поступили в распоряжение душеприказчиков во главе с сыном – П. Г. Солодовниковым. Эти акции находились на хранении или в залоге в Международном банке. В начале XX в. Нижегородско-Самарский банк начал переводить большую часть средств в Междуна родный банк, куда в 1902 г. поступило 6,4 млн руб. из общей суммы всех чековых счетов в 7,5 млн руб. (т. е. 85 %). Начиная с 1901 г. были открыты контокоррентные счета этого земельного банка в крупнейших коммерческих банках (Международном, Волжско-Камском, Учетном и ссудном, Сибирском торговом, Русском для внешней торговли, Русско-Китайском и др.), что означало дальнейшее развитие его финансовых связей[402].

В конце XIX в. Петербургско-Тульский земельный банк был связан с московским капиталом. Годовые поступления на его текущие счета в Московском Купеческом банке и его Петербургской конторе в 1898 г. составили 9,8 млн руб. из 12,4 млн руб. на его счетах во всех банках, т. е. 79 %. Кроме Московского Купеческого банка Петербургско-Тульский земельный банк контактировал с Учетным и ссудным банком. С 1902 г. Петербургско-Тульский земельный банк резко увеличил свой текущий счет в Международном банке. В 1903 г. 4,4 млн руб. из 8,4 млн руб. годовых поступлений и 1,2 млн руб. из 2,8 млн руб. остатка на всех текущих счетах этого земельного банка пришлись на Международный банк и его Московское отделение. В несколько раз вырос текущий счет Петербургско-Тульского банка в Петербургском Учетном и ссудном банке (с 252 тыс. руб. в 1900 г. до 1,1 млн руб. в 1903 г.). Усиление связей этого земельного банка с петербургским финансовым капиталом выразилось и в том, что на общем собрании акционеров в марте 1902 г. большинство крупных пакетов акций было представлено по доверенности от банков, прежде всего Международного (самый большой пакет – 2500 акций – был представлен душеприказчиками Г. Г. Солодовникова по доверенности Московского отделения этого банка), Петербургского Учетного и ссудного, Московского банков, от Петербургского общества взаимного кредита. Большой пакет акций был представлен торговым домом «А. И. Варгунин» (один из владельцев которого – К. А. Варгунин являлся в 1890–1903 гг. членом правления Учетного и ссудного банка).

Среди крупных акционеров столичного земельного банка были высокопоставленные чиновники (фон Лерхе, Турыгин, Штрандтман и др.), высшие придворные (Копыткин, барон Витте, Зеленой и др.), профессиональные финансисты (Масловский, Блох и др.), крупные петербургские и московские фабриканты, коммерсанты, издатели (Солодовников, Варгунин, братья Елисеевы, Громме, Маслянников и др.). Крупные акционеры Петербургско-Тульского банка занимали немало руководящих постов в других банках, акционерных компаниях, торговых домах (В. В. Делль – в Международном банке, Г. Г. Лерхе – в Петербургском Частном банке, Н. Г. Елисеев и Г. В. Громме – в Петербургском Учетном и ссудном банке)[403].

О связях Виленского земельного банка известно еще меньше. В середине 1890-х годов он был связан с Виленским Частным коммерческим банком. Граф Н. Н. Зубов был председателем его Земельного правления, а В. С. Монтвилл – членом правлений обоих банков. Финансовые расчеты земельного банка вели Виленский и другие коммерческие банки[404]. Связь акционерного ипотечного кредита с важнейшими финансовыми группами в начале XX в. ярко демонстрирует состав участников съездов земельных банков. Интересы Полтавского банка представлял С. С. Хрулев – председатель правления Международного банка, Киевского банка – М. Г. Филиппов – член совета Международного банка, Нижегородско-Самарского банка – П. Г. Солодовников, связанный с Международным, а затем с Азовско-Донским банком, Бессарабско-Таврического – братья члена правления Русского для внешней торговли банка А. Ф. Рафаловича, Московского и Ярославско-Костромского – Л. С. Поляков, оставшийся председателем совета Московского Международного и Петербургско-Московского коммерческих банков, Виленского – И. С. Монтвилл, председатель совета Виленского Частного коммерческого банка. В члены Комитета Съездов были избраны, наряду с бессменным членом Комитета – председателем правления Петербургско-Тульского банка А. Ф. Масловским, упомянутые выше С. С. Хрулев, А. Ф. Рафалович и Л. С. Поляков[405].

Тесная связь между руководителями коммерческих и земельных банков проявилась и в совместном их заявлении министру финансов от 17 января 1906 г., где они предлагали ввести в Государственный совет не менее четырех особых представителей банков. Заявление подписали члены Комитетов съездов коммерческих и земельных банков, руководители крупнейших банков: А. Мухин (Волжско-Камский банк), Я. И. Утин (Петербургский Учетный и ссудный банк), ЕЛ. Зеленский (Варшавский коммерческий банк), А. Нентцель (Азовско-Донской банк), А. И. Вышнеградский (Международный банк), И. Исаев (Московский Купеческий банк), К. Подменер (Торгово-Промышленный банк), А. Ф. Рафалович (Русский для внешней торговли банк), М. А. Соловейчик (Сибирский банк), С. С. Хрулев (Полтавский земельный банк), А. Масловский (Петербургско-Тульский земельный банк), М. Ф. Рафалович (Бессарабско-Таврический земельный банк). Почти все подписавшиеся были крупными акционерами земельных банков[406].

В годы экономического подъема, накануне Первой мировой войны, связи акционерных земельных банков с ведущими коммерческими банками достигли своего апогея и были весьма разнообразны. Главными каналами этих связей по-прежнему были личные унии[407], ведение коммерческими банками финансовых операций земельных банков, владение их акциями[408] и ипотечными облигациями.

Еще в конце XIX в. Бессарабско-Таврический акционерный земельный банк установил тесные связи с Русским для внешней торговли банком. С начала XX в. вплоть до 1914 г. председателем правления этого земельного банка был М. Ф. Рафалович – брат А. Ф. Рафаловича, члена правления и директора Русского для внешней торговли банка. В списках акционеров Бессарабско-Таврического банка в 1909–1913 гг. находились представители ряда финансовых групп, но наиболее сильные позиции, как и следовало ожидать, имели представители групп Русского для внешней торговли и Международного банков. Первая из этих групп была представлена известными банкирами – братьями председателя правления Бессарабско-Таврического банка Рафаловича: в 1912 г. в списке акционеров значилось целых 8 членов этой семьи, каждый из которых имел крупный пакет акций. Среди них был и сам А. Ф. Рафалович. Вторая группа была представлена П. Г. Шайкевичем (директором-распорядителем и председателем правлений ряда связанных с Международным банком компаний) и П. Я. Хесиным (членом советов Международного и Азовско-Донского банков). Крупный пакет акций имел А. Ф. Мухин – председатель правления Волжско-Камского банка и Комитета Съездов представителей коммерческих банков. Небольшое число акций было представлено П. В. Оболенским – членом совета Азовско-Донского коммерческого банка, Д. Б. Вургафтом (членом правления ряда компаний), Н. Е. Понафидиным (членом совета Международного банка, председателем и директором правлений ряда компаний) и некоторыми другими. Международный банк по удостоверению представлял также некто Якубовский. Крупных петербургских дельцов, как правило, представляли руководители местных банкирских и торговых домов, одесских банков – Учетного (Анатра, Ансельм) и Купеческого (Бродские). Помимо Русского для внешней торговли банка и его Одесского отделения, в списках акционеров (1909–1913 гг.) неоднократно значился ряд крупных банков: Сибирский торговый банк, а также зарубежные – франко-английский Имперский Оттоманский банк в Митиленах и французский Парижско-Нидерландский банк (кроме Бессарабско-Таврического, в списках акционеров земельных банков не встречалось упоминание об участии в них иностранных банков)[409].

Бессарабско-Таврический банк имел текущие счета во многих кредитных учреждениях (в 1911 г. – в 37 банках и отделениях банков). Несмотря на колебания в отдельные годы, поступления на эти счета в 1911 г., по сравнению с 1908 г., выросли на 6,2 млн руб.[410] Распределение средств по счетам Бессарабско-Таврического банка в разных банках поразительно повторяет распределение его акций и мест в правлении. Наибольший счет этот земельный банк имел в Русском для внешней торговли банке и его отделениях. Второе место занимал Международный банк со своими отделениями. Вместе с Учетным и ссудным банком на эти банки приходилась большая часть (по сумме остатка) всех текущих счетов Бессарабско-Таврического банка. В 1908 г. Бессарабско-Таврический банк имел текущие счета в головной конторе и трех отделениях Русского для внешней торговли банка, а в 1911 г. – в головной конторе и девяти отделениях этого коммерческого банка; для Международного банка соответствующие показатели были: 6 отделений в 1908 г. и 8 отделений в 1911 г. В то же время в Азовско-Донском банке счета имелись лишь в головной конторе, в Русско-Азиатском банке – в одном из отделений, в Торгово-Промышленном банке – в головной конторе и в одном из отделений и т. д.

В 1912 г. счета Бессарабско-Таврического банка были разделены на текущие (по-видимому, чековые и контокоррентные) и корреспондентские. Первые были оставлены лишь в одесских отделениях крупных банков. За год на текущие счета этого земельного банка в одесских отделениях частных коммерческих банков поступило 17,4 млн руб. 52,3 % этой суммы пришлось на отделения Русского для внешней торговли и Международного банков. Все счета Бессарабско-Таврического земельного банка вне Одессы были преобразованы в корреспондентские. Общая сумма поступлений на них в 1912 г. составила 6,2 млн руб. Из этой суммы на Русский для внешней торговли банк и 9 его отделений приходилось 1,9 млн руб., или 30,7 %; на Международный банк и 8 его отделений – 1,9 млн руб., т. е. 30,8 %. Таким образом, на эти два банка приходилось 61,5 % всех поступлений, в то время как на пятнадцать других кредитных учреждений – только 38,5 %. Связи Бессарабско-Таврического земельного банка с Русским для внешней торговли и Международным банками были чрезвычайно тесными[411]. Можно сказать, что накануне Первой мировой войны данный земельный банк контролировался финансово-монополистической группой Русского для внешней торговли банка при значительном участии группы Международного банка.

Киевский земельный банк накануне Первой мировой войны был прочно привязан личной унией к группе Международного банка. С начала 1900-х годов этот земельный банк возглавлял, как уже говорилось, М. Г. Филиппов, член совета Международного банка. В состав правления входил П. К. Скордели, давно связанный с Международным банком и вскоре сменивший М. Г. Филиппова на обеих должностях – председателя правления земельного банка и члена совета коммерческого банка. Вице-директор Киевского отделения Международного банка Д. М. Фарбштейн входил в состав ревизионной комиссии земельного банка. Среди акционеров Киевского земельного банка в 1908–1912 гг. был целый ряд крупных финансистов, связанных с группой Международного банка: А. И. Вышнеградский – член правления Международного банка; уже названный М. Г. Филиппов – член его совета; упомянутый выше П. К. Скордели – также член совета; Д. Б. Вургафт, барон Н. Е. Врангель, П. Г. Шайкевич – руководящие деятели ряда компаний, связанных с Международным банком; А. Э. Гутман – директор Международного банка; А. И. Заруба и С. Б. Габриель – вице-директора, А. И. Вебер – член правления Международного банка, некоторое время являвшийся его директором и др. Русский для внешней торговли банк был представлен среди акционеров А. Ю. Добрым – управляющим киевским отделением и членом правления этого банка.

Характерной чертой общих собраний акционеров Киевского банка было то, что значительных пакетов акций никто не представлял. Даже крупные петербургские банкиры и предприниматели представляли небольшое число акций, лишь бы иметь голос. Затем голоса передоверялись местным дельцам, которые, получая по 5–10 голосов, играли роль агентов столичных бизнесменов. Из крупных деятелей ипотечного бизнеса в общих собраниях участвовали лишь М. Г. Филиппов и П. К. Скордели. Характерно, что значительная часть акционеров для получения права участия в общем собрании акционеров представляла не сами акции, а удостоверения, свидетельствующие, что их акции находятся в коммерческих банках в обеспечение кредитов и ссуд. В 1911 г. из 109 чел., изъявивших желание участвовать в общем собрании, 49 чел., т. е. без малого половина, представили удостоверения кредитных учреждений, главным образом Международного банка, а также Учетно-ссудного и Государственного банков. Из 3894 акций, представленных акционерами Киевского земельного банка для участия в годичном общем собрании в 1905 г., 1688 акций, или 43 %, находились на хранении или в залоге в кредитных учреждениях. В 1908 г. доля заложенных акций составляла около 46 %[412].

О финансовых связях Киевского банка ярко говорят данные о поступлениях на его счета в разных банках. Все счета с самого начала делились на текущие и корреспондентские. В поступлениях на первые ведущее место занимал Международный банк (58 % в 1908 г., 43,6 % в 1912 г.). Русский для внешней торговли банк по размерам счетов данного земельного банка намного уступал Международному (1,4 млн руб. в 1908 г. и 5,4 млн руб. в 1911 г.), но его доля все время росла (с 14 % в 1908 г. до 28 % в 1912 г.). На долю этих двух коммерческих банков и Учетного и ссудного банка вместе взятых приходилась подавляющая часть поступлений на текущие счета Киевского земельного банка (в 1908 г. – 77,5 %; в 1912 г. – 78,2 %). Корреспондентские счета Невский земельный банк имел только в двух банках – Международном с его Московским отделением и Московском Купеческом (счета в Петербургском Торговом и Варшавском коммерческом, открытые в 1912 г., были ничтожно малы). Доля Международного банка составляла в 1908 г. 66,3 %; в 1912 г. – 58,1 %[413].

Таким образом, несмотря на запрещение, у Киевского банка, так же как и у Бессарабско-Таврического, наблюдалась лишь слегка прикрытая концентрация средств на текущих счетах. Киевский земельный банк, как и Бессарабско-Таврический, находился в сфере совместного влияния двух финансовых групп – Международного и Русского для внешней торговли банков. Однако в отличие от Бессарабско-Таврического банка, где наблюдалось преобладание второй из названных групп, в Киевском банке главенствующее положение занимала группа Международного банка.

Бессменным председателем правления Полтавского земельного банка и в начале XX в. оставался С. С. Хрулев – председатель правления Международного банка, одного из крупнейших коммерческих банков России. Названный земельный банк контролировался группой Международного банка (при участии группы Азовско-Донского банка) и был тесно с ним связан[414]. Накануне Первой мировой войны Полтавский банк имел развитую систему текущих и контокоррентных счетов, через которые он осуществлял все основные расчеты с клиентами, а корреспондентские связи у него имелись лишь с тремя банкирскими домами («Юнкер и К°», «Вавельберг», «Братья Джамгаровы»). Сумма поступлений на текущие и контокоррентные счета этого банка в частных кредитных учреждениях с 1908 по 1911 гг. выросла почти в 2 раза (с 14 млн руб. до 27 млн руб.). При этом доля Международного банка и его отделений составила: в 1908 г. – 60 %, в 1911 г. – 64 %. Закладные листы Полтавского земельного банка хранились в депо в Международном банке и его отделениях и выдавались последними заемщикам по поручению первого[415].

Председателем правления Нижегородско-Самарского банка в начале XX в. был И. П. Дараган – член совета Международного банка. С 1910 г. банк возглавил П. Г. Солодовников – член советов Международного и Азовско-Донского коммерческих банков. В 1912 г. в состав правления Нижегородско-Самарского банка вошел Н. И. Гучков, член советов Международного и Петербургского Учетного и ссудного банков, и И. И. Джамгаров, член совета Азовско-Донского банка. Большая часть акций к общим собраниям акционеров Нижегородско-Самарского земельного банка в 1910–1913 гг. была представлена от имени душеприказчиков Г. Г. Солодовникова и лично П. Г. Солодовниковым (1000 из 1374 шт. в 1912 г.). Последний, как это уже было сказано, имел тесные связи с Международным банком, входил в состав его совета, одновременно являясь членом совета Азовско-Донского банка. Крупными акционерами Нижегородско-Самарского банка были и братья Джамгаровы[416].

Счета Нижегородско-Самарского земельного банка в частных банках делились на чековые и контокоррентные. Сумма поступлений на чековые счета за 1908–1912 гг. выросла более чем в два раза – с 7,2 до 16,3 млн руб. Хотя Нижегородско-Самарский банк находился в Москве, московские банки не играли в его расчетах почти никакой роли. Банк был связан с московскими отделениями больших петербургских банков. Львиная доля поступлений на чековые счета данного земельного банка приходилась на Международный банк: в 1908 г. – 83 % всех сумм на счетах в коммерческих банках, в 1912 г. – 68 %. Поступления на чековые счета земельного банка в Международном банке с 1908 г. по 1912 г. выросли почти в 2 раза (с 6,1 млн руб. до 11,1 млн руб.). Следует отметить участие Азовско-Донского банка, поступления на чековые счета этого земельного банка в котором увеличились с 690 тыс. руб. в 1908 г. до 3,4 млн руб. в 1912 г. Контокоррентные счета Нижегородско-Самарского земельного банка были открыты в двенадцати банках и отделениях. Их сумма составила в 1908 г. – 3,0 млн руб., а в 1912 г. – уже 9,6 млн руб. Большая часть суммы и на контокоррентных счетах Нижегородско-Самарского банка к концу периода сосредоточилась в Международном банке: в 1908 г. – 834 тыс. руб. (23 %), а в 1912 г. – уже 5,1 млн руб. (53 %). Международный банк осуществлял и очередные выпуски акций этого земельного банка[417].

Столь сильные связи, и финансовые и личные, свидетельствуют о том, что Нижегородско-Самарский земельный банк накануне войны контролировался Международным банком при участии Азовско-Донского.

Как уже говорилось, до 1903 г. председателем правления Донского земельного банка был Я. С. Поляков. После его банкротства Донской банк перешел под контроль Азовско-Донского коммерческого банка. С 1903 по 1908 гг. в состав правления Донского земельного банка входил В. П. Тархов – председатель совета Азовско-Донского банка. В последующие годы членом правления названного земельного банка стал член совета Азовско-Донского банка Г. И. Рубинштейн. Другие важные посты в Донском земельном банке были поручены местным деятелям, давно уже связанным с Азовско-Донским банком, руководители которого, по-видимому, считали это вполне достаточным для обеспечения интересов своей груп пы. С 1908 г. председателем правления Донского банка стал В. П. Лукин, затем – А. Б. Нентцель, членами правления – Н. М. Хвостов, Р. Н. Пентцель, Г. Ю. Руммель.

Самый крупный пакет акций Донского земельного банка имел Азовско-Донской коммерческий банк, который к общему собранию за 1909 г. представил 500 акций, а к собранию за 1911 г. – уже 1500. Крупные пакеты акций на собраниях акционеров в 1909–1912 гг. представлялись и руководящей верхушкой Азовско-Донского банка. Это член правления, а затем и председатель (в 1910–1917 гг.) правления Азовско-Донского банка Б. А. Каменка, члены совета банка А. И. Каминка, Э. Н. Алафузов, члены правления Л. Г. Гейман, Г. И. Рубинштейн, член ревизионной комиссии О. С. Клячко, родственники председателя правления Донского земельного банка А. Б. Нентцеля. Кстати, среди крупных акционеров были и один из лидеров кадетской партии, издатель газеты «Речь» В. Д. Набоков с женой, представившие в 1912 г. свыше 1000 акций[418].

И в помещении своих средств Донской земельный банк был привязан к Азовско-Донскому банку. Он имел текущие чековые счета лишь в Азовско-Донском, Учетном и ссудном банках и в Таганрогском отделении Государственного банка (счет в Госбанке был обязателен для всех земельных банков). Счет в Азовско-Донском банке был в несколько раз больше счета в Учетном и ссудном банке (соответственно 7,2 млн руб. и 1,2 млн руб. в 1911 г.; 8,3 млн руб. и 0,7 млн руб. в 1912 г.)[419]. Корреспондентские счета данный земельный банк в этот период имел в нескольких кредитных учреждениях. Годовые поступления на все эти счета составляли в 1908 г. 7,8 млн руб., а в 1912 г. – уже 18,4 млн руб. По отдельным банкам в отчетах распределены лишь остатки на счетах к концу года. На долю Азовско-Донского банка и его Московского отделения приходилось в 1908 г. 69 % (220 тыс. руб. из 320 тыс. руб.), а в 1912 г. – 94 % (2210 тыс. руб. из 2352 тыс. руб.)[420]

Председателем правления Московского земельного банка до 1914 г. был Л. С. Поляков, затем его сменил сын – И. Л. Поляков. Второй сын, А. Л. Поляков, был переведен из кандидатов в члены правления. И. Л. и А. Л. Поляковы одновременно состояли членами совета и правления Соединенного коммерческого банка. Как уже говорилось, до начала 1890-х годов Московский земельный банк находился под нераздельным контролем Л. С. Полякова и его семьи. Финансовые трудности Полякова в годы кризиса привели к фактическому установлению над банком правительственной опеки, но формально Поляковы оставались главными акционерами и руководителями банка. Еще в феврале 1909 г. банкирский дом Л. С. Полякова представил к общему собранию акционеров банка более половины всех акций (свыше 9 тыс. из 17,7 тыс.), однако начиная с 1910 г., крупные пакеты акций к собраниям акционеров стал представлять и Азовско-Донской коммерческий банк: в 1910 г. – 100 акций, а в 1912 г. – уже 7821 акцию.

С 1910 г. в числе акционеров Московского земельного банка появляется руководящая верхушка группы Азовско-Донского банка и занимает в нем главенствующее положение. В списках акционеров 1911–1916 гг. значатся: председатель правления Азовско-Донского коммерческого банка Б. А. Каменка, члены совета этого банка – А. А. Верт, И. И. Джамгаров, П. В. Оболенский, М. Г. Поляк, Г. Г. Рауперт, П. Я. Хесин, С. Е. Эпштейн и др. Крупными акционерами Московского банка были душеприказчики Г. Г. Солодовникова и банкирский дом «Братья Джамгаровы». Одним из крупных акционеров являлся А. И. Геннерт – председатель совета Соединенного банка, вице-председатель совета Петербургского Частного банка, председатель правления Московского Частного банка. Сами Поляковы, уступив первое место в Московском банке Азовско-Донскому банку и его представителям, и после 1910 г. остались крупными акционерами этого земельного банка[421].

В 1908–1911 гг. Московский банк имел текущие счета в девяти – десяти банках, причем они были достаточно равно мерно рассредоточены. Объединение в 1909 г. трех поляковских банков, с которыми давно был связан Московский банк, в один Соединенный банк привело и к объединению соответствующих счетов. Интересно, что появление в 1910 г. Азовско-Донского банка и связанных с ним финансистов среди крупных акционеров Московского банка тут же вызвало появление текущего счета этого земельного банка в Азовско-Донском банке (в 1910 г. – 1,5 млн руб., в 1911 г. – 2,3 млн руб.). В целом поступления на текущие счета Московского земельного банка в разных банках составляли крупную и быстро растущую цифру (в 1908 г. – 14,8 млн руб., в 1911 г. – 20,4 млн руб.). Корреспондентские же счета этого земельного банка в отличие от текущих, т. е. чековых, сокращались (в 1908 г. – 10,0 млн руб., в 1911 г. – 7,8 млн руб.). Наиболее крупный из них был в Московской конторе Государственного банка (в 1908 г. – 3,6 млн руб., в 1911 г. – 3,6 млн руб.). Государственный банк играл огромную роль в расчетах Московского земельного банка. Это было связано с тем, что правительство спасло поляковские банки от краха. Из акционерных коммерческих банков наиболее крупными корреспондентами Московского банка были опять-таки Азовско-Донской и Соединенный банки (в 1911 г. поступления на счета Московского банка в этих банках составляли соответственно 1,7 млн руб. и 1,4 млн руб.)[422].

Таким образом, Поляковы остались в Московском банке, но при строгом контроле Азовско-Донского банка. Более прочным было их положение в Ярославско-Костромском банке. До 1914 г. Л. С. Поляков был председателем правления Ярославско-Костромского банка. Затем его преемником стал старший сын – М. Л. Поляков. Членом правления данного банка был и другой сын – В. Л. Поляков. Еще один сын, А. Л. Поляков, был членом оценочной комиссии. До 1910 г. более половины всех акций к общим собраниям в Ярославско-Костромском земельном банке представлял банкирский дом «Л. С. Поляков». Однако с 1910 г. эти акции переходят к Московскому торговому обществу, возникшему в результате реорганизации поляковских банков и предприятий.

Размеры годичных поступлений на текущие счета этого динамично развивающегося земельного банка за 1908–1912 гг. выросли с 2,4 до 7,7 млн руб. Он имел счета в ряде кредитных учреждений. До 1911 г. большая часть средств направлялась в коммерческие банки, принадлежавшие семье Л. С. Полякова. Развитие операций земельного банка на Урале, проникновение в Сибирь и Среднюю Азию усилили его связи с Сибирским и Русско-Азиатским банками. Счет в Сибирском банке в 1912 г. обогнал счет в Соединенном банке (годичные поступления – соответственно 3,1 млн руб. и 2,8 млн руб.). На счет в Русско-Азиатском банке, открытый в 1911 г., уже в 1912 г. поступило свыше 1 млн руб.

Корреспондентские счета («nostro») Ярославско-Костромской банк имел в шестнадцати кредитных учреждениях. Общая сумма данных счетов, хотя и была намного меньше суммы текущих, сильно выросла за 1909–1912 гг. – с 1,7 млн руб. до 4 млн руб. Самым крупным корреспондентом Ярославско-Костромского банка был Сибирский Торговый банк. Это, несомненно, было связано с развитием его операций на Урале и в Сибири. В 1912 г. на корреспондентские счета этого земельного банка в Московском отделении Сибирского Торгового банка поступило 1,3 млн руб. – 33,0 % всех поступлений. Вторым по значению корреспондентом названного земельного банка был «родственный» ему Соединенный банк, на счета которого в том же году поступило 1,1 млн руб. – 28 % всех поступлений на корреспондентские счета. Быстро росла сумма поступлений на его корреспондентские счета в Азовско-Донском банке (708 тыс. руб. в 1912 г.). Связи данного земельного банка по линии корреспондентских счетов повторяли его связи по линии текущих (чековых) счетов (прежде всего с Сибирским и Соединенным банками). Соединенный банк, при содействии ряда кредитных учреждений, осуществил и 7-й выпуск акций Ярославско-Костромского банка (1913 г.)[423]. Можно сказать, что Поляковым удалось сохранить контроль над Ярославско-Костромским земельным банком, и большую роль при этом сыграли их связи с Сибирским и Русско-Азиатским коммерческими банками.

Правление Харьковского акционерного земельного банка после краха А. К. Алчевского в 1901 г., как уже говорилось, возглавил В. П. Рябушинский, а с 1906 г. – П. П. Рябушинский. Вместе с членом правления этого земельного банка В. Г. Кореневым и кандидатом в члены правления С. П. Рябушинским П. П. Рябушинский вошел и в состав правления созданного в 1912 г. акционерного Московского банка. Так была закреплена личная уния, связавшая кредитные учреждения Рябушинских.

Среди акционеров Харьковского земельного банка первоначально не значилось «чужих» коммерческих банков. Крупные партии акций представлялись к собраниям акционеров банка банкирским домом Рябушинских, а с 1912 г. – Московским банком. Самый крупный пакет акций этого земельного банка принадлежал «Товариществу мануфактур П. М. Рябушинского с сыновьями» (в 1910 г. представлено 4000 акций, в 1913 г. – 3500). В списках акционеров значились все братья Рябушинские с их многочисленными родственниками. На общих собраниях, однако, присутствовал только П. П. Рябушинский, проводивший через сотрудников и подставных лиц линию своей группы. В 1913 г. среди акционеров появляются Л. М. Вургафт, директор Харьковского отделения Международного банка, представивший удостоверение на 1500 акций, и К. И. Гучков, член совета Московского Учетного банка и член правления Московского Частного банка[424].

В связи с тем, что Рябушинские до 1912 г. не имели своего коммерческого банка, и с тем, что после краха Алчевского тщательно проводился государственный контроль над Харьковским земельным банком, помещение средств в этот банк имело определенные особенности. Прежде всего, в отличие от других земельных банков, у Харьковского банка текущие счета были меньше корреспондентских (в 1911 г. на 7,4 млн руб., в 1912 г. на 3,6 млн руб.). Кроме того, в отличие от большинства земельных банков, у этого банка не наблюдалось концентрации денежных средств на текущих счетах одного или двух коммерческих банков. Его средства сравнительно равномерно распределялись между крупнейшими банками. До 1911 г. в размещении этих средств особенно велика была роль Государственного банка. Доля Госбанка в поступлениях на все текущие счета данного земельного банка составляла в 1910 г. 28 %, в 1911 г. – 20 %. (Для сравнения, счет Полтавского банка в Государственном банке составлял в те же годы лишь 8–9 % поступлений на все текущие счета, счет Бессарабско-Таврического – 11–17 % и т. д.) Сразу после открытия Московского банка в нем появился крупный текущий счет Харьковского земельного банка. В первый же год он составлял 20 % поступлений на все текущие счета данного земельного банка. Это повлекло за собой сильное сокращение в том же году его текущего счета в Государственном банке[425].

Председателем правления Виленского акционерного земельного банка в начале XX в. был П. М. Конча, членами правления – И. И. Борткевич, А. Э. Миштович, граф И. М. Орурк и др. Недостаточное число источников не позволяет детально рассмотреть связи Виленского земельного банка. Он был связан личной унией с Виленским Частным коммерческим банком. П. М. Конча, сменивший графа А. С. Платера на должности председателя правления этого земельного банка, входил в состав совета Виленского коммерческого банка, член правления данного земельного банка Э. И. Борткевич возглавлял этот совет.

В начале XX в. бессменным председателем правления Петербургско-Тульского земельного банка был А. Ф. Масловский, членами правления – К. И. Маслянников, П. Г. Сорокин, П. П. Матвеев. Как уже говорилось, по сравнению с московскими и провинциальными банками, списки акционеров Петербургско-Тульского земельного банка представляли собой весьма пеструю картину. В этом сравняться с ними мог лишь Бессарабско-Таврический банк. Наряду с лицами из придворных кругов и высшей бюрократии, среди акционеров этого банка были представители различных финансовых групп, преимущественно Международного и близко с ним связанного Петербургского Учетного и ссудного банков. В 1911–1913 гг. в эту группу входили директора Международного банка А. И. Вышнеградский, Е. Г. Шайкевич (его брат Г. Г. Шайкевич), И. И. Вебер, А. Э. Гутман, член его правления Ф. А. Пфейфер, а также члены совета этого банка Г. А. Блох, П. Г. Солодовников и др. В группу Учетного и ссудного банка входили: торговый дом «А. И. Варгунин», глава которого – К. Л. Варгунин был председателем правления названного банка, А. Г. и Г. Г. Елисеевы, первый из которых был членом совета банка, а также Э. И. Рамсейер, И. А. Попов, А. А. Роман и пр. Все они представляли к собраниям акционеров большое число акций. Наибольшее число акций в 1911 и 1914 гг. было представлено душеприказчиками Г. Г. Солодовникова (свыше 2500 акций) и торговым домом «А. И. Варгунин» (900 шт.)[426]. Большое число акций представлялось по удостоверениям двух названных коммерческих банков. Такая практика давала банкам возможность увеличить число голосов их сторонников. Например, к собранию в марте 1911 г. по удостоверениям этих двух банков было представлено 40 % всех акций (5097 из 12 742) и получено 21,7 % всех голосов (63 из 290). Международный и Учетный и ссудный банки, по-видимому, были заинтересованы в дроблении контролировавшихся ими пакетов акций Петербургско-Тульского земельного банка. В начале 1916 г. произошел скандал из-за того, что душеприказчики Г. Г. Солодовникова и Московское отделение Петербургского Международного банка выдали удостоверения 84 подставным лицам для участия в общем собрании акционеров земельного банка[427].

Накануне войны среди основных владельцев акций столичного земельного банка появляются акционеры Сибирского и Русско-Азиатского банков. Член правления данного земельного банка К. И. Маслянников и его семья представили в 1913 г. удостоверения Русско-Азиатского банка. Сын Маслянникова являлся членом ревизионной комиссии Сибирского Торгового банка. Один из главных руководителей Сибирского банка – М. А. Соловейчик – также представил к собранию акционеров Петербургско-Тульского земельного банка удостоверение Русско-Азиатского банка (на 304 акции)[428].

Очевидно, что в Петербургско-Тульском земельном банке шла скрытая борьба разных групп за влияние на него. Это нашло отражение и в помещении средств на его счетах в коммерческих банках. Петербургско-Тульский земельный банк в начале XX в. развивался медленно. Общий объем средств, помещенных им на текущие счета в разных банках (Государственном и частных), увеличился незначительно: в 1910 г. – 11,9 млн руб.; в 1912 г. – 11,0 млн руб.; поступления на текущие счета в частных банках составляли: в 1910 г. – 9,4 млн руб.; в 1912 г. – 8,9 млн руб.[429] Распределение средств Петербургско-Тульского земельного банка на текущих счетах в различных банках изменилось. В 1911–1913 гг. был фактически свернут его текущий счет в Петербургском Международном банке, который до 1909 г. для данного земельного банка играл роль главного банка. Текущий счет в Петербургском Учетном и ссудном банке, упав до ничтожной цифры в 1911 г., в 1912–1913 гг. был восстановлен в абсолютном и относительном выражении. Текущий счет в Азовско-Донском банке, небольшой до 1909 г. (283 тыс. руб.), в 1911 г. достиг максимума (2,9 млн руб. – 36,6 % от суммарного объема остатков на всех текущих счетах банка), но затем сократился. Фактически был свернут текущий счет и в Московском Купеческом банке, с которым у Петербургско-Тульского земельного банка были давние связи. В то же время текущий счет этого земельного банка в Сибирском Торговом банке за 1909–1913 гг. увеличился почти в 4 раза: с 1,1 млн руб. (14 %) до 4 млн руб. (45 %). Таким образом, Сибирский банк сменил Международный в качестве главного банка для Петербургско-Тульского земельного банка. Еще в 1909–1910 гг. на счет этого земельного банка в Сибирском банке поступило лишь несколько десятков тыс. руб. (0,3–0,9 % от всех сумм, поступивших на счета), а уже в 1912–1913 гг. указанная сумма перевалила за миллион, а доля ее составила 12–18 %[430].

Таким образом, в отличие от начала 1900-х годов, когда столичный земельный банк находился под полным контролем группы Петербургских Международного и Учетного и ссудного банков, в 1909–1913 гг. их позиции были основательно потеснены группами Русско-Азиатского и Сибирского банков. Однако Международный и особенно Учетный и ссудный банки все же сохранили значительное участие в столичном земельном банке.

Интересно заметить, что Петербургско-Тульский банк являлся единственным из земельных банков, который не был связан с каким-либо другим кредитным учреждением личной унией. Он был как бы столичным центром для всех земельных банков, своеобразной «базой» для Комитета съездов этих банков, в связи с чем в его деятельности перекрещивались интересы ряда финансовых групп.

На съездах и в Комитете съездов земельных банков в начале XX в. были представлены все финансовые группы, контролировавшие эти банки. Выборными членами Комитета съездов были: в 1906 г. – А. Ф. Масловский, С. С. Хрулев, Л. С. Поляков; в 1909 г. – А. Ф. Масловский, С. С. Хрулев, Л. С. Поляков, А. Ф. Рафалович[431].

Иностранные ипотечные учреждения к непосредственному участию в деятельности российских акционерных земельных банков не допускались. Лишь в 1913 г. была разрешена деятельность в России английского акционерного общества под названием «Петербургское общество с ограниченной ответственностью поземельной собственности и ипотеки»[432]. Однако нет данных о том, что общество когда-либо приступило к операциям. И хотя иностранный капитал не принимал непосредственного участия в ипотечном бизнесе, акции российских земельных банков широко использовались иностранными банками в качестве предмета залога в русских коммерческих банках. Например, акции земельных банков для обеспечения счетов в Русском для внешней торговли банке использовали банки шести стран (Франции, Германии, Австро-Венгрии, Швейцарии, Бельгии, Великобритании)[433].

Таким образом, наиболее тесно с акционерными земельными банками оказались связаны финансовые группы Петербургского Международного, Азовско-Донского банков, Поляковых, Рябушинских, Русского для внешней торговли и Петербургского Учетного и ссудного банков. В предвоенные годы усиливается интерес к делам некоторых акционерных земельных банков со стороны групп Русско-Азиатского и Сибирского Торгового банков.

Сферы их интересов накануне войны были таковы.

Группа Петербургского Международного банка контролировала несколько земельных банков: Киевский (при участии группы Русского для внешней торговли банка), Полтавский и Нижегородско-Самарский (при участии группы Азовско-Донского банка). Она имела большое участие в Бессарабско-Таврическом банке, участвовала также в Петербургско-Тульском банке. Таким образом, эта финансовая группа была тесно связана с пятью земельными банками из десяти. Группа Учетного и ссудного банка в большинстве случаев, по-видимому, действовала совместно с группой Международного банка, имея самостоятельные интересы лишь в Петербургско-Тульском земельном банке, где он был потеснен в начале 1910-х годов Сибирским и Русско-Азиатским банками.

Группа Русского для внешней торговли банка имела значительное влияние на Бессарабско-Таврический земельный банк (при участии Международного банка), а также принимала участие в операциях Киевского банка.

Группа Азовско-Донского банка полностью контролировала деятельность Донского земельного банка, участвовала в Нижегородско-Самарском и проникла в Московский банк, ранее находившийся безраздельно под влиянием и контролем Поляковых.

Группа Поляковых сохранила свои позиции в Ярославско-Костромском и Московском земельных банках (однако в последнем поделила влияние с группой Азовско-Донского банка).

Группа Рябушинских целиком держала в своих руках Харьковский земельный банк.

Группа Русско-Азиатского, Сибирского Торгового и, в определенной степени, Русского Торгово-Промышленного банков в начале 1910-х годов завоевала значительные позиции в Петербургско-Тульском земельном банке и частично проникла в Бессарабско-Таврический банк. (В Приложении II-3 даны схемы личных уний акционерных земельных банков и акционерных коммерческих банков в начале XX в.)

2 марта 1917 г. впервые в истории России было создано либеральное Временное правительство. В него вошли широко известные, популярные общественные деятели и предприниматели. Свою программу Временное правительство изложило в декларации, обращенной к гражданам России. В ней провозглашался курс на широкую демократизацию страны и подготовку выборов в Учредительное собрание, которое и должно было решить важнейшие вопросы нового государственного устройства: политический, национальный, аграрный. Решение аграрного вопроса затрагивало судьбу частного землевладения, а следовательно, было напрямую связано с интересами земельных банков. Уже в марте государству были переданы кабинетские (собственность института бывшей самодержавной власти) и удельные (собственность императорской династии Романовых) земли. Одновременно было отдано распоряжение о привлечении крестьян к уголовной ответственности за участие в аграрных беспорядках. 19 марта правительство в специальном воззвании признало необходимость земельной реформы, но объявило самочинные захваты земли противозаконными.

Политика Временного правительства в области ипотечного кредита вселила в руководителей акционерного ипотечного кредита уверенность в том, что дела по-прежнему будут развиваться в нужном для них направлении. Характерно, что уже 9 марта Временное правительство утвердило правила о выдаче акционерными земельными банками ссуд городам и земствам без ипотечного обеспечения. В отличие от старых правил, разработанных Кредитной канцелярией Министерства финансов Российской империи перед войной, новые правила были составлены на основаниях, представленных самими банками[434].

Выдача таких ссуд была разрешена Московскому, Виленскому, Петроградско-Тульскому, Бессарабско-Таврическому, Ярославско-Костромскому, Донскому и Нижегородско-Самарскому земельным банкам.

Короткий срок, который потребовался Временному правительству для решения вопроса о коммунальных ссудах земельных банков, сам по себе весьма показателен. Но более того, анализ содержания правил, утвержденных министром финансов Временного правительства, показывает, что эти правила почти полностью учли все пожелания и предложения, которые высказывались ранее земельными банками. Любой земельный банк, получивший разрешение на выдачу ссуд городам и земствам, мог выдавать эти ссуды на всем пространстве России, независимо от того, каким был район ипотечных операций данного банка. Банк мог выдавать ссуду городу или земству совместно с другими земельными банками, получившими такое право, причем эти банки могли разверстывать сумму ссуды между собой. Города и земства, желающие получить ссуду из земельного банка, обязаны были представить правлению банка соответствующее ходатайство с приложением документации, которая могла бы засвидетельствовать кредитоспособность данного города или земства (приходно-расходные сметы, отчеты об исполнении смет, ведомости долгов и другие материалы по требованию банка).

По правилам, разработанным Кредитной канцелярией, на основании закона от 26 июля 1912 г. долги городов и земств земельным банкам обеспечивались лишь частью городских доходов. По правилам, утвержденным Временным правительством, такие долги обеспечивались «всеми без исключения доходами заемщиков». «Долги городов и земств, – говорилось в новых правилах, – как земельному банку, так и Кассе городского и земского кредита считаются в равной силе, безотносительно к их старшинству по времени заключения отдельных займов». Таким образом, подчеркивалось равенство ссуд земельных банков и государственной кассы, чего не было в старом проекте правил Кредитной канцелярии. Правда, размер процента, взимаемого банком в свою пользу при выдаче ссуды (³/₄%), не был повышен, зато другие пожелания банков были полностью учтены.

Долгосрочные ссуды, согласно новым правилам, выдавались городам и земствам облигациями по их номинальной цене. По просьбе заемщиков банк мог принять на себя реализацию (продажу) этих облигаций. Земельные банки получали право реализовать эти облигации как в России, так и на заграничных биржах. Все расходы по реализации займа за границей, в том числе и уплата всех причитающихся иностранных налогов, биржевых, гербовых и других сборов, возлагались на заемщика, т. е. на город, обратившийся в банк за ссудой. Условия являлись чрезвычайно выгодными для земельных банков и тяжелыми для городов и земств. Городские облигации, как и закладные листы земельных банков, все время продавались ниже номинала. Следовательно, получая формально ссуду в 1 млн руб., город фактически мог получить лишь 700–800 тыс. руб.

Правила, утвержденные министром финансов Временного правительства, устанавливали такой порядок погашения облигаций городских займов, которого, как мы отмечали выше, и добивались руководители земельных банков: банки могли погашать облигации коммунальных займов по своему усмотрению – либо путем тиражей, либо продажей на бирже. Эта облигации должны были приниматься в залог по казенным подрядам и поставкам, по обеспечению таможенных сборов и т. д.

22 апреля 1917 г. правление Петроградско-Тульского земельного банка обратилось к министру финансов М. И. Терещенко с предложением обсудить следующие вопросы: 1) о дальнейшей деятельности земельных банков в связи с предстоящим изданием земельного закона и связанным с ним уменьшением обеспеченности земельных ссуд; 2) об отмене ограничения деятельности банков по выдаче городских ссуд (закон 1902 г.)[435].

Начавшаяся подготовка Временным правительством земельной реформы вызвала тревогу у руководителей ипотечных банков. Требования национализации земли, запрещения ее купли, продажи и залога, прозвучавшие на I съезде крестьянских депутатов в мае 1917 г., непосредственно затрагивали интересы земельных банков.

В мае 1917 г. было созвано последнее заседание Комитета Съездов акционерных земельных банков, в котором участвовали члены Комитета и представители всех банков, кроме Бессарабско-Таврического и Киевского. Участниками заседания были уже знакомые нам финансисты, давно возглавлявшие земельные банки: С. С. Хрулев, П. Г. Солодовников, И. Л. и M. Л. Поляковы, В. Г. Коренев, В. П. Лукин. Единственным новым лицом был И. Х. Озеров, известный буржуазный экономист, в начале 1917 г. избранный председателем правления столичного земельного банка. Впервые в истории Комитета его возглавил не назначенный правительством, а выборный председатель. Им стал С. С. Хрулев, являвшийся председателем правлений Петроградского Международного коммерческого и Полтавского земельного банков.

Комитет рассмотрел ряд важных для акционерных земельных банков вопросов. При обсуждении вопросов «О направлении деятельности земельных банков ввиду с поставленным на очередь общим земельным вопросом» и «О степени обеспеченности выданных банками земельных ссуд ввиду изданного закона об аграрной реформе» руководители акционерного ипотечного кредита категорически отказывались допустить самую возможность безвозмездной передачи земли крестьянству, они знали, что «…предстоящая аграрная реформа по распределению земель, как государственных, так и частновладельческих, не может быть проведена без соответствующего вознаграждения, покрывающего стоимость земли, включая в таковую и все залоговые обременения…». Было решено выдачу земельных ссуд продолжить, однако, «принимая во внимание неопределенность ситуации при предстоящих отчуждениях» и трудности денежного рынка, Комитет потребовал, чтобы банки при выдаче этих ссуд принимали осторожные, пониженные оценки земли[436].

Участники заседания пришли к заключению, что, если земельная реформа все же произойдет и затруднит или сделает невозможной выдачу ссуд под залог земли, следует застраховаться расширением деятельности земельных банков в сторону городского ипотечного, сельского мелиоративного и других видов кредита.

В этих условиях земельные банки продолжали выдачу ссуд под залог частновладельческих земель. Сумма земельных ссуд на балансе Московского земельного банка по состоянию на 1 ноября 1917 г. была больше, чем на 1 января того же года, на 500 тыс. руб., на балансе Киевского банка – больше на 1,2 млн руб., на балансе Нижегородско-Самарского банка (на 1 октября) – больше на 2,0 млн руб. Сумма ссуд, выданных этими банками в 1917 г., была больше, так как на балансах показывался остаток (сумма старых и новых ссуд минус сумма погашения в течение данного времени). Петроградско-Тульский земельный банк в период с 1 января по 12 июля 1917 г. выдал новых ссуд под залог земель на 6,98 млн руб.[437]

В августе 1917 г., когда большевики выбрали новую тактику – насильственный захват власти путем вооруженного восстания, В. И. Ленин предсказал судьбу российских акционерных земельных банков: «…конфискация частновладельческой земли означает и конфискацию и тех миллионов капиталов банков, в которых эти земли большей частью заложены». После Октябрьского переворота, когда началась «красногвардейская атака на капитал» (В. И. Ленин), 14 декабря 1917 г. был опубликован декрет «О национализации банков», провозгласивший монополию государства в банковском деле. За этим последовала ликвидация коммерческих и земельных банков. 24 декабря 1917 г. СНК РСФСР принял декрет «О ликвидации частных земельных банков». В декрете говорилось: «На основании Декрета Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета о монополизации банковского дела в России… Совет Народных Комиссаров постановил: 1) Все существующие в пределах Российской Социалистической Федеративной Республики частные земельные банки ликвидируются. 2) Акции, закладные листы и облигации этих банков аннулируются»[438].

В январе – феврале 1918 г. был установлен контроль Советского государства над пятью акционерными земельными банками, правления которых находились в Москве и Петрограде (Петроградско-Тульским, Московским, Нижегородско-Самарским, Ярославско-Костромским банками, а также Виленским банком, правление которого было эвакуировано в Петроград). Они должны были готовиться к полной ликвидации, что предполагало: составление отчетов и балансов за 1917 г.; приведение в порядок отчетов и документов; передачу земельным отделам документов, необходимых для проведения земельной реформы; передачу имеющейся у банков земли (непроданная земля неисправных заемщиков – 16 имений площадью 6,3 тыс. дес.); урегулирование вопроса о расчетах с заемщиками и владельцами закладных листов.

Правления остальных пяти акционерных земельных банков (Харьковского, Полтавского, Киевского, Бессарабско-Таврического и Донского) находились на территории Украины и Нижнего Дона, которые до декабря 1918 г. были оккупированы германскими войсками. Поэтому в этих банках в течение 1918 г. ликвидационные работы не велись, и они продолжали действовать на старых основаниях.

Ликвидация акционерных земельных банков, так же как затем и кредитных обществ, была поручена Народному банку РСФСР[439]. Порядок ликвидации был установлен специальными инструкциями Народного комиссариата финансов. При каждом из земельных банков была создана ликвидационная комиссия. Состав каждой из комиссий был следующим: представители отделения Народного банка и Государственного контроля, комиссар, главный бухгалтер и представители администрации ликвидируемого банка. Ликвидационные комиссии должны были взыскать полностью долги у тех владельцев, у которых не были обобществлены заложенные в банках строения. Из средств, вырученных при ликвидации, банки должны были выплатить жалованье служащим и погасить задолженность ликвидируемых банков Народному банку РСФСР и другим государственным учреждениям и предприятиям. Оставшиеся средства подлежали зачислению в доход бюджета. Уже после декрета об упразднении Дворянского и Крестьянского банков (26 ноября 1917 г.) ведать ликвидационными делами ипотечных банков было поручено 14-му отделу Народного банка РСФСР.

30 ноября 1918 г. была создана Центральная ликвидационная комиссия земельных банков (Целикземб), просуществовавшая до второй половины 1919 г., когда она была слита с 14-м отделом Народного банка. В течение 1919 г. была закончена ликвидация Петроградско-Тульского, Московского, Нижегородско-Самарского и Ярославско-Костромского банков.

В мае 1919 г., по предложению 14-го отдела Народного банка, местные конторы банка образовали комиссии по ликвидации земельных банков в Харькове, Одессе, Киеве и Полтаве. Для наблюдения за ликвидацией ипотечных банков на Украине была создана всеукраинская ликвидационная комиссия, находившаяся в ведении Наркомфина Украины и Народного банка. Однако начавшиеся ликвидационные работы летом того же года были прерваны наступлением Деникина и возобновлены уже после его разгрома. В начале или середине 1920 г. ликвидация земельных банков на Украине была закончена. В начале 1920 г. была осуществлена ликвидация и Донского земельного банка. Незавершенными остались работы по ликвидации Виленского земельного банка. Они были приостановлены Наркомфином из-за недостатков материалов для ликвидации, так как значительная часть имущества и дел банка находилась вне пределов Советской Республики.

Проведение ликвидационных работ было связано с большими трудностями. Работы осложнялись разрухой и инфляцией. На ликвидационных работах и скорости их осуществления сказывались недостаточная компетентность некоторых местных работников, прямой саботаж части старых банковских служащих. Следствием этих трудностей были недостатки в работе ликвидационных комиссий. Некоторые из них не смогли в ликвидационных балансах установить точное расчленение всех счетов и сумм на аннулированные и действительные из-за отсутствия точных сведений с ряда мест о том, какие дома остались в частном владении после издания декрета 20 августа 1918 г. В апреле 1920 г. Наркомфин и Госконтроль установили, что ликвидационные комиссии в совокупности взыскали с должников всего 4,5 млн руб., в то время как на содержание этих комиссий было израсходовано 16 млн руб.

Постановление СНК от 4 мая 1920 г. «О сложении недоимок и прекращении взыскания долгов по ссудам из средств государственного казначейства» предусматривало сложение всех недоимок по указанным ссудам, числившихся на 1 января 1918 г. Постановление аннулировало все расчеты и взыскания и по долгам национализированным и ликвидируемым акционерным земельным банкам. Таким образом, постановление прекращало всякие ликвидационные работы по ипотечным банкам. В середине 1920 г. были составлены сводные ликвидационные балансы и, таким образом, все ликвидационные работы по ипотечным банкам были окончательно завершены. Так была закрыта последняя страница в истории российских акционерных земельных банков.

История акционерных земельных банков в дореволюционной России насчитывает почти полстолетия. Они являлись важнейшим звеном в системе пореформенного ипотечного кредита. Каждый из банков имел свою территориальную сферу деятельности. Эти территориальные сферы разных банков иногда взаимоперекрещивались. В целом они охватывали территорию всей Европейской России, за исключением Прибалтики и царства Польского, где действовали почти исключительно местные кредитные учреждения. Формально бессословные, эти банки обслуживали преимущественно помещиков, что в значительной степени было обусловлено преобладанием дворянского землевладения над другими формами частного землевладения.

Особенностью частного ипотечного кредита в России был довольно жесткий контроль над ним со стороны государства, которое видело в ипотеке один из способов регулирования поземельных отношений. Органом, непосредственно осуществлявшим контроль за акционерными земельными банками, была Особенная канцелярия по кредитной части Министерства финансов. Правительство утверждало распределение районов действия акционерных земельных банков, устанавливало нормы оценки имений, порядок выдачи ссуд (каждая из ипотечных ссуд должна была утверждаться Кредитной канцелярией), контролировало выпуск акций и закладных листов этих банков, содействовало их финансовой деятельности, обеспечивало взаимодействие акционерных земельных банков с открытыми в 1880-е годы государственными земельными банками – Дворянским и Крестьянским. Координация деятельности акционерных земельных банков и их контакт с правительством осуществлялся с помощью их представительной организации – Съездов представителей учреждений русского земельного кредита, возглавлявшихся постоянным исполнительным органом – Комитетом.

Задача акционерных земельных банков, поставленная перед ними правительством с самого начала, состояла в содействии помещичьему землевладению. В то же время эти банки, как коммерческие учреждения, должны были приносить прибыль; для этого нужно было, чтобы их заемщики справлялись со своими платежами. Поэтому, в отличие от Государственных Дворянского и Крестьянского банков, акционерные земельные банки были обязаны придерживаться более реальной оценки земли и более умеренной нормы ссуды. Кроме того, и само правительство из политических и экономических соображений ограничивало акционерные земельные банки в размерах подесятинных оценок и нормы ссуды. Этими обстоятельствами объясняется то, что акционерные земельные банки, приняв в залог частновладельческих земель в 1,5 раза больше, чем Дворянский или Крестьянский банки, выдали ссуд лишь на 0,2 больше Дворянского банка и в 1,5 раза меньше, чем Крестьянский банк. Однако по площади заложенной земли (42 % по отношению ко всей заложенной земле) акционерные земельные банки в целом занимали первое место (Таблица 28).

Главными районами деятельности акционерных земельных банков были территории, характеризующиеся высоким уровнем развития аграрного капитализма, западные, юго-западные и южные степные губернии страны, на которые в начале XX в. приходилось около половины заложенной в акционерных банках земель и 68,5 % выданных этими банками ипотечных ссуд.

Отличительной чертой финансовой деятельности акционерных земельных банков являлась стабильность. Даже в условиях экономического кризиса начала XX в. и Первой мировой войны они продолжали оставаться высокодоходными предприятиями. В 1908 г. в одном из номеров «Вестника финансов, промышленности и торговли» была опубликована статья, в которой автор, сравнивая финансовые результаты деятельности промышленных предприятий и акционерных земельных банков, обращал внимание читателей на высокую доходность акционерных земельных банков даже в годы кризиса и депрессии. Автор подчеркивал, что это обстоятельство являлось «следствием того фактора, необходимость в котором неоднократно отмечалась при изучении финансового положения наших промышленных предприятий». Сущность этого фактора состояла «в фиксировании норм поступлений и в территориальном разграничении пределов действия отдельных предприятий». Автор отмечал: «Эти благоприятные условия действия земельных банков, созданные лет 30–40 тому назад, в промышленности лишь недавно получили права гражданства. И то в немногих ее отраслях. Общим словом эти условия принято называть синдицированием. Земельные банки синдицированы смыслом своих уставов; если между ними возникает иногда взаимная конкуренция, таковая выражается в норме оценки предлагаемого в залог имущества»[440].

Таблица 28. Доля ипотечных учреждений в поземельном кредите Европейской России (на 1 июля 1915 г.)

Источник: Статистика долгосрочного кредита в России. 1915 г. Вып. 1. Пг., 1915. С. 9.

Акционерным земельным банкам на рынке российских ипотечных бумаг принадлежало первое место. К началу 1914 г. из общей стоимости всех фондовых ценностей (государственных и частных) в 21 млрд руб. на ипотечные облигации всех учреждений долгосрочного кредитования приходилось 5 млрд руб. – 24 %. Из них доля акционерных земельных банков составляла 24,4 %, а среди частных ипотечных бумаг – 41 %[441]. Спрос на паевые ценные бумаги акционерных земельных банков с нефиксированным процентом объяснялся прежде всего тем, что они выплачивали высокие дивиденды (13–18 %, что превышало дивиденды крупнейших коммерческих банков).

Уже с конца XIX в. акционерные земельные банки имели тесные связи с коммерческими банками. Главными формами этих связей были взаимное владение банков акциями, личные унии руководителей тех и других банков, ведение коммерческими банками финансовых операций земельных банков. На 1 января 1904 г. десять акционерных земельных банков имели текущих счетов и вкладов в разных коммерческих банках на 22,4 млн руб., на 1 января 1914 г. – на 35,6 млн руб. и на 1 января 1917 г. – на 37,9 млн руб.[442]

Среди учредителей, членов правлений, крупных акционеров земельных банков было много представителей важнейших финансовых групп. Акционерные земельные банки, будучи тесно связанными через коммерческие банки с этими финансовыми группами, являлись важнейшей составной частью всей банковской системы России в целом.

ПРИЛОЖЕНИЕ II-3. Личные унии членов правлений акционерных земельных банков в начале XX в.

Условные обозначения и принятые сокращения Акционерные земельные банки (АЗБ)[443]

БТЗБ – Бессарабско-Таврический

ВЗБ – Виленский

ДЗБ – Донской

КЗБ – Киевский

МЗБ – Московский

НТЗБ – Нижегородско-Тульский

ПТЗБ – Петербургско-Тульский

ПЗБ – Полтавский

ХЗБ – Харьковский

ЯКЗБ – Ярославско-Костромской

Акционерные коммерческие банки (АКБ)

АДБ – Азовско-Донской

ВЧКБ – Виленский частный коммерческий

ГБ – Государственный

МБ – Московский

МКБ – Московский Купеческий

ММТБ – Московский Международный торговый

РАБ – Русско-Азиатский

РДВТБ – Русский для внешней торговли

РТПБ – Русский Торгово-Промышленный

СТБ – Сибирский Торговый

СБ – Соединенный

ПМБ – Петербургский Международный

ПУСБ – Петербургский Учетный и ссудный

ПРИЛОЖЕНИЕ II-4. Размещение основных средств акционерных земельных банков на счетах акционерных коммерческих банков и в Государственном банке в начале XX в.

Государственный ипотечный кредит в России оформился в 80-е годы XIX в. и стал одним из важнейших инструментов правительственной политики. Оба государственных ипотечных банка – Дворянский земельный и Крестьянский поземельный – были учреждены в начале царствования Александра III, когда реставрация сословного начала рассматривалась как необходимое условие возрождения «родной, православной самодержавной Руси»[444] (М. Н. Катков).

Действительно, русское дворянство после отмены крепостного права переживало трудные времена. Существенные трудности, неизбежные при переходе к новой организации хозяйства, усугублялись сельскохозяйственным кризисом 1880-х годов, вызванным появлением на мировом рынке дешевого заокеанского хлеба. Негативные последствия для поместного дворянства имела и политика протекционизма, достигшая своего апогея с введением в 1891 г. запретительного тарифа. В результате разорялись, теряли землю, деклассировались широкие слои дворянства. Разложение старого сословия шло полным ходом. Дворянство отступало под натиском «новых коммерческих людей», как называли нарождающуюся буржуазию сами помещики.

В течение всего царствования Александра III не прекращались попытки укрепить экономические и политические позиции дворянства. Возник даже грандиозный план спасения дворянского землевладения и самого дворянства путем возвращения к указу Петра I о майоратах. Заповедность (неотчуждаемость) имений понималась как своего рода заслон, который должен был защитить дворянское землевладение от стихии земельного рынка. «Грандиозный проект» так и не осуществился: привить остаток феодального землевладения к быстро развивающимся рыночным по своей основе поземельным отношениям было крайне сложно.

Одним из главных мероприятий, направленных на поддержку дворянства, стало учреждение в 1885 г. Государственного Дворянского земельного банка. Эта акция явилась ответом правительства на многочисленные ходатайства дворянских губернских и уездных собраний о «даровании льготного государственного поземельного кредита», адресованные Министерству внутренних дел.

В дворянских ходатайствах говорилось, что после прекращения кредитных операций дореформенных банков дворянство, в «самое трудное для него время», было лишено льготного кредита, которым оно пользовалось со времен императрицы Екатерины II. В них заявлялось, что полученные дворянами выкупные суммы были обращены в большей части на покрытие старых ипотечных долгов, а то, что оставалось, не было достаточным для устройства хозяйства на новых началах. Необходимость заставляла дворянство прибегать к кредиту под высокие проценты из частных земельных банков. Полученные таким образом ссуды не улучшали положения, а, напротив, еще более способствовали разорению дворян-землевладельцев. В некоторых петициях дворянство выражало просьбу учредить государственный кредит на таких же началах, которые существовали в дореформенных кредитных учреждениях; в других – ходатайствовало о том, чтобы правительство приняло в свое ведение дела и капиталы частных кредитных обществ и само занялось делом поземельного кредита, понизив платежи по ссудам, уже выданным из частных банков. Отсутствие льготного государственного кредита изображалось в них главной причиной «оскудения» дворянства.

В качестве примеров приведем выдержки из некоторых таких ходатайств, более ярко свидетельствующих о настроениях и требованиях поместного дворянства. Так, в обращении бессарабских помещиков говорилось: «Теперь мы в качестве беспомощных зрителей должны присутствовать при все более усиливающемся переходе дворянских родовых имений в руки владельцев из других сословий. Кулачество равно наложило свою тяжелую руку как на скудные достатки поселянина, так и на родовое дворянское поместье»[445]. Консервативное дворянство видело выход «из тупика» в искусственной поддержке дворянского землевладения за счет государства. От буржуазных, бессословных форм ипотечного кредита предлагалось вернуться к узкосословным принципам льготного государственного кредита дореформенной поры. В ходатайстве пензенского дворянства министру внутренних дел Д. А. Толстому звучал призыв «о даровании поместному землевладению такого правительственного кредитного учреждения, которое дало бы дворянству возможность сохранить свои родовые поместья». Полтавский предводитель дворянства князь А. В. Мещерский в письме к Н. Х. Бунге заявлял, что государственный земельный банк поможет землевладельцам лишь в том случае, если будет действовать по принципу «вознаграждения», для чего государство «должно пойти на материальные жертвы»[446].

На стороне этих требований были и влиятельные силы в окружении императора. В декабре 1883 г. Александр III наложил на прошение орловского дворянства «о даровании государственного долгосрочного кредита на льготных условиях» свою известную резолюцию: «Действительно, пора, наконец, сделать что-нибудь, чтобы помочь дворянству». Император дал указание министру финансов Н. Х. Бунге «об устройстве государственного учреждения для открытия землевладельцам кредита на более выгодных, против существующих ныне, условиях»[447].

При подготовке проекта устава Государственного Дворянского земельного банка в правящих кругах не было единства. Стремлению министра финансов Н. Х. Бунге придать будущему государственному ипотечному банку бессословный и коммерческий характер противостояла линия товарища министра внутренних дел И. Н. Дурново, защищавшего сословный и попечительный характер проектируемого учреждения. Н. Х. Бунге категорически отвергал вариант выдачи ссуд за счет Государственного казначейства и считал невозможным организацию государственного ипотечного кредита по примеру дореформенных казенных кредитных учреждений. Министерство финансов исходило из того, что учреждение государственного земельного банка возможно «лишь в форме, усвоенной вообще банковыми установлениями ипотечного кредита, которые, все без исключения, выдают ссуды посредством закладных листов, выпускаемых с таким расчетом, чтобы на оплату процентов были обращены срочные платежи заемщиков и чтобы постепенно погашение закладных листов свершилось посредством погасительных взносов заемщиков же». По этому проекту будущее учреждение должно было быть бессословным. Предполагалось слить с ним учрежденный в 1882 г. Крестьянский банк и выдавать ссуды в размере не свыше 60 %[448].

Для рассмотрения этого проекта в феврале 1885 г. министр финансов созвал под своим председательством особое совещание. В состав совещания вошли три председателя губернских земских управ (Рязанской – князь Л. Н. Гагарин, Московской – А. Д. Наумов, Петербургской – И. А. Горчаков) и три предводителя дворянства (пензенский губернский – князь Р. Д. Оболенский, елецкий уездный – С. С. Бехтеев, харьковский губернский – А. Р. Шидловский)[449]. Если первые трое, в общем, согласились с проектом Министерства, то предводители дворянств выступили с резкой его критикой. Проект, по их мнению, не ставил достаточных преград мобилизации частновладельческой земли, не предоставлял действенной помощи тем частновладельческим хозяйствам, которые были «переобременены» ипотечными долгами. По мнению Оболенского, Бехтеева и Шидловского, землевладение было поставлено в тяжелое положение именно займами в частных банках. Они настаивали на том, чтобы «изъять землевладение из хищнических рук частных земельных банков». «Причина, побуждающая к устройству государственного земельного кредита, заключается в крайне стесненном положении, в котором находятся землевладельцы, имения которых заложены в существующих теперь земельных банках», – заявлял Шидловский. Он требовал предпринять срочные меры «для того, чтобы освобождение земельной собственности от тягости условий, в которые она поставлена разорительностью обременяющих ее долгов, совершилось с тою быстротою, какая обуславливается важностью дела, необходимо действовать безотлагательно, дабы остановить быстро возрастающее ухудшение дел».

Важнейшей акцией по спасению тех землевладельцев, которые уже «попали в сети» акционерных земельных банков, предводители дворянства считали немедленный и общий перезалог всех заложенных в частных ипотечных учреждениях дворянских имений в государственный земельный банк. Для того чтобы сильно обремененные ипотечными долгами имения могли погасить свой долг частным банкам, было выдвинуто требование выдавать их владельцам из государственного ипотечного банка ссуды в размере свыше 60 % оценки. В связи с тем, что общий перезалог имений потребовал бы огромных средств и не мог быть произведен за счет собственных ресурсов нового банка, государство, по мнению предводителей, должно было пойти на жертвы. Шидловский предлагал для покрытия расходов государства по перезалогу имений выпустить кредитные билеты на всю сумму задолженности частного землевладения, определяя ее в 500 млн руб. Оболенский и Бехтеев считали необходимым присоединить проектируемый ипотечный банк к Государственному банку. Они же заявляли, что для «ограждения поземельной собственности от частых перемен владельцев, а семейств неаккуратных заемщиков от случайных разорений» необходимо «применение опеки или попечительства к дворянскому сословию»[450].

Несмотря на возражения половины членов совещания, министр финансов Н. Х. Бунге не изменил позицию. Он считал, что новый банк должен выдавать ссуды как владельцам незаложенных имений, так и тем, чьи имения были обременены ипотечными долгами. Министерство финансов вы ступило против каких-либо чрезвычайных мер по облегчению заемщикам частных банков перезалога их имений на более льготных условиях кредита в государственном земельном банке. Если акционерные земельные банки, заявляло Министерство финансов, «не согласятся облегчить условия займов для заемщиков, то для большей части последних переход в государственный банк с 8-процентной ссуды на 6-процентную будет возможен и без предоставления им каких-либо исключительных льгот». По мнению Министерства, перезалог имений мог быть затруднен лишь для тех заемщиков, которые получили ссуды из частных банков по завышенной оценке. Для них финансовое ведомство считало возможным увеличить ссуду до 70 % оценки, но только после рассмотрения всех данных о «хозяйственном устройстве имения», об «имущественном положении самого заемщика» и по специальному решению совета государственного земельного банка, принятому большинством (две трети) голосов и утвержденному министром[451]. 22 февраля 1885 г. проект Министерства финансов был представлен в Государственный совет. Проект вызвал резкие возражения одного из лидеров консервативного дворянства – товарища министра внутренних дел И. Н. Дурново. В своем отзыве от 20 марта 1885 г. Дурново заявлял, что названный проект «не вполне соответствует первоначальной мысли, служившей точкой отправления при разработке проекта государственного земельного банка, – дарование льготного кредита собственно поместному дворянству…». В духе дворянских требований Дурново считал, что «надлежит стремиться к созданию столь льготных условий кредита, чтобы землевладельцы-дворяне, в числе земельных собственников прочих сословий, приобрели возможность удержать в своих руках крайне обремененные долгами их имения». Возлагая вину за тяжелое положение землевладельцев-должников целиком на дороговизну кредита в частных земельных банках, Дурново предлагал дать дворянам, заложившим имения в этих банках, возможность перевести свои долги в государственный земельный банк как можно скорее и на возможно более выгодных условиях (по желанию владельцев в той же сумме долга). Предложив еще ряд мер в интересах переобремененных долгами дворян (краткосрочный кредит, всемерное снижение будущих платежей и т. д.), И. Н. Дурново заявлял, что они «настолько существенны и необходимы, что только с принятием их возможно рассчитывать на оказание дворянам-землевладельцам той помощи, на которую государю императору благоугодно было указать»[452].

Проект Бунге резко критиковали и главные идеологи царствования Александра III В. П. Мещерский и М. Н. Катков[453].

Н. Х. Бунге был вынужден в срочном порядке внести принципиальные изменения в уже представленный Государственному совету проект. Они заключались в следующем. Новый земельный банк получал наименование Государственного Дворянского. Исключалось предложение о слиянии с ним Крестьянского банка, хотя министру финансов разрешалось поручать чиновникам первого ведение дел второго. Для удешевления будущих ссуд из проекта положения о Дворянском банке исключалось требование уплаты заемщиками в его пользу 1 % ссуды. Для облегчения перезалога из частных ипотечных банков предлагалось выдавать владельцам имений, заложенных ранее в этих банках, ссуду до 75 % оценки. Правда, министр предлагал выдавать увеличенную сумму лишь в том случае, «когда владельцы сами или через уполномоченных ведут свое хозяйство»[454].

Указанные изменения вызвали одобрение министра государственных имуществ М. Н. Островского, придерживающегося консервативной ориентации. Он заявил, что этот «проект Государственного Дворянского земельного банка является… одною из тех решительных мер, от которой можно ожидать наиболее благодетельных последствий для поместного дворянства и которая может содействовать наибольшему упрочению поземельной собственности в его руках». Островский предлагал «идти еще дальше» по пути удешевления кредита дворянам и облегчения перезалога их имений из частных банков в Дворянский[455].

21 апреля 1885 г., в день празднования столетней годовщины «Жалованной грамоты», был опубликован рескрипт «Благородному Российскому дворянству», в котором говорилось об учреждении Дворянского земельного банка. Обращение было написано ближайшим политическим советником Александра III – обер-прокурором Синода, одним из главных лидеров консервативного лагеря К. П. Победоносцевым. В этот же день рескрипт был прочитан на собрании дворянства в зале Петербургского дворянского собрания в присутствии всех великих князей. В нем было сказано буквально следующее: «Во внимание к нуждам дворянского поместного землевладения, во многих местах расстроенного оскудением хозяйственных средств и затруднением кредита, мы повелели министру финансов приступить, на указанных нами началах, к учреждению особого Дворянского земельного банка, дабы дворяне тем более привлекались к постоянному пребыванию в своих поместьях, где предстоит им преимущественно приложить свои силы в деятельности, требуемой от них долгом их звания». Политическая значимость этой акции подчеркивалась велеречиво-торжественным тоном всего рескрипта, который заканчивался прямым обращением к российскому дворянству: «Свидетельство неизменного монаршего благоволения на пороге наступающего столетия да послужит россиянам, принадлежащим к благородному сословию, новым возбуждением к верному усердию в служении своем на пользу государству. Отцы и матери да потщатся воспитывать детей своих, будущий род российского дворянства, в духе веры, воспитавшей и утвердившей Россию, в правилах чести, в простых обычаях жизни, в неизменной преданности престолу и истинному благу Отечества»[456].

Главная идея рескрипта сводилась к стремлению восстановить «первенствующее место» дворянства в экономической и политической жизни России. Государственный ипотечный кредит должен был (по замыслу императора и консервативно-дворянских идеологов) сыграть в этом важную роль. Ипотека в России, как нигде в мире, была тесно увязана с попытками решения кардинальных внутренних проблем. В данном слу чае с учреждением государственного ипотечного банка для потомственного дворянства связывалась судьба ни много ни мало самодержавной монархии в России. Логика рассуждения идеологов Александра III сводилась к следующему. Государство (самодержавная монархия) и дворянство связаны нерасторжимо. С упадком дворянства поколебалось положение и самой власти. Учреждение Дворянского банка оценивалось как «политическая мера великой важности, если только она будет проведена и исполнена действительно в смысле поддержания дворянского землевладения». Эта мера рассматривалась дворянскими идеологами как возможность «освобождения» дворянского поместного землевладения от долгов частным банкам и частным лицам и предоставления ему льготного благотворительного кредитования у государства. День объявления рескрипта был назван ими «праздником 21 апреля». М. Н. Катков восторженно писал в консервативных «Московских ведомостях»: «Это не просто дворянству оказанная милость. Это вместе с другими начинаниями знаменует начало новой эпохи… Из долгих блужданий мы наконец возвращаемся в нашу родную, православную, самодержавную Русь. Призраки бледнеют и исчезают, мы чувствуем пробуждение»[457].

Однако многие в правительственных кругах выражали сомнения в возможности провести дворянскую «реконкисту» (Ю. Б. Соловьев). «По поводу этого рескрипта было много разговоров, – писал в своих воспоминаниях видный представитель политической элиты, редактор консервативного журнала «Гражданин» В. П. Мещерский, – от большей их части веяло духом не то скептицизма, не то меланхолического пренебрежения к бедному российскому дворянству. В Государственном совете, в среде главных его мудрецов, представлявших собою либеральную партию, слышались такие размышления: это рескрипт мертвому, или та же мысль в других словах: красиво-то красиво, только как эпитафия, и т. п.». «Либералы» оказались правы. По истечении четверти века после апрельского юбилея 1885 г. сам В. П. Мещерский с горечью отмечал, что «приходится с безутешной печалью свидетельствовать, что были правы те, которые в день появления рескрипта российскому дворянству называли его воззванием к мертвецу»[458].

В тексте рескрипта от 21 апреля 1885 г. даже не упоминалось об уже разработанном к тому времени Министерством финансов проекте «Положения о Государственном Дворянском земельном банке». За пышными, торжественными фразами, обращенными к внимающему им с надеждой на помощь государства (как в старые добрые времена) дворянству, было не видно, что банк создавался на совсем иных основаниях, чем те, на которых действовали государственные кредитные учреждения до реформы 1861 г.

Проект положения о новом банке рассматривался уже после апрельских торжеств: 23 апреля в Соединенных департаментах Государственного совета и 20 мая – в его Общем собрании[459]. Соединенные департаменты в ходе обсуждения проекта в основном одобрили изменения, внесенные финансовым ведомством в первоначальный его вариант. В то же время прозвучало требование «устранить» предложенное Министерством финансов ограничение о выдаче увеличенных ссуд только «ведущим хозяйство владельцам», так как «едва ли есть основания лишать дворян, имения коих сданы в аренду, права на получение усиленных ссуд, особенно для перезалога». Указанное ограничение признавалось «неудобным и в практическом применении» в связи с тем, что «в большей части крупных дворянских имений ведется смешанное хозяйство». Таким образом, было отброшено своеобразное препятствие, которое авторы проекта из Министерства финансов пытались поставить на пути непроизводительного использования ипотечных ссуд. Общий процент, уплачиваемый с ссуды, был установлен в размере 6,5 %. Министру финансов было предложено организовать краткосрочный кредит под соло-векселя в размере 10 % с суммы оценки. Особая забота была проявлена о должниках «Общества взаимного поземельного кредита».

Вместе с тем, департаменты проявили известную осторожность при обсуждении вопроса о предоставлении льгот при «наступлении чрезвычайных обстоятельств» – неурожаев и различных стихийных бедствий. Департаменты сочли нужным «по возможности сократить поводы для просьб отсрочить по этой причине платежи», опасаясь, что иначе последует «огромное число неуважительных ходатайств».

Общее собрание Государственного совета согласилось с мнением Соединенных департаментов придать учрежденному банку узкосословный характер. Было окончательно принято решение о выдаче ссуд из банка только потомственным дворянам. Важнейшим основанием для исключения из числа заемщиков банка личных дворян было то, что они не передают потомству «своего дворянского достоинства» и, следовательно, не образуют дворянских родов, в то время как цель учреждения банка заключалась, главным образом, в «облегчении поместным дворянским родам способов сохранения принадлежавших им вотчин за своим потомством». 3 июня 1885 г. проект «Положения о Государственном Дворянском банке» был окончательно утвержден императором. Это сразу вызвало нападки правых (Катков, Мещерский), ожидавших, что Дворянский банк при «поддержании поместного землевладения не будет связывать себя точными и неукоснительными правилами, а даст помещикам возможность удержать за собой имения независимо от того, во что это обойдется»[460]. Однако Александр III не последовал совету Мещерского о вмешательстве в данный закон, и банк стал функционировать в той форме, которую ему придали Соединенные департаменты и Общее собрание Госу дарст вен ного совет а.

Основы деятельности Дворянского земельного банка определяли «Положение о Государственном Дворянском банке» и устав банка, который переиздавался несколько раз (в 1890, 1891, 1894 и 1914 гг.)[461]. В «Положении…» правительство объявляло, что банк создавался с целью «поддержания землевладения потомственных дворян посредством выдачи им ссуд под залог принадлежавшей им земли». Первоначально банк действовал в великорусских европейских губерниях России, с 1891 г. его действия были распространены на Закавказье, с 1894 г. – на Западный край (на Виленскую, Ковенскую, Гродненскую, Минскую, Киевскую, Витебскую, Могилевскую, Подольскую губернии). Банк подчинялся непосредственно министру финансов. Общее управление возлагалось на Совет банка, управляющего банком (который одновременно являлся управляющим Крестьянским поземельным банком) и его товарища. Управляющий назначался Высочайшим указом Правительствующему Сенату. В непосредственную обязанность управляющего входило: заведование всей исполнительной частью, наблюдение за правильностью делопроизводства и счетоводства в банке и в его отделениях; контроль за соблюдением устава банка; назначение, перемещение и увольнение служащих банка; составление и предоставление годовой сметы и годовых оборотов по операциям банка. Должность управляющего последовательно занимали видные чиновники[462]:

Картавцов Евгений Епафродитович, действительный статский советник (с 7 июня 1885 г. по 10 августа 1889 г.);

Голенищев-Кутузов Арсений Аркадьевич, граф, действительный статский советник (с 10 августа 1889 г. по 15 июня 1895 г.);

Оболенский Алексей Дмитриевич, князь, действительный статский советник (с 23 июня 1895 по 22 мая 1897 г.);

Ливен Александр Андреевич, светлейший князь, действительный статский советник (с 6 июня 1897 г. по 25 мая 1901 г.);

Мусин-Пушкин Владимир Владимирович, граф, статский советник (с 15 июня 1901 г. по 4 марта 1905 г.);

Оболенский Алексей Дмитриевич, князь, товарищ министра финансов, сенатор (с 17 марта 1905 г. по 17 апреля 1905 г.);

Кутлер Николай Николаевич, товарищ министра финансов, действительный статский советник (с 18 апреля 1905 г. по 28 октября 1905 г.);

Путилов Алексей Иванович, товарищ министра финансов, действительный статский советник (с 1 ноября 1905 г. по 7 июля 1906 г.);

Открытие Дворянского земельного банка было встречено дворянством с большим воодушевлением. Начался ажиотаж: дворяне спешили получить кредит на льготных условиях.

Министр финансов 30 декабря 1885 г., «ввиду предоставления Дворянскому банку возможности беззамедлительно выполнять возложенные на него обязанности», специальным циркуляром предложил правлениям акционерных земельных банков в месячный срок предоставить, по требованию Дворянского банка, все документы и сведения, необходимые для перезалога имений[466]. Циркуляр 14 марта 1886 г. обязал акционерные земельные банки включать в очередные тиражи погашения закладных листов и те суммы, на которые в следующем за тиражом полугодии должны были погашаться наличными деньгами ссуды по имениям, перезакладывавшимся в Дворянский банк. Последний был обязан своевременно извещать акционерные земельные банки о том, какие ссуды будут погашаться. Когда закладные листы по этим ссудам считались погашенными, владельцы имений, переводимых в Дворянский банк, освобождались от уплаты процентов акционерным земельным банкам за текущее полугодие[467]. (До этого заемщики освобождались от очередной уплаты процентов лишь в том случае, если, во-первых, вносили платежи досрочно, а во-вторых, оплачивали их не деньгами, а закладными листами.)

Первое дело о ссуде поступило в Дворянский банк в январе 1886 г. Еще до этого Государственный банк закупил на бирже закладные листы частных земельных банков на 26 млн руб. (по рыночной стоимости 24,7 млн руб.). Покупка оказалась весьма выгодной, так как вскоре курс закладных листов повысился до 100 %. Эти листы по 95 % стоимости были переданы Дворянскому банку, который благодаря этому предоставил землевладельцам, перезаложившим в него свои имения, закладные листы по цене на 5 % ниже биржевой с тем, чтобы они могли, как это разрешалось законом, погасить свой долг акционерным земельным банкам их листами вместо наличных денег. Смысл операции состоял в том, что платежи засчитывались по номинальной цене листов, в то время как фактически они были приобретены по более низкой цене. Таким образом, например, при цене листов в 80 руб. (при 100-рублевом номинале) ссуда в 10 тыс. руб. погашалась за 8 тыс. руб. Тем самым заемщики «заработали» на этой операции 1,3 млн руб.[468]

Поддержка дворянам – заемщикам акционерных земельных банков, желающим перезаложить имения Дворянскому банку, со стороны Государственного банка не ограничивалась лишь указанными операциями. Стремясь освободить дворянство от курсовых потерь, правительство поручило Госбанку реализацию ипотечных облигаций Дворянского банка. Однако реализовать закладные листы Дворянского банка на огромную сумму (первый выпуск – 100 млн руб.) в течение короткого времени без курсовых потерь было невозможно. Поэтому первые четыре года ссуды выдавались за счет кредитов Государственного банка, которые он отпускал Дворянскому банку независимо от того, как шла реализация его закладных листов. Долг Дворянского банка Государственному банку к 1888 г. достиг 75 млн руб.[469] В дальнейшем этот долг погашался постепенно, по мере реализации закладных листов, и к 1893 г. составлял 8,2 млн руб. Кроме того, благодаря мощной поддержке Государственного банка, Дворянский банк смог обеспечить заемщикам более льготные условия, чем частные банки. В первое время платежи заемщиков (проценты, погашение) Дворянского банка составляли 5,75 % против 8–10 % в частных банках. При рациональном способе ведения хозяйства платежи в 5,75 % не представляли для помещиков затруднений. Уже в первый год после открытия Дворянского банка все его 24 отделения были завалены заявлениями, главным образом от крупных и средних землевладельцев[470]. Комитет Съездов земельных банков констатировал: «С открытием действий Государственного Дворянского банка последовал переход значительного числа заемщиков в этот банк из частных, преимущественно акционерных, банков»[471].

В результате операции Дворянского банка стали развиваться гораздо быстрее, чем операции акционерных земельных банков. За 1887–1894 гг. сумма выданных им земельных ссуд увеличилась с 68,8 млн руб. до 351,5 млн руб., т. е. на 282,7 млн руб. (за это же время сумма земельных ссуд, выданных десятью акционерными земельными банками, увеличилась с 260,7 млн руб. до 380,9 млн руб., т. е. на 120,2 млн руб.)[472]. При этом только 35 % общей стоимости кредитов приходилось на новые ссуды, а 65 % были выданы на долгосрочное погашение долгов акционерным земельным банкам.

В 1889–1890 гг. заемщикам Дворянского банка были предоставлены крупные льготы: выдачу ссуд стали производить наличными деньгами, а не закладными листами, удлинили сроки ссуд, уменьшили проценты роста до 4,5 % (а весь еже годный платеж по новым ссудам уменьшили до 5,25 %, по старым ссудам – соответственно до 4,75 % и до 5,5 %), облегчили условия перезалога и пересрочки старых ссуд и т. д. Эти льготы были бы невозможны без помощи Дворянскому банку со стороны Государственного банка и казначейства.

Самым главным средством помощи стало проведение так называемого дворянского выигрышного займа. Указом от 12 октября 1889 г. было объявлено о выпуске 5 % закладных с выигрышами листов Дворянского банка на 80 млн руб. с целью «даровать новые облегчения долгосрочного под дворянские имения кредита из Дворянского банка»[473]. Определенный опыт в этом отношении у государства уже был. В 1864–1866 гг. были осуществлены два выигрышных займа (первый и второй). Займы были выпущены по курсу около 100 % (99 % и 107 %), главный выигрыш на 100-рублевую облигацию составлял 200 тыс. руб. Займы оказались весьма притягательными для мелких рантье, поэтому большая часть их осела у «твердых» держателей, а на биржу они попадали мало. Спрос на займы был настолько значительным, что их курс постоянно держался на уровне свыше 200 %. В этих условиях можно было рассчитывать на успешную реализацию выигрышных листов Дворянского банка.

И действительно, этот выпуск закладных листов был реализован по курсу свыше 200 % за 100-рублевую облигацию (по 215 руб.) с рассрочкой взносов на 16 месяцев и весьма льготными условиями выдачи под них ссуд в Государственном банке (из 4 %, т. е. на 2,5 % ниже, чем выдавались ссуды под другие государственные и гарантированные правительством облигации). Заявок на получение закладных с выигрышами листов по подписке поступило на сумму 5621 млн руб., т. е. в 33 раза больше суммы выпуска (80 млн руб. × 215 = 172 млн руб.). Самые большие заявки были сделаны коммерческими банками и крупными биржевыми спекулянтами, которые рассчитывали при дальнейшем повышении курса закладных листов продать их по завышенным ценам. «Твердые» держатели выигрышных займов – мелкие рантье, подписались непосредственно, и заявки на 1–5 облигаций были удовлетворены полностью.

Курс закладных листов дворянского выигрышного займа сначала поднялся на бирже до 220 руб., затем стал падать, и в начале 1890-х годов составлял около 200 руб. Государственный банк вынужден был предоставлять новые льготы подписчикам. Рассрочка по оплате подписки была продлена до 3 лет, ссуды стали выдаваться под не полностью оплаченные закладные листы, что позволяло почти целиком покрывать очередной взнос с помощью ссуды. Для поддержания курса сам Государственный банк стал приобретать закладные с выигрышами листы (об этом косвенно свидетельствует прирост собственного портфеля ценных бумаг банка за 1889 г. на 28 млн руб.)[474]. В результате этой финансовой операции Дворянский банк получил всю намеченную ему сумму в 170 млн руб., погасил крупные авансовые кредиты Государственному банку (в 80 млн руб.) и зачислил в свой запасной капитал 90 млн руб. К концу 1890 г. после разного рода отчислений (заемщикам за потери на курсе закладных листов, в погашение недоимок и части задолженности заемщиков «Общества взаимного поземельного кредита» при преобразовании его в Особый отдел Дворянского банка) запасной капитал Дворянского банка уменьшился до 682,7 тыс. руб.[475] В течение семи последующих лет запасной капитал рос за счет отчислений из прибыли и к 1897 г. составлял 12,8 млн руб. Впредь он использовался Дворянским банком для покрытия разницы между номинальной ценой и рыночным курсом закладных листов. Заемщики получали по 100 руб. наличными (вне зависимости от курса), а вся разница списывалась с запасного капитала Дворянского банка.

В 1897 и 1898 гг. из запасного капитала было взято соответственно 2,0 млн руб. и 1,4 млн руб. на покрытие убытков от реализации 4-процентных закладных листов по курсу ниже 100 руб. В дальнейшем большие «изъятия» из запасного капитала были предприняты в 1901 г. на покрытие курсовой разницы по выпуску 3,5-процентных закладных листов. С 10,5 млн руб. в 1900 г. запасной капитал к 1902 г. вновь сократился до 618,1 тыс. руб. «Изъятия» на покрытие убытков по реализации закладных листов Дворянский банк осуществлял вплоть до 1907 г. К январю 1907 г. его запасной капитал составлял незначительную величину – 732 тыс. руб.

После прекращения выдачи ссуд наличными деньгами, по закону 21 марта 1906 г., Дворянский банк впредь не имел потерь на курсовой разнице, и к концу 1910 г. его запасной капитал вырос до 5,5 млн руб. К 1913 г. он достиг 16,6 млн руб. Тогда же по Высочайшему указу от 21 февраля 1913 г. за счет запасного капитала Дворянского банка был создан неприкосновенный фонд в память трехсотлетия царствования Дома Романовых в государственных процентных бумагах на сумму 10 млн руб., с «обращением принимаемых означенным фондом процентов на усиление основных капиталов губернских дворянских касс взаимопомощи и иных взаимно-вспомогательных дворянских учреждений в видах оказания местным потомственным дворянам-землевладельцам возможного содействия в исправном несении причитающихся с их имений платежей ипотечным учреждениям».

Таким образом, запасной капитал был важным элементом в механизме функционирования Дворянского банка, обеспечивающим льготные условия кредита для его заемщиков. Главное назначение запасного капитала заключалось в том, что за счет него банк снижал ссудный процент ниже уровня, покрывающего выплачиваемые банкам проценты по закладным листам.

Если из запасного капитала покрывались возможные убытки по выданным ссудам и случайные потери, то, как уже говорилось ранее, суммы от реализации закладных без выигрыша листов банка предназначались исключительно для выдачи ссуд. Первоначально Дворянский банк выпустил 5-процентные листы, которые поступали в обращение с 1885 г. по конец 1889 г., на сумму 143 млн руб. и были реализованы по курсам 98–100 %. После выпуска в 1889 г. 5-процентных закладных листов с выигрышами Дворянский земельный банк в 1892 г. выпустил 5-процентные без выигрышей закладные листы еще на сумму в 44 млн руб. С конца 1892 г. он перешел к выпуску ипотечных облигаций с еще меньшей доходностью – 4,5 %. Снижение величины процентов, выплачиваемых банком по ипотечным облигациям, производилось одновременно со снижением процентов по ссудам, о которых уже говорилось выше.

С начала 1894 г. были назначены к досрочному выкупу и конверсии в 4,5-процентные закладные листы все ранее выпущенные 5-процентные закладные без выигрышей листы. Всего было выпущено 4,5-процентных листов: для выдачи ссуд – на 73 млн руб., по конверсии – на 136,9 млн руб. (по курсам 98–100 %). С 1895 г. по 1897 г. Дворянский банк выпускал уже 4-процентные листы, всего на сумму 123 млн руб. (по курсам 96–98 %).

В 1897 г. Дворянский банк приступил к выпуску 3,5-процент ных закладных листов. Для выдачи ссуд и для частичного обмена 4-процентных закладных листов (на 23 млн руб.), находившихся в портфеле сберегательных касс, их постепенно было выпущено на 350 млн руб. Кроме того, для конверсии 4,5-про цент ных закладных листов их было выпущено еще на 172,8 млн руб. Реализация 3,5-процентных закладных листов производилась как в пределах Российской империи, так и за границей. Средний курс этих листов составлял около 97 %, однако в последующие годы их цена стала падать, и в течение 1904 г. курс уменьшился до 81 %. Вследствие этого в 1903 г. Дворянский банк вновь начал выпускать 4-процентные ипотечные облигации. В течение года их было выпущено на 72 млн руб. и реализовано по курсам 94–95 %. Последующие выпуски 4-процентных закладных листов исчислялись 34,9 млн руб. и были реализованы по более низким курсам: в 1904 г. – 86 %, в 1905 г. – 76 % и в 1906 г. – 67–72 %.

В марте 1906 г. выдача ссуд наличными была прекращена и ссуды стали выдаваться 4,5-процентными или 5-процентными закладными листами по их номинальной стоимости. На этих основаниях было выпущено в обращение в течение 1906–1908 гг. 5-процентных закладных листов на сумму 34,5 млн руб. и 4,5-процентных листов на сумму 1,5 млн руб. Таким образом, с 1886 по 1909 гг. Дворянским банком было выпущено в обращение для выдачи ссуд и по конверсиям ипотечных облигаций на сумму 1270,5 млн руб. (5-процентных закладных листов на 301,6 млн руб., в том числе на 80 млн руб. с выигрышами, 4,5-процентных – на 211,4 млн руб. и 3,5-процентных – на 522,8 млн руб.)[476].

С учетом изъятий по конверсии, тиражу и досрочным взносам на 1 января 1909 г. в обращении оставалось закладных листов Дворянского банка всего на 688,3 млн руб. (5-процентных – на 88,8 млн руб., 4-процентных – на 171,6 млн руб. и 3,5-процентных – на 426,6 млн руб.). К 1 января 1914 г. в обращении находилось закладных листов Дворянского банка: 5-процентных – на 154 млн руб., 4,5-процентных – на 154 млн руб., 4-процентных – на 151,1 млн руб., 3,5-процентных – на 392,4 млн руб., а всего на 852,1 млн руб., что составляло 14,2 % от всех находившихся в обращении ипотечных облигаций. К 1917 г. общая стоимость закладных листов банка составила 919 млн руб.; из них стоимость 5-процентных –147,0 млн руб.; 4,5-процентных – 243,0 млн руб.; 4-процентных – 143,7 млн руб.; 3,5-процентных – 385,4 млн руб.[477]

Закладные листы Дворянского банка высоко котировались на биржах России, и прежде всего на Петербургской, где вводилось в котировку 60 % всех отечественных ценных бумаг. Сравнительно высокий курс закладных листов Дворянского банка (превосходящий курс закладных листов акционерных земельных банков) был в значительной мере обусловлен активным участием в биржевой игре Государственного банка, который приобретал ипотечные облигации Дворянского банка для поддержания их высокого курса.

К сожалению, статистика биржевых ценностей не выделяет отдельно ценные бумаги Дворянского и Крестьянского банков, представляя их под единой рубрикой – государственные ипотечные бумаги. В 1913 г. из общей стоимости биржевых ценностей – около 21 млрд руб. на государственные ипотечные бумаги приходилось 9,6 % – 2 млрд руб. (стоимость частных ценных ипотечных бумаг – закладных листов акционерных земельных банков составляла 3 млрд руб. – 14 %). Государственные ипотечные ценные бумаги интересовали представителей иностранного капитала. На долю иностранного капитала в 1913 г. приходилось 10 % номинальной стоимости всех ипотечных государственных бумаг, находившихся в обращении[478].

Финансовое положение Дворянского банка было достаточно стабильным. Получив мощную поддержку Государственного банка в самом начале своей деятельности, Дворянский банк в дальнейшем действовал на коммерческих началах. Основными статьями его дохода были: 1) 1/8 % от выданной ссуды в каждое полугодие, которые шли на расходы по управлению и на образование запасного капитала; 2) 1/4-процентный сбор, получаемый с заемщиков единовременно при выдаче ссуд, который шел на расходы по оценке имений и по выпуску закладных листов; 3) проценты по выданным ссудам; 4) пени за просрочку платежей; 5) прибыль по операциям с ценными бумагами, принадлежащими банку. Основными статьями расходов были штатные (содержание служащих и наем помещений), операционные и расходы на оплату по обязательствам банка (проценты за суммы, позаимствованные у Госбанка для выдачи ссуд, оплата выигрышей по закладным с выигрышами листам и пр.). В целом для динамики доходов и расходов банка была характерна умеренная повышательная тенденция, за исключением резкого кратковременного взлета в начале 1890-х годов (Таблица 29). Максимальный рост доходов в 1890–1894 гг. являлся результатом массовых перезалогов имений из частных земельных банков в Дворянский банк, что привело к увеличению его процентного фонда за счет срочных и досрочных платежей новых заемщиков. Эти средства, как это было предусмотрено уставом, были направлены на удовлетворение обязательств банка: оплату купонов и выигрышей по его закладным листам.

Величина чистой прибыли (разница между доходами и расходами) у Дворянского банка была много меньше, чем у акционерных банков, вместе взятых, но вполне сопоставима с величиной прибыли наиболее «прибыльных» из них (Московского, Виленского, Харьковского). Прибыль Дворянского банка была источником формирования запасного капитала, за счет которого, как это уже говорилось, предоставлялись льготы заемщикам банка.

С самого начала своей деятельности Дворянский банк стал претендовать на центральное место в системе российского поземельного кредита[479]. Однако массовые перезалоги имений из частных ипотечных банков в Дворянский резко снизили объем операций по выдаче ссуд уже в конце 1880-х годов. Если в 1886 г. было выдано 2,1 тыс. ссуд на сумму 68,7 млн руб., то в 1889 г. – всего 1,4 тыс. на сумму 36,7 млн руб. В 1890 г., в результате льгот, предоставленных заемщикам в октябре 1889 г., объем ссуд увеличился почти вдвое (до 61,7 млн руб.). Но в последующие четыре года размеры ссудных операций несколько снизились. Несмотря на пульсирующий ритм объема ежегодных операций Дворянского банка с недвижимостью, сумма ссуд, выданных им к 1 января 1895 г., составляла 354,6 млн руб. (30,2 % от общего объема выданных всеми ипотечными учреждениями ссуд), т. е. Дворянский банк почти догнал акционерные земельные банки, вместе взятые (388 млн руб., 33,1 %). К этому времени в Дворянском банке было заложено 10,4 млн дес. земли (24 % от всей заложенной в ипотечных учреждениях земли), оцененной в 612,2 млн руб. (29,5 % от суммы оценки всей заложенной земли). Показатели по акционерным земельным банкам равнялись соответственно 16,5 млн дес. (38,0 %) и 712 млн руб. (34,4 %). С учетом операций Особого отдела Дворянский банк и по площади заложенной земли практически догнал акционерные земельные банки, а по остальным показателям (оценке и сумме выданных ссуд) существенно обогнал их (Таблица 30). Последнее обстоятельство объясняется тем, что Дворянский банк действовал преимущественно в черноземных губерниях с более высокими земельными ценами и большими размерами ссуд по отношению к оценке.

Таблица 29. Прибыли Дворянского банка в 1886–1916 гг. (в млн руб.)

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1886–1915). СПб., Пг., 1887–1916.

Таблица 30. Дворянский банк с Особым отделом (в % к общему объему ипотечной задолженности), конец XIX – начало XX в.

Источник: Статистика долгосрочного кредита в России. 1895 г., Вып. 3. СПб., 1896; Там же. 1905 г., Вып. 3. СПб., 1906; Там же. 1915 г., Вып. 2. Пг., 1916.

В целом успешное развитие деятельности Дворянского банка по выдаче ссуд продолжалось до 1904 г. С 1896 г. до 1899 г. объемы ссудных операций ежегодно нарастали (2,4 тыс. ссуд в 1896 г. на сумму 98,1 млн руб.; 2,2 тыс. ссуд в 1897 г. – 89,0 млн руб.; 3,2 тыс. ссуд в 1898 г. – 120,5 млн руб.). Это в значительной степени было связано с дополнительными ссудами при перезалоге имений, заложенных еще в первые годы деятельности Дворянского банка, и с перезалогом имений из Особого отдела банка. В следующем пятилетии объем ссудных операций стал падать и по годам колебался от 52,9 до 87,9 млн руб.

Вследствие финансовых трудностей, связанных с Русско-японской войной, в 1904 г. были введены некоторые ограничительные меры в отношении выдачи ссуд из государственных земельных банков (ссуды по перезалогу выдавались не ранее пяти лет со времени совершения предыдущего займа, ссуды же под имения, вновь предъявляемые к залогу, разрешались только в пределах установленных нормальных оценок). Результатом введения этих ограничений стало значительное сокращение ссудных операций Дворянского банка: если в 1904 г. было выдано 1,2 тыс. ссуд на 52,9 млн руб., то в 1905 г. – 0,8 тыс. ссуд на 39,8 млн руб. Однако в целом, при подведении итогов за двадцатилетний период деятельности банка (1885–1905 гг.), видно, что общий объем его операций вырос до 717,4 млн руб. (34,6 % от общего объема земельных ссуд всех ипотечных учреждений). Ссуды были выданы под залог 16,7 млн дес. (30,1 % от суммарной площади заложенных земель), оцененных в 1243 млн руб. (35,1 % от общей стоимости всех заложенных земель). Дворянский земельный банк опередил акционерные земельные банки по оценке (которая у банков составляла 1102,7 млн руб. – 31,1 %) и сумме выданных ссуд (613,6 млн руб. – 29,5 %). С учетом операций Особого отдела Дворянского банка его лидирующее положение станет еще более очевидным.

Указанные ограничения, вызвавшие сокращение объема операций Дворянского банка в 1905 г., были отменены в конце 1906 г. Однако возникли другие причины, отрицательно повлиявшие на развитие его операций. Уменьшение площади заложенных в Дворянском банке земель в 1906–1907 гг. объясняется, прежде всего, паникой среди дворян-землевладельцев. Напуганные крестьянскими волнениями, они начали продавать свою землю Крестьянскому банку. Угнетенное состояние денежного рынка, обусловленное революционными событиями 1905–1907 гг., привело к падению курса закладных листов земельных банков. Определенную роль сыграл и тот факт, что в связи с финансовыми трудностями, вызванными Русско-японской войной, правительство еще в марте 1906 г. ввело выдачу ссуд из Дворянского банка не деньгами, а закладными листами по нарицательной цене, как и в акционерных банках. Низкий курс листов, удорожавший стоимость банковского кредита на 6,5 %, породил «сдержанность в пользовании кредитом из банка». В итоге в 1907 г. было выдано всего 280 ссуд на сумму 26,1 млн руб. Только наступившее в 1908–1909 гг. «улучшение в расценке процентных бумаг» (курсы закладных листов Дворянского банка повысились на 5 %) оживило вновь его деятельность[480]. Положительное влияние на развитие операций Дворянского банка оказало и сокращение объема операций Крестьянского банка по покупке земель за собственный счет: это ограничивало возможность быстро и выгодно продать землю, и дворяне вынуждены были чаще обращаться к ипотеке. В 1909 г. было выдано уже 786 ссуд объемом 49,7 млн руб.

Общий подъем ипотечного кредита в 1909–1914 гг. захватил и Дворянский банк. Причинами, повлиявшими на оживление операций банка по выдаче ссуд в этот период, стали продолжавшееся повышение курсов его закладных листов (у 5-процентных листов курс вырос с 96 % до 100 %), дальнейшее сокращение деятельности Крестьянского банка по покупке земель за собственный счет и рост цен на землю, увеличивающий размеры ссуды.

Площадь заложенной в Дворянском банке земли сокращалась до конца 1911 г., а увеличение объема выданных заемщикам ссуд началось уже в 1909 г. За 1909–1911 гг. он вырос с 626,1 млн руб. до 663,8 млн руб., т. е. на 37,7 млн руб., тогда как площадь состоящей в залоге земли сократилась с 14,7 млн дес. до 13,8 млн дес. Это «противоречие» объясняется огромным значением в деятельности Дворянского банка осуществления перезалогов и выдачи дополнительных ссуд. Перезалоговая операция была оформлена в уставе Дворянского банка в 1890 г. и с тех пор постоянно развивалась по нарастающей (подробно см. в: 9.2 Главы 9). На рубеже XIX–XX вв. перезалоги составляли 40 % от общего числа всех принятых в течение года залогов, а их сумма – половину от сумм, начисленных к выдаче ссуд. В 1905 г. эти показатели выросли до 65 % от всего числа залогов и до 75 % от общей суммы выданных ссуд. В 1915 г. операции банка шли уже главным образом за счет перезалогов, на которые приходилось соответственно 72 % всех залогов и 91 % суммы всех ссуд (Таблица 31).

Таблица 31. Залоги и перезалоги земли в Дворянском банке (конец XIX – начало XX в.)

Примечание: За каждый указанный год.

Источники: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1890–1915 гг.); СПб., Пг., 1891–1916. Составлено и подсчитано автором.

Несмотря на явную тенденцию роста объема операций, в годы экономического подъема начала XX в. Дворянским банком ссуд было выдано меньше, чем в 1890-х годах; в 1912 г. – 1,4 тыс. ссуд на сумму 109,3 млн руб., в 1913 г. – 1,4 тыс. ссуд на сумму 146,1 млн руб. (включая перезалоги). И все же, приняв в 1912–1913 гг. в залог земли меньше, чем акционерные земельные банки, Дворянский банк выдал ссуд на большую сумму. Долг землевладельцев Дворянскому банку увеличился на 110,6 млн руб., а акционерным земельным банкам – на 69,9 млн руб. Это объясняется преобладанием повторных ссуд и более высокой их нормой в Дворянском банке. Относительное уменьшение вновь закладываемых в Дворянском банке земель было вызвано, прежде всего, сословным ограничением его клиентуры в условиях непрерывного сокращения площади дворянского землевладения.

Пережив сильное сокращение объема ссуд в 1906–1908 гг. и замедленный его прирост в 1909–1911 гг., Дворянский банк так и не смог догнать акционерные земельные банки. К 1915 г. по площади заложенной земли он намного уступал им. В залоге у Дворянского банка находилось 13,7 млн дес. земли, что составляло 22,3 % от общей площади заложенных земель и 31,8 % от площади дворянских земельных владений в 1915 г. Во всех акционерных земельных банках к тому времени было заложено 23,2 млн дес. (37,7 % от площади всей заложенной земли). Однако по Дворянскому банку наблюдался сравнительно высокий удельный вес объема выданных ссуд и величины оценок: ссуда – 843,8 млн руб. (23,8 %); оценка – 1452,7 млн руб. (30,2 %); по акционерным банкам соответственно: 938,4 млн руб. (26,5 %) и 1687,7 млн руб. (31,5 %). Это связано с тем, что сферой действия Дворянского банка были центрально-земледельческие губернии с высокими земельными ценами. С учетом операций Особого отдела показатели Дворянского банка увеличиваются по площади до 15,2 млн дес. (24,7 %), по сумме ссуд – до 911,7 млн руб. (25,7 %) (Таблица 30). Однако и в этом случае он оказывается лишь на третьем месте среди ведущих ипотечных учреждений по площади заложенных земель и по сумме выданных ссуд (после Крестьянского банка и акционерных земельных банков).

Дворянский земельный банк был создан как сословное кредитное учреждение. Заложить землю в Дворянском банке могли только потомственные дворяне. Однако в самом уставе банка содержался механизм, ослаблявший его корпоративную замкнутость.

Земля, заложенная в Дворянском банке, постоянно находилась в движении. Как уже говорилось выше, переход заложенных имуществ от одного владельца к другому мог осуществляться разными способами: по наследству, по передаточной записи, по раздельному акту, по купчей крепости и т. д. При этом к новому владельцу могло перейти все имение или его часть. Таким способом заемщиками банка становились недворяне. По уставу Дворянского банка 1885 г. они могли быть заемщиками банка в течение срока до 5 лет, а с 1897 – до 10 лет; если за этот срок ссуда не была выплачена, имущество перезакладывалось в один из акционерных банков.

В результате движения земельной собственности внутри банка он заметно потерял чистоту своей дворянской природы. Все усилия властей сохранить строго сословный принцип в кредитном деле оказались безуспешными. К 1 января 1917 г. только 3/5 общего числа заемщиков Дворянского банка являлись потомственными дворянами, и им принадлежало уже 84 % от всей площади находившейся в залоге земли. Удельный вес численности заемщиков-недворян увеличился по сравнению с 1897 г. в 6,5 раза, а по сравнению с 1907 г. – в 1,5 раза. Удельный вес площади принадлежавших недворянам заложенных земельных имуществ увеличился соответственно в 2,6 и 1,2 раза (Таблица 32).

По данным отчетов Дворянского банка, за весь период его деятельности к новым владельцам перешло 19 млн дес. земли, что составляло 67 % от общей площади заложенной земли; из них 48,3 % перешло к дворянам, 20,5 % – к крестьянам, 7,5 % – к купцам (Таблица 33).

В итоге состав недворянской группы заемщиков Дворянского банка стал следующим: преобладали крестьяне – они владели 70 % недворянской земельной собственности, находившейся в залоге; купцов было намного меньше, к ним перешла всего четвертая часть земли, которую получили недворяне в результате переходов. Мещане очень редко становились заемщиками Дворянского банка; на их долю в общей площади земель, перешедших недворянским сословиям, приходилось всего 6 %.

Большая часть земель переходила к новым владельцам путем покупки. Всего таким путем к новым хозяевам перешло 36 тыс. земельных имуществ общей площадью 12,9 млн дес. – 1/3 от площади всех земель, заложенных в Дворянском банке. Без перезалогов это составляло 90 % к общей площади земель, принятых первоначально к залогу, т. е. почти все земли, которые были заложены в Дворянском банке в течение 20 лет (1895–1915), были проданы. Внутри Дворянского банка от дворян к дворянам перешло путем купли-продажи 3,4 млн дес., а от дворян к недворянам – 8,8 млн дес. Всего за этот период дворянами было продано на земельном рынке России 50,9 млн дес., а куплено 22,8 млн дес. Это значит, что четвертая часть всех земель (24,4 %), проданных дворянами, поступила на земельный рынок России через Дворянский банк. С другой стороны, 14,9 % дворянских земель, приобретенных ими за это время, до покупки уже было заложено в этом банке (см. подробно в Главе 8).

Таблица 32. Сословный состав заемщиков Дворянского банка, конец XIX – начало XX в.[481]

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1897, 1907 и 1916 гг.). СПб., 1898, 1908 и 1917.

Таблица 33. Переход земли, заложенной в Дворянском банке, к новым владельцам в 1895–1915 гг. (тыс. дес.)

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1895–1915 гг.) СПб., Пг., 1896–1916.

Четвертая часть всех имений, заложенных в Дворянском банке, а затем проданных (9 тыс. из 36 тыс.), была перезаложена в акционерные земельные банки. Межбанковские перезалоги были одной из кредитных операций, сопровождавших процесс мобилизации земельной собственности. Всего за 1900–1915 гг. в акционерные земельные банки было перезаложено 1,2 млн дес. земли, из них дворянами – 0,72 млн дес., недворянами – 0,57 млн дес. (см. подробно в Главе 8). В Крестьянском банке почти половина всех земель, купленных крестьянами, состояла ранее в залоге у Дворянского банка (см. в Главе 7).

В конце XIX в. главными районами деятельности Дворянского банка были те, которые характеризовались низким уровнем развития аграрного капитализма, – центральночерноземные и средне-волжские губернии. К 1895 г. помещикам тех губерний, где преобладала отработочная система (являвшаяся примитивной формой аграрного капитализма), была выдана половина всех ссуд. Удельный вес площади заложенных в этих губерниях земель составлял 44,2 % от общей площади земель, заложенных в Дворянском банке. В это время Дворянский банк в меньшей степени кредитовал помещиков тех губерний, которые отличались высоким уровнем аграрного капитализма, – западных, юго-западных и южных степных (Таблица 34).

В начале XX в. Дворянский банк, сократив операции в своем базовом регионе, стал более активно действовать в тех губерниях, где преобладала капиталистическая система ведения хозяйства. В 1915 г. на данные губернии приходилась половина из всех выданных этим банком ссуд и 43,4 % всей площади заложенных земель (Таблица 35).

Дворянский банк, как и акционерные земельные банки, кредитовал и средних, и крупных землевладельцев. Собственники крупных имений преобладали по площади заложенной земли, однако по числу имений лидировали средние землевладельцы. Подтверждением тому являются сведения о структуре заложенных земель из отчетов Дворянского банка конца XIX – начала XX в., которые показывают весьма стабильное соотношение между различными группами (по размерам) заложенных имений на протяжении достаточно длительного периода (с 1895 по 1915 гг.).

Таблица 34. Размещение выданных Дворянским банком ссуд и заложенных в нем земель по районам преобладания различных систем ведения помещичьего хозяйства в 1895 г.[482]

Источник: Статистика долгосрочного кредита в России. 1895 г. Вып. 3. СПб., 1896. Составлено и подсчитано автором.

Таблица 35. Размещение выданных Дворянским банком ссуд и заложенных в нем земель по районам преобладания различных систем ведения помещичьего хозяйства в 1915 г.[483]

Источник: Статистика долгосрочного кредита в России. 1915 г. Вып. 2. Пг., 1915. Составлено и подсчитано автором.

В Таблице 36 представлены сгруппированные по пятилетиям погодовые данные о соотношении различных групп имений при первоначальных залогах. Ежегодно по числу заложенных имений преобладали владельцы средних имений. По пятилетним циклам хорошо видно, что на них приходилось более половины от общего числа заложенных земельных владений. Мелкопоместные дворяне (до 100 дес.) с течением времени все больше обращались к ипотеке. Если в конце XIX в. (1896–1900 гг.) мелкие имения составляли 17,6 % от общего числа залогов (ежегодно), то в 1911–1915 гг. – почти четвертую его часть.

Таблица 36. Группировка (по размерам владений) заложенных в Дворянском банке имений по пятилетиям (первоначальные ссуды; в % к итогу), 1896–1915 гг.

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1895–1915 гг.). СПб., Пг., 1896–1916. Составлено и подсчитано автором.

Увеличение удельного веса мелких залогов происходило за счет уменьшения доли средних; доля крупных имений возросла, но очень немного (на 2,3 %). В целом в 1911–1915 гг. крупные владения составляли 1/5 часть всех залогов, а по площади заложенной земли их положение практически не изменилось: они составляли 2/3 от общей ее площади. Причем крупнейшие земельные собственники, обладающие свыше 5000 дес. каждый, доля которых в 1911–1915 гг. по количеству залогов не превышала 2,4 %, заложили земли почти столько же, сколько группа землевладельцев, обладающих от 1001 до 5000 дес. земли каждый, заложивших 18,3 % от всего числа имений, заложенных за этот период. Из этого сопоставления видно, что и в начале XX в. среди землевладельцев, заложивших свои имения, по площади заложенных земель преобладали крупнейшие собственники.

Заметим, что средний размер дворянских владений в России составлял к 1905 г. 495 дес., а средний размер заложенных за период 1896–1915 гг. – 866 дес. Из этого также следует, что к услугам Дворянского банка обращались преимущественно крупные землевладельцы.

Среди дворян – заемщиков Дворянского банка мелких землевладельцев было немного. В общей площади заложенных земель на них приходилось всего чуть более 1 %.

Преобладающее дворянское большинство клиентуры банка было неоднородно. В конце XIX в. С. С. Хрулев разделял всех дворян – заемщиков этого банка на следующие группы. В первую группу входили купившие имения, уже заложенные в Дворянском банке, или при помощи Дворянского банка (в девяти западных губерниях). Эта группа, по наблюдениям Хрулева, получила около 10 % всех выданных ссуд. Во вторую группу входили те, кто заложил свои имения в целях их продажи; на нее приходилось также не более 10 % всех выданных ссуд. Третью группу составляли сильно задолжавшие и разоряющиеся землевладельцы (менее 10 % всех заемщиков). В четвертую группу Хрулев включил заемщиков, «серьезно работающих и улучшивших или улучшающих свои имения и хозяйства благодаря кредиту». В пятую группу вошли те заемщики, которые заложили свои имения «для помещения капиталов в промышленные предприятия и вообще для извлечения из капитала более высокого дохода»[484]. Следовательно, на четвертую и пятую группы заемщиков, предварительно использовавших ипотечные ссуды, приходилось в конце XIX в. около 70 % от общего объема ссуд. Проведенный нами анализ данных отчетов Дворянского банка с конца 90-х годов XIX в. до 1915 г. показал, что соотношение между группами изменилось[485]. Первая группа составила 15 %, вторая – 30 %, третья – 10 %; на четвертую и пятую группы вместе приходилось 55 %. При сравнении с данными Хрулева (на середину 1890-х годов) видна тенденция к увеличению второй группы, которая была связана с усилением межсословной мобилизации земельной собственности и сокращением четвертой и пятой групп, что обуславливалось трудностями адаптации помещичьих хозяйств к новым экономическим условиям.

Для того чтобы получить максимальный размер ссуды (до 70 % к оценке имения), дворяне стремились заложить имения по специальной оценке. За весь период деятельности Дворянского банка 74 % от общего числа ссуд (33 562 из 45 857) были выданы по специальной оценке и лишь 26 % (12 295) по нормальной (Таблица 37).

Внушительные суммы ссуд, начисленные банком, далеко не полностью попадали на руки заемщикам. При расчетах банка с заемщиками по выданным ссудам с последних удерживалась значительная часть этих ссуд. Удержания включали: 1) пересроченный остаток капитального долга при перезалогах имений, ранее заложенных в Дворянском банке; 2) суммы на покрытие ипотечных долгов: а) Дворянскому банку в досрочное погашение капитального долга; б) Особому отделу Дворянского банка (бывшему «Обществу взаимного поземельного кредита»); в) другим земельным банкам (наличными деньгами); 3) отчисления на погашение долгов, обеспеченных заложенными имениями: а) Государственному банку по соло-векселям; б) Главному управлению землеустройства и земледелия в погашение мелиоративных ссуд; в) городским общественным и другим банкам; г) по частным закладным (наличными деньгами); 4) в отчеты на покрытие: а) недоимок Дворянскому банку (в случае перезалога), срочных платежей

Таблица 37. Ссуды, выданные Дворянским банком по специальной и нормальной оценкам в 1886–1915 гг.[486]

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1886–1915 гг.). СПб., Пг., 1887–1916. и прочее; б) казенных и частных взысканий; в) расходов по совершению залога (гербовых, почтовых и прочих).

Таблица 38. Расчеты Дворянского банка с заемщиками по выданным ссудам, 1900–1905 гг. (в млн руб.)

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1900–1905 гг.). СПб., 1901–1906.

Суммы, удержанные с заемщиков, составляли большую часть начисленной ссуды – в среднем около 2/3 от начисленной (Таблицы 38, 39).

Даже при беглом просмотре данных годовых отчетов Дворянского банка о расчетах с заемщиками по выданным ссудам хорошо видно, что значительная доля удержаний приходилась на погашение старых ипотечных долгов, так как большая часть имений, принятых Дворянским банком в залог, уже была обременена ипотечными долгами. Стабильно на протяжении всей своей деятельности Дворянский банк выполнял ту миссию, которая была возложена на него правительством при его основании, – «освобождение заемщиков от ипотечных долгов», сделанных ими ранее. Банк, безусловно, помог многим заемщикам удержать свои имения от продажи. Многим, но, как мы увидим дальше, далеко не всем.

Таблица 39. Итоги расчетов Дворянского банка с заемщиками по выданным ссудам (суммы, удержанные с заемщиков в ходе расчетов, по отношению к выданным суммам, в %) в 1886–1915 гг.

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1887–1915 гг.). СПб., 1888–1916. Составлено и подсчитано автором.

На погашение ипотечных долгов уходило до 80–90 % от суммы удержаний. Первое место при этом занимали перезалоги самого Дворянского банка (от 1/3 до 1/2 всей суммы удержаний), затем шли погашения долгов акционерным земельным банкам при перезалогах имений из этих банков в Дворянский (10–25 %) и частным лицам (5–8 %). За весь период деятельности банка при перезалогах имений им было погашено и пересрочено долгов ипотечного характера на сумму 698,3 млн руб., а земельным банкам (акционерным и Крестьянскому банку вместе) – 310,4 млн руб., что составляло 1/3 от всей суммы ссуд, выданных самим Дворянским банком (около 900 млн руб.)(Таблица 41).

Таблица 40. Задолженность имений, принятых в 1886–1900 гг. в залог в Дворянском банке (в %)

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1886–1915 гг.). СПб., 1887–1916. Составлено и подсчитано автором.

Иногда прежние ипотечные долги заемщиков и взыскания с них были так велики, что суммы начисленной к выдаче ссуды не хватало на их погашение, вследствие чего заемщики вынуждены были доплачивать Дворянскому банку. В конце XIX – начале XX в. внесенная заемщиками доплата по данным отчетов банка составляла ежегодно в среднем около 10 % к начисленным ссудам, а доля залогов с доплатой равнялась (в среднем) 6 % от всего числа ежегодных залогов (см. Таблицу 42). Неслучайно сумма погашений и пересроченных ипотечных платежей превышала сумму выданных ссуд.

Таким образом, абсолютные данные о выданных ссудах не отражают того объема средств, которые фактически оказывались в руках заемщиков.

Многие заемщики Дворянского банка искали способы получить дополнительный ипотечный кредит, помимо Дворянского банка, – под вторые (по терминологии банка – последующие) закладные в других банках или у частных лиц. Это практиковалось так часто, что число заемщиков, совершавших повторный залог у частных лиц, намного превышало количество тех, кто обращался в Дворянский банк за первоначальными ссудами. Однако повторный залог мог быть осуществлен только с ведома Дворянского банка, при этом за ним сохранялось право преимущественного взыскания долга перед всеми другими кредиторами заемщика. С 1900 по 1915 гг. в Дворянском банке было совершено 18 508 залогов, за этот же период им было выдано 26 053 разрешений на частные (последующие) закладные. Учитывая широкую практику такого рода операций (см. Таблицу 43), можно заключить, что частные кредиторы на них больше приобретали, чем теряли.

Таблица 41. Долги ипотечного характера, погашенные и пересроченные Дворянским банком при перезалогах, 1886–1915 гг. (в млн руб.)[487]

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1900, 1910, 1915 гг.). СПб., Пг., 1901, 1911, 1916 гг. Составлено и подсчитано автором.

Таблица 42. Доплаты заемщиков Дворянского банка при расчетах с ним по ссудам, 1896–1910 гг.

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1896–1910 гг.). СПб., 1897–1911.

Как известно, одним из проявлений льготного характера кредита Дворянского банка было то, что его заемщики платили более низкий процент платежей по ссудам, чем в частных ипотечных банках. В состав платежей, взимаемых с заемщиков по ссудам, входили: рост, погашение и сбор на расходы по управлению и на составление запасного капитала (Таблица 44). Последний сбор за все время деятельности Дворянского банка составлял 1/4 % в год на 100 руб. ссуды; погашение определялось по расчету, в зависимости от сроков ссуды и размера роста, процент же роста устанавливался по соображению с условиями денежного рынка и теми средствами (капиталом, образованным через выпуск выигрышных листов, и запасным), которыми мог располагать Дворянский банк для уравновешивания платежей заемщиков с собственными обязательствами по выпуску закладных листов.

При открытии Дворянского банка в 1885 г. процент роста по ссудам был установлен в размере 5 % годовых. В 1889 г. он был понижен до 4,5 %, а по Манифесту 14 ноября 1894 г. – до 4 %. Высочайшим указом 29 мая 1897 г. процент роста по всем ранее выданным ссудам был еще раз уменьшен с 4 % до 3,5 % при сохранении прежнего размера срочных взносов по вновь выдаваемым ссудам.

Таблица 43. Разрешения на совершение вторых и последующих закладных помещичьих имений, выданные Дворянским банком в конце XIX – начале XX в.

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1896–1915 гг.). СПб., Пг., 1897–1916.

Наступившее с 1898 г. значительное понижение курса процентных бумаг и связанное с ним возрастание потерь Дворянского банка по реализации его закладных листов сделали необходимым, с целью сохранения равновесия в расчетах банка, повышение взимаемых по ссудам платежей. В 1899 г. ежегодные платежи заемщиков Дворянского банка (рост, погашение, сбор на управленческие расходы и т. д.) выражались в следующих цифрах. За ссуды, выданные банком после 1 мая 1897 г., при сроке ссуды в 11 лет он взимал 11,5 % (акционерные земельные банки при 10-летней ссуде – 13 %), при сроке ссуды в 20 лет – 7,5 % (акционерные земельные банки при сроке ссуды в 20 лет и 7 месяцев – 8 %), при сроке ссуды в 51 год и 9 месяцев – 4,75 % (акционерные банки – 5,5 %)[488]. Указом 7 июля 1900 г. общий размер этих платежей для вновь выдаваемых ссуд, при сохранении прежнего процента роста (4 %), был увеличен включением в состав платежей приплаты на пополнение курсовой разницы до 5 руб. на 100 руб. в год. На этих условиях ссуды из Дворянского банка выдавались до начала 1906 г. Затем, вследствие больших потерь на курсах закладных листов, в процедуру выдачи ссуд были внесены существенные изменения. Как уже говорилось, законом от 21 марта 1906 г. выдача ссуд наличными деньгами была отменена и восстановлен существовавший при открытии действий Дворянского банка порядок выдачи ссуд закладными листами по их нарицательной стоимости, с предоставлением заемщикам права получать ссуды 4,5-процентными или 5-процентными закладными листами (при уплате в первом случае 5 руб., а во втором 5,5 руб. на 100 руб. в год). На таких условиях выдача ссуд осуществлялась вплоть до ликвидации Дворянского банка в 1917 г.

Таблица 44. Платежи заемщиков Дворянскому банку по ссудам, 1885 г.

Источник: Устав Государственного Дворянского земельного банка. СПб., 1890.

Таблица 45. Залог земли и ипотечные платежи в земельных банках на 1 января 1913 г.

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка за 1913 г. СПб., 1914; Статистика долгосрочного кредита в России. 1915 г. Вып. 1. Пг., 1915.

Итак, сумма ежегодных платежей заемщиков Дворянского банка была меньше, чем сумма таких платежей заемщиков акционерных земельных банков. Однако при расчете ее на одну десятину заложенной земли оказывается, что заемщики Дворянского банка были больше обременены ипотечными платежами. Это объясняется тем, что в акционерных земельных банках не практиковалась выдача ссуд свыше 60 % оценки, а в Дворянском банке, как уже говорилось выше, подавляющее количество ссуд с конца XIX в. выдавалось по специальной оценке в 75 % (Таблица 37).

В итоге многие заемщики Дворянского банка не справлялись с уплатой платежей по ссудам. В течение 1906–1911 гг. в установленные полугодовые сроки в кассы банка поступало менее 1/3 платежей. Из рассроченных на следующие полгода заемщики уплатили всего лишь 1/7 часть, а из просроченных сумм внесли лишь 69,5 %, 30,4 % осталось в недоимке (Таблица 46).

Таблица 46. Поступление платежей по ссудам от заемщиков Дворянского банка за 1906–1913 гг.

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка за 1916 г. Пг., 1918. С. 5, 26.

Некоторые заемщики банка годами не платили взносов, накапливая огромную задолженность. В частности, к началу войны задолжали: князь А. А. Куракин – 114 тыс. руб., баронесса Е. Н. Крюденер-Струве – 150 тыс. руб., А. А. Матвеев – 100 тыс. руб., Е. Л. Бразоль – 56 тыс. руб., князь С. Д. Оболенский – 52 тыс. руб., граф И. А. Уваров – 49 тыс. руб., граф Ф. А. Уваров – 40 тыс. руб. и т. д.[489] Главным средством воздействия на неисправных заемщиков были публикации о продаже имений и их торги. С. С. Хрулев, один из самых авторитетных практиков ипотечного дела в России, уверенно заявлял, что 9/10 землевладельцев, заложивших свои имения в Дворянском и акционерных банках, ведут свои дела и хозяйство так, что никогда не допускают имений до публикации[490].

В конце XIX в. число имений, попавших в публикации, не превышало 9 % от всего количества заложенных, что в среднем составляло 5 % площади всех частновладельческих земель. Среди допустивших имения до публикации действительно разорившихся или приближающихся к разорению, обременивших себя второй и третьей закладными и частными долгами, было не больше 10 %. Эти заемщики, попадая в публикации из полугодия в полугодие (публикации проводились дважды в год – в мае и ноябре), теряли имения при продаже их на торгах. Удельный вес таких заемщиков был невелик. Из остальных заемщиков, имения которых попадали в публикацию, часть попала в эту категорию случайно, а большинство – вследствие временных затруднений с деньгами (Таблица 47).

По данным отчетов Дворянского банка за весь период его деятельности число имений, попавших в публикации, колебалось от 20 % до 10 % от всего числа заложенных, в среднем составляя 12 %. Более 88 % таких имений снимались с торгов, так как «провинившиеся заемщики» уплачивали недоимку или получали отсрочку по уважительным причинам. Численность тех имений, хозяева которых действительно разорились и не смогли избежать торгов, невелика – 12 % от числа всех опубликованных.

Как видно, удельный вес имений, попавших в публикации, в конце XIX – начале XX в. возрос незначительно. Он колебался от 20 % до 10 % от всего числа выданных ссуд, в среднем составляя 13 % (по майской публикации) и 12 % (по ноябрьской публикации). Следовательно, в этом расхождения с Хрулевым нет: около 1/3 от всего количества ссуд приходилось на имения, в той или иной степени испытавшие экономические трудности и вследствие этого попадавшие в публикации. Но, как указывал председатель правления Полтавского земельного банка, лишь малая часть их поступала на торги. Более 98 % снималось с торгов, уплатив недоимки или получив отсрочку. Доля тех имений, кто действительно разорился и не смог избежать торгов, невелика – 12 % от общего количества опубликованных. По отношению ко всему числу ссуд этот показатель ничтожно мал. Причем важно отметить, что среди тех имений, которые представлялись на торги, в среднем больше половины приходилось на имения, расположенные в Закавказье. Таким образом, третья группа (по общей группировке заложенных имений) была явно неоднородная и в начале XX в. в ней преобладали те, кто испытывал временно экономические трудности. Однако, учитывая, что Дворянский банк предоставлял особые льготы некоторым заемщикам (определить их численность не представляется возможным) и не продавал их имения, несмотря на высокую задолженность, зачислим в третью группу (явно завышая се удельный вес) все имения, по которым были даны публикации.

Таблица 47. Публикации и торги Дворянского банка (1891–1915 гг.)[491]

Источники: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1891–1915 гг.). СПб., 1892–1916. Составлено и подсчитано автором.

Следовательно, 1/5 часть клиентов банка периодически испытывала временные трудности, а безнадежных клиентов было вполовину меньше. Конечно, были и исключения, когда уже назначенное к продаже имение снималось с торгов. Но тут нужны были связи в самых «верхах». Так, помещица Л. С. Головина при помощи двух приятельских записок министру финансов П. Л. Барку выхлопотала не только распоряжение об отмене торгов и рассрочке всех казенных долгов, но и дополнительную ссуду. Графини Уваровы дошли до царя и добились полного сложения более 46 тыс. руб. недоимки по платежам и распоряжения об отмене торгов[492].

На протяжении всего периода деятельности Дворянского банка на публичные торги поступало не более 0,1–0,2 % имений от общего числа залогов. Из тех имений, которые поступали на торги, некоторые не находили покупателей: дела их, как правило, находились в плачевном состоянии. В 1900–1910 гг. было выставлено на торги 568 таких имений. Из них было продано 431 имение, т. е. 76 %. Остальные «по безуспешности торгов» вновь остались за банком. Подавляющее большинство таких имений было расположено в закавказских губерниях (Таблица 48).

Непроданные имения поступали в хозяйственное распоряжение банка, а затем вновь выставлялись на банковские торги (напомним, что Дворянский земельный банк не имел по уставу права создавать собственный земельный фонд и обязан был принять меры к продаже оставшихся за ним имений в течение двух лет).

Значительную часть имений, оставшихся за банком «по безуспешности торгов», составляли поместья, в которых владельцы не вели собственного хозяйства. Так, например, в 1900 г. из 98 таких имений в 52 имениях (54 %) ко времени перехода их в хозяйственное заведование банка практиковались отработки, 27 сдавались в аренду, 15 велись смешанным способом и лишь 2 – за счет владельца (по двум имениям система хозяйства не указана). В 1910 г. из 178 таких имений 76 (44 %) имений были отработочными, 79 сдавались в аренду, 12 велись смешанным способом и лишь 5 – за счет владельца (по 6 имениям система хозяйства не указана)[493].

Таблица 48. Торги имений неисправных заемщиков Дворянского банка и имения, оставшиеся в хозяйственном распоряжении банка (1900–1910 гг.)

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1900–1910 гг.). СПб., 1901–1911.

Очень часто и Дворянский банк, и другие кредиторы незадачливых заемщиков несли потери при таких операциях. Так, в 1901–1913 гг. Дворянским банком было продано с торгов 496,1 тыс. дес. земли (менее 3 % площади заложенной). К моменту залога земля оценивалась в 30,6 млн руб., ссуд было начислено 19 млн руб. К моменту продажи имений за их владельцами числились долги по земельным платежам банку, казне и земству (20,7 млн руб.), и, кроме того, они накопили частной задолженности, а всего – 41 млн руб., т. е. на 10,4 млн руб. больше капитальной стоимости имений. Продана земля была за 23,7 млн руб., так что только 3 млн руб. оставалось на удовлетворение частных кредиторов[494].

Таблица 49. Недоимки по уплате процентов заемщиками Дворянского банка (в % к сумме капитального долга), 1900–1915 гг.

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1900–1915 гг.). СПб., 1901–1916. Подсчитано автором.

Подавляющее большинство заемщиков Дворянского банка все же справлялось с платежами, и массового разорения помещиков ипотечными платежами, как об этом твердила консервативная дворянская печать, конечно не было. Недоимки по уплате процентов заемщиками Дворянского банка по отношению к сумме всего капитального долга были ничтожно малы, причем на недоимки, перешедшие льготный срок, приходилось всего около 1 % к этой сумме (Таблица 49).

* * *

Итак, в условиях, когда экономика России быстро развивалась в рыночном направлении, было создано банковское учреждение, напоминавшее по тем задачам, которые перед ним ставились правительством, «дела давно минувших дней» – «Вспомогательный банк для дворянства» Павла I. Однако сходство этих банков имело скорее «идеологический» характер. Со всеми многочисленными льготами в пользу дворянства (более продолжительный срок ссуд, более низкий процент роста, более льготный порядок взимания просроченных платежей, чем в акционерных земельных банках) было создано типичное для России ипотечное кредитное учреждение. Дворянский банк, как и акционерные земельные банки, выдавал ссуды за счет эмиссии закладных листов, выпускаемых для того, чтобы на уплату процентов по ним были обращены срочные платежи заемщиков. Удешевление кредита должно было быть достигнуто тем, что авторитет государства поддерживал цену закладных листов на высоком уровне. Кроме того, государственному земельному банку не нужны были средства для уплаты дивидендов, а средства для развертывания операций помогло «достать» государство, которое и в дальнейшем оказывало ему регулярную финансовую поддержку.

Из льготного характера кредита Дворянского банка вовсе не следует, что он, как это обычно представлялось в нашей литературе, являлся чуть ли не «благотворительным» учреждением. Если в акционерных земельных банках около 80 % чистой прибыли шло на уплату акционерам дивидендов, а отчисления в запасной капитал имели фрагментарный характер и были незначительными, в Дворянском банке чистая прибыль была источником пополнения запасного капитала, за счет которого и предоставлялись льготы заемщикам.

Наряду с акционерными земельными и Крестьянским поземельным банками, Государственный Дворянский земельный банк являлся важнейшим звеном системы ипотечного кредита, хотя его роль в ней падала.

Учреждая банк, правительство стремилось усилить свое воздействие на развитие поземельных отношений в направлении консервации сословных элементов, привилегий, структур.

Дворянский банк «доставил» в провинцию относительно дешевый кредит, благодаря которому масса землевладельцев, изнывавших под тяжестью ипотечных частных долгов и уже готовых к вынужденной продаже своих имений по низким ценам, сохранила их в своих руках. Приток ипотечных капиталов в помещичье хозяйство при неразвитости других форм сельскохозяйственного кредита спас его от быстрого, «обвального» краха в условиях пореформенной перестройки. Это, безусловно, имело бы катастрофические последствия для всей экономической системы страны в целом. Не надо забывать, что накануне отмены крепостного права помещичье хозяйство давало половину всего товарного хлеба в России.

Получив мощную поддержку Государственного банка на начальном этапе, Дворянский банк в дальнейшем действовал на коммерческих началах. Соблюдая в пределах своего устава льготы для потомственных дворян, банк тем не менее не стал «благотворительным» учреждением для увядающих «дворянских гнезд». Администрация банка была чрезвычайно осторожна при оценке имений и определении размера ссуд, педантична и скрупулезна при подсчете недоимочности по платежам заемщиков в пользу банка, последовательна при осуществлении публикаций и торгов имений неисправных заемщиков. Все это, с одной стороны, обеспечивало Дворянскому банку стабильную прибыль, с другой стороны, так и не сделало его эффективной преградой на пути разорения значительной части потомственного дворянства, как это было задумано правительством. Опосредуя мобилизации земельной собственности, Дворянский банк позволил сравнительно безболезненно «уйти» из числа землевладельцев всем тем, кто не смог приспособиться к новой экономической ситуации. Продажа земли через Дворянский банк, темпы которой постоянно нарастали, явилась одним из важных факторов формирования земельного рынка. Большинству заемщиков не без трудностей, но удавалось справляться с ипотечными платежами Дворянскому банку, хотя в течение всей его деятельности число тех заемщиков, кто смог улучшить свое хозяйство благодаря ипотеке, обратить полученную ссуду в ценные бумаги или вложить ее в несельскохозяйственное предпринимательство, постоянно уменьшалось.

Идея организации государственных учреждений для долгосрочного кредитования крестьянства впервые была высказана в 1873 г. в докладе так называемой Валуевской комиссии, учрежденной правительством для изучения сельского хозяйства России. Обсуждая вопрос о сокращении дворянского землевладения, члены комиссии подчеркивали, что предоставление государством кредита крестьянам позволило бы им покупать необрабатываемые, заброшенные помещиками земли. По мнению комиссии, это принесло бы пользу не только крестьянам, страдающим от малоземелья и в подавляющем большинстве случаев не имеющим средств купить землю, но и помещикам, не умеющим приспособиться к новой экономической ситуации[495]. Однако эти предложения не получили тогда практического осуществления.

В конце 1870-х годов, в результате деятельности ре во лю цио не ров-народников, среди крестьян все шире стали распространяться слухи о переделе земли. Летом 1879 г. министр внутренних дел издал специальное объявление, в котором крестьянам разъяснялась ошибочность их ожиданий и подчеркивалось, что «ни теперь, ни в последующее время никаких дополнительных нарезок к крестьянским участкам не будет и быть не может». Однако движение крестьян за землю продолжало расти[496].

Правительство предприняло ряд мер для облегчения положения крестьянства: 28 декабря 1881 г. были изданы указы «О понижении выкупных платежей» и «О выкупе наделов…», который предусматривал обязательный переход крестьян с 1 января 1883 г. из временнообязанного состояния на выкуп, и, кроме того, был отменен соляной налог.

При обсуждении вопроса о понижении выкупных платежей было высказано предложение об организации государственного долгосрочного кредита «для покупки крестьянами земли у частных лиц». Это рассматривалось правительством как хорошая предупредительная мера против «опасного взрыва», мера «удержания среди населения необходимого спокойствия и порядка». Идея организации долгосрочного кредита для крестьян была поддержана императором. 20 мая 1881 г. Александр III предложил правительству «составить и внести на рассмотрение в законодательном порядке, в возможно непродолжительном времени, соображения по вопросу об облегчении для крестьян возможности пользоваться кредитом для покупки земель».

Разработка и утверждение Положения о Крестьянском банке проходили с 20 мая 1881 г. по 26 апреля 1882 г. Первоначальный вариант проекта Положения о Крестьянском поземельном банке был составлен 14 декабря 1881 г. министрами внутренних дел (Н. П. Игнатьевым), государственных имуществ (М. Н. Островским), финансов (Н. Х. Бунге) и передан в Государственный совет[497].

Согласно этому проекту, Крестьянский поземельный банк открывался при Главном выкупном учреждении «для облегчения крестьянам возможности пользоваться кредитом для покупки земель по добровольному с частными владельцами соглашению». Должность управляющего банком совмещалась с должностью председателя Главного выкупного учреждения, два других члена Совета банка назначались министром финансов. Для производства операций между помещиками и крестьянами на местах создавались отделения Крестьянского банка, которые открывались по усмотрению министра финансов при конторах Государ ственного банка, а в местностях, где их не было, – при казенных палатах или самостоятельно. Во главе отделения должен был стоять управляющий, назначаемый министром финансов. Кроме того, в совет отделения входили три члена: один назначался местным губернатором, два других избирались земским собранием (в местностях, где не было земских учреждений, последних приглашало губернское по крестьянским делам присутствие). Министр финансов по согласованию с министром внутренних дел мог открывать отделения банка и в уездном городе с распространением круга деятельности отделения на один или несколько уездов одной губернии.

Ссуды из Крестьянского банка должны были выдаваться наличными деньгами, полученными им за счет выпуска кредитных бумаг, приносящих 5,5 % годового дохода, которые предлагалось назвать закладными листами Крестьянского банка. Министр финансов имел право разрешать выпуск закладных листов Крестьянского поземельного банка на сумму не свыше 3 млн руб. В случае необходимости выпустить свидетельства на большую сумму он в каждом отдельном случае обязан был испрашивать на это «высочайшее разрешение». Закладные листы Крестьянского поземельного банка пользовались всеми преимуществами, присвоенными государственным 5,5-процентным выкупным свидетельствам. Исправный платеж процентов по закладным листам Крестьянского банка и возврат капитала по ним обеспечивались землями, принятыми в залог банком, и гарантией правительства.

Ссуды предполагалось выдавать отдельным домохозяевам и сельским обществам в полном составе или товариществам из крестьян; последним – только в тех случаях, когда земля покупалась ими для «выселения». Под этим авторы проекта, по собственному признанию, подразумевали «не столько переселения в отдаленные, многоземельные губернии, сколько выселение части общества на купленный участок, отстоящий от селения на несколько десятков верст, в том же или в соседнем уезде». Отдельным крестьянам выдача ссуд допускалась лишь там, где земли крестьянского надела не состояли в общинном пользовании, при этом только крестьянам безземельным или владеющим неполным надворным участком, установленным законом или обычаем (огородникам, бобылям, пешим или полутягловым хозяевам и т. п.).

В представлении членов комиссии по выработке проекта Положения о Крестьянском поземельном банке на имя царя от 14 декабря 1881 г. отмечалось, что содействие банка при покупке земли крестьянами «не должно обращаться в косвенное средство к изменению существующих способов владения землею, порядок производства ссуд следует применять к установившимся условиям землевладения, не колебля общинного пользования там, где оно существует». В соответствии с этим наивысший размер ссуды для сельских обществ определялся суммой, необходимой для покупки такого количества земли, которое вместе с имеющейся уже у общества не превышало бы высшего (или указного) надела, определенного Положениями 19 февраля 1861 г., вычисляемого по наличному во время выдачи ссуды числу душ мужского пола сельского общества, которому выдается ссуда. Наивысший размер ссуды товариществам из крестьян задавался суммой, которая была необходима для покупки земли, равной высшему (или указному) наделу той местности, где покупается земля; отдельным крестьянам – суммой, необходимой для покупки количества земли, равного «полному надворному участку в установленном законом или обычаем, по местности, размере».

Ссуды предлагалось выдавать всем разрядам покупателей в размере 80 % от продажной цены на два срока – на 24,5 и 34,5 года. Остальную часть суммы покупатели должны были вносить сами. Заемщики банка были обязаны вносить платежи в банк по ссуде сроком на 24,5 года в размере 8,5 % годовых, по ссуде сроком на 34,5 года – 7,5 % годовых в сроки, установленные для взыскания выкупных платежей.

Авторы первоначального проекта положения были убеждены, что «затраты из собственных средств крестьян окажутся наиболее действительным дополнительным обеспечением исправного выполнения крестьянами-заемщиками их обязательств перед банком», заставят крестьян дорожить купленной ими землей, побудят их «осторожнее соглашаться на высокие требования продавцов» и, наконец, устранят «у крестьян опасное смешение понятий между помощью, оказываемой им правительством через посредство банка, и дополнительным наделением их землею, которое могло бы возникнуть, если бы покупные сделки не были сопряжены с наличными со стороны крестьян приплатами».

Много внимания в проекте уделялось вопросу взыскания недоимки. За просроченные платежи предлагалось взимать пеню в размере 12 % годовых. Пеня не начислялась лишь в тех случаях, когда уездная земская управа удостоверяла, что просрочка платежей произошла «не по нерадению заемщиков», а вследствие стихийных бедствий, как то: пожара, наводнения, градобития, падежа скота, уничтожения посевов вредными насекомыми или неурожая. В этих случаях заемщикам могла быть предоставлена отсрочка в уплате недоимки не долее как на четыре следующих полугодия. При повторении «бедствия» два года подряд отсрочка могла быть предоставлена сроком на три года с начислением 6 %. Если заемщики не погашали недоимки в течение следующего за просрочкою полугодия, их земля подлежала продаже с публичных торгов. Продажа могла быть отменена, если недоимщики соглашались погасить числящуюся за ними недоимку посредством сдачи заложенной земли в аренду или устройства общественной запашки, или, наконец, путем продажи части этой земли. Непроданная земля недоимщиков оставалась в заведовании банка, последний должен был передать ее в ведение Министерства государственных имуществ. Возмещать убытки, которые Крестьянский банк понес бы при продаже земли недоимщиков с публичных торгов, должны были земства.

Таково было основное содержание первоначального проекта Положения о Крестьянском поземельном банке.

Данный проект вызвал ряд замечаний членов Государственного совета, которые были изложены ими в частных записках. Замечания не изменяли существа представленного проекта и были приняты без особых возражений. Авторы записок предлагали, прежде всего, подчеркнуть принцип добровольности продажи земли. Во исполнение этого предложения составителями первоначального проекта была заново отредактирована статья о добровольности продажи земли дворянами. Если в первоначальном варианте проекта отмечалось, что Крестьянский банк учреждается «для облегчения возможности пользоваться кредитом для покупки земель по добровольному с частными владельцами соглашению», то в видоизмененном варианте эта мысль была изложена следующим образом: «Крестьянский поземельный банк учреждается для облегчения крестьянам способов к покупке земли в тех случаях, когда владельцы земель пожелают продать, а крестьяне приобрести оные». Во избежание смешения крестьянами права кредитоваться в поземельном банке с правом на дополнительный надел была принята поправка относительно нормирования кредита. В видоизмененном проекте норма кредита определялась независимо от размера земли, покупаемой заемщиками банка. Размер ссуды ставился в прямую зависимость от формы землевладения: отдельный домохозяин при подворном владении мог получить до 500 руб.; сельские общества и товарищества – до 125 руб. на каждую наличную душу мужского пола в составе общества или семейств членов товарищества. Существовала оговорка, что в тех случаях, когда покупная цена на землю будет превышать ссуду, покупщик должен будет уплатить всю сумму, превышающую ссуду, по соглашению с продавцом. Размер ссуды был установлен не в 80 %, а в 75 % покупной цены на землю – «для устранения аналогии с выкупом», как говорилось в объяснительной записке к видоизмененному проекту.

Земства освобождались от обязанности возмещать убытки Крестьянскому банку, которые он мог понести при продаже земли недоимщиков с публичных торгов. Им предлагалось принимать в свое ведение земельные участки недоимщиков, с обязательством продать их в течение года и уплатить долг банку. В проект также были внесены дополнительные статьи, в которых излагались основные функции Совета Крестьянского поземельного банка и его отделений. Закладные листы банка были названы свидетельствами Крестьянского поземельного банка. Покупка земли разрешалась: крестьянскому товариществу, если в состав его входило не менее трех домохозяев, сельскому обществу – с согласия не менее трех домохозяев, имевших право голоса на сходе.

17 февраля 1882 г. исправленный проект «Положения о Крестьянском поземельном банке» был представлен в Государственный совет. Его обсуждению были посвящены три заседания Соединенных департаментов и Главного комитета об устройстве сельского состояния Государственного совета (20, 25 февраля и 4 марта), не считая частных совещаний между министрами и некоторыми членами Государственного совета и общего собрания 26 апреля 1882 г.

При обсуждении проекта в Соединенных департаментах Государственного совета образовалось две группы. Разногласия между обсуждающими проект были по вопросам о задачах и целях банка и о целесообразности устройства его на государственный счет. Одни из них (Н. Н. Мансуров и П. А. Шувалов) высказывались против учреждения Крестьянского банка в данный момент. Они опасались, как бы открытие такого банка и выдача крестьянам ссуд на покупку земли не пошли бы навстречу «пагубным ожиданиям крестьян на счет дополнительного надела землей».

В учреждении Крестьянского поземельного банка Мансуров и Шувалов видели прямую угрозу дворянскому землевладению и считали, что помещики не в состоянии будут устоять против напора крестьянской массы, требующей продажи земли. Открытие Крестьянского банка было бы, по их мнению, «равносильно принципиальному разрешению государством вопроса громадной важности о ненадобности существования в России всякой крупной собственности». Они были против того, чтобы называть банк «Крестьянским», полагали, что это название «имеет опасный характер», так как среди крестьянства могут распространиться «легенды» о том, что в руках правительства накопились «крестьянские капиталы» и что теперь оно принуждено возвращать их. Мансуров и Шувалов опасались, как бы при функционировании банка на территории всей страны крестьяне не стали требовать продажи земли и в тех губерниях и уездах, где помещики «весьма неохотно продают свои земли». Желая предотвратить такое развитие событий, они предложили возложить все дело организации кредита для крестьян на земские учреждения при финансовом пособии от правительства с предоставлением права контроля министрам финансов, государственных имуществ и внутренних дел.

Противники открытия Крестьянского банка понимали, что он не сможет оказать помощь наиболее нуждающимся в земле крестьянам, что он посеет среди них иллюзии, в силу чего обманутые крестьяне будут еще настойчивее. Поэтому маневр правительства с открытием Крестьянского банка как средства отвлечь крестьянские массы от борьбы за землю эта группа считала опасной игрой.

Члены Государственного совета, противостоящие указанной группе, среди которых были авторы проекта Положения о Крестьянском поземельном банке (Н. П. Игнатьев, М. Н. Островский, Н. Х. Бунге), а также председатель Комитета министров М. Х. Рейтерн, министр юстиции Д. Н. Набоков, М. С. Каханов и другие (всего 18 чел.), высказались за немедленное устройство Крестьянского банка как правительственного учреждения, решительно выступив против передачи вопроса о крестьянском кредите на рассмотрение земств, так как это, по их мнению, отдалило бы его решение на неопределенное время. Касаясь существа представленного на обсуждение проекта, они, прежде всего, предложили выдавать кредит крестьянам на покупку земли независимо от их наличной земельной собственности в пределах денежной суммы, указанной в видоизмененном проекте. Такая система кредитования казалась им самым надежным средством устранения среди крестьян преувеличенных надежд и ожиданий. Эта группа стояла за исключение из проекта всего, что говорилось в нем о количестве имеющейся у крестьян земли, об определении или удостоверении их нужды в ней, о производстве оценок и размере ссуд, выдаваемых на основании подесятинной оценки земли.

Опасаясь, что открытие банка при Главном выкупном учреждении даст «повод к уподоблению назначения деятельности банка операциям выкупного учреждения и к толкованию намерений правительства в превратном смысле», эти 18 членов Государственного совета высказались против открытия Крестьянского поземельного банка при Главном выкупном учреждении. В целях ограждения интересов помещиков, продавших землю, ими было предложено, чтобы продавцы земли даже в случаях, когда земля будет отобрана у покупщиков за недоимки, получали бы часть покупной цены, которую вносили покупщики сверх разрешенной ссуды, – так называемую доплату.

При заключительном обсуждении проекта 26 апреля 1882 г. мнение Шувалова и Мансурова, высказанное ими в Соединенных департаментах Государственного совета, нашло себе новых приверженцев среди консервативно настроенной части правительственных кругов. Их точку зрения разделили К. П. Победоносцев, Д. А. Толстой, А. И. Тимашев, Т. И. Филиппов и другие. Эта группа в 12 человек, образовавшая в общем собрании «меньшинство», пыталась сорвать обсуждение проекта. Сославшись на наличие разногласий по обсуждаемому вопросу в Соединенных департаментах, они заявили, что проект недостаточно продуман и его следует подвергнуть самому тщательному и всестороннему обсуждению, и внесли предложение «отклонить суждения о нем на некоторое время» с тем, чтобы члены Государственного совета смогли более подробно изучить этот вопрос и «вынести заключение более ясное и обдуманное о целесообразности способов, предлагаемых для осуществления крестьянского поземельного кредита».

Им противостояла группа, насчитывавшая 34 члена Государственного совета, объединявшая всех ранее высказавшихся за безотлагательное открытие банка и усиленная присоединившимися к ней председателем Государственного совета великим князем Михаилом Николаевичем, военным министром П. С. Ванновским, П. А. Валуевым и другими. «Большинство», настаивая на незамедлительном рассмотрении этого вопроса, напомнило, что разногласия в Соединенных департаментах Государственного совета касались способов устройства кредита для крестьян, необходимость же самого устройства кредита для покупки земли крестьянами не подвергалась сомнению.

«Большинство» отстояло право рассматривать проект Положения о Крестьянском поземельном банке, и Государственный совет перешел к его обсуждению. Вновь разгорелись споры вокруг вопросов, не получивших единогласного разрешения на заседаниях Соединенных департаментов.

Одним из таких вопросов был вопрос «о способах предоставления крестьянам возможности пользования кредитом для покупки земли». При его обсуждении сторонники безотлагательного рассмотрения проекта Крестьянского банка разошлись во мнениях. Часть из них (П. А. Валуев, А. В. Адлерберг, П. С. Ванновский, Н. Н. Воронцов-Дашков и др.) согласилась с ранее высказанным мнением противников учреждения Крестьянского банка – П. А. Шувалова, Н. Н. Мансурова, К. П. Победоносцева, Т. И. Филиппова, А. И. Тимашева и других. Они предложили учредить поземельный кредит для крестьян в форме земских банков, которые, по их мнению, смогли бы лучше учитывать местные особенности и обеспечили бы «пользование кредитом для покупки земель в более скромных размерах». Названные члены Государственного совета заявили, что поскольку проектируемый Крестьянский банк не будет выдавать ссуду крестьянам, которые требуют «правительственного о них попечения», то продаваемые земли будут скупаться купечеством, которое затем станет перепродавать их крестьянам или сдавать им в аренду, и что банк в силу этого превратится в орудие принудительной продажи крестьянам значительного пространства земли и постепенного перехода крупной собственности в мелкую. В этом они усматривали «несомненную государственную опасность от нового учреждения».

Члены Государственного совета, оставшиеся верными своему мнению, ранее высказанному на заседаниях в Соединенных департаментах, возражая против этих аргументов, еще раз подчеркнули, что дело организации кредита для покупки земли крестьянами «есть дело общегосударственное, а потому по преимуществу правительственное». Вместе с тем, они признали «не только желательным, но и необходимым» участие в банке земств и с этой целью предложили ввести в состав каждого из его отделений двух членов по выборам от земств. Эти члены Госсовета считали, что с открытием банка крестьяне поймут все значение принимаемой правительством меры и увидят, что, «несмотря на распускаемые людьми неблагонамеренными слухи, даровой помощи в поземельном отношении ожидать нельзя: царь одинаково охраняет справедливые права не только крестьян, но и помещиков». Кроме того, они полагали, что крестьянин, сделавшись собственником, будет уважать не только свою, но и чужую собственность, «он станет охранять владения его всеми зависящими от него способами и прежде всего будет врагом каких-либо переделов земли».

Однако «большинство» не могло убедить своих противников. Государственный совет не пришел к единому решению по обсуждавшемуся вопросу, и на утверждение царю было подано два разных проекта. Александр III утвердил проект «большинства». Таким образом, было решено «безотлагательно приступить к организации кредита для крестьян».

В результате всех обсуждений основная цель открытия Крестьянского банка получила едва измененную уже обозначенную выше формулировку: «Крестьянский поземельный банк учреждается для облегчения крестьянам всех наименований способов к покупке земли в тех случаях, когда владельцы земель пожелают продать, а крестьяне приобрести оные». В ходе обсуждения проекта из него было устранено все, что могло возбудить в крестьянах мысль о дополнительном наделе или об увеличении существующего надела. Организация банка при выкупном учреждении была отвергнута, чтобы не давать повода крестьянам к «истолкованию назначения банка в превратном смысле»; признавалось «опасным» установление порядка уплаты срочных взносов банку, одинакового с порядком взыскания выкупных платежей.

Чтобы подчеркнуть, что задача банка состоит исключительно в оказании кредитной помощи крестьянам, а не в устранении крестьянского малоземелья, из проекта была исключена статья, где отмечалось, что ссуды следует выдавать только в тех случаях, когда заемщики действительно нуждаются в земле. Право на ссуду имели все крестьяне, независимо от степени их земельной обеспеченности. Было отмечено лишь, что для помощи малоимущим крестьянам требуются «совершенно другие меры, выходящие за пределы рассматриваемого ныне вопроса». В Положение была введена статья о документации, необходимой для представления в местное отделение банка как покупщиками, так и продавцами земли. Отмечалось, что крестьяне могут обращаться в банк за ссудой, только получив согласие помещика продать им землю. В Положении указывалось, что Крестьянский поземельный банк есть правительственное учреждение, состоящее в ведении Министерства финансов, и что он возглавляется Советом, состоящим из управляющего и трех членов, назначаемых министром финансов. Министру финансов предоставлялось право разрешать выпуск свидетельств Крестьянского поземельного банка на сумму не свыше 5 млн руб. ежегодно (вместо 3 млн руб., как это первоначально намечалось в проекте). Размер ссуд оставался таким же, каким предлагался проектом, внесенным на обсуждение Государственного совета. Льготы, предполагаемые для заемщиков Крестьянского банка, подверглись некоторым изменениям. Так, с недоимщиков за просрочку ссуд решено было взыскивать не 12 %, а только 6 % годовых. Заемщикам банка разрешалась рассрочка во взносе доплатных денег. Все остальное осталось без изменения. Порядок взыскания недоимок по ссудам в Крестьянском банке был установлен такой же, как и в частных кредитных учреждениях.

По сравнению с частными земельными банками, преимущество заемщиков Крестьянского банка состояло лишь в том, что он взыскивал платежи по ссудам не вперед, а по истечении полугодичного срока и допускал большее накопление недоимок. Принятие статей о недоимках и недоимщиках с небольшими изменениями объясняется их тщательной разработанностью в первых проектах, что служит еще одним свидетельством того, что коммерческим интересам банка авторы Положения отводили далеко не последнее место.

Сущность прений в общем собрании Государственного совета, обсуждавшем проект «Положения о Крестьянском поземельном банке», очень точно сформулировал П. А. Валуев: «Все вертелось на том, будто бы обещание кредита на покупку земли отобьет у крестьян надежду на “черный передел” и их граждански воспитает»[498]. Правда, мнение «большинства» Государственного совета о воспитательной роли Крестьянского банка не нашло прямого отражения в самом Положении, но из проекта было вычеркнуто все, что противоречило «воспитательной» цели.

Проект «Положения о Крестьянском поземельном банке» удостоился высочайшего утверждения 18 мая 1882 г.[499] В этом документе заявлялось, что банк создается с целью «поддержать дворянство и крестьянство в экономической борьбе с чуждыми земле сословиями и содействовать наиболее согласному с государственными интересами распределению земельной собственности». Учреждая этот банк, «правительство стремилось твердо обозначить, что с отводом крестьянам надела никакие дальнейшие меры по поземельному устройству их за счет фонда, оставленного во владении дворян, не могут иметь место и что расширение крестьянского землевладения возможно путем покупки земли на общих основаниях»[500].

Идеология банка в первый период его деятельности вполне соответствовала политике сохранения сословного принципа в землевладении и консервации патриархально-общинных отношений, которая проводилась в последние два десятилетия XIX в.[501]

Открытию операций Крестьянского банка предшествовало составление и рассмотрение в комиссии из представителей от Министерства финансов, Министерства внутренних дел и Министерства государственных имуществ «Правил действий Крестьянского поземельного банка и его отделений», а также «Расписания нормальных подесятинных оценок» для 11 губерний, в которых предполагалось в первую очередь учредить отделения банка. «Правила…» состояли из двух разделов: «Правил о продаже земли через Крестьянский поземельный банк» (утверждены 22 марта 1883 г.) и «Правил выдачи ссуд из Крестьянского поземельного банка» (утверждены Министерством финансов 7 апреля 1883 г.). 8 апреля 1883 г. последовало «Высочайшее соизволение» на открытие Крестьянского поземельного банка и его отделений[502].

На отделения банка было возложено производство операций на местах. Они открывались самостоятельно, при учреждениях Государственного банка или казенных палатах. Местные отделения состояли из управляющего, назначаемого министром финансов, одного члена по назначению губернатора и двух членов, избираемых губернским земским собранием. В местностях, где земские учреждения отсутствовали, места этих членов занимались по приглашению губернского по крестьянским делам присутствия.

Крестьянский поземельный банк сохранял свою самостоятельность чуть более двух лет – до открытия Дворянского земельного банка (1885 г.), а затем, временно, оба эти банка возглавлял один управляющий. Вскоре в Министерстве финансов пришли к выводу о необходимости сохранения такого «союза» банков. В 1889 г. министр финансов Вышнеградский просил царя «для сохранения единства в направлении деятельности сего [Дворянского банка] и ранее учрежденного Крестьянского поземельного банка» разрешить возложить обязанности управляющих обоих банков на одно и то же лицо и 29 декабря 1889 г. получил на это согласие.

20 июня 1890 г. касса Крестьянского банка была передана в заведование кассиру Дворянского банка. В том же году в Совет Крестьянского банка было назначено два члена Совета Дворянского банка, при этом одному из них было поручено председательство в Совете первого. В 1892 г. в Крестьянский банк был откомандирован еще один член Совета Дворянского банка. Таким образом, уже к 1892 г. Совет Крестьянского банка состоял из товарища управляющего по особому отделению, трех членов Совета Дворянского банка и двух членов Совета Крестьянского банка. 8 января 1894 г., по ходатайству управляющего Дворянским банком, оценщикам Дворянского банка было поручено производить осмотр приторгованных крестьянами участков, проверять действия приказчиков на земельных участках, оставшихся за Крестьянским банком, производить торги и пр.

Объединение руководства и управления двумя государственными земельными банками должно было, по мнению правительства, обеспечить реализацию двуединой задачи: помочь крестьянам, прежде всего сельским обществам, приобрести землю, а дворянам – продать эту землю именно крестьянам, предотвратив ее «утечку» в руки других сословий.

Первоначально банк действовал на территории Европейской России, где в 1883 г. было 11 его отделений. Первые отделения были открыты 10 апреля 1883 г. в губерниях Волынской, Екатеринославской, Киевской, Могилевской, Подольской, Полтавской, Саратовской, Тверской, Черниговской, а несколько позже – на территории Херсонской и Уфимской губерний.

В дальнейшем отделения банка открывались в таком порядке: в 1884 г. – на территории Курской, Пензенской, Тамбовской, Ковенской, Таврической, Смоленской губерний; в 1885 г. – в Области войска Донского, Грозненской, Воронежской, Новгородской, Харьковской, Оренбургской, Ставропольской, Самарской губерниях; в 1886 г. – в Бессарабской, Витебской, Минской, Московской, Казанской, Калужской, Симбирской и Орловской губерниях; в 1886 г. – на территории Псковской, Тульской и Ярославской губерний; 1888 г. – в Пермской губернии; в 1889 г. – в Петербургской; в 1890 г. – на территории царства Польского (здесь было открыто 4 отделения – в Варшаве, Любине, Петрокове и Ломже; последнее просуществовало недолго, всего около четырех лет, и в 1894 г. было слито с Варшавским отделением). К 1905 г. действовало 40 отделений Крестьянского банка, объединенных с отделениями Дворянского банка.

Основные принципы функционирования Крестьянского поземельного банка были следующие. Срок выдаваемых банком ссуд первоначально устанавливался от 24 лет 6 мес. до 34 лет 6 мес. Ссуда выдавалась по нормальной и специальной оценкам. Ссуды по специальной оценке выдавались лишь в исключительных случаях: когда в составе земельного участка имелись угодья, имевшие особую ценность (заливные луга, конопляники и т. д.). Специальная оценка должна была производиться уездной земской управой. Ссуды по нормальным оценкам выдавались в соответствии с вышеупомянутым «Расписанием нормальных подесятинных оценок», утвержденным накануне открытия банка. В отличие от других земельных банков, где ссуды были нецелевые, кредит Крестьянского поземельного банка имел строго определенное назначение – только на покупку земли. По точному смыслу Положения о Крестьянском банке, указанное право было предоставлено исключительно лицам, принадлежавшим к крестьянскому сословию[503]. Получателями ссуд являлись сельские общества, товарищества и отдельные домохозяева. Размеры ссуд исчислялись при общинном пользовании на наличную душу мужского пола, а при участковом – на отдельного домохозяина. Высший размер ссуды не должен был превышать в первом случае 125 руб. на душу, во втором – 500 руб. на домохозяина.

Согласно вышеупомянутым «Правилам о продаже земли через Крестьянский поземельный банк», выдаче ссуды пред шествовал договор о купле-продаже земли. Причем цены на землю при заключении сделок могли быть и выше банковских оценок. Обычно Совет банка, утверждавший выдачу ссуд, не настаивал на понижении цены. В таких случаях покупатели должны были доплатить продавцу ту часть стоимости участка, которая превышала размер ссуды[504]. Землевладельцы, желая продать землю при содействии Крестьянского банка по высокой цене, старались привлечь покупателей-крестьян льготными условиями погашения доплат с отсрочками и в рассрочку. Если отделения находили рассрочку «необременительной» для покупателей, то такая сделка утверждалась. Все расходы по заключению «купчих крепостей» осуществлялись за счет покупщиков. Крепостные и канцелярские пошлины, сбор с нотариальных списков по месту свершения сделок также уплачивались покупщиками.

Заемщики Крестьянского банка не получали денег на руки: банк сам передавал их продавцам земли. Крестьяне выплачивали продавцам земли наличными деньгами только доплату. Такой порядок был установлен для того, чтобы предотвратить всякую возможность отказа со стороны крестьян от приторгованной земли и не дать им воспользоваться полученными деньгами для покупки земли там, где она была дешевле[505].

По выданным ссудам заемщики обязаны были вносить за каждое полугодие платежи в следующем размере: роста – 2,75 %; на погашение ссуд, выданных на 24,5 года, – 1 %, а по ссудам на 34,5 года – 0,5 % и по 0,5 % на расходы по управлению банком и на образование запасного капитала. Всего заемщики платили 7,5 %–8,5 % годовых от величины ссуды. Это было выше, чем в частных банках, но при этом ссуды выдавались наличными деньгами (которые переводились банком на счет покупателя земли, минуя покупщика), и банк компенсировал свои потери взносами заемщиков. Напомним, что по сравнению с частными земельными банками Крестьянский поземельный банк взыскивал платежи по ссудам не вперед, а по истечении полугодичного срока.

Просроченные платежи считались в недоимке, и по ним взыскивались пени в размере 6 % годовых. Последние могли быть сложены по просьбе заемщика, а выплаты недоимки отсрочены (на четыре следующих полугодия), если просрочка была вызвана «особыми бедствиями» (наличие которых удостоверялось уездной земской управой). В случае отсутствия льготы и неуплаты недоимки в течение следующего за просрочкой полугодия земля неисправного заемщика обращалась в продажу с публичных торгов.

Порядок продаж с торгов земельных участков, заложенных в Крестьянском банке, определялся в специально изданном законодательном акте – «Высочайше утвержденном мнении Государственного совета от 28 мая 1883 г. о порядке продажи с торгов земельных участков, заложенных в Крестьянском банке». Согласно этому закону, назначение участков в продажу по истечении предоставленного заемщикам льготного срока было возложено на Совет банка, а вся подготовительная процедура (рассылка объявлений о торгах, печатание публикаций и т. д.) – на отделения банка. Торги должны были производиться в помещении волостных правлений. В случае несостоявшихся первых торгов вторые производились в ближайшем уездном или губернском городе в помещении уездной или губернской управы, в неземских губерниях – в помещении присутствия по крестьянским делам или съездов мировых судей.

Для торгов был установлен определенный порядок: устный – в волостных правлениях и смешанный (устный и посредством запечатанных объявлений) – в городах. Банковский долг мог быть переведен только на покупателей-крестьян.

В случае «неуспешности» торгов Министерство финансов (по согласованию с Министерством государственных имуществ) принимало участок в казенное ведомство или разрешало проведение новых торгов по свободной цене.

В 1889 г. в эти правила были внесены некоторые изменения и дополнения, необходимость которых стала очевидна практически. Эти изменения отражали интересы всех лиц (физических и юридических), принимавших участие в торгах: заемщиков банка и покупателей земли. Например, в случае отказа заемщика от земли банку предоставлялось право производить торги и без накопления им (заемщиком) недоимок. Была разрешена продажа с торгов лишь части имения, если вырученная на торгах сумма могла покрыть все недоимки. Для лиц, желающих принять участие в торгах, была разрешена рассрочка покупной цены. Принципиально изменялась судьба не проданных с торгов участков. В случае неуспешности вторых торгов продаваемый участок поступал в собственность Крестьянского банка, причем доходы с него переходили в пользу последнего. Тем самым было положено начало формированию собственного земельного фонда Крестьянского банка. (Заметим, что ни одно ипотечное учреждение такого права не имело[506].)

Средства для выдачи ссуд банк получал путем выпуска своих свидетельств (на сумму не свыше 5 млн руб.), погашаемых посредством годовых тиражей на сумму поступавших от заемщиков в течение года погасительных взносов. Реализация свидетельств, а равно и погашение производились (до ноября 1905 г.) посредством Государственного банка. Свидетельства вводились в котировку на Петербургской бирже.

Осуществление операций по выдаче ссуд отделениями Крестьянского банка началось 10 апреля 1883 г., т. е. спустя почти год после утверждения Положения о нем. Министерство финансов и администрация банка задержку открытия ссудных операций объясняли необходимостью выработки и издания правил, регулирующих переход собственности на покупаемую крестьянами землю, и правил о порядке продажи земельных участков недоимщиков банка. Фактически банк начал свою деятельность, так и не дождавшись утверждения последних правил, которые были приняты лишь 28 мая 1883 г.

Интересно отметить, что администрация банка сознательно не рекламировала открытие его отделений в губерниях, боясь крестьянских волнений. В апреле 1883 г. отделениям банка был разослан циркуляр, который определял их роль как «облегчителей» совершения сделок, осуществляемых по личной инициативе продавцов и покупателей земли без участия банка. Одновременно рекомендовалось соблюдать «крайнюю осторожность» в распространении каких бы то ни было слухов и сведений о деятельности банка, могущих «подстрекающим образом влиять на крестьян и вызвать искусственное увеличение числа сделок по покупке земли»[507].

В первый год после открытия банка председатели местных отделений сообщали в Петербург, что среди крестьян распространялись слухи, что земля, покупаемая при содействии Крестьянского банка, «царская, а потому даровая». Однако уже в следующем 1884 г. министр финансов Н. Х. Бунге отмечал, что опасения относительно того, что деятельность банка возбудит в крестьянах надежду на даровое получение земли и они будут смотреть на банк как на учреждение, созданное специально для оказания им безвозмездной помощи, не подтвердились. По его мнению, почти безнедоимочное поступление платежей во второй год деятельности банка говорило о том, что «большинство крестьян-заемщиков усвоило себе совершенно здравое понятие о его назначении». В письме к Александру III Бунге указал на то, что деятельность банка устранила «для владельцев, почему-либо нуждавшихся в продаже имений, зависимость от предложений спекулянтов»[508].

Первые годы операции Крестьянского банка развивались по нарастающей. Однако вскоре началось сокращение их объема, которое нашло свое выражение прежде всего в уменьшении размеров покупаемой крестьянами земли и денежных ссуд, выдавае мых банком своим заемщикам. Количество земли, покупаемой крестьянами через банк, достигнув в 1885 г. 318 тыс. дес., со следующего 1886 г. начало падать и в 1895 г. составило лишь 158,2 тыс. дес. (с 1889 г. до 1894 г. оно колебалось от 139 тыс. дес. до 170 тыс. дес.). Соответственно уменьшились и размеры выданных банком денежных ссуд: с 13,8 млн руб. в 1885 г. до 3,9 млн руб. в 1895 г., т. е. в 3,5 раза[509]. Это уменьшение происходило несмотря на расширение района деятельности банка (новые его отделения открывались ежегодно, вплоть до 1890 г.). Оно было обусловлено рядом причин: во-первых, в предыдущие годы на рынок сразу было выброшено довольно много земли и тем самым сильно уменьшен запас земель, требовавших наиболее спешной распродажи; во-вторых, открытие в 1885 г. Дворянского банка и одновременно увеличение размера ссуд в акционерных земельных банках дали помещикам большие капиталы и несколько (пусть временно) «притормозили» ускоренную мобилизацию дворянских земель; в-третьих, не могло не сказаться и общее изменение экономических условий для развития сельского хозяйства (аграрный кризис и неурожай начала 1890-х годов).

Как и планировалось правительством, через Крестьянский банк продавалась главным образом дворянская земля. В первый период его деятельности дворянская земля составила 76,1 % от общего количества земли, проданной через банк, а на долю земли купцов и мещан приходилось 13,3 %; на долю же крестьянской земли – 3,6 %. В некоторых губерниях количество земли, проданной дворянами при содействии Крестьянского банка, превышало 90 %. Половина земли, продававшейся при содействии этого банка, сдавалась в аренду (59 %) и была заложена (48 %). За 1883–1894 гг. продавцы получили за проданную через Крестьянский банк землю наличными более 60,8 млн руб., не считая суммы за уплату долгов, числившихся на продаваемых землях (на погашение долгов кредитным учреждениям и частным лицам было удержано с продавцов земли 30,3 млн руб., что составило почти половину банковских ссуд и 33 % к покупной цене на землю).

В первый период деятельности банка крестьяне (особенно бывшие в составе общин и товариществ) покупали большей частью отрезки и пустоши, необходимые для выгона скота, сенокоса и заготовления топлива. Отдельные домохозяева довольно часто занимались неземледельческим промыслом, а земли приобретали в потребительских целях. Так, например, по сделкам, совершенным в течение 1885–1895 гг. Московским отделением Крестьянского банка, только в двух случаях покупщики земли занимались «преимущественно хлебопашеством», во всех остальных они имели неземледельческие доходы – работали на фабриках, занимались отхожим промыслом, извозом, изготовлением ящиков, щеток, распиловкой дров и т. п.[510]

Главной сферой деятельности Крестьянского поземельного банка в 80–90-е годы XIX в. были южные степные (Таврическая, Екатеринославская, Донская), украинские (Киевская, Волынская, Подольская, Харьковская, Полтавская, Черниговская) и белорусские (Минская, Витебская, Могилевская) губернии. На них к 1885 г. приходилось почти 2/3 выданных банком ссуд (Таблица 50).

Если сгруппировать все губернии по экономическим районам в зависимости от преобладания той или иной системы ведения помещичьего хозяйства, то совершенно очевидно, что масштабы деятельности Крестьянского банка были наибольшими в губерниях с преобладанием капиталистической системы хозяйства, особенно в степных районах. К концу первого периода деятельности банка на них приходилось 36,8 % от всей площади земли, заложенной в нем, и 45,1 % от общего объема выданных им ссуд[511] (Таблица 51).

Таблица 50 Деятельность Крестьянского банка по районам Европейской России, конец XIX– начало XX в.[512]

Источники: Статистика долгосрочного кредита в России. 1895 г. Вып. 3. СПб., 1896; Там же. 1905 г. Вып. 3. СПб., 1906; Там же. 1915 г. Вып. 2. СПб., 1916. Подсчитано и составлено автором.

С первых дней своей деятельности Крестьянский банк начал оказывать содействие крестьянскому переселению из густонаселенных губерний на частновладельческие земли «многоземельных» губерний (больше всего переселилось крестьян из Курской, Черниговской и Полтавской губерний). Отделения банка в тех губерниях, куда направлялись переселенцы (южные и юго-восточные губернии), собирали данные о местах будущего заселения (характер почвы, расположение и доходность участков) у местных землевладельцев и пересылали эти сведения в Совет банка для последующей их передачи отделениям банка в тех губерниях, откуда направлялись переселенцы. По имеющимся в отчетах Крестьянского банка сведениям, за 1885–1888 гг. по всем губерниям России переселилось с его помощью 15,1 тыс. домохозяев, в семьях которых насчитывалось 46,6 тыс. душ мужского пола, что составляло всего 1,03 % к общему числу домохозяев России и 9,6 % к числу душ мужского пола, получивших ссуду из банка за эти четыре года.

Однако в общей площади земли, купленной крестьянами при содействии банка, это составляло 22 % (225,6 тыс. дес.). К концу 1880-х годов выдача ссуд на переселение была временно прекращена (до 1897 г.).

Таблица 51. Размещение выданных Крестьянским банком ссуд и заложенных в нем земель по районам преобладания различных систем помещичьего хозяйства в 1895 г.[513]

Источник: Статистика долгосрочного кредита в России. 1895 г. Вып. 3. СПб., 1896.

Переселенческая политика в России в это время еще не получила широкого развития. С одной стороны, она диктовалась необходимостью решения проблемы «земельного голода» в густонаселенных имениях. С другой стороны, правительство довольно скоро обнаружило, что переселение способствовало разложению крестьянства как на прежнем, так и на новом местах жительства. Правительство же в это время стремилось не только сохранить, но и укрепить общину с помощью банка.

По Положению о Крестьянском банке 1882 г. наиболее благоприятные условия кредита были созданы для общественных и товарищеских покупок. По мнению правительства, это могло «уменьшить недостаточность в земельном обеспечении большей части сельского населения более быстрыми темпами, чем при единоличных покупках, и предотвратить возможное в случае преобладания последних неравенство в обеспечении крестьян землей». Исходя из этого были специально введены ограничения, затрудняющие или делающие непривлекательной покупку земли посредством банка зажиточными крестьянами-домохозяевами.

В период с 1882 по 1889 гг. Крестьянский банк выдавал единоличным покупателям ссуду в размере лишь около половины покупной цены, тогда как товариществам и обществам – приблизительно от 3/4 до 4/5 последней. Далее, подушные (125 руб.) или подворные (500 руб.) нормы ссуд, установленные для своих клиентов Крестьянским банком, в случае единоличных покупок имели строго ограничительный предел. Для товарищеских покупок определялось лишь общее количество десятин, которое могло купить товарищество (в связи с этим часто привлекались фиктивные «товарищи», которые нужны были для счета и для увеличения общего количества земли). Кроме того, крестьянским обществам были предоставлены дополнительные возможности для покупки земли. Например, им выдавались более высокие ссуды при покупке «смежных земель», т. е. отрезков. В 1883 г. дополнительно было разрешено выдавать ссуду объединенным сельским обществам для покупки земли в общую собственность, при условии взаимного ручательства их друг за друга в исправном взносе платежей.

Поскольку сельские общества получали наиболее высокие ссуды в процентном отношении к стоимости земли, размер доплат у них в 1884–1895 гг. на каждую покупную десятину составлял от 4,9 до 6,9 руб.; у товариществ – от 8,8 до 11,5 руб.; у отдельных домохозяев – от 16,4 до 36,7 руб. Большая часть доплат производилась покупщиками в виде задатков и до совершения (или при совершении) купчих. В некоторых случаях покупщик не имел достаточно средств для доплаты, и тогда производилась рассрочка оставшейся части доплаты.

Среди клиентуры Крестьянского банка преобладали товарищества крестьян. Им за 1883–1895 гг. было выдано 8546 ссуд (57,3 %) объемом 48,5 млн руб. (58,8 %) под залог 1431,8 тыс. дес. земли (59,4 %) (Таблица 53).

С 1886 г. объем покупок земли сельскими обществами стал сокращаться, а единоличными хозяевами, напротив, – возрастать. Если в 1884 г. сельско-общественные сделки составляли 33,6 % к общему числу сделок, то к 1895 г. их доля сократилась до 7,6 %, в то время как товарищеские сделки, составлявшие в 1884 г. 54,5 %, остались на том же уровне в течение всего периода. Количество ссуд, выдаваемых отдельным домохозяевам, увеличивалось из года в год и за период 1883–1895 гг. выросло более чем в 67 раз (с 8 в 1883 г. до 521 в 1895 г.), а их удельный вес в общем числе сделок возрос с 11 % в 1884 г. до 35 % в 1895 г.

Самыми крупными покупщиками земли через Крестьянский банк (в расчете на двор) были отдельные домохозяева. В первый период деятельности банка площадь купленной земли на один двор составляла у отдельных домохозяев 14,0 дес., у товариществ – 8,6 дес., у сельских обществ – 5,6 дес. Крестьяне-домохозяева были не только самыми крупными заемщиками, но и самыми исправными плательщиками долгов по ссудам. Показателем платежеспособности различных групп клиентуры банка являются данные о продаже с торгов земель, купленных крестьянами с помощью банка (Таблица 52).

Основные клиенты Крестьянского поземельного банка – члены товариществ и сельских обществ – принадлежали к малообеспеченным слоям деревни. По отчетам Крестьянского банка за 1885–1895 гг. основная масса всех его заемщиков (примерно 88,6 %) были малоземельными крестьянами (до 6 дес. на душу мужского пола), нуждавшимися в земле для содержания семьи; 4,6 % всех заемщиков относились к середнякам (более 6 дес. на душу), и лишь 7 % заемщиков не имели земли, но были достаточно зажиточными за счет неземледельческого дохода[514].

Таблица 52. Продажа с торгов земель, купленных крестьянами посредством Крестьянского банка, 1883–1897 гг.

Источник: Отчет Крестьянского поземельного банка (за 1883–1897 гг.). СПб., 1884–1898. Составлено и подсчитано автором.

Интересы Крестьянского банка как кредитного учреждения требовали от него строгого отбора кредитоспособной клиентуры, однако, исходя из своей программы, он не мог отказать в ссуде и малоимущим крестьянам. Доход от покупаемой такими крестьянами земли часто не покрывал платежей по ссудам банка, и избежать недоимок, а следовательно, и продажи земли с торгов удавалось только зажиточным крестьянам и тем, которые имели заработок на стороне, помимо обработки своей земли. Больше всего недоимщиков было в губерниях, где были слабо развиты кустарные промыслы и крестьянство, занимаясь хлебопашеством, не имело иных источников дохода.

Помещики, продавая землю через Крестьянский банк, активно защищали свое право назначить цену на землю, выступая против посредников в этом вопросе. Нормальные оценки земли, выше которых нельзя было назначать продажные цены на землю, составляемые земствами совместно с банками, не имели влияния на регулирование земельных цен. Цены на землю были отданы на полное усмотрение продавцов земли. Самые робкие попытки администрации банка внести хоть малейшие поправки в проекты договоров о купле-продаже земли встречали категорический протест продавцов земли, которых поддерживали земские управы. Следствием этого был рост доплат, которые крестьяне выплачивали продавцам земли, и это также являлось одним из факторов роста недоимок. К концу третьего года деятельности Крестьянского банка недоимки в процентном отношении увеличились более чем в 5 раз по сравнению с предшествующим 1884 г., а к 1894 г. они составили более половины оклада платежей.

Начиная с 1886 г. Крестьянский банк стал отбирать землю у неисправных плательщиков. За 1886–1895 гг. банком было отобрано у заемщиков за недоимки 205,7 тыс. дес., что составило 9,2 % от общего количества земли, проданной в этот период[515]. Особенно много земли отбиралось у крестьян черноземных губерний (до 50 %) – Воронежской, Курской, Пензенской, Рязанской, Харьковской. По многим губерниям наблюдались случаи, когда крестьяне продавали часть земли, купленной с помощью Крестьянского банка. Вырученные суммы шли на погашение недоимок или уплату платежей. Банк охотно поддерживал это и даже предлагал крестьянам такой продажей погашать недоимки. Губернские по крестьянским делам присутствия должны были наблюдать за своевременным исполнением сельскими властями своих обязанностей по взысканию платежей банку, а полиция – содействовать взысканию недоимок. Взыскание с должников осуществляли сельские старосты и выборные от товариществ лица.

Администрация банка объясняла прогрессирующий рост недоимочности заемщиков падением хлебных цен и цен на зернофуражные культуры, неурожаями, «не установившейся окончательно» системой взыскания платежей, «внутренними неустройствами» в среде сельских обществ и товариществ и т. п. В последнем случае имелись в виду конфликты среди заемщиков-крестьян. Они являлись результатом столкновения разных экономических интересов и происходили из-за отказа наиболее состоятельной части заемщиков вносить платежи до уплаты их менее зажиточными крестьянами, из-за раздела и передела купленной земли, из-за неравномерного распределения взноса доплатных денег и т. д. С каждым годом недоимки принимали все более угрожающие размеры и в будущем грозили парализовать всю деятельность банка. Администрация начала изыскивать средства борьбы с недоимочностью.

Надо сказать, что Министерство финансов и администрация банка действовали достаточно гибко, пытаясь сочетать жесткие и щадящие меры взыскания недоимок в зависимости от конкретной ситуации. В 1889 г. сельским обществам и товариществам было дано право обращать доход с земельных участков недоимщиков в счет уплаты недоимки банку и продавать их недвижимое имущество, исключать из своей среды неисправных плательщиков, за которыми числились недоимки трех годовых платежей, продавать постройки членов товарищества, возведенные на купленной ими земле, и т. д.

В октябре неурожайного 1891 г. последовало «Высочайшее повеление», которое запрещало продавать с торгов земли неисправных заемщиков в тех местностях, где урожай не превышал четверти обычного для тех мест. В конце 1891 г. и в 1892 г. таким недоимщикам был предоставлен целый ряд льгот по рассрочке платежей по ссудам и недоимкам[516]. Манифестом 14 ноября 1894 г. были понижены проценты роста, выплачиваемые заемщикам по ссудам (в год 1 руб. со 100 руб. первоначальной ссуды), удлинены сроки ссуд с 24,5 до 26,5 года и с 34,5 до 38,5 года с понижением годовых платежей по ним до 7,5 % и до 6,5 % соответственно. Кроме того, максимальный срок ссуд был продлен до 41 и 55,5 года. Для заемщиков, желавших и имевших возможность быстрее погасить ссуду, были установлены короткие для ипотеки сроки – 13 и 17 лет. Размер ссуды в виде общего правила был доведен до 75 %, а в «особо уважительных случаях» достигал 90 %.

В манифесте было «повелено» причислять ежегодно, начиная с 1895 г., к собственному капиталу банка часть выкупных платежей до тех пор, пока он не достигнет 50 млн руб. – для «возможности оказать содействие к приобретению земли большему числу лиц»[517]. Таким образом, правительство и администрация банка все больше осознавали необходимость изменения условий функционирования банка.

Однако, несмотря на все принятые меры, и в начале 1890-х годов недоимки продолжали расти. Земля, отобранная у недоимщиков, выставлялась банком на публичные торги, но на них была продана лишь незначительная часть этой земли. В целом за 1888–1895 гг. всего 4,7 %, а большая ее часть перешла в заведование банка[518]. С 1887 г. в балансе ежегодного отчета банка появилась новая статья – «Счет суммы капитального долга, числящегося на земельных участках, оставшихся за банком». Так ипотечно-кредитное учреждение столкнулось с новым, совсем не предвиденным при его учреждении обстоятельством – необходимостью самому вести хозяйство на земле.

В 1888–1891 гг. был издан ряд законов, обеспечивающих более благоприятные условия продажи земли, оказавшейся в распоряжении банка. Для ускорения продажи таких земель ему было разрешено дробить крупные земельные участки, продавать землю в рассрочку и пр. Была выработана временная инструкция, разрешавшая отделениям банка сдавать имения в аренду сроком до трех лет и обязывавшая отделения периодически отчитываться перед Советом банка о своей деятельности в этой области. Распродажа земли, поступившей в собственность банка от неисправных заемщиков, шла плохо. По данным отчетов, из 195,9 тыс. дес. земли, перешедшей в собственность банка, к 1895 г. было продано лишь 82,9 тыс. дес., что составило 42,3 %. К 1 января 1896 г. Крестьянский банк оказался собственником 112,9 тыс. дес. земли, а сумма капитального долга достигла 7876,5 тыс. руб. Продажа (равно как и сдача в аренду) земельных участков, отобранных у крестьян, серьезно затруднялась из-за враждебного отношения бывших владельцев этой земли к новым покупщикам (вплоть до угрозы убийства). Недоимщики очень неохотно расставались с землей, и иногда в это дело вынуждена была вмешиваться полиция, которая осуществляла охрану отобранных участков. Опыт показал, что и вести собственное хозяйство, и сдавать участки в краткосрочную аренду было сложно и невыгодно, потому что эту землю брало в аренду только бедное население, и в случае неурожая оно просто бросало ее, ничего не заплатив. По этим же причинам невыгодно было и испольное хозяйство. Найти арендатора на землю было настолько трудно (особенно в голодном 1892 г.), что Крестьянский банк вынужден был покупать семена и выдавать их для посева яровых крестьянам, арендовавшим его земли, в противном случае вся земля оставалась бы пустой.

По имеющимся в отчете Крестьянского поземельного банка сведениям, в 1895 г. из 420 участков, находившихся в его распоряжении, 50 участков вовсе не эксплуатировались, 218 – сдавались в аренду частично, и только 152 участка сдавались в аренду полностью. Из 112,9 тыс. дес. земли, находившейся в распоряжении Крестьянского банка, не эксплуатировалось 41,1 тыс. дес. Вести собственное хозяйство на отобранной земле банку было убыточно, и он старался как можно быстрее распродать ее[519].

Итак, до 1895 г. Крестьянский банк выдал 14 924 ссуды на сумму 82,4 млн руб. под залог 2411,7 тыс. дес. земли (Таблица 53), в том числе в пределах Европейской России (без царства Польского) 11 693 ссуды на 58 689 млн руб. под залог 1938 тыс. дес. Удельный вес Крестьянского банка в общем объеме операций учреждений ипотечного кредита составлял в 1895 г. (по Европейской России) 11,6 % по числу ссуд, 3,8 % по их сумме, 4,5 % по площади заложенных земель. Банк к 1895 г. по всем показателям значительно уступал частным акционерным земельным банкам, лидировавшим в системе ипотечного кредита, и даже Дворянскому, образованному позже, но стремительно наращивавшему объем своих операций (12,5 % по числу ссуд, 30,2 % по их сумме, 24,0 % по площади заложенных земель)[520].

Сокращение объема операций Крестьянского банка, начавшееся с 1888 г., рост недоимок, трудности эксплуатации и распродажи земли, ежегодно переходившей в собственность банка, некоторое понижение покупных цен на землю, продаваемую через Крестьянский банк, – все это порождало стремление реорганизовать банк. До 1 января 1891 г. министру финансов были поданы ходатайства от восьми губернских земских собраний (Херсонского, Самарского, Тамбовского, Тверского, Смоленского, Воронежского, Рязанского, Орловского) об изменении Положения о Крестьянском поземельном банке. К декабрю 1893 г. число ходатайств увеличилось до 17; 14 из них было от губернских и 3 от уездных земских собраний.

Администрация банка, подводя итоги первого периода его деятельности, была настроена весьма критически. «Не принося почти никаких положительных результатов, банк разорял значительную часть своих клиентов и ухудшал свое собственное финансовое положение ввиду крестьянских недоимок и убыточного хозяйства на оставшихся на них землях». Различные льготы, подаренные правительством, не могли изменить создавшееся положение. Причина, по мнению руководства банка, заключалась в несовершенстве законодательной базы, определявшей его деятельность. Главное внимание при обосновании необходимости изменения банковского законодательства уделялось двум моментам. Во-первых, администрация банка подчеркивала, что недоимочности и разорения крестьян-заемщиков можно было избежать, если бы банк мог более активно участвовать «в деле приобретения земель его клиентами». Поэтому «было необходимо предоставить банку при разрешении ссуд входить в разрешение всех условий предполагаемой сделки». Во-вторых, руководство Крестьянского банка утверждало, что он «мог бы оказывать существенную помощь земледельческим классам, если бы ему было разрешено покупать за свой счет у частных лиц с торгов подходящие к целям его имения, разбивать их затем на участки, сообразно местным потребностям и желаниям покупщиков, подготавливать их под поселки и затем продавать крестьянам»[521]. Заметим, что такая практика осуществлялась банком, однако только в исключительных случаях и только с «Высочайшего разрешения». Введение же такой операции в уставное законодательство наиболее полно соответствовало бы основной цели банка – оказанию крестьянам содействия в приобретении земли.

Негативный опыт первого периода деятельности банка был учтен при разработке его нового устава в 1895 г.

Проект нового устава Крестьянского банка разрабатывался при участии нового министра финансов С. Ю. Витте, имя которого является своеобразным символом промышленной модернизации России конца XIX в. В крестьянском вопросе Витте долгое время оставался сторонником консерваторов славянофильского толка, полностью одобряя законодательные меры Александра III по сохранению патриархально-попечительных начал в русской деревне. В начале 90-х годов XIX в. он был убежден, что «общинное землевладение наиболее способно обеспечить крестьянство от нищеты и бездомности». Исходя из этого он был сторонником сословной направленности казенного ипотечного кредита. Однако Витте не мог не видеть быстро проявившихся в деятельности Крестьянского банка изъянов и попытался исправить их в соответствии со своей линией усиления государственного вмешательства в хозяйственную жизнь страны. Очевидно, что уже к 1895 г. С. Ю. Витте осознавал и необходимость превращения крестьян в мелких собственников земли, а общины – «в простой союз земельных собственников»[522].

В начале 1895 г. Министерством финансов был составлен и внесен на рассмотрение Соединенных департаментов Государственного совета проект нового устава банка, ставивший перед ним задачу «содействия развитию мелкой частной земельной собственности крестьян» и ограничивающий кредитную операцию выдачей ссуд «наиболее состоятельной части земледельческого населения, т. е. единичным более или менее зажиточным домохозяевам и разве немногочисленным по составу товариществам». Однако эта редакция проекта устава департаментами не была одобрена. Тогда Министерство финансов предложило другую редакцию, в которой ставилась задача развития мелкой частной собственности с помощью земельного фонда банка. Но и такое положение банковского законодательства не устроило департаменты. После этого была внесена третья, последняя поправка, которая впоследствии и была рассмотрена Государственным советом. Обходя вопрос о частной собственности, 1-я статья третьей редакции устава Крестьянского банка указывала, что банк «имеет целью оказывать крестьянам содействие в приобретении предлагаемых к приобретению земель в собственность или в бессрочное наследственное за договоренную плату пользование»[523]. Таким образом, у банка появились новые операции, главными из которых становились покупка земель за собственный счет, продажа и сдача в аренду купленной земли, а также перевод ипотечных долгов с крестьянских земель на счет Крестьянского поземельного банка. Наиболее острая дискуссия развернулась вокруг методов деятельности банка – покупки земель за собственный счет.

В Соединенных департаментах сложились две противоположные точки зрения на этот вопрос. Одна группа чиновников, меньшинство (6 членов), находила, что покупка и продажа земель – совершенно не свойственные банку операции, объясняя это тем, что, хоть земли и предназначались крестьянам, поиск необходимого числа покупщиков мог затянуться на неопределенное время, «в течение которого на банк возлагалась бы трудная задача хозяйственного заведования значительным количеством собственных земель»[524]. Кроме того, банк тратил бы много времени на устройство земель для наибольшего соответствия крестьянским нуждам. По их мнению, для осуществления подобных мер банк не располагал нужными органами, так как являлся кредитным учреждением и был чужд ведению сельского хозяйства.

Возражая своим оппонентам, Витте говорил, что у банка уже имеется опыт хозяйствования на землях, отобранных у недоимщиков. Глава Министерства финансов отмечал пользу обсуждаемой меры и для дворян, и для крестьян. Дворяне, ко торые не могли удержать имения, могли бы продавать их банку, что облегчило бы правительству выполнение задачи снабжения крестьян землей. Шесть членов департаментов отвечали, что эта мера положительна лишь для некоторых дворян, но отрицательна для всего землевладельческого дворянства. Витте защищал свой проект, доказывая, что «общая мобилизация во много раз превосходит размеры возможной деятельности банка» и дворянство не останется безземельным[525].

Далее противники нового проекта апеллировали к тому, что покупка банком земель непомерно взвинтила бы цены и дворянство не смогло бы покупать земли, уступая в конкурентной борьбе банку. Кроме того, цена имения превышала бы доход, получаемый при его эксплуатации, что побудило бы «к распродаже имений и таких дворян, которые при нормальных условиях удержали бы их за собой»[526]. Покупка земли у Крестьянского банка стала бы невыгодной и крестьянам, в силу того, что купленную дорого землю банк должен был бы и продавать дорого. Подтверждая «неразумность» предлагаемого министром финансов устава, противники Витте указывали на возможные негативные последствия этой операции, делая акцент на «искусственном характере перемещения земель в руки крестьян». В дальнейшем, по их мнению, трудно было бы ограничить банк выполнением задач, поставленных перед ним самим правительством. На основании вышеизложенного шесть членов департаментов считали необходимым отклонить предложение Министерства финансов об употреблении собственного капитала Крестьянского банка на покупку земель для последующей их продажи крестьянам, исключив из проекта все постановления, касающиеся этого предмета.

Вторая группа, состоявшая из 17 членов Соединенных департаментов, выступала за предоставление права покупки Крестьянским банком земель для продажи их крестьянам, поддержала С. Ю. Витте. Они утверждали, что мнение о неподготовленности банка к операции, которая сопряжена с временным хозяйственным заведованием имениями и их устройством, сильно преувеличено. Они подкрепляли свою позицию тем, что таковая операция банка уже предложена Манифестом 14 ноября 1894 г. Поддерживая главу Министерства финансов, они утверждали, что покупка банком имений не противоречит целям, поставленным перед ним правительством в области «устройства дворянского и крестьянского землевладения». По мнению названной группы, предполагаемые меры не только не являлись отклонением от взглядов правительства на дворянство, но были «подтверждением политики, всегда направлявшейся к одинаковому радению о пользе и благе» и дворянства, и крестьянства. Покупка имений банком, «идя навстречу земельному обеспечению крестьян, должна была облегчить продажу имений тем дворянам, для которых отчуждение их поземельной собственности составляло, может быть, единственный исход и средство спасти себя от полного разорения»[527].

Сторонники С. Ю. Витте утверждали, что введение права покупки Крестьянским банком земли наиболее полно отвечало бы его задачам, а именно «ближайшей заботливости о заемщиках и их потребностях». Поскольку крестьяне не могли покупать земли из-за больших размеров продаваемых дворянами имений, банк мог способствовать увеличению крестьянского землевладения путем покупки таких имений с последующим их дроблением на приемлемые для покупщиков части и продажи последних крестьянам без нарушений правил устава. Это помогло бы избежать и недоимочности, так как наделы продавались бы мелким товариществам и единоличным покупщикам, экономически более стабильным.

Непомерное увеличение земельных цен тоже опровергалось большинством членов департаментов, так как «при современном трудном положении землевладения предложения на продажу всегда превышали бы средства, которые банк мог употребить на покупку, следовательно, цена регулировалась бы скорее покупщиком-банком, чем продавцами. Банк же должен был бы всегда сопоставлять ее с тем, что сам он мог бы выручить за землю от крестьян»[528].

Однако грандиозность проектируемого устава вызывала опасения и у сторонников Витте, так как, в случае утверждения разрешения на проведение операций по покупке земли, Крестьянский банк смог бы ежегодно в пределах 50 млн руб. совершать покупки огромных площадей земли. Поэтому было решено утвердить испрашиваемые полномочия с некоторыми ограничениями.

Таким образом, несмотря на горячие споры, основная идея С. Ю. Витте о создании земельного фонда банка была поддержана большинством Соединенных департаментов, и тем самым были созданы условия для проведения задуманной министром финансов реформы деревни. Прошедший обсуждение в департаментах проект нового устава был направлен в Государственный совет для утверждения.

На общем собрании Государственный совет постановил, что представленный проект устава Крестьянского банка подлежит утверждению. Вместе с тем, встав на сторону большинства и признав запроектированную меру необходимой, совет, однако, счел нужным утвердить право банка на покупку земель только временно (сроком на 5 лет), «для выяснения практической пользы и значения принятой меры».

В защиту проекта Государственный совет отметил, что покупка банком земель не могла бы существенно повлиять на распределение земельной собственности, а способствовала бы более успешному осуществлению его прямой задачи – облегчить крестьянам способы покупки предложенных для продажи земель. Совет находил, «что предполагающийся опыт покупки и продажи банком земель имел бы большое практическое значение и, при удаче его, мог бы принести пользу не только крестьянам, нуждающимся в земле, но и помещикам»[529]. Крестьянский банк мог стать полезным посредником для сторон, подбирая покупщиков и продавцов по своему усмотрению, что могло бы избавить его от убыточности и неисправных заемщиков. «Противодействие спекулятивным действиям различных скупщиков-спекулянтов»[530] должно было способствовать осуществлению важнейшей функции, возложенной на банк, – сохранению сословного принципа владения землей. Кроме того, Совет нашел новую меру полезной и в отношении малоземельных и безземельных крестьян, так как продажа им земель из собственного фонда банка могла сопровождаться выдачей ссуды свыше 90 % и даже 100 % оценки.

«Подлинное мнение» об издании нового устава Крестьянского поземельного банка и о предоставлении ему права покупки и продажи земель было подписано председателем и членами Государственного совета. На нем 27 ноября 1895 г. Александр III написал: «Быть по сему».

Какие же новшества вводил устав 1895 г.?[531] Поскольку вся основная работа велась в местных отделениях банка, в уставе много внимания уделялось определению их функций. Их состав был расширен за счет нескольких «непременных членов», назначаемых Министерством финансов. В ведении местных отделений находились прием заявлений о выдаче ссуд, производство оценок и расценок покупаемой земли, выдача разрешенных ссуд, хозяйственное заведование имениями, принадлежавшими банку, надзор за поступлением платежей по ссудам и прочее.

Если по положению о Крестьянском банке 1882 г. выдача ссуд по специальной оценке была крайне затруднена, то по новому уставу такие ссуды могли выдаваться по решению Совета банка (без специального разрешения Министерства финансов), а при покупке земли, продаваемой Дворянским банком, ссуда могла быть выдана в размере полной покупной цены.

Для получения ссуды крестьяне обязаны были представить подписанный обеими сторонами (продавцом и покупателем) и надлежащим образом засвидетельствованный проект условий о приобретении земли. Если земля покупалась сельскими обществами или товариществами, то заключался мирской или товарищеский договор. Кроме того, составлялась залоговая подписка, в которой обозначалось, на каких условиях участок земли поступает в залог и каковы обязательства заемщика по уплате долга. Здесь также оговаривалось право банка потребовать возврата части ссуды в том случае, если заемщик нарушил эти условия.

Для обеспечения большей платежеспособности заемщиков устав банка вводил ряд ограничений в пользовании заложенными участками: 1) не заключать без разрешения банка арендных договоров; 2) не получать от лиц, с которыми заключены договоры по имению, платежей вперед более чем на один год; 3) не продавать на сруб без разрешения банка произрастающего в имении леса; 4) не продавать и не сносить без разрешения банка находившихся на заложенной земле строений и пр. Земля, приобретенная при содействии Крестьянского банка, не могла быть предметом свободного залога, а продажа купленного участка до полного погашения лежащей на нем ссуды допускалась не иначе как с его согласия. Не следует видеть в этом «эксплуататорскую сущность» Крестьянского банка, как это представлялось в нашей литературе. Подобные ограничения типичны для практики ипотечных учреждений. Их, в частности, вводил для своих клиентов Дворянский банк, который трудно заподозрить в эксплуатации помещиков.

Заметно усиливалась контролирующая функция банка. Он должен был следить за соблюдением строго определенных норм приобретаемой земли «с тем, чтобы содействие банка ограничивалось случаями приобретения земли не более того количества, которое может быть обработано силами покупщика и его семьи». Теперь банк должен был подробно рассмотреть все условия предполагаемой сделки: покупные цены, условия расчета с продавцом по доплате к ссуде, обеспеченность предстоящих платежей банку предполагаемыми доходами с приобретенной земли и прочее. Тем самым банк «защищал» своих заемщиков от произвола продавцов земли. В уставе было заявлено, что ссуда выдается лишь в том случае, когда «сделка будет признана банком соответствующей выгодам крестьян, ссуда обеспеченною, а заемщики подчинятся тем требованиям и условиям, которые банк сочтет нужным поставить для прочности сделки». Банку предоставлялось право следить за исправным поступлением платежей, организовывать своевременное взимание их, контролировать правильность действий сельских и товарищеских сходов, сельских старост по предотвращению недоимок. Последним для борьбы с неплательщиками вменялось в обязанность предпринимать активные меры: «обращать на уплату взносов часть урожая [неплательщиков]; продавать часть недвижимого имущества; временно отбирать участок».

Продажа купленного участка до полного погашения лежащей на нем ссуды допускалась не иначе как с согласия банка, причем из вырученной от продажи суммы прежде всего удерживался банковский долг и затем оставшийся не уплаченным при покупке земли долг заемщика прежнему владельцу. Вместе с тем, был уточнен и расширен ряд льгот по уплате платежей в случае постигших заемщиков бедствий (пожара, наводнения, градобития, падежа скота, уничтожения посевов вредными насекомыми, неурожая, смерти или тяжелой болезни заемщика-домохозяина). Такой гибкий подход должен был уменьшить объемы недоимок, но главное новшество заключалось не в этом.

Банку предоставлялось право самому покупать земли, продаваемые дворянами, создавать собственный земельный фонд, а затем продавать эти земли крестьянам. Это решение вносило принципиальное отличие в деятельность Крестьянского банка по сравнению с другими ипотечными учреждениями. В официальном издании Крестьянского банка отмечалось, что «такое назначение банка не соответствовало бы обычному представлению о задачах кредитного установления, которое сложилось под влиянием примеров, чуждых условиям народной жизни. Но опыт доказал, что в отношении русского крестьянства кредит, при равнодушном отношении к его нуждам, оставался бесплодным»[532].

Как уже говорилось, по мнению составителей проекта нового устава, незначительное развитие операций Крестьянского банка до 1895 г. было вызвано тем, что продавцам земли – дворянам – было трудно найти подходящих покупателей-крестьян, а для последних – купить земельные участки, которые соответствовали бы их потребностям и возможностям. Совершение подобных сделок без посредников затруднялось тем, что крестьяне могли рассчитывать на помощь банка лишь в том случае, когда размер ссуды не выходил из норм, установленных в Положении 1882 г. Полное совпадение требований покупателей и продавцов достигалось редко. Единственными приобретателями крупных имений являлись сельские общества и товарищества или объединения нескольких таких обществ или товариществ. Но эти коллективные покупатели были наименее исправными плательщиками. Приобретая земли, банк должен был учитывать интересы и продавцов земли – дворян, и будущих покупателей – крестьян. В первом случае банк должен был предотвратить усилившийся в связи с сельскохозяйственным кризисом переход дворянских земель в руки скупщиков-спекулянтов по низким ценам и помочь дворянству ликвидировать свою собственность по возможности безубыточно. При этом банк не должен был конкурировать с частными покупателями – дворянами, избегая участия в тех торгах, где были «благонадежные покупатели».

Главным критерием при покупке земли банком являлась ее пригодность для раздела на отдельные участки с целью продажи крестьянам. Решения о приобретении имений должны были приниматься Советом Крестьянского поземельного и Дворянского земельного банков, двумя третями голосов, и утверждаться министром финансов. Банк должен был обеспечить разбивку купленных имений на участки, соответствующие местным условиям и желаниям покупателей земли. В случае необходимости банк мог развернуть и более широкую деятельность по устройству крестьян, купивших участки из его фонда, вплоть до устройства поселков и увеличения площади удобных сельскохозяйственных угодий. Те частные земли, продажа которых крестьянам была невозможна или нежелательна (усадьбы, промышленные заведения), могли продаваться другим лицам («просвещенным хозяевам») или учреждениям.

По новому уставу впервые разрешался перезалог уже заложенной в банке земли, с выдачей, в исключительных случаях, дополнительной ссуды. Такой перезалог допускался после 5 лет со времени первоначального займа. Под исключительными случаями подразумевались переселение заемщика на купленный участок, обустройство участка и т. п.

До 1895 г. деятельность банка ограничивалась исключительно выдачей ссуд на покупку земли, приобретаемой крестьянами у землевладельцев. Теперь же, по новому уставу, он получил право действовать различными способами: 1) выдавать ссуды на покупку земли; 2) покупать землю за собственный счет для последующей перепродажи ее крестьянам; 3) предоставлять ссуды под земли, уже купленные крестьянами. Все эти три типа операций во второй период деятельности Крестьянского банка получили неодинаковое развитие. Операции первого типа, к которым уже привыкли и продавцы, и покупатели земли, развивались наиболее успешно. К тому же источник, из которого банк получал средства для этой операции, – выпуск свидетельств – был неограничен. Всего для покупки земли за этот период Крестьянский банк выдал крестьянам ссуд в три раза больше, чем за первый период своей деятельности, – 44 852 ссуды на сумму 405 млн руб. под залог 5804 тыс. дес. земли. Объем выданных ссуд, по сравнению с первым периодом, возрос в 5 раз, а площадь купленной крестьянами земли – более чем в 2 раза (Таблица 53). Последнее соотношение объясняется ростом цен на землю, о чем еще будет рассказано ниже.

При содействии Крестьянского банка крестьяне по-прежнему покупали землю преимущественно в составе товариществ, роль которых в качестве основных клиентов Крестьянского банка еще более возросла. На рубеже XIX–XX вв. на долю товариществ приходилось 70 % от всего числа выданных ссуд, 80,6 % площади заложенных земель, 81,3 % объема выданных ссуд.

Новой операцией банка была выдача ссуд под землю, уже приобретенную крестьянами без его содействия. Данная операция производилась почти исключительно с целью погашения долгов по покупке земли. Она не получила широкого развития, потому что, во-первых, покупок крестьянами земель за свой счет было не так уж много, в особенности с начала деятельности Крестьянского банка, а во-вторых, эти покупки не во всех случаях удовлетворяли формальным требованиям банковского устава, а происхождение долгов по покупке земли не всегда могло быть документально удостоверено. Всего с 1896 г. по 1 января 1904 г. была выдана 1291 ссуда на сумму 6,2 млн руб. под залог 122 тыс. дес. земли.

Таблица 53. Покупка земли крестьянами при содействии Крестьянского банка в 1883–1905 гг.

Источник: Обзор деятельности Крестьянского поземельного банка за 1883–1905 гг. Составлено и подсчитано автором.

Покупка земель за счет банка являлась совершенно новой операцией для учреждений ипотечного кредита. Источник средств для этой операции был ограничен, и банк действовал в неизвестной для него сфере с определенной осторожностью. Крестьянский банк использовал собственный капитал (предельный размер которого был определен по Высочайшему Манифесту от 14 ноября 1894 г. в 50 млн руб.) на приобретение таких имений, покупка которых непосредственно крестьянами могла быть затруднена по целому ряду причин в зависимости от: 1) величины имения и сложности хозяйства в нем; 2) состава покупщиков, сложности распределения между ними земли до покупки и отсутствия средств на доплату; 3) срочности и особых условий сделки при покупке с торгов и пр. За 10 лет (1896–1905 гг.) банку было предложено 2785 имений общей площадью 44 981,1 тыс. дес.[533] Покупка большей части из них либо была им отклонена, либо не состоялась по другим причинам. Главными основаниями к отклонению покупки были: плохое качество угодий, бездоходность имений, непригодность их для крестьянского хозяйства, задолженность имения, значительно превышающая его стоимость, высокие цены и др. Стоимость имений, приобретаемых Крестьянским поземельным банком, устанавливалась согласно учрежденным Министерством финансов 12 июня 1896 г. правилам оценки покупаемых имений. В основу оценки была положена действительная доходность имения, определяемая (в отношении земельных угодий) по долгосрочной аренде, по съемным ценам на один урожай и, наконец, по производительности почвы.

Всего за период 1896–1905 гг. банком было куплено 477 имений (17,1 % от числа предложенных) площадью 904,6 тыс. дес. за 62,9 млн руб. (в том числе у дворян было куплено 626 тыс. дес., т. е. 69,2 %, у купцов и почетных граждан – 111 тыс. дес., или 13,2 %). Из приобретенной банком земли крестьянами до 1906 г. было куплено 670,1 тыс. дес. (74 %). Среди покупателей преобладали, как и при посреднических покупках, товарищества (78,4 % от площади купленной земли), затем шли сельские общества (20,6 %) и отдельные домохозяева (1,0 %)[534].

В отечественной историографии сложилось представление, что деятельность Крестьянского банка была чуть ли не главным фактором, обусловившим рост земельных цен в конце XIX – начале XX в., а покупка им земель часто рассматривалась как маневр правительства для поддержания высоких цен на землю в интересах дворянства[535]. Отсюда делался вывод, что больше всех пострадали крестьяне, которым «втридорога» пришлось платить за землю[536]. По данным ведомственной статистики (Министерства финансов), цены на земли, купленные крестьянами у банка, в подавляющем большинстве были ниже тех, что платили крестьяне частным владельцам, а с 1900 г. и ниже средних земельных цен по всем видам сделок по Европейской России (Таблица 54)[537].

Таблица 54. Цены на землю в Европейской России в конце XIX – начале XX в. (в руб.)

Источники: Материалы по статистике движения землевладения в России. Вып. XIII. СПб., 1907. С. VIII; Обзор деятельности Крестьянского поземельного банка по покупке и продаже земли за 1906–1910 гг. СПб., 1911.

Покупка земли у Крестьянского банка позволяла увеличивать землевладение малоземельным крестьянам (для них она была более доступна, так как цены на земли из имений банка были ниже, чем цены на земли, покупаемые при посредстве банка, в среднем за этот период – 76 руб. против 93 руб.). Среди покупателей банковской земли удельный вес безземельных был выше, чем среди крестьян – участников сделок при содействии банка (14 % против 11 %)[538].

Несмотря на отдельные неудачные покупки (главной причиной неудач являлось преувеличение цены имения)[539], операции банка по покупке земли (хотя они и не стали преобладающими по сравнению с посредническими) дали ему возможность: 1) путем покупки имений с торгов завершить начатые при его содействии сделки без материального ущерба для покупщиков; 2) предоставить крестьянам землю по более низкой цене; 3) освободить крестьян от значительной суммы комиссионных расходов, особенно крупных при крестьянских покупках; 4) более целесообразно распределить между покупщиками приобретаемую землю: оказать кредит беднейшим из них путем ограничения доплаты наименьшим размером и даже полным освобождением от нее (ссуды могли выдаваться в размере свыше 90 % и даже 100 % от полной оценки участков) и пр.

Земля приобреталась крестьянами – заемщиками Крестьянского поземельного банка – как для развития хозяйства, существующего уже на прежнем месте жительства, так и для переселения в другие губернии. Переселенческие ссуды вновь стали выдаваться с 1897 г. Переселение, осуществляемое с помощью Крестьянского банка, шло из центральных, густонаселенных губерний на юг (Херсонская губерния) и восток (Уфимская губерния). По отчетам банка за 1898–1903 гг. на переселенческие покупки приходилось 32,4 % всей площади земель, приобретенных при содействии Крестьянского банка. Большая часть переселенческих покупок также совершалась товариществами. Они приобрели 92,9 % земельной площади, купленной для переселения. Однако переселенцы-одиночки были состоятельнее тех, кто решился изменить свою судьбу в составе крестьянских земельных товариществ.

Для того чтобы привлечь продавцов земли, Крестьянский банк, по мере роста земельных цен, стал повышать оценки, вы зывая тем самым целый шквал критики со стороны современников[540]. Действительно, акционерные земельные банки были более осторожны в отношении оценок. С 1897 г. по 1905 г. средняя величина оценки в этих банках выросла с 44 руб. до 53 руб. за десятину (т. е. была увеличена на 22 %). В Дворянском земельном банке, который стремился к предоставлению максимально льготного ипотечного кредита, эта оценка увеличилась с 62 руб. до 74 руб. за десятину (т. е. на 19 %). В Крестьянском поземельном банке, по мере того как развивалась его деятельность по созданию собственного земельного запаса и все больше осознавалась его цель – преодоление земельной спекуляции и превращение этого банка в единственного посредника при продаже земли крестьянам, оценка выросла на 85 %: в 1897 г. она составляла 44 руб. за десятину, в 1900 г. – 58 руб., а в 1905 г. – 78 руб. за десятину[541].

Несмотря на высокие оценки Крестьянского банка, крестьяне часто вынуждены были покупать землю по ценам, превышающим банковские оценки и ссуды. В таких случаях, как уже говорилось выше, они, становясь заемщиками банка, должны были платить продавцу земли определенную сумму в качестве доплаты. Во второй период деятельности банка доплаты в среднем колебались от 20 % до 25 % от стоимости приобретенной заемщиками земли, имея тенденцию к повышению. Менее других покупали землю с доплатами сельские общества, чаще других – товарищества крестьян (Таблица 55)[542].

Развитию операций Крестьянского банка способствовало неоднократное снижение платежей заемщиков. В 1894 г. процент роста по ссудам был снижен с 5,5 % до 4,5 %. В 1898 г. после конверсии 4,5-процентных свидетельств в 4-процентные платежи были еще раз понижены: платежи роста с 4,5 % до 4,0 %, а «административный», в который входили расходы на управление и отчисления в запасной капитал, – с 1,0 % до 0,75 %.

Снижение платежей не привело, да и не могло привести к полному «исчезновению» неисправных заемщиков, однако их недоимочность, достаточно высокая в начале второго периода деятельности Крестьянского банка (в 1896 г. составляла к годовому окладу 49,1 % платежей (Таблица 56)), за 10 лет заметно сократилась, до 25 % к годовому окладу в 1905 г. (Имеется в виду общая годовая сумма платежей по ссуде.)

Таблица 55. Доплаты заемщиков Крестьянского банка в 1896–1905 гг. (в руб. на 100 руб. покупной цены)

Источник: Отчет Крестьянского поземельного банка (за 1896–1905 гг.). СПб., 1897–1906.

Таблица 56. Недоимки заемщиков Крестьянского банка в период с 1896 по 1903 гг.

Источник: Обзор деятельности Крестьянского поземельного банка за 1883–1904 гг. СПб., 1906. С. 166.

Какое место занимал Крестьянский поземельный банк в мобилизации земельной собственности в России в конце XIX – начале XX в.? Какую роль играл этот банк в создании частного крестьянского землевладения еще до начала столыпинской реформы?

В первый период деятельности Крестьянского банка покупки земли при его содействии еще не играли большой роли в общем процессе мобилизации земельной собственности: с 1883 по 1892 гг. доля приобретенной с его помощью земли составляла 6,6 %, а в 1893–1897 гг. – 6,2 % от всей площади земли, поступившей на земельный рынок (речь идет обо всех трех видах банковских операций). В конце века этот показатель поднялся до 15,9 %. При рассмотрении таких покупок по отношению к одному крестьянскому землевладению значение банка становится более очевидным: в 1883–1892 гг. из всех крестьянских покупок на банк приходилось 22,3 %, а в 1893–1897 гг. – 23,8 %. К концу XIX в. удельный вес банка в общем объеме крестьянских покупок увеличился до 48,8 %, т. е. половину земель крестьяне приобретали при содействии банка или у него непосредственно (Таблица 57). Значение деятельности этого банка более всего проявилось в черноземной полосе, куда с развитием там его операций переместился центр всех крестьянских покупок. За 17 лет (1883–1899) покупки с помощью банка составили здесь 52 % от общего прироста крестьянского землевладения; в нечерноземной полосе это соотношение равнялось 35 %[543].

Роль банка в увеличении частной земельной собственности у различных категорий заемщиков была неодинакова. Крестьянские общества и товарищества в конце XIX в. приобрели при его содействии (в той или иной форме) наибольшую часть своих земель (в 1899 г. общества купили 86,9 % площади своих земель, а товарищества – 73,3 % (Таблица 58)).

Что касается единоличных покупок, то до 1906 г. крестьяне, покупая землю лично, предпочитали пользоваться услугами акционерных земельных банков или становились заемщиками Дворянского банка, купив часть заложенного здесь имения. В акционерных земельных банках в конце XIX в. крестьяне составляли 7,3 % от общего числа всех заемщиков[544]. Успешно развивали свою деятельность среди крестьян Московский, Виленский, Петербургско-Тульский, Харьковский, Херсонский, Бессарабско-Таврический и другие акционерные земельные банки. В банковской практике была распространена распродажа состоящих в залоге у банка имений по частям (парцелляция) с переводом долга на крестьян-покупщиков; не менее популярной была прикупка земли путем залога ранее приобретенной земельной собственности. Среди клиентов Дворянского банка – недворян – на крестьян в 1895 г. приходилось 4,5 % общей площади земель, перешедших через банк к новым владельцам, а в 1898 г. – уже 9,2 %[545].

Таблица 57. Покупка земли крестьянами при содействии Крестьянского банка в конце XIX в.

Источники: Материалы по статистике движения землевладения в России. Вып. XI. СПб., 1904. С. 41, 47; Обзор деятельности Крестьянского поземельного банка за 1883–1904 гг. С. 247–248.

Таблица 58. Приобретение земли крестьянами при содействии Крестьянского банка в конце XIX в.

Источник: Обзор деятельности Крестьянского поземельного банка за 1883–1904 гг. С. 247–248.

Интересно отметить, что крестьянское землевладение, созданное при содействии Крестьянского банка, было более устойчивым. Если более половины земли, покупаемой крестьянами самостоятельно (вне банка), не удерживалось в их руках, то из купленной (1893–1899 гг.) при содействии Крестьянского банка земли было продано с торгов всего 4,7 % (45,9 тыс. дес.), в том числе товариществами – 2,6 %, обществами 13,2 %, а отдельными домохозяевами – 2,6 % (см. Таблицу 52). Всего через Крестьянский поземельный банк за 1883–1905 гг. крестьяне приобрели 9029,1 тыс. дес.: 8216,4 тыс. дес. – путем покупок при содействии банка, 670,1 тыс. дес. – из имений банка, 142,6 тыс. дес. – без его участия, но с дальнейшим ее залогом в Крестьянском банке.

С 1882 по 1905 г. крестьянское частное землевладение увеличилось на 14 479,3 тыс. дес. и составило по данным земельной переписи 1905 г. 24 597,3 тыс. дес.[546] Таким образом, все покупки земли крестьянами через Крестьянский банк до начала осуществления столыпинской реформы (1906 г.) составляли 62,4 % от общей «прибыли» крестьянского землевладения.

Вторым важным итогом деятельности Крестьянского поземельного банка стало изменение его положения в общей системе земельных банков. За 1896–1905 гг. удельный вес банка в общем среди всех ипотечных кредитных учреждений, выдававших сельские ссуды, вырос с 11,6 % до 29,9 % по числу выданных ссуд, с 12,6 % до 25,8 % по площади заложенной земли и с 5,6 % до 18,5 % по объему выданных ссуд. По количеству ссуд Крестьянский банк опередил акционерные земельные (26,3 %) и Дворянский (13,8 %) банки, по площади заложенной земли он занимал второе место после акционерных банков (37,7 %), опережая Дворянский (22,3 %), но по объему выданных ссуд значительно уступал им (Дворянский банк – 34,6 %; акционерные земельные банки – 29,5 %)[547].

Финансовое положение Крестьянского банка в первые два периода его деятельности было следующим[548]. Для производства операций (по Положению 1882 г. и уставу 1895 г.) в распоряжении банка состояли: 1) суммы от реализации государственных свидетельств банка; 2) собственный капитал банка, образованный (в 1894 г.) из отчислений от выкупных платежей крестьян; он предназначался на покупку земли банком, на выдачу покупщикам земли из купленных им имений, части ссуд сверх 90 % оценки, а также на пополнение курсовых потерь; 3) прибыли банка, не зачисленные в запасной капитал (источники прибыли были следующими: разница между суммой процентов роста, платимых заемщиками, и суммой процентов, уплачиваемых банком по своим обязательствам; проценты по ценным бумагам, принадлежащим банку; доходы от имений, принадлежащих банку; пени и проценты по срочным платежам; прибыли от реализации свидетельств); 4) запасной капитал, образуемый из чистых прибылей банка, который служил для оплаты обязательств банка и для покрытия операционных расходов и расходов по управлению, а также шел на пополнение курсовых потерь; 5) переданная банку часть капитала на «общеполезные надобности Царства Польского» (первоначально этот капитал служил для выдачи ссуд в польских губерниях, в том случае если ссуда превышала 75 % оценки, а затем был присоединен к собственному капиталу банка).

Помимо вышеуказанных средств, в первые года деятельности банка его операции производились за счет сумм, взятых под процент из Государственного банка. Рассмотрим каждый из источников ссудной операции в отдельности.

Суммы, получаемые банком от реализации своих свидетельств, были главным источником ссудной операции. Размер сумм, выручаемых от продажи свидетельств, находился в прямой связи с количеством выпускаемых свидетельств и с курсом, по которому они реализовывались. Курс, в свою очередь, зависел как от общего положения денежного рынка, так и от особенностей выпускаемых обязательств, главным образом от уплачиваемого по ним процента роста. Свидетельства Крестьянского банка вводились в котировку на Петербургской бирже. Количество свидетельств, выпущенных в обращение, определялось прежде всего размерами сумм, необходимых банку на производство ссудной операции. Но так как в операциях банка использовались и другие его средства, а также в ссуды помещались временно и оборотные капиталы банка, то стоимость выпущенных свидетельств была всегда к концу каждого года меньше, чем сумма выданных ссуд.

В итоге за 22 года было выпущено свидетельств на 8 075 296 руб. меньше, чем выдано ссуд. Если же принять во внимание и курсовые потери, которые имел банк (21 629 194 руб.), то разность между суммой выданных ссуд и полученной от реализации свидетельств будет равняться 29 704 490 руб.

Таблица 59 показывает превышение остатка капитального долга по выданным ссудам над стоимостью свидетельств, находящихся в обращении, или, другими словами, превышение суммы долгов заемщиков банка по ссудам над встречным долгом банка по его свидетельствам.

Вернемся к свидетельствам Крестьянского банка. Соответственно условиям денежного рынка, они выпускались в разное время с разным процентом роста: до 1893 г. – с 5,5 %, с 1893 г. до 1896 г. – с 4,5 %, и с этого времени до конца рассматриваемого периода – с 4 % роста. Реализация свидетельств производилась при посредничестве Государственного банка. В первые годы деятельности Крестьянского банка, а затем и в 1895–1896 гг. момент реализации не всегда совпадал с получением от банка наличных сумм. В результате этого Крестьянский банк до продажи свидетельств являлся должником Государственного банка и уплачивал за взятые в долг суммы проценты, размер которых соответствовал величине процентов, уплачиваемых банком по свидетельствам (именно поэтому эти временные займы не отражались существенно на соотношении между его доходами и расходами).

Таблица 59. Превышение остатка капитального долга по ссудам Крестьянского банка (на 1 января каждого года в руб.), 1884–1905 гг.

Источник: Обзор деятельности Крестьянского поземельного банка за 1883–1904 гг. СПб., 1906. С. 280.

Первый выпуск 5,5-процентных свидетельств был произведен на сумму 59 652 200 руб. Соответственно общим условиям денежного рынка его реализация началась при курсе 100 руб. за 100. Но затем, постепенно, к 1891 г. рыночный курс достиг 108 руб. за 100. Это означало понижение рыночного процента на капитал и позволило банку прибегнуть к конверсии остающихся в обращении 5,5-процентных свидетельств (на сумму 51 073 300 руб.) в 4,5-процентные и к установлению по дальнейшим выпускам того же процента роста. Конверсия была произведена в 1893 г., причем на новые свидетельства было обменено 5,5-процентных листов на номинальную сумму в 43 780 200 руб., с доплатой 1 руб. на каждые 100 руб. номинальных (437 802 руб.). Согласно условиям конверсии листы на сумму 7 293 100 руб. из 5,5-процентного займа подлежали досрочному выкупу. Большей частью (на 6 652 400 руб.) этот выкуп был закончен в том же году.

В среднем, за все время 5,5-процентные свидетельства были реализованы по курсу 102,05 и дали банку прибыли на курсовой разнице в 1 222 705 руб. 60 коп. Такие условия реализации сделали возможным создание собственного капитала банка. Заменившие их 4,5-процентные свидетельства продержались два года. Обязательств этого типа было выпущено на 51 073 300 руб. по конверсии и на 14 871 000 руб. для выдачи ссуд. Первоначальный курс реализации был 98 руб. за 100, но затем он поднялся до 99 руб. и даже до 100,75 руб. В среднем, для всего выпуска реализационный курс определился в 99,4 % и принес банку убыток в 88 774 руб. Воспользовавшись общим понижением биржевого процента, Министерство финансов, стремившееся понизить по возможности платежи заемщиков, в 1896 г. предприняло выпуск свидетельств в 4 % роста. Их реализационный курс определился в 1896 г. в 96,3 руб., в 1897 г. – в 96,8 руб. и в 1898 г. – в 98 руб.

Выше было показано, что объем обязательств заемщиков значительно превышал стоимость свидетельств банка, находившихся в обращении. Исходя из этого в 1898 г. было принято решение о выравнивании процента роста по свидетельствам с платежами заемщиков. 6 декабря 1898 г. был издан Высочайший указ о понижении платежей заемщиков. Так как понижение распространилось и на все ранее выданные ссуды, то это обстоятельство обязывало банк восстановить равновесие между платежами заемщиков и оплатой купонов. Для этого в 1899 г. была произведена конверсия всех оставшихся в обращении 4,5-процентных свидетельств на сумму 57 060 300 руб. Из этих свидетельств было оплачено на сумму 3 499 500 руб., обменено на 4-процентные свидетельства на 53 533 900 руб., и на 26 900 руб. осталось в обращении, поскольку не были предъявлены владельцами.

Выпуск 4-процентных свидетельств, совпавший с развитием операций Крестьянского банка, производился в больших размерах. Всего по 1 января 1905 г. было реализовано (не считая выданных по конверсии 57 033 400 руб.) свидетельств этого типа на 384 800 000 руб. Вместе с тем, в связи с общим ухудшением положения фондового рынка, особенно обострившегося в годы русско-японской войны, рыночный курс свидетельств, установившийся вначале в 96,25 % и поднявшийся затем (в 1898 г.) до 98 %, стал падать и в 1904 г. понизился с 93,5 % до 87 руб. за 100. Все это привело к тому, что при реализации свидетельств банк ежегодно терял весьма значительные суммы. За весь выпуск 4-процентных свидетельств потери составили 22 763 125 руб., не только исчерпав все прибыли банка, но и затронув значительную часть его собственного капитала.

В 1904–1905 гг. в деятельности Крестьянского банка произошли существенные изменения, вызванные финансовыми трудностями, которые были обусловлены угнетенным состоянием фондового рынка. 26 марта 1904 г. была приостановлена покупка имений за счет собственного капитала банка (за исключением покупок башкирских земель в Уфимской, Оренбургской и Самарской губерниях на сумму не свыше 0,5 млн руб. в год). Одновременно были введены ограничения по ссудам, выдаваемым из Крестьянского банка на покупку земли, приобретаемой крестьянами через посредство банка и без его содействия (при специальной оценке размер ссуды устанавливался отдельным домохозяевам не свыше 60 %, а сельским обществам и товариществам – не свыше 75 %). Довольно скоро эти ограничения неблагоприятно отразились на интересах наиболее нуждающейся в помощи банка малоземельной части крестьянского населения, при этом они не разрешили тех финансовых проблем, которые стояли перед банком. (Речь идет о приведении в соответствие обязательств банка с платежами заемщиков и предотвращении кассовых затруднений, являвшихся неизбежным следствием курсовых потерь при реализации свидетельств.)

В начале 1905 г. рыночный курс 4-процентных свидетельств банка понизился до 80 %. При этом курсе соответствие между обязательствами банка и платежами заемщиков нарушалось настолько значительно, что прибылей банка и его собственного капитала надолго не хватило бы для покрытия расходов при реализации свидетельств (по экспертным оценкам самого банка, он был обеспечен необходимыми для выдачи ссуд наличными средствами только на 3 года, т. е. до 1908 г.).

14 июля 1905 г. решением Комитета финансов производство операций Крестьянского банка (как по выдаче ссуд, так и по покупке земель за счет собственного капитала) было восстановлено на прежних основаниях, предусмотренных уставом 1893 г. Был утвержден выпуск 4,5-процентных свидетельств (предполагалось, что их размещение по курсу не ниже 84 руб. за 100 устранит на продолжительный срок кассовые затруднения банка) и увеличены платежи заемщиков: роста – вновь до 4,5 %, административный – до 0,83 % (сюда входили расходы на управление, отчисления в запасной капитал и на покрытие курсовой разницы по свидетельствам банка). Однако решить задачу приведения обязательств банка в соответствие с платежами заемщиков указанными мерами не удалось.

Порядок погашения выпущенных свидетельств за рассматриваемый период также подвергался изменениям. Первоначально (в 1883–1892 гг.) размер годового тиража определялся фактическим поступлением предназначенных для этого взносов заемщиков. Затем, в целях устранения из системы погашения случайных элементов (таких, например, как неисправность заемщиков в платежах), было установлено, что на полугодовые тиражи обращаются суммы, необходимые для погашения свидетельств в течение срока, на который за их счет выданы ссуды, а также все досрочные погашения заемщиков. Наконец, в уставе 1895 г. было определено, что на полугодовые тиражи свидетельств обращаются все погасительные платежи по ссудам. При этом те из них, которые были произведены досрочно, могли быть обращены на изъятие свидетельств из обращения путем покупки. Последняя мера была допущена как более выгодная для банка при низком курсе свидетельств. Это не нарушало интересов держателей свидетельств, имевших право рассчитывать на их оплату лишь в пределах плана погашения ссуд срочными платежами заемщиков.

Большого развития покупка свидетельств Крестьянского банка получить не могла, так как сумм в досрочное погашение поступало не особенно много, и этим способом было погашено свидетельств: в 1900 г. на 370 000 руб., в 1901 г. на 1 020 000 руб., в 1902 г. на 650 000 руб., в 1903 г. на 1 170 000 руб. и в 1904 г. на 940 000 руб., причем было получено прибыли на курсе 297 669 руб. 8 коп. и средний курс покупки определился в 90,55 %.

Вторым источником средств Крестьянского банка являлся его собственный капитал, образуемый из выкупных платежей крестьян. С этим капиталом была слита состоявшая в распоряжении банка с 1888 г. часть капитала «на общеполезные надобности Царства Польского», которая в 1893 г. послужила источником для покрытия части расходов по конверсии. Первоначально переданная банку часть вышеуказанного капитала равнялась 2 000 000 руб., а ко времени причисления к собственному капиталу она уменьшилась до 1 693 343 руб. 99 коп. Отчисления в собственный капитал были неодинаковы по годам и, в зависимости от успешности поступления выкупных платежей, колебались от 2 095 000 руб. до 6 730 000 руб. в год. Всего в банк поступило до 1 января 1905 г. 28 980 185 руб., что вместе с упомянутой выше суммой из капитала Царства Польского составляло 30 673 528 руб. 99 коп.

Как было указано выше, этот капитал был предназначен на покупку банком земли, а также на выдачу заемщикам части ссуды (сверх 90 % оценки), если они покупали землю из имений банка. На 1 января 1905 г. в таких ссудах было помещено 1 021 041 руб. 64 коп. Размер сумм, помещенных в покупку, колебался по годам: от 3 080 000 руб. в 1896 г. до 21 575 000 руб. в 1904 г. и к 1905 г. равнялся 18 405 195 руб. 13 коп. Часть капитала в 5 078 443 руб. 37 коп. была употреблена на пополнение курсовых потерь по реализации свидетельств.

Пополнение курсовой разницы из собственного капитала банка началось с 1901 г. В этом году из него для указанной цели было использовано 1 042 926 руб. 31 коп., в 1902 г. – 2 262 063 руб. 82 коп., в 1903 г. – 493 166 руб. 27 коп., в 1904 г. – 1 280 286 руб. 97 коп., а всего 5 078 443 руб. 37 коп. Следовательно, на 1 января 1905 г. свободный остаток собственного капитала, находившийся в общем обороте банка, составлял 6 168 848 руб. 85 коп.

Доходы и расходы Крестьянского банка можно разделить на две группы: постоянные, обусловленные самим существом операций банка, и временные, являющиеся следствием каких-либо случайных обстоятельств и отдельных мероприятий. К доходам первой группы относится лишь сбор с заемщиков на расходы по администрации, а также отчасти пеня и проценты на невнесенные платежи.

Сбор на расходы по управлению являлся наиболее значительным источником дохода. В первые три года деятельности банка, ввиду незначительности суммы выданных ссуд, этот сбор не давал еще прибыли, но затем он рос гораздо быстрее, чем реальные расходы на администрацию банка. Валовой доход от этого сбора к 1905 г. достиг 21 179 569 руб. 64 коп. За то же время расходы на управление составили всего 15 198 173 руб. 32 коп. Следовательно, общая прибыль банка по этой статье выразилась суммой в 5 981 396 руб. 32 коп.

Доходы банка в виде пени и процентов, начисляемых на заемщиков за не внесенные в срок и отсроченные платежи, постепенно увеличивались с ростом суммы выданных ссуд. В 1883 г. эта статья доходов составляла всего 95 коп., а в 1904 г. достигла 358 734 руб. 55 коп. Всего за рассматриваемый период доход по этой статье составил 2 495 953 руб. 68 коп.

Итак, реализуя для выдачи ссуд свидетельства и неся потери по курсовой разнице, Крестьянский банк вынужден был заимствовать откуда-либо недовырученные при продаже свидетельств суммы, так как выдавал ссуды, вне зависимости от курса своих свидетельств, наличными деньгами. В результате для выдачи ссуды в 100 руб. банку приходилось выпускать обязательств на сумму, которая тем больше превышала 100 руб., чем ниже был реализационный курс свидетельств в данное время. Вся сумма таких превышений обязательств банка над капитальными долгами заемщиков являлась потерей банка при выдаче ссуд, но действительный убыток для банка она могла бы составить только в том случае, если бы заемщики своими платежами не давали ему средств для постепенного пополнения этой потери. Здесь не стоит забывать, что платежи, взимаемые с заемщиков в счет погашения ссуды, всегда превышали платежи по обязательствам банка. Так, при выдаче ссуд за счет сумм, получаемых от выпуска 4-процентных свидетельств, платежи заемщиков составляли в год: рост – 4 руб., погашение – 50 коп., на расходы по управлению и в запасной капитал – 75 коп., итого – 5 руб. 25 коп. Банк же уплачивал ежегодно по 100-рублевому свидетельству: рост – 4 руб., погашение – 50 коп. и, кроме этого, расходовал на управление 35 коп., всего – 4 руб. 85 коп. Следовательно, из постоянных взносов заемщиков 40 коп. с каждой сотни рублей являлись прибылью банка. Эта прибыль и взносы заемщиков на уплату пени и процентов по отсроченным платежам могли расходоваться на погашение обязательств по свидетельствам. Так как при этом платежи заемщиков исчислялись единообразно на весь срок займа, то и указанный излишек их взносов в 40 коп. с сотни ссуды мог поступать и обращаться на погашение курсовой потери в течение всего срока займа. Если считать, что займы эти и доставались банку на тех же условиях, как и суммы от реализации его свидетельств, то ежегодный взнос, необходимый для полного погашения 1 руб. курсовой потери в течение 55,5 лет (срок, на который было выдано большинство ссуд), не превышал 5,5 коп.[549] К 1 января 1905 г. общая сумма исчисленных по такому расчету ежегодных взносов, необходимых для погашения всей суммы курсовых потерь банка в 22 921 888 руб. 77 коп., составила около 3,5 млн руб. Чистая же прибыль банка за это время, если не вычитать из нее всей сум мы потерь по реализации свидетельств, выразилась суммой в 17 536 789 руб. 39 коп., причем в сумму этой прибыли вошла и указанная выше прибыль банка от превышения платежей заемщиков. Таким образом, полученные банком по 1 января 1905 г. прибыли не только позволили произвести все причитавшиеся к этому сроку уплаты на погашение курсовых потерь (3,5 млн руб.), но и дали остаток в виде чистой прибыли 14 036 тыс. руб. Эта чистая прибыль была получена от всей совокупности операций банка. Операции с собственным капиталом, как ранее указывалось, дали прибыль в 7836 тыс. руб., следовательно, ссудная операция, в отдельности, была закончена к 1905 г. с прибылью в 6200 тыс. руб.

Помимо сумм, занимаемых банком по его свидетельствам, в ссуды помещались: задатки и доплаты заемщиков, прибыли и, наконец, с 1895 г. – свободная часть собственного капитала. Все эти средства не требовали никаких платежей по ним, в то же время они давали доход от помещения их в ссуды. Правда, часть этого дохода поглощалась соответствующими убытками, вытекающими из условий деятельности банка. Во-первых, суммы, предназначенные к выдаче ссуд, формировались банком несколько ранее их выдачи и до дня назначения ссуды не приносили процентов роста, хотя самому банку уже приходилось платить за них по купонам реализованных свидетельств. Во-вторых, сроки платежей заемщиков опаздывали на три месяца по сравнению со сроком оплаты купонов. Банк, уплатив по купонам, терял проценты на использованный для этого капитал, пока не наступал срок поступления платежей заемщиков.

За исключением этих убытков, превышение суммы процентов роста, полученной банком с заемщиков, над процентами, уплаченными самим банком по обязательствам, достигло к 1905 г. суммы в 2 059 656 руб. 63 коп.

Из временных источников дохода следует упомянуть о процентах по ценным бумагам, принадлежавшим Крестьянскому банку, о прибыли от их продажи, а равно и о процентах по текущему счету данного банка в Государственном банке, которые последний уплачивал до 1889 г. В ценные бумаги была вложена (за период с 1889 г. по 1896 г.) часть капитала царства Польского. С них Крестьянским банком за это время было получено процентов на сумму 572 274 руб. 34 коп., прибыли от продажи бумаг – 144 073 руб. 6 коп. Процент по текущему счету дал незначительную сумму в 44 388 руб. 32 коп.

Таблица 60. Доходы и расходы Крестьянского банка в 1883–1905 гг. (в тыс. руб.)

Источник: Отчет Крестьянского поземельного банка (за 1883–1905 гг.). СПб., 1884–1906.

Отдельной статьей выделялись доходы от имений, приобретенных Крестьянским банком. Эти доходы, состоявшие как из хозяйственных доходов, так и из прибылей, получаемых банком при распродаже участков, достигли суммы 6 048 641 руб. 2 коп. Колебания прибыли по этой статье (по годам) зависели главным образом от количества купленных банком земель. Мелкие и случайные доходы составили к 1905 г. 541 280 руб. 81 коп.

Теперь обратимся к расходам банка, не упомянутым при рассмотрении соответствующих им статей поступлений. Наиболее значительными являлись расходы по имениям, оставшимся за банком по безуспешности торгов. Они появились с 1888 г. и в течение десятилетия не играли заметной роли. Но с 1897 г. расходы по имениям, в связи с увеличением площади покупаемых земель, стали занимать основное положение среди расходов. Эта статья расходов состояла из четырех частей: убытки по продаже земли, недоимки и расходы по имениям, оставшимся за банком, недоимки и расходы по имениям, приобретенным банком, и, наконец, предварительные расходы по покупаемым имениям. Сумма доходов и расходов банка по годам представлена в Таблице 60.

Убытки многих лет были связаны, во-первых, с еще слабым развитием операций банка, при которых взимаемый с заемщиков сбор на расходы по управлению оказался недостаточным для покрытия расходов по содержанию администрации банка и по производству операций. Во-вторых, в течение ряда лет за банком оставалось много земельных имуществ, не проданных на торгах и за которыми числились недоимки. Последние были полностью отнесены в убытки этих лет (большая часть этих расходов покрывалась доходами от эксплуатации имений, принадлежавших банку, и прибылями при распродаже земли. До 1905 г. 9,6 млн таких расходов было покрыто 8,8 млн руб. вышеназванных доходов).

Ниже приведены данные, в которых отразились финансовые результаты 22-летней деятельности Крестьянского поземельного банка.

ПРИБЫЛЬ:

Сбор на администрацию 5 981 396 руб. 32 коп.

Пеня и проценты по отсроченным платежам 2 495 953 руб. 68 коп.

Повышение полученных процентов над процентами, оплаченными по обязательствам 2 059 656 руб. 63 коп.

Доходы от процентных бумаг и по текущему счету, а также прибыль от продажи бумаг 760 735 руб. 72 коп.

Случайные доходы 541 280 руб. 81 коп.

Прибыль по имениям, купленным банком 6 048 641 руб. 02 коп.

Прибыль от реализации свидетельств 1 222 705 руб. 60 коп.

Всего прибыль 19 110 369 руб. 79 коп.

УБЫТКИ:

Убытки по имениям, оставшимся банку 828 262 руб. 26 коп.

Потери при реализации свидетельств банка 22 921 888 руб. 77 коп.

Разные расходы (в том числе и по конверсии свидетельств) 745 318 руб. 13 коп.

Всего убытков 24 495 469 руб. 17 коп.

Превышение убытков над прибылью 5 385 099 руб. 38 коп.

Самые значительные потери банк понес на курсовой разнице при реализации свидетельств. По счетам банка их сумма полностью отнесена к убыткам и к 1905 г. достигла 22 921 888 руб. 77 коп., из которых 1 222 705 руб. 60 коп. были пополнены прибылями от реализации свидетельств в первые годы деятельности банка по курсу выше 100 %, а остальные 21 699 183 руб. 17 коп. были покрыты из запасного капитала, из прибылей по другим статьям и частью из собственного капитала банка.

Эти убытки, как выше уже было указано, в сумме 5 078 443 руб. 37 коп. были покрыты из собственного капитала банка, а остальная сумма 306 656 руб. 01 коп. – из части капитала на общеполезные надобности царства Польского.

Последний период деятельности Крестьянского поземельного банка связан с начавшейся в 1906 г. столыпинской земельной реформой. Реформа имела одновременно политический, экономический и социальный характер. Ее цель заключалась в создании слоя зажиточных крестьян-собственников – устойчивой опоры государственного монархического порядка.

Проведению реформы предшествовала солидная проработка ее основных принципов, в которой приняли участие известные государственные деятели: С. Ю. Витте, А. В. Кривошеин, В. И. Гурко и др. Генеральную идею реформы – предоставление крестьянам права свободного выхода из общины – высказал С. Ю. Витте, который в начале XX в. стал убежденным сторонником индивидуализации крестьянского землевладения и землепользования, а также расширения гражданских прав крестьян.

В мае 1906 г. за упразднение общины высказался первый съезд дворянских обществ. Съезд собрался в сложных условиях революции, когда крестьяне целыми деревнями грабили помещичьи усадьбы. На съезде присутствовал Николай II, все министры, члены Государственного совета, Сената, все генерал-губернаторы и губернаторы, губернские и уездные предводители дворянства, крупные сановники. Обстановка заставляла предпринимать кардинальные меры. Съезд принял в адрес правительства заявление, в первых пунктах которого перечислялись все составные части грядущей столыпинской реформы: разрешение крестьянам выхода из общины, расширение переселения крестьянских семей на окраины России, передача наделов в частную собственность и право их продажи. Позиция «передового сословия» в значительной степени предопределила изменение правительственной политики по отношению к деревне.

Реформа включала в себя целый комплекс мероприятий, часть которых была проведена уже в период короткого премьерства С. Ю. Витте (октябрь 1905 г. – апрель 1906 г.) – отмена взимания выкупных платежей, принятие нового закона о переселении. П. А. Столыпин, ставший председателем Совета министров 8 июля 1906 г., придал политический характер вопросу о насаждении крепких крестьянских хозяйств, отстаивал необходимость сохранения помещичьего хозяйства и вмешательства государства в перестройку деревни путем административных мер. Столыпин доказывал, что нужно опираться не на мужика-общинника, а на единоличного хозяина, который будет с уважением относиться к чужой собственности, имея свою. Четкое указание на политическое значение опоры власти на крепкого хозяина-крестьянина отличало позицию Столыпина от точки зрения Витте. Благодаря железной воле и решительности, Столыпин смог на какое-то время объединить разнородные силы в правительстве и стать проводником новой аграрной политики. Он поручил заведование Крестьянским и Дворянским банками (вместе с должностью товарища министра финансов, в ведении которого находились оба банка) А. В. Кривошеину. Столыпин и Кривошеин (в 1908–1915 гг. возглавлял в ранге министра Главное управление землеустройства и земледелия) стали идеологами и организаторами этой реформы.

В системе мероприятий столыпинской реформы Крестьянскому банку отводилась важнейшая роль. Был издан целый пакет законодательных актов, определивших его деятельность в новых условиях. В манифесте «Об улучшении благосостояния и облегчении положения крестьянского населения» (3 ноября 1905 г.) Крестьянский банк был призван «к особо напряженному участию… в выполнении неотложных задач правительственной деятельности». Специальным указом 3 ноября 1906 г. на него была возложена задача «оказывать крестьянам более широкую помощь как путем выдачи ссуд для покупки земли, так и усилением операции по приобретению земель за счет собственных средств банка». Тем самым Крестьянский банк должен был способствовать «прочному насаждению в среде крестьянского населения единоличной собственности на землю как основы преобразования хозяйственного уклада сельской России»[550].

Еще раньше, 28 апреля 1906 г., высочайше утвержденное мнение Государственного совета предоставило Крестьянскому банку при производстве операций с землями, заложенными в Дворянском банке и акционерных земельных банках, принимать на себя долги этих кредитных учреждений (а с 30 августа 1906 г. – и Особого отдела Дворянского банка)[551]. Был предпринят ряд мер, направленных на увеличение земельного фонда Крестьянского банка. Высочайшим повелением от 12 августа 1906 г. и Высочайшим указом 27 августа того же года банку была передана часть удельных и казенных земель для дальнейшей продажи ее крестьянам.

21 марта 1906 г. был принят закон об изменении способа выдачи ссуд из Дворянского и Крестьянского банков, в котором было установлено, что выдача ссуд будет производиться не наличными деньгами, а процентными бумагами[552]. До этого при низком курсе процентных бумаг Крестьянский банк должен был возмещать разницу из своих средств. (При общем падении курса госфондов, в том числе свидетельств, до 79 %, как это имело место в конце 1905 г., и при широком развитии операций Крестьянского банка потери на курсе в самое непродолжительное время поглотили бы всю наличность собственного капитала банка.) Таким образом, реализация свидетельств Крестьянского банка должна была идти за счет заемщиков, и они, а не банк, должны были терять на курсовой разнице.

14 октября 1906 г. был издан указ о понижении платежей заемщиков Крестьянского банка (с 5 руб. 25 коп. и 5 руб. 75 коп. до 4 руб. 50 коп. в год со 100 руб. ссуды при сроке 55,5 года с установлением соответствующих платежей по другим срокам ссуд)[553]. Одновременно вышло высочайше утвержденное положение Совета министров об изменении условий выпуска и погашения свидетельств Крестьянского банка с целью повышения их биржевой расценки[554].

Упомянутым указом от 3 ноября 1906 г. банку было предоставлено право реализовывать свои свидетельства на такую сумму, которая требовалась для производства его расширяющихся операций. Тем же указом, с целью облегчения для крестьян пользования кредитом из банка для покупки земель по соглашению с продавцами, была разрешена выдача ссуд в полном размере оценки, когда земля покупалась безземельными или малоземельными крестьянами, не имевшими средств для внесения доплат к ссудам, выдаваемым в размере 90 % от специальной оценки[555].

15 ноября 1906 г. последовал Высочайший указ о предоставлении Крестьянскому банку права выдачи ссуд под залог надельных земель. Эти ссуды должны были идти на уплату за наделы, оставляемые крестьянами, переселяющимися на новые земли; на пополнение той части покупной цены на землю, приобретаемой с содействием Крестьянского банка, которая не покрывалась ссудою банка, выдаваемой под залог покупаемой земли; на покрытие вызываемых улучшением землепользования расходов, а также использоваться при переходе от общинного владения к подворному, при разделении обществ на отдельные поселки и хутора и пр.[556] Этот указ равно относился и к надельным землям, «укрепленным в личную собственность» по закону 9 ноября 1906 г.: в ст. 31 закона отмечалось, что «участки, укрепленные в личную собственность… подчиняются… действиям правил о надельных землях».

До 1906 г. Крестьянский банк отдавал предпочтение коллективным покупателям земли. После 1906 г. главной целью деятельности банка в русле всей аграрной реформы стало содействие насаждению прочных единоличных хозяйств: с 1908 г. земли из имений банка продавались только в единоличную собственность. Сельские общества и товарищества включались в состав покупателей в исключительных случаях. По указу 27 июня 1908 г. товарищества могли получить ссуду при условии, что они дадут формальное обязательство выделять по первому требованию каждому из своих членов причитающееся на его долю количество земли к одному месту в единоличную собственность с освобождением от круговой поруки[557]. По этому же указу была утверждена выдача ссуд при посредничестве банка в высших пределах (до 90 %) только при покупке земли в единоличную собственность. В товарищеских покупках (и сельско-общественных) ссудная помощь ограничивалась 80 %. Безземельным и малоземельным крестьянам, не имевшим средств для внесения доплат к ссудам, выдаваемым в размере 90 % от специальной оценки, еще раньше (указом 3 ноября 1906 г.) была разрешена выдача ссуд в полном размере оценки, о чем уже говорилось выше. Однако это было скорее исключением. По мнению администрации Крестьянского банка, выплата части покупной стоимости приобретаемой крестьянами земли имела своеобразное «воспитательное» значение, так как укрепляла в крестьянах-покупщиках чувство собственника:

«Необходимо, чтобы покупщик раньше, чем превратиться во владельца приторгованной земли, покрыл известную часть покупной цены… Уплатив за землю из трудовых сбережений, крестьянин проникается сознанием, что эта земля его неотъемлемая собственность, и как бы роднится с нею»[558].

Одновременно были приняты меры по упорядочению организационной стороны дела. С 1906 г. деятельность банка распространилась на Закавказье и прибалтийские губернии. На местах действовало 40 его отделений, из которых 23 были самостоятельными, а 23 – соединенными с отделениями Дворянского банка. В 1915 г. операции Крестьянского поземельного банка распространялись на 68 губерний и 5 областей Европейской и Азиатской России, где действовало его 52 местных отделения.

Еще 16 ноября 1905 г. министр финансов обратился к предводителям дворянства и уездным земствам с просьбой принять участие в деятельности Крестьянского банка и образовать на местах особые комиссии, в состав которых вошли бы представители и крестьянского населения. Задача таких комиссий состояла в обсуждении вопросов о целесообразности приобретения банком того или иного имения и о способах его ликвидации, а также в оказании крестьянам помощи в покупке имений у владельцев и выяснении действительной стоимости заявленных к продаже земельных участков[559].

Вместе с тем, сам Крестьянский банк был намерен усилить свою деятельность в качестве самостоятельного покупателя земельных имуществ. Местным отделениям банка было предписано безостановочно производить оценки земель, даже в зимнее время. Состав местных отделений был увеличен за счет новых должностных лиц или командированных служащих из Центрального управления Дворянского и Крестьянского банков. К оценочной работе были привлечены также податные инспектора и другие местные чины. Одновременно последовали упрощение формальностей делопроизводства и некоторое расширение самостоятельности отделений банка.

Земельный запас Крестьянского банка стал важным средством решения поставленных перед ним в то время задач. По данным отчетов банка всего в его распоряжении с 1 января 1906 г. по 1 января 1915 г. находилось 6159,6 тыс. дес. земли стоимостью 578,1 млн руб. (Таблица 61) (на земли частных владельцев приходилось 4326,7 тыс. дес. общей стоимостью 445,2 млн руб., на земли, переданные удельным ведомством, – 1258,9 тыс. дес. общей стоимостью 70 млн руб., на земли неисправных заемщиков – 623 тыс. дес. стоимостью 47,9 млн руб.[560]). Земли частных владельцев составляли 70 % всего земельного запаса банка. Он, как уже отмечалось, был очень осторожен в покуп ках и тщательно взвешивал пригодность имения для дальнейшей его распродажи крестьянам. За десять лет (1906–1915 гг.) было приобретено 3257 имений, что составляло лишь 30 % от предложенных банку (Таблица 62). Площадь купленных банком частных земель составляла 4,2 % от всех частновладельческих земель Европейской России.

Таблица 61. Увеличение земельного запаса Крестьянского банка в 1906–1915 гг. (в дес.)

Источник: Отчет Крестьянского поземельного банка за 1915 г. Пг., 1916. С. 112.

Таблица 62. Покупка частных земель Крестьянским банком в 1906–1915 гг.

Источник: Отчет Крестьянского поземельного банка (за 1906–1915 гг.). СПб., Пг., 1907–1916.

Максимальное увеличение земельного запаса пришлось на 1906–1908 гг. (Таблица 61), когда в связи с событиями 1905–1907 гг. происходили массовые продажи дворянами своих земель. Преобладающая часть земель была приобретена в составе крупных имений (свыше 500 дес.). Наибольшее количество земли было куплено в восточных и юго-восточных (Самарской, Саратовской, Симбирской, Пензенской), а также в центрально-земледельческих (Воронежской, Курской, Орловской, Рязанской, Тамбовской, Тульской) губерниях.

Покупная стоимость имений, приобретаемых Крестьянским банком за его счет, исчислялась согласно правилам, утвержденным Министерством финансов 12 июля 1906 г. При оценке учитывалась, как уже говорилось выше, действительная доходность имений, устанавливаемая по долгосрочной аренде, по съемным ценам на один урожай и, наконец, по производительности почвы. Кроме того, принималась во внимание вся совокупность сельскохозяйственных условий имения: расстояние его от ближайшего торгового центра, предположения о возможной ликвидации, пригодность земли для разбивки на участки и образования на них крестьянских хозяйств и пр.

Превращение Крестьянского банка в наиболее крупного покупателя земли в стране, несомненно, повлияло на колебание земельных цен в смысле уменьшения его амплитуды. В 1906–1907 гг. – в период массовых продаж помещичьих земель – банк не допустил обесценивания продаваемых частновладельческих имений. Кроме того, активная роль Крестьянского банка предотвратила скупку земли за бесценок разного рода спекулянтами. Ведь в условиях общей неуверенности в будущем многие владельцы спешили продать свои имения, а надежных покупателей не было: частные лица опасались вкладывать свои капиталы, а крестьяне, ожидая дополнительного наделения, воздерживались от приобретения земли. Позже (1908–1914 гг.) ценовая политика банка была направлена на то, чтобы предупредить искусственный подъем продажной стоимости частновладельческой земли, когда спрос на нее со стороны крестьян повысился (Таблица 63).

Таблица 63. Средние цены 1 дес. земли (в руб.), 1906–1915 гг.

Источники: Материалы по статистике движения землевладения в России. Вып. XIII–XXV. СПб., 1907–1917; Динамика движения землевладения в России. 1906–1914 гг. М., 1989. С. 79–80; Отчет Крестьянского поземельного банка (за 1906–1915 гг.). СПб., 1907–1916. Подсчитано автором.

«Насаждение и развитие мелкого землевладения в условиях единоличной собственности, независимый труд землевладельца на своем участке, отмежеванном и устроенном в постоянных границах»[561], – вот те принципы, которые стали основой деятельности Крестьянского банка при продаже земли крестьянам из собственного земельного запаса в 1906–1916 гг. Это мероприятие получило название ликвидации земельного запаса банка. По высочайше утвержденному Особому журналу Совета министров для проведения ликвидации приобретенных Крестьянским банком имений в июне 1907 г. на местах были образованы три временных отделения Совета Крестьянского поземельного банка. В состав каждого из этих отделений вошли представители Министерства внутренних дел, Главного управления землеустройства и земледелия во главе с членом Совета банка. В конце 1907 г. число временных отделений Крестьянского банка было увеличено до пяти.

По распоряжению министра финансов в начале 1908 г. при Центральном управлении банка для заведования распродажей и хозяйственным использованием приобретенных имений был создан Особый ликвидационный отдел. В состав нового учреждения вошли, во главе с управляющим банком, члены Совета банка по назначению министра финансов и представители Государственного контроля, Министерства внутренних дел и Главного управления землеустройства и земледелия. Особый ликвидационный отдел при Центральном управлении Крестьянского поземельного банка, обладая широкими полномочиями и находясь в постоянном взаимодействии с временными отделениями, объединил ликвидационное дело по всему земельному запасу банка. В качестве исполнительных органов Особого отдела в составе отделений банка были образованы местные ликвидационные отделы.

Работы по размежеванию земель выполнялись командированными в распоряжение отделений банка землемерами землеустроительных комиссий и межевыми техниками из состава штатных чиновников отделений. Кроме того, в случае надобности к работам привлекались частные землемеры по вольному найму. К 1915 г. в распоряжении отделений банка состояло всего 106 землемеров, 40 помощников землемеров и 146 межевых техников[562]. Землеустроительные комиссии участвовали в ликвидационной деятельности на банковских землях, рассматривая ликвидационные предложения и намечая списки покупателей.

Правила и приемы подготовки банковских земель к «землеустроительному использованию» и порядок их последующей распродажи были изложены в составленной Крестьянским банком и утвержденной Комитетом по землеустроительным делам инструкции от 19 февраля 1908 г. («Временная инструк ция об основаниях и порядке ликвидации земель, принадлежащих Крестьянскому поземельному банку»)[563].

Инструкция была основана на следующих исходных положениях: 1) коренным условием правильной разбивки имений было создание «жизненных и хозяйственных единиц» владения хуторского и отрубного типа; 2) продажа земли производилась только в единоличную собственность (сельские общества и товарищества могли быть включаемы в состав покупщиков только по особо уважительным причинам и не иначе как с дозволения Особого ликвидационного отдела, временного отделения Совета банка или его уполномоченного); 3) предпочтение отдавалось домохозяевам, недостаточно обеспеченным землей, «не отбившимся от земли и способным образовать действительно прочные крестьянские хозяйства»; 4) размер обязательного взноса покупщика мог быть ниже 10 % продажной стоимости земли для лиц, приобретающих участки в единоличное владение.

В ходе подготовки земель к распродаже в соответствии с требованиями землеустройства возникла необходимость в предварительном и тщательном исследовании почвенных условий и производстве мелиоративных работ: устройстве колодцев, сооружении водоемов с запрудами и мостами, осушении болот[564].

Ответственность за подготовку к распродаже и сама распродажа каждого отдельного имения возлагались на определенное должностное лицо – ликвидатора. Ликвидаторы избирались преимущественно из состава служащих местных отделений или Центрального управления банка. Составленный ликвидатором план разбивки и расценки имения передавался одновременно с посемейно-имущественными списками намечаемых покупщиков в местную землеустроительную комиссию. При этом, если среди местных крестьян не оказывалось достаточного числа лиц, желающих приобрести распродаваемые участки, принимались меры к привлечению покупщиков из других губерний и уездов. Заключение землеустроительной комиссии вместе с планом разбивки лично докладывалось ликвидатором ликвидационному отделу местного отделения Крестьянского поземельного банка и утверждалось уполномоченным временного отделения Совета или Центрального управления банка.

Таблица 64. Распределение размежеванных Крестьянским банком земель на 1 января 1916 г.

Источник: Отчет Крестьянского поземельного банка за 1916 г. Пг., 1917. С. 114.

Таблица 65. Хозяйственное использование земель Крестьянского банка (дес.)

Источник: Отчет Крестьянского поземельного банка за 1910 г. СПб., 1911. С. 120; Отчет Крестьянского поземельного банка за 1915 г. Пг., 1916. С. 122.

За последнее десятилетие своей деятельности (1906–1915 гг.) банк провел работы по размежеванию и подготовке к ликвидации на площади в 4748,3 тыс. дес., что составляло 73,7 % от общей площади земельного запаса банка (95,6 % той площади, на которую были утверждены планы ликвидации до 1 января 1916 г.).

Имения, составляющие земельный запас банка, равно как и имения, перешедшие от неисправных должников, вплоть до распродажи состояли в хозяйственном заведовании банка.

Как видно из приведенных данных (Таблица 65), главнейший вид хозяйственного использования земель банка составляла сдача в аренду, применявшаяся в 1910 г. на площади 3 454 155 дес. (81,6 %), а в 1916 г. – 1 747 666 дес. (66,7 %). Земля сдавалась в аренду почти исключительно крестьянам. При этом предпочтение оказывалось нуждающимся в земле местным крестьянам, сама же сдача, если банк не был связан при покупке особыми условиями, производилась по большей части на один посев, так как более продолжительный срок аренды задерживал бы ход распродажи земельного запаса.

В течение 1906–1915 гг. из земельного запаса банка было продано крестьянам 3738,2 тыс. дес. земли (212,2 тыс. ссуд на общую сумму 421,6 млн руб. (Таблица 67)). Это составляло 60,4 % от всего бывшего в распоряжении банка земельного запаса, 78,4 % от площади, на которую были утверждены планы ликвидации, и 81,9 % от размежеванной площади. Кроме того, часть земель была продана учреждениям и частным лицам за наличный расчет и безвозмездно уступлена по обменам на «общественные надобности».

В результате продажи земель из земельного запаса банка к 1 января 1916 г. свободный для ликвидации остаток составлял 1151,9 тыс. дес., или 17,9 % общей площади, поступившей за 1907–1916 гг. в распоряжение банка. Из указанного остатка были отграничены и подготовлены к ликвидации 515 633 дес. (из них 218,5 дес., 42,4 %, предназначались к продаже хуторскими участками и 230,5 дес., 44,7 %, – отрубными). На 116,6 дес. были утверждены планы ликвидации, но межевые работы еще не были закончены, лишь на пространстве в 519,8 дес. (8,11 %) к работам вообще не приступали[565].

Среди покупателей банковской земли (по всем видам продаж) преобладали единоличники, на которых приходилось 78,7 % от общей площади проданной банком земли (Таблица 66).

Таблица 66. Продажа земли из запасов Крестьянского банка, 1907–1915 гг.[566]

Источник: Отчет Крестьянского поземельного банка за 1915 г. Пг., 1916. С. 115.

Больше половины земли из земельного запаса банка было продано отрубами (54,9 %), а одна четвертая часть – хуторами (23,8 %). Средний размер хуторских владений составлял 18,8 дес., а отрубных – 17,6 дес.[567] Как уже отмечалось, для хуторян были введены дополнительные льготы: ссуда им выдавалась на полную стоимость земли; отрубникам нужно было вносить сразу 5 % наличными, а товариществам (в случае разрешения ссуды) – 20 %. Стимулируя образование хуторов и отрубов, Крестьянский банк не только предоставлял их хозяевам льготы при выдаче ссуд, но при отсутствии у покупщика свободных денег для немедленного взноса задатка сдавал ему участок в аренду сроком до 3-х лет. Тем самым крестьянину предоставлялась возможность «подняться и собраться с деньгами». Кроме того, банк настаивал на разверстке и тех земель, которые были уже проданы из его запасов товариществам, но которые не были полностью оплачены.

Увеличение количества единоличных сделок до 78 % (а в отдельные годы и до 90 % и выше) свидетельствует о том, что в среде крестьянства стал назревать определенный «поворот» в сторону мелкой частной собственности. Банк ведь своей земли никому не навязывал, напротив, покупщики допускались с тщательным отбором. Отказы местного населения от покупки банковских участков, широко распространенные в годы революции 1905–1907 гг., со временем стали редким явлением. Если в первые два года с начала реализации столыпинской реформы распродажа вполне подготовленного имения растягивалась на многие месяцы и требовала иногда призыва переселенцев из других губерний, то в дальнейшем участки разбирались за несколько недель. При составлении списка покупщиков банку иногда приходилось прибегать к жеребьевке среди многочисленных просителей, отвечающих установленным для подбора будущих хозяев требованиям.

В первое время единоличные покупщики банковской земли избегали продавать свои надельные паи и усадьбы, придерживая их с присущей крестьянину осторожностью, на всякий случай. Сохранение связи с наделом давало надежду, что, если попытка упрочить хозяйство в новых условиях окажется неудачной, можно будет вернуться на старое место. Через 3–4 года после начала реформы, осмотревшись на приобретенном участке, покупщики по возможности старались разделаться с наделом и обратить вырученные от его продажи деньги на хозяйственное обзаведение на новом месте.

Таким образом, Крестьянским поземельным банком была проделана огромная работа по «насаждению единоличной собственности в хозяйственном быту сельского населения»[568].

Смельчаки, не побоявшиеся ни новизны обособленного землевладения, ни запугивания (и даже «красного петуха»), ни насмешек соседей и водворившиеся на банковских землях, явились на местах «первыми работниками в доселе неведомых хозяйственному сознанию народа условиях независимого землепользования. В наглядном примере этих работников крестьянство впервые увидело, что можно не только существовать, но и хорошо жить». Недаром среди осевших на банковских землях крестьян были слышны заявления, что они «свет увидели»[569].

Таблица 67. Ссуды Крестьянского банка на покупку земель в 1906–1915 гг.

Источник: Отчет Крестьянского поземельного банка за 1915 г. Пг., 1916. С. 128, 146, 151.

Кроме выдачи ссуд на покупку земли из своих запасов, Крестьянский банк, как и прежде, выдавал ссуды на покупку земель по сделкам, заключенным крестьянами при участии банка; ссуды под залог земель, ранее купленных крестьянами без его участия; ссуды под залог надельных земель. Ссуды на покупку земли от частных владельцев при содействии банка исчислялись 126,1 тыс., они были выданы под залог 5722,1 тыс. дес. земли на сумму 606 531,3 тыс. руб. (Таблица 67).

При этом банк оказывал содействие в разбивке продаваемой частными собственниками земли на участки единоличного владения на основании правил, утвержденных Комитетом по землеустроительным делам 20 февраля и 3 июня 1909 г. С 1909 по 1915 г. банковские служащие произвели нарезку 667 имений на хутора и отруба для продажи крестьянам (больше всего в 1910 г. – 201 имение), и на их площади было образовано 7712 хуторов (общей площадью 112,6 тыс. дес.) и 14 327 отрубов (общей площадью 120,7 тыс. дес.)[570].

Кроме того, Крестьянский банк оказывал помощь своим заемщикам (уже купившим землю при содействии банка) в переходе от товарищеского владения землей к единоличному согласно выше упомянутым правилам. В этом случае производился выход крестьянина из товарищества и выделение ему на хутор или отруб соответствующего земельного пая. Вышедший из товарищества домохозяин становился единоличным заемщиком банка.

Ссуды под залог земель, купленных без содействия банка, не имели широкого распространения: количество ссуд равнялось 14,47 тыс., они были выданы под залог 552,4 тыс. дес. земли, их объем составлял 42 834,9 тыс. руб. Самой малочисленной группой были ссуды под залог надельных земель. С 1906 г. по 1915 г. было выдано около 10 тыс. таких ссуд на сумму около 11 млн руб. (Таблица 68). Хотя условия предоставления таких ссуд четко оговаривались в специальном указе 15 ноября 1906 г. (см. выше) и были связаны с улучшением крестьянского землевладения и землепользования, часть ссуд могла иметь и производительное использование.

Итак, больше всего за 10 лет было выдано ссуд на покупку земель из запасов банка: 212,2 тыс. ссуд общим объемом 421 552,3 тыс. руб., а площадь проданной крестьянам земли, как уже говорилось, равнялась 3738,2 тыс. дес. (Таблица 67).

Таблица 68. Ссуды Крестьянского банка под залог земель в 1906–1915 гг.

Источник: Отчет Крестьянского поземельного банка за 1915 г. С. 146, 151, 152.

Наибольшего размаха деятельность Крестьянского банка по всем видам ссудных операций достигла в 1908–1911 гг., после чего пошла на убыль. По данным отчетов Крестьянского банка при его посредничестве всего было куплено крестьянской земли в 1906–1915 гг. (в тыс. дес.):

в 1906 г. – 528,7

в 1907 г. – 952,2

в 1908 г. – 1065,1

в 1909 г. – 1303,4

в 1910 г. – 1667,5

в 1911 г. – 1499,0

в 1912 г. – 998,3

в 1913 г. – 957,1

в 1914 г. – 709,1

в 1915 г. – 332,3

Итого 10 012,7.

Таблица 69. Общий свод ссудных операций Крестьянского банка за 1883–1915 гг.

Источник: Отчет Крестьянского поземельного банка за 1915 г. С. 156–157.

В общей сложности, с 1906 по 1916 гг. банком было выдано 352,7 тыс. ссуд на сумму 1 070 918,5 тыс. руб., в результате чего в собственность крестьян перешло 10 012,7 тыс. дес. земли. Из них часть земель (946,2 тыс. дес.) была продана с торгов (земли неисправных заемщиков), а часть (645,5 тыс. дес.) после безуспешных торгов перешла в собственность банка. Таким образом, у крестьян-покупателей осталось 8371,0 тыс. дес. За этот же период площадь частного крестьянского землевладения увеличилась на 9066,5 тыс. дес. Следовательно, в период осуществления столыпинской реформы формирование буржуазной крестьянской земельной собственности произошло почти исключительно (92,3 %) при участии Крестьянского банка[571].

В целом, за весь период деятельности Крестьянского поземельного банка (1883–1915 гг.) крестьяне купили через него 17 737,1 тыс. дес. земли, им было выдано 398 тыс. ссуд на сумму 1774,3 млн руб. По количеству сделок преобладали единоличные покупатели (на их долю приходилось более 78 %), а по площади купленной земли – товарищества (около 59 %) (см. Таблицу 69). В среднем на одну сделку приходилось у отдельных домохозяев 13,6 дес. земли и 1,6 тыс. руб. выданной ссуды; у товариществ – 137,3 дес. земли и 13,9 тыс. руб. ссуды; у сельских обществ – 301,1 дес. земли и 22,1 тыс. руб. ссуды.

Прирост частного землевладения крестьянства за весь период деятельности банка (1883–1915 гг.) составил 23 133,4 тыс. дес. (в 1882 г. в частной собственности крестьян было 10 530,4 тыс. дес., а в 1915 г. – 33 663,8 тыс. дес.). Отсюда следует, что 76,7 % (17 737,1 тыс. дес.) частных крестьянских земель было приобретено через Крестьянский банк, который сыграл тем самым большую роль в формировании системы бессословного землевладения в России[572].

Главными районами операций Крестьянского поземельного банка в начале XX в. стали Центрально-Черноземный (на который приходилось 23,2 % от общего объема выданных банком ссуд) и Южный Степной (15,9 %). Кроме того, банк активно действовал и на Левобережной Украине (12,2 % ссуд) и в Среднем Поволжье (14,5 %). По количеству выданных ссуд выделялись также Белорусский и Юго-Восточный районы (Таблица 50).

Вопрос о том, как распределялись покупки банковских хуторов и отрубов среди различных групп крестьянства, исследован недостаточно. Среди историков нет единого мнения на этот счет. С. М. Дубровский утверждал, что «состав покупателей – это новая сельская буржуазия, которая до того имела мало собственной земли, но успела уже тем или иным путем накопить капитал и теперь реализовать его покупкой земли». П. Н. Зырянов полагает, что среди покупателей банковских земель преобладало среднее крестьянство и беднота[573].

Отчеты Крестьянского банка содержат подробные сведения о земельном обеспечении крестьян-заемщиков. В Таблице 70 представлены данные за 1910–1915 гг. о земельном обеспечении крестьян до и после покупки земли как из имений банка, так и у частных владельцев посредством банка.

До покупки земли из имений банка 20,6 % крестьян были безземельными, чуть больше половины (52,6 %) – малоземельными, 22,4 % – среднеземельными, и лишь 4,4 % были хорошо обеспечены землей (многоземельные). При посреднических сделках картина была похожей (соответственно – 14 %, 51,7 %, 28,9 % и 5,4 %). После покупки земельное обеспечение крестьян заметно улучшилось. Среди тех, кто купил землю у банка, уже 45,8 % были хорошо обеспечены землей, 38 % относились к среднеземельным и лишь 16,2 % – к малоземельным. При посреднических сделках большинство составили среднеземельные крестьяне (49,1 %), многоземельных было 23,9 %, т. е. почти в 2 раза меньше, чем при покупках земли у банка, а малоземельных осталось 27 %. Таким образом, среди заемщиков были представлены все группы крестьянства, как до покупки, так и после покупки. Покупка земли у Крестьянского банка в большей степени способствовала росту земельного обеспечения среднего и многоземельного крестьянства, но и после покупки среди заемщиков банка преобладали мелкие землевладельцы. Типичным клиентом Крестьянского поземельного банка был скорее середняк (а не кулак, как это было принято считать). Это вполне соответствовало той задаче, которая ставилась перед банком в период столыпинских преобразований, – насаждению в деревне мелкой частной земельной собственности.

Администрация банка, оценивая состав покупщиков, замечала, что «подавляющее большинство их представляет собою не тех деревенских бобылей, которые домогаются во что бы то ни стало захватить кусок “казенной” земли в надежде, что потом все равно простят, а прочных хлебопашцев, хотя и не располагавших крупным достатком, но проникнутых твердой решимостью заработать его своими руками»[574].

Таблица 70. Земельное обеспечение крестьян, купивших землю из имений Крестьянского банка и по посредническим сделкам в 1910–1915 гг.

Источник: Отчет Крестьянского поземельного банка (за 1910–1915 гг.). СПб., Пг., 1911–1916.

Анализируя роль Крестьянского банка в мобилизации земельной собственности в конце XIX – начале XX в., нельзя не согласиться с замечанием известного экономиста начала XX в. Б. Д. Бруцкуса, что «в вопросе о надлежащем подборе покупщиков свободная мобилизация имеет несомненные преимущества по сравнению с передачей земли из рук в руки в виде государственно-правового акта в целях удовлетворения потребительских нужд». И далее: «Мобилизационный процесс [посредством Крестьянского банка] привел к переходу земли из рук плохих хозяев [помещиков] не в руки каждого случайного крестьянина, а в руки тех, кто брался отвечать перед народным хозяйством за ее надлежащее использование»[575]. Для отечественных историков в недавнем прошлом были типичны осуждение Крестьянского банка за те «огромные» платежи, которые несли крестьяне по ссудам, предоставленным им банком для покупки земли, и утверждение о «непосильности» этих платежей для крестьян. Следствием этой точки зрения являлся тезис о «грандиозной» недоимочности заемщиков-крестьян[576].

Посмотрим на эти явления с современной точки зрения. Тот факт, что за выданную банком ссуду надо платить проценты, сегодня возражений вызывать не может. Хорошо известно, что платежи по ссудам, выданным Крестьянским банком, были выше, чем в Дворянском банке и акционерных земельных банках (в конце XIX в. в Крестьянском банке – 7,5–8,0 %, в акционерных земельных банках – 6,5–5,0 %, в Дворянском банке – 5,0–4,0 %, а в 1897 г. – 3,5 %). Это, как правило, вызывало гневное обличение «эксплуататорской сущности» Крестьянского банка и определялось как «грабеж» крестьянства. Однако никогда не учитывалось, что Крестьянский банк до 1906 г. (закон от 21 марта 1906 г., см. выше) выплачивал ссуды наличными деньгами и, как уже говорилось, нес значительные потери при реализации свидетельств. В платежах заемщиков Крестьянского банка была заложена компенсация за услугу банка при реализации закладных листов. Когда в 1906 г. банк перешел к выплате ссуд ипотечными облигациями, одновременно были снижены и платежи заемщиков (закон от 14 октября 1906 г.). Действительно, среди заемщиков Крестьянского банка было немало таких клиентов, которые оказались не в состоянии исправно осуществлять платежи. Банк предоставлял заемщикам-недоимщикам широкий спектр льгот, количество которых с каждым годом увеличивалось: в 1909 г. их было 78, в 1913 г. – уже 847. По данным отчета банка за 1914 г., по сумме отсроченных и рассроченных платежей на первом месте шли товарищества (52 %), затем отдельные домохозяева (34,1 %) и, наконец, сельские общества (13,9 %). В нестабильной экономической ситуации 1905–1906 гг. недоимочность заемщиков доходила до 75 % годового оклада платежей (в 1905 г. – 78,5 %, в 1906 г. – 75,4 %), но в 1907 г. уплаты заемщиков производились более исправно (98,8 %). В 1908–1911 гг. ежегодные поступления даже превышали оклады платежей – 106,9 %, 108,6 %, 101,6%

Таблица 71. Оклады и платежи заемщиков Крестьянского банка, 1907–1915 гг.

Источник: Отчет Крестьянского поземельного банка (за 1907–1915 гг.). СПб., Пг., 1908–1916.

Таблица 72. Имения, поступившие на торги и оставшиеся за Крестьянским банком (1907–1915 гг.)

Источник: Отчет Крестьянского поземельного банка за 1915 г. Пг., 1916. С. 89.

(Таблица 71). При этом годовой оклад платежей заемщиков постепенно рос вследствие развития операций банка. Рост ежегодных поступлений происходил за счет не только выплаты недоимок за прошедший год, но и растущих досрочных погашений по единоличным ссудам. Это можно рассматривать как своеобразный показатель стремления крестьян-заемщиков превратиться в самостоятельных земельных собственников. В последние два предвоенных года (1912–1913) сумма поступивших от заемщиков платежей снизилась незначительно – до 95 % годового оклада.

За неплатеж недоимок по ссудам Крестьянский банк, как и все другие ипотечные банки, прибегал к продаже имений заемщиков с публичных торгов. (Банк, как уже говорилось, предоставлял льготы заемщикам в уплате недоимок, если на то были объективные причины: неурожай, призыв на действительную службу во время войны, близость имения к району военных действий.)

Постановке на торги подлежали лишь те участки, владельцы которых уклонялись от взноса платежей банку без уважительных причин или сдавали свои участки в аренду. Количество участков, выставленных на торги, по отношению к общему числу залогов было невелико и ежегодно колебалось от 0,12 до 0,74 % (Таблица 72). А это значит, что подавляющее большинство заемщиков справлялось с платежами банку, хотя число тех, которые испытывали временные трудности, было намного больше (об этом, в частности, говорят данные о росте недоимок в 1912–1913 гг.). Из числа участков, выставленных на торги, значительная часть (по безуспешности торгов) оставалась за банком и поступала в его хозяйственное распоряжение.

Значительная часть земли, приобретенной при содействии Крестьянского банка, была обременена долгами кредитным учреждениям и частным лицам. Отношение заложенной земли ко всей приобретенной банком площади и размер долга, приходившегося на 1 дес. земли, заложенной в первые два периода деятельности банка, составляли[577]:

До 1906 г. при осуществлении сделок с землей, заложенной ранее в Дворянском или акционерных земельных банках, Крестьянский банк обязан был полностью погасить долги этим банкам. Досрочная уплата долгов земельным банкам поглощала огромные средства. По данным отчетов Крестьянского банка, в период 1901–1903 гг. на досрочное погашение ссуд земельными банками ушло 25 % всех средств, израсходованных в это время на операции Крестьянского банка.

Современники отмечали, что «для владельцев имений, в особенности обремененных долгами земельным банкам, эта возможность продать свои земли непосредственно в руки Крестьянского поземельного банка составляет иногда весьма и весьма серьезное подспорье: ведь не всегда в данный момент находятся покупщики вообще, и крестьяне в частности;…нередки случаи, когда частные покупщики воздерживаются вступать в сделку с собственником земли, выжидая или наиболее неблагоприятного для него времени, или момента принудительной продажи заложенного имения с публичных торгов за долги банкам»[578]. Таким образом, «прямая связь» между Крестьянским поземельным банком и другими земельными банками «должна была помочь дворянам, запутавшимся в ипотечных долгах», продать землю крестьянам, минуя всякого рода перекупщиков. В условиях нарастающего аграрного движения, когда на рынок было «выброшено» большое количество помещичьих земель, у акционерных земельных банков возникли опасения потерять вообще свои ссуды. Упорядочить продажу заложенных в Дворянском банке земель хотело и правительство. Именно этим объясняется появление новых правил перевода заложенных имений из Дворянского и акционерных земельных банков в Крестьянский в случае их покупки при содействии последнего[579].

Новый порядок покупки имений, ранее заложенных в Дворянском или акционерных земельных банках, был утвержден 28 апреля 1906 г. В законе говорилось, что Крестьянский поземельный банк принимает на себя лежащий на имении долг земельным банкам[580]. При этом имение освобождалось от залога в Дворянском и акционерных земельных банках. Последние отдавали Крестьянскому банку все документы на заложенное имение, взамен получали от него письменное обязательство о принятии им на себя долга. Аналогичная операция проводилась и при продаже Крестьянскому банку части заложенного имения. По принятому на себя долгу Крестьянский банк должен был осуществлять каждые полгода платежи в прежнем размере. Для уменьшения платежей Крестьянский поземельный банк мог пересрочить ссуду на более долгий срок. Выданные Крестьянским банком обязательства обеспечивались «как состоящими в залоге у банка приобретенными им за свой счет землями, так и всеми средствами, находящимися в распоряжении правительства». Крестьянский банк получал право в любое время погашать принятый на себя долг по имуществам, заложенным в акционерных земельных банках, закладными листами акционерных земельных банков по нарицательной цене. Полностью досрочное погашение принятого на себя долга Крестьянский поземельный банк обязан был произвести лишь в том случае, если имение (или его часть), по которому долг был принят, освобождалось от залога у Крестьянского банка[581]. К сожалению, в отчетах акционерных земельных банков систематических данных о переходе земель из этих земельных банков в Крестьянский нет. По Дворянскому банку такие данные имеются по началу XX в. Следовательно, сопоставить роль этих двух типов кредитных учреждений в формировании частного крестьянского землевладения по «прямым» показателям невозможно. Однако это можно сделать косвенным путем, рассмотрев сведения о величине капитальных долгов Крестьянского банка Дворянскому банку (вместе с Особым отделом) и акционерным земельным банкам, которые имеются в отчетах Крестьянского банка (Таблица 73). Из этих данных видно, что Крестьянский банк более интенсивно покупал земли, заложенные в Дворянском банке (или посредничал при таких покупках), чем земли, которые были заложены в акционерных земельных банках. Чем это можно объяснить?

Таблица 73. Капитальные долги Крестьянского банка земельным банкам (на 1 января каждого года), 1906–1915 гг.

Источники: Статистика долгосрочного кредита в России. 1916 г. Вып. 1. Пг., 1916. С. 41; Отчет Крестьянского поземельного банка (за 1906–1915 гг.). СПб., 1907–1915. Подсчитано автором.

Как уже говорилось, площадь земель, предложенных Крестьянскому банку, значительно превышала площадь земель, действительно купленных банком или при его участии. Предварительно банк тщательно рассматривал каждый случай (заявление о продаже имения). Вполне понятно, что Крестьянский банк, возглавлявшийся одним с Дворянским банком управляющим, отдавал предпочтение заемщикам последнего.

Кроме того, среди заемщиков акционерных земельных банков недворянская прослойка была более широкой. А организация перезалога земель в Крестьянский банк, безусловно, помимо чисто финансового расчета (перезаложить потери от реализации свидетельств Крестьянского банка на новых заемщиков – крестьян), имела и сословный подтекст (помочь дворянству продать имения).

Сумма капитального долга Крестьянского банка акционерным земельным банкам все время была примерно в 4 раза меньше, чем сумма такого же долга Дворянскому банку. К тому же удельный вес капитального долга в общей сумме ссуд Дворянского банка был гораздо большим, чем его доля в суммарной ссуде акционерных земельных банков. В 1913 г. произошло резкое сокращение долга Крестьянского банка акционерным земельным банкам, в то время как его долг Дворянскому банку продолжал неуклонно возрастать. Это объясняется тем, что в 1912–1913 гг. Крестьянский банк широко использовал право досрочно погашать свои долги акционерным земельным банкам их же закладными листами и произвел эту операцию на сумму по номиналу 39,5 млн руб. Размер долга Крестьянского банка акционерным земельным банкам за 1912 г. сократился с 46,7 млн руб. до 10 млн руб. В 1913 г. акционерные земельные банки получили от Крестьянского банка своих закладных листов на 10 млн руб., и к концу указанного года Крестьянский банк оставался должен акционерным земельным банкам лишь 50 тыс. руб.[582], Как уже говорилось, это было невыгодно акционерным земельным банкам, но, напротив, выгодно Крестьянскому банку, так как закладные листы, которые получили акционерные банки при досрочном погашении, шли на бирже ниже номинала. В 1912 г. курс закладных листов на Петербургской бирже составил от 81 до 90 за 100. В 1913 г. курс составлял от 80,75 до 89,38[583].

Обратимся к данным отчетов Дворянского банка о переходе земель, заложенных в этом банке, к Крестьянскому банку.

Здесь имеются сведения о ежегодных переходах земель из Дворянского банка в Крестьянский за 1902–1915 гг.: купленных в течение года Крестьянским банком и при его содействии, а также перезаложенных в Крестьянский банк (Таблица 74).

По этим данным видно, что процесс перехода земель из Дворянского банка в Крестьянский был неравномерным, более того, имел сильные колебания во времени. До 1905 г. ежегодно Крестьянским банком (и при его содействии)[584] покупалось в среднем около 11 % от общей площади закладываемых в течение года в Дворянском банке земель[585], т. е. примерно 1/10 от закладываемых земель «уходила» в Крестьянский банк. В общей площади земель, ежегодно покупаемых Крестьянским банком и при его содействии, это составляло в среднем 25 %, т. е. примерно 1/4 часть земель, купленных посредством Крестьянского банка, «пришла» из Дворянского. После 1906 г. ситуация резко меняется.

Большая часть земель, купленных крестьянами через Крестьянский банк, состояла до этого времени в залоге у Дворянского банка. О предпочтении Крестьянским банком земель, принадлежавших заемщикам Дворянского банка, уже говорилось выше. В 1907 г. у Дворянского банка Крестьянским поземельным банком и при его содействии было куплено 1272,1 тыс. дес. земли, т. е. почти в 2 раза больше, чем было заложено в том же году в Дворянском банке (по первоначальным залогам); в 1908 г. – 640,5 тыс. дес. – в 5,3 раза больше; в 1909 – в 1,7 раза больше (Таблица 74). Однако ситуация 1907–1909 гг. в целом была нетипична для взаимоотношений этих банков. В 1910 и 1911 гг. продажи падают в среднем до 30 % от площади всех земель (в т. ч. перезалогов) и до 90 % от площади первоначально поступающих в залог Дворянскому банку земель. В дальнейшем соотношение между площадью земель, закладываемых в Дворянском банке и ежегодно продаваемых посредством Крестьянского банка, возвращается к «исходной позиции» начала XX в. Официальный «Обзор деятельности Крестьянского поземельного банка» комментирует произошедшие изменения так: после того как аграрные волнения пошли на спад, «среди землевладельцев понемногу возрождалась уверенность как в прочности их владения, так и в возможности продолжить хозяйство. Обстоятельство это не могло не отразиться на восстановлении в земельном обороте более устойчивого равновесия между предложением и спросом. Число заявлений Крестьянскому банку о продаже земель снизилось…»[586]. Кроме того, сокращению предложения земли Крестьянскому банку содействовал рост цен на землю, арендных цен и цен на продукцию помещичьих хозяйств[587]. Одновременно с уменьшением объема покупок крестьянами земель через Крестьянский банк рос объем покупок ими земель, заложенных в акционерных земельных банках и в Дворянском банке.

Таблица 74. Переход земли из Дворянского банка в Крестьянский банк, 1902–1915 гг.

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1902–1915 гг.). СПб., 1903–1916. Составлено и подсчитано автором.

Всего за период проведения столыпинской реформы (1906–1915 гг.) посредством Крестьянского банка крестьянами было куплено 10 570 имений (4398 полностью и 6172 частично), ранее заложенных в Дворянском банке. Это составляло 40,8 % (3876,6 тыс. дес.) от общей площади земли, заложенной (в т. ч. и перезаложенной) за этот период в Дворянском банке (9265,8 тыс. дес.), и превышало (на 11 %) площадь первоначальных залогов (см. Таблицу 74). Следовательно, крестьяне за период проведения столыпинской реформы купили земель, ранее заложенных в Дворянском банке, больше, чем дворяне заложили за это же время по первоначальным залогам. Это говорит о том, что процесс формирования частного крестьянского землевладения шел в значительной степени за счет заемщиков-дворян, которые не смогли адаптироваться к новым экономическим условиям. Почти половина (40 %) всех земель, купленных крестьянами посредством Крестьянского банка, состояла ранее в залоге у Дворянского банка. Итак, Крестьянский поземельный банк занимал солидное место в операциях Дворянского банка. Оба государственных земельных банка действовали в согласованном дуэте, кото рый, с одной стороны, субъективно помогал неспособным адаптироваться к новым экономическим условиям дворянам «прилично» продать землю, с другой – объективно являлся механизмом, способствовавшим формированию бессословного землевладения.

К началу 1906 г. рыночный курс 4,5-процентных свидетельств Крестьянского банка составлял всего 79 руб. за 100, и несоответствие между платежами заемщиков и обязательствами банка вновь достигло такой же значительной величины, как и в 1904 г. (На каждую сотню ссуды, при сроке в 55,5 года, заемщики платили: на рост 4 руб. 50 коп., на погашение 42 коп., на расходы по управлению 30 коп. и на покрытие курсовой разницы 53 коп., а всего 5 руб. 75 коп. Сам же банк уплачивал: на рост 4 руб. 50 коп., на погашение 42 коп., на расходы по управлению 30 коп. и на покрытие курсовой разницы 1 руб. 3 коп., итого – 6 руб. 25 коп., т. е. на 50 коп. больше[588].) Как уже говорилось, реализация 4,5-процентных свидетельств по курсу 79 % даже на сумму 300 млн руб. привела бы к потере в 63 млн руб., на покрытие которых источников уже не было. Кроме того, обнаружилась невозможность размещения на внутреннем денежном рынке свидетельств банка на суммы, соответствующие возложенным на него обширным задачам. Все это заставило Министерство финансов принять меры к возможному сокращению количества выпускаемых свидетельств Крестьянского банка, с сохранением для последнего возможности производить свои операции в наиболее широких размерах.

В связи с этим был разработан ряд мероприятий. Во-первых, при участии представителей учреждений земельного кредита были составлены предложения о том, что при покупке самим банком или при его посредничестве земель, ранее заложенных в частных земельных банках или Дворянском банке, ссуды не погашались бы, а переводились на Крестьянский банк (об этой операции см. выше). Крестьянский банк выдавал бы обязательство о своевременном взносе причитающихся по ссудам платежей. Свои ссуды банк выдавал бы покупщикам-крестьянам на прежнем основании, так что в платежах по этим ссудам они имели бы отношение только к Крестьянскому банку. Благодаря этой мере выпуск свидетельств банка уменьшился бы на всю сумму капитальных долгов, состоящих на приобретаемых банком или при его посредничестве землях, сумма которых составила бы около 25 % от общих затрат банка.

Во-вторых, было предложено и все остальные суммы, подлежащие выдаче из Крестьянского банка как лично собственникам земель, так и за их счет другим лицам, выдавать не наличными деньгами, а свидетельствами банка. В этом случае уже сами владельцы должны были бы выждать более благоприятной конъюнктуры на фондовом рынке для их продажи, а потери от реализации свидетельств падали на продавцов земли. Для того чтобы не уменьшились предложения по продаже земли банку, сначала было предложено увеличить процент годовых по свидетельствам до 5 %.

В-третьих, в целях еще большего сокращения выпуска свидетельств банка, было внесено новое предложение предоставить продавцам земли, вместо получения на руки свидетельств, право занесения в книги банка обязательства на имя продавца о выплате ему дохода, а затем и капитала, без права передачи такого обязательства другим лицам, кроме передачи по наследству. Для привлечения продавцов к такому способу получения положенных им сумм было предложено повысить доход по именным записям до 5,5 % годовых, а погашение их производить через 5 лет после записи, в течение 10 лет равными ежегодными платежами. Выгоды в этом случае получали бы не только владельцы именных записей (в виде повышенного процента), но и остальные продавцы земли банку, так как уменьшение количества выпускаемых в обращение свидетельств банка поддерживало бы их рыночный курс на более высоком уровне. Изложенные выше предложения были внесены в Государственный совет и им одобрены, причем доход по именным записям был повышен до 6 % годовых (в дальнейшем они стали называться 6-процентными именными обязательствами). Кроме того, с 3 ноября 1905 г. покупка имений стала производиться также на суммы, получаемые от реализации свидетельств банка, и, таким образом, источник средств для проведения всех операций сделался общим (свидетельства + собственный капитал). А через 5 месяцев вышел еще один закон, освободивший банк от обязанности реализовывать выпускаемые им процентные бумаги. Это закон от 21 марта 1906 г., по которому банк прекратил выдачу ссуд и уплату за приобретаемые им имения наличными деньгами[589].

Из вышеназванного указа следует, что Крестьянский банк имел две категории средств (наличность не учитывалась, так как использовалась для исключительных операций): 1) средства, полученные от реализации свидетельств, и 2) свидетельства, выпущенные банком, но не реализованные.

Какие же свидетельства имеются в виду? В этот период в обращении находились ранее выпущенные 4-процентные, вновь выпущенные 4,5-процентные, 5-процентные свидетельства и 6-процентные именные обязательства (в 1912 г. были выпущены на небольшую сумму 5,5-процентные свидетельства). После июля 1906 г. реализация 4,5-процентных свидетельств больше не производилась. Во-первых, потому, что по большей части ссуд и уплат за имения, подлежавших выдаче на прежних основаниях наличными деньгами, расчеты были закончены. Во-вторых, в связи с тем, что свободная наличность оборотных средств позволяла производить расчеты наличными деньгами, не прибегая к реализации свидетельств. Реализация 5-процентных свидетельств производилась для осуществления некоторых платежей за счет продавцов земли и для покупки имений с публичных торгов. Нереализованные 4,5-процентные и 5-процентные свидетельства выдавались на руки продавцам земли, которые могли затем их реализовать по рыночному курсу. Курс свидетельств банка, довольно низкий в 1906 г., к 1912 г. почти достиг номинала, а по 5-процентным свидетельствам даже превысил его.

6-процентные именные обязательства обменивались Крестьянским банком на наличность, причем исключительно за счет продавцов. По решению Совета министров пенсионные и эмеритальные кассы различных ведомств обязывались вкладывать свои средства в 6-процентные именные обязательства банка. Эти обязательства реализовывались по курсу 95 руб. за 100. Оставшиеся 6-процентные именные обязательства частично были выданы на имя продавцов земли, а частично – на имя лиц или учреждений, указанных при расчетах продавцами.

Всего к началу 1916 г. в обращении находилось всех свидетельств Крестьянского банка на сумму 1348,5 млн руб. Для сравнения: ипотечных облигаций Дворянского банка было в обращении на сумму 919 млн руб., а облигаций десяти акционерных земельных банков – на сумму 1313,9 млн руб. Всеми ипотечными учреждениями (включая городские кредитные общества и др.) к этому времени было выпущено в обращение ипотечных облигаций на сумму 5516,7 млн руб.[590] Крестьянский банк занимал среди них первое место (24 %), т. е. играл большую роль на рынке ценных бумаг России. Курс его свидетельств был выше, чем курс закладных листов акционерных земельных банков. О стабильном положении ипотечных облигаций Крестьянского банка на рынке ценных бумаг свидетельствует и тот факт, что они пользовались спросом у представителей иностранного капитала. На его долю в 1913 г. приходилось 10 % номинальной стоимости всех ипотечных государственных бумаг[591].

Суровую оценку историков, скорее даже порицание, вызывала и вызывает та поддержка, которую Крестьянский банк получал от Государственного казначейства и Минфина. При этом умалчиваются ее цели и искажаются размеры. Действительно, Крестьянский банк был теснейшим образом связан с правительственными учреждениями – Министерством финансов, Главным управлением землеустройства и земледелия, Государственным казначейством, которые не только осуществляли идейное руководство банком, но и оказывали ему (особенно в период проведения столыпинской реформы) стабильную финансовую поддержку. Поскольку Крестьянский банк являлся государственным ипотечным учреждением, такая поддержка, на наш взгляд, вполне закономерна. Важно лишь понять, чем она была вызвана и какие цели при этом преследовались.

Ранее упомянутый выпуск 6-процентных именных обязательств с изъятием их из биржевого обращения давал возможность, несмотря на угнетенное состояние денежного рынка, производить в больших масштабах покупку земель, не понижая расценки свидетельств Крестьянского банка. Всего с 1906 по 1913 гг. было выпущено 6-процентных обязательств на 370,5 млн руб.[592] Выпуск в обращение именных обязательств с уплатой по ним 6 % в год, тогда как размер платежа по ссудам банка составлял 5 %, вызывал необходимость доплат в 1 %, которые производились на основании законов от 21 марта 1906 г. и 10 мая 1912 г. за счет средств Государственного казначейства. Согласно закону от 25 июня 1906 г., из того же источника пополнялся недостаток в средствах банка, вызываемый понижением со второго полугодия 1906 г. платежей заемщиков. Помощь Государственного казначейства банку была весьма заметной. Доплаты постепенно возрастали и (несмотря на понижение в 1911 г. процента по свидетельствам Крестьянского банка с 5 % до 4,5 %) достигли за период 1906–1916 гг. 145,6 млн руб.[593] Таким обра зом, су бси дии из бюджета покрывали разницу в платежах по обязательствам банка и по выданным ссудам. Следовательно, финансовая поддержка Государственного казначейства непосредственно отвечала интересам заемщиков банка и способствовала стабилизации его положения на рынке ценных бумаг.

Собственный капитал банка с 1908 по 1915 гг. составлял неизменную величину – 10,2 млн руб. (в 1907 г. – 11,8 млн руб.). Неприкосновенный запас имени императора Николая II, учрежденный в 1913 г. в честь трехсотлетия царствования Дома Романовых, увеличивался за счет прибылей от продажи бывших земель удельного ведомства и к 1 января 1916 г. составил 4,7 млн руб.[594]

Общая структура доходов и расходов банка в этот период его деятельности была следующей (Таблица 75). Основные доходы банка формировались за счет прибылей, получаемых от операций с недвижимостью: во-первых, от продажи имений, оставшихся за банком от неисправных заемщиков, во-вторых, от распродажи приобретенного банком земельного запаса. Кроме того, значительная часть имений, находившихся в хозяйственном ведении банка, сдавалась в аренду и также приносила доход. Уровень доходов банка по этим статьям (в таблице они сведены в одну рубрику) не был устойчивым: его максимум – 22,8 млн руб. – приходился на 1908 г., когда банк интенсивно занимался распродажей земельного запаса, и был достаточно высоким в течение последних пяти лет (от 20,4 до 14,5 млн руб.), главным образом, за счет эксплуатации имений, находившихся в хозяйственном ведении банка.

Вторым важным источником постоянно возраставших доходов были ежегодные взносы заемщиков на расходы по управлению и на составление запасного капитала. Значительно меньше поступлений в доходную часть баланса шло за счет пеней с неисправных заемщиков и процентов на рассроченные и отсроченные платежи. Специальный процентный фонд для расчетов по обязательствам банка формировался за счет платежей, выплачиваемых заемщиками за полученные ссуды (срочные платежи), и доходов банка от принадлежавших ему ценных бумаг. Остаток этого процентного фонда увеличивался в течение шести лет с 1906 г. по 1911 г. Это означало, что аккумулируемые банком ресурсы превышали средства, необходимые для удовлетворения его обязательств (а именно: оплаты купонов свидетельств банка, процентов по 6-процентным именным свидетельствам, платежей земельным банкам – Дворянскому и акционерным земельным банкам – при банковских перезалогах и оплаты вышедших в тираж свидетельств). Однако в 1912 г. ситуация резко изменилась: остатки по счету процентов по обязательствам банка превысили остаток процентного фонда. Это было вызвано тем, что в последние годы своей деятельности Крестьянский банк в ускоренном темпе расплачивался по своим нетрадиционным (т. е. не предусмотренным уставом) обязательствам (см. выше, с. 354).

В течение 1911–1914 гг. большей частью были ликвидированы обе чрезвычайные финансовые операции – выпуск 6-процентных обязательств и перевод банковских долгов. К 1 января 1915 г. в обращении находилось 6-процентных именных обязательств на сумму 3980 тыс. руб., а переведенный на Крестьянский банк капитальный долг земельным банкам достигал 132 млн руб. В начале 1915 г. распоряжением Министра финансов были назначены к единовременному погашению в течение 1915 г., согласно закону от 21 июня 1910 г., все 6-процентные именные обязательства на сумму 3,9 млн руб. Капитальный долг земельным банкам за 1915 г. сократился на 925 тыс. руб. (т. е. к 1 января 1916 г. составил 181 млн руб.).

Таблица 75. Доходы и расходы Крестьянского банка в 1906–1915 гг. (в млн руб.)

Источник: Отчет Крестьянского поземельного банка (за 1883–1915 гг.). СПб., Пг., 1884–1916.

Итак, данные отчетов Крестьянского банка за 1906–1915 гг. показывают, что в последний период деятельности банка произошло существенное перераспределение в соотношении отдельных доходных и расходных статей. И в доходах, и в расходах первое место заняли статьи, связанные с недвижимостью. Основной расходной статьей среди всех затрат на землю стала оплата процентов, начисленных на капитальные долги имений, купленных банком, а основной доходной статьей – поступления от приобретенных банком имений. Все это свидетельствовало о том, что земельный запас становился определяющим фактором деятельности банка и придавал ей коммерческий характер.

По финансовым итогам года последний период в деятельности банка начался с убытка в 244 тыс. руб. в 1906 г., а в следующем году он достиг уже 1,6 млн руб.

Довольно быстро банку удалось преодолеть дефицитный баланс. В 1908–1911 гг. ежегодная прибыль составляла около 1 млн руб. В 1912 г. прибыль возросла на 8 083 055 руб., вследствие сокращения расходов на 4 133 553 руб. и увеличения доходов на 3 949 501 руб. (в частности, сбережения банка на курсовой разнице по досрочному погашению переведенных долгов земельным банкам составили 2 559 436 руб.). Прибыль обращалась на пополнение запасного капитала, который к 1 января 1916 г. достиг 32 529 096 руб.

Таким образом, Крестьянский банк был важным звеном системы государственного ипотечного кредита. В результате стремительного развития всех своих операций по выдаче ссуд Крестьянский поземельный банк к 1915 г. занял первое место среди всех учреждений ипотечного кредита по количеству и объему выданных ссуд. К 1915 г. им было выдано 377 683 ссуд общим объемом 1 350 768 тыс. руб. под залог 15 912 тыс. дес. земли. На его долю к этому времени приходилось 74,4 % от общего числа ссуд и 38,1 % от общего объема ссуд, выданных под залог земли. За ним шли, заметно поотстав, акционерные земельные банки (26,5 %) и Дворянский банк (23,8 %). А вот по площади заложенной земли он несколько уступал акционерным земельным банкам. Удельный вес земли, заложенной в Крестьянском банке, при этом равнялся 25,8 %, а в акционерных земельных банках по-прежнему около 38 % (37,7 %). Сумма ссуды на 1 дес. заложенной земли в Крестьянском банке стабильно была выше, чем в Дворянском и акционерных земельных банках (соответственно: 84,9 руб., 61 руб., 40,4 руб.). Это можно объяснить тем, что если в акционерных земельных банках ссуда, как правило, не превышала 60 %, в Дворянском банке – 70 %, то в Крестьянском доходила до 90 %»[595].

Особое значение Крестьянского банка заключалось в том, что он играл большую роль в попытках правительства решить крестьянский вопрос. Вследствие этого происходил постепенный переход от выполнения им функций пассивного инструмента консервации существующей системы поземельных отношений в 80–90 гг. XIX в. к активному вмешательству в процесс перестройки земельных отношений, особенно в годы столыпинской аграрной реформы.

Рост объема операций Крестьянского поземельного банка наблюдается с 1895 г., а с 1906 г. он принимает стремительный характер. Именно тогда Крестьянский банк выходит на первое место среди всех других ипотечных учреждений по количеству и объему выданных ссуд, по общему объему находившихся в обращении ипотечных облигаций. Крестьянский банк сыграл значительную роль в формировании системы буржуазной земельной собственности в России в начале XX в. В период проведения столыпинской реформы деятельность Крестьянского банка положила «почин делу переустройства земельного быта деревни. Она была направлена на то, чтобы пробудить в сельском населении чувство собственности, заглушавшееся социалистической проповедью о равнении [т. е. об уравнительном распределении] всей земли»[596]. Конечно, это было только начало той трудной, огромной исторической работы, которой не суждено было завершиться. Однако, по мнению автора этих строк, ценный опыт Крестьянского банка несомненно может быть использован в наше время, при переустройстве современной деревни.

Конфискация помещичьего землевладения и отмена частной собственности на землю, осуществленная советской властью 8 ноября 1917 г., подорвали самые основы существования ипотечных банков. 8 декабря 1918 г. был принят декрет о ликвидации государственных ипотечных банков России – Дворянского и Крестьянского банков[597]. Это было поручено Государственному банку, ставшему позднее Народным банком. В составе Народного банка был организован специальный отдел, ведающий ликвидацией ипотечных банков. Операции земельных банков были немедленно прекращены. Принадлежавшие ипотечным банкам земельный фонд, строения и сельскохозяйственный инвентарь были переданы в распоряжение земельного комитета совета Народного банка. Было создано Временное управление делами государственных земельных банков. При филиалах Народного банка создавались временные комиссии по ликвидации ипотечных банков с участием членов советов бывших ипотечных банков. Ликвидационная работа шла очень медленно. По состоянию на 25 июля 1918 г. из 52 отделений Дворянского и Крестьянского банков ее вели только 18 отделений.

По постановлению Народного комиссариата финансов от 30 ноября 1918 г. была проведена реорганизация ликвидацион ного аппарата земельных банков. Была создана Центральная ликвидационная комиссия земельных банков – «Целикземб», в состав которой вошли представители от Наркомфина, Народного банка и служащие бывших ипотечных банков. На местах были сформированы аналогичные ликвидационные комиссии – «ликзембы». Во второй половине 1919 г. «Целикземб» был слит со Специальным отделом Народного банка РСФСР, ведающим ликвидацией ипотечных банков. По указанию Наркомфина, ликвидационные комиссии должны были: 1) передать земельному отделу Наркомфина всю землю, находившуюся в распоряжении ипотечных банков; 2) выделить те активы банков, которые не подлежали аннулированию; 3) составить списки дебиторов и кредиторов банков; 4) произвести расчеты с заемщиками банков и составить ликвидационные балансы.

Декретом от 4 мая 1920 г. правительство аннулировало все расчеты по ипотечным долгам. В середине 1920 г. были составлены сводные ликвидационные балансы и, тем самым, закончена работа с ипотечными банками. По данным этих балансов, задолженность заемщиков Крестьянского банка по ссудам на 1 января 1918 г. составляла 1335,7 млн руб. (Дворянского банка – 1048,6 млн руб., акционерных земельных банков 1491,1 млн руб.). Стоимость закладных листов и облигаций, выпущенных в обращение Крестьянским банком, равнялась 1472,6 млн руб. (Дворянским банком – 942,7 млн руб., акционерными земельными банками – 1445,2 млн руб.). Бумаги государственных земельных банков были объявлены недействительными еще по декрету Совета Народных Комиссаров от 21 января 1918 г. «Об аннулировании государственных займов».

Еще современники не раз подчеркивали большую роль ипотечного кредита в мобилизации земли[598]. Желающие продать землю стремились заложить ее по возможно более высокой оценке, так как чем выше была ссуда на имении, тем дороже продавалась земля. Покупатель получал возможность избегать единовременного вложения наличных капиталов в покупку земли, уплачивая лишь разницу между ссудой и ценой, становился заемщиком банка и остальное платил ему в рассрочку. Вместе с тем, ипотека могла временно «тормозить» темпы мобилизации, так как давала возможность слабым в экономическом отношении хозяйствам получить средства, не продавая землю. Однако такие землевладельцы, как правило, не могли справиться с ипотечными платежами и рано или поздно продавали землю. Кроме того, закладывая землю по высокой оценке, дворяне могли выждать наиболее благоприятный момент для ее продажи. Из двух тенденций – «ускоряющей» и «тормозящей» мобилизационный процесс – безусловно, преобладала первая. Ускоряя процесс мобилизации земельной собственности, ипотечный кредит способствовал разрушению дворянского сословного землевладения, формированию буржуазной земельной собственности, складыванию всероссийского земельного рынка.

В дореволюционной исторической литературе вопрос о мобилизации земельной собственности был неотделим от проблемы «оскудения дворянства» и «утечки» дворянских земель. Это нашло отражение в периодике – журналах («Русское богатство»[599], «Русская мысль»[600], «Вестник финансов, промышленности и торговли», «Народное хозяйство» и др.[601]) и газетах («Хозяин»[602], «Неделя»[603], «Русские ведомости»[604]), где затрагивались частные стороны этого вопроса или освещалась динамика мобилизационного процесса в 70–90-е годы XIX в., в основном в ракурсе «судьбы» дворянского землевладения. Имеются и монографические исследования, но их немного. М. Н. Соболев дал картину перераспределения земельной собственности до середины 90-х годов XIX в.[605] В. А. Косинский, изучая эволюцию крестьянского хозяйства при капитализме (в рамках концепции о некапиталистической эволюции земледелия при капитализме и связанной с ней теорией устойчивости крестьянского хозяйства), рассматривал процессы перехода земли от дворянства к недворянским сословиям и постепенного дробления частной земельной собственности[606].

Кроме того, Косинским была написана монография, специально посвященная мобилизации земельной собственности, в которой автор в русле уже упомянутой концепции пытался выявить социально-экономические факторы, определявшие этот процесс[607]. Наиболее фундаментальным исследованием является работа В. В. Святловского, где дан развернутый анализ основных тенденций процесса мобилизации земли до 1908 г.[608] В завершение назовем работу А. И. Чупрова, который также сделал попытку выявить факторы, определявшие процесс движения земельной собственности, исходя из динамики хлебных цен и урожаев[609].

Вновь историки вернулись к этим сюжетам лишь в 60– 80-е годы XX в. После основательного труда В. В. Святловского новый подход к изучению мобилизационного процесса можно было найти только в контексте исследования сопряженных с этим вопросом проблем. Первым это сделал А. М. Анфимов при изучении помещичьего хозяйства[610], затем И. Д. Ковальченко, анализируя процесс формирования единого всероссийского земельного рынка[611], и, наконец, В. Н. Литуев, который показал процесс мобилизации дворянской земельной собственности в ракурсе функционирования двух типов пореформенных земельных рыночных отношений – дворянско-межсословных и корпоративно-дворянских[612]. А. М. Анфимовым совместно с И. Ф. Макаровым были изданы ранее не публиковавшиеся сведения о купле-продаже земли за 1906–1914 гг. (по данным «Сенатских объявлений»), и в предисловии к публикации дан сжатый анализ мобилизационного процесса в этот период[613].

Вопрос о взаимосвязи ипотечного кредита и земельной мобилизации практически не являлся предметом специального исследования. Из дореволюционных авторов он затрагивался лишь С. С. Хрулевым, да и то в самом общем виде. Наибольший интерес вызывают наблюдения автора как знатока кредитного дела[614]. Что касается его подсчетов (при анализе земельного кредита и мобилизации земельной собственности), то, во-первых, они ограничены концом XIX в. (в них лишь упоминается статистика мобилизации земельной собственности, которая начала издаваться в 1893 г.), во-вторых, они имеют приблизительный характер и нуждаются в серьезном критическом подходе. Небрежность и большие «допуски» в подсчетах можно объяснить целевым назначением этой работы. Главная задача председателя правления Полтавского акционерного земельного банка заключалась не в глубоком научном изучении данной проблемы, а в том, чтобы доказать полезность ипотечного кредита в условиях перестройки помещичьих хозяйств и обосновать линию акционерных земельных банков на необходимость сохранения высоких платежей по ипотечным ссудам. В. В. Святловский, анализируя процесс мобилизации дворянского землевладения, замечал, что его быстроте не могла не способствовать организация кредита, которая везде и всюду ускоряет мобилизационный процесс[615]. В ряде работ затрагивается вопрос о роли Крестьянского банка в общем процессе мобилизации земельной собственности[616]. Из работ последних двух десятилетий можно указать лишь две, где вскользь отмечено, что земельный кредит был связан с мобилизацией земли[617]. Причем автор одной из этих работ, А. П. Корелин, подчеркивает противоречивое воздействие ипотеки на ход мобилизации[618].

Цель данной главы – восполнить пробелы в изучении мобилизационного процесса, для этого будет дана широкая картина мобилизации земель при участии земельных банков за весь пореформенный период. Во-первых, на основе массовых статистических данных о площади заложенных земель, взятых из «Статистики долгосрочного кредита в России», и сведений об общей площади мобилизованной земли из «Материалов по статистике движения землевладения» за конец XIX – начало XX в. (1871–1905 гг.) с применением количественных методов и ЭВМ будут выявлены взаимосвязи между процессами залога и мобилизации земельной собственности. Во-вторых, на данных отчетов Государственного Дворянского земельного банка о переходах заложенных земель к новым владельцам будет показан сам механизм мобилизации земельной собственности через систему ипотечного кредита. Отдельное внимание при этом будет уделено перезалогам земельных имуществ, перешедших к новым владельцам, в акционерные земельные банки и в Крестьянский банк.

Под мобилизацией земельной собственности понимается свободный от всяких ограничений процесс перехода земли от одного собственника к другому. С юридической точки зрения, мобилизация связана с правом собственника по своему усмотрению неограниченно отчуждать, приобретать, дробить, соединять, закладывать и передавать по наследству земельные владения.

В дореформенную эпоху купля-продажа земель имела весьма ограниченный характер, так как она происходила почти исключительно внутри дворянского сословия. Предоставление в начале XIX в. (в 1801 г.) другим сословиям ограниченных прав купли-продажи земель практически не изменило характера и размера их оборота на рынке. Усиленная купля-продажа земель начинается лишь с отменой крепостного права. Вызванное развитием капитализма обращение земель, в сущности, отражало процесс создания буржуазной частной собственности на землю, правда социально-сословная база складывающегося земельного рынка была довольно узкой. Сфера мобилизации была ограничена государственными, удельными, церковными, кабинетскими землями, а также землями городов и общественных учреждений. Общинные земли крестьян по Положению 1861 г. были неотчуждаемы, пока на них лежал выкупной долг. С разрешения государственной власти и при уплате выкупной суммы сельские общины могли отчуждать земли. 14 декабря 1893 г. был издан новый закон, по которому все крестьянские надельные земли признавались вообще неотчуждаемыми. Земля крестьянских общин могла быть продаваема при наличии особого постановления схода, состоящего не менее как из 2/3 всех крестьян, имевших право голоса на сходе, и утверждения его государственной властью (губернской, если цена продаваемой земли не превышала 500 руб., и министра внутренних дел, если цена была выше). Таким образом, до указа 9 ноября 1906 г., положившего начало столыпинской аграрной реформе, крестьянские надельные земли не были объектом мобилизации. В свободном товарообороте находились лишь частновладельческие земли, большую часть которых составляли земли дворян (79,8 % в 1877 г. и 61,9 % в 1905 г.). При этом крупные изъятия из товарооборота имелись и среди частновладельческих земель. Это майораты, заповедные имения. Поземельные участки, находившиеся в частной собственности отдельных крестьян, до 1906 г. могли быть продаваемы только крестьянам, принадлежащим к той же общине; для промышленных целей эти участки могли быть отчуждаемы лицам всех сословий, но с разрешения Министерства внутренних дел.

За период с 1863 по 1914 гг. было совершено 1 632 817 сделок по купле-продаже земли на общую сумму 8990,7 млн руб. Темпы мобилизации в течение всего пореформенного периода в целом возрастали. Так, в 1863–1878 гг. по всей Европейской России было продано 38,3 млн дес. земли, в 1879–1893 гг. – 45,8 млн дес., в 1894–1910 гг. – 60,2 млн дес. Всего через рыночный оборот прошло 161,6 млн дес., что составляло 166 % к общей площади частновладельческих земель в 1905 г. (97 млн дес.). Число сделок увеличилось с 212 986 в первый период (1863–1878 гг.) до 368 256 во второй (1879–1893 гг.). В конце XIX – начале XX в. количество сделок выросло до 721 899 (1894–1910 гг.). Стоимость земельных имуществ, поступивших на рынок в начале XX в., была в 6,5 раза больше, чем стоимость тех, которые были проданы в 60–70-х годах XIX в. (Таблица 76).

Таблица 76. Продажа частновладельческой земли в Европейской России в 1863–1914 гг.

Источники: Материалы по статистике движения землевладения в России. Вып. XIII–XX. СПб., 1907–1917; Динамика движения землевладения в России. 1906–1914 гг. М., 1989. Составлено и подсчитано автором.

Основные тенденции мобилизации земельной собственности в пореформенной России – переход от сословности к бессословности в землевладении, дробление недвижимой собственности, значительный рост цен на землю и ускорение мобилизационного процесса.

Основными продавцами и покупателями земли на российском земельном рынке были дворяне (см. Таблицу 8). За 1863–1914 гг. дворянами было продано 99 851,6 тыс. дес. земли на сумму 5033,4 млн руб. Это составляло 188 % от площади дворянского землевладения в 1905 г. (53,2 млн дес.) и 238 % от общей площади дворянских земель в 1915 г. (42 млн дес.). На долю дворян приходилось 2/3 от общей площади их земель, проданных на земельном рынке, и чуть более половины от общей стоимости земли на рынке Европейской России в пореформенный период. По данным земельных переписей, с 1877 г. по 1905 г. площадь дворянского землевладения уменьшилась с 78 % до 52 % от площади всех частновладельческих земель, или, иначе, сокращалась ежегодно на 1 %. Однако, будучи втянутым в торговлю землей, дворянство не только отчуждало, но и приобретало ее, являясь не только первым продавцом, но и первым покупщиком на русском земельном рынке. Всего за пореформенный период дворяне совершили 179 тыс. сделок-покупок и приобрели 53 827,3 тыс. дес. земли (т. е. столько, сколько у них было в начале XX в.) на общую сумму 2483,8 млн руб. В итоге процесса мобилизации площадь дворянского землевладения сократилась на 46 024,3 тыс. дес., дворяне-землевладельцы потеряли на земельных сделках 2549,6 млн руб.

На втором месте по продажам земли были купцы. Ими было совершено 81 048 сделок-продаж и 83 954 сделки-покупки, т. е. в целом купцы больше покупали, чем продавали. За весь период ими было куплено 28 426,8 тыс. дес. земли, прирост площади купеческого землевладения равнялся 10 563,7 тыс. дес., а вся площадь составила в 1915 г. 11 882,0 тыс. дес. На долю купцов приходилось 5 % от общего числа сделок, 11,1 % от всей площади проданных и 17,6 % купленных земель. Соотношение между продажами и покупками изменялось во времени: в XIX в. преобладали покупки, затем, после 1905 г., – продажи. В итоге площадь купеческого землевладения сократилась с 12 906,8 тыс. дес. в 1905 г. до 11 882,0 тыс. дес. в 1915 г. Крестьяне являлись главными покупателями земельной собственности после дворян. Покупки у них намного превышали продажи. На крестьянство приходилось 539 735 сделок-покупок, что составляло 33,2 % от их общего количества, площадь купленной ими земли исчислялась 33 937,8 тыс. дес. (21 %), прирост крестьянского землевладения за 1863–1914 гг. равнялся 24 359,5 тыс. дес. (51 % от общего прироста всех покупщиков). В итоге площадь крестьянского частного (личного) землевладения выросла с 2774,8 дес. (приобретенных ими до реформы 1861 г.) до 5005,8 дес. в 1877 г., 13 214 тыс. дес. в 1905 г. и 16 600,6 тыс. дес. в 1915 г. Кроме того, надо учесть, что крестьянство приобретало землю обществами и товариществами. С учетом этого, площадь частных крестьянских земель составляла в 1905 г. 24 597,4 тыс. дес., а в 1915 г. – 33 694,6 тыс. дес. (Коллективная собственность крестьян в 1905 г. равнялась 11 383,4 тыс. дес., в 1915 г. – 17 094 тыс. дес.)

Таблица 77. Покупка-продажа земель неосновными участниками земельного рынка в 1905–1914 гг.

Источник: Динамика движения землевладения в России. 1905–1914 гг. М., 1989.

Мещане не играли заметной роли на земельном рынке. На их долю приходилось 8–9 % сделок по купле-продаже земли и немного более 3 % от общей площади мобилизованной земельной собственности. Обращает на себя внимание удельный вес группы под рубрикой «Прочие». Эта рубрика включает: иностранных подданных (341 тыс. дес. в 1905 г.), духовенство (337 тыс. дес. в 1905 г.), солдат, колонистов, башкир, кроме того, торгово-промышленные товарищества и прочие учреждения. Главную роль среди «прочих» покупателей и продавцов земли играл Крестьянский поземельный банк, который получил в 1895 г. право покупать на рынке земли с целью продажи их крестьянам. Удельный вес Крестьянского поземельного банка среди «прочих» демонстрируется в Таблице 77.

Таким образом, в процессе мобилизации земли складывался широкий дворянско-межсословный рынок, где дворяне продавали основное количество своей земли, являясь главными продавцами земельной собственности в России, кроме того, существовал довольно узкий межсословный рынок, где продавцами выступали прежде всего купцы и почетные граждане, а после 1895 г. – и Крестьянский поземельный банк. Параллельно существовал еще более узкий корпоративно-дворянский рынок, где земля находила своих новых владельцев в среде представителей господствующего сословия.

Одним из факторов, определявших характер и масштабы процесса мобилизации земельной собственности, был ипотечный кредит. Простое сопоставление хронологически соответствующих данных о площади заложенных частновладельческих земель и о мобилизации земельной собственности показывает, что и процесс залога, и процесс мобилизации оба шли по нарастающей (Таблица 78).

Таблица 78. Залог и мобилизация земельной собственности в России в конце XIX – начале XX в.

Источники: Сборник статистических сведений по земельному кредиту в России. СПб., 1887 г.; Статистика долгосрочного кредита в России. 1895 г. Вып. 3. СПб., 1896; Там же. 1905 г. Вып. 3. СПб., 1907; Там же. 1915 г. Вып. 1. СПб., 1915 г.; Материалы по статистике движения землевладения в России. Вып. XIII–XX. СПб., 1907–1917.

Однако результаты такого сопоставления не могут являться убедительным доказательством факта наличия взаимосвязи между залогом и мобилизацией земельной собственности, которая неоднократно отмечалась С. С. Хрулевым. Последний сам оговаривался, что это обстоятельство (зависимость между объемами залога и масштабами мобилизации земельной собственности) «известно всем, но не может быть доказано точными цифрами». (Ко времени выхода в свет работы С. С. Хрулева серии публикаций «Статистика долгосрочного кредита в России» и «Материалы по статистике движения землевладения в России» только начали издаваться.)

Располагая массовыми данными о задолженности частного землевладения и о мобилизации земельной собственности в России в конце XIX – начале XX в., используя количественные методы их обработки и анализа, можно установить факт наличия взаимосвязи между этими процессами, тесноту этой взаимосвязи и ее региональные особенности и представить все это в системе «точных цифр». Для анализа нами были взяты данные «Статистики долгосрочного кредита в России»

О задолженности землевладения по всем типам кредитных учреждений в 43 губерниях Европейской России (без Архангельской, Олонецкой, Пермской, Астраханской и трех прибалтийских губерний) с 1893 г. по 1905 г. включительно. За этот же период взяты погубернские данные о количестве купленной-проданной земли по тем же губерниям из «Материалов по статистике движения землевладения в России». Выбор временного ряда был обусловлен наличием данных в источниках. Дело в том, что погубернские данные в этих публикациях совпадают только в указанных пределах. За 1906, 1907, 1909 гг. погубернские сведения в «Статистике…» отсутствуют. «Материалы…» завершаются 1910 г.

Для выявления взаимосвязи между залогом и мобилизацией земельной собственности был применен метод корреляции[619]. Чтобы сделать сопоставимыми погодные данные «Материалов…» (сведения о мобилизации земельной собственности даются здесь за каждый год) с итоговыми данными «Статистики…» (где сведения о задолженности частного землевладения представлены на 1 января каждого года), весь комплекс данных о купле-продаже земли был пересчитан начиная с 1871 г., т. е. со времени открытия акционерных земельных банков, когда развитие ипотечного кредита приняло массовый характер. В итоге был получен новый массив данных, характеризующих общий объем земельной мобилизации в губерниях Европейской России с начала 1870-х годов до 1893 г. и т. д., вплоть до 1905 г. Далее погубернские данные по залогу (площадь заложенных земель) и мобилизации земельной собственности были переведены в следующие относительные показатели: а) доля всех заложенных частновладельческих земель на начало каждого года по каждой губернии; б) доля купленных-проданных земель к началу каждого года в общей площади частновладельческих земель в каждой губернии (см. Приложение III-1 и III-2). После этого были вычислены коэффициенты корреляции между этими относительными показателями на уровне всей Европейской России и ее районов. При этом корреляционный анализ этих двух рядов данных проводился с «лагом», т. е. со сдвигом одного ряда данных по отношению к другому. Поскольку земли сначала закладывались в ипотечных банках, а уже потом продавались (при этом неважно, закладывались ли они с целью выгодной продажи или продавались вследствие неплатежеспособности заемщика) и между залогом и купчей сделкой могло пройти какое-то время (год, два и больше), вычислялся коэффициент корреляции каждого показателя с каждым по всему временному ряду, со сдвигом на 1, 2, 3 года и т. д. В итоге получилось 4 корреляционных матрицы: 1) по всей Европейской России (по данным 43 губерний); 2) по Нечерноземному региону (19 губерний: Вологодская, Вятская, Псковская, Новгородская, Петербургская, Ковенская, Виленская, Гродненская, Минская, Могилевская, Витебская, Смоленская, Московская, Ярославская, Владимирская, Костромская, Нижегородская, Тверская, Калужская); 3) по Среднечерноземному региону (16 губерний: Пензенская, Симбирская, Саратовская, Казанская, Черниговская, Полтавская, Харьковская, Тульская, Рязанская, Орловская, Курская, Воронежская, Тамбовская, Киевская, Волынская, Подольская); 4) по Степному региону (7 губерний: Таврическая, Екатеринославская, Херсонская, Бессарабская, Самарская, Уфимская, Оренбургская и Область войска Донского).

В результате обработки всего массива данных на ЭВМ было получено 676 коэффициентов корреляции. Все они положительные, значимые, что свидетельствует о наличии прямой взаимосвязи между этими двумя процессами. Посмотрим первую матрицу, где содержится информация, характеризующая процесс в целом по Европейской России (Таблица 79). Анализ коэффициентов корреляции показывает, что с течением времени взаимосвязь между этими процессами увеличивается.

Таблица 79. Взаимосвязь показателей, характеризующих куплю-продажу и залог земли в Европейской России (корреляционные отношения), 1893–1905 гг.

Например, коэффициент корреляции между залогом 1893 г. и земельной мобилизацией к 1894 г. равнялся 0,44, а между залогом 1893 г. и земельной мобилизацией к 1899 г. – 0,46, в этом соотношении отражается процесс постепенной продажи заложенных земель. Далее. В начале XX в. взаимо связь между процессами была выше, чем в середине 90-х годов XIX в. Например, залог 1895 г. и мобилизация 1897 г. имеют коэффициент 0,48, а залог 1903 г. и мобилизация 1905 г. – 0,61. Коэффициент корреляции раскрывает тесноту взаимосвязи между признаками, однако он не измеряет ее силы. Такую возможность дает коэффициент детерминации, являющийся квадратом коэффициента корреляции. Он отражает меру воздействия одного фактора на другой, а именно определяет в процентах ту долю дисперсии, т. е. рассеивания результата, которая вызвана вариацией (колебаниями) влияющего на него фактора. В нашем случае, при коэффициенте корреляции, равном 0,48, коэффициент детерминации равен 0,23, или 23 %; при коэффициенте корреляции, равном 0,61, коэффициент детерминации равен 0,37 или 37 %. Это значит, что в первом случае рассеивание результативного признака лишь на 23 % зависит от колебаний факториального признака, во втором – уже на 37 %. Следовательно, подчеркивая наличие взаимосвязи между земельным залогом и мобилизацией земли (о чем явно свидетельствуют положительные значимые коэффициенты корреляции), нельзя не заметить, что ипотека в конце XIX в. в целом по Европейской России не оказывала сколько-нибудь существенного влияния на процесс мобилизации земельной собственности. В начале XX в. это влияние возрастет. Можно сказать, что процесс мобилизации земельной собственности (определявшийся, как это указывалось выше, множеством факторов) зависел от залога земли примерно на 1/3.

А теперь посмотрим региональные матрицы (Таблицы 80–82). Как и следовало ожидать, характер взаимосвязей имеет в каждом регионе свою специфику. Характер взаимосвязей в Нечерноземном регионе во многом совпадает с общим для всей Европейской России, т. е. можно сказать, что в Нечерноземье в начале XX в. земельный кредит не оказывал сильного воздействия на мобилизацию земельной собственности, а среди прочих факторов лишь примерно на 1/3 определяя этот процесс.

Таблица 80. Взаимосвязь показателей, характеризующих куплю-продажу и залог земли в Нечерноземном районе (корреляционные отношения), 1893–1905 гг.

Таблица 81. Взаимосвязь показателей, характеризующих куплю-продажу и залог земли в Черноземном районе (корреляционные отношения), 1893–1905 гг.

Таблица 82. Взаимосвязь показателей, характеризующих куплю-продажу и залог земли в Степном районе (корреляционные отношения), 1893–1905 гг.

По Среднечерноземному региону картина совершенно иная. Здесь мы видим более высокую степень взаимосвязи между названными процессами. В середине 90-х годов XIX в. коэффициент корреляции равнялся 0,74–0,78, а в конце 90-х годов – 0,81–0,84, в начале XX в. – 0,90. Это значит (при коэффициентной детерминации соответственно 0,54–0,60; 0,65–0,70; 0,81), что при прочих равных условиях в Среднечерноземном регионе залог земли оказывал определяющее воздействие на мобилизацию земельной собственности. В чем причина такого явления? Ведь деятельность ипотечных банков охватывала достаточно равномерно все регионы Европейской России. Искать причину, на наш взгляд, нужно не в особенностях деятельности ипотечных учреждений, а в особенностях аграрного развития данного региона. Во-первых, вспомним, что в черноземной полосе, играющей ведущую роль в конце XIX – начале XX в. в купле и продаже земли, почти сформировался единый, большой регион тесной взаимосвязи общих изменений цен на землю. Его ядром были среднечерноземные губернии, которые обычно характеризуются лишь как оплот феодализма. Здесь различия цен на землю и их динамика находились в высокой степени соответствия с размерами и динамикой арендной платы и ценами на сельскохозяйственную продукцию, т. е. подчинялись закономерностям, присущим товарно-капиталистическим отношениям. И хотя в целом земельный рынок в России так и не сложился, наиболее высокий уровень в процессе его формирования был достигнут в среднечерноземных губерниях[620]. В ходе этого процесса установилась тесная взаимосвязь между залогом земель и земельной мобилизацией. Именно здесь было заложено больше всего частновладельческих земель. В среднем, в Нечерноземном регионе было заложено в рассматриваемый период 32,7 % частновладельческих земель, в Черноземном – 55,7, а в Степном – 51,3 %. Между последними двумя различия, на первый взгляд, небольшие (при среднем проценте 44,9). Однако в Среднечерноземном регионе процесс залога имел более стабильный, устойчивый характер. Показателем этого является коэффициент вариации (Таблица 83). Он представляет собой безразмерный показатель и позволяет сравнивать вариацию в рядах с разными признаками и за разные периоды. Вариация в пределах 25 % считается слабой и свидетельствует о высокой плотности показателей ряда. Вариацию в границах 25–50 % считают умеренной. Вариация больше 50 % является сильной. Очень высокая вариация (например, более 100 %) указывает на неупорядоченное, хаотическое распределение значений признака, а следовательно, на неустойчивый характер отражаемого им процесса. Коэффициент вариации может являться показателем разброса в пространстве (т. е. в совокупности местностей или пунктов) и во времени (т. е. в течение определенного периода).

Таблица 83. Вариация интенсивности залога частновладельческих земель (доля заложенных земель в общей площади частновладельческих) в 1893–1905 гг.

Высокая степень интенсивности и стабильности земельного залога в среднечерноземных губерниях существенным образом влияла на процесс мобилизации земельной собственности. В Степном регионе зависимость между этими двумя процессами была намного меньше. В середине 90-х годов XIX в. коэффициент корреляции равнялся здесь (между соседними парами ряда) 0,44–0,49, в конце 90-х годов – 0,54–0,55. Корреляция более «дальних» пар, отстоящих друг от друга по времени, дает более высокий коэффициент – 0,61–0,63. Однако более поздние («соседние») пары признаков показывают снижение коэффициента корреляции до 0,50–0,51. Следовательно, нарастание темпов земельной мобилизации в Степном регионе в начале XX в. в определенной степени определялось развитием здесь залоговых операций (коэффициент детерминации 0,37–0,39). Однако эта взаимосвязь не была устойчивой. Нестабильность здесь залоговых операций (как это хорошо видно по коэффициентам вариации по губерниям Степного региона) обусловила уменьшение их влияния на мобилизационный процесс.

Таким образом, проведенный анализ показал наличие взаимосвязи между процессами земельного залога и земельной мобилизации в начале XX в. Это положение из гипотетического предположения должно стать научным фактом и учитываться при анализе аграрных отношений. Это первое. Второе: теснота взаимосвязи между этими двумя процессами в целом по Европейской России была невысокой. Земельный кредит, наряду с другими факторами, влиял на мобилизационный процесс, но не определял его. Третье: в Среднечерноземном регионе, который выделялся более высоким уровнем формирования земельного рынка, в начале XX в. установилась более высокая степень взаимосвязи между залогом и мобилизацией земельной собственности. Земельный залог здесь был одним из факторов, определявших масштабы мобилизации земли.

Одним из основных путей формирования бессословного частного землевладения была покупка земель, заложенных в Дворянском банке, лицами недворянского сословия – крестьянами, купцами, мещанами – с дальнейшим их перезалогом в акционерные земельные банки. (По уставу Дворянского банка 1885 г. они могли быть заемщиками банка до 5 лет, а с 1897 г. – 10 лет; если за этот срок ссуда не была выплачена, имущество перезакладывалось в один из акционерных банков[621].) Именно с этим связано утверждение С. С. Хрулева, что главным источником, из которого черпают земли заемщики акционерных земельных банков, является Дворянский банк[622]. Конечно, покупка и продажа заложенных земельных имуществ имела место и внутри акционерных земельных банков. Хрулев отмечал, что поскольку недворянские сословия «земель, свободных от залога», не имели, так как приобретенные ими земли уже все были заложены и, кроме того, приобретены только при посредстве банковской ссуды, то новые залоги земель в земельные банки поступали за счет вновь приобретаемых этими сословиями дворянских земель[623]. С. С. Хрулев доказывал, что в акционерных земельных банках, равно как и в Дворянском банке, была группа заемщиков, заложивших свои имения специально для продажи[624] (см. выше). Однако вслед за председателем правления Полтавского земельного банка можно с сожалением сказать, что по акционерным земельным банкам сколь-либо представительных данных «о переходах земли у нас нет»[625]. Отчеты банков, сохранившиеся в их фондах далеко не полностью, этих сведений не содержат[626]. Вместе с тем, по Дворянскому банку имеется полный комплект данных, обработка, систематизация и группировка которых дает возможность выявить и масштабы, и основные тенденции процесса купли-продажи уже заложенных в банках земель.

Первая группа данных – это сведения об изменении социального состава заемщиков Дворянского банка (Таблица 84). В исторической литературе традиционно подчеркивается сословный характер деятельности Дворянского банка, льготный кредит которого отвечал интересам исключительно дворянства. Однако, даже со всеми многочисленными льготами в пользу дворянства, это был, как уже говорилось, организованный по обычному типу кредитный институт. Действительно, по уставу банка только потомственные дворяне могли стать его заемщиками «путем выдачи (им банком) наличными деньгами ссуд, под залог принадлежащих им земель». Однако заложенные имения (или часть их) могли перейти к новым владельцам, в том числе недворянам. В немногочисленной исторической литературе, посвященной вопросам ипотечного кредита, «чистота» дворянской природы банка не вызывала сомнений. Лишь А. П. Корелин заметил, что «все усилия властей сохранить строго сословный принцип в землевладении и в кредитном деле оказались безуспешными»[627]. Он привел данные о соотношении дворянского и недворянского «элементов» среди заемщиков Дворянского банка на 1 января 1914 г. Между тем в ежегодных отчетах Дворянского банка имеется довольно полный «комплект» таких данных с 1897 г. по 1916 г. Обратимся к Таблице 84. На 1 января 1897 г. среди клиентов Дворянского банка 14 916 человек принадлежали к потомственным дворянам (93,8 %), а 982 (6,2 %) – к лицам недворянского происхождения. Дворянских земель было заложено 12 904,8 тыс. дес. (97,4 %), под которые было выдано 449 899,6 тыс. руб. (97,3 %). Недворяне к этому времени являлись владельцами 345,9 тыс. дес. (2,6 %), заложенных в Дворянском банке, ссуда под эти имущества составляла 12 222,6 тыс. руб. (2,7 %). Удельный вес недворян по ссуде был в 3 раза меньше, чем по количеству заемщиков; средний размер их владений – намного меньше, чем у дворян: 352 дес. против 865 дес. В дальнейшем удельный вес недворянского «элемента» будет постоянно расти. Процесс этот протекал довольно равномерно. Лишь дважды можно заметить «приостановку» в этом движении: в 1902–1903 гг. и в 1907–1908 гг. В первом случае «приостановка» являлась отражением общего сокращения объемов мобилизации земельной собственности (об этом уже говорилось выше), что само по себе говорит о тесной взаимосвязи земельных залогов и мобилизации; во втором она была обусловлена началом столыпинской реформы, когда у крестьян появились новые возможности стать земельными собственниками.

В остальные годы прирост по количеству заемщиков в среднем составлял 2–3 %, а по сумме ссуд около 1 %. Конечно, прирост довольно медленный, но и при этом через десять лет, к 1 января 1907 г. в Дворянском банке среди 25 240 заемщиков было 6853 человека (27 %), не принадлежащих к дворянскому сословию. Удельный вес заложенных дворянских земель и выданных под их залог ссуд составлял 87 % (13 758,8 тыс. дес. и 1 044 998 тыс. руб.). Средний размер заложенных имений у дворян сократился до 759 дес., у недворян – до 299 дес., т. е. шло «дробление» заложенных имуществ. Последнее связано, как мы увидим дальше, с ростом числа мелких владельцев среди недворян. Еще через девять, лет к 1 января 1916 г., только 3/5 (17 121 из 29 237) общего количества заемщиков Дворянского банка являлись потомственными дворянами. Правда, им принадлежало 82 % (11 764,2 из 14 386,8 тыс. дес.) от всей площади находившейся в залоге земли. Удельный вес численности заемщиков-недворян увеличился по сравнению с 1897 г. в 6,5 раза, по сравнению с 1907 г. – в 1,5 раза, а удельный вес площади принадлежавших им земельных имуществ – соответственно в 2,6 и 1,2 раза. Средние размеры имуществ продолжали сокращаться: у дворян до 702,5 дес., у недворян до 200,4 дес.

Таблица 84. Залог земли в Дворянском земельном банке (по сословному составу заемщиков), 1897–1916 гг. (на 1 января каждого года)[628]

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (1897–1916 гг.). СПб., 1898–1917. Подсчитано автором.

Таблица 85. Переход земли, заложенной в Дворянском банке, к новым владельцам в 1889–1915 гг. (тыс. дес.)[629]

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1889–1915 гг.). СПб., 1890–1915. Составлено и подсчитано автором.

Посмотрим, какова была по сословному составу недворянская группа заемщиков Дворянского банка, усиленно приобретавшая заложенные земли. Отчеты банка содержат сведения о ежегодных переходах заложенных земель с учетом их сословной принадлежности (Таблица 85). Кроме того, в отдельную рубрику выделены юридические лица, куда входили Крестьянский банк (с 1895 г.), губернские земства, церковь, благотворительные учреждения, промышленные товарищества. В динамике перехода земель, заложенных в Дворянском банке, от дворянства к другим сословиям можно выделить два периода: 1884–1905 гг. и 1906–1915 гг. В первый период преобладающая часть земель переходит от дворян к дворянам же, т. е. преобладает внутрисословная смена владельцев имуществ. К дворянам в этот период переходит от 61 до 77 % (в среднем 68 %) от общего объема земельных имуществ. От клиентов банка дворянского происхождения до 1905 г. земля переходила прежде всего к купцам, которые в среднем получали ежегодно около 10 % от общего объема переходов, затем шли крестьяне, чья ежегодная доля составляла в среднем 8,5 %. Причем, если площадь земель, переходивших к купцам (достигнув своего максимума в 1907 г. – 1547 тыс. дес.), имеет явную тенденцию к уменьшению, то у крестьян, напротив, с 1899 г. наблюдается тенденция к увеличению. Это вполне соответствует общим тенденциям мобилизационного процесса, о которых говорилось в предыдущем параграфе. Мещане не играли сколько-нибудь заметной роли среди заемщиков Дворянского банка и в этот период. Обращает на себя внимание резкое увеличение в земельных переходах доли юридических лиц в 1895 г. Оно объясняется началом осуществления операций по покупке земли Крестьянским банком, который получил разрешение приобретать помещичьи имения за счет своего капитала для последующей продажи крестьянам (об этом ниже). Кроме того, уже в первый период довольно много земель переходило к «лицам других сословий», это объясняется тем, что в эту графу, куда входило духовенство, казачество, попадали и те клиенты из дворян, кто не представил к моменту оформления перехода земельного имущества от одного владельца к другому документ, свидетельствующий о его дворянском происхождении.

Второй период (1905–1915 гг.) характеризуется сокращением междворянских переходов в среднем до 33,2 % в год от общего объема земельных переходов. Особенно резкое уменьшение дворянских переходов происходит в 1905–1909 гг. (по абсолютному значению максимум приходится на 1909 г. – до 322 тыс. дес.). Этот факт объясняется тем, что в эти годы дворянские земли, заложенные в Дворянском банке, переходят в большом количестве к крестьянам и Крестьянскому банку. Доля крестьян в ежегодных переходах земли в среднем увеличивается до 30 %, следовательно, ежегодно почти 1/3 земель, заложенных в Дворянском банке, переходила в руки крестьян. В 1909 г. этот показатель достиг максимума: 42 %. В 1907–1909 гг. площадь земель, перешедших к крестьянам, превышала площадь земель, перешедших к дворянам.

По абсолютному значению максимум переходов к крестьянам приходится на 1907 г., когда они получили 451,2 тыс. дес. Забегая вперед, скажем, что наибольшая часть этих земель была куплена (а не получена по наследству или путем раздела и пр.) крестьянами у дворян – заемщиков Дворянского банка, в результате чего крестьяне сами становились его клиентами. Как будет показано ниже, еще большее число крестьян покупало земли Крестьянского банка (те самые, которые Крестьянский банк купил у заемщиков Дворянского банка). Роль купцов в межсословных переходах уменьшается и приближается к роли мещанства. Среднегодовая доля купцов снизилась с 10 % до 3 %, а мещан – с 2 % до 1,5 % (исключая 1915 г., когда вдруг гигантски увеличиваются переходы земли к купцам, при том, что в условиях войны в целом этот процесс идет на убыль).

С началом столыпинской реформы Крестьянский поземельный банк (который входил в рубрику «юридических лиц») увеличил «закупки» земель у Дворянского банка (об этом речь пойдет ниже), и за 3 года (1906–1908 гг.) к нему перешло около 2 млн дес. земли, что составляло почти половину (44 %) всех земель, перешедших к новым владельцам за эти годы. Если подводить общий итог по всем сословиям и группам, то кривая ежегодных переходов будет в основном повторять кривую мобилизации земельной собственности: подъем второй половины 90-х годов XIX в., спад начала XX в. (с 1901 г.), новый подъем 1906–1911 гг. А это значит, что динамику переходов определял процесс купли-продажи заложенных земель. По логике вещей ясно, что это возможно только в том случае, если переходы по купчей сделке доминировали в общем объеме переходов.

Значимость рассматриваемого выше «комплекта» данных о переходах заключается прежде всего в том, что он дает дополнительную информацию о постепенном изменении социального состава заемщиков Дворянского банка, показывает динамику переходов заложенных в банке земель к разным сословиям. Какова же она? В целом за весь период деятельности Дворянского банка «поменяло» владельцев 20 529,3 тыс. дес. земли. Сопоставив эти данные с общим объемом всех земель, принятых к залогу (с 1889 г. по 1915 г. – 40 005,7 тыс. дес.), увидим, что половина (51,4 %) из заложенных земель перешла к новым владельцам. Большая часть из них (50 %) перешла к дворянам (если учесть, что в графе «К лицам других сословий» также имеются дворяне, не представившие соответствующих документов, то доля дворян еще повысится). К крестьянам перешло 20,5 % – 1/5 часть от общей площади переходов. К Крестьянскому поземельному банку перешло около 10 %, к купцам – 7 %, 1,3 % – к мещанам. Итак, основной сословной группой из недворянских сословий, к которой посредством Дворянского банка переходила земля, было крестьянство. Если определить соотношение между сословными группами (для этого можно исходить из доли каждого недворянского сословия в общей площади недворянских земель, заложенных в Дворянском банке), то состав недворянской группы заемщиков Дворянского банка будет следующим: преобладали крестьяне – они владели 70 % недворянской земельной собственности, находящейся в залоге, купцов было намного меньше, к ним перешла всего четвертая часть земли, которую получили недворяне в результате переходов. Мещане очень редко становились заемщиками Дворянского банка. На их долю в общей площади земель, перешедшей к недворянским сословиям, приходилось всего 6 %.

А теперь перейдем к данным о видах переходов, которые содержатся в отчетах Дворянского банка. Как уже говорилось, переход заложенных имуществ от одного владельца к другому мог осуществляться разными способами: «по наследству», «по передаточной записи», «по раздельному акту», «по купчей крепости» и т. д. При этом к новому владельцу могло перейти все имение или его часть. С. С. Хрулев писал, что «земли беспрерывно и усиленно закладываются и дробятся, дробятся и закладываются не потому, что переходят к наследникам и дробятся по необходимости, а потому, что покупаются лицами, стремящимися к земле, но не имеющими достаточных средств и потому прибегающими к залогу покупаемых земель»[630]. В Таблицах 86 и 87 представлены обработанные данные о переходах заложенных земель путем купли-продажи, при этом учитывается, полностью или частично переходит имение. В первой строчке содержатся данные по имениям (или частям их), перешедшим к дворянам, во второй – к недворянам (без деления на сословия). Эти данные охватывают 1889–1915 гг., т. е. почти весь период деятельности банка. Фиксировать сведения о формах переходов в отчетах начинают тогда, когда их результаты начинают менять сословный состав заемщиков банка. Однако за 1889–1894 гг. и 1912–1915 гг. эти данные представлены без дополнительного подразделения на переходы «в полном составе» или «путем дробления» имений. Вследствие этого было сделано два варианта подсчетов: 1) за периоды 1889–1894 гг. и 1912–1915 гг. без деления на формы переходов (Таблица 86); 2) за 1895–1911 гг. (Таблица 87) с учетом формы перехода имений (полностью или частично – «путем дробления»). Какие выводы можно сделать на основе анализа этих данных? Первое. Большая часть переходов осуществлялась путем покупки заложенных имений.

Таблица 86. Переход земли, заложенной в Дворянском банке, к новым владельцам путем покупки (по обоим видам переходов вместе – «в полном составе» и «путем дробления»), 1889–1894 гг. и 1912–1915 гг.[631]

Источник: Отчеты Государственного Дворянского земельного банка за 1889–1894 гг. и 1912–1915 гг. СПб., 1890–1895; 1913–1915. Подсчитано автором.

Таблица 87. Переход земли, заложенной в Дворянском банке, к новым владельцам путем покупки (по «купчей крепости»), 1895–1911 гг.[632]

Источник: Отчеты Государственного Дворянского земельного банка за 1895–1911 гг. СПб., 1896–1912. Подсчитано автором.

У недворян удельный вес таких случаев в целом по всему периоду составлял 93,9 %, по площади – 90 %. У дворян широко были распространены передачи «по наследству», «по раздельному акту», а на «купчие крепости» приходилось чуть больше 1/3 от всех переходов – по количеству ссуд и по площади «поменявшей владельцев земли». Если отойти от сословного деления, то получится, что 77 % всех случаев перехода и 63 % площади перешедших земель были связаны с актом купли-продажи заложенных земель. Второе. Если у дворян преобладала покупка имений в «полном составе», то у недворянских сословий больше практиковалась покупка имений по частям (Таблица 87). Это вполне понятно. И у дворян, и у недворян удельный вес купчих сделок в общем объеме переходов имений в полном составе меньше, чем при покупках путем дробления имений.

У недворян почти все переходы путем дробления шли через продажу. Средний размер покупки существенно отличался: у дворян при покупке целых имений он равнялся 715 дес., у недворян – 552 дес. Как видим, достаточно крупные имения приобретались новыми заемщиками из крестьян и купцов. При покупках имений частями оказывается, что средний размер «части» имения, продаваемой дворянами дворянам, равнялся 542 дес. Это значит, что в первую очередь из заложенных имений продавались крупные и крупнейшие. При межсословных купчих сделках размеры продаж были намного меньше – в среднем 184 дес. (Конечно, такие покупки мог совершить только очень небольшой слой зажиточной части деревни, он и становился заемщиком Дворянского банка. Если эти крестьяне не могли погасить ссуду в десятилетний срок, то они перезакладывали имения в акционерные земельные банки. Большинство крестьян – покупщиков дворянской земли – пользовались услугами Крестьянского банка, где размеры покупок были намного меньше.) Покупателей из дворян было намного меньше, чем лиц недворянских сословий, среди которых, как мы уже знаем, преобладали крестьяне. Так, имения в полном составе (за период 1895–1911 гг.) купило 2882 заемщика из дворян и 8746 из недворянских сословий, причем суммарная площадь приобретений последних более чем в 2 раза превышала площадь имений, купленных дворянами. Еще больший контраст наблюдается при покупке имений по частям. Всего 1477 клиентов, принадлежавших к дворянскому сословию, явились покупателями заложенных имений при продаже их «путем дробления», а количество покупателей из непривилегированных сословий было почти в 10 раз большим – 13 684 человека. Разница в общей площади приобретенных имуществ была существенная: 801,4 тыс. дес. у дворян и 2519,9 тыс. дес. – у других сословий (см. Таблицу 87).

И последнее. Попробуем определить, какова роль Дворянского банка в мобилизации земельной собственности. Ведь создавался он с целью ограждения дворянского землевладения от дальнейшего сокращения, однако на практике его деятельность привела к ускорению того процесса, который должна была остановить. Суммарный итог вышеприведенных данных показывает, что путем покупки к новым владельцам перешло 36 085 земельных имуществ общей площадью 12 861,1 тыс. дес. Это составляло 1/3 от всей площади земель, представленных к залогу за период с 1889 по 1915 гг. Однако надо учесть, что значительная часть имений была перезаложена и удельный вес перезалогов постоянно возрастал. Вследствие этого площадь многих земельных имуществ в ежегодных отчетах учитывалась дважды. А поэтому резоннее сопоставить объем переходов с площадью первоначальных залогов (Таблица 88). По этим данным хорошо видно, что с начала XX в. ежегодно внутри банка переходило к новым владельцам земли больше, чем закладывалось заново. Более того, в отдельные годы (1906–1912 гг.) этот показатель резко возрастал, особенно в 1907 г., когда к новым владельцам перешло в 24 (!) раза (по площади) земли больше, чем поступило в первоначальный залог. По суммарным данным площадь земель, перешедших к новым владельцам, в 1,5 раза больше, чем площадь земель, представленных к залогу, т. е. условно говоря, все заложенные имущества, а половина из них дважды поменяла владельцев. При этом 60 % от объема всех переходов составляла площадь земель, перешедших по «купчей крепости». По суммарным данным, площадь земель, проданных дворянами-заемщиками «внутри» Дворянского банка за 1895–1915 гг. (12 219,4 тыс. дес.), составляла 90 % к общей площади земель, принятых первоначально к залогу (повторы площади при перезалогах при этом исключены), т. е. почти все земли, которые были заложены в Дворянском банке в течение 20 лет, были проданы. Новым заемщикам-дворянам «перешло» 3413,5 тыс. дес. (Таблицы 86 и 87). Всего за этот период дворянами было продано 50 007,2 тыс. дес., а куплено 22 830,5 тыс. дес.[633] Отсюда следует, что 24,4 % проданной и 14,9 % всей купленной дворянами земли «прошло» через Дворянский банк.

Таблица 88. Переход земли к новым владельцам по отношению к первоначальным залогам в Дворянском банке в конце XIX – начале XX в.

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1895–1915 гг.). СПб., 1896–1915. Составлено и подсчитано автором.

По другим сословиям для упрощения счета посмотрим это соотношение лишь за период 1906–1914 гг. За это время недворянами-крестьянами (индивидуально), купцами, мещанами и прочими покупателями – было куплено 19 189,7 тыс. дес.[634] Одновременно к лицам недворянских сословий по купчей перешло «внутри» Дворянского банка 5897,5 тыс. дес. (Таблицы 86, 87), т. е. около 30 % межсословной мобилизации в годы столыпинской реформы шло через Дворянский банк.

Довольно часто при покупке заложенных имений они перезакладывались из одного кредитного учреждения в другое. Данные отчетов Дворянского банка дают возможность проследить перезалоги из него в акционерные земельные банки. Поскольку ссуды по имениям, перезакладываемым из Дворянского банка в акционерные земельные банки, должны были сразу погашаться, данные о перезалогах представлены в таблицах досрочных погашений, которые являлись одной из постоянных рубрик отчетов банка. По этим данным можно судить не только об объемах переходов имуществ из одного банка в другие в целом, но и о сословном соотношении перезалогов.

Вопрос о перезалогах из Дворянского банка в акционерные земельные банки историками кредита вообще не рассматривался. Обычно в литературе акцент делался на то, что после открытия Дворянского банка начался массовый перезалог имений из акционерных земельных банков в Дворянский. Считается, что это было типичным явлением. Как уже говорилось в Главе 1, такие перезалоги имели тенденцию к увеличению до середины 1890-х годов. Что касается последующего времени, то со второй половины 1890-х годов, как утверждал С. С. Хрулев, «старые» заемщики акционерных земельных банков переходили в Дворянский «в исключительно редких случаях»[635]. Однако данные отчетов Дворянского банка о расчетах с заемщиками по выданным ссудам показали, что и в начале XX в. перезалоги из акционерных земельных банков в Дворянский практиковались достаточно широко, во всяком случае, были распространены больше, чем перезалоги из Дворянского банка в акционерные земельные банки. Тем не менее, последние также опосредовали процесс мобилизации земельной собственности. Земли перезакладывались из Дворянского банка в том случае, если приобретались заемщиками акционерных земельных банков, как дворянами, так и лицами недворянского происхождения. О масштабе перезалогов из Дворянского земельного банка в акционерные банки можно судить, сопоставив их с первоначальными залогами в Дворянский банк (Таблицы 89 и 90). Всего с начала XX в. (именно с этого времени в отчетах банка появляются эти данные) было перезаложено 1887 имений общей площадью 1299,4 тыс. дес.

Таблица 89. Переход земельных имуществ из Дворянского банка в акционерные банки по отношению к первоначальным залогам Дворянского банка, 1900–1915 гг.

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1900–1915 гг.). Составлено и подсчитано автором.

Таблица 90. Перезалоги земельных имуществ дворян и недворян из Дворянского банка в акционерные земельные банки в начале XX в.[636]

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка (за 1900–1915 гг.). Составлено и подсчитано автором.

Данные Таблицы 89 показывают постепенное увеличение количества перезалогов вплоть до 1911 г. После этого оно несколько сокращается, но существенно превышает среднее количество перезалогов до 1909 г., т. е. в целом процесс идет по нарастающей. Все большая часть имений покупается теми, кто уже заложил свои имения в акционерные земельные банки. В первые пять лет (1901–1905 гг.) была перезаложена примерно 1/10 от того количества имений, которые поступили в Дворянский банк по первоначальным залогам. Во второе пятилетие (1906–1910 гг.) количество перезалогов в среднем составляло 18 % по отношению к площади первоначальных залогов, площадь перезаложенных имений – 38 % от площади первоначальных залогов. В третье пятилетие (1911–1915 гг.) перезалоги составляли в среднем уже более половины (59,5 %) всех первоначальных залогов количественно и 29 % по площади. За весь период (1900–1915 гг.) 1/4 часть всех имений, поступивших в Дворянский земельный банк, была перезаложена в акционерные земельные банки. Площадь перезаложенных имений равнялась 1/5 площади первоначальных залогов.

Среди тех, кто, приобретя землю, заложенную в Дворянском банке, перезакладывал ее в акционерные земельные банки, до 1908 г. преобладали дворяне, а в 1908–1915 гг. – лица недворянского происхождения (Таблица 90). В целом дворяне перезаложили 549 имений, а недворяне – 1338. Площадь перезаложенных имений у первых составляла 724 920 дес., у вторых – 574 502 (соответственно 56 % и 44 %), сумма ссуд, переводимых по перезалогам, – 17 035 тыс. руб. у первых и 22 852 тыс. руб. у вторых (соответственно 43 % и 57 %). Увеличение доли недворянских перезалогов объясняется тем, что устав Дворянского банка ограничивал для заемщиков недворянского происхождения срок пребывания в качестве клиентов банка (до 1897 г. – 5 лет, после – 10 лет). По мере истечения срока клиенты недворянского происхождения перезакладывали имения (или их части) в акционерные банки (или в Крестьянский поземельный банк, как это было показано выше в Главе 7).

Таким образом, Дворянский банк сыграл большую роль в мобилизации земельной собственности в России. Вопреки замыслам его создателей, банк объективно способствовал «утечке» земель от тех помещиков, которые не могли организовать хозяйство в новых экономических условиях. «Идеалом» для такого «дворянина-землевладельца являлась продажа имений крестьянам или разночинцам по сильно завышенным ценам»[637]. Такие дворяне стремились заложить имения на выгодных условиях в Дворянском банке, а затем перепродать их с барышом. Таких заемщиков в конце XIX в. в Дворянском банке, считает С. С. Хрулев, было 10 %[638]. В дальнейшем их число увеличилось и, как показали проведенные выше расчеты, в среднем составило около 1/3. С другой стороны, «земельные банки, доставив доступный… кредит, предоставили землевладельцам, обремененным частными долгами, возможность получить ссуду из более низкого процента и тем значительно облегчить свое положение, а лицам, стремившимся к земле, но не имевшим достаточно капиталов, с помощью этого кредита возможность приобрести имения у более слабых рук»[639].

ПРИЛОЖЕНИЕ III-l Доля купленных-проданных земель в общей площади частного землевладения, 1893–1905 гг. (в %)

Источники: Материалы по статистике движения землевладения в России. Вып. XIII. СПб., 1907. Составлено и подсчитано автором.

ПРИЛОЖЕНИЕ iii-2 Доля заложенной земли в общей площади частного землевладения, 1893–1905 гг. (в %)

Источник: Статистика долгосрочного кредита в России. 1893–1905. Вып. III. СПб., 1894–1907. Составлено и подсчитано автором.

Вопрос о роли земельного кредита в развитии помещичьего хозяйства единодушно признан специалистами одним из самых трудных[640], так как исследователи не располагают непосредственно выраженными данными, которые могли бы раскрыть влияние ипотеки на ход буржуазно-аграрной эволюции (в силу того, что кредит этот имел «свободный», нецелевой характер). Еще составитель дореволюционного, одного из наиболее фундаментальных в этой области изданий – «Сельскохозяйственного кредита в России» В. В. Морачевский отмечал, что, поскольку ипотека является кредитом свободным (нецелевым), «составить даже сколько-нибудь примерное суждение о том, в какой именно части полученная землевладельцами долгосрочная ссуда была обращена на нужды сельского хозяйства, не представляется возможным». Проанализировав западноевропейскую ипотечную статистику, он писал, что, как и на Западе, в России «те или иные мелиорации, оборудование хозяйств инвентарем и вообще всякие производительные хозяйственные затраты при использовании ипотечных займов играют наименее заметную, если не сказать совершенно ничтожную, роль»[641]. У Морачевского были и предшественники, и последователи, которые резко отрицательно оценивали влияние ипотечного кредита на сельское хозяйство[642].

Однако одновременно существовала и другая точка зрения на использование ипотечных ссуд и воздействие ипотеки на сельское хозяйство. Она зародилась в Вольном экономическом обществе (ВЭО) в 1870-е годы при обсуждении вопроса о поземельном кредите. Один из наиболее компетентных в вопросах поземельного кредита экономистов, И. И. Кауфман, отмечал три цели поземельных займов: замена тяжелых долгов, потребительские расходы, улучшение хозяйства. Другие участники обсуждения вопроса в ВЭО отметили четвертое направление использования ссуд – «на промышленные цели, например, лесные промыслы, винокурение, сахарные заводы, горные промыслы и т. п.»[643]. Подобные суждения высказывались и в начале XX в. многими журналистами, экономистами, официальными лицами. Так, в статье В. Дорошенко положительно оценивается значение ипотечного кредита для крупного и мелкого землевладения. По его мнению, он содействовал развитию и совершенствованию сельского хозяйства[644]. Как правило, авторы научных работ, оценивая экономическое значение ипотечного кредита, ссылаются на отдельные примеры или же дают оценки, не подкрепленные анализом конкретно-исторических данных. До настоящего времени так и нет ни одного исследования, специально посвященного этой теме. В данном ракурсе была заявлена работа Ю. Л. Райского «Акционерные земельные банки и помещичье землевладение в России во второй половине XIX века». Однако в действительности автор сосредоточил свое внимание на первой части формулировки названия монографии. Что касается вопроса о влиянии ипотечного кредита на помещичье землевладение, то его освещение сводится к воспроизведению различных точек зрения ученых, публицистов XIX в., просто помещиков, занимавшихся хозяйством, на этот вопрос. Естественно, эти противоречивые суждения сами по себе, при чисто описательном подходе, вряд ли могут прояснить всю сложность явления. В заключении своей работы Райский дистанцировался не только от решения, но и от постановки этого вопроса. Тем не менее, он высказал очень робкое предположение о производительном использовании части ипотечных ссуд[645]. А. П. Корелин сделал акцент на том, что ипотека способствовала капиталистической мобилизации земельной собственности и тем самым «ускоряла процесс капиталистической перестройки сельского хозяйства»[646]. Подчеркивая, что в распоряжении исследователей нет прямых обобщающих данных о производительном использовании ипотечных ссуд, он в другом месте заметил, что «значительная доля полученных заемщиками средств шла на непроизводительные расходы или использовалась вне сферы сельского хозяйства»[647]. А. М. Анфимов в своей работе, посвященной помещичьему хозяйству, безоговорочно исходит из потребительского характера ипотечного кредита[648]. Разнобой во мнениях сам по себе свидетельствует о том, что вопрос о влиянии ипотечного кредита на частновладельческое хозяйство не может быть решен однозначно.

Одна из задач нашего исследования заключается в разработке методов извлечения из массовых источников по земельному кредиту косвенной информации о взаимосвязи ипотеки с частновладельческим хозяйством и землевладением. Результаты анализа данной информации должны свидетельствовать о наличии или отсутствии производительного использования поземельных ссуд и тем самым определить влияние ипотеки на помещичье хозяйство.

Этот анализ включал ряд направлений. На основе уникального массового статистического источника, изданного в виде приложений к «Отчетам Государственного Дворянского земельного банка» под названием «Имения, принятые в залог», была определена связь с поземельным кредитом помещичьих хозяйств различных социально-экономических типов. Для изучения этого вопроса были привлечены данные «Отчетов Государственного Дворянского земельного банка» о перезалогах земель, заложенных в этом кредитном учреждении. На основе массовых данных о системе частного землевладения и о залогах земель в земельных банках в начале XX в. (1905 г.) была выявлена взаимосвязь залогов с особенностями системы частного землевладения. Взаимосвязь между поземельным кредитом и отдельными сторонами помещичьего хозяйства рассмотрена по данным земельной переписи 1917 г. и «Статистики долгосрочного кредита за 1916 год» с применением количественных методов анализа. Такой комплексный подход с привлечением большого количества разнообразных массовых источников и применением разных методик их анализа позволил существенно продвинуться в решении этого сложного вопроса.

Комплекс статистических данных, публиковавшихся в течение 1885–1904 гг. Дворянским земельным банком в виде приложений к его отчетам под названием «Имения, принятые в залог», имеет уникальный характер[649]. Это единственный опубликованный источник, где в систематизированном виде содержатся сведения о способах ведения хозяйства в заложенных имениях[650]. Результаты обработки, группировки и анализа этих данных позволяют получить представление о том, какие помещичьи хозяйства и в какой степени прибегали к ипотеке.

Публикация «Имения, принятые в залог» содержит сведения по каждому имению, заложенному в банке. Как уже говорилось, всего составителями учитывалось 49 показателей, в том числе и способ ведения хозяйства. По залогу имений содержатся сведения о площади закладываемых земель, их оценке, переоценке (в случае перезалога), ссуде. Данные публикации не сгруппированы и не обработаны, а лишь сведены по губерниям, уездам без каких-либо итогов.

Для решения исследовательской задачи (выявления соотношения масштабов поземельного кредита и систем ведения помещичьего хозяйства) были обработаны материалы публикации «Имения, принятые в залог» за 1886, 1890, 1895 и 1900 гг. Всего по 7038 имениям. Погубернские данные (по 47 губерниям Европейской России) за каждый указанный год нами были сведены в порайонные[651] и подсчитаны в абсолютных и относительных единицах. Все представленные таблицы имеют вторичный характер, являясь результатом систематизации и обобщения сведений указанной публикации. Повторяемость сгруппированных по системам ведения помещичьего хозяйства данных о залоге позволяет рассмотреть картину в динамике и выявить основные тенденции процесса.

В публикации дается несколько определений способов ведения хозяйства: «за счет владельца», «аренда» (долгосрочная), «сдаточное» (краткосрочная аренда), «испольное», «издольное», а также смешанные – «за счет владельца и аренда», «за счет владельца и сдаточное», «за счет владельца и испольное» и пр. Согласно ст. 5 Приложения «Инструкции для оценки имений, закладываемых в банке» (СПб., 1891), «способ ведения хозяйства относится к организации земледельческого производства». Определение «способа ведения хозяйства» (в документах он часто называется «способом извлечения дохода от земельных угодий») является обязательным в части «описания» имения, т. е. способ хозяйствования рассматривается как одна из главных характеристик земельного имущества. В оценочной инструкции говорилось, что при характеристике имения следовало выяснить следующее: «сдается имение в аренду или обрабатывается за счет владельца, в последнем случае наймом, отдельно или из части урожая». Отсюда вытекает, что в эту категорию включены все варианты организации обработки земли от найма до отработок первого и второго вида. В исследовании Н. В. Елисеевой убедительно доказано, что хозяйства, вошедшие в рубрику «За счет владельца», основаны преимущественно на наемном труде и являются, по существу, капиталистически организованными[652]. Еще один момент: при определении способа оценки оценщик должен был руководствоваться не менее чем 3-летней практикой имения по ведению хозяйства (ст. 22 «Инструкции для оценки имений…»). По некоторым документам этот срок устанавливался в 5 лет. Во всех остальных случаях система хозяйства считалась неустановившейся. Отсутствие в источнике этого показателя (а это хотя и не часто, но встречается) объясняется, таким образом, не неосведомленностью оценщика о «способе», а тем, что не было 3–5-летней практики такого ведения хозяйства.

Группировка, обработка и подсчет данных за 4 залоговых года по 7038 имениям показали, что в подавляющем большинстве случаев оценщик мог указать практиковавшийся к этому времени в имении «способ извлечения доходов от земельных угодий». Сравнение обработанных материалов приложений с данными отчетов Дворянского банка позволяет точно определить долю имений с неустановившейся системой хозяйства (Таблица 91). Из сопоставления данных ежегодных «Отчетов Государственного Дворянского земельного банка» и приложений к ним видно, что в основном оценщики смогли указать сложившуюся к этому времени систему ведения помещичьего хозяйства.

Таблица 91. Залог земли в Дворянском банке в конце XIX в.

Источники: Отчет Государственного Дворянского земельного банка за 1886 г. СПб., 1887; То же за 1890. СПб., 1891; То же за 1895 г. СПб., 1896; То же за 1900 г. СПб., 1901; Государственный Дворянский земельный банк: (Статистическое делопроизводство). Имения, принятые в залог в 1886–1891 гг.: (Особое приложение к отчетам Государственного Дворянского земельного банка). Вып. I. СПб., 1896; То же в 1895 г. Вып. V. СПб., 1898; То же в 1900 г. Вып. X. СПб., 1905.

При этом доля имений, где отсутствовала 3–5-летняя практика сколько-нибудь устойчивой организации хозяйства, постоянно возрастала. Видимо, в первые годы деятельности банка были заложены те помещичьи имения, где «способ извлечения дохода от землевладельческого производства» имел устойчивый характер, т. е. более стабильные в экономическом отношении. А это значит, что среди тех, кто перезакладывал имения из акционерных земельных банков в Дворянский, были не только владельцы отсталых отработочных хозяйств, как это обычно представляется, но и те, кто практиковал более рациональную систему хозяйствования. Впоследствии, в условиях нарастающих экономических трудностей, кризиса отработочной системы хозяйства, в ипотеке начинают искать спасения землевладельцы, у которых хозяйство не имело сколь-либо устоявшейся системы, т. е. было нестабильным в экономическом отношении.

Таблица 92. Способы ведения хозяйства в помещичьих имениях Европейской России, принятых в залог Дворянским банком в конце XIX в.

Источники: Государственный Дворянский земельный банк: (Статистическое делопроизводство). Имения, принятые в залог в 1886–1891 г.: (Особое приложение к отчетам Государственного Дворянского земельного банка). Вып. I; То же в 1895 г. Вып. V; То же в 1900 г. Вып. X.

Обратимся к анализу данных по тем имениям, в которых известен способ ведения хозяйства (Таблица 92). Для этого все имения были сгруппированы по 7 рубрикам: 1) «за счет владельца»; 2) «за счет владельца и аренды» (долгосрочной и краткосрочной); 3) «аренда» – имения, сдаваемые в долгосрочную аренду в полном составе; 4) «аренда и сдаточное» – имения, где сочеталась долгосрочная и краткосрочная аренда; 5) «сдаточное» – краткосрочная аренда; 6) «испольно-издольное» – чисто отработочные имения; 7) «смешанное» – имения, где найм или аренда сочетались с отработками.

В первую рубрику включены те имения, в которых хозяйство велось «за счет владельца». Это самая «крупная» группа, имевшая наибольший удельный вес по всем показателям на протяжении всего рассматриваемого периода. В первый год деятельности банка всего было заложено 2172 имения. Известен способ организации хозяйства по 2035 имениям. Из них более половины – 1088 (53,5 %) – имели собственную производственную базу и обрабатывались наймом. Среди историков-аграрников существует устойчивое представление о том, что Дворянский банк обслуживал отсталые отработочные хозяйства.

По «валовым» данным «Статистики долгосрочного кредита…», как уже было доказано, картина складывается именно такая: банк в конце XIX в. действовал преимущественно в тех губерниях, где преобладала отработочная система хозяйства. Однако информация, содержащаяся в публикации «Имения, принятые в залог», существенно меняет сложившиеся стереотипы. Среди клиентов Дворянского банка первое место занимали помещики, сумевшие организовать свое хозяйство на основе найма рабочей силы. Следовательно, и среди тех, кто перезакладывал имения из акционерных земельных банков, таких было немало. А стремление к более дешевому кредиту отнюдь не является свидетельством «слабости» всех помещичьих хозяйств, «участвовавших» в массовом перезалоге. В первый год деятельности банка на владельческие имения приходилось более половины всех выданных под залог имений ссуд. В дальнейшем, в течение двух десятилетий, удельный вес владельческих имений сократился до 1/3 (в среднем по всем показателям), однако эта группа по-прежнему оставалась наиболее многочисленной и лидировала среди всех остальных групп. На рубеже веков на владельческие имения приходилось около 1/3 от общего количества заложенных имений и от суммы выданных под их залог ссуд. Следовательно, в среднем каждое третье имение из заложенных в Дворянском банке велось самим помещиком, преимущественно на основе найма. Производительный потенциал этих имений был выше, чем у других групп. Так, в 1900 г. стоимость рабочего скота и инвентаря на одну десятину удобной земли составляла у них 17 руб., против 7 руб. в испольно-издольных. Во владельческих хозяйствах доход от земледелия равнялся 128 руб. с одной десятины удобной земли, а в испольно-издольных – 112 руб.[653]

В третью рубрику-группу входят имения, сдававшиеся в долгосрочную аренду в полном их составе. По численности в первые десять лет деятельности банка арендные имения уступали владельческим (20–25 % всего числа имений), но в 1900 г. догнали последних. На рубеже веков почти каждый третий из заемщиков Дворянского банка не занимался хозяйством, а сдавал имение в долгосрочную аренду. На такие имения в 1886–1900 гг. приходилось от 16 до 24 % всех ссуд. В 1900 г. четвертая часть ссуд была выдана под залог арендных имений. Часть имений сдавалась в краткосрочную аренду (рубрика «Сдаточное»), в некоторых долгосрочная аренда сочеталась с краткосрочной (рубрика «Аренда и сдаточное»). Это две самые малочисленные группы заемщиков. Вторая практически не увеличивалась, а удельный вес сдаточных имений постоянно возрастал и в 1900 г. составил 12 % от общей численности, 8,4 % от площади заложенной земли и 7,2 % от суммы выданных ссуд. С учетом двух последних групп контингент таких клиентов банка, которые сами не занимались имением, а сдавали его в аренду, становится еще большим. Всего в конце XIX в. их было около 1/3 от числа всех заемщиков (речь идет о тех имениях, по которым указана система ведения хозяйства), а на рубеже XX в. – 42 %. В 1900 г. под залог всех арендных имений было выдано 31 % от суммы ссуд.

Это на 2 % больше, чем по группе владельческих. Увеличение доли арендных имений и сохранение достаточно высокого удельного веса владельческих среди дворянских имений, заложенных в Дворянском банке, отражает общую тенденцию развития помещичьего хозяйства – сворачивание производства и сдача земли в аренду в одних имениях и высокий уровень капиталистической организации в других. Промежуточным по отношению к первым двум являлся такой тип заложенных имений, где найм сочетался с долгосрочной или краткосрочной арендой (рубрика 2), таких имений было меньше, чем «чистых» владельческих или арендных. Количество их возрастало: с 12 % от общего количества заложенных имений в 1886 г. до 17,8 % в 1895 г. По площади заложенной земли эта группа также уступала владельческим, но порой (в 1886 и 1895 гг.) опережала арендные. Это значит, что «промежуточные» имения часто были крупнее арендных. Последние уступали этому типу и по суммарному объему выданных ссуд. Объясняется это тем, что залоговая стоимость таких имений была выше, т. е. они имели свою производственно-техническую базу, на которой было основано собственное хозяйство. Стоимость основных средств производства на одну десятину удобной земли по таким имениям составляла 12 руб. (Таблица 94). Это меньше, чем по владельческим, но больше, чем по арендным и отработочным. Кстати, во все большем распространении среди заложенных в Дворянском банке имений, сочетавших найм с разнообразными видами аренды, отражается общая тенденция параллельного проявления в одних и тех же местностях двух форм ведения помещичьего хозяйства – путем сдачи в аренду либо посредством организации собственного хозяйства на основе наемного труда. Этот процесс шел не только в виде размежевания имений по принципу хозяйственной организации, но и в значительной степени путем свертывания собственного производства лишь в части имения при сдаче остальной в аренду[654].

Как уже указывалось, в исторической литературе сложилось устойчивое мнение о том, что Дворянский банк обслуживал преимущественно отсталые отработочные хозяйства.

Посмотрим, велик ли контингент заемщиков, чье хозяйство базировалось на отработках (рубрика 6). В первый год деятельности банка такие имения составляли лишь 2,2 % от общего количества, на них приходилось всего 1,4 % от суммы ссуд. В конце XIX в. эти показатели немного возросли, но стабильно держались на уровне соответственно 5 % и 3 %. В 1900 г. испольно-издольные имения закладывались в 5 раз реже, чем владельческие, и в 7 раз реже, чем арендные. Раз таких имений было заложено в Дворянском банке немного, значит, «отработочники» не являлись главными участниками массового перезалога имений, а среди клиентов акционерных земельных банков, откуда шла основная «волна» перезалога, владельцы отработочных имений также не были распространенным типом среди заемщиков. К началу XX в. «отработочники» стали чаще обращаться к ипотеке. В 1900 г. доля таких имений возросла до 6,4 % от общего числа, а сумма ссуд, выданных под их залог, до 5,1 %. Однако совершенно очевидно, что «чистых» отработочных имений среди тех, что закладывались в Дворянском банке, было не большинство, как это традиционно представляется, а меньшинство. Последняя, 7-я рубрика содержит данные по группе таких имений, где отработки сочетались с наймом или с арендой. Этот тип имений был больше распространен, чем предыдущий. В первое десятилетие число таких имений постоянно возрастало. Если в 1886 г. удельный вес этой группы равнялся 3,6 % по численности, более 5 % по площади заложенной земли и сумме выданных ссуд, то в 1895 г. показатели увеличились соответственно до 12,2 %, 19,4 % и 20,2 %. Однако в 1900 г. численность таких имений среди заложенных уменьшается, прежде всего, за счет увеличения арендных. Скорее всего, это уменьшение отражает общую тенденцию ограничения возможностей для применения отработок в помещичьем хозяйстве в начале XX в.

Обратимся к анализу Таблицы 93, которая содержит данные о средних значениях показателей, характеризующих размеры залогов, объем ссуд, а также величину оценки и ссуд на десятину удобной земли по трем основным рубрикам: «за счет владельца», «аренда» (долгосрочная)» и «испольно-издольное». Сначала о среднем размере заложенных имений. В среднем, площадь заложенных в Дворянском банке имений была выше, чем в целом по дворянскому землевладению Европейской России. По данным «Статистики землевладения 1905 г.», средний размер дворянских владений равнялся 495 дес., по сведениям отчетов Дворянского банка, средний размер залога составлял в 1900 г. 982 дес., в 1905 г. – 1120 дес. Это соотношение отражает реально существовавшую практику, по которой мелкие землевладельцы (до 100 дес.) крайне редко встречались среди клиентов банка.

Таблица 93. Средние размеры заложенных имений (по системам ведения помещичьего хозяйства) в Европейской России, конец XIX в.

Источники: Государственный Дворянский земельный банк: (Статистическое делопроизводство). Имения, принятые в залог в 1886–1891 гг.: (Особое приложение к отчетам Государственного Дворянского земельного банка). Вып. I; То же в 1895 г. Вып. V; То же в 1900 г. Вып. X.

Если же исключить из числа всех дворян-землевладельцев группу мелких собственников и снова сопоставить средние показатели по всем дворянским имениям и тем, которые были заложены в Дворянском банке, то окажется, что средний размер залога был ниже среднего размера дворянских имений в целом. По данным «Статистики землевладения…», средний размер владений свыше 100 дес. равнялся 111,6 дес. Следовательно, закладывали имения средние (от 100 до 1000 дес.) и в меньшей степени крупные землевладельцы, при этом по мере увеличения владений латифундисты все больше избегали ипотеки. Это вполне соответствует результатам анализа по данным «Статистики долгосрочного кредита…» и свидетельствует, в частности, о высокой степени репрезентативности сведений «Статистических приложений…». Среди основных заложенных в Дворянском банке имений наиболее крупными были владельческие имения. В конце XIX в. их размер в среднем не превышал 700 дес., в 1900 г. были заложены более крупные имения, однако и в этом случае средние размеры залога не превысили таковые по всему дворянскому землевладению. Испольно-издольные имения в среднем были меньше владельческих, но больше арендных. Вот, кстати, еще одно доказательство того, что размер имения сам по себе не определял социально-экономический характер хозяйства. Владельческие имения получали самые высокие ссуды. Об этом говорят данные о средних размерах ссуд. Эта тенденция была устойчивой и имела явное стремление к повышению. Величина оценки и ссуды на одну десятину заложенной земли показывает, что залоговая стоимость (а следовательно, и ссуда) во владельческих имениях была выше, чем в арендных и испольно-издольных (в 1900 г. оценка равнялась соответственно 81,2 руб., 74,8 руб., 70,1 руб. за 1 дес., при средней по всем заложенным имениям 80,4 руб.). При этом можно заметить, что и владельческие, и испольно-издольные имения были в большей мере расположены в местностях с землями высокого достоинства и большей ценности (центрально-черноземных, средне-волжских, украинских левобережных губерниях). Более 1/3 арендных имений, заложенных в банке, также приходилось на эти губернии. А это значит, что гораздо более ценными – с точки зрения стоимости основных средств производства и уровня получаемого дохода – были владельческие имения (Таблица 94).

Таблица 94. Стоимость основных средств производства на 1 дес. удобной земли в имениях, заложенных в Дворянском банке в 1900 г. (по системам ведения хозяйства)[655]

Внутрирайонный анализ соотношения различных систем хозяйства в имениях, заложенных в Дворянском банке, подтверждает в целом и конкретизирует в частности сделанные выше выводы. Начнем с тех, кто сам занимался хозяйством (Таблица 95). Владельческие имения были преобладающим типом среди имений, заложенных в банке, в большинстве регионов (за исключением Северного, Приуральского, Южного Степного, Юго-Восточного). В первый залоговый год в «базовых» районах отработочной системы (Центрально-Черноземном, Средне-Волжском, Украинском Левобережном) среди заемщиков Дворянского банка в большинстве были те, кто имел собственную производственно-техническую базу и вел хозяйство на основе найма. В Центрально-Черноземном районе, например, на владельческие хозяйства приходилось более 62 % от общего количества заложенных имений и почти 63 % от суммы выданных ссуд. Интересно, что удельный вес владельческих имений здесь был выше, чем в некоторых районах господства капиталистической системы хозяйства (Юго-Западном и Южном Степном). В течение двух десятилетий XIX в. ситуация почти не изменилась: в районах, которые характеризовались сохранением отработочной системы в помещичьем хозяйстве в больших масштабах, и в регионах, известных высоким уровнем буржуазного развития, среди имений, заложенных в Дворянском банке, преобладали владельческие, хотя их удельный вес несколько сократился.

В 1900 г. в Центрально-Черноземном районе среди имений, заложенных в Дворянском банке, было 40,3 % таких, которые велись на основе найма. Сумма выданных под залог этих имений ссуд составила почти 40 % от итоговой по району. Высок был удельный вес владельческих имений на Юго-Западе и Левобережной Украине. Таким образом, преобладание Дворянского земельного банка в районах господства отработочной системы хозяйства, установленное выше по данным «Статистики долгосрочного кредита…», отнюдь не означало преобладание среди клиентов банка помещиков, практиковавших отработки. Напротив, в этих регионах закладывались прежде всего владельческие имения. Представительно и стабильно было положение хозяйств этого типа в районах преобладания капиталистической системы: Литовском, Белорусском, Юго-Западном. Последние по удельному весу владельческих имений в порайонной сумме выданных ссуд вдвое превосходили Центрально-Черноземный район. Из этого следует, что владельческие имения в тех районах, которые характеризовались более высоким уровнем аграрного капитализма, имели более высокую залоговую стоимость (по сравнению с другими типами хозяйств), что, в свою очередь, отражает уровень производственно-технической базы, доходности и пр. Доля имений такого типа в этих районах наверняка была бы выше, чем в центрально-земледельческой полосе, но, как уже говорилось, здесь с начала 1870-х годов активно действовали акционерные земельные банки.

Распределение данных об арендных имениях подтверждает сложившееся мнение о том, что местностями особого распространения арендного хозяйства и абсентеизма владельцев имений были южные и западные губернии (Таблица 97). В 1900 г. в Южном Степном и Литовском районах почти каждое второе имение из заложенных в Дворянском банке сдавалось в аренду, в Северо-Западном, Юго-Западном – каждое третье. На них приходилось от 2/5 до 1/5 от общей суммы ссуд. Завышенные показатели по аренде в 1900 г. в Приуральском районе составляют исключение, «выпадающие точки», искажающие типичную для этого района картину. Здесь арендные имения закладывались хотя и часто, но не преобладали среди других типов хозяйств.

Таблица 95 Владельческие имения среди других типов помещичьих хозяйств Европейской России, принятых в залог в Дворянском банке в конце XIX в. (в %к итогу года по районам)

Источники: Государственный Дворянский земельный банк: (Статистическое делопроизводство). Имения, принятые в залог в 1886–1891 гг.: (Особое приложение к отчетам Государственного Дворянского земельного банка). Вып. I; То же в 1895 г. Вып. V; То же в 1900 г. Вып. X.

Таблица 96 Арендные имения среди других типов помещичьих хозяйств Европейской России, принятых в залог в Дворянском банке в конце XIX в. (в %к итогу года по районам)

Источники: Государственный Дворянский земельный банк: (Статистическое делопроизводство). Имения, принятые в залог в 1886–1891 гг.: (Особое приложение к отчетам Государственного Дворянского земельного банка). Вып. I; То же в 1895 г. Вып. V; То же в 1900 г. Вып. X.

Таблица 97 Сдаточные имения среди других типов помещичьих хозяйств Европейской России, принятых в залог в Дворянском банке в конце XIX в. (в %к итогу года по районам)

Источники: Государственный Дворянский земельный банк: (Статистическое делопроизводство). Имения, принятые в залог в 1886–1891 гг.: (Особое приложение к отчетам Государственного Дворянского земельного банка). Вып. I; То же в 1895 г. Вып. V; То же в 1900 г. Вып. X.

Имения, сдававшиеся в краткосрочную аренду в первые два десятилетия, повсеместно закладывались довольно редко (Таблица 97). В 1900 г. почти во всех черноземных районах их удельный вес возрастает, особенно на Юго-Западе и Левобережной Украине. Ограниченный первоначальный залог таких имений отражает незначительное распространение краткосрочной аренды в этот период вообще. Однако, по мере отказа помещиков малодоходных имений от собственного производства, многие из них в черноземных губерниях переходят именно к краткосрочной аренде. При этом среди таких желающих получить высокий доход самым простым способом и больше всего тех, чьи имения по безуспешности торгов поступали в собственность банка.

Самым нераспространенным типом был такой, где часть имения сдавалась в долгосрочную аренду, а часть – в краткосрочную (Таблица 98). И в черноземной зоне, и в нечерноземных губерниях гораздо больше практиковалось сочетание собственного хозяйства с краткосрочной или долгосрочной арендой (Таблицы 99 и 100). Сочетание собственного хозяйства с долгосрочной арендой было больше распространено в Нечерноземье, особенно в Северо-Западном районе. Здесь такие имения составляли более 1/4 от всех заложенных в банке, на них приходилось более 1/3 от общей суммы выданных ссуд. В Белорусском районе в 1900 г. на такой тип имений приходилось почти 40 % от общей площади заложенных. Однако при уточнении оказывается, что за этим скрывается лишь одна огромная латифундия (26 877 дес.). Видимо, большая часть ее сдавалась в аренду, так как уровень обеспеченности собственными средствами производства был крайне низким – 0,4 руб. на 1 дес. Как видим, к такому сочетанию компонентов в организации хозяйства часто прибегали владельцы крупных имений. Из черноземных районов лишь в Юго-Западном такие имения выделяются заметной группой.

Сочетание ведения собственного хозяйства со сдачей имения в краткосрочную аренду было больше распространено в черноземных регионах – Центрально-Черноземном и Украинском Левобережном (Таблица 99). Свертывание собственного производства шло здесь по пути сдачи в краткосрочную аренду части имения. В связи с высокими ценами на землю, быстрым их ростом и земельной нуждой крестьянства краткосрочная аренда была здесь более выгодна помещикам.

Таблица 98 Арендные и сдаточные имения среди других типов помещичьих хозяйств Европейской России, принятых в залог в Дворянском банке в конце XIX в. (в %к итогу года по районам)

Источники: Государственный Дворянский земельный банк: (Статистическое делопроизводство). Имения, принятые в залог в 1886–1891 гг.: (Особое приложение к отчетам Государственного Дворянского земельного банка). Вып. I. СПб.,1896 г.; То же в 1895 г. Вып. V. СПб., 1898 г.; То же в 1900 г. Вып. X. СПб., 1905.

Таблица 99 Владельческие и сдаточные имения среди других типов помещичьих хозяйств Европейской России, принятых в залог в Дворянском банке в конце XIX в. (в %к итогу года по районам)

Источники: Государственный Дворянский земельный банк: (Статистическое делопроизводство). Имения, принятые в залог в 1886–1891 гг.: (Особое приложение к отчетам Государственного Дворянского земельного банка). Вып. I. СПб., 1896 г.; То же в 1895 г. Вып. V. СПб., 1898 г.; То же в 1900 г. Вып. X. СПб., 1905.

Таблица 100 Владельческие и арендные имения среди других типов помещичьих хозяйств Европейской России, принятых в залог в Дворянском банке в конце XIX в. (в %к итогу года по районам)

Источники: Государственный Дворянский земельный банк: (Статистическое делопроизводство). Имения, принятые в залог в 1886–1891 гг.: (Особое приложение к отчетам Государственного Дворянского земельного банка). Вып. I. СПб., 1896; То же в 1895 г. Вып. V. СПб., 1898; То же в 1900 г. Вып. X. СПб., 1905.

Таблица 101 Испольно-издольные имения среди других типов помещичьих хозяйств Европейской России, принятых в залог в Дворянском банке в конце XIX в. (в %к итогу года по районам)

Источники: Государственный Дворянский земельный банк: (Статистическое делопроизводство). Имения, принятые в залог в 1886–1891 гг.: (Особое приложение к отчетам Государственного Дворянского земельного банка). Вып. I. СПб., 1896; То же в 1895 г. Вып. V. СПб., 1898; То же в 1900 г. Вып. X. СПб., 1905.

Чисто испольно-издольные имения (Таблица 101) не являлись «преобладающим типом» среди тех, что подвергались залогу. В первый год деятельности банка было заложено всего 45 таких имений. При этом в 5 из 12 регионов вообще не было заложено ни одного отработочного имения. В местностях широкого распространения отработочной системы – Центрально-Черноземном, Средне-Волжском, Украинском Левобережном районах – оба показателя колебались в пределах нескольких процентов, не превышая 4 %. Любопытно «выпадание» из общего ряда Литовского района, где на отработочные имения приходилась половина численности всех имений, заложенных в банке, и более 78 % от суммы выданных по району ссуд. Поскольку перезалог имений из Виленского банка, обслуживавшего помещиков литовских губерний, не получил широкого распространения[656], можно предположить, что это в основном были вновь закладываемые имения, владельцы которых решили «попытать счастья» на условиях дешевого кредита. Однако впоследствии ситуация нормализовалась, и процесс здесь принял типичный характер. К началу XX в. лишь на Средней Волге, где широко практиковались отработки, а землевладение носило латифундиальный характер, испольно-издольные хозяйства часто пользовались услугами Дворянского банка. В 1900 г. здесь каждое пятое из заложенных в этом банке имений было отработочным. В Центрально-Черноземном и Украинском Левобережном районах владельцы испольно-издольных имений так и не стали типичными клиентами Дворянского банка, а, напротив, составляли «подавляющее» меньшинство. Напоминаю, что на владельческие имения в этих районах в том же году приходилось соответственно 40,3 % и 26,3 % от общего количества заемщиков (по району). Интересно, что в Черноземном Центре – «базовом» регионе отработочной системы – испольно-издольные хозяйства реже, чем где-либо, пользовались услугами данного банка. Отработочные имения закладывались здесь в несколько десятков раз реже, чем владельческие. Например, в 1900 г. на одно испольное имение приходилось около 40 (!) владельческих. Еще одно наблюдение: как правило, у заложенных испольно-издольных имений доля по площади была выше их доли по сумме выданных ссуд. Это свидетельствует о том, что залоговая стоимость этих имений (а следовательно, их производственно-технический потенциал) была ниже, чем у других типов хозяйств (см. Таблицу 94).

Смешанная система ведения хозяйства, т. е. сочетание в разных вариантах найма или аренды с отработками, в заложенных имениях практиковалась повсеместно чаще, чем чистые отработки, но реже, чем найм (Таблица 102).

При этом показатели по смешанной группе ближе к показателям по отработочным имениям, чем по владельческим. Чаще, чем в других регионах, такие хозяйства прибегали к ипотеке в Средне-Волжском, Центрально-Черноземном районах и на Левобережной Украине. Но говорить о смешанной группе как о распространенном типе можно только применительно к Средней Волге к концу XIX в. К началу XX в. удельный вес этой группы во всех районах падает. В Центрально-Черноземном районе, например, смешанные имения закладывались в 6 раз реже, чем владельческие, в Центрально-Промышленном – в 8, в Белорусском – в 6,7 и т. д. «Выпадающей точкой» является опять Приуральский район, где дважды (в 1890 и 1900 гг.) смешанные имения составляли половину от общего числа заложенных.

Таблица 102 Смешанные имения среди других типов помещичьих хозяйств Европейской России, принятых в залог в Дворянском банке в конце XIX в. (в %к итогу года по районам)

Источники: Государственный Дворянский земельный банк: (Статистическое делопроизводство). Имения, принятые в залог в 1886–1891 гг.: (Особое приложение к отчетам Государственного Дворянского земельного банка). Вып. I. СПб, 1896; То же в 1895 г. Вып. V. СПб., 1898; То же в 1900 г. Вып. X. СПб., 1905.

Итак, использование для анализа поземельного кредита данных публикации «Имения, принятые в залог» позволяет существенно углубить представление о соотношении масштабов ипотеки и систем ведения помещичьего хозяйства[657]. Первоначальная доминанта владельческих имений в начале XX в. сменяется незначительным преобладанием арендных, в чем своеобразно отразился процесс свертывания собственного производства в имениях и сдачи всей земли в аренду, характерный в целом для помещичьего хозяйства Европейской России. Высокий удельный вес арендных имений среди заложенных свидетельствует о том, что значительная часть ссуд (около 1/3) использовалась вне пределов сельского хозяйства. С другой стороны, в начале XX в. хозяйство около 1/3 заложенных имений велось самими владельцами. Тенденция к некоторому сокращению этой группы говорит, прежде всего, о сложности капиталистической перестройки помещичьего хозяйства в конце XIX в.[658] Косвенным свидетельством производительного использования этих ссуд являются данные о перезалогах, которые имеются в статистических приложениях. Нами подсчитано, что в 1900 г. из 391 случая залога владельческих имений перезалог имел место в 221, причем в 90 % случаев перезалога оценка имения возросла в связи с увеличением стоимости основных средств производства со времени первоначального залога.

Неожиданно низкий удельный вес испольно-издольных имений среди заложенных опровергает традиционно сложившееся представление о том, что главными клиентами Дворянского банка были владельцы отсталых разоряющихся хозяйств, пытавшихся найти свое спасение в дешевом кредите. О том, что ситуация была иной, особенно убедительно свидетельствуют данные о внутрирайонном соотношении систем хозяйства в заложенных имениях. Даже в районах преобладания отработок (Центрально-Черноземном и Украинском Левобережном) закладывались прежде всего владельческие и арендные имения, так как именно они могли выплачивать платежи банку: первые – за счет более высоких доходов, вторые – за счет высокой арендной платы, взимаемой с крестьян за землю. Величина арендной платы превышала размеры платежей по ссуде Дворянского банка. Для испольно-издольных имений, имевших (как это показали данные «Статистических приложений…») более низкий уровень дохода от землевладения, даже льготный кредит был тяжел. И не случайно среди имуществ, оставшихся за банком по безуспешности торгов, преобладали сдаточные, отработочные и смешанные поместья. Так, например, в 1900 г. из 98 имений система хозяйства указана в 96 случаях. За счет владельцев велось 2 хозяйства, 52 (54 %)(!) практиковали испольщину или издольщину, 20 сдавались в краткосрочную аренду, 7 – в долгосрочную, 15 велись смешанным способом[659]. В 1910 г. из 178 имений система хозяйства указана для 172. За счет владельца велось 5 хозяйств, 76 (44 %) практиковали отработки, 26 сдавались в долгосрочную аренду, 53 – в краткосрочную аренду, 12 велись смешанным способом[660]. Кстати, подавляющее большинство из этих имений находилось в Закавказье: в 1900 г. – 51 из 96, в 1910 г. – 134 из 178. В Европейской России неплатежеспособными, оставшимися за банком по безуспешности торгов, были в большинстве своем сдаточные имения. В 1900 г. из 41 имения, расположенного в губерниях Европейской России, 21 имение было сдаточным, 1 – испольным, 6 – арендным, 10 – со смешанным типом хозяйства (о трех данные отсутствовали). В 1910 г. по Европейской России из 44 имений 20 было сдаточных, 3 – отработочных, 8 – арендных, 1 – владельческое, 10 – смешанных, 2 – запущенных настолько, что хозяйство в них вообще не велось.

Соотношения различных групп имений (по системам хозяйства) среди оставшихся за банком по безуспешности торгов и среди находившихся в залоге не совпадали. Действительно, ипотечный кредит не помог первым «организовать капиталистическое хозяйство и был… прожит, а имения доведены до такого состояния, что не представляли никакого интереса для покупателей и остались за банком»[661]. Однако из этого вовсе не следует, что такое положение было типичным для преобладающего большинства заемщиков Дворянского банка.

Вскоре после начала деятельности Дворянского земельного банка в его операциях все возрастающую роль начинают играть перезалоги уже ранее заложенных имений[662]. Развитие перезалоговых операций Дворянского банка никогда не являлось предметом специального изучения. Лишь А. М. Анфимов в своей монографии о крупном помещичьем хозяйстве Европейской России, в главе, посвященной кредиту и мобилизации земли, привел суммарные данные о перезалогах за 1906–1913 гг. по отчетам Дворянского банка. В перезалогах Анфимов видел «самый простой выход из положения» для помещиков в условиях быстрого роста земельных цен. При этом из авторского текста явно следует, что новые займы по перезалогам не имели производительного использования, делались лишь для того, чтобы «свести концы с концами»[663]. Видимо, так оно и было для определенной группы заемщиков – владельцев малодоходных имений. Однако распространять это положение на всех клиентов Дворянского банка не верно. Такой подход упрощает и искажает реальную картину. Между тем в отчетах Дворянского банка имеется большой набор сведений о перезалогах, из которых можно извлечь косвенную информацию об использовании ипотечных ссуд. Рассмотрим весь комплекс данных о перезалогах в определенной последовательности. Начнем с анализа динамики перезалоговых операций Дворянского банка (Таблица 103).

Таблица 103. Перезалоги Дворянского банка в 1890–1915 гг.

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка за (1890–1915 гг.). СПб., 1891–1916. Составлено и подсчитано автором.

Если в 1890 г. перезалоги составляли 5 % от общего количества залоговых операций банка и по ним было выдано 9 % от общей суммы выданных в этом году банком ссуд, то на рубеже веков – соответственно 41 % и 53 %, а затем, почти беспрерывно возрастая, достигли максимальной величины к 1915 г. Учитывая, что с началом войны операции банка были несколько свернуты и шли главным образом за счет перезалогов, можно считать более типичными показатели за предшествующие годы. Примерно с 1905 г. устанавливается определенное соотношение между залоговыми и перезалоговыми операциями, впоследствии оно стабилизируется и при незначительных отклонениях сохраняется вплоть до конца 1914 г. При этом залоги составляли ежегодно в среднем 65 % от всего количества заложенных имений, по ним было выдано 75 % от всей суммы выданных ссуд.

Перезаложенные в Дворянском банке имения размещались по районам Европейской России в конце XIX – начале XX в. следующим образом (Таблицы 104 и 105). В 1895 г. наибольшая часть из всего числа перезалогов приходилась на Черноземный Центр, Левобережную Украину, Среднюю Волгу, а также Южный Степной район. Эти районы лидируют и по количеству перезаложенных земель. Если в первом случае выделяется Центрально-Черноземный район, то во втором – Степной Юг, на который приходилось 22 % от общей площади перезаложенных во всех районах земель. В Центрально-Черноземном районе к перезалогу прибегали в основном средние и мелкие землевладельцы. Доля этого района в общем количестве перезаложенных в этом году земель была более чем в 2 раза меньше его удельного веса в итоговом количестве перезалогов.

Большую часть – около 1/3 – выданных по перезалогам Дворянским банком в 1895 г. ссуд получили помещики Степного Юга. За ними следуют землевладельцы Черноземного Центра, чья доля составляла 1/4. На эти два района приходилась большая часть как заложенных, так и перезаложенных в 1895 г. земель. Однако если в первом случае первенство по всем показателям имел Черноземный Центр, то во втором – Степной Юг.

В начале XX в. соотношение между районами несколько изменяется. В 1905 г. Центрально-Черноземный район и Средняя Волга по-прежнему являлись одними из основных территорий расположения перезалогов (Таблица 105). В этой паре возрастает доля Средне-Волжского района. Еще более заметно возрос удельный вес в общей площади перезалогов Юго-Западного района. В целом на первую пару (Центрально-Черноземный и Средне-Волжский) приходится 1/3 заложенных земель и почти половина от общей суммы выданных в этом году банком ссуд и 1/3 перезалогов и по количеству земли, и по сумме выданных по перезалогам ссуд. Доля Юго-Западного и Южного Степного районов была вдвое меньше по площади заложенной земли и еще меньше по сумме выданных под нее ссуд, однако почти равнялась таковой по площади перезалоговой земли и превосходила ее по сумме выданных по перезалогам ссуд.

Таблица 104. Размещение первоначальных залогов и перезалогов Дворянского банка по районам Европейской России в 1895 г.

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка за 1895 г. СПб., 1896. Составлено и подсчитано автором.

Таблица 105. Размещение первоначальных залогов и перезалогов Дворянского банка по районам Европейской России в 1905 г.

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка за 1905 г. СПб., 1906. Составлено и подсчитано автором.

Стремительное увеличение площади заложенных и перезаложенных земель в Северо-Западном районе (вследствие низких земельных цен) не привело к существенному росту суммарного объема выданных под эти земли ссуд. Доля этого района по площади заложенных земель в 1905 г. вдвое превышала его удельный вес в общей площади перезаложенных. Такое же соотношение наблюдалось на Юго-Востоке и в Белоруссии, а вот для Левобережной Украины оно было обратным: доля этого района в общем числе перезалогов (по всем трем показателям) была выше его удельного веса в сумме первоначальных залогов.

Итак, основная тенденция в размещении заложенных и перезаложенных в Дворянском банке имений по районам Европейской России заключалась в выделении группы районов основного сосредоточения первоначально заложенных и перезаложенных земель, куда вошли Центрально-Черноземный, Средне-Волжский, Южный Степной и Юго-Западный районы, и отделении от нее двух последних, в которых был выше удельный вес перезалогов, чем первоначально заложенных земель. Дворянство Южного Степного и Юго-Западного районов, где преобладала капиталистическая система ведения хозяйства, так же как и Левобережной Украины, где господствовала смешанная система, более активно, в сравнении с дворянством отработочного Центра и Средней Волги, прибегало к перезалогу своих имений, а к 1905 г. сосредоточило в своих руках 38 % перезаложенных земель, под которые была выдана половина от всей суммы перезалоговых ссуд.

Перезалоги были двух видов – с неизменной и измененной оценкой. В уставе Дворянского банка указывалось, что заемщики могли «просить о перезалоге имения с пересрочкою остающегося долга и выдачею на тот же срок новой ссуды». Если при этом совокупность прежнего долга с новой ссудой не превышала 60 % первоначально установленной оценки, то перезалог допускался «по усмотрению Совета, без новой оценки, по осмотру имения и без осмотра»; если же долг с испрашиваемой ссудой был более 60 % первоначально установленной оценки, то производилась «обязательная новая оценка»[664]. Причины увеличения оценки могли быть различны: 1) изменение способа оценки: первоначально принятые в залог по нормальным оценкам имения при перезалоге оценивались по правилам специальной оценки, при этом учитывалось: включение в оценку построек, леса, изменение количества земли, принятой к учету при перезалоге, и пр.; 2) увеличение стоимости имения вследствие хозяйственных улучшений; 3) увеличение ценности имений по причинам общеэкономического характера: проведения новых железных дорог, общего подъема цен и пр.

Рассмотрим соотношение залогов с неизменной и с измененной оценкой в конце XIX – начале XX в. (Таблица 106). По данным отчетов, из общего за 1890–1915 гг. количества перезалогов (16 315) 85 % (13 625) приходилось на перезалоги с измененной оценкой. Причем преобладание перезалогов с измененной оценкой стабильно на протяжении всего периода, особенно высокой доминанта была с начала XX в. По итоговым данным, в 2705 имениях (19,8 %) изменение оценки произошло вследствие перемены способа оценки имения (переход на специальную оценку). В отдельные годы удельный вес таких перезалогов достигает 1/3 от их общего количества. Можно заметить, что в начале XX в. перемена способа оценки сама по себе все в меньшей степени становится причиной перезалогов.

С другой стороны, растет количество перезалогов, в основе которых кроются производственные улучшения в заложенных имениях. В начале XX в. (1902–1912 гг.) таких имений было 3/4 от всего количества перезалогов с измененной оценкой. Общее число перезалогов, проведенных вследствие хозяйственных улучшений в имениях за 1890–1915 гг., составило 7788, т. е. 57 % от числа перезалогов с измененной оценкой и 48 % от их общего количества. Следовательно, половине перезалогов предшествовали серьезные производственные, хозяйственные улучшения в имениях, которые приводили к повышению их стоимости.

Таблица 106. Перезалоги с неизменной и измененной оценкой в Дворянском банке в конце XIX – начале XX в.

Источник: Отчет Государственного Дворянского земельного банка за (1890–1915 гг.). СПб., 1891–1916. Составлено и подсчитано автором.

Размещение перезалогов с неизменной и измененной оценкой по районам Европейской России также было различным[665] (Таблицы 107 и 108). Большая часть первого вида перезалогов приходилась на Центрально-Черноземный, Средне-Волжский, а также Северо-Западный и Южный Степной районы. Здесь выделялась Средняя Волга, где было сосредоточено 2/5 от общего количества земель, перезаложенных с неизменной оценкой, и более 1/3 выданных под них ссуд. Здесь, судя по соотношению доли количества перезалогов и удельного веса перезаложенных земель, как и на Степном Юге и Северо-Западе, в перезалог с неизменной оценкой шли прежде всего крупные имения. А вот в Центрально-Черноземном районе преобладали средние и мелкие. Что же касается перезалогов с измененной оценкой, то в этом отношении в 1895 г. первенство принадлежало Центрально-Черноземному, Средне-Волжскому и Южному Степному районам. В 1905 г. первые два отошли на второй план, а к Южному Степному добавился Юго-Западный. На них приходилось более 1/3 от общей площади этого вида перезаложенных земель и 2/5 выданных ссуд (в 1895 г. соответственно 1/4 и 1/3). Причем если удельный вес этих районов в общей сумме выданных по перезалогу ссуд по сравнению с их долей в общей сумме первоначальных ссуд в 1905 г. возрос, то в других упомянутых районах – уменьшился.

Это свидетельствует о том, что на Степном Юге и Юго-Западе доходность имений, являвшаяся главной причиной увеличения оценки, а значит, и ссуды, при перезалогах возросла в 1905 г. по сравнению с 1895 г. в большей степени. Что же касается размеров имений, принятых в перезалог с измененной оценкой, то, судя по соотношению удельного веса количества перезалогов и площади перезаложенных земель, можно предположить, что на Юго-Западе и Степном Юге к этому виду перезалога были представлены имения более крупные по площади, нежели в Черноземном Центре и на Средней Волге.

Таблица 107. Размещение перезалогов Дворянского банка с неизменной оценкой по районам Европейской России в конце XIX в. и в начале XX в. (в % к итогу)

Источники: Отчет Государственного Дворянского земельного банка за 1895 г. СПб., 1896; То же за 1905 г. СПб., 1906. Подсчитано автором.

Таблица 108. Размещение перезалогов Дворянского банка с измененной оценкой по районам Европейской России в конце XIX в. и в начале XX в. (в % к итогу)

Источники: Отчет Государственного Дворянского земельного банка за 1895 г.; То же за 1905 г. Подсчитано автором.

Таким образом, география перезалогов с прежней и измененной оценкой была различна. К первым прибегали, прежде всего, землевладельцы отработочных центрально-черноземных и средневолжских губерний, получая при этом дополнительную ссуду, которая в совокупности с прежним долгом не должна была превышать 60 % оценки. Более распространен был второй вид перезалога – с измененной оценкой. Районами наибольшего сосредоточения таких перезалогов были Степной Юг и Юго-Запад – районы, шедшие в авангарде аграрно-буржуазной эволюции. Это не случайно. Именно здесь, где потребность в кредите была особенно велика, землевладельцы прибегали к получению дополнительных ссуд за счет увеличения доходности своих имений. Помимо этого, крупное зерновое хозяйство Степного Юга России, постоянно нуждавшееся в новых ассигнованиях, активно прибегало и к другим формам перезалога.

Этот вывод подтверждают и данные о доле перезалогов в общем количестве залогов в различных районах Европейской России (Таблица 109). Степень концентрации перезалогов почти повсеместно была высокой. Исключение составляли Северо-Западный, Литовский и Юго-Восточный районы. Но и между ними были определенные различия. Менее всего перезалоги были характерны для Литовского района, где площадь перезаложенных земель и сумма выданных под них ссуд неизменно составляла менее половины общей площади заложенных земель и суммарного объема ссуд. В Северо-Западном районе в начале XX в. наблюдалось заметное увеличение концентрации выданных по перезалогам ссуд, которые составляли 81 % в общем итоге первоначальных и дополнительных выданных в этом районе ссуд. В целом это явление не было характерно для данного района и в последующие годы не наблюдается, а в 1905 г. было связано со стремительным ростом перезалогов с неизменной оценкой в Новгородской губернии. На Юго-Востоке, который, в отличие от двух указанных районов, являющихся сферой действия прежде всего акционерных земельных банков, был районом преобладающего влияния Дворянского банка, в 1895 г. показатель площади земли превышал 50 %, а показатель выданных ссуд составлял около 70 %.

Таблица 109. Доля перезалогов в общем количестве заложенных в Дворянском банке земель в районах Европейской России в конце XIX в. и начале XX в. (в %)

Источники: Отчет Государственного Дворянского земельного банка за 1895 г. СПб., 1896; То же за 1905 г. СПб., 1906.

Интересно отметить, что уровень концентрации перезалогов примерно одинаков в таких противоположных по своей социально-экономической специфике районах, каковыми были Белоруссия, с одной стороны, и Центрально-Черноземный и Средне-Волжский районы – с другой. Так, например, доля перезаложенных земель составляла: в 1895 г. в Белоруссии и Центрально-Черноземном районах 1/3, а на Средней Волге 1/2, а в 1905 г. поднялась примерно до 2/3. В 1895 г. доля выданной по перезалогам ссуды в двух последних превышала половину, намного опережая Белоруссию, где она составляла лишь 1/3. Однако в 1905 г. существенные различия между районами были ликвидированы, перезалоги при этом составили около 3/4 от общей суммы выданных ссуд. Наибольшая степень концентрации перезалогов свойственна для Южного Степного, Украинского Левобережного и Юго-Западного районов. Причем если на Степном Юге перезалоги преобладали уже в 1895 г., то в двух других их особенное распространение наблюдается в 1905 г., достигая максимальной величины: 69 % от общей площади заложенных земель и более 80 % от суммы выданных – первоначальных и дополнительных – ссуд. На Степном Юге развитие поземельного кредита шло почти исключительно за счет перезалогов ранее заложенных земель. Здесь в 1905 г. их площадь составила 85 % от общей площади заложенных земель, а выданные по перезалогам ссуды – 93 % от общей суммы ипотечных ссуд. Итак, анализ данных «Отчетов Государственного Дворянского земельного банка» о перезалогах показал, что вопрос этот непрост и не может быть решен однозначно. Картина размещения перезалогов и их видов дает основание предполагать, что перезалоги не были связаны лишь с отсталыми, отработочными хозяйствами, видевшими в них средство временного облегчения своего положения. Бесспорно, этот вопрос требует дальнейшего изучения. Но преобладание перезалогов над первоначальными залогами, высокая степень их концентрации, а также сосредоточение значительной части залогов с измененной оценкой в губерниях господства капиталистической и смешанной систем хозяйства уже сейчас являются косвенными доказательствами их производительного использования в передовых хозяйствах. Об этом же говорит и тот факт, что половине всех перезалогов предшествовали серьезные хозяйственные улучшения в имениях, которые привели к повышению их оценки.

Проведенный нами анализ размещения заложенных земель по районам Европейской России показал, что на протяжении пореформенного периода уровень концентрации заложенных земель повсеместно возрастал[666].

Таблица 110. Уровень концентрации заложенных земель Европейской России, конец XIX – начало XX в.

Источники: см. источники к Таблице 78.

При этом произошло явное выравнивание уровня концентрации в различных регионах России, что свидетельствует о складывании единых условий развития поземельного кредита.

Методы дескриптивной статистики дали возможность «нарисовать картину» задолженности частного землевладения. Однако многие нюансы положения заложенных земель во всей системе частного землевладения «остались за кадром».

Взаимосвязь между ипотекой и системой землевладения можно выявить путем применения метода корреляционного анализа[667]. Исходными данными являются погубернские (по 43 губерниям) сведения из «Статистики долгосрочного кредита в России» за 1905 г., «Статистики землевладения. 1905» и «Материалов по статистике движения землевладения в России» (см. Приложение III-3). Для анализа взаимосвязей, на основе погубернских данных вышеназванных публикаций, были определены следующие 9 показателей: 1) доля частновладельческих земель в земельном фонде (в %); 2) доля дворянских земель в земельном фонде (в %); 3) доля недворянских (крестьянских, купеческих, мещанских и пр.) земель в земельном фонде (в %); 4) доля крупного дворянского землевладения (дворянских латифундий св. 1000 дес.) в земельном фонде (в %); 5) доля заложенных земель в земельном фонде (в %); 6) доля земель, прошедших через рыночный оборот с начала 1870-х годов, в земельном фонде (в %); 7) средняя сумма ссуды на 1 дес. заложенной земли (в руб.); 8) средняя сумма оценки на 1 дес. заложенной земли (в руб.); 9) средняя цена 1 дес. земли (в руб.).

По этим данным были построены корреляционные модели взаимосвязей залога частновладельческих земель и системы землевладения по всей Европейской России и по двум природно-географическим зонам – Черноземной и Нечерноземной[668].

Анализ взаимосвязей этих показателей даст возможность выяснить, было ли связано (и если да, то как именно) развитие поземельного кредита с особенностями частного землевладения в Европейской России в целом и в ее отдельных районах. Взаимосвязь между долей частновладельческих земель и удельным весом заложенных покажет, было ли связано развитие поземельного кредита с положением частного землевладения вообще, дворянского и недворянского в частности. Взаимосвязь между долей дворянских латифундий и долей заложенных земель поможет еще раз уточнить, преобладали ли среди заложенных частновладельческих земель крупные дворянские имения или нет. Взаимосвязь между долей заложенных и купленных-проданных имений рисует зависимость залога и мобилизации земельной собственности. Взаимосвязь между долей дворянских земель и средней суммой оценки (и ссуды) на 1 дес. заложенной земли покажет, преобладал ли среди дворянских земель залог наиболее ценных (в стоимостном отношении) имений. Наконец, взаимосвязь между долей заложенных земель и земельными ценами выявит, вело ли развитие поземельного кредита к росту земельных цен (и наоборот) или нет.

Таблица 111. Взаимосвязь показателей, характеризующих землевладение и залог земли в Европейской России в начале XX в. (корреляционные отношения)

Рассмотрим наиболее существенные пары взаимосвязей, характерных для Европейской России в целом (Таблица 111). Следует заметить, что использование погубернских данных дает возможность выявить лишь наиболее общие черты и закономерности, присущие развитию поземельного кредита в определенной системе частного землевладения России конца XIX – начала XX в. Первое, что здесь представляет интерес, – это соотношение степени распространения частновладельческих земель и уровня развития поземельного кредита. Оно раскрывается взаимосвязью доли частновладельческих земель и доли заложенных земель. Эта взаимосвязь была прямой и тесной (r = +0,69), т. е. чем больше было частновладельческих земель, тем больше их было заложено. Следовательно, еще раз подтверждается тот факт, что залог имений был типичным явлением. Причем закладывались преимущественно дворянские имения. Об этом свидетельствует прямая и очень тесная взаимосвязь между долей дворянских и долей заложенных земель (r = +0,79). Из землевладельцев-дворян к залогу прибегали преимущественно крупные владельцы. Взаимосвязь между долей заложенных земель и долей дворянских латифундий достаточно высокая (r = +0,76). Землевладельцы других (недворянских) сословий гораздо реже, чем дворяне, являлись клиентами ипотечных банков. Этот факт известен. Подчеркнем другое: если дворяне закладывали земель больше там, где было больше распространено дворянское землевладение, то для недворянского землевладения такое соотношение нетипично, т. е. масштабы залогов не были связаны со степенью распространения недворянского землевладения. Развитие поземельного кредита у землевладельцев-недворян зависело не столько от их собственных интересов, сколько от наличия или отсутствия для этого благоприятных обстоятельств. Заложенные земли активно продавались. Об этом говорит достаточно тесная взаимосвязь между долей заложенных и долей купленных-проданных земель (r = +0,57). Залог, как уже было показано выше, способствовал мобилизации земельной собственности. Об этом же свидетельствует и прямая очень тесная взаимосвязь между долей недворянских земель и долей купленных-проданных земель (r = +0,72). Взаимосвязь между долей заложенных земель и суммой оценки и ссуды на 1 дес. заложенной земли была прямой, но не очень высокой (r = +0,47; +0,46). Следовательно, на уровень оценки и ссуды степень развития поземельного кредита влияла слабо, а система частного землевладения и вовсе его не определяла. Уровень оценки и ссуды очень тесно были связаны с уровнем земельных цен (r = +0,93; +0,91). Особо выделим взаимосвязь между долей заложенных земель и уровнем земельных цен (r = +0,51). Прямая, но невысокая взаимосвязь показывает, что ипотека в масштабах Европейской России в целом очень незначительно влияла на рост земельных цен. Последнее наблюдение позволяет внести ясность в вопрос, который неоднократно поднимался в литературе и публицистике конца XIX в. и решался на основании фрагментарных данных.

Таблица 112. Взаимосвязь показателей, характеризующих землевладение и залог земли в черноземных губерниях в начале XX в. (корреляционные отношения)

Изложенная система взаимосвязей имела определенные отличия на уровне двух основных природно-экономических зон: Черноземной и Нечерноземной (Таблицы 112, 113). В Черноземный регион входили 23 губернии, в Нечерноземный – 22. Первое отличие заключается в том, что в Черноземном регионе взаимосвязь между долей частновладельческих земель и долей заложенных была выше, чем в Нечерноземном. Следовательно, в Черноземной полосе, аграрной по своей специализации, было заложено частновладельческих земель относительно больше, чем в Нечерноземной – промышленно-аграрной. Такое соотношение можно рассматривать в качестве косвенного доказательства использования ипотечных ссуд в аграрной сфере. В Нечерноземном регионе закладывали земли преимущественно дворяне. Взаимосвязь между долей дворянского землевладения и долей заложенных земель прямая и очень тесная (r = +0,91). В черноземной полосе при широком развитии ипотеки в системе дворянского землевладения (r = +0,75) к залогу земель активно прибегали землевладельцы недворянского происхождения. Взаимосвязь между степенью распространения недворянского землевладения и долей заложенных земель прямая и достаточно высокая (r = +0,52), т. е. там, где было больше земли у землевладельцев-недворян, там ипотека была развита сильнее. Это говорит о том, что буржуазная земельная собственность в значительной степени формировалась посредством покупки уже заложенных земель с переводом долга на покупщика, который становился заемщиком земельного банка. Об этом же свидетельствует и прямая тесная взаимосвязь между долей заложенных и долей купленных-проданных земель (r = +0,84). Залог земли в Черноземных губерниях способствовал мобилизации земельной собственности. О более высоком уровне развития земельного рынка говорит прямая тесная взаимосвязь между долей недворянских земель и долей земель, поступивших на рынок (r = +0,77). В Нечерноземном регионе, который отличался более низким уровнем развития земельного рынка, подобные взаимосвязи были несущественными либо вовсе отсутствовали. Однако это вовсе не означает, что ипотека здесь совсем «не принимала участие» в мобилизации земельной собственности. Взаимосвязь между долей заложенных и долей купленных-проданных земель была прямой, хотя и не такой высокой, как в Черноземном регионе (r = +0,58).

Таблица 113. Взаимосвязь показателей, характеризующих землевладение и залог земли в нечерноземных губерниях в начале XX в. (корреляционные отношения)

В нечерноземных губерниях, судя по всему, ипотека опосредовала, прежде всего, внутридворянскую мобилизацию земельной собственности. Об этом же свидетельствует прямая очень высокая взаимосвязь между долей дворянских земель и долей заложенных (r = +0,91).

Посмотрим, как обстоял вопрос с латифундиями на уровне этих двух природно-географических зон. В обеих зонах имела место тесная взаимосвязь между долей заложенных земель и долей дворянских латифундий (Черноземная – r = +0,73; Нечерноземная – r = +0,88). Это подтверждает уже сделанный выше вывод о преобладании (по площади) среди заложенных земель владений крупных земельных собственников. Причем в Нечерноземном регионе это преобладание было относительно большим.

И последнее: в Черноземном регионе существовала достаточно высокая взаимосвязь между степенью развития залогов и уровнем земельных цен, т. е. чем больше земель закладывалось, тем выше были земельные цены. Ипотека в регионах более высокого уровня формирования земельного рынка была одним из факторов, влиявших на движение земельных цен. В Нечерноземной зоне, вследствие того что сфера действия земельного кредита была уже, а уровень развития рынка ниже, ипотека не оказывала влияния на колебания земельных цен.

Таким образом, корреляционный анализ взаимосвязей показателей, характеризующих систему поземельных отношений и поземельного кредита, показал тесную связь между степенью развития ипотеки и особенностями землевладения в Европейской России. Применение количественных методов позволяет выявить также взаимосвязи между залогом частновладельческих земель и системой земельных отношений, которые «не просматриваются» при использовании традиционных методов (например, между залогом и недворянским землевладением, залогом и мобилизацией земли, залогом и земельными ценами и пр.), и показать общее и особенное в этих взаимосвязях в разных регионах Европейской России.

Как уже было продемонстрировано, помещичье хозяйство было тесно связано с системой ипотечного кредита. К услугам земельных банков прибегали все типы помещичьих хозяйств. Однако, как показали данные публикации «Имения, принятые в залог», чаще других заемщиками банков становились помещики, которые вели собственное хозяйство на основе найма рабочей силы (владельческие имения). «Приложения» к отчетам Дворянского банка позволили нарисовать картину соотношения систем помещичьего хозяйства среди имений, заложенных в банке на конец XIX в. Интересно проследить связь помещичьего хозяйства и земельного кредита в дальнейшем, в начале XX в. Для этого нами были взяты сведения о залоге частновладельческих земель из «Статистики долгосрочного кредита…» за 1916 г. и данные о помещичьем хозяйстве из сельскохозяйственной и поземельной переписи 1917 г.[669] Они были обработаны с применением метода корреляции в целях выявления взаимосвязи между масштабом земельного кредитования и социально-экономическим строем помещичьего хозяйства.

Для построения количественной модели взаимосвязи земельного кредита и внутреннего строя помещичьего хозяйства был отобран ряд показателей, которые можно разделить на две группы. Первая группа – показатели, характеризующие состояние хозяйства по сводным данным переписи 1917 г. Как известно, перепись 1917 г. впервые в истории российской статистики соединила обследование хозяйства с поземельным учетом в масштабах всей страны. Материалы переписи, в том числе и опубликованные итоги, обладают достаточно высокой степенью достоверности и информативной ценности. Они являются массовым источником для изучения помещичьего хозяйства начала XX в. Собранные и обработанные по одной определенной программе материалы переписи 1917 г. содержат такие важные для исследования социально-экономического строя помещичьего хозяйства данные, как сведения о наемной рабочей силе, размерах землевладения и хозяйства, обеспеченности его скотом и инвентарем. Опубликованные итоги переписи явились главной источниковой базой для изучения внутреннего строя помещичьего хозяйства в коллективном исследовании И. Д. Ковальченко, Н. Б. Селунской, Б. М. Литвакова[670]. Всего при анализе строя помещичьего хозяйства авторами учитывалось 26 показателей, полученных по исходным абсолютным данным, содержащимся в публикациях материалов переписи 1917 г. В «Приложении» к этой работе были опубликованы показатели, характеризующие состояние помещичьего хозяйства в губерниях и уездах Европейской России[671]. Модели внутреннего строя помещичьего хозяйства выявлялись путем анализа взаимосвязей между 26 показателями по регионам (на основании поуездных данных) и по всей Европейской России (на основании погубернских – по 37 губерниям – данных). Сами авторы подчеркнули, что данные показатели могут быть использованы для изучения не только помещичьего хозяйства, но и других аспектов аграрных отношений[672]. В настоящей работе предпринимается попытка использовать их для анализа связи земельного кредита и социально-экономического строя помещичьего хозяйства. Для этого был отобран ряд показателей из вышеназванного ряда. Исключение составили 2, 3, 20, 21, 26 показатели, которые не несут существенной информации с точки зрения интересующего нас вопроса. Таким образом, для анализа был взят 21 показатель. Кроме того, были исключены некоторые губернии, по которым имеются пробелы (Вологодская, Олонецкая, Астраханская, Волынская, Екатеринославская, Казанская, Пермская, Смоленская). В итоге для анализа были взяты сведения по 28 губерниям Европейской России.

Вторая группа показателей, взятых нами для анализа взаимосвязи земельного кредита и внутреннего строя помещичьего хозяйства, характеризует залог частновладельческих земель. Исходными данными являются сведения «Статистики долгосрочного кредита…» за 1916 г. о задолженности частного землевладения ипотечным кредитным учреждениям по губерниям Европейской России. «Статистика…» дает сведения о задолженности по всем типам кредитных учреждений. Учитывая, что заемщиками Крестьянского поземельного банка были крестьяне, при подсчете показателей данные по нему были исключены. Для того чтобы определить положение заложенных земель в системе частного землевладения, масштабы залогов, обремененность долгами заемщиков банка, сведения «Статистики…» за 1916 г. были пересчитаны в относительные показатели по 28 губерниям Европейской России[673]. Всего по закону было выделено пять показателей: 1) доля заложенных земель в общей площади частновладельческих; 2) средний размер залога; 3) средний размер ссуды; 4) оценка на 1 дес. заложенных частновладельческих земель; 5) ссуда на 1 дес. заложенных частновладельческих земель.

Таблица 114. Состояние помещичьего хозяйства Европейской России (по данным сельскохозяйственной переписи 1917 г.)

После этого на ЭВМ были подсчитаны коэффициенты корреляции между первой и второй группой показателей (каждого признака с каждым). Они приведены в Таблице 115.

Очертим круг наиболее существенных из выявленных взаимосвязей, определяющих взаимоотношение между земельным кредитом и социально-экономическим строем помещичьего хозяйства.

Первое, что здесь представляет интерес, – это соотношение между долей заложенных земель в общей площади частновладельческих (что характеризует степень втягивания в ипотеку частного землевладения) и обеспеченностью имений наемными рабочими. Положительный коэффициент корреляции (r = +0,49) свидетельствует о наличии прямой тесной взаимосвязи между этими признаками. А это значит, что там, где помещики больше закладывали земли, шире применялся наемный труд. Или наоборот, именно те из помещиков, кто вел хозяйство на основе найма, прежде всего, прибегали к залогу своих земель. Причем чем шире они применяли наемный труд, тем больше была степень втягивания в ипотеку. Об этом свидетельствует прямая тесная взаимосвязь (r = + 0,46) между долей заложенных земель и количеством наемных рабочих на имение с наймом. Исходя из этого совершенно логичны следующие пары взаимосвязей. Во-первых, между степенью распространения залога среди частных владельцев и количеством посевов на имение. Между ними прямая тесная взаимосвязь (r = +0,48), свидетельствующая о том, что закладывали имения прежде всего те из помещиков, кто имел большую экономическую запашку. Во-вторых, земельный кредит получил большее распространение в тех местностях, где помещичье хозяйство играло важную роль в системе земледельческого производства. Об этом говорит прямая тесная взаимосвязь между степенью втягивания в ипотеку частного землевладения и долей частновладельческих посевов во всех посевах (r = +0,51). Среди клиентов земельных банков было больше таких помещиков, которые имели собственную производственно-техническую базу. Об этом свидетельствует прямая и тесная взаимосвязь между долей заложенных земель и обеспеченностью имений плугами (r = +0,52). Среди хозяев владельческих имений, как уже говорилось, к залогу больше других прибегали те, имения которых имели земледельческую специализацию. Об этом же свидетельствует и обратная взаимосвязь между степенью распространения залогов и обеспеченностью имений продуктивным скотом (r = –0,55).

Таблица 115. Взаимосвязь показателей, характеризующих состояние помещичьего хозяйства и залог частновладельческих земель в Европейской России в начале XX в. (корреляционные отношения)[674]

Следующий показатель по залогу – средний размер закладываемых имений. Выше уже неоднократно затрагивался вопрос о структуре заложенных земель (по размерам владений). В данном случае нас интересует, были ли связаны размеры закладываемых имений с их социально-экономическими характеристиками. Основные пары взаимосвязей здесь следующие. Имела место высокая взаимосвязь между средним размером залога и долей частновладельческих хозяйств без посевов (r = +0,75), т. е. чем больше было закладываемое имение, тем больше происходило свертывание собственного производства, и, следовательно, среди крупных заложенных имений по численности преобладали те, которые сдавались в аренду. Кстати, в конце XIX в. по материалам «Статистических приложений» к отчетам Дворянского банка соотношение было иным. Наиболее крупными были владельческие имения, дальше шли испольно-издольные. Ситуация к 1917 г. изменилась. Это вполне соответствует тем выводам, которые сделаны в коллективном исследовании при анализе внутреннего строя помещичьего хозяйства: к этому времени (1917 г.) «производственно-экономический уровень помещичьего хозяйства был выше там, где были меньше размеры помещичьих имений и объем собственного производства помещиков, и наоборот»[675]. Это подтверждает и тесная обратная взаимосвязь между размерами залогов и долей частновладельческих посевов во всех посевах (r = –0,61). Площадь закладываемой земли в местностях с ярко выраженным земледельческим характером помещичьего хозяйства была меньше во владельческих имениях.

При анализе взаимосвязей следующего показателя – среднего размера ссуды – выделяются те же пары взаимосвязей, что и в предыдущем случае. Большие по размерам ссуды были там, где было больше хозяйств без посева, т. е. арендных, и, наоборот, в местностях, где помещичье владельческое хозяйство специализировалось на земледельческом производстве, размеры ссуд были меньше. Меньшие по размеру хозяйства получали и меньшие по объему ссуды. Это говорит о том, что на оценку имения более всего влияли его размеры, уровень земельных цен. Однако при равных размерах закладываемых имений оценка в значительной степени определялась способом ведения хозяйства, уровнем его производственно-технической базы. Ссуда на 1 дес. заложенной земли была выше во владельческих имениях, причем тем выше, чем выше был производственно-технический уровень, чем шире применялся наемный труд. Коэффициенты корреляции между размерами ссуды на 1 дес. заложенной земли и количеством наемных рабочих на хозяйство с наймом (r = +0,75), обеспеченностью имений усовершенствованными орудиями (r = +0,64) и рабочим скотом (r = +0,53) достаточно высокие.

Итак, анализ взаимосвязей показателей, характеризующих состояние помещичьего хозяйства в начале XX в. и залог частновладельческих земель в ипотечных кредитных учреждениях, показал, что к залогу имений больше других обращались те из помещиков, кто сам вел хозяйство на основе найма. Этот вывод имеет принципиальное значение, так как отрицает устаревший стереотип в отношении помещичьих хозяйств и ипотеки, согласно которому последняя была формой «спасания» (и спасения) отсталых помещичьих хозяйств, использовавших полученные под залог земель ссуды непроизводительно. Ярко выраженный предпринимательский характер помещичьих хозяйств, более других втянутых в ипотеку (чем выше был уровень развития капиталистических отношений, т. е. чем больше численность рабочих на имение с наймом, тем больше был распространен залог), высокий уровень ссуд, обусловленный наличием производственно-технической базы во владельческих имениях, являются косвенными доказательствами производительного использования ипотечных ссуд в значительной части заложенных имений.

Мной были даны различные варианты подходов к изучению ключевой проблемы поземельного кредита – его связи с помещичьим хозяйством. Поиски подходов обусловлены отсутствием прямой информации об использовании ипотечных ссуд. К сожалению, нельзя не согласиться с В. В. Морачевским: действительно, исследователям поземельного кредита никогда не удастся установить, в «какой именно части полученная землевладельцами долгосрочная ссуда была обращена на нужды сельского хозяйства»[676]. Однако благодаря наличию нескольких комплектов массовых данных, так или иначе характеризующих залог частновладельческих земель, используя разные методы их анализа, можно получить косвенную информацию о роли ипотеки в помещичьем хозяйстве. Эта информация свидетельствует о многообразии форм использования поземельных ссуд в разных типах помещичьих хозяйств. Доминантой по данным всех привлеченных источниковых блоков проходит линия, свидетельствующая о производительном использовании ипотечных ссуд. Высокий уровень репрезентативности данных заставляет отказаться от взгляда на ипотеку как на главный источник средств для удовлетворения потребительских нужд русских помещиков в условиях перманентного пореформенного кризиса помещичьего хозяйства. «Оскудение» испытали не все помещики. Значительная часть их сумела приспособиться к новым экономическим условиям. Именно они стали основными заемщиками земельных банков.

ПРИЛОЖЕНИЕ Ш-3 Исходные погубернские данные для анализа взаимосвязей системы землевладения и залога частновладельческих земель в 1905 г.[677]

Источники: Статистика землевладения 1905. Свод данных… СПб., 1907; Статистика долгосрочного кредита в России. 1905. СПб., 1907; Материалы по статистике движения землевладения в России. Вып. XIII. СПб., 1907.

ПРИЛОЖЕНИЕ III-4. Показатели, характеризующие залог частновладельческих земель в губерниях Европейской России в 1916 г.

Источник: Статистика долгосрочного кредита в России. 1916 г. СПб., 1916. Вып. I. С. 12–15.

Если для землевладельцев взаимно-ответственная форма оказалась малоприемлемой (главным образом, вследствие разобщенности их на большой территории), то в городах выработанные Комиссией 1859–1860 гг. основы организации ипотечного кредита привились скоро и весьма успешно. Потребность городов в кредите была огромная. После прекращения 1 сентября 1859 г. выдачи ссуд из государственных кредитных учреждений под залог городских недвижимых имуществ домовладельцы Санкт-Петербурга (впрочем, как и всех других городов) могли пользоваться лишь дорогим частным кредитом (из 10–12 %). Санкт-Петербургская общая городская дума первой в России проявила активность в организации городского ипотечного кредита. Столичное домовладение того времени, при отсутствии правильного кредита и при малой доходности домов, было не в состоянии удовлетворить быстро возрастающий спрос на разного рода помещения и жилые квартиры.

После опубликования «Трудов» Комиссии о земских банках в Санкт-Петербургской общей городской думе была образована особая комиссия из гласных думы, которой было поручено, руководствуясь началами, изложенными в «Трудах», разработать проект учреждения кредитного общества при Санкт-Петербургском общественном управлении. В состав думской комиссии вошли представители всех сословий – владельцев городской недвижимости: дворяне, купцы и почетные граждане, мещане. Санкт-Петербургская городская дума 7 января 1861 г. утвердила составленный этой комиссией проект «Устава Санкт-Петербургского городского кредитного общества», найдя его «вполне соответствующим цели означенного учреждения и интересам домовладельцев столицы». Затем проект рассматривался во многих инстанциях, был одобрен министром финансов и Государственным советом и высочайше утвержден 4 июля 1861 г.

После утверждения устава в общей городской думе Санкт-Петербурга была открыта подписка для домовладельцев, желающих заложить свои имущества в обществе. В короткое время записалось 460 владельцев недвижимости, предъявивших к залогу имуществ на 17 млн руб., и общество было открыто 5 октября 1861 г. «Устав Санкт-Петербургского городского кредитного общества» (а также те изменения, которые были внесены в него в первые годы его деятельности) послужил образцом для многих других кредитных обществ[678], и прежде всего Московского, которое было создано вслед за Санкт-Петербургским по инициативе Московских купеческого и мещанского обществ. Администрация Московской губернии активно поддержала это начинание, так как образование такого кредитного учреждения, по ее мнению, «могло бы принести несомненную пользу как для оживления местной торговли, так и для благосостояния всех классов городского общества». «Устав Московского городского кредитного общества» был высочайше утвержден 4 декабря 1862 г. Санкт-Петербургское и Московское городские кредитные общества сыграли главную роль в городском ипотечном кредитовании в царской России в пореформенный период.

Рассмотрим главные принципы организации и деятельности городских кредитных обществ Центральной России.

Городские кредитные общества, как правило, создавались при поддержке городских дум, которые предоставляли им из городских капиталов кредит «для первоначального обзаведения». По уставу, кредитное общество составляли владельцы городской недвижимости, заложившие здесь свое имущество на основе круговой ответственности заемщиков. Участвовать в делах кредитного общества могли лишь те из них, кто по закону мог распоряжаться своим имуществом.

Деятельность кредитного общества по выдаче ссуд начиналась после того, как к залогу было предъявлено недвижимых имуществ на сумму не менее миллиона руб.

Управление городским кредитным обществом было сосредоточено в правлении, наблюдательном комитете и в общем собрании его членов. Все дела здесь решались простым большинством голосов, за исключением постановлений: о дополнении или изменении правил устава общества, об изменении размера процентов по ссудам и облигациям, а также о закрытии общества и ликвидации его дел. В этих случаях для решения вопроса требовалось не менее 2/3 голосов членов, присутствующих на собрании. В правлении сосредотачивалась вся исполнительная и распорядительная власть. Как правило, оно состояло из трех директоров, избираемых на три года общим собранием из членов общества. В случае необходимости, с развитием операций общества, число директоров по решению собрания могло быть увеличено. Директора выбирались на первом общем собрании и ежегодно замещались по одному вновь избранными. Выбывший директор мог быть, однако, избран вновь. Директор, получивший наибольшее число избирательных баллов, назначался председателем правления.

В заседаниях правления должны были участвовать не менее трех лиц, и никакое решение не могло иметь силу без подписи трех участвующих в заседаниях правления лиц, поэтому, на случай отсутствия или болезни кого-либо из директоров, выбирались (на тех же основаниях, что и директора) три кандидата. Они во время отсутствия директоров пользовались всеми правами и несли обязанности и ответственность по делам правления.

Правление ежегодно представляло общему собранию отчет, в котором содержались подробные сведения о ссудных операциях, о погашении заемщиками долга, о пенях и недоимках, о «числе и капитале» облигаций и прочее. Отчет публиковался в губернских «Ведомостях». Кроме ежегодных отчетов, правление публиковало финансовый баланс общества (через каждые шесть месяцев), заключения общих собраний и результаты ревизий наблюдательного комитета.

Наблюдательный комитет состоял из 12 членов общества, ежегодно избираемых общим собранием. В задачу комитета входило наблюдение за действиями правления. Два члена комитета по очереди постоянно присутствовали на заседаниях правления, и каждый из них мог потребовать от него любых сведений и объяснений. Особому ведению наблюдательного комитета подлежало предварительное рассмотрение всех дел и вопросов, подлежащих утверждению общего собрания, ежегодные и внезапные ревизии дел и кассы общества и рассмотрение жалоб на правление и директоров[679].

Высшей структурой общества являлось общее собрание его членов. Его участниками могли быть все лица, получившие ссуды из общества и имеющие по закону право распоряжаться своим имуществом. Владельцы нескольких заложенных имуществ пользовались одним голосом, равно как и совладельцы одного имущества.

Исключительному ведению общего собрания подлежало: избрание и снятие с должности директоров правления и членов наблюдательного комитета; увеличение и понижение процентов по облигациям и ссудам; внесение изменений в устав; рассмотрение и утверждение годовых отчетов; обсуждение «чрезвычайных» вопросов. Общие собрания в зависимости от этого были обыкновенные и чрезвычайные. Первые созывались два раза в год, а вторые назначались по усмотрению правления и наблюдательного комитета.

Ссуды выдавались под залог городских недвижимых имуществ, которые приносили доход или «имели ценность». Ссуды предоставлялись под залог каменных зданий и «состоящих под ними земель», деревянных зданий, а также под огороды, сады и «пустопорожние земли без строений». Сроки ссуд варьировались в зависимости от объекта залога от 14 до 29 лет. Ссуды с наибольшим сроком выдавались лишь под каменные здания. Кредитное общество могло выдавать ссуды и под имущества, заложенные в государственных кредитных учреждениях или у частных лиц, с переводом долга на имя общества.

При выдаче ссуд заемщик давал подписку, что до полного освобождения от залога им не будет сделано в «составе строения» таких изменений, которые могли бы уменьшить его ценность, и что он будет производить все исправления, необходимые для «поддержания строения». Правлению предоставлялось право по своему усмотрению удостоверяться в исправном содержании имущества. Заложенные в обществе имущества могли переходить в полном составе от одного владельца к другому по наследству, продаже, дарению и т. д., с переводом долга обществу на новых владельцев (в этих случаях раздел заложенного имущества допускался только с предварительного согласия правления).

Размер ссуды не мог превышать 75 % оценочной суммы закладываемого имущества. Оценка закладываемых недвижимых имуществ всегда и везде является основой успеха ссудных операций любого ипотечного учреждения. Именно поэтому в кредитных обществах (и особенно столичных) этому уделялось огромное внимание. Оценка производилась особой оценочной комиссией, которая формировалась на основе решения общего собрания общества в присутствии самого владельца недвижимости. Оценка должна была удовлетворять двум требованиям: во-первых, соответствовать действительной стоимости и доходности залога, а во-вторых, оценки имуществ, находящихся в одних и тех же условиях, должны были быть приблизительно одинаковыми. При оценке во внимание принималась целая совокупность данных не только о материальной стоимости имуществ, но и об их доходах и расходах, о продажных ценах и других условиях, влияющих на их доходность и ценность.

Кстати, в существовавших до 1861 г. казенных банках при залоге городских имуществ применялась оценка по их материальной стоимости, а в пореформенных акционерных земельных банках в основание оценки был положен принцип доходности городской недвижимости. В своих изданиях Санкт-Петербургское городское кредитное общество подчеркивало, что применение того и другого начала в отдельности, не говоря уже о возможности ошибок со стороны оценщиков (даже при вполне добросовестном отношении к делу), ведет к неправильности и неравномерности оценок.

Материальная ценность закладываемого имущества определялась архитектором, состоящим при оценочной комиссии, который обязан был проверить план строений и составить опись с указанием количества и стоимости употребленных на стройку материалов, а также засвидетельствовать степень прочности и исправности строений. Оценка производилась каждому строению отдельно.

Средний чистый годовой доход с закладываемых имуществ определялся оценочной комиссией путем вычета из валового дохода взимаемого с имущества городского сбора. На основе этих двух показателей (материальная ценность имущества плюс годовой доход) оценочная комиссия окончательно определяла оценку имущества. Эта оценка не должна была превышать сумму, на которую это имущество было застраховано, и 10-летнюю сумму чистого дохода для каменных и 6-летнюю для деревянных зданий. Правила оценки закладываемых имуществ излагались в специальной «Инструкции для оценки имуществ». Здесь были учтены все детали и тонкости этой процедуры вплоть до цен на материалы и расходов на отопление оцениваемых зданий. Причем в эти правила часто вносились изменения сообразно выяснившимся впоследствии потребностям.

При оценке фабрик и заводов учитывались принадлежавшие им земли и несгораемые материалы строений. После оценки имущества за подписью оценщиков составлялся акт, в котором комиссия указывала, что представляемое в залог имущество «по постоянному доходу и прочности служит достаточным обеспечением той суммы, которая подлежит выдаче по правилам общества» (ст. 85 «Устава Санкт-Петербургского городского кредитного общества»). Причем если кто-либо из оценщиков находил оценку высокой, то он мог подать особое мнение с объяснением, по каким причинам и на какую именно сумму полагал бы уменьшить оценку. При сомнении правления общества в правильности оценки оно могло поручить одному из своих директоров произвести на месте проверку.

С процедурой оценки была связана и выдача клиентам дополнительных ссуд в случае перезалога. Если со времени выдачи ссуды проходило не менее трех лет и заемщик исправно платил проценты, то он мог получить дополнительную ссуду в размере 75 % вновь определенной по правилам устава оценочной суммы (за вычетом долга обществу, числящегося на недвижимом имуществе к сроку производства дополнительной ссуды). Дополнительные ссуды могли выдаваться также в случае возведения новых построек, ремонта зданий и увеличения доходности заложенных имуществ. Кроме того, под заложенные в обществе недвижимые имущества можно было получить ссуды и из другого кредитного учреждения или от частных лиц с сохранением за обществом старшинства во взыскании долга.

Городские кредитные общества действовали в тесном деловом контакте со страховыми обществами. Все предоставляемые в залог строения должны были быть самими владельцами застрахованы от огня в одной из российских страховых компаний на сумму не ниже назначенной в ссуду, с прибавлением суммы двухгодового платежа обществу. В случае пожара правление общества предоставляло полис в страховую компанию, которая за убытки, вызванные пожаром, уплачивала обществу, а не владельцу. Интересы владельца удовлетворялись самим обществом в результате расчета с ним. Если заложенное здание сгорало, то общество, получив от страховой компании страховую сумму, производило расчет с владельцем. Последний мог получить под залог земли ту сумму, в какую земля была оценена при выдаче ссуды под сгоревшее имущество. Затем, по мере отстройки здания, выдавались ссуды на основании оценки вновь возведенных строений.

Однако были случаи, когда заплаченные страховой компанией деньги полностью передавались владельцу. Делалось это после того, как уцелевшая часть здания обеспечивала оставшийся на нем долг обществу и была немедленно в сумме этого долга застрахована.

В тех случаях, когда страховые компании по своим уставам освобождались от платежа пожарных убытков, общество выставляло на торги ту часть имущества, которая уцелела от пожара. Если пожар происходил от «злого умысла владельца» (что должно было быть доказано законным порядком), то в продажу назначалось и другое имущество виновного в пожаре заемщика на всю сумму его долга.

Перестройка заложенных в городских кредитных обществах зданий разрешалась только после предоставления владельцами недвижимости удостоверений страховой (от огня) компании. Во время перестройки последняя несла ответственность за возможные «пожарные убытки» в соответствующей долгу сумме.

Вместе с тем, общество не имело права запретить в заложенном имуществе никаких разрешенных городским начальством построек, перестроек и исправлений, если от этого не уменьшалась ценность залога или доход от него. Однако в случае просрочки платежей по ссудам общество назначало заложенное имущество в продажу вместе с вновь возведенными строениями, даже в случае если под них и не была выдана дополнительная ссуда.

Сверх процентов на занятую сумму (сначала 5 %, потом 4 %), заемщики ежегодно вносили на погашение ссуды в зависимости от срока от 1 % до 5 % и по 0,5 % на расходы по управлению обществом и в запасной капитал. Уставы городских кредитных обществ допускали и досрочное погашение ссуд.

Запасной капитал предназначался для своевременного погашения облигаций, выплаты по ним процентов, а также покрытия расходов по управлению обществом. Когда запасной капитал достигал такой суммы, что одних процентов с него было достаточно для покрытия расходов по управлению, заемщики освобождались от взимания с них ежегодного полупроцентного сбора.

Как и в других ипотечных учреждениях, нарушение заемщиками правил платежа по выданным ссудам предполагало жесткие санкции против них. По истечении 4-х льготных месяцев, в течение которых неплательщики могли погасить недоимку, правление публиковало в губернских «Ведомостях» объявление о назначении имущества в продажу. Через шесть недель со дня окончания 4-х льготных месяцев (публикация за это время производилась еще 3 раза) начинались торги. Торги проходили в помещении правления общества или в губернском правлении, если этого требовали заемщик или кредитор. До дня торга заемщик мог внести недоимку и освободить свое имение от продажи. Если этого не происходило, то имение продавалось, а покупатель мог стать заемщиком общества. Правда, иногда желающих купить обремененную недоимками недвижимость не находилось или предполагалась такая цена, которая не покрывала долга обществу. В этих случаях правление предоставляло право оценщикам уплатить числившуюся на имении недоимку и владеть имением в продолжении года. В это время они (оценщики) должны были (внося исправно платежи) продать имение по рыночным ценам или сохранить его за собой с правом перезалога на общих основаниях. В случае несогласия оценщиков, правление (с разрешения наблюдательного комитета) или оставляло имущество за обществом, или утверждало продажу и взыскивало с оценщиков все понесенные обществом убытки.

Большое внимание в уставах городских кредитных обществ уделялось облигациям (закладным листам), их выпуску, обращению, обеспечению и пр. Именно в механизме функционирования обеспечения и погашения облигаций был заложен главный принцип этого типа ипотечных кредитных учреждений – принцип круговой ответственности всех членов общества. В уставах облигации определялись как долговые обязательства общества, по которым оно должно было выплачивать их владельцам определенные проценты и которые должно было выкупать из обращения в установленные сроки по нарицательной цене. Исправная уплата обществом процентов по облигациям и изъятие их из обращения в назначенные сроки обеспечивались тем имуществом, под залог которого были выпущены облигации, запасным капиталом, «общественным достоянием» (имуществом самого общества), а в случае недостаточности этих средств – всей совокупностью имуществ, заложенных обществу.

При нормальном течении дел проценты по облигациям выплачивались за счет срочных платежей заемщиков. В случае неисправной уплаты процентов по ссудам общество до продажи заложенного имущества проштрафившегося должника покрывало недоимку и обеспечивало интересы владельцев облигаций из своего запасного капитала или (до его образования) из предоставленного городом кредита. Круговая ответственность всех членов наступала только в тех случаях, когда долг неплательщика обществу не мог быть покрыт полностью продажей заложенного имущества или даже за счет запасного капитала общества. Участие каждого члена общества в круговой ответственности определялось согласно величине капитала, который числился за ним по выданной ссуде.

Выпуск облигаций допускался только в виде ссуд под залог имуществ. Ссуды выдавались облигациями по их нарицательной цене (преимущественно в 100 руб., иногда, по желанию заемщиков, в 500, 1000 и 5000 руб.). Потери на курсе при этом несли сами заемщики. По достижении запасным капиталом определенной величины общество могло выдавать часть ссуды облигациями, а часть – наличными деньгами из сумм запасного капитала.

Облигации могли быть безымянными или именными. В первом случае они могли свободно переходить из рук в руки. Для получения процентов к облигациям прилагались купоны на 10 лет вперед, а по истечении этого срока выдавался новый лист с купонами. Ежегодно общество обязано было выкупить облигации по тиражу на такую сумму, которая подлежала погашению по расчету выданных из общества ссуд. Тираж облигаций производился за четыре месяца до их выкупа и немедленно публиковался для всеобщего сведения.

Облигации городских кредитных обществ принимались в залог по казенным подрядам и поставкам, под залог их производились ссуды Госбанком и его конторами.

Главными конкурентами городских кредитных обществ были акционерные земельные банки. Последние всегда стремились к расширению городских операций, однако правительство в 1902 г. сократило их до одной трети от общего объема выданных банками ссуд. В организации и деятельности конкурентов была существенная разница. Обратим внимание на главное[680].

В городских кредитных обществах вся администрация избиралась самими заемщиками из их собственной среды. Заемщики же, по существу, руководили деятельностью избранных лиц, контролировали их, утверждали представляемые ими отчеты и имели право их увольнять. Администрация же акционерных земельных банков стояла вне всякой зависимости от заемщиков, назначалась, контролировалась и увольнялась акционерами. Такая разница в организации управления приводила к необходимости ограждать уставами акционерных банков заемщиков от произвола и посягательства на их права и интересы со стороны акционеров и назначаемой ими и им подчиненной администрации. Уставы же кредитных обществ должны были, наоборот, обеспечить самостоятельность их правлений от возможных и вредных для дела посягательств со стороны заемщиков.

Большая разница была и в территориальных масштабах деятельности этих двух типов кредитных учреждений. Сферой деятельности каждого из акционерных земельных банков являлось несколько губерний. Городские операции они вели одновременно во многих городах всего обширного района их деятельности. В каждом городском кредитном обществе закладывались городские имущества, находившиеся в одном только городе, и притом в том самом, где находилось правление. Исключение составляли Санкт-Петербургское губернское городское кредитное общество (осн. в 1907 г.), действовавшее в уездных городах губернии, и польские и прибалтийские общества, деятельность которых могла распространяться на несколько смежных городов и местностей, находившихся на близком друг от друга расстоянии.

Еще более существенные отличия наблюдались в размерах платежей по займам и в принципах закладывания имуществ.

Во-первых, для акционерных земельных банков был характерен более высокий процент роста по выданным ссудам. Кроме того, заемщики акционерных земельных банков должны были единовременно уплачивать 1 % на расходы по оценке и ежегодно не менее 1 % на составление запасного капитала, в дивиденд акционерам и на расходы по управлению. Таким образом, городские заемщики акционерных земельных банков ежегодно переплачивали 1,5 % и единовременно 0,5 % в сравнении с заемщиками городских кредитных обществ.

Независимо от этого, в акционерных банках была установлена пеня за просрочку платежей в размере 1 % в месяц, причем любая часть ее, хотя бы за 2–3 дня, считалась за полный месяц. К этому надо еще добавить, что платеж 1 % на составление запасного капитала, в дивиденд акционерам и на расходы по управлению во всех акционерных земельных банках не был ограничен ни определенным числом, ни определенным размером запасного капитала, как это было установлено во всех кредитных обществах с самого начала их деятельности. Напомним о различиях в назначении запасного капитала, и здесь, и там накапливаемого за счет отчислений из чистых прибылей. В то время как в кредитных обществах запасной капитал представлял собственность общества и его размеры были ограничены в интересах заемщиков, в акционерных земельных банках он принадлежал банку, т. е. акционерам, и служил прежде всего их интересам.

Среди различий городского кредита в акционерных земельных банках и в кредитных обществах видное место занимали правила оценки закладываемых имуществ.

Поскольку главное направление деятельности акционерных земельных банков составляла выдача ссуд под залог имений, порядок оценки городских имуществ в уставах специально не оговаривался. Подразумевалось, что на них распространяются те же принципы, что и при залоге имений. В основу оценки был положен принцип «доходности имения», но не устанавливалась степень капитализации дохода, по которой определялась оценка имущества. Размер ссуды ограничивался в 60 % оценочной стоимости закладываемого имущества.

В городских кредитных обществах ссуды выдавались в размере 75 % от оценочной стоимости имущества, а в основе оценки лежал двоякий принцип (материальной стоимости имущества и его доходности). На первый взгляд, городские кредитные общества имели явные преимущества перед акционерными земельными банками: их кредит был на 1,5 % дешевле кредита земельных банков, а по размерам на 15 % выше кредита последних.

Все это породило острую конкуренцию акционерных земельных банков и городских кредитных обществ в сфере городского ипотечного кредита.

В действительности же оказалось, что такие банки, как Санкт-Петербургско-Тульский, выделяли ссуды в размере 60 % оценки, но фактически выдавали их в суммах, значительно превышающих ссуды, назначаемые кредитными обществами. Земельные банки, пользуясь отсутствием в их уставах точных правил производства оценки городских имуществ, признали возможным умножать установленный оценкой чистый доход залога: по каменным постройкам – на 14 и по деревянным – на 10, вместо 10 и 6, как было определено уставами городских кредитных обществ. Вследствие такого порядка оценки Санкт-Петербургско-Тульский и все земельные банки выдавали ссуды, значительно превышающие ссуды из городских кредитных обществ.

Если чистый доход с закладываемого каменного дома определялся в 1000 руб., то кредитное общество, умножив этот доход, по установленной для него капитализации, на 10, определяло стоимость дома в 10 000 руб. и выдавало под него 75 %, или 7500 руб.; земельный же банк, помножив тот же доход на 14, оценивал дом в 14 000 руб. и ссуду под него в 60 % определял в 8400 руб. При залоге деревянных строений городское кредитное общество при чистом доходе с деревянного дома в 1000 руб. оценивало его, по 6-летней капитализации, в 6000 руб. и выдавало 75 % этой суммы, или 4500 руб., а Санкт-Петербургско-Тульский банк, умножив этот же доход на 10, определял стоимость того же деревянного дома в 10 000 руб. и выдавал под него 60 %, или 6000 руб.

Городские кредитные общества имели свой представительный орган – Съезд представителей городских кредитных обществ, основанный в мае 1905 г. (В конце XIX в. представители городских кредитных обществ присутствовали на съездах представителей земельных банков до того времени, пока эта представительная организация не стала органом акционерных земельных банков.) В заседаниях съездов под председательством члена Совета министра финансов тайного советника П. П. Щитовица участвовали два представителя Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов – А. К. Голубцов и А. Р. Менжинский, из которых первый заведовал делами съезда; три члена по назначению Министерства финансов: юрисконсульт министерства В. И. Иванов, уполномоченный министерства в Московском городском кредитном обществе В. Ф. Островский и председатель Комитета облигационеров при Санкт-Петербургском городском кредитном обществе; представители от городских кредитных обществ, Комитетов облигационеров Московского, Одесского и Санкт-Петербургского обществ, Фондового отдела Санкт-Петербургской биржи. Кроме того, при обсуждении вопросов, касающихся страхования закладываемых имуществ, в трудах съезда принимали участие представители страховых обществ.

На съездах (1905, 1908, 1913 гг.) городских кредитных обществ большое внимание было уделено обсуждению «нормального устава» (т. е. общих для всех нормативных положений) городских кредитных обществ, вопросов взаимоотношений городских обществ с акционерными банками и страховыми обществами, разработке мер «солидарности и поддержки» в случае финансовых трудностей кого-либо из членов организации и др. Активная деятельность представительного органа городских кредитных обществ способствовала укреплению системы городского кооперативного кредита, росту его престижа среди владельцев городской недвижимости и авторитета перед лицом правительства.

В 1862 г. в Москве открылось первое частное ипотечное учреждение нового типа – Московское городское кредитное общество. Его история началась с обращения в 1860 г. купеческого и мещанского обществ к городским властям. В обращении содержалась просьба создать при Московской городской думе банк с целью предоставления жителям города ипотечного кредита. Причиной этому послужило прекращение в 1859 г. ссудных операций правительственных кредитных учреждений при возрастающей потребности города в дешевом долгосрочном кредите. Вскоре городские власти создали комиссию «для составления проекта положения предполагаемого в Москве банковского учреждения». Опираясь на Устав Санкт-Петербургского городского кредитного общества, комиссия разработала Устав Московского городского кредитного общества, который был подан на рассмотрение Государственного Совета. 22 декабря 1862 г. московский военный генерал-губернатор получил указ Его Императорского Величества об утверждении этого Устава.

В «Московских Ведомостях» и «Ведомостях московской городской полиции» были опубликованы объявления об открытии подписки на выдачу ипотечных ссуд в московской городской думе. Уже через месяц из-за недостатка рынка дешевого ипотечного кредита к залогу было представлено имуществ на общую сумму, в два раза превышающую ту, которая по Уставу была необходима для начала операций (1 000 000 руб.)[685].

Для начала руководство Московской городской думы организовало избрание членов правления, наблюдательного комитета, казначея и членов оценочной комиссии. После этого московский городской голова (возглавлял городскую управу – исполнительный орган местного самоуправления) обратился к московскому генерал-губернатору с просьбой разрешить созвать первое общее собрание Московского городского кредитного общества. 21 июня 1863 г. состоялось первое общее собрание членов общества, на котором был утвержден «план действий». Он включал следующие пункты: решение вопроса о предоставлении обществу кредита из городской казны; определение порядка выдачи свидетельств заемщикам из департамента гражданской палаты; заключение договора с городской думой о порядке хранения капиталов общества в ее кладовых; определение порядка работы со страховыми обществами; организацию до 1 августа 1863 г. первого выпуска облигаций; подписание соглашения с государственным банком о выдаче ссуд под облигации общества; подготовку финансового баланса за первое полугодие, рассмотрение его на общем собрании и опубликование в газете «Ведомости»; проведение через два месяца тиража облигаций первого выпуска.

На первом этапе деятельности общества в отношениях наблюдательного комитета, представлявшего интересы заемщиков, и правления существовало полное взаимопонимание. В деятельности Московского кредитного общества большую роль стал играть еще один орган, не предусмотренный уставом, – соединенное присутствие, в которое входили члены наблюдательного комитета и правления. Фактически компетенции соединенного присутствия подлежали вопросы, выходившие из круга обычных дел правления. Оно решало вопросы об изменении делопроизводства, определяло время общего собрания и «повестку дня», назначало стипендии общества, утверждало инструкции казначею. В обход положений устава соединенное присутствие взяло на себя функции своеобразного подготовительного собрания.

В пользование кредитного общества городским управлением было бесплатно предоставлено помещение в здании городской думы, а в 1868 г. общее собрание приняло решение о приобретении собственного дома и выделило на это сначала 50 000 руб., а в 1869 г. – еще 50 000 руб.[686]

2 июля 1863 г. начали функционировать все основные органы общества, а с сентября того же года оно приступило к производству основной своей операции – выдаче ипотечных ссуд. Городское управление предоставило ему кредит на сумму в 193 000 руб., а 24 января и 2 марта 1864 г. Московское городское кредитное общество получило еще 12 000 руб. из городских капиталов. Эти ссуды были погашены обществом к 1865 г., и впредь никаких займов не делалось, хотя кредит оставался открытым до 1870 г. 30 января 1870 г. общее собрание сочло возможным полностью от него отказаться.

За основу делопроизводства была взята практика деятельности Санкт-Петербургского кредитного общества. В правлении были заведены реестры входящих и исходящих бумаг, «книги для рассылки в присутственные места и разным лицам пакетов правления», книги для регистрации заявлений заемщиков и ходе их дел, ведомость о доходах с имущества, представляемого в залог и др.

Для получения ссуды заемщик должен был за месяц представить в правление ряд документов. Заявление о желании получить ссуды имело следующую форму: «Желая принадлежащее имущество части квартала под № заложить в Московское городское кредитное общество, имею честь предъявить: план строения и фасада; ведомость о валовом доходе, получаемом с означенного имущества; полис страхового от огня общества о застраховании имущества в сумме руб. по 18… год. При сем покорнейше прошу правление сделать распоряжение об описи имущества и выдать под залог его причитающуюся по правилам устава общества сумму. О доставлении в правление свидетельства на залог имущества подано прошение г. старшему нотариусу Московского окружного суда. 18… год. Жительство имею…»

Получение кредита предусматривало оформление залогового свидетельства (так называемой закладной) – документа о залоге должником недвижимого имущества (земли, строения), дававшего кредитору право продажи заложенного имущества с торгов при неуплате ему долга в срок. Этот документ составлялся в нотариальной конторе. Заемщик должен был также представить срочное обязательство: копию плана застройки соответствующей части города (она имела вид карты с условным обозначением домов, улиц, незастроенных участков, а также места расположения закладываемого данным лицом имущества – документ составлялся Московской городской управой); документы, содержащие описание объекта залога, в частности, так называемый план обмера, свидетельство о мере земли; квитанции страхового общества и др.

Для удовлетворения заявлений по ссудам из первого выпуска облигаций правление заказало их в Экспедиции заготовления государственных бумаг на сумму в 1 млн руб. серебром. Сама форма облигаций была заимствована у Санкт-Петербургского городского кредитного общества. Облигации выпускались 100, 500, 1000 и 5000 достоинства и могли быть именными или безымянными. Текст, приводимый на них, включал извлечения из устава (на русском и французском языках), которые раскрывали особенности этой ценной бумаги, гарантии погашения, своевременной выплаты процентов. К каждой облигации прилагался купонный лист. Для облигаций и купонов разного достоинства были установлены соответствующие цвета. Чтобы избежать подделки, бланки облигаций переплетались в книги. При выдаче облигации вырезались из книги таким образом, чтобы в них оставался талон с соответствующим номером каждой выпущенной ценной бумаги. Бланки долговых обязательств Санкт-Петербургского и Московского городских кредитных обществ печатались в Экспедиции изготовления государственных бумаг.

Осуществляя намеченный план, правление занялось вопросом налаживания контактов с другими организациями, в первую очередь, со вторым департаментом гражданской палаты. Была достигнута договоренность, что департамент будет давать только юридические данные об имуществе без его оценки, что значительно сокращало сроки получения в нем надлежащих документов. Далее правление общества обратилось в городскую думу с просьбой предоставить ведомость средних справочных цен на строительные материалы и работы за последние пять лет. Тесные отношения между городскими властями и кредитным обществом носили взаимовыгодный характер. Открытый обществом ипотечный кредит способствовал строительству новых домов, благоустройству города, увеличению его доходов.

Не менее ощутимой для Московского городского кредитного общества была поддержка со стороны министерства финансов. Министерство весьма лояльно относилось ко всем поправкам (в виде многочисленных дополнений и изменений), которые неоднократно вносились обществом в его устав. С разрешения министерства под облигации общества выдавались ссуды во всех государственных кредитных учреждениях.

Конкурентами Московского городского кредитного общества были акционерные земельные банки Московский и Петербургско-Тульский, выдававшие ссуды под залог городской недвижимости в Москве.

Устав Московского городского кредитного общества был учрежден в 1862 г., а устав Московского земельного банка – в 1872 г. Два важных отличия этих организаций видны уже в первых параграфах уставов, где указывалось, что «Московское городское кредитное общество учреждается при Московском Городском Общественном Управлении для производства ссуд под залог недвижимых имуществ, состоящих в черте города Москвы»[687], а Московский земельный банк создавался для выдачи ссуд под залог недвижимой собственности в Московской, Рязанской, Тульской, Орловской, Курской, Воронежской, Тамбовской, Пензенской, Нижегородской, Ярославской, Тверской и Смоленской губерниях[688]. Как видно из приведенных выше текстов параграфов уставов, район деятельности Московского земельного банка охватывал большую территорию и, следовательно, в отличие от Московского городского кредитного общества не был полностью зависим от состояния ипотечного рынка в Москве, уделяя внимание губерниям с более благоприятной на текущий момент конъюнктурой на рынке недвижимости.