Misha Collins

Some Things I Still Can't Tell You

The Kiss

The longest kisses

Were some of the first.

In high school, we sat

on the east lawn hill

By the student center.

There's a picture, me lying

on my back,

You straddling me, marking property

On that lawn, in your blazer,

With our friends sunning nearby.

Reread

Yesterday I read a used book

Whose previous readers

Had inexhaustible supplies

Of red and yellow ink.

Fire and Water

Part Two: Pyreless

More than a decade past,

Southern California is burning again.

I wake feeling broken and

Once again wonder if my park might fix me.

I run up in an amber haze, the fires distant

But the smoke and heat are sweeping in on coastal winds.

From Dante's Peak, I see

Bright spots burning through the haze

And LA County Fire copters dropping to collect

Water from the lake that's dammed up in the hills.

Here in the park, though, I am far from water,

And I am damned.

Everything on this path is dry and hot and brown.

There's barely even wetness in my mouth.

At the peak, I stop and hold a fence post,

Light-headed from the smoke and sun and sadness.

Today, I am not absolved, I am not purified.

I am the only runner in these hills.

The Feeling of Blue

Eating broccoli at the table in our kitchen,

I was staring at the row of frying pans

Dangling from their handles,

And out of nowhere she said,

“Don't you love deep blue?”

Some silence set in and she said,

“Do you ever feel that way toward some people?

Like, Leigh is one of those people.

When I think of her, she seems so human

That I have the softest, softest sweetness toward her,

And sometimes I feel that way with strangers.”

Housekeeping

For the first time in three years,

I've come, from California to the New England hills,

To see my mother

For just two days.

She lives alone, and the wood floors in her house

Have swollen and buckled

From the summer's endless humidity.

She called me to her room tonight:

“Come look. Come see.”

I stopped in the doorway,

Watched her toss treats to her dog,

So proud when he would catch and chew.

Her room strewn with clothes,

The blond dog misses:

“What's the matter, Buttercup?

You're so tired.”

And she kneels down

On the stained blue carpet,

Already forgetting I am there.

Baby Pants[5]

I drive across town for a friend

To Justin's house on a Saturday at 9 A.M.

His wife, belt unbuckled, yells for him from under wet hair.

He's down in the office,

And I collapse on the new couch,

Custom made, brown and squarer than a couch should be.

Justin's baby produces baby pants for my inspection.

I'm impressed that he can find his own pants now.

Can't put them on but knows they go

On his baby legs.

And there I am with my friend's family

On another weekend morning.

The mother holds an envelope in her teeth,

Hoists and struggles to pant her boy.

I'm slouching hot in my vest,

My blue down vest,

Thinking today was colder than it is.

Forgetting that fall in California

Is like summer back home.

Plastic diapers pack the thighs of tiny corduroys.

The smell of Cheerios bloated and floating in milk.

What have I missed?

Штанишки[6]

В субботу в 9 утра я еду через весь город

К другу — к Юстиниану — домой.

Его жена с расстегнутой заколкой из-под мокрой кипы волос зовет его.

Он внизу, в офисе,

А я проваливаюсь в подушки нового дивана, сделанного на заказ,

Коричневого и квадратного, каким и должен быть диван.

Малыш Юстиниана приносит мне показать детские штанишки.

Я впечатлен тем, что он теперь умеет их находить.

Не могу в них влезть, но знаю, что они будут классно смотреться

На его детских ножках.

И вот на следующее утро уик-энда

Я здесь, в кругу семьи своего друга.

Мать, держа конверт в зубах,

Поднимает кроху и, словно борясь, усердно надевает на него штанишки.

Ссутулившись, чувствую, как мне жарко в жилете,

В моем синем пуховом жилете,

Ведь забыв о прошлой осени в Калифорнии,

Сравнимой с летом на моей родине,

Я думал, что сегодня будет прохладней, чем оказалось.

Поверх крошечных бриджей пластичные подгузники, облегающие бедра.

Запах разбухших хлопьев, плавающих в молоке.

Боже, что я упустил?!

The Visit

My godson's dad

Lives in Michigan,

Doesn't answer the phone.

Little Joey came to

Visit me at work yesterday.

We ate pork tacos;

He desserted on Yoplait.

On the drive home,

He told his mom

It was the best day of his life.

So I am a six-year-old's man:

Two little eyes watching me

To see how he should be.

Визит

Отец моего крестника

Живет в Мичигане

И не отвечает на телефонные звонки.

Малыш Джоуи, чтобы навестить меня,

Вчера приехал ко мне на работу.

Мы ели тако со свининой,

На десерт — йогурт «Йоплайт».

По дороге домой

Он сказал своей маме:

«Это лучший день моей жизни».

Итак, я свой настоящий мужчина для этого шестилетки:

Два его маленьких глазика наблюдают за мной,

Чтобы увидеть, каким ему следует стать.

Junk Mail

The tenants at my old house

Saved my mail in a box—

Returned Christmas cards,

Expired Home Depot coupons,

And a copy of Pearl,

A poetry journal, with

A thing about flowering trees

Written by me.

I reread it in the kitchen

Over the open box of bulk mail.

It says that my wife

Has been waiting for the trees to flower

Or maybe for something else,

And now twenty years after we first kissed

We have a baby on the way.

Maybe this

Is what we've been waiting on

All these years?

Почтовый хлам

Жильцы на моей старой квартире

Сохранили в ящике мою почту:

Возвращенные рождественские открытки,

Просроченные купоны «Хоум Депот»

И экземпляр «Перла»,

Поэтического журнала,

С вещицей о цветущих деревьях,

Написанной мной.

Я перечитал ее на кухне

Над открытым, набитым до отказа почтовым ящиком.

В ней говорилось, что моя жена

Ждет, когда зацветут деревья,

А может быть, чего-нибудь еще.

И вот теперь, через двадцать лет после нашего первого поцелуя,

У нас скоро будет ребенок.

Возможно,

Это как раз то, чего мы так долго ждали

Все эти годы?

The Seal

We're calling it “The Seal”

Because last week

The sonogram

Had a fishlike look

When we saw the pixelated

Heartbeat on the screen.

A new doctor has squeezed us in

On short notice because of the bleeding.

Standing with forceps in her scrubs,

She does not trade in comfort.

She talks of biopsies, irregularities, and worst cases.

I squeeze your hand and wipe the hair

That has sweated to your face.

You look to me, cheeks swollen with fear;

I try to soothe with a flat joke,

“Quite a party, huh?”

I steady the spinning room

By pressing the table with my knee.

Тюлень

Мы называем его Тюленем,

Потому что на прошлой неделе,

На УЗИ,

Когда мы наблюдали за пиксельным изображением

Сердцебиения на экране,

Он выглядел как рыба.

Из-за кровотечения новая врачиха протиснула нас

В срочном порядке — без очереди.

Стоя в халате с щипцами в руке,

Она не торгует утешеньями,

Но говорит о биопсиях, нарушениях и худших исходах.

Я сжимаю твою руку и поправляю пряди волос,

Прилипшие к твоему вспотевшему лицу.

Ты смотришь на меня, щеки распухли от страха;

Пытаюсь успокоить тебя плоской шуткой:

«Вечерок что надо, правда?»

И останавливаю вращающуюся комнату,

Прижимая стол коленом.

The Nest

One clung sleeping to your chest,

Another climbed from the empty hamper,

Hair blue and wet, declaring, “Upside Up!”

Tonight, our minds race

Side by side,

The broken day of the broken dishwasher,

And I have to fly back to Canada tomorrow.

When will sleep ever meet us?

Can we find, on our 22nd Valentine's,

Twenty conjugal minutes?

Or will we lie

In this heap of little bodies,

Worrying the dark away?

Гнездо

Один, уснув, прижался к твоей груди,

Другой вылез из пустующей корзины,

Волосы синие и мокрые, словно заявляющие: «Все вверх дном!»

Сегодня наши мысли мчатся

Бок о бок,

Сегодня — сломанный день сломанной посудомоечной машины,

А завтра мне надо обратно лететь в Канаду.

Когда же сон наконец встретится с нами?

Найдем ли мы, супруги, в наш 22-й День святого Валентина

Хотя бы двадцать минут для общения?

Или мы так и будем лгать

В этой куче маленьких тел,

Тревожащих темноту?

Present. Tense

Their mother is two days away for the first time,

And we are midway through our first afternoon.

I'm standing impatient on the grass near other new parents

As my five-year-old, West, dangles his weight

From a toy steering wheel bolted to the slide.

“Chase me, Dad!”

But I'm seeing what important things

have happened on my iPhone.

I remember when I was small,

taking my father's big fingers,

gripping them in my little fist,

And feeling invincible.

Maison, my toddler, is yawning in the wood chips,

So I give the “five-minute warning”

Because I've read that small children have

Hard times with transitions.

Their days, of course, are packed with transitions,

So their life is filled with anxious warnings

From adults who always want them to be

Somewhere other than where they are.

I'm ready for the next thing, ready to be done with slides.

And besides, their five minutes are up, so

I tug them by the hands to our minivan in the parking lot,

And as I'm buckling Maison in her car seat,

She sees a flower on the curb that's gone to seed.

“Dad, I want the dandelion,”

In her three-year-old dialect.

Настоящее. Время

Их мать впервые покинула нас на два дня,

И мы дожили до середины первого из них.

Теряя терпение, я стою на траве рядом с незнакомыми родителями,

А Уэст, пятилеточка, висит, раскачиваясь всем телом, болтая ножками,

На игрушечном руле, прикрученном к горке болтами, крича:

«Пап, догоняй!»

Но я вижу у себя на айфоне:

Что-то важное произошло.

Помню, как в детстве

Брал большие пальцы отца,

Сжимал их в своем маленьком кулачке

И чувствовал себя непобедимым.

Младшая, Мейсон, заскучала в песочнице.

Заранее предупреждаю: «Уходим через пять минут»,

Ведь я читал, что малышам

Тяжело приходится, когда нужно передвигаться,

А их дни, конечно же, переполнены передвиженьями,

А жизнь — строгими предупрежденьями взрослых,

Которые всегда желают, чтобы их дети были

Где угодно, но не там, где они есть.

Я же готов к переменам, готов покончить с горками.

Кроме того, пять минут истекли, — словом,

Я тащу их за руки к нашему минивэну на стоянке,

И, пока пристегиваю Мэйсон к автокреслу,

Малышка видит на обочине цветок, готовый в семенах воскреснуть.

Sighing, I stoop and pick one for each of us

And one for the absent mother.

And congratulate myself on my patience.

I ask my son to make a wish for his mom.

I say, “Maybe a long, happy life.»

He blows dandelion for his mother into the car.

I think of the mess, of how the little seeds will stick to the seats.

Then he blows his own wish:

“I wish for a baby leopard.”

Walking around the car, I make my own wish

That I won't wake up someday and wonder where my life went,

That I will somehow find my way to happiness.

And now it's Maison's turn.

She starts pulling the white fluff off with her fingers.

I say, “No, no, sweetie,” and West explains:

“You have to puff it and make a wish.”

Then she smilingly blows the wisps from off the stem,

And as they float toward me, she says,

“I wish for this.”

«Я хочу одуванчик, папа», —

Слышу лепет моей трехлетки — ее детский диалект.

Вздыхая, наклоняюсь, выбирая по одному для каждого из нас,

Еще один — для мамы, хотя ее нет,

И поздравляю себя с ангельским терпеньем.

Прошу сынишку загадать желание для мамы,

Предложив: «Возможно, ты попросишь для нее счастливой долгой жизни».

А он в честь матери сдувает пух в машину. Я думаю о беспорядке:

Пушинки с одуванчика облепят все диванчики.

Затем он загадал свое желанье:

«Хочу леопарденка».

Пройдясь вокруг машины, желанье загадал и я:

Хотел бы, встав однажды утром, больше не гадать, куда умчалась жизнь,

Но обрести, уж сам не знаю как, путь к счастью.

Теперь же очередь Мейсон.

Она начинает вытягивать белые пушинки пальчиками.

Я останавливаю: «Нет, нет, родная». Уэст объясняет:

«Нужно дунуть и загадать желанье».

Затем она, улыбаясь, сдувает пушинки со стебля

И, когда они летят на меня, хохочет:

«Я этого и хотела!»

The Last Poem

My seven-year-old still crawls out of his bed and into ours

Every night between eleven and three.

The relocation wakes his little sister, and she comes too,

Crying, still half-dreaming, down the unlit hall.

“Mama, Dadda, where are you?!”

“Right here, little one. In bed. In our bed.

Where we always are.”

Four rib-jabbing, perpendicular little legs.

Coughs and whimpers in the dark.

My daughter soothes herself terribly

By fingernail-pinching my nipples.

After an hour or two of fitful wrestling in our nest,

Warmth and wetness wake me.

I get one of our thick, gray towels, spread it

Across the pee-damped portion of the sheets,

And try angrily to find a way to get back to my sleep.

But this morning, far from home,

I wake alone in my own rented bed, revived by rest.

This, I think, is what it feels like to have slept.

And I decide that upon return I will announce:

“The children are old enough — past due

To sleep in their own beds.

We can't live as ghosts like this!”

Lying there in the quiet and the still

For longer than I have in years

In this empty room with

Последние стихи

Каждую ночь, от одиннадцати до трех,

Семилетке сладко пролезать из своей кроватки — к нам в кровать,

От чего пробуждается младшая сестренка и тоже топочет к нам,

Плача, еще в полусне, по неосвещенному коридору.

«Мама, папа, где вы?!»

«Тут, тут, малютка. В постели. В нашей постели.

Мы там, где и всегда».

Четыре перпендикулярные ребрышкам маленькие ножки.

Кашель и хныканье в темноте.

Ужасно, но дочка, чтобы успокоиться,

Ногтями пощипывает мне соски.

В судорожном рестлинге в нашем гнезде проходит час ли — два ли.

Теплая струя будит меня.

Взяв одно из толстых серых полотенец, расстилаю его

На мокрой от мочи части простыни

И сердито пытаюсь уснуть обратно.

Этим утром я один — от дома вдали.

Проснувшись после отдыха в гостиничной постели, мы все оживали, —

Вот и я размышляю: «Каково это — выспаться?!»

И решаю, что, вернувшись домой, объявлю:

«Дети выросли вполне — им пора

Спать в собственных кроватках.

Мы же не можем жить как бесплотные духи!»

Лежу тут, в тишине и покое,

Дольше, чем мог себе позволить в последние годы.

Но из пустоты этой комнаты

One little window,

I drift to those half-naked, warm little ones

Nuzzling under my grown-man arms,

Making pillows of my shoulders,

Recounting the sounds of their sleep,

Sniffle-snoring through those tiny, runny little noses.

And I wonder:

What have I missed?

One night soon they will sigh their last

Sleeping breath of childhood,

And when they do,

I want to be pressed close and alert

To breathe it in and hold it

In my body forever.

С одним крошечным окошком

Я уплываю к моим полуголым, теплым малышам,

Утыкающимся носиками в мои мужественные руки,

Превращающим в подушки мои плечи;

Рассказывающим смысл своих снов,

Посапывая и похрапывая крошечными сопливыми носиками.

И мне не дает покоя мысль:

Что же я упустил?

Однажды ночью, уже скоро, они испустят свой последний вздох —

Последнее сонное дыхание детства,

И когда это произойдет,

Я хотел бы поплотней прижаться и, бодрствуя рядом,

Вдохнуть и удержать его

В своем теле навеки.

Misha Collins is best known for his twelve-year portrayal as the angel Castiel on television's Supernatural. He is coauthor of the bestselling The Adventurous Eaters Club, and his poetry has been featured in literary journals, including Columbia Poetry Review and California Quarterly. Misha is the creator of GISH, the eight-time Guinness World Record-breaking scavenger hunt that spans over one hundred countries and gamifies charitable acts to generate social change. He is also the founder and board president of Random Acts, a 100 percent volunteer-run charity that works to facilitate acts of kindness around the world. A graduate of the University of Chicago, Misha worked in the White House and at NPR headquarters before starting his acting career. He has two kids and two apple trees. There's of course more, but there are some things he still can't tell you.

В оригинале «student center» — студенческий центр, то есть здание на территории кампуса или университетского городка, прообраз современных ЦРС, центров по работе со студентами, в университетах России.

ЕГЭ — в оригинале SAT, так называется американский вариант ЕГЭ.

Стихи в оригинале написаны в жанре хокку, регламентирующем количество слогов в каждой строке по принципу 5+7+5.

Колоколообразная гауссова кривая нормального распределения, например, оценок.

This is the first poem I ever wrote.

Это первые стихи из когда-либо мной написанных (прим. автора).