This edition published by arrangement with Hachette Go, a division of Hachette Book Group, Inc. USA via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia) All rights reserved.

Я сидел за рабочим столом, ел буррито с зеленым чили на завтрак и читал электронный «New York Times», когда мне пришла первая весточка после трагедии 1996 года от нашего писателя, восходившего на Эверест. Экран компьютера был заполнен статьями о крушениях самолетов и незначительных войнах в далеких странах. Президент Клинтон сцепился с представителями ЛГБТ в армии.

По сравнению со всем этим в моем солнечном, залитом светом кабинете на втором этаже офиса издания «Outside» царило умиротворение. Шел девятый час. Прохладный утренний ветерок проникал сквозь двери балкона – такой чистый горный воздух. На другой стороне дороги туристы позировали у старой железнодорожной станции вокзала Санта-Фе. Зазвонил телефон. Я чуть было не проигнорировал его. Я редко отвечал до девяти утра, если только не ждал звонка.

И уж тем более я не ожидал услышать этот голос, который тут же узнал.

И по сей день первые слова автора и журналиста Джона Кракауэра все еще крутятся в моей голове, как сломанная пластинка. Я бы узнал его деловой отрывистый тон, даже если бы он говорил через игрушечный телефон, сделанный из двух пластиковых стаканчиков, объединенных веревочкой, – да даже если бы нас разделял океан.

– Привет, Брэд.

– Джон? – Я крепко сжал трубку и потянул за провод, стараясь пододвинуть телефон ближе к двери, чтобы выйти на солнечный балкон с видом на знаменитое небо Нью-Мексико и панораму возвышающихся горных вершин. Мне хотелось быть ближе – или не так далеко – к этому писателю, который только что пережил катастрофу на вершине самой высокой горы в мире, описывая это восхождение для журнала.

– Секунду.

Я негодовал. Последнее, что я слышал от своего босса Марка Брайанта, редактора «Outside», а в те времена личного редактора и основного контактного лица по статьям Кракауэра, – наш писатель в целости и сохранности добрался до базового лагеря Эвереста во время надвигающейся метели, обрушившейся на вершину в тот день, когда десятки людей спускались вниз. Буря застала альпинистов врасплох. Некоторые так и не вернулись с хребта, в то время как другие пытались добраться по склону в условиях плохой видимости. Некоторые альпинисты добрались до своих палаток. Но другие долго не могли найти обратную дорогу и в итоге замерзали до смерти или срывались с обрывов. Одиннадцать восходителей были либо мертвы, либо числились пропавшими без вести. Чуть позже мы узнали, что Джон добрался до своей палатки, а спустя пару дней – что он прибыл в лагерь. Тогда нам показалось, что он должен был сразу же вернуться домой. Так что никто из нас не ожидал услышать от него вестей меньше чем через неделю. Именно поэтому я был поражен, но услышать его голос было сродни облегчению. Он был жив.

– Я в Катманду. В отеле.

Потом он объяснил, они должны были вернуться самостоятельно, но вместо этого их с другими альпинистами подобрали вертолеты в Фериче, – маленькой деревне с больницей неподалеку от базового лагеря Эвереста.

– Черт возьми, Джон. Ты не представляешь, как я рад тебя слышать. Знаю, это дурацкий вопрос, но все хорошо? – единственный вопрос, до которого я додумался.

Я пытался представить автора бестселлера «В диких условиях», непревзойденного писателя приключенческого жанра и давнего сотрудника нашего журнала после этой ужасной трагедии. Конечно, мне ни за что не понять тот ужас, который он испытал. Последние восемь месяцев я сидел на попе ровно в прохладном офисе, пока он истекал кровью и испытывал такие муки, какие я даже представить не мог.

Я спокойно слушал, пока он посвящал меня в детали нынешнего положения в горах и состояния альпинистов, с которыми я был знаком.

Разговаривая с ним, я сдерживал поток эмоций и слез.

Откуда слезы? Точно не уверен. Я не знал Кракауэра. Мы говорили всего несколько раз, в основном в те полгода до восхождения, когда я днями сидел на телефоне, пытаясь пропихнуть его в коммерческую команду альпинистов. Более того, ни я, ни другие редакторы не брали на себя ответственность за его безопасность, и никто из нас не мог гарантировать успех экспедиции. Идея забраться на вершину Эвереста полностью принадлежала ему. Как недавно сказал мне Марк: «Наша идея заключалась в том, чтобы кто-то из доверенного круга лиц Кракауэра освещал растущую деятельность коммерческих экспедиций на Эверест. Уж тем более нам не хотелось отправлять одного из своих лучших писателей рисковать жизнью на вершину горы».

Кроме того, мы, редакторы, сами не приложили никаких усилий. Мы не отправились в чрезвычайно опасные места, и нам не пришлось переживать страдания. Но все же… Меня переполняли эмоции, не знаю почему. Наверное, все из-за того, что я очень переживал за Джона. Все редакторы переживали. И вот что еще: на каком-то подсознательном уровне я, тридцатилетний помощник редактора, ответивший на звонок Кракауэра, потому что Марк отсутствовал, подозревал, что этим альпинистам, пережившим ужаснейший шторм на Эвересте 10 мая 1996 года, будет трудно восстановиться от душевных травм и обрести покой. Если это вообще когда-нибудь произойдет.

Но речь шла не обо мне. Телефонный звонок, история для журнала. Ничего из этого не касалось меня. Хотя, стоит отметить, я часто терял связь с этой реальностью.

Мы проговорили еще пару минут. Джон рассказал, через что ему пришлось пройти, а затем о планах начать писать вскоре по возвращении в Сиэтл.

– Нет-нет, мы поговорили об этом с Марком. Он сказал, что ты можешь не торопиться. То есть ты можешь взять год перерыва, прежде чем садиться за работу. Нам все равно. Просто возвращайся домой, отдыхай и восстанавливай силы. Можем поговорить через несколько недель или еще позже.

– Не знаешь, Марк рядом? – Джон обычно советовался только с Марком.

– Не видел его.

Я посмотрел на папку проекта со сделанными почти за два года заметками, вырезками статей и корреспонденцией от управляющих компаний и погрузился в свои мысли. С первых дней стажировки в журнале я был диванным любителем Эвереста: читал книги, смотрел видео и следил за каждым сезоном восхождений. Зачем? Не знаю. Просто я такой. Становлюсь зависимым и прыгаю в кроличью нору. Со временем меня повысили до ассистента, и я стал знатоком приключенческой части журнала. Я начал собирать материал по Эвересту. Вскоре папка заполнилась статьями и заметками из моих интервью с различными экспертами. Некоторые из них говорили, что нам, редакторам, стоило бы отправить писателя в горы, чтобы тот рассказал о коммерческой экспедиции. Несколько новых организаций рекламировали свои услуги, предлагая потенциальным клиентам организацию похода, включающую в себя прокладку веревок, перенос тяжелого снаряжения, разбивку лагеря – практически всего, кроме самого восхождения. Стоимость – $65 000.

Зимой 1993–1994 годов я провел презентацию, в которой рассказывал, что нам следует отправить писателя в экспедицию как можно скорее, «пока все не завертелось». Я выступил с презентацией на совещании редакторов в конференц-зале нашего офиса, который в то время располагался в центре Чикаго. В конце выступления я предложил двух потенциальных кандидатов, которые писали про альпинизм, – Грега Чайлда и Джона Кракауэра.

История Эвереста была благополучно забыта, будто ее никогда и не было. Но я все так же был заинтересован Эверестом. Мы все же предложили Кракауэру написать историю в марте 1995 года, но он отказался. А потом всех нас удивил, позвонив Марку и заявив, что отправится на Джомолунгму, если мы пропихнем его в команду, и что он хочет сам попробовать забраться на вершину.

Я был в восторге, услышав это. Так было даже лучше. Практически каждый в журнале начал работать над тем, чтобы воплотить эту историю. А Марк любезно назначил меня шефом зарождающегося проекта. Несмотря на это, Кракауэр звонил мне, лишь когда не мог связаться с Марком.

Должно быть, я завис на несколько секунд. Вернулся к реальности, только когда Кракауэр уже был готов закончить разговор.

– Мне пора, Брэд.

– Ну хорошо. Береги себя. Ты через многое прошел. – Как будто этому опытному альпинисту и журналисту нужны были мои советы.

Каждый достойный писатель приключенческого жанра знает, что история развивается со временем. Ты не пускаешься в повествование, сразу зная, с чего начать. Сначала ты ломаешь текст, издеваешься над ним, продумываешь его, играешься с ним. Пробиваешь путь сквозь запутанный сюжет. Находишь проблему, кульминацию, придумываешь развязку, а затем принимаешься за финал. Или пробуешь начать с конца. Тогда и только тогда проявляется настоящее начало истории.

Так что к черту предназначение. К черту уныние. К черту высокомерие и Икара[2]. Может, я слишком быстро и резко покинул линию старта. Но история не об этом. Не про Эверест и не о Джоне Кракауэре.

Эта история о судьбе. И о другом: приключении, травме, зависимости и о том, как мы, люди, исцеляемся. Но я уверен, что всему этому присуща вера.

Поэтому в действительности начинается история вот с чего.

Май 1978 года, мне двенадцать. Утренний туман поднимался с песчаных берегов Уайт-Ривер в Арканзасе.

Я залез в алюминиевое каноэ и осторожно подошел к сиденью на его носу. Подняв пластиковое весло, я почувствовал его ощутимый вес и текстуру ребристой рукояти. Мне стало тревожно, даже затошнило, когда я вспомнил мрачное лицо посетителя нашего лагеря накануне вечером.

– Неделю лило как из ведра, – предупредил он. – И все это на фоне влажной весны. Уровень воды сильно поднялся. Могу вернуть вам деньги, и вы сможете остановиться в городском отеле. На прошлой неделе три каноэ пополам треснули, врезавшись в дерево. Люди еле оттуда живыми вернулись.

Может, меня встревожила беспристрастная реакция отцов? Один озвучил то, о чем думали другие.

– Спасибо за совет, но мы проделали слишком долгий путь, чтобы просто уехать. Мы справимся.

Я чувствовал себя настолько беспокойно, что не мог сомкнуть глаз. А сейчас все внутренности сжало от паники. Я обернулся посмотреть на отца, который садился на другой конец лодки. Красивый, высокий, импозантный. Всю свою жизнь я наблюдал за тем, как прохожие спрашивали, не был ли он случаем Марио Андретти или сенатором Гэри Хартом. Юрист, владеющий крупной организацией в пригороде Канзас-Сити, который всегда четко и уверенно говорил о том, как устроен мир, бизнес и жизнь. Я замечал, как другие молодые и менее успешные юристы брали с него пример. Но еще со временем я заметил, что он с презрением глядел на тех, кто восхвалял его.

Мы отчалили. Каноэ отплывало от берега к главному каналу реки. Течение подхватило узкую лодку и толкнуло ее вниз по реке, из-за чего отец ругнулся.

– Черт возьми. Греби, Брэд.

Я начал грести.

Следующие тридцать секунд вышли комичными, хоть в то время мне так не казалось. Папа, с которым я сидел в лодке лишь однажды, не мог справиться с управлением. Нас мотало из стороны в сторону, резко вверх-вниз, пока каноэ не поплыло по течению. Я взглянул на песчаный бор, где над нами посмеивались остальные отцы с детьми. Не то чтобы они справлялись лучше. Все лодки впереди и позади нас выписывали круги.

Когда наша лодка наконец выпрямилась, отец напомнил мне о том, что повторил сегодня раза четыре.

– В тебе сила, Брэд. Если не будешь активнее грести, я не смогу вести нас.

– Хорошо-хорошо.

Я опустил весло в воду и начал грести сильнее. Позже я несколько лет буду работать вожатым лагеря в Мэне, научусь правильно управлять каноэ в одиночку и пойму, что папино изречение было неверным. Человек, сидящий позади, обязан знать, как вести каноэ самостоятельно, неважно, как гребет тот, кто спереди.

Но в тот день я сконцентрировался на том, чтобы грести побыстрее. Это было моей работой, а я, как ребенок серьезный, планировал сделать все на высшем уровне. И, как любой другой сын, хотел, чтобы отец гордился мной.

Утро мы провели в каноэ, как Лорел и Харди[3]. Плавание по речным порогам сопровождалось постоянными возгласами: «Греби быстрее!»

К обеду я приноровился. Греб так сильно, как мог. Возможно ли, что отец не понимал, что делает? Мне не хватило смелости задать этот вопрос. Поэтому я продолжал грести и уверять его, что делаю все максимально быстро.

На обед мы вернулись к бору, а затем снова взялись за каноэ. Мы подплыли к потопленному дереву, которое упало весной во время проливных дождей, и пришвартовались у него, а после снова вернулись на воду. Как и утром, нас понесло течением из стороны в сторону. Только в этом месте река текла быстрее и была глубже.

– Греби сильнее, Брэд. Твоей силы недостаточно, чтобы управлять лодкой.

Я со всей силы опустил весло и провел им по воде.

Но нас продолжило мотать. Течение подняло правый борт каноэ, гравитация потянула его обратно вниз, и вода хлынула через борт, сначала медленно, затем быстро. Не успел я перевести дух, как лодка перевернулась. Мои яйца сжались, я не мог отдышаться. Со временем тело привыкло к ледяной воде. Пока меня несло по течению, мне казалось, что я не вешу ни грамма. Папа поплыл к берегу. Я увидел его выбирающимся из воды на четвереньках. Но, отплывая дальше от отца, я почувствовал себя свободным.

Вдруг какой-то массивный толчок накрыл меня с головой. Мне стало страшно, что я умру прямо там. Но мне удалось всплыть. Я успел сделать глубокий вдох до того, как снова оказаться под водой. «Ладно, а вот теперь точно все», – подумалось мне. Но мне опять посчастливилось всплыть, и на этот раз окончательно. Я ничего не понимал. Мне хотелось обернуться, но спасательный жилет мешал. Что-то твердое прижалось к груди. Как оказалось, это было то самое потонувшее дерево с острыми сломанными ветками. Я сложил дважды два и пришел к выводу, что мой спасательный жилет зацепился за затопленное бревно. Стало дико больно. Течение прижимало мое тощее двенадцатилетнее тело к дереву, не давая шанса спастись. Я обернулся посмотреть на отца. Он стоял на берегу, бесстрастно глядя на меня.

Мне было спокойно. Почему? Время остановилось, словно все происходило в параллельной вселенной.

Следующие пару минут я провел в этом состоянии дзена. Но меня снова охватили чувства – страх и раздражение. Я посмотрел на отца. Он все так же стоял на берегу. «Ты ничего не сделаешь?» Он словно замер, тоже охваченный страхом. Я надеялся, что именно это и послужило причиной его бездействия. Другую причину, по которой он предпочел не спасать своего сына, было бы слишком сложно понять.

Одним снежным декабрьским утром 1990 года я прибыл в офис «Outside» в центре Чикаго с широкой улыбкой на лице. В прошедшую пятницу я защитился в магистратуре в престижной школе журналистики Медилл при Северо-Западном университете. Я стряхнул снег с ботинок и поздоровался с секретаршей, которая проводила меня в офис с панорамными окнами и видом на урбанистический район Чикаго Голд-Кост. Повесив пальто на крючок, я присел за свой стол и открыл «New York Times». Когда зашел другой стажер, которым оказался бородач по имени Алекс, я представился. Он-то и рассказал мне обо всех особенностях моей новой работы.

– Вообще, мы печатаем. Получаем рукопись по почте и копируем к себе в систему. Потом делаем распечатки, передаем корректорам.

Алекс дал мне конверт. В нем была распечатанная рукопись. Я приступил к работе. Принялся вбивать текст в компьютер. Усердно и быстро. Еще со старшей школы я был постоянным читателем «Outside» и представлял себе работу в журнале в основном в роли писателя. Сейчас моя работа заключалась в перепечатывании рукописей, и мне хотелось стать лучшим стажером.

Наш главный редактор Бет, видимо, была впечатлена моими навыками, раз спустя три месяца стажировки меня взяли на полный рабочий день. Должность: ассистент редактора. Зарплата: 18 000 долларов с вычетом налога в год, или 500 – в неделю. Моя задача заключалась в проверке фактов в текстах отдела туризма. Я был взволнован. Мечта сбылась.

В девяностых «Outside» стал самым успешным журналом страны. Он ломился от рекламы «Nike», автомобильных компаний и международных брендов вроде «The North Face». А его целевая аудитория состояла в основном из успешной, богатой, обеспеченной части населения. Я тоже хорошо вписывался, так как в коллективе были умные, забавные, амбициозные белокожие ребята от двадцати пяти до тридцати лет. Мы выпустились из престижных школ и выросли предположительно в приличных семьях. Я уважал своих сверстников. Редакторы были куда больше чем просто коллеги. Все друг о друге заботились. Вместе ходили в бары, а по выходным катались на велосипедах в горах национального парка или шли на игру «Чикаго Кабс» на стадион «Ригли-филд». Мне было лишь двадцать пять, я выпустился всего три месяца назад, а у меня уже была работы мечты.

Оглядываясь назад, я понимаю, что едва знал, кем являлся, даже когда с энтузиазмом вступил в новую должность, принимая новую личность и новую жизнь. Родился и вырос в пригороде Канзас-Сити, был высоким и долговязым, с лохматыми волосами и челкой, которую укладывал набок, как телеведущий. Словно ведущий прогноза погоды, часто улыбался и стремился угодить всем и вся. Я любил свою работу. И всего заслуживал. Усердно работал. Каждый день я приезжал на полчаса раньше с чашкой кофе из «Starbucks», черничным маффином и свежим «New York Times». Я раскладывал газету на столе и, словно король, изучал все новости, завтракая. Закончив с газетой, приступал к журналам, которые присылали в офис: «Surfer», «Backpacker», «Ski and Skiing», «Sports Illustrated», «Climbing», «Rock and Ice». А затем изучал интернет-пространство (что тогда занимало больше времени) в поисках новостей об исследователях и путешественниках, которые рисковали жизнью, пытаясь взойти на самые высокие горные вершины, оседлать самые большие волны, обойти Северный и Южный полюса, исследовать необитаемые джунгли – и так по кругу.

Я любил свою работу, потому что мы освещали вдохновляющие истории людей, пославших куда подальше обычную работу и отправившихся покорять мир. Что еще нужно двадцатилетней молодежи? Если тема, которую нам хотелось затронуть, не совсем вписывалась в нашу тематику, мы ее подгоняли (самой любимой статьей во все времена «Outside» стала «Король хорьков», в которой рассказывалось об увлечении английского шахтера Рэга Меллора запихивать хорьков в штаны, чтобы понять, вытерпит ли он эти муки). По правде говоря, мир был нашим холстом.

Я любил истории. Любил слова. Мне и моему креативному взгляду на вещи подходила работа редактора и писателя. Я был тем еще авантюристом. Конечно, не настолько, чтобы покорять горные вершины, но в своем небольшом городке я был самым опытным спортсменом.

В детстве я ходил в походы и ездил кататься на лыжах в Колорадо Рокиз. В колледже работал гидом в летнем лагере в Мэне, возил подростков на недельные прогулки по самым высоким вершинам штата Нью-Гэмпшир, включая горы Вашингтон и Катадин. В те дни у меня был мини-автобус «Фольксваген» 1970-х годов. Я не раз объездил Штаты. Изучая философию в Королевском университете в Лондоне, я несколько недель путешествовал автостопом по Англии, Уэльсу и Ирландии. После учебы работал оператором лыжного подъемника (пока не повредил колено и не вернулся в Канзас на лечение). Весь этот опыт очень помог мне во время работы в «Outside».

Я любил не только работу, но и коллег, с которыми проводил большую часть времени. В начале девяностых моя жизнь сводилась к работе в журнале и исследованию Чикаго с Дианой, умной, доброй и очаровательной выпускницей Мичиганского университета, с которой я познакомился в аспирантуре Северо-Западного университета и на которой впоследствии женился.

Нет никаких курсов, чтобы стать хорошим редактором. Мы учились на ходу, старым способом «через кровь, пот и слезы». Должно быть, я подавал надежды, потому что в течение следующего года, в дополнение к проверке фактов, мне поступал постоянный поток новых, более сложных проектов от вышестоящего руководства. Например, мне поручили написать свою первую историю про ловлю нахлыстом в любимом месте моего отца на озере Озаркс в Миссури. Я даже пригласил его с собой. Потом я написал новостную статью о новом средстве защиты от медведей – аэрозоле с кайенским перцем. Вслед за этим я опубликовал репортаж о расследовании коррупции в Лесной службе США. Если представить мою карьеру на тот момент в виде графика, то получатся ракеты, стремящиеся в стратосферу. Как раз осенью 1992 года меня повысили до ассистента, а уже спустя полтора года – до младшего редактора. Вскоре у меня появилось свое место в главном холле – маленький уголочек в офисе Марка. Я помогал управлять разделом новостей, контролировал работу и редактировал тексты. Я был на пути к вершине и наслаждался каждой минутой происходящего.

«Outside» тоже не отставал. Он достиг отметки миллиона читателей в месяц. О наших историях и авторах говорили в новостях и на телевидении. Реклама на одну полосу стоила тысячи долларов, а раз рос спрос на рекламу – рос спрос на журнал. Осенние выпуски выходили такие же толстенные, как книги. У «Outside» даже появился свой собственный телевизионный канал. Редакторы были молодые и целеустремленные, знающие свое дело. Попивая пиво, мы сравнивали влияние нашего журнала на «Rolling Stone» и «New Yorker» под руководством Тины Браун. Не мне одному казалось, что он идет (летит!) в гору, – все мы так думали. Я переехал в студию на Линкольн-парк, в двух кварталах от Дианы.

Никогда не знаешь, каким ты представляешься другим. Но, если спросить кого-то из коллег, он, скорее всего, скажет, что я был забавным, умным, талантливым оптимистом. Приятный, трудолюбивый житель Среднего Запада со своими причудами. В то время как другие ездили на первоклассных скоростных автомобилях, купленных со скидкой компании, я хвастался своим старым малышом, выкрашенным в золотой цвет и купленным за пять долларов на гаражной распродаже, которого прозвал Золотой Мальчик. Вряд ли кто-то догадывался о моей внутренней боли и о том, что мне нужна помощь. Никто бы не назвал меня депрессивным, злым задирой. Это случится позже. Тогда же я был схож с матерью: любил улыбаться, любил, когда люди были мной довольны. Вспоминая то время, я понимаю, что не знал себя. Просто играл роль.

В то время меня волновали только строящиеся карьера, жизнь, имя и деньги на счету. Не обращал внимания или не думал о личностном росте. Не подозревал об опасности веры. Как писал Карл Юнг, в возрасте от двадцати до тридцати лет мы поглощены созданием собственной личности:

Как-то раз, в 1992 году, какой-то бородатый мужчина в розовой оксфордской рубашке и в джинсах пронесся мимо и скрылся в кабинете Марка. Через час я услышал их разговор в холле. Другие редакторы тоже присоединились к диалогу. Я отложил письма с отказами и прислушался. Незнакомец рассказывал о недавнем сложном подъеме в горах Патагонии. «Стоп. Это тот, о ком я думаю?» Я уже не мог терпеть. Встал, подошел к двери, невзначай облокотившись о раму, словно ничего не происходит.

Незнакомец продолжал вдаваться в детали. Не помню точно, что он говорил. Голова отключилась, и меня унесло.

Я услышал восторженные вздохи коллег и вернулся к реальности.

– Выйдет отличная история, Джон, – заявил один из редакторов.

Донован – наша восходящая литературная звезда. Он был выпускающим редактором из Чикаго и уже писал истории для «New Yorker». Умный, отзывчивый и добрый, писал исключительно на самые важные и волнующие темы. У него были свои хитрости в написании идеального текста, которыми он делился с младшими редакторами. «Сначала нужно соорудить ящик и только потом его ломать», – всегда любил говорить он о проблеме истории. Донован был архетипом тревел-писателя: длинные волосы, очки Джона Леннона, высокий, красивый. Храбрый. Я знал его всего с девяти до пяти часов рабочего дня, но, казалось, он держал удачу за хвост.

Спустя какое-то время мне надоело быть вне игры, поэтому я двинулся к ним.

– Бак! Это Джон. Джон, это Бак. Ну, мы его так зовем. А так его зовут Брэд. – Марк положил руку мне на плечо.

В детстве брат называл меня Баки, потому что у меня торчали два зуба спереди. Конечно, брекеты все поправили, но в какой-то момент друзья подхватили и сократили прозвище до «Бака». Бак. Лучше так, чем Баки. Оно больше подходило… взрослому. Баком звали пса из «Зова предков» Джека Лондона. Для меня это прозвище олицетворяло силу и храбрость. Я никого не просил называть меня Баки, но был не против. Пока меня было не назвать героическим, сильным или храбрым, но мне казалось, я заслужу такое прозвище, когда стану лучшим тревел-писателем.

Я крепко пожал руку незнакомцу и посмотрел на его мускулистые руки, видневшиеся из-под закатанных рукавов. Говорил с ним, будто сверял факты. Я прочел все его художественные рассказы об альпинизме и путешествиях по всему миру. Мы были разными. Кракауэр – собранный, напряженный, организованный, напористый. Я – покладистый, творческий, по-своему энергичный, но всегда подстраивающийся под всех. Он не выглядел так, словно нуждался в ком-то или хотел кому-то угодить. Это произвело на меня большое впечатление, и я спрятал свою осмотрительность куда подальше.

Стоял и слушал разговор старших редакторов. Впитывал каждое слово. Когда-нибудь я вернусь в офис «Outside», и все будут обхаживать меня. Сегодня же я наблюдатель. Я был поглощен собственным стремлением и жаждой славы. Позже мне пришлось встретиться лицом к лицу со своими представлениями о том, кем я был, и попытаться от них исцелиться. Но в то время я хотел стать писателем. Хотел жизни, полной приключений, и, возможно, славы и богатства. Но все же я понятия не имел о том, кем был на самом деле.

Мы рано вышли с работы, и все редакторы отправились пропустить по стаканчику в темный бар с полосатой обивкой и прокуренным воздухом. Все мы рассказывали истории. Они были нашей валютой.

История, которую я рассказал всем в тот вечер и которую до сих пор рассказываю при удобном случае, была о моем путешествии автостопом с гитарой по Ирландии с женщиной по имени Ройзен, с которой я познакомился на автобусной остановке. Мы пили в пабе, где я зажигательно пел «Me and Bobby McGee» в унисон с Дженис Джоплин. Посетители подхватили знаменитый припев, где пелось, что свобода – еще одно слово, обозначающее, что терять больше нечего. Поездка превратилась в напряженный двухдневный безответный роман, который открыл мне глаза и научил многому о женщинах, приключениях и эскапизме. Свидание окончилось, когда мы договорились о поездке с дальнобойщиком. Ройзен забралась в грузовик, но, прежде чем я успел залезть, водитель тронулся с места, оставив меня на обочине с гитарой. А я махал на прощание женщине, которую думал, что любил. Этот эпизод научил меня смотреть на мир и свою жизнь как на большую тревел-историю.

Теперь уже я вижу всю комичность этой ситуации и других историй, из-за этого они мне и нравятся. Как писала Джоан Дидион: «Мы рассказываем истории, чтобы жить». Предлагаю такое дополнение к ее словам: мы рассказываем истории, чтобы наша жизнь обретала смысл. И все истории о нас самих в итоге перестают работать. Мы их перерастаем. А иногда, когда старая история нас подводит, когда мы больше не видим себя в ней, мы можем обнаружить, что заблудились и нуждаемся в новой. Если мы не сумеем быстро что-то придумать, то можем оказаться брошенными на произвол судьбы и не узнавать самих себя. Да поможет нам Бог, если такое произойдет, потому

В октябре 1993 года я наконец решил, чем хочу заниматься дальше. Свежим субботним утром мы с Ди сидели в кафе, читали «New York Times» и пили кофе, когда я объявил о своих смелых намерениях.

– Думаю, поработаю редактором, пока не стану выпускающим. Потом хочу заняться писательством. Стану автором приключенческого жанра.

Ди, которая сама была выдающимся редактором и писателем, взглянула на меня из-под чашки кофе и кивнула. Я чувствовал ее веру в меня. И ее вера укрепила что-то внутри. Веру в самого себя.

После того судьбоносного разговора я еще больше напрягся на работе. Я знал, что обладаю незаурядным талантом, во мне есть все, чтобы стать успешным тревел-писателем. Мне просто нужно было еще несколько лет подзарядки, которую я получил на должности редактора. Я уже написал несколько художественных рассказов и разрабатывал свой собственный писательский почерк и даже теорию о том, как выглядела бы моя версия тревел-истории. Мне нравилось болтать с совершенно незнакомыми людьми. Они очаровывали меня, а у меня был талант располагать их к себе. И еще живое воображение: я мог превратить любого человека в забавного персонажа. Вдобавок была основополагающая теория о том, что все истории по своей сути являются историями любви. Мы все хотим чувствовать себя особенными, важными и любимыми – физически, эмоционально и духовно. И хотя я не боялся ответить недовольным, я придумал, как рассказать историю, описывающую что-то очень странное, чудесное и необычное. Я был самым обычным человеком, неуклюже пробиравшимся по дикой среде и заводившим при этом друзей. Мог забыть дождевик и написать про пластиковый пакет, который носил, чтобы не промокнуть. Я был глупым. Веселым. Дружелюбным.

Вечером того же дня, засыпая в кровати с Ди, я думал о прошлом и будущем. Вспоминал, как познакомился с Джоном и с другими авторами во время празднования пятнадцатой годовщины журнала на теплоходе. В те выходные я попытался вовлечь их в разговор о покупках. Вспомнил еще других признанных тревел-писателей, с которыми общался в течение трех лет работы в «Outside». Чувствовал родство с ними. Многие из них казались образцами суровых сильных мужчин. Когда я увидел их фотографии в журнале, некоторые показались мне щеголеватыми и подтянутыми. Другие – дикими, даже неуравновешенными, с длинными волосами, спутанной бородой и горящим взглядом, который, казалось, свидетельствовал о захватывающей жизни. Таким я хотел быть или, как я думал, уже был, скрываясь за своей привычной личиной угодника. Мне было интересно, были ли и у них сложные отношения с отцами. Мы будто были братьями.

Нормально ли, что я не был настолько жестким и собранным, как они? Смогу ли добиться успеха в качестве тревел-писателя, используя смирение, самоуничижение и обаятельную улыбку? Я знал, что не стану следующим альпинистом. Но буду одним-единственным и неповторимым Брэдом Ветцлером.

Зимой 1993–1994 годов я составил вышеупомянутую презентацию и поделился ею на собрании персонала. Про Эверест говорили часто. Ну конечно. Мы отправляли писателей в экзотические, отдаленные места и публиковали рассказы об их путешествиях – в этом заключалась наша работа. Итак, мой рассказ возник не из воздуха. Эверест был частью духа времени нашего офиса. И все же это всегда казалось запретной, слишком экстравагантной темой. Экстравагантной – но в то же время безвкусной. Разумеется, это была самая высокая гора в мире, но, по большому счету, взойти на нее было не самым трудным делом. Мы не могли себе представить, как восхождение нашего писателя на Эверест добавит что-то новое в мир журналистики.

Но меня он все равно привлекал. В течение последних двух лет в качестве своей должности руководителя отдела приключений я внимательно следил за ситуацией на Эвересте. Разговаривал с различными источниками, которые сообщили мне, что лагерь на Джомолунгме превратился в дерьмовое шоу. Я редактировал короткие статьи о растущем числе альпинистов, которые за день поднимались на вершину. Я – человек с глубокой интуицией. В своей презентации предложил отправить писателя в южный базовый лагерь со стороны Непала. Упомянул Кракауэра и журналиста – любителя приключений Грега Чайлда. Он уже был на тот момент признанным гималайским альпинистом и показался мне логичным выбором для этой поистине экстравагантной истории. Коллеги с энтузиазмом приняли эту идею. Да и время было подходящее. А потом редакторы занялись другими делами, включая переезд в новый офис в Санта-Фе.

Что касается меня, я никогда не забывал об этой экспедиции и планировал обсудить ее с Марком сразу же, как мы сменим рабочую обстановку.

Какие-то события в жизни пролетают молниеносно, какие-то медленнее. Теперь я понимаю, что в наших руках не так-то много власти, как казалось бы. Вселенная развивается в своем темпе, а свобода воли, если она есть, работает в соответствии с ритмом Вселенной. Я понимаю, почему люди говорят о божественном плане. Некоторые события требуют, чтобы человек и космос выстраивались воедино. В случае с этой горной историей Вселенная, как оказалось, жила по своему собственному плану, а я просто следовал ему. Пока мы с Ди строили новую жизнь у подножия гор Сангре-де-Кристо, я ловил себя на том, что чаще начал думать об Эвересте. Мне следовало больше работать над основными заданиями, если я вообще хотел стать выпускающим редактором.

Той осенью я поехал в Лос-Анджелес с первым заданием. «Outside» обычно не освещает тему рыболовства, только если не произошло что-то невероятное. Главный редактор Алекс Хёрд показал мне видео, в котором рыбаки ловят невероятных размеров большеротых окуней в Калифорнийском водохранилище. Сделав пару звонков, я отыскал участников видео. Ахаб, молодой парень из Алабамы, переехал со своей женой в Калифорнию, чтобы поймать ту самую рыбу рекордных размеров. Я не особо разбирался в теме, на которую мне предстояло писать. Но у меня был антагонист истории – крутой бывший коп. Я прилетел в Лос-Анджелес и провел четыре дня на рыбалке, а затем написал статью с дерзким названием «Большеротые окуни и их любители». Она стала довольно популярной. Видимо, у меня действительно был писательский талант.

Для новичка я был слишком уверен в своих способностях. Я сдал две статьи и уже заработал некую репутацию за свой уникальный подход к написанию тревел-историй. Я не взбирался на большие вершины и не плавал в открытом океане. Мне и не нужно было. Мой подход заключался в том, что я почти не строил никаких планов. Я приезжал в незнакомое место, был окружен незнакомыми людьми и наблюдал за происходящим. За несколько лет я наработал навыки путешествий в одиночку и выживания в отдаленных местах.

После истории о большеротом окуне я побывал на Аппалачской тропе и рассказал об изнурительном, веселом и, казалось бы, меняющем привычное мировоззрение образе жизни настоящего пешего туриста. Другая история, о трех неделях, которые я провел в лесу, распивая пиво с чешскими бродягами, могла бы быть выбрана литературным критиком Полом Теру как одна из лучших приключенческих историй 2001 года.

В мае 1994 года штаб-квартира «Outside» переехала в город Санта-Фе в штате Нью-Мексико. Ларри Берк, владелец и издатель журнала, купил конное ранчо за городом, где начал строить красивый и стильный офис для журнала в «Санта-Фе Рельярд». Я один раз бывал там во время короткого отпуска: городок в высокогорной пустыне показался мне запоминающимся, вычурным и очень классным. Когда мы с Ди поселились в круглом двухэтажном гостевом доме на ранчо в двадцати пяти минутах к югу от города и привыкали к новому, более активному образу жизни у подножия гор Сангре-де-Кристо, я все так же думал об истории базового лагеря Эвереста. Мне нравился обширный, усеянный сосновыми пятнами ландшафт и постоянно чистое большое голубое небо. Мы поменяли хот-доги и бейсбол на лыжи и горные велосипеды и были счастливы, что больше никогда не проведем зиму в Городе Ветров.

В течение следующих десяти месяцев Марк и Джон время от времени обсуждали возможность написания истории об Эвересте, и Марк уже тогда начал обсуждать финансовые вопросы с Ларри Берком. Тем временем я изучал коммерческие экспедиции как на севере Тибета, так и на юге Непала и записывал результаты своих исследований. Одним ветреным серым утром в марте 1995 года я зашел в офис Марка и начал рассказывать ему о подробностях этой истории. Обычно он с головой погружался в рукопись. Первый же бегло брошенный взгляд выдавал раздражение, которое появляется на лице у всех редакторов, когда их отрывают от статьи вопросы новичков. Но затем он улыбнулся. «Давай сделаем это. Позвони Джону и узнай, заинтересовался ли он». Я поспешил обратно в свой офис.

Вот как Кракауэр рассказывает эту историю в книге «В разреженном воздухе»:

Апрель шел своим чередом. Мы перестали получать какие-либо вести от Джона, когда он начал поход в базовый лагерь. Из-за ограниченной связи за прогнозом погоды в Гималаях мы следили по интернету, а Марк получал свежие новости от своей жены Линды Мур, которая раз в неделю созванивалась с ним по спутниковому телефону. Вскоре Линда сообщила, что десятого мая Кракауэр со своей командой попробуют достичь вершины.

Во время их восхождения я, конечно, испытывал волнение и страх. Нет, я был в ужасе. От чего? Одной из моих задач как редактора, курировавшего рубрику туризма в «Outside», было написание некрологов о спортсменах-экстремалах, которые своими достижениями выходили за пределы реальности. Придется ли мне писать некролог об одном из авторов «Outside», которого издательство отправило покорять Эверест? Испугался ли я тогда? Черт возьми, да. Мы все испугались. Разгуливали по коридорам и пили кофе, болтали с друзьями по телефону, совершали бессмысленные походы в соседний книжный магазин «Borders» и листали журналы – в общем, делали все возможное, чтобы отвлечься. А когда все способы себя развлечь заканчивались, мы сходили с ума от волнения.

Я глубоко дышал, чтобы успокоиться, кажется, никогда так не переживал. Будь моя воля, я бы даже помолился за его сохранность. Утром 10 мая 1996 года редакторы собрались в коридоре на ежедневном утреннем совещании, на котором главный редактор проинформировал нас о сроках. Марк, измучившийся за это время, откашлялся. Было понятно, что сейчас мы услышим что-то хорошее.

– Вчера вечером я общался с Линдой, и у меня прекрасные новости. Ближе к вечеру Джону удалось взойти на Эверест. По словам Линды, его речь, на удивление, звучала довольно бодро. Сейчас он возвращается, а, как мы знаем, самая важная и опасная часть экспедиции – это спуск.

Услышав эту новость, все восторженно начали раздавать друг другу пять. В ту минуту я чувствовал себя таким счастливым, как никогда раньше.

Только сейчас я понимаю, что у меня не было особых причин для столь сильной радости. В конце рабочего дня, прощаясь, мы с секретарями и другими сотрудниками офиса пожимали друг другу руки, разделяя надежду. Тогда я еще не знал, что те люди, о которых мне было толком ничего не известно и о которых только предстояло узнать, умирали.

В ту ночь я крепко спал. На следующее утро мы с Ди были на распродаже Алекса Хёрда, редактора, который уезжал в Нью-Йорк работать в «Times». Алекс выбежал из дома в панике: «На Эвересте произошел несчастный случай. Скотт Фишер мертв. О Кракауэре ни слова».

Я чуть не рухнул на землю. Мы с Ди прыгнули в пикап и поехали через весь город в офис. Усевшись в кресло и взяв в руки трубку, я попытался дозвониться туроператорам в Новой Зеландии. Звонил в «Mountain Madness», их конкуренту, пытался выйти на связь с редакторами различных горных блогов и даже с газетой «New York Times», но так и не получил ответа.

Ди отправилась домой. Другие продолжали обзванивать компании, но попытки оказались тщетны, мы так и не получили каких-либо известий. Наконец, в три часа дня Марк вошел в кабинет с новостью о том, что Джон все еще жив, но больше нет никаких подробностей. Ему удалось это узнать от одного из источников.

Дома я сообщил об этом Ди. Мы поддерживали друг друга, переживая эти трудные минуты. Немного собравшись с мыслями, мы поехали домой к нашему коллеге Хэмптону Сайдсу и его жене – журналистке Энн Гудвин Сайдс, на прощальное барбекю в честь отъезда Алекса. Всем было не до празднования.

Мы стояли в тихой темноте и потягивали пиво, глядя на Млечный Путь, который в Нью-Мексико выглядит так, словно кто-то разлил стакан сливок по ночному небу. Несмотря на то что в реальности мы были в 16 000 километрах от Эвереста, в данную секунду казалось, что мы находимся именно там, в лагере. Мы знали многих, кто был наверху. Я разговаривал с Фишером несколько раз – по телефону и лично. Как редактору, мне легче думать о людях как о персонажах. Слишком просто. Но в ту ночь стало до боли очевидно, что эти люди были сделаны из плоти и крови, смертные и уязвимые. И они умирали. А наш писатель? Он спрятался в палатке и, возможно, тоже умирал. Мы отчаянно ждали вестей, как вдруг голос Хэмптона пронзил ночное небо: «Марк, тебе звонят».

Марк вбежал в дом. Мы молча ждали, пока он вернется.

– Эм, с Джоном все в порядке. А вот с Робом, руководителем его группы, нет. Он остановился, чтобы помочь клиенту, и сейчас застрял там. Они могут не пережить ночь.

Той весной я часто разговаривал с Робом. Он казался таким смелым, дружелюбным и оптимистичным в отношении экспедиции и будущего сопровождения путешественников на Эвересте. И теперь, пока я сидел с пластиковым стаканом, полным пива, он умирал на Южной вершине, где я никогда не был, но словно знал это ощущение. Мой разум не переставал работать. Я знал, что спасение во время шторма было просто фантастикой. Но у меня все еще теплилась надежда, что кому-то из них удастся исправить ситуацию. Опять та психологическая защита под названием отрицание. Нет, ничто не могло его спасти. Роб находился чуть ниже вершины самой высокой горы в мире. С таким же успехом он мог бы оказаться на темной стороне Луны. Пока мой уставший мозг пытался осознать мрачную реальность, я чувствовал себя опустошенным, как перевернувшаяся парусная лодка, чей предприимчивый капитан-одиночка был выброшен за борт большой волной у Антарктиды. Наш парень был в безопасности в своей палатке, но он все еще находился в зоне риска. Я продолжал ужасно себя чувствовать.

На следующее утро я поговорил с Марком. Роб Холл умер ночью. Они с Фишером были не единственными погибшими. В течение следующих нескольких дней мы узнали о гибели еще шести альпинистов. Другие гиды и клиенты получили травмы и сильное обморожение. Наш писатель был еще жив и спускался с горы. Погода казалась ясной, но ему понадобилось целых два дня, чтобы спуститься. Как мы знали, на Эвересте ситуация может резко ухудшиться.

Опечаленные и взволнованные, но в то же время чувствовавшие себя немного лучше благодаря новости, что Джон, скорее всего, вышел из леса, редакторы возобновили работу по выпуску летнего номера.

Благополучно добравшись до лагеря, он позвонил мне из отеля в Катманду. Закончив диалог, я вышел прогуляться. Я впервые глубоко выдохнул за последние недели, а после еще раз.

В середине августа «Outside» опубликовал «В разреженном воздухе» – рассказ в семнадцать тысяч слов о трагедии сезона восхождений на Эверест в 1996 году. Команда «ABC News» взяла у меня интервью прямо в офисе, и я поговорил с десятками репортеров других новостных агентств по просьбе Марка. А затем, как я и планировал, уведомил об уходе, собрал вещи и в середине декабря, через семь месяцев после того напряженного мая, уволился из издательства, перейдя к новому этапу. Казалось, моя жизнь идет в гору. Боже, как легко обманывать самих себя.

Жизнь фриланс-тревел-писателя – все, о чем только можно мечтать. В первый понедельник нового, 1997 года, проснувшись рано утром, я занял свое новое рабочее место в домашнем кабинете: свободная спальня небольшого дома в Эльдорадо, приятном и доступном районе недалеко от Санта-Фе. Потягивая кофе, я сидел на краешке стула, просматривая пиксельные заголовки и статьи на новостных сайтах в поисках упоминаний о людях, местах и тенденциях, которые могли бы быть исследованы и использованы мною в работе. Выглянув из окна кабинета, я увидел высокогорную пустыню, усеянную пиньонскими соснами, и горные хребты Санди и Джемез. При виде этой картины я растворился в пустынных пейзажах, большом голубом небе и широких панорамах. Эта природная красота вызывала во мне неимоверные эмоции, ощущение бабочек в животе. Я думал о том, насколько интересные люди меня окружают в последнее время: художники, писатели и другие, как бы их назвало общество, «неудачники» из подобных сфер. «Я здесь с концами», – пронеслось у меня в голове. Будущее казалось светлым. Мы с Ди были влюблены друг в друга и вместе вступили во взрослую жизнь. После семи лет упорной работы в школе журналистики Медилл и затем работы в «Outside» моя жизнь наконец-то наладилась: я стал тревел-писателем.

Закрыв вкладку браузера, я составил электронное письмо полярному исследователю Лонни Дюпре из Миннесоты, оповестив его о том, что «Outside» дал мне зеленый свет на написание статьи о нем. Дюпре планировал обогнуть Гренландию, самый большой остров в мире: южную часть вплавь на каяке, замерзший север – на собачьих упряжках.

В данной статье я рассматривал вопрос, почему же люди так тянутся к исследованию новых мест в наше время. Какой смысл в таком дорогостоящем и опасном путешествии, когда практически все цели уже достигнуты и отмечены на карте? Я считал экспедицию Лонни, поддерживаемую различными корпорациями, одновременно грандиозной и немного бессмысленной. Статье я дал рабочее название «Конец исследования».

«У меня есть билет на самолет до Оттавы, и я встречусь с вами там в мае», – писал я в письме и закончил словами: «Не могу дождаться возможности присоединиться к вам в Гренландии!»

Закрыв почту, я открыл файл, содержащий фрагменты статьи, написанной для Джорджа. В ней говорилось о группе бегунов из коренного народа тараумара в мексиканской Сьерра-Неваде. Я просмотрел страницы и отправил своему редактору Неду сообщение о том, что мне понравились его доработки и статья готова к печати. Завершая утреннюю работу, я позвонил Алексу Хёрду, редактировавшему передовицу в «New York Times».

«За какими новостями вы сейчас следите? Что бы хотели узнать? – спросил я. – Есть ли какие-нибудь темы, которые вы хотите, чтобы я изучил?» Мы немного поболтали, а затем я положил трубку.

С выполненным списком дел за плечами я был удовлетворен, продуктивен и полностью вовлечен в рабочий процесс. Ну просто мечта!

Когда я открыл раздвижную стеклянную дверь, выходящую на задний двор, ко мне рысцой подбежали Куба и Космо. Мы вышли за ворота и, пройдя через задний двор, спустились по узкой тропинке к руслу реки. Куба, гладкая рыжевато-коричневая помесь колли, мчалась впереди нас, подпрыгивая и пытаясь разглядеть кроликов за полынью и кустами чамисы. Космо, помесь пастушьей собаки и питбуля, довольно коренастый и преданный пес, держался рядом со мной, вечно путаясь под ногами. Но мои мысли были о Гренландии и за ее пределами. Каково это – стоять на ледяных глыбах? Каково почти двадцать четыре часа наблюдать дневной свет? Какие эмоции я буду испытывать, освободившись от бесконечной канцелярской работы, когда мне придется проводить месяцы в разъездах?

Перейдя дорогу, мы начали подниматься по каменистой тропе в лесном заповеднике, направляясь к вершине самого высокого предгорья. Пока собаки играли, я сидел на камне и смотрел вниз на свой маленький домик и бескрайнюю высокогорную пустыню на севере Нью-Мексико.

Ощущение тепла и связи с природой возрастало внутри меня, и поначалу оно казалось мне незнакомым и даже некомфортным. Я надеялся, что это ощущение никуда не пропадет. Возможно ли, что роль мужа и прилежного семьянина даст мне ощущение надежности и стабильности? Принесет ли мне тревел-журналистика то внутреннее умиротворение, которое казалось таким неуловимым и непостижимым в юном возрасте? Или, по крайней мере, сможет ли эта новая жизнь помочь мне сдержать тот хаос, который наполнял мое сердце и нашептывал мне свои разрушительные мысли?

Спустившись с горы и вернувшись в кабинет, я продолжал думать о Гренландии с хрупкой уверенностью в том, все ли я делаю правильно. Мои тревоги и опасения казались маленькими тайнами, которые сошли бы с рук. Если бы я о них не упомянул, их бы не существовало.

Сгорбившись, я продолжал заниматься работой. В этот момент в голове мелькали мысли о том, перестанет ли меня мучить депрессия, от которой я не мог избавиться с подросткового возраста. Мне хотелось знать, сможет ли помочь курс лечения, выписанный врачом, справиться с этими депрессивными эпизодами окончательно. Так, что мне удастся осуществить свою мечту.

Проходили недели и месяцы, я писал тревел-статьи одну за другой на довольно хорошем уровне. К концу первого года работы на фрилансе я провел три недели в Гренландии по заданию журнала «Outside» и все это время вел репортаж о секретной космической программе России в подмосковном Звездном городке для Джорджа, а еще много путешествовал по Соединенным Штатам для других журналов. Я тусовался с космонавтами на московских дискотеках, копал кости динозавров с конгрессменом-республиканцем Ньютом Гингричем в Монтане, расследовал тесные дружеские взаимоотношения между Биллом и Хиллари Клинтон, сотрудничал с юристом «Tyson Foods» в Арканзасе. Побывал в ущелье горы Шайенн в Колорадо, где расположена сверхсекретная американская система противоракетной обороны. Стоял в раздевалке высшей лиги и брал интервью у Сая Янга, питчера Грега Мэддукса, завоевавшего огромное количество наград. Я брал интервью у игроков «NBA» и нескольких олимпийцев. А завершил год, дав интервью в прямом эфире ведущему новостного канала «MSNB» на тему моей статьи, опубликованной в журнале «George», о произошедшем на космической станции «Мир». Четыре месяца своего первого рабочего и очень насыщенного года в качестве внештатного писателя я провел в разъездах, опубликовывая тематические статьи в таких журналах, как «GQ», «Men’s Journal», «Outside», «George» и пару коротких статей в «New York Times».

Осень сменилась зимой. Мы с Ди наслаждались нашим первым совместным Рождеством, которое обошлось без семейных посиделок за столом. Только мы вдвоем. Наслаждаясь друг другом, мы гуляли с собаками и ели энчиладас в известных ресторанах Санта-Фе. Нам нравилось проводить вечера с друзьями в салунах. 2 января 1998 года я снова приступил к работе, вернувшись в кабинет. Из окна все так же виднелись далекие горы, ландшафты и высокогорная пустыня. В этот момент я испытал глубокое чувство удовлетворения, ведь мне удалось сделать это. Я стал тревел-писателем, который путешествовал по миру и в то же время увлекался политической литературой. И все это произошло всего лишь за год.

Если первый год был таким успешным, то что принесет второй? Что принесут пятый и десятый? Перспектива опьяняла. Я сделал это! Что же дальше? Книга? Может быть, работа с кинорежиссерами? Мои друзья-писатели постарше уже пользовались подобным успехом. Они заключали договоры с книжными издательствами и киностудиями на 500 000 долларов. И если не я, то кто?

Заглянув в свой почтовый ящик, я заметил сообщение от Неда, моего редактора в «George»: «Позвони мне».

Я услышал знакомый теплый голос Неда.

– Привет, Брэд. Я разговаривал с Джоном, – Джон Ф. Кеннеди-младший, соучредитель, издатель и главный редактор журнала, – мы хотим назначить тебя ответственным редактором. Что думаешь?

– Черт возьми, еще бы! – воскликнул я.

Это была потрясающая новость. Мне уже приходилось работать корреспондентом в «Outside».

Должность ответственного редактора в «George» стала еще одним подтверждением того, что я отлично справляюсь с работой и что я на верном пути к будущему, которое себе представлял.

– Мы хотим, чтобы твоя первая статья была посвящена сенатору Полу Уэллстоуну из Миннесоты.

Мы попрощались, диалог был окончен. Несколько дней спустя я получил контракт на написание нескольких рассказов на следующий год, а взамен мне выплатили 100 000 долларов. Я также получил по почте рукописную записку от Кеннеди. В ней говорилось:

С прочтением каждой строки меня все больше и больше наполняло чувство полного успеха. Ну и почему же, раз дела шли так хорошо, внутренняя тревога продолжала пожирать меня изнутри?

В середине января 1998 года я решил отправиться в Вильянуэву, небольшой городишко в часе езды от Санта-Фе. Несмотря на зимнюю прохладу, день был довольно солнечным. Я съехал с шоссе неподалеку от места, где любил порыбачить нахлыстом. По прибытии надел резиновые сапоги и, взяв удочку, вошел в холодную воду по колено. Потом я достал еще влажную мушку из рыболовного жилета и просунул тонкую нейлоновую леску через петельку на крючке. Или, скорее, попытался это сделать. Следующие пять минут я провел, стараясь протолкнуть леску сквозь крошечное ушко, но мои попытки оказались тщетны.

Выйдя из реки, я уселся на каменистом берегу и задержал дыхание, чтобы успокоиться и попробовать еще раз. Да! У меня получилось. Я опять вошел по колено в реку, забросил удочку к порогу реки рядом с противоположным берегом, изгиб которого напоминал букву V. Я наблюдал, как мушка плывет вниз по течению. Как только леска натянулась, я отдернул руку назад. Мушка, привязанная к леске, вырвалась из воды и закрутилась петлей позади меня. Я двинул рукой вперед, и леска снова устремилась к той же водянистой букве V. Почувствовав рывок, я потянулся вверх в надежде ощутить вес форели, но вместо этого зацепился за маленькую ветку. Как обычно, зацепиться за ветку не составляет особого труда; это часть ловли нахлыстом. Но я и так был расстроен из-за того, что потратил почти пятнадцать минут впустую. Я пробрался к ветке, достал свой перочинный нож и срезал головку мушки. В жилете были еще другие и одна леска, но с меня было довольно. Я не выдержал бы еще пятнадцати минут разочарования.

Направляясь в сторону берега, я вышел из реки, снял болотные сапоги и положил удочку в кузов грузовика. Мне посчастливилось увидеть охоту койота на большого серого зайца. Зверь подбежал к берегу и, просунув морду в яму, вытащил беднягу зайца прямо за шею. Своей добыче он не дал ни шанса на спасение и скрылся за кустом чамисы, растущей в овраге. Я уселся в машину, завел двигатель и отправился обратно домой.

Вернувшись, я заварил чашку чая и лег на диван. Затем включил футбольный матч между студентами какого-то колледжа, на который мне было абсолютно плевать, и погладил Космо, чтобы хоть как-то утешить себя. Ди в джинсах и толстовке «Мичиган» вышла из сада. Она подошла ко мне узнать, что случилось и почему я такой расстроенный.

– Я даже не смог привязать мушку к леске.

– Из-за того, что у тебя трясутся руки?

– Да, за последние месяцы ситуация ухудшилась.

– Я знаю. Заметила, но ничего не говорила.

– Я тоже заметил.

Трясущиеся руки – обычный побочный эффект препаратов лития. Я принимал по 300 миллиграммов стабилизатора настроения каждый день в течение девяти лет. Это был не единственный препарат, который вошел в постоянное употребление. Я также принимал 120 миллиграммов «Прозака» – на 40 миллиграммов больше рекомендованной максимальной дозы; 450 миллиграммов «Велбутрина», еще одного антидепрессанта. Еще в этот список входят «Декседрин», стимулятор для лечения седативных побочных эффектов других препаратов; «Флувоксамин» – от цикличных, навязчивых и самокритичных мыслей, на которые я жаловался; «Лоразепам» – от беспокойства; «Пропранолол», бета-блокатор, который уменьшает физические симптомы тревоги; и «Тразодон», антидепрессант с седативными побочными эффектами от бессонницы.

Мой первый визит к специалисту в области психического здоровья состоялся в 1989 году в Прейри-Виллидж, пригороде Канзас-Сити, штат Канзас, где я вырос. Деннис, близкий друг моих родителей, назначил нам встречу. Он, влиятельный бизнесмен, страдал от легкой и умеренной депрессии. Тогда он обратился за советом к психиатру по имени доктор Джерри. Врач после пары посещений поставил ему диагноз «биполярное расстройство» и выписал препараты. Позже Деннис отверг наличие у себя этого диагноза, но не раньше, чем уговорил меня тоже обратиться к доктору Джерри, после того как мать обмолвилась ему о моей борьбе с депрессией. Должно быть, она рассказала ему и о запое отца.

К этому выводу я пришел, так как Деннис, в то время пытавшийся примириться со своим детством в неблагополучной семье, где ни дня не обходилось без алкоголя, несколько раз приглашал меня присоединиться к нему на встречах взрослых детей родителей-алкоголиков тем летом.

Я сам поехал в кабинет доктора Джерри и сел к нему в белое кожаное кресло. Кабинет с деревянными панелями, мягкой кожаной мебелью и полками, полными книг, показался мне довольно уютным. Доктор Джерри был занудой, но вкус у него все-таки имелся. Чем-то он мне напомнил Арта Гарфанкела. Я был впечатлен и польщен тем, что он, казалось, уделял пристальное внимание мне и моим рассказам. Всего через пять минут или около того я начал делиться интимными подробностями своей жизни, вещами, о которых никогда никому раньше не рассказывал. И это было действительно приятное чувство освобождения, как будто я выгружал мешки с камнями из какого-то внутреннего рюкзака своей души. Он задавал острые вопросы о моем состоянии. Я рассказал ему, насколько одиноко и подавленно чувствовал себя дома. Он не спрашивал меня о родителях, а я добровольно не делился информацией об алкоголизме отца. Я также не рассказывал доктору о его периодических изменах матери, о которых она сама мне докладывала. Оба моих родителя проинструктировали меня не говорить ни слова «никому, ни единой живой душе», и я чувствовал себя обязанным хранить этот секрет. Более того, я чувствовал себя сбитым с толку и напуганным последствиями выданных тайн. Мои родители знали многих важных людей в городе. Я очень боялся, что об этом кто-то узнает, и решил не говорить про это даже своему лучшему другу. И вот, я все рассказал. Нет! Я выболтал без каких-либо раздумий о происходящем со мной в детстве. А еще рассказал о том, как поехал на своем «Фольксвагене» на ферму друга и разбил там лагерь в одиночестве, вместо того чтобы ходить на студенческие вечеринки. Доктор Джерри что-то нацарапал в своем блокноте.

– Вам когда-нибудь бывает очень хорошо? – спросил он.

– Очень хорошо? Что вы под этим подразумеваете?

Я был сбит с толку; не была ли проблема здесь в том, что я плохо себя чувствовал?

– Чувствуете ли вы себя настолько хорошо, что совершаете рискованные поступки, которые подвергают опасности вас или других людей? Ну, какие-то бездумные выходки, вроде незащищенного секса или же траты денег, которых у вас попросту нет?

– Хах, ну, я двадцатитрехлетний студент. У меня денег в помине быть не может.

– Постарайтесь вспомнить.

Я немного подумал и выпалил:

– Ну, однажды я был на нудистской вечеринке в колледже, а еще какое-то время ел грибы. Когда я был подростком, иногда чувствовал себя настолько близко к Богу, что мне казалось, будто я сливаюсь с ним.

Он снова принялся усердно что-то записывать.

– Иногда я отправляюсь в дальние поездки на своем фургончике и чувствую при этом себя свободным. Какой-то экстаз. Так приятно быть в дороге и свободным от всего дерьма моей семьи.

Он нацарапал что-то.

Я уверен, что рассказывал еще о чем-то, но не помню о чем. Затем, когда мои пятьдесят минут подходили к концу, доктор Джерри отложил свой блокнот.

– Брэд, у вас биполярное расстройство, – сказал он.

– Эм, хорошо, я вас понял.

Я ничего не понимал, но был рад, что у всех моих проблем появилось четкое название. Доктор Джерри потратил пять минут на то, чтобы объяснить мне, что биполярное расстройство – это болезнь мозга.

– У вас химический дисбаланс, и именно это вызывает ваши дикие перепады настроения, – рассказал он.

Я был кроток:

– Хорошо, пока мне все понятно.

Доктор Джерри встал и протянул мне пустой листок бумаги.

– Что это? – спросил я.

– Рецепт на литий, Брэд. Можете купить его в любом магазине «Wal-greens». Этот препарат не очень дорогой и поможет предотвратить резкие перепады настроения.

Резкие перепады настроения? Он произнес эти слова дважды. И хотя я сказал: «Хорошо», его описание моего состояния не показалось правдивым. Или так оно и есть? Иногда поведение семьи действительно выводит меня из себя.

Родители сказали, что я сильно изменился с тех пор, как был просто смышленым маленьким ребенком. Но подождите – разве я не был несчастлив дома по обоснованным причинам? Ну хотя бы потому, что мой отец пил до тех пор, пока не терял сознание и его невозможно было разбудить? А как насчет матери, которая приходила ко мне в слезах, просила обнять и посоветовать, уйти ли ей от отца? Ну, или вечно всплывающая ложь? Проведя небольшое расследование, я выяснил, что отец водил свою любовницу в другую квартиру. Когда я поделился этим с матерью, она перерыла там все вещи и велела ни одной живой душе ни о чем не рассказывать. Перепады настроения? Слова доктора глубоко задели меня.

Как бы я ни был сбит с толку, я ничего не сказал. Эта этикетка предназначалась кому-то другому, но я взял рецепт из рук доктора Джерри и сунул его в карман брюк. Поблагодарив его, я вышел из кабинета и направился к фургончику. Меня одолевало чувство страха, но в то же время во мне зарождалась странная чуждая надежда. «Может быть, именно это и происходило со мной все эти годы», – подумал я. Может быть, моя семья на самом деле не такая уж плохая и я не такой плохой. Возможно, просто клетки моего мозга как-то неправильно функционируют, и, как сказал доктор Джерри, это лекарство исправит ситуацию. Я сразу поехал в «Wal-greens» и отдал фармацевту рецепт. В тот вечер я встал перед зеркалом в ванной, открутил крышку от банки с препаратами, вынул одну розовую таблетку лития и закинул ее в рот. Проглотив таблетку, я почувствовал прилив возбуждения. Я только что проглотил конец своей депрессии! Больше не чувствую себя расстроенным и злым. Внезапно будущее показалось мне светлым.

Я почти ничего не заметил, за исключением того, что почувствовал легкое оцепенение. Я принял еще одну таблетку в полдень следующего дня и еще одну перед сном.

Три месяца спустя я переехал в Чикаго, чтобы начать обучение в аспирантуре. Доктор Джерри продолжал выписывать новые рецепты, но через полгода он позвонил мне и сказал, что уходит на пенсию и мне нужно будет найти нового психиатра. Страховая компания выбрала для меня доктора Уолта, ординатора психиатрии в Северо-Западной медицинской школе. Как оказалось, мне уже приходилось с ним встречаться. Тогда он был тем самым врачом, удалившим у меня с руки бородавку.

На нашей первой встрече доктор Уолт улыбнулся, услышав о биполярном расстройстве и моей новой жизни в Северо-Западном университете. Он кивнул головой, как бы выражая сострадание и понимание. В конце нашего первого сеанса он сказал мне, что продолжит выписывать мне рецепты на литий. (С тех пор я узнал термин «диагностический импульс». Врачи склонны принимать предыдущие диагнозы, поставленные другими врачами, за чистую монету.) Он также сказал, что, по его мнению, мне пойдет на пользу прием другого препарата, нового на рынке. «Медикамент, который я хочу предложить вам, называется “Прозак”, – сказал он. – Похоже, что депрессия – ваша главная проблема. В борьбе с ней препарат должен помочь».

Я добросовестно принимал лекарства, несмотря на их общую малоэффективность. Они не остановили бурлящие внутри меня эмоции и не помогли лучше ориентироваться в личных и деловых отношениях, которые по-прежнему были проблемными и тяжелыми. Вместо того чтобы разобраться в них, я просто отстранился, обвиняя другого человека в происходящем. Я думал, что, если отношения подойдут к финалу, рядом со мной никого не останется и я буду чувствовать себя очень одиноко. А затем я начал винить и ругать себя, просто-напросто проклиная всех и вся. Иногда я впадал в такую депрессию, что не мог пошевелиться.

На протяжении всего обучения в колледже я страдал от сильных приступов депрессии, из-за которых неделями был прикован к дивану. Один из них привел меня к тому, что я бросил колледж на втором курсе. Я не мог встать, чтобы пойти на пары. Трое моих соседей по комнате занимались своей жизнью: учились, готовили еду, ходили на свидания, устраивали вечеринки прямо у нас в комнате. В какой-то момент я все же нашел в себе достаточно сил, чтобы зайти в отделение деканата и подписать документы об отчислении. Этот процесс отнял всю энергию, что у меня была.

Но на протяжении всего этого времени я оставался преданным психиатрии, практически влюбленным в нее. Различные врачи, с которыми я встречался, казались мне чуткими прогрессивными людьми, которые внимательно слушали рассказы о моих внутренних переживаниях. Мой отец редко слушал меня, по крайней мере, не тогда, когда меня действительно что-то волновало или я хотел поделиться своими мыслями именно с ним, не очень доверяя друзьям. Эти сеансы стали освобождением. Каждая встреча заканчивалась одним и тем же ритуалом: я подписывал чек, врач выписывал рецепт. Они получали то, что хотели, и я получал то, чего хотел: сочувствие и что-то такое, что было так близко к отцовской любви, которую я никогда не ощущал.

Я любил психиатрию, и можно с уверенностью сказать, что психиатрия любила меня. Я верил в то, что таблетки – решение моих проблем. Как журналист, я доверял научным советам и полагался на мнение людей в белых халатах, которые выражали сочувствие и озабоченность, когда я рассказывал о своей жизни. Такая реакция на мои мысли и выраженные чувства была для меня в новинку. Заинтересованность в моих проблемах мне казалась не чем иным, как фантастикой.

Так началась удивительная история, которая идет параллельно с рассказом о моем становлении тревел-писателем. Возможно, вы назвали бы это путешествием в области психиатрии: как я продал свою душу медицинскому учреждению. Но как бы это ни называлось, оно мне было жизненно необходимо. И такая жизнь убивала меня.

Дрожащие руки сильно бросались в глаза окружающим, поэтому я был рад, что редакторы и коллеги редко встречались со мной лично. Да, давайте поговорим о стадии отрицания. Недавно я прочитал статью в психологическом журнале, в котором утверждается, что мы, люди, обладаем сознанием только на 5 процентов. Это означает, что 95 процентов нашего мыслящего «я», включая наши воспоминания, остается бессознательным, похороненным где-то внутри нас, заглушенным и гноящимся. И если оно так и есть, то этот факт мне кажется просто ошеломительным. Он мог бы объяснить, почему первый год карьеры ассоциировался у меня исключительно с позитивными воспоминаниями, хотя на самом деле он был нелегким.

Депрессия – причина номер один, по которой люди обращаются за помощью к терапевтам и психиатрам, однако она остается загадкой для врачей и производителей лекарств. Существует бесчисленное множество теорий о причинах возникновения депрессии и многомиллиардная индустрия, организованная вокруг ее медикаментозного лечения. Но правда в том, что никто не знает, почему или как работают наиболее распространенные антидепрессанты, или почему они не работают, или почему они действуют какое-то время, а затем перестают действовать. А сами больные и вовсе не понимают, насколько эти медикаменты вообще помогают. Недавние исследования показывают, что эффективность «Прозака» и аналогичных препаратов составляет менее 50 процентов.

Тем не менее отпускаемые по рецепту лекарства остаются основным методом лечения. Что же можно сказать о причинах появления депрессивных эпизодов? Эксперты раньше говорили, что они возникают, когда мозг не работает надлежащим образом, вероятно из-за генетики. Но все больше и больше исследований показывают, что основной причиной депрессии является токсический стыд. А токсический стыд – это распространенный симптом детской травмы. Ученые, занимающиеся исследованием детских травм, оценивают степень взросления ребенка в различных ситуациях, связанных с пренебрежительным отношением со стороны родителя, учитывая наличие этого самого токсического стыда.

Обычный стыд – это нормальная эмоция. В то время как вина – это неприятное внутреннее чувство раскаяния по поводу конкретного поступка или поведения в целом. Стыд говорит о том, что ваше внутреннее «я» недостойно чего-либо и вызывает исключительно негатив у окружающих.

Стыд – это отвращение к себе, и он питается вашей личностью. Он становится особенно разрушительным, когда воздействие на ваше самоощущение и самовосприятие продолжается извне. Токсический стыд открывает дверь в комнату, где вы всегда чувствуете себя маленьким и никчемным. Он может просочиться в ваш внутренний диалог, подобно яду, затягивая вас в болезненный круг негативных разговоров с самим собой. Когда чувство постоянной вины становится частью вашей жизни поневоле, желание спрятаться от него или убежать от самого себя может привести к потенциально вредным поступкам. Например, к злоупотреблению психоактивными веществами или намеренному нанесению себе телесных повреждений.

Сейчас же, вспоминая прошлое, я верю, что токсический стыд был источником и сердцевиной большинства моих проблем. Когда ребенка просят хранить семейные секреты – например, о запое отца или же о его предательстве и изменах, – ребенок перекладывает вину за семейные проблемы на себя. Он сделает из себя козла отпущения ради того, чтобы спасти семью. Почему же это происходит? Ребенок не может рисковать разрывом контакта с родителем. Учитывая выбор между обвинением родителя, который существует в виде Бога в психике ребенка, или обвинением самого себя, ребенок выберет меньшее из зол, то есть самого себя.

На мой взгляд, инцидент с греблей на каноэ не был причиной недопониманий в моей семье, но он укрепил мое сознание и дал опыт, который проходит красной нитью сквозь всю мою жизнь. Во-первых, отец пресек все разговоры о том, что я чуть не утонул, и отрицал, что это вообще произошло. Я был вынужден пережить этот жесткий момент сам, поэтому и винил себя. В этой истории также фигурировали его пьянство и очередная измена моей матери, о которой она мне тоже, кстати, рассказала. Ни один ребенок не может быть достаточно храбрым, чтобы перенести такие последствия семейной катастрофы, как быть вытесненным из семейной системы. Чем больше я пытался говорить правду, тем больше меня отталкивали, обвиняли и заставляли испытывать постоянное чувство стыда.

Не имея других вариантов, я согласился взять на себя ответственность за происходящее. И это постоянное издевательство над самим собой и этот привычный обвиняющий голос приобрели облик жестокого, хладнокровного и безжалостного внутреннего критика.

И вот в 1997 году, в возрасте тридцати одного года, я осознал, что вырос довольно приятным молодым человеком, с которым людям комфортно иметь дело. Я был дружелюбным, веселым, энергичным и добрым к окружающим, но при этом просто ненавидел себя и даже не хотел рисковать сближаться с кем-либо на случай, если они осудят меня. Это заставило бы меня возненавидеть себя еще больше, чем я уже ненавидел. Мне нравилось заводить знакомства, но я попросту не знал, как быть хорошим другом и как его выбирать. Я знакомился с неудачниками, оправдывая это тем, что у всех нас добрые души. Так почему бы мне не подружиться с невменяемым наркоманом на углу? Возможно, у него есть какие-то мудрые мысли, которыми он мог бы со мной поделиться, не так ли? Конечно, были, но я предпочел его нормальным, здравомыслящим людям, которые адекватно относились ко мне и сумели разглядеть мой внутренний потенциал. Мне не хотелось верить, что я заслуживаю добра и что со мной могут общаться нормальные.

Авантюрный образ жизни тревел-писателя не просто обеспечил мне ту личность, в которой нуждалось мое эго: он позволил мне оставаться незамеченным. Этот стиль существования защищал меня от контакта с кем-либо. Я не создавал буквального альтер-эго и не лгал о том, кем на самом деле являлся, во время путешествий. Но мне действительно приносило огромное удовольствие общение с незнакомцами в барах, кафе и других общественных местах. Осознание того, что в будущем мне не придется поддерживать с ними контакт, позволяло почувствовать глубокую связь и близость с этими людьми. И эти эмоции я мог испытывать, даже если знал человека всего пять минут. Отсутствие обязательств и понимание того, что я могу просто уйти, облегчали мое сознание. Я даже пришел к убеждению, что это была чистейшая форма близости – тот краткосрочный выброс эндорфина. Кайф.

И хотя физически я не изменял Ди во время путешествий, эмоционально я изменял ей каждый день, пока был в дороге. Я знакомился с женщинами, чтобы разузнать у них про сельскую местность или же про городские магазинчики, используя свое обаяние, флиртуя и наслаждаясь взаимным вниманием.

Мне просто нужна была свобода, свобода общения и пространства. Сейчас я описал свою сюжетную линию об избегающем типе привязанности, не очень хорошо понимая, какие именно чувства я испытываю внутри. А моя семья вообще считала, что я просто наивен и инфантилен. Такое мнение заставляло меня чувствовать себя подавленно, но мне удавалось скрывать это, полагаясь на свои вербальные и письменные способности. На людях я появлялся с улыбкой и говорил, что у меня все отлично. И поскольку я был профессионалом в исполнении этой роли, они мне верили. Мне легко удавалось обманывать их, что делало ситуацию еще хуже.

Но не все было мне подвластно. Даже находясь в путешествиях, даже когда карьера набирала обороты и подошел к концу второй год работы на фрилансе, с каждым днем мне становилось все более и более одиноко. Та река в Арканзасе – ревущий звук в моих ушах, ощущение сильного течения, сталкивающего и бьющего меня о затонувшее бревно. Эти минуты одновременного насилия, паники и странного спокойствия были словно рев психоза, который преследовал меня повсюду. В романе «Сиддхартха» есть строчка, которая крепко засела у меня в голове: «Река повсюду». Это, безусловно, так. Река внутри меня оказалась посттравматическим стрессовым расстройством, ПТСР, но я еще не осознавал этого. Тогда я слишком заигрался, делая вид, что все хорошо и что я твердо стою на ногах.

Статья о гренландской экспедиции Лонни Дюпре стала первой засветившейся на обложке журнала, опубликованного в сентябре 1997 года. На главном кадре был сгорбленный скалолаз, висящий на альпинистской веревке. Судя по всему, статья имела огромный успех, что символизировало отличный старт моей карьеры тревел-писателя.

Но есть две истории, которые я никогда никому не рассказывал, даже своим близким друзьям, и сейчас поделюсь ими с вами.

По приезде в Оттаву в начале мая 1997 года я познакомился с Джоном Холшером, Лонни и его женой Келли. Из Оттавы мы полетели в Икалуит, Баффинов остров, где пересели на другой рейс до Нарсарсуака, Грин-лэнд. Когда мы пересекли полярный круг, Лонни разлил водку по рюмкам, и мы их подняли друг за друга, как исследователи былых времен. В Нарсарсуаке мы совершили еще один перелет в Нуук. Там, среди скал, неподалеку от аэропорта, мы разбили лагерь и, забившись в спальные мешки, наконец вырубились. На следующее утро мы вылетели на юг на одном вертолете, а затем пересели на другой. Спустя три дня после того, как я покинул Санта-Фе, нам удалось добраться до Паамиута.

Уже на следующее утро Лонни сказал мне, что они с Холшером решили немедленно уехать, вместо того чтобы тратить несколько дней на приведение в порядок своего снаряжения, как они обещали мне сделать несколько месяцев назад. Усевшись в каяки, они помахали на прощание. Я запечатлел на видео, как они отплывают, и поднялся на борт пятиметровой моторной лодки «Boston Whaler», которую я арендовал, чтобы следовать за ними.

Моим гидом и водителем был высокий мускулистый мужчина-инуит, одетый в гидрокостюм от «Helly Hansen» и ботинки «Sorel». Он вел китобойное судно меж длинных трещин во льду, подобных молниям. Когда расстояние между льдинами становилось слишком маленьким для нашей лодки, он вытаскивал металлический шест, вставлял его между глыбами льда, поддевал и толкал. Лодка наклонялась то на 30 градусов, то на 45. Я едва успевал хвататься за толстый канат, чтобы удержаться на борту. Не раз китобойное судно застревало, тогда рулевой снова и снова проталкивал его. Я перебирался на корму по правому борту, чтобы сместить центр тяжести, а затем, ухватившись за комингс[4], спешил обратно на корму по левому борту. Иногда носовая часть полностью выскакивала из воды, и вся передняя часть с глухим стуком приземлялась на лед.

В других случаях корма взлетала ввысь и с тем же звуком ударялась о ледяные глыбы. Не раз я убеждался, что мы застряли, облажались и нуждаемся в спасении, но мой рулевой, казалось, никогда не терял веры. Он бесцеремонно рявкал на меня, приказывая передвинуть задницу на правый борт или на левый. И конечно же, нам удавалось прорваться; все происходило именно так, как он ожидал. Мы словно пролезали сквозь ледяное ушко иглы, в которую пытались вдеть нитку. Так продолжалось весь день. Затем, прибившись к берегу, мы разбили лагерь на пляже под высокими скалами, окруженными айсбергами и паковым льдом[5]. Этот момент казался мне таким далеким, таким прекрасным, что благоговение и ужас одновременно переполняли меня: mysterium tremendum et fascinans – тайна, пред которой люди трепещут в восхищении, отталкивающая, но в то же время манящая.

На следующее утро мы вновь отправились за Лонни и Джоном, но ближе к полудню стало понятно, что мы сильно отстали от ребят. К концу второго дня, развернув «Бостонский китобой», мы направились обратно в Паамиут. Было понятно, Лонни и Холшер проплыли гораздо больше к тому моменту. Меня не было всего неделю, но работа уже была закончена. Нам потребовалось два дня, чтобы вернуться в Паамиут. Поблагодарив своего гида за невероятное путешествие, я отправился обратно в лагерь. В палатке я обнаружил записку, в которой говорилось, что мне не следует там оставаться, поэтому я собрал вещи, отправился пешком за город и разбил лагерь на пляже под высоким фьордом. Вид был настолько красив, что подошел бы даже для написания картины. Следующим утром мне предстояла пешая дорога в город. Когда я добрался до вертолетной площадки, меня поразил тот факт, что там не было ни единой души.

Однако на заброшенном доме, который служил билетной кассой, висело расписание. Я сам себе каким-то образом внушил, что вертолеты летают каждую неделю по средам. Но почему же на этой вывеске было написано, что следующий рейс не назначен? Время отправления самолета не определено? Что это значит? Чувство беспокойства и внутренней тревоги все больше поглощали меня. Я набрал номер, указанный на билетной стойке. Со мной вышел на связь человек, не говорящий по-английски. Мне всегда приносили удовольствие свобода и гибкость действий. Я испытывал некоторую гордость от того, что могу делать все, что захочу, и не чувствовать себя ограниченным какими-либо факторами извне. Лонни сказал мне, что есть рейсы на каждую неделю, и я ему поверил. Я пытался сделать все возможное, чтобы выбраться из этой отдаленной части мира. Очевидно, Лонни тоже не знал, в какой ситуации мне придется оказаться. Жизнь готовила меня ко всему, кроме этого.

Вернувшись в лагерь, я открыл рюкзак, порылся в нем и нашел упаковку сублимированного бефстроганова. На походной плите вскипятил воду, закинул туда мясо и перемешал содержимое. Лапша с говядиной хоть и оказались пересоленными, но было довольно вкусно. Потом я помыл посуду, соскоблил жир с кастрюль и сковородок пляжным гравием, а после еще раз протер их с мылом. На десерт я съел кусочек темного шоколада. Во время ужина и мытья посуды я старался сохранять спокойствие. Когда полуночное солнце зависло на 15 градусах над западным горизонтом, я взглянул на Марс и Венеру, яркие точки вдоль Зодиака на фоне голубого неба. Вздохнув с облегчением, я осознал, что моя внутренняя Бездна не подняла свою изнуряющую голову. Чувство самоудовлетворения переполняло меня. Черт возьми, насколько потрясными выдались эти дни!

Дело близилось к ночи. Я забрался в палатку и застегнул молнию на своем худом тридцатиоднолетнем теле в сумке для мумий, так что холодному ночному воздуху было открыто только мое лицо. Мне даже удалось немного вздремнуть, но как только я начал проваливаться в глубокий сон, почувствовал толчок в ногах. В горле образовался ком, а желудок начал сжиматься. Бездна. Она вернулась.

Бездна, подобная яме в солнечном сплетении, ощущалась как абсолютное одиночество и заставляла меня испытывать панику по поводу смысла существования. Со временем это чувство становилось интенсивным, глубинным, не дающим покоя до тех пор, пока не поглотит меня полностью. Ревущее, как Белая река, и одновременно тихое, как космическое пространство, оно заставляло меня метаться в поисках спасения, но спастись было невозможно. Мне было, наверное, пятнадцать или шестнадцать, когда я впервые столкнулся с Бездной. В тот вечер я сидел на диване в гостиной, пытаясь сделать домашнее задание. Отец сидел в кресле «Ла-Зет-Бой», полностью откинувшись назад. Высокий стакан, полный джина, стоял на столике рядом с ним. Он не проронил ни слова за последние два часа. Его рот был разинут, как у тела в момент смерти, прежде чем кто-либо потрудился аккуратно закрыть его от всеобщего обозрения. Толстый язык высунут наружу. «Жив ли он?» «Когда же вернется домой из Юниорской лиги мама, или я забыл, что она уже вернулась и, избегая встречи с нами, сразу легла спать?» «Почему у меня нет брата или сестры?» «Почему я вынужден проводить с ним наедине ночь за ночью и кто в этом виноват?» Вопросы не давали мне покоя в тот момент.

Вот вторая история, которую я никогда никому не рассказывал.

Вначале депрессия всегда проявляется как усталость.

Год спустя, выполняя задание Джорджа по написанию биографии Пола Уэллстоуна, я приехал в отель в Джорджтауне поздно вечером и сразу же лег спать. Когда будильник зазвонил в 7 утра, я нажал «Повтор», а затем снова отложил его десять минут спустя. Я чувствовал себя таким усталым и измученным, что попросту не мог встать с постели. Я чувствовал себя так, словно меня переехал автобус.

Тем не менее я открыл глаза и включил телевизор, надеясь, что звук поможет мне проснуться, а потом пошел в душ, думая, что горячая вода вернет меня к жизни. Я вяло вытерся полотенцем и оделся, наконец осознав, что происходит. И снова меня одурачили, заставив думать, что я просто устал и переутомился. «Черт, – подумал я, – ты снова вернулась». Я начал открывать пузырьки с различными лекарствами и, найдя «Прозак» и «Декседрин», принял дополнительную дозу, думая, что это поможет решить проблему.

Я позвонил Ди и рассказал ей о том, что сейчас чувствую. Мои слова едва ли имели смысл для меня самого, и я изо всех сил пытался осмыслить ее ответ. Туман в голове и тяжесть в теле заставили меня понять, что это будет особенно тяжелая депрессия. Как, черт возьми, я закончу это задание? Я не могу валяться в постели весь день. Я должен быть внимательным и вовлеченным в процесс.

Надев пиджак и галстук, я взял такси до Капитолия. Дождь прекратился, я пришел на час раньше. Мне уже хотелось вздремнуть. Я был уверен, что если бы просто отдохнул полчасика, то восстановил бы силы. Я заметил небольшую полянку под густолиственным деревом с северной стороны здания и, постелив свою куртку на земле, лег на спину, глядя в облачное небо. Поставив будильник на 12, я уснул, думая, что он зазвенит ровно через полчаса. Должно быть, я погрузился в сон еще до того, как моя голова коснулась земли. Следующее, что я почувствовал, – капли дождя забрызгали лицо. Открыв глаза, я взглянул на часы. Час дня. Я проспал час и теперь опаздываю на встречу на тридцать минут. Резко вскочив и накинув пальто, я побежал вдоль улицы. Я мигом добрался до офиса. Пальто помялось, глаза опухли.

– Здравствуйте, я Брэд Ветцлер. Пришел на встречу с сенатором Уэллстоуном.

– А мы уж думаем, что с вами случилось. Сенатор ожидает вас в кафе «Капитолий», поторопитесь.

Я не сказал, что быстро впадаю в глубокую депрессию и перед встречей пытался привести себя в чувство тем, что пошел спать в парк. Как и о том, что мои ошибки влекут за собой слишком серьезные последствия, чтобы я мог их оправдать. И что мне страшно, ведь каждый месяц я принимаю все больше и больше таблеток и не думаю, что со мной все нормально.

Все, что я сказал, это слова благодарности, после которых стремглав побежал обратно через улицу к «Капитолию». Я успешно провел встречу, изо всех сил попытавшись сосредоточиться на том, о чем мне говорит сенатор. Все, что мне было нужно, – несколько ключевых событий, о которых я могу написать статью. Все, что мне было нужно, – держать себя в руках, чтобы оставались силы делать вид, что со мной все в порядке.

Несмотря на трещины в доспехах, я продолжал двигаться к своим целям, которые оставались прежними: публиковать больше статей в крупных журналах и находиться в постоянном поиске идей, которые могли бы послужить вдохновением для создания новых работ. Я презентовал свои новые проекты и продолжал писать статьи о путешествиях, которые действительно ценились аудиторией. Редакторы уговаривали меня не останавливаться и предлагали новые проекты для «New York Times», в том числе статью и рецензию для книжного обозрения. Агенты из издательства интересовались, нет ли у меня каких-нибудь идей для книги, но пока их действительно не было. Отказавшись от работы в журналах, я оставался предан своей мечте. Я чувствовал, что иду по пути, который выбрал сам или, может быть, который выбрал меня. В то же время меня поглощало чувство зависти. Я видел, как мои друзья добиваются успеха, публикуя новые книги, а после неплохо получают за продажу прав на экранизацию. Многие из них переезжали из Эльдорадо и покупали шикарные дома с видом на горы. Не деньги и уж точно не дома терзали мне душу; мою душу терзали их новые статусы в мире писателей, статусы редакторов и издателей. Я продолжал рассказывать о путешествиях в своих работах и все чаще сотрудничал с Джорджем, занимаясь публикацией политических материалов. Мной по-прежнему двигало страстное желание быть известным писателем, вызывающим вдохновение у читателей, но казалось, что внутри образовалась дыра, которую не могли заполнить никакие публикации.

Эта зависть была ожидаема от меня, как от человека творческого. Мы тратим двадцать-тридцать лет жизни, пытаясь кем-то стать – приобретая опыт, статус, дорогие вещи. И я тоже невольно стал участником этой игры, и, к счастью, в то время, несмотря на творческий кризис, у меня были деньги. Интернет никуда не делся, но он еще не занял место аналоговой публикации. Печать по-прежнему была на коне, журналы по-прежнему продавали рекламу и, следовательно, выделяли бюджет на оплату писателям, даже на поездки. Конечно, все это изменилось с финансовым кризисом 2008 года, но тогда мы еще не знали об этом. Редко можно было встретить тех, кто зарабатывал на жизнь творчеством, но я был одним из них. Если у тебя есть силы и опыт, то жизнь уж точно не будет бедной. Получая 10 000 за статью, можно было прилично зарабатывать на жизнь, сочиняя около восьми штук в год.

В 1999 году я написал очерк для «New York Times». Издательство решило отправить меня на Гавайи взять интервью у Джина Савоя, позиционировавшего себя как исследователя старой школы и открывшего заново основные археологические памятники и заброшенные города в Южной Америке. Считалось, что Савой послужил источником вдохновения для персонажа Индианы Джонс, хотя сам Савой был куда более противоречивой личностью. В отличие от Индианы Джонса, он не был образованным профессором археологии; он был ренегатом. Его обвиняли в ограблении гробниц, в продаже ценных археологических находок и в том, что информацией о своих открытиях он ни с кем не делился. Савой также придерживался противоречивых теорий о взаимодействиях между древними культурами, которые шли вразрез с общепринятыми теориями и согласованными историческими записями. И главной причиной не любить его было создание своего собственного культа. После того как его маленький сын погиб в Перу – то ли под лавиной, то ли от холеры, – Савой объявил, что ребенок является реинкарнацией Иисуса Христа. Вернувшись в Штаты, он основал религиозную секту под названием «Международное сообщество Христа», в которой его сын-спаситель являлся ключевой фигурой, а сам Савой был рукоположен в сан епископа.

Во время встреч с ним я чувствовал себя немного не в своей тарелке, но в то же время его рассказы были увлекательными и нередко печальными. Он был заядлым пьяницей и сказочником, а наши беседы часто проходили в кругу красивых, практически обнаженных блондинок. Но все же одна история, связанная с ним, показалась мне особенной и крепко засела на подкорке.

Савой рассказал мне, что во время исследования облачных лесов Перу он и его команда заблудились в джунглях. Каждый день они прорубали себе путь мачете все дальше в глубь джунглей в поисках затерянного города доинкской эпохи. Каждый день джунгли, казалось, вырастали вновь и вновь, скрывая их обратный маршрут к цивилизации. Спустя несколько недель, проведенных в попытках пробраться сквозь заросли, они окончательно сбились с пути.

Однажды утром, когда Савой сидел в палатке и рассматривал карты, он услышал звук, похожий на звон колокола. При рассказе его уши навострились так, словно он переживает этот момент заново. Он выбежал из палатки, чтобы узнать, откуда исходит звук. Один из его людей поднял руку. Савой схватил мачете и рубанул по растительности там, где работал мужчина. Стрельба. Савой рубанул сильнее. Рев не прекращался.

Савой остановился, раздвинул руками виноградные лозы, и каково было его удивление, когда под листьями он увидел блестящий серый камень. А затем еще один и еще…

Он приказал команде продолжать расчищать растительность. К полудню из густых джунглей показалась древняя дорога инков. Когда я слушал рассказ Савоя, я все еще не понимал, к чему клонится история. «Ладно, – подумал я, – они нашли древнюю дорогу, но они все еще в милях от цивилизации».

Савой, должно быть, заметил озадаченное выражение моего лица. Он схватил меня за руку и заглянул в глаза.

– Мистер Брэдли, дорога. Вы что, не понимаете?

– И что, что дорога? Вы все равно находились непонятно где.

– Мистер Брэдли, эта дорога точно куда-то вела. Дороги инков связаны с деревнями и даже с современными дорогами и автобанами. Я знал, что мы спасены. Если мы пройдем по ней достаточно далеко, она выведет нас наружу. В то время как мы находились в джунглях, наша жизнь казалась сущим адом. Попытки выбраться оттуда были безнадежны. Но, продолжая идти по этой тропе, мы сумели спастись. Дорога куда-то вела.

Мне потребовалось десять лет для осознания того, что именно он имел в виду. За это время я пережил наркотическую кому, потерял друга, покончившего с собой, и видел, как его тело увозят в оранжевом пакете. Савой страдал от алкоголизма – это была обратная сторона медали, которая никак не восхищала, – но тем не менее он повидал мир. Его жизнь была постоянной игрой со смертью, к которой он был так близок. Мудрость его слов открылась для меня в джунглях, в самых настоящих джунглях жизни, когда я осознал, что хочу пройти путь самопознания.

Чуть позже в том же году я написал статью о капитане Крейге Баттоне, пилоте военно-воздушных сил, который отделился от эскадрильи во время тренировочного полета в Аризоне и полетел на своем же самолете в Колорадо, где врезался в гору, совершив самоубийство. При изучении материала и написании статьи я попытался проникнуть в сознание таинственного пилота. Решив, что мне нужно побывать в Техасе, Нью-Йорке, Аризоне, я взял напрокат автомобиль, а затем арендовал легкий одномоторный самолет и в Райфле, штат Колорадо, нанял пилота. Эта работа была сделана, чтобы проследить траекторию полета Баттона, во время которого он сбросил невооруженные бомбы на местные леса. Я настолько проникся его историей, что совсем позабыл о работе. Мне нужно было написать статью-расследование в пять тысяч слов для журнала. Думаю, я чувствовал, что разгадка тайны его смерти поможет мне разгадать тайну моей жизни и моего несчастья. Я хранил безобразные заметки, нацарапанные от руки, повсюду: на кухне, в бардачке машины, пометкой на ладони. В день, когда должна была выйти статья, я выслал редактору абсолютно никчемную работу и, по правде говоря, даже не понимал ее содержания. Я осознавал, что хожу по тонкому льду, а наше сотрудничество с Джорджем находится на грани провала. «Безусловно, нужно выбираться из этой дыры. Я перепишу статью, вкладывая в нее все силы. Ему точно должно понравиться», – сказал я тогда себе.

Пока я ждал ответа от Неда, мне позвонил Алекс Хёрд, который тогда являлся редактором «Wired», и спросил, не хочу ли я поехать в Индию накопать материалов о культурных изменениях, сопровождающих технический бум. Это был 1999 год, и молодые индусы – и даже женщины! – работали в неплохих условиях. Приток денег нарушал прошлые установки в очень традиционном и в основном аграрном обществе. Женщины теряли стимул выходить замуж в юном возрасте или за мужчин, которых выбирали для них родители. Внезапно появился беспрецедентный доступ к особнякам и дорогим автомобилям. Женщины, выросшие в бедности, зарабатывали достаточно, чтобы установить грудные имплантаты. Конечно же, мне хотелось написать об этом статью и опубликовать ее в «Wired», поэтому я сразу же согласился.

В течение нескольких лет я мечтал съездить в Индию, но по совсем другим причинам. Мой подход к занятиям йогой дома стал более серьезным. Четыре или пять раз в неделю я занимался в «Общественном центре йоги Санта-Фе». В передней части комнаты стоял стол с изображениями индийских мудрецов и святых. Изображения на этом алтаре привлекали и смущали меня одновременно. Я был журналистом; моя работа основывалась на фактах. Я верил тогда и верю до сих пор в науку и ее многочисленные преимущества. Почему же меня так тянуло к этим святым? Почему меня привлек Джин Савой и его дурацкие духовные теории?

Теперь я понимаю, что всегда ценил нелогичное и нелинейное – какую-то мистическую нить, которая вела меня сквозь все это. Детальный и точный подход науки к разбору событий оставался мне близок. Но это не единственный способ работы с информацией о мире. Любой ученый скажет вам, что целое отличается от суммы частей. Например, мы, люди; вы не можете узнать, кто мы такие, на что мы похожи, просто описав наши органы, кости, выражение лица или даже наши внутренние качества. Вы не можете представить электронную таблицу с данными о себе и вообще передать что-либо важное о том, кто вы есть как личность. Тогда мне еще не было понятно, что именно моя склонность использовать дедуктивные рассуждения, чтобы разобраться в том, кто я такой, на самом деле просто ограничивала глубокое понимание самого себя. Либо я был тревел-писателем с собственным стилем и прилагательным «успешный», либо же я был олицетворением своего диагноза – больным человеком, неудачником. Я разрушал себя, принижал, пренебрегал своими желаниями, ограничивал себя и позволял другим делать то же самое, и в конечном счете я устал. Если б я однажды услышал, десятки лет спустя, что окажусь у подножия горы Шива, отрекусь от всего материального, пообещаю больше не разрушать себя и наконец полюблю себя, я бы никогда не поверил в это… Мне было не суждено это понять тогда.

Прошло много лет, прежде чем я добрался туда. Джунгли вокруг все еще были такими густыми, такими шумными и пугающими. Нашел ли я хотя бы один камень по пути? В этот период жизни я принимал много лекарств. Побочные эффекты были уничтожающими и с каждым днем разрушали меня. Дрожь в руках усилилась. Но больше меня беспокоила недавняя ситуация, произошедшая после отчетной поездки, которая длилась пару недель: я не мог преодолеть смену часовых поясов, что приводило к резкой смене дня и ночи. По причине этого я впал в депрессию и неделями не мог писать.

Я был напуган тем, что редакторы могут узнать о моих проблемах с психическим здоровьем и об употреблении наркотиков. Боялся напортачить с заданиями, а потом страдать от того, что меня выгонят. Я видел, как это происходило, когда работал редактором. По необъяснимым причинам автор переставал грамотно слагать текст, или выходил из себя, или исчезал во время того, как переписывал статью, и больше никогда не появлялся. Редакторы пожимали плечами, качали головами и переставали присылать им работу. Мной двигал страх, что я стану одним из них: меня занесут в черный список или я просто исчезну. Если бы я не был писателем, если бы это не было моим статусом, кем бы я был?

Так что, слава богу, мне позвонили из «Wired» и сообщили, что путешествие в Индию все же состоится, – для меня все еще была работа. Я полетел туда в конце июля с пересадкой в Лос-Анджелесе, а затем в Сингапуре, проведя первые две недели в штаб-квартирах крупнейших индийских технологических компаний – «Wipro», «Tata» и «Infosys». Я проводил вечера, общаясь с инженерами, менеджерами по проектам, инвесторами и руководителями высшего звена в шикарных ресторанах и барах, где женщины в коротких шортах и топах подавали напитки и зажигали сигары клиентам. Возможно, удача все еще была на моей стороне.

Проведя последнее собеседование, я заскочил обратно в отель, кинул вещи в рюкзак и на несколько дней арендовал машину, чтобы посмотреть местные достопримечательности. За пределами Майсура я посетил древний храмовый комплекс, посвященный Вишну, хранителю Вселенной. Меня словно загипнотизировала витиеватая резьба с изображением слонов, богинь и даже людей, занимающихся сексом в различных позах. Меня поражал факт того, что Индия, казалось, существовала одновременно в современную и средневековую эпохи. По дорогам ходили легковые автомобили, грузовики и повозки, запряженные волами. Мужчины и женщины работали на полях рядом с фабриками. В Индии я почувствовал, как во мне пробивается святость, о чем я не решился сказать, потому что знаю о фетишизации древних азиатских культур и культур коренных народов. Мне известны и колониальные атрибуты духовного поиска, и то, как писать статьи о путешествиях. Западный «братан» приобрел духовный опыт, путешествуя по бедным странам. И все же, по моему опыту, Индия действительно имеет особое влияние и силу, которую можно прочувствовать, если обратить на это внимание. Один индийский преподаватель по йоге, с которым мне позже посчастливилось познакомиться, объяснил это так: «В Индии преобладает духовно-материальное единство. Свами и йоги, с которыми я там встречался, подсказали мне, что люди субконтинента тысячелетиями работали с духовными практиками. Возможно, это заложено в самой почве».

После Майсура я полетел в Варанаси, бывший Банарас. Расположенный на берегу Ганга, Варанаси входит в список древнейших городов мира и считается одним из его самых священных. Индийцы отправляются в Варанаси в конце жизни, веря, что, если человек умрет там, у него будет больше шансов оставить карму и сансару – круговорот страданий, смерти и перерождений – позади. Они надеются, что им удастся избежать повторного перевоплощения. Вместо этого жители Индии стремятся достичь мокши, то есть освобождения, и стать единым целым с духовным царством.

К тому времени, когда я прибыл в Варанаси, меня одолела жажда духовного, нежели журналистского туризма. В храмах близ Майсура я ощутил святость, которой никогда не ощущал дома. Мне захотелось большего, и я подумал, что это должно исходить из этих мест, – что это внешнее, входящее извне, скорее наполняющее, чем заполняющееся внутри.

Но в то время я осмелился предположить, что эта сила исходит от стен храмов, от самих святых мест, от воздуха и почвы этой притягательной земли. И мне хотелось большего.

Я отправился в Олений парк в Сарнатхе, где Будда произнес свою первую проповедь своим последователям. Роща напомнила мне сцену из «Сиддхартхи», моей любимой книги, в которой Сиддхартха, духовный искатель, страдающий от неразберихи в голове и детских травм, встречает Будду в роще в деревне Савати. Сиддхартха много лет путешествовал, познавая мудрости гуру, когда он и его друг Говинда осознали, что в Будде они встретили подлинно реализованное существо. Итак, Говинда решает стать учеником просветленного и познавшего истину Будды. Но Сиддхартха просит о встрече с посланником. Будда указывает на недостатки методов его познания. Сиддхартха разговаривает с Буддой вежливо, напрямую, затем прощается с Говиндой и мудрецом и осознает, что не может подчиниться системе мышления другого человека, даже если эта система считается совершенной. Он должен найти свой путь к истине самостоятельно или же умереть в попытках сделать это.

Каким-то образом этот отрывок, а еще отрывок из книги «Острие бритвы», когда Ларри встречается со Шри Ганешей и ощущает присутствие просветленного, всеведущего существа, стали неразрывно связаны с моей историей. С моей романтизированной точки зрения, Индия и я казались кармически связанными. Я читал эту литературу в старших классах, но внезапно эти цитаты ожили во мне. Этот отрывок потрясает меня каждый раз, когда я его читаю: образ Сиддхартхи, уходящего от Будды. Картина «Острие бритвы», где Ларри уходит от своей западной жизни и всеобщих ожиданий и живет как сыщик в Индии, казалось, покорила саму мою душу.

Я взял такси до Варанаси. Там мне повстречались безногие мужчины, слепые нищие, люди, у которых, казалось, была проказа или что-то в этом роде. Я спустился по ступеням, которые называются гхатами, к Гангу и омочил в нем ноги. В этот момент мне вспомнился таксист из Бангалора, который сказал следующее: «Если ты хочешь почувствовать себя живым, ты должен увидеть, как горят тела». Зацепившись за его слова, я арендовал лодку, чтобы проплыть несколько километров вверх по реке к Маникарнике – горящему гхату.

Когда мы прибыли, молодой болтливый жилистый и сильный гребец индийского происхождения подвел наш ялик к пирсу. Ступив на песчаный берег реки, я попал в совершенно другой мир, ощущавшийся то ли как сон наяву, то ли как кошмар.

Я поднимался по лестнице сквозь облако едкого дыма, который закрывал солнце и забивал легкие, а затем наконец нашел обо что можно опереться в нескольких футах от раскаленного погребального костра. Моим глазам потребовалась минута, чтобы понять, на что именно я смотрю: труп на заключительной стадии кремации. Ну, не весь труп – остались только таз, две части бедренной кости, позвоночник и почерневший половой орган, от которого практически ничего не осталось. Но мое внимание привлек череп, поглощенный огнем, вырывающимся из глазниц и рта. «Чей это был череп?» «Откуда они?» «Как долго прожили?» «Какой смертью умерли?» «Во что превратилась их жизнь?» Вопросы возникли быстро, когда мое журналистское «я» попыталось обработать то, что я увидел.

В горле встал ком. Боль в груди от осознания того, что всегда наступает конец, усиливалась. Время этого человеческого существа истекло. Его жизненное воплощение закончилось. Мешок с костями и кожей, охваченный пламенем. То, что я видел, было святым, одновременно прекрасным, потому что это было правдой, и ужасающим по той же причине. Тогда у меня в голове всплыл следующий ряд вопросов: «Кого они любили?», «Где они сейчас?», «Как они скорбели?», «Как они справлялись с дырой размером с человеческий рост?»

Затем тревожные мысли вывели меня из задумчивости. Это слишком интимно. Меня не должно здесь быть. Я взглянул на хранителя огня и жестом выразил свои сомнения. Он увидел меня, а после продолжил работу. Он добавил еще дров и разжег огонь длинным металлическим шестом. Я пришел к выводу, что был там в качестве свидетеля тайны и его роли в ней.

В конце концов тело исчезло, превратившись под воздействием температуры и времени в пепел, дым и, как итог, в ничто. Но хранитель огня знал, что это еще не все. Он начал перемешивать пепел длинной палкой, пока не обнаружил что-то твердое. Я не сумел разглядеть, что именно это было. Собрав твердые останки, он спустился вниз по лестнице и поставил их на маленькую лодку, украшенную цветами и зажженной свечой. Затем он приподнял лодку и, спустив ее на воду, столкнул в реку.

Молча я наблюдал, как этот почерневший позвонок совершает свое последнее путешествие по Гангу, где присоединяется к другим плавучим подношениям в их последнем путешествии. Сначала я смотрел только на уже известное мне подношение, но вскоре заметил сотни других плывущих в тусклом свете. Вместе они образовали сплоченный флот. Множество стало единым целым. И зажженные свечи слились с мерцающими огнями, исходящими от города на берегу реки. Свет живых и мертвых. Он един.

Я произнес безмолвную молитву за всех, а затем забрался обратно в лодку и тихо сидел, пока мой болтливый водитель доставлял меня обратно в центр города Варанаси. Там я продолжил с того места, на котором остановился: глазел на религиозные храмы, ел курицу тикка масала и разговаривал с незнакомцами. Я чувствовал сонливость и беспокойство одновременно, поэтому принял «Декседрин» и «Лоразепам». Я продолжал идти, пока не наткнулся на полуразрушенное здание из серого и черного камня. Садху (о них ниже) собрались перед входом, поток посетителей не прекращался. Я спросил незнакомца, что это за храм.

– Это «Шива», – ответил он.

Тогда я мало что знал о Шиве, Боге разрушения и возрождения, но я точно понимал, что мне нужно туда войти. Меня словно вынудили это сделать. Я шагнул из уличного хаоса внутрь храма.

Было темно и задымлено. Слишком темно, чтобы разглядеть что-либо, кроме фигур садху, сидящих на корточках, кланяющихся, лежащих на грязном полу. Садху – странствующие святые, посвященные Шиве. Они носят длинные бороды, раскрашивая их в оранжевый и красный, что символизирует силу. Храм сотрясался от того, как они поклонялись Шиве, который считается воплощением чистого сознания. Дико непредсказуемый Бог. Были ли эти люди в храме святыми или безумными? Казалось, они были и тем и другим одновременно.

В передней части зала находился фаллический камень, покрытый маслянистой массой, которая, как я позже узнал, была маслом гхи, по консистенции напоминающей сливочное масло. Я провел в храме добрых тридцать минут, пытаясь впитать энергию этого места и находящихся в нем мужчин. Мне хотелось тех же ощущений, которые им удавалось прочувствовать. Нет, не этого безумства и сумасшествия. У меня вроде и без того это было. Мне хотелось преданности, приверженности, хотелось верить во что-то большее, чем просто в себя. Я жаждал жить другой жизнью. Мог бы я стать садху? Нет. Но, может быть, я мог бы снова стать духовным человеком?

Сидя в углу храма Шивы, любуясь видами, звуками, запахами и мощной энергией, я думал о своей любви к Иисусу и преданности ему в детстве. Я читал Библию и молился ежедневно, а также, вдохновленный Богом, нередко прибегал к медитациям. Я был абсолютно помешан на Иисусе и считал себя немного мистиком. Помните мистические переживания слияния, о которых я рассказывал доктору Джерри? Мне хотелось большего. И теперь, в том храме, я захотел вырваться из смирительной рубашки стремящегося к успеху писателя, подпитываемого внешними утверждениями, которых никогда не будет достаточно. Я хотел избавиться от притворства и погрузиться в глубину и подлинность. В тот момент меня можно было считать очередным жадным американцем, гонящимся за славой и богатством, обреченным на кризис среднего возраста. Слава богу, у меня не было детей, иначе я бы испортил им детство. Слава богу, Ди еще не бросила меня, потому что я и это заслужил.

После получаса, проведенного в храме, я вышел поймать такси. Вернувшись в свой гостиничный номер, я заказал еду, но есть не стал, что было на меня не похоже. Оставив на столе курицу тикка масала и манговый ласси, которые по-прежнему оставались моими любимыми блюдами, я заснул и проспал всю ночь и весь следующий день. Проснувшись в сумерках, я не понимал, где нахожусь. Я поплелся в ванную, чтобы найти свою сумку с таблетками, и выпил по две таблетки из каждой баночки. Меня пугал тот факт, что напряжение и усталость могут привести меня к новому депрессивному эпизоду. Я снова заснул.

На следующее утро я безуспешно пытался сходить в туалет уже как третий день подряд, но не мог. Черт, «Декседрин» снова засорил мне кишечник. Я выписался из отеля, поймал такси до аэропорта, прилетел в Дели, пересел на другой самолет и полетел обратно в Штаты. Вернувшись домой, я обнял Ди и рассказал ей, что мне пришлось пережить во время поездки, но мне показалось, она меня не поняла. На следующий день я приступил к написанию статьи, но тут же понял, что тема индустрии высоких технологий меня больше не интересует. Когда я добрался до финала, у меня не оставалось никаких мыслей, как можно завершить статью. Я позвонил своему давнему приятелю Эндрю и попросил его помочь написать концовку. Он взялся за дело. Завершив статью идеей Эндрю, я отправил ее Алексу. Это была не лучшая моя работа, но и сказать, что она была совсем кошмарной, тоже нельзя.

Немного позже я получил письмо от Джорджа. Они пришли к решению расторгнуть мой контракт. После написания статьи я должен был прислать им черновой вариант. Записи были настолько беспорядочны и хаотичны, что даже я не мог их разобрать. Они разочаровались во мне, и, что уж там говорить, я разочаровался сам в себе. Запахнув шторы, я впал в депрессию, не похожую ни на одну из тех, что были раньше. В течение трех месяцев я почти не выходил из дома.

С чего все началось? Смена часовых поясов, бесконечный прием лекарств, решение Джорджа расторгнуть контракт и духовный кризис. Причины не имели значения, потому что я верил, что не смогу их исправить. Все в мире живых меркло рядом с горящим гхатом. Я хотел вернуться.

Я хотел увидеть, как сжигают еще больше тел, еще не оправившись от той поездки в Индию как физически, так и эмоционально. Я больше не хотел работать журналистом, пишущим тревел-статьи, и не хотел угождать редакторам. Я хотел писать о том, что чувствую, вижу и переживаю.

Горение оказалось единственным, что имело значение. Именно оно заставило меня почувствовать себя живым. И я бы сжег все это – абсолютно все – дотла.

Сейчас я даже не могу расположить те годы в таком порядке, чтобы выстроить полную цепочку повествования. Я почти не помню, чем занимался в тот период. Сейчас мой алтарь увешан безделушками из тридцати стран, которые пробуждают воспоминания из далеких мест, но они не складываются в связную историю. В то время мой разум был слишком затуманен, чтобы четко хранить воспоминания.

За исключением горящего гхата. Долгое время мои воспоминания об этом месте служили духовным якорем. Я во всем искал похожих переживаний, полагая, что посещение подобного рода мест поможет мне выйти на путь духовный. Хотелось узнать больше о себе, но я верил, что мудрость где-то там, в мире, в храме, в непосредственном опыте или что мне ее поможет обрести гуру. И если б мне только удалось побывать в достаточном количестве мест и пережить подобные эмоции, я бы обязательно познал мудрость этой жизни. Когда-нибудь это найдет отклик, все обретет смысл, и мое одиночество исчезнет.

В конечном счете депрессия немного ослабла, и я снова приступил к кое-каким делам. В Манаусе, Бразилия, городе в джунглях на берегу реки Амазонки, примерно в девятистах милях от Атлантики, я отправился к знахарю, чтобы узнать, каковы перспективы моего брака. Он продал мне черную свечу в форме фаллоса и велел зажигать ее, когда мы с женой будем заниматься любовью. На Бали я отправился к святой женщине. Она сказала мне молиться Кали Ма, Матери всего сущего. Повсюду я искал примеры, чтобы превратить их в уроки. Где был следующий Джин Савой, который показал бы мне, как найти дорогу?

И это сводило с ума не только меня, но и людей вокруг: «Зачем ты это делаешь, Брэд? Что ты ищешь?»

Погоня. Я гонялся за мессиями.

Я гнался за своим отцом, отчаянно желая, чтобы он протянул мне руку помощи, когда я тонул в реке в Арканзасе. Вместо этого он оставался неподвижен и ничего не делал, лишь смотрел на меня сверху вниз.

Летом 2001 года, почувствовав приближение очередного депрессивного эпизода, я умолял доктора Уинстона приступить к более радикальным мерам. Он был молодым психиатром, который достаточно хорошо выглядел. Ходить я к нему начал вскоре после переезда в Санта-Фе. У него было два варианта, как мне помочь. Первый: электроконвульсивная терапия, шоковая терапия. Второй: добавить антипсихотический препарат «Зипрекса» к своему и без того внушительному коктейлю лекарств. Я выбрал последнее.

За два месяца я набрал тридцать пять фунтов и, что еще хуже, чувствовал себя зомби, который питается десятью тарелками хлопьев в день. Лекарства выбивали меня из колеи, делали рассеянным и забывчивым, и, что немаловажно, окружающие обращали на это внимание. Я легко мог оставить рюкзак на контрольно-пропускном пункте или записную книжку в ресторане. В дополнение к отпускаемым по рецепту лекарствам я занимался самолечением, часто выпивал алкоголь и пренебрегал кофеином. Я пил кофе, когда чувствовал себя подавленным, и пиво, когда чувствовал себя слишком разбитым из-за «Декседрина». Я стал наркоманом, и, более того, поскольку моя нервная система была подорвана наркотиками, мне стало важнее, чем когда-либо, сохранить свою карьеру. Я не мог представить себе жизнь, в которой бы не был успешным журналистом. Я даже не мог предположить, чем бы мне пришлось заниматься. Я просто был бы никем. Я был бы бесполезен, а бесполезность оставалась моим самым большим страхом.

Антипсихотику удалось сгладить нервозность, которая заставляла меня чувствовать себя таким никчемным и обозленным на жизнь. Я помню, что мне было очень холодно, но проблема в том, что я ничего не чувствовал. Все в моем теле словно онемело, включая мозг. Слова больше не рикошетили игриво в голове, а ведь именно этот талант я определял как источник своего мастерства. Это было то, что помогало мне писать и делало мой стиль письма немного иным, отличным от других. И теперь мне не удавалось слиться с этим потоком.

Войдя в двадцать первый век, я спускался все глубже и глубже в ад. Но все же я решил отправиться в еще одну поездку, на этот раз в Чехию, чтобы написать статью для «Outside» о бродягах-дилетантах, обычных среднестатистических мужчинах и женщинах с приличной работой, которые проводили свой досуг, выряжаясь в бродяг эпохи Депрессии или же в американских ковбоев и индейцев.

Во время перелета из-за детских воспоминаний у меня случился приступ паники. Я сидел за обеденным столом, звал пьяного отца и оглядывался на маму, братьев и сестер в поисках поддержки, но в ответ – ничего, кроме сердитых взглядов. Я сидел рядом с пьяным телом отца, испытывая к себе всю ненависть, которую только возможно испытать, в ужасе от того, что он умрет. Все, чего мне тогда хотелось, это схватиться за ручку двери салона самолета, потянуть ее и выпрыгнуть. Я потянул за руку стюардессу и попытался объяснить, что со мной происходит. Наверняка она подумала, что я сумасшедший, закричав: «Это убило бы всех нас!» Я откинулся назад и вцепился в спинку переднего сиденья.

По прибытии в аэропорт Праги я сразу же купил билет на ближайший рейс в Штаты. Дома позвонил своему редактору, который уговаривал меня попробовать еще раз. Я пополнил запасы «Лоразепама», прилетел обратно в Европу, провел три недели с «бродягами» и кое-как закончил рассказ. Каким-то образом я отправился в еще одну поездку, на этот раз в Италию, чтобы написать статью об альпинисте Райнхольде Месснере. С горем пополам я закончил работать над этими публикациями, сидя на «Декседрине», «Лоразепаме» и нейролептиках. А в следующем году Пол Теру, который так же, как и я, рассказывал в своих работах о путешествиях, признал мою статью о бродягах лучшей американской антологией о путешествиях. «Outside» отобрал эту же статью для сборника «Outside 25: Классические рассказы и новые голоса путешественников». Казалось, это должно было меня осчастливить, заставить гордиться собой, но, как ни крути, я осознавал, что моей карьере пришел конец. Я не только не мог, но на самом деле и не хотел больше работать. Были ли это нейролептики, которые украли мою радость, или отсутствие радости было причиной, по которой я нуждался в нейролептиках? Я не знаю. Когда наступил очередной депрессивный эпизод – а он всегда наступал, – я перешел на другой антипсихотический препарат, «Риспердал». Стоя перед зеркалом, я совал себе в рот новый вид наркотика.

В тот вечер мне пришлось ехать где-то час, чтобы встретиться с мудрецом по имени Рам Дасс, и по возвращении домой я чувствовал, что препарат начинает действовать. Вдобавок к этому я принял «Лоразепам», снотворное и еще одну таблетку «Риспердала». Проснулся я только в три часа дня и был немного удивлен, когда на кухне увидел свою подругу.

– Что ты здесь делаешь?

– Ди попросила меня присмотреть за тобой. Она беспокоится. Ей нужно было идти на работу, но она хочет, чтобы ты позвонил.

Я проспал даже падение башен-близнецов, которое произошло несколько недель спустя. Ди пыталась дозвониться до меня пять или шесть раз, прежде чем я наконец ответил.

– Ты видел, что произошло в Нью-Йорке? – спросила она.

– Нет, а что?

Этот ответ полностью отобразил мое состояние. В какой-то момент я и вовсе потерял способность успевать за своей работой.

Взявшись за раздел естественной истории в «Outside», я провалил и эту работу. В течение следующих четырех или пяти лет я написал несколько статей. Казалось, их было не очень много, но и такая небольшая по объему работа далась мне с трудом. Я не говорил никому из своих друзей или коллег, что почти не выхожу из дома. Звонков становилось все меньше, а промежутки между ними все больше. Осмелюсь предположить, что тогда я и вовсе не общался с редакторами. Мы с Ди держали в тайне мое самочувствие. Пересматривая фотографии того времени, все, что я вижу, – это опухшего человека с пустым, поникшим взглядом, хотя, возможно, другие так не подумают. Какое-то время у меня в шкафу в домашнем офисе даже хранился дробовик.

В 2005 году мне позвонили из «Outside» и спросили, не хочу ли я отправиться на машине в Неваду на две недели написать статью о дорожном путешествии. Я согласился. Несмотря на бешеный туман, я умудрялся ходить в походы, плавать на каяках, лазать по скалам и многое другое. Но по большому счету я проводил гораздо больше времени в номерах гостиниц, провалившись в сон.

В 2006 году «GQ» позвонил узнать, есть ли у меня какие-нибудь идеи для сюжета, но их не было от слова «совсем». Тогда я немного пошарился в Google и наткнулся на статью о серферах-миссионерах-фундаменталистах с Гавайев, которые отправились в Индонезию, чтобы попытаться обратить мусульман в то, что считали поддельной религией.

Уже неделю спустя я летел самолетом в Индонезию. По-прежнему в поездке меня сопровождал огромный коктейль препаратов из нейролептиков, стабилизаторов настроения, антидепрессантов, успокоительных, амфетаминов, снотворных таблеток и многого другого. Во время похода с серферами я потерял сознание в джунглях на Ломбоке. Я провел в постели около сорока восьми часов, бегая в туалет каждые пятнадцать-двадцать минут. «Мне просто нужно отдохнуть», – сказал я серферам, не сильно посвящая их в то, что со мной происходит. Все же что-то явно было не так, но мой организм был слишком изможден, чтобы беспокоиться.

В результате я все-таки вытащил себя из постели, чтобы поужинать с ребятами и отправиться с ними на лодке на Бали. Я надел рубашку, шорты и сандалии. Когда настала моя очередь пересесть с лодки в шлюпку, которая должна была доставить нас на берег, не рассчитав расстояние, я шагнул прямо в чистый холодный океан. Погружаясь, я ждал знакомого ощущения, что вода подхватит меня, как это бывает, когда прыгаешь в глубокий бассейн. Я ждал этого чувства, когда твой импульс замедляется, а затем останавливается, и тогда ты чувствуешь, как вода поднимает тебя, поддерживает, уверяет, что хочет вынести тебя обратно на поверхность, где ты сможешь дышать. Но ничего из этого я не почувствовал. Даже физика и Мать-Земля, казалось, покончили со мной.

Я уверен, что мне это почудилось, но, клянусь, мой нисходящий импульс увеличился, как будто центр Земли тянул меня все дальше вниз… вниз, вниз, вниз. И знаете что? Мне было все равно.

Когда я погрузился в воду, я испытал глубокое чувство облегчения. Почему облегчения? Почему не смущение от того, что я только что очутился в бескрайнем океане и серферам придется меня вытаскивать? Падая на дно, я чувствовал, что достиг надира. На несколько секунд я позволил своему телу расслабиться, погрузиться в воду. Я почувствовал, как воздух, который набрал при падении, покидает мои легкие. Моим мечтам стать успешным писателем пришел конец, и вообще они казались такими далекими. Подпитываемая наркотиками погоня за славой тоже закончилась, и пришло время отпустить ее. Я открыл глаза под водой и увидел тот самый пистолет, что лежал в шкафчике домашнего офиса. Он лежал под шерстяным одеялом. Это было никакое не ружье; это был обрез, который я купил на гаражной распродаже в Санта-Фе. Возможно, пришло время использовать его по назначению.

Серферы выловили меня из океана. Тяжелого. Мокрого. Наверное, еще живого.

Как только я вернулся в Санта-Фе, к проблеме с мочеиспусканием прибавилась новая – инфекция верхних дыхательных путей. Я обратился в местную больницу и мне назначили сдать анализ крови. Результат показал очень высокий уровень белка и из-за этого мои почки отказывали. Я записался на прием к терапевту, но он перенаправил меня к нефрологу и назначил дополнительные анализы. Терапевт также поделился своими догадками о том, что со мной происходит: «Пятнадцать лет, проведен ные на литии, в сочетании с обезвоживанием в джунглях Ломбока отравили почки».

Он не был уверен, серьезен ли ущерб, но его новости о повреждении почек от токсичности лития были довольно отрезвляющими – обычно после такого почки не восстанавливаются. Иногда необходим длительный диализ. Ди откинулась на спинку стула и зарыдала. Он назначил дополнительные анализы и произнес одну из худших вещей, которую может сказать врач: «Нам нужно дождаться результатов, прежде чем приступить к лечению».

Я не отдыхал, я просто не мог отдыхать. Редактор «GQ», который не знал, как я мучился в Индонезии, ждал от меня материалы. Следующую неделю я провел за работой над статьей о серфинге, одновременно наполняя пластиковые кувшины мочой и записывая точное время каждого мочеиспускания. Это была не та манящая писательская жизнь, которую я планировал прожить. И да, редактору не понравился мой первый вариант статьи.

Каждые несколько недель я приходил к нефрологу, чтобы узнать последние новости, надеясь и молясь, что показатели белка в крови вернутся к уровню, близкому к норме, и что я реже начну мочиться.

Я отправил второй вариант, но редактор все еще был недоволен. Тогда я написал третий, четвертый, пятый, шестой и седьмой. В итоге он принял статью и заплатил мне, но работа была проделана явно без прежнего энтузиазма и живости.

Когда публикация уже была готова к выпуску, я все еще продолжал метаться между кроватью и диваном, днем смотреть «CNN», а ночью бейсбол. Я не утруждал себя поиском идей для новых статей, но при этом мне было неловко, что ничего не пишу, хотя друзьям я сказал, что «работаю над презентацией книги». Мы с Ди проводили вечера по разным углам дома. Эмоциональная дистанция между нами росла, мы едва контактировали. Не было никакой враждебности, просто отдалялись друг от друга и не особо обсуждали, что между нами происходит. Когда психиатр предложил мне подать заявление на получение справки об инвалидности, Ди помогла с оформлением. Несколько месяцев спустя пришел положительный ответ, я мог получить справку по причине депрессивного расстройства и крайне изнурительного воздействия лекарств, которые мне нужно было принимать, чтобы контролировать его.

Обычно я просыпался в полдень, шел в ближайшее кафе завтракать, а затем пытался разобраться с заданиями от «New York Times». У меня с собой была стопка журналов, но я редко успевал полностью перечесть свои удачные статьи, речь о которых шла на обложках. Когда же «GQ» опубликовал статью о серферах, я даже не читал ее.

На самом деле я редко перечитывал свои публикации после их выхода. Я боялся увидеть опечатки или более серьезные ошибки. Боялся, что написанное ранее покажется какой-то бредятиной, а мысли о том, что я мог бы написать лучше, не будут давать мне покоя. Другими словами: я не читал свои статьи, потому что боялся облажаться. Более того, я боялся, что рано или поздно признаю, насколько скучны и бессмысленны рассказы о путешествиях. Я считал свои статьи развлекательными, и, хотя мы, редакторы и писатели, рассматривали «Outside» как нечто культурно значимое, на самом деле журнал являлся самым обыкновенным сборником статей о развлечениях и личностях. Это был журнал о походах и поездках на горных велосипедах, хобби, популярном среди богатых людей.

Мои статьи были не более чем материалом, необходимым для того, чтобы рекламный отдел мог продавать полностраничную медийную рекламу компаниям по производству автомобилей или же спортивной одежды высокого класса. Почему же так произошло? Одной из причин стал разговор с владельцем «Outside», параллельно занимающим должность гендиректора, Ларри Берком, агрессивным и вспыльчивым мужчиной, чьи крики эхом разносились по коридорам. Писатели жаловались мне, что из-за него бухгалтерам «Burke» часто требовались месяцы, а иногда и годы, чтобы расплатиться с издательством. После того как мы опубликовали «В разреженном воздухе», разгневанный и раздосадованный Ларри влетел с криками в офис:

– В статье семнадцать тысяч слов, и мы должны платить ему за это?! – яростно воскликнул Ларри.

«Вы серьезно?» – подумал я. Автор статьи чуть не погиб, выполняя свою работу, теперь же он переживает смерть своих соотечественников, а его беспокоят лишь деньги. Учитывая еще и то, что я вырос в среде психически нездоровых мужчин, которые знатно подпортили мне жизнь, Ларри вызвал во мне досадные отталкивающие чувства. Я оторвал взгляд от газеты и уставился на него.

– Да, – спокойно ответил я и продолжил читать газету.

И вот теперь, лежа на диване с задернутыми от солнца шторами, донельзя напичканный лекарствами, я все еще был жив. В голове навязчиво крутились мысли о том, как я мог потратить десять лет жизни на работу в качестве внештатного сотрудника автора статей о путешествиях. В двадцать-тридцать лет я так ценил то, чем занимаюсь. Во-первых, это было единственным, что я умел делать. Путешествия и рассказы о них помогали мне фильтровать реальность и придавали смысл жизни. Во-вторых, мне нравилось вариться в этой сфере, и я не мог представить себе никакой другой карьеры. Но что теперь? Весь мой писательский путь и амбиции, которые все это время меня подпитывали, казались смехотворными. Введенный в заблуждение, жестокий по отношению к Ди и забивший на себя, я так сильно мучился – и ради чего? Я не осознавал, что таскать по всему миру полный лекарств рюкзак – это ненормально. Мне не приходило в голову, что постоянно забытые или не туда положенные вещи были признаком, что такой образ жизни мне не подходит и что следует найти новое призвание. Злость на самого себя в такие моменты заставляла работать еще усерднее.

Я ругал себя за бездумность, озадачивал себя дополнительной работой, составлял новые контрольные списки. Но даже то, что я забивал голову новыми задачами, не мешало мне оставаться частью ходячего цирка. Я продолжал разбрасывать рюкзаки, записные книжки, куртки и телефоны по всем странам, в которых побывал, в надежде, что больше не услышу свое имя по громкоговорителю аэропорта: «Вызываю мистера Брэда Ветцлера, вызываю мистера Ветцлера. Пожалуйста, подойдите в отдел охраны, чтобы забрать рюкзак с лекарствами».

Анализируя прошлое, можно сказать, что я был человеком без какой-либо связной истории о себе, о детстве и о том, как на меня повлиял отец. Именно поэтому я писал о чужих успехах и триумфах в попытке создать свою собственную. Далай-лама однажды сказал: «Причина, по которой романтические отношения так сложны, заключается в том, что они представляют собой попытку соединить реальность с фантазией». Я любил Ди. Но моя писательская карьера благополучно превратилась во второго любовного партнера. И я изо всех сил пытался сочетать реальность своей жизни с фантазией о работе мечты.

Тогда я этого не понимал, но большая часть моего стремления была ошибочной попыткой угодить ушедшему из жизни отцу. Это была неосознанная стратегия, попытка сказать: «Привет, папа. Посмотри на меня. Видишь, какой я умный и успешный? Видишь, как люди начинают меня узнавать? Будешь ли ты любить меня теперь? Пожалуйста…»

Я не только пытался угодить своему внутреннему критику; я также хотел вписаться в нашу культурную патриархальную парадигму: стать успешным по культурным стандартам, где главную роль играют деньги и статус. Мир, в котором человек, зарабатывающий на жизнь, работая школьным учителем или торговцем, имеет меньший статус, чем биржевой маклер, зарабатывающий большие деньги.

Когда мне было около пятидесяти, я дважды в неделю посещал сеансы психотерапии. Тогда мой доктор предположил, что у меня внутренний комплекс, развитый на фоне взаимоотношений с отцом. Вместо одной внутренней фигуры отца у меня их было две. Первая – это его идеализированная версия харизматичного, высокоинтеллектуального юриста, которому я практически ни в чем не отказывал, стараясь угодить.

Другая является более реалистичной версией отца, с которым я рос, который бросил меня ради пьянок, который словесно унижал, лгал, измывался и из раза в раз предавал. Этой версией был отец, который приходил на ужин пьяным и с которым меня вечно отправляли спать. Отец, причинивший огромную боль матери своим продолжительным романом на стороне. Из-за него я вечерами утешал мать и не понимал, за что мне это. Именно он разрушил нашу семью, долгое время над всеми издеваясь. Эта внутренняя фигура отца заставляла меня до отказа почек принимать отпускаемые по рецепту лекарства. Какие чувства я к нему испытывал? Я ненавидел его всей душой. За двадцать пять лет путешествий, за двадцать пять лет поисков себя, приема наркотиков, походов к психотерапевту, погони за сексом, любовью и мессиями всех мастей и обличий мне не удалось залечить эту рану, оставленную им.

В 2008 году доктор Уинстон рассказал мне о новом антипсихотике, который якобы имеет меньше изнурительных побочных эффектов, чем «Риспердал», «Зипрекса» или «Сероквель», которые я уже принимал: «Абилифай». Я решил, что нужно попробовать. В течение трех месяцев мой разум стал менее затуманенным, я начал испытывать больше эмоций, нежели ранее. Давным-давно забившиеся в уголки моей души эмоции вновь пробудились к жизни. Я больше не чувствовал себя так, словно в мой мозг и нервную систему набили вату. Вместо того чтобы спать до полудня, я начал просыпаться до рассвета, после чего читал или писал статьи. Самое поразительное, что у меня впервые почти за семь лет появилось либидо. Я жаждал прикосновений. Я жаждал секса.

Но мы с Ди забыли даже, как обнимать друг друга. Я был настолько эгоцентричным, так сильно стремился к успеху, что превратил свой брак в какую-то систему для утешения самого себя и поддержки амбиций. Мы начали посещать семейного психолога, хотя тот факт, что наш брак движется к финалу, становился все более очевидным.

Тем временем я начал флиртовать с женщинами в онлайн-чатах, и, как итог, у меня завязался роман. После встречи с этой девушкой я вернулся домой, меня слишком мучала совесть, я не мог больше находиться в браке, поэтому с порога признался во всем Ди. Приняв решение, что мне стоит съехать, я снял квартиру, все еще презирая себя за измену. Если бы мы с Ди продолжали жить вместе, мой поступок ничем бы не отличался от поступка отца. Вот так просто я бросил свою жену и одновременно лучшего друга, который был со мной на протяжении пятнадцати лет, чтобы не стать как отец. На сегодняшний день мы с Ди друзья, но я все еще глубоко стыжусь своего импульсивного и ужасного поведения.

И все же, возможно, это звучит как оправдание, но я знал, что мне предстоит долгий путь исцеления и что с ним я должен справиться в одиночку. Во мне словно сочетались две личности: личность подростка, которому нужно было повзрослеть, и старого мудреца, который уже достаточно настрадался, прожив жизнь, и познал ее глубинный смысл. В тот момент я мечтал скрыться где-то в гималайской пещере и не возвращаться в реальность.

Тогда я еще не знал, сколько же интересного меня ждет впереди, чего бы не произошло, будь мы с Ди до сих пор в браке.

Первое время новой жизни в роли холостяка было непростым. Через несколько месяцев я разорвал роман с той девушкой, с которой изменил Ди. А затем начал встречаться и спать со всеми подряд, устраивал интрижки на одну ночь и заводил кратковременные отношения продолжительностью в неделю или месяц, которые вспыхивали, разгорались, а потом быстро угасали.

У окружающих мой разгульный образ жизни не вызывал восторга, и поэтому одна из моих подруг решила познакомить нас с Андреа – умной сексуальной девушкой, увлекающейся скульптурой. Ее детство и юность прошли в Санта-Фе, а еще, по ее словам, у нее были корни русской царской семьи. Андреа создавала необыкновенной красоты скульптуры в стиле «ассамбляж» и коллекционировала антиквариат. Несомненно, я влюбился в нее с первой же встречи, и с того момента мы стали неразлучны. Но тогда я все же обманывал себя, что готов к отношениям. Всего через четыре месяца после знакомства я переехал в ее обставленный антиквариатом дом, похожий на тот, что был в «Алисе в Стране чудес». Мы почти оттуда не выходили. Этот дом был подобен убежищу, в котором скрываются от бури.

Я больше не работал журналистом. Чувствовал себя слишком отрешенным. Разум был слишком затуманен, и когда я все же решился взяться за статью, не смог продвинуться дальше первого абзаца. Я постоянно писал и переписывал. Кроме того, из-за Интернета мне не могли нормально выплатить зарплату, а жил я на государственные пособия по нетрудоспособности. Андреа научила меня выбирать ценные вещи на гаражных распродажах. Мы открыли киоск на блошином рынке. Я прошел путь от автора статей, путешествующего по миру, до наркомана-затворника и старьевщика. Моей радостью было купить деревянную вешалку для одежды за двадцать долларов и продать как антиквариат на блошином рынке за тридцать. Мне и в голову не приходило, что такая жизнь не приведет ни к чему хорошему ни в финансовом плане, ни в романтических отношениях, но тем не менее впервые за последние годы я чувствовал себя живым. Я поддался своим чувствам, любил Андреа, и секс у нас был не так уж и плох. Во мне не угасала надежда, что скоро все наладится.

Через несколько месяцев после переезда я узнал, что меланома, которая изначально появилась у моей матери на левом глазу пять лет тому назад, быстро распространялась по всему телу. Вскоре я подружился с Полом, тридцатилетним племянником Андреа. Он был сообразительным, интеллигентным молодым человеком, но, к сожалению, как и я, принимал огромное количество лекарств от депрессии и биполярного расстройства. Пол жил с матерью и сестрой Андреа по имени Сильви. Раз в неделю мы собирались у них дома за обеденным столом, чтобы обсудить труды Карла Юнга, в особенности «Красную книгу» – странную, мистическую записную книжку, в которой он исследовал свое безумство и пытался разобраться в душевных переживаниях с помощью рисунков и письма.

Как-то раз, оторвавшись от кофе, Пол рассказал мне, что хочет попробовать познать себя и смысл жизни, ведя записи в подобном «Красной книге» блокноте. Его заметки и каракули были способом найти выход из тяжелого состояния, в котором он увяз.

– Брэд, эти наркотики убили во мне дух. Если я не найду решения, пока буду вести «Черную книгу», то покончу с собой и физически.

Спустя годы я с горечью и стыдом вспоминаю то, как слабо среагировал на его слова.

– Я понимаю, что тебе трудно, Пол, и, поверь мне, не виню тебя. Надеюсь, что ты со всем справишься и сумеешь разобраться в себе, а если этого не произойдет, я никак не осужу твои действия.

Два месяца спустя в 5 часов утра, когда мы с Андреа лежали в постели, зазвонил телефон. Андреа ответила. По тону голоса было сразу понятно, что произошло.

– Мы сейчас приедем, – сказала она и положила трубку.

Я вошел в дом вслед за Андреа, обнял Сильви и направился к неподвижному посиневшему телу Пола, лежавшему на полу в прихожей. Полицейские, следователи и коронер занимались привычной им работой – расследовали самоубийство.

Я сел рядом с обнаженным, если не считать белых трусов, телом Пола и, положив руку ему на сердце, произнес безмолвную молитву. Слезы текли ручьем. Потом я сел за кухонный стол, где мы так часто встречались, и присоединился к беседе родных и близких о том, какой доброй, но ранимой душой обладал Пол. За столом также упомянули несчастный случай, который ему пришлось пережить в детстве. Пол подвергся сексуальному насилию, попав в руки педофила. Еще одной темой для обсуждения была психиатрическая индустрия, ее провалы и ироничная склонность верить, что наркотики – единственное решение проблем психического здоровья.

Коронер попросил меня помочь положить тело Пола в оранжевый нейлоновый мешок для трупов. Мы расстелили его на ковре рядом с ним. Я взял Пола за ноги, а коронер за руки, и, перетащив его, мы положили тело в мешок. Я застегнул молнию на груди, коронер сделал то же самое, спрятав лицо. Когда тело Пола было полностью закрыто в оранжевом коконе, я почувствовал печаль, но в то же время и облегчение. Печаль из-за того, что его жизнь оказалась слишком коротка и трагична; облегчение, так как страданиям этого юного мальчишки пришел конец.

Я помог поднять Пола на каталку, и мы с коронером покатили его к катафалку, ожидавшему на подъездной дорожке. Наблюдая, как машина отъезжает, я почувствовал неприятные, вызванные волнением спазмы в животе, которые мне не приходилось ощущать долгие годы, пока я пичкал себя таблетками. Чувство тревоги казалось таким чуждым и далеким, будто я столкнулся с этим впервые. Я не знаю, как описать это состояние, но оно было подобно тому, что часть меня, проявляющая заботу о себе и затаившаяся где-то глубоко на дне души, вновь пробудилась после долгого-долгого сна. Впервые во мне появилось желание спасти себя, защитить, сделать то, что помогло бы мне вырваться из состояния застоя и двигаться вперед. То, что помогло бы мне исцелиться.

Я сказал Андреа и Сильви, что мне нужно пойти домой немного вздремнуть и что скоро я вернусь. Зайдя в дом Андреа, я лег и заплакал от ощущения внутренней пустоты и полного хаоса, в который я превратил свою жизнь, словно я тонул в бескрайнем море. Это глубокое стремление начать ценить себя и свою собственную жизнь никуда не делось. В то же время меня переполняли сомнения, что в возрасте сорока семи лет у меня хватит мужества, выносливости и времени, чтобы сделать шаг к новому себе. И да, я прекрасно понимал, что мой путь к спасению будет долгим и тяжелым.

Следующие месяцы тянулись медленно. Жизнь с Андреа уже не казалась такой насыщенной и беззаботной, да и как таковых поводов для радости не было. У нас абсолютно не осталось сил, словно обоих засосало в огромную черную дыру. Мы метались в поисках спасательного круга, но единственное, за что нам действительно нужно было держаться, так это друг за друга.

Однажды, ведя свой личный дневник, я вспомнил про свою одержимость Иисусом в детстве. Тогда мне пришла в голову одна идея. Накануне вечером я читал статью о недавно проложенной пешеходной тропе на севере Израиля. Вероятно, она являлась дорогой, по которой следовал Иисус, когда покинул дом в Назарете и отправился к Галилейскому морю, чтобы начать трехлетнее служение. Эти три года крайне изменили духовную и политическую историю западной цивилизации. Путь назывался «Тропа Иисуса».

Закрыв дневник, я подошел к компьютеру и сделал наброски статьи для одного из редакторов журнала «New York Times», с которым нам уже приходилось работать много лет назад. Недолго думая, я рассказал ей о своей идее пройти по тропе Иисуса и написать статью от первого лица. Она бы отлично подошла для разворота о путешествиях. Несколько часов спустя редактор дала согласие.

Увидев ее ответ, я словно вдохнул глоток свежего воздуха. Да, я решил написать еще одну статью, но на этот раз для самого себя, и это имело огромное значение. Статья не была предназначена для очередной рекламы в журнале; она должна была тронуть души людей. На этот раз я писал для вдохновения и поднятия духа. Я писал, чтобы приблизиться к той святости, которую почувствовал в Индии и, вероятнее всего, не ощущал с тех пор.

Я зашел на сервис для покупки авиабилетов и забронировал рейс до Тель-Авива, который должен был состояться через двое суток. Спустившись вниз, где отдыхала Андреа, я рассказал ей о своих планах:

– В воскресенье я уезжаю в Израиль, буду писать статью о путешествии. Меня не будет некоторое время.

– И на сколько ты уезжаешь?

– Я еще не знаю, милая. Но мне кажется, что я вернусь не раньше чем через месяц.

В воскресенье в 5 утра за мной приехало такси, и мы направились в аэропорт Альбукерке.

Сев в самолет, я выпил снотворное, затем «Лоразепам», провалился в сон, а спустя сутки проснулся на Святой земле. Покинув аэропорт, я обменял доллары на шекели и взял в аренду машину. У меня было всего 3000 долларов, и я даже не купил обратный билет. «Все будет нормально. Даже с таким малым количеством средств проблем не возникнет», – подумал я, проезжая по зеленой прибрежной равнине Израиля в сторону Галилеи.

Заехав в центр Назарета, я припарковал машину за заправкой и, несмотря на полную темень, устремил взгляд на указатель Старого города. Закинув рюкзак на плечи, я выпрямился, чтобы отрегулировать вес, и отправился любоваться темными узкими, выложенными камнем улочками и домами, построенными более тысячи лет назад.

Пятнадцать минут спустя я подъехал к воротам хостела, где забронировал номер.

– Здравствуйте, я Брэд, пишу статьи о путешествиях для «New York Times».

Работник хостела с улыбкой поприветствовал меня, а затем показал комнату, в которой мне предстоит жить. Бросив рюкзак в угол, я рухнул в постель. Если честно, сейчас даже не могу вспомнить, о чем думал в ту ночь. Тогда я был слишком уставшим и быстро уснул, но, подозреваю, мои мысли были о том, каким же долгим и странным был этот перелет.

Проснувшись на следующее утро, я надел те же шорты и рубашку, которые верно служили мне во время путешествий, и пошел на завтрак в кафешку хостела.

Несколькими днями ранее я договорился встретиться с человеком, обнаружившим эту тропу. Взяв с собой карту, я направился ко входу, где он, как оказалось, уже ждал меня. Мы поприветствовали друг друга, затем он любезно познакомил меня с молодыми гидами лет двадцати с небольшим. Они должны были сопровождать меня в четырехдневном походе, во время которого мы планировали пройти 64 километра по тропе Иисуса.

Мы вышли со двора, и именно тогда я заметил начало тропы – всего два слова, написанные оранжевой краской на стене здания: Тропа Иисуса. Стрелка указывала направо. Посмотрев в ее направлении, я увидел ступени, ведущие в гору. Сотни, тысячи ступеней, ведущих вверх. Так открылся путь из Назарета в следующую главу моей жизни. Не было никаких сомнений относительно моей идеи вернуть тело и разум к жизни. Это путешествие и эта работа по раскопкам моей души обещали быть тяжелой священной битвой за самого себя. Я кивнул ребятам головой, затянул ремни на рюкзаке и сделал первый шаг к своему светлому будущему.

Я поднимался по крутым ступеням через Старый город Назарета по таким узким улочкам, что не видел неба. Ступеньки были расположены на неравном расстоянии друг от друга. Некоторым хватало одного большого шага, в то время как другим требовалось два или три мини-шага и прыжок. Я изо всех сил пытался завершить подъем. И было так много приятных отвлекающих факторов: виды, запахи и звуки. Я проходил мимо полутемных кафе, гудящих от болтовни старых бородатых мужчин, потягивающих крепкий кофе по-арабски, и магазинов специй в арабском стиле, переполненных разноцветными порошками: ярко-желтыми, красными, жженой умбры и даже черными. Нельзя было даже зайти за покупками. Я продолжал подниматься, потея и жадно хватая ртом воздух. Свежий пятидесятиградусный воздух охлаждал мои легкие, но я не мог насытиться им, поэтому приостановился отдышаться – голова опущена, руки на бедрах, я вдыхал так глубоко, как только мог. Но, шаг за шагом, я медленно продвигался вперед.

Мне нужен был стабильный темп, чтобы пройти сорокамильный маршрут по Тропе Иисуса за следующие четыре дня. На подсознательном уровне я понимал, что не просто иду по тропе, а вступаю в новую жизнь. Я понимал, что мне нужно написать новую, совершенно иную главу своей жизни. Но я остро осознавал, что не знаю как, и это меня пугало.

Возможно, мне придется найти новый способ заработка. Мне также предстояло научиться поддерживать близкие отношения с друзьями и, как я надеялся, с партнером. Мне нужно было бы быть более разборчивым в том, кого я впускаю в свою жизнь и сердце. Я не был уверен, что у нас с Андреа все получится. Эти мысли давили на меня и заставляли сердце выскакивать из груди.

Но если мой пульс учащался, то само время, казалось, замедлялось.

В конце концов я остановился. Мое дыхание выровнялось. Я приложил руку к сердцу и почувствовал все. Просто почувствовал. И когда я это сделал, хаос внутри и снаружи замедлился. Я действительно начал кое-что замечать. Реальные вещи. Приятные. Например, людей, которые по-доброму общаются друг с другом. Я заметил нежную улыбку пожилой лавочницы. Она действительно улыбалась мне? Я услышал детский смех. Увидел пару, держащую друг друга в теплых любящих объятиях. Это был мир, на который я в последнее время не обращал особого внимания. Видел ли я доброту? А как насчет того, что внутри меня? Была ли во мне доброта? Может быть, я был и вполовину не так плох. Я призвал себя уделять больше внимания тому, что мир НЕ разрушается.

И, черт возьми, было здорово снова отправиться в путешествие спустя столько лет жизни в закрытом помещении на гиперпрепаратах, практически прикованным к дому. И хотя я поехал ради статьи «New York Times», я делал это не ради них, а ради себя. Новое, незнакомое мне чувство. Мне не нужна была затрещина. За пятнадцать лет работы редактором и писателем о путешествиях я написал так много статей, что еще одна в резюме не принесла бы ничего хорошего ни мне, ни моему эго. На этот раз я был здесь для себя. Я был здесь, потому что мне нравилась эта тема и я хотел узнать о том, где жил и ходил Иисус, что он, возможно, делал. Узнавая больше об Иисусе, я также хотел узнать больше о себе и о том, почему мой детский интерес к этому пророку был таким сильным и пылким. Иисус был ярким, священным пятном, которое просвечивало сквозь мрачный беспорядок моих детских воспоминаний. И самое главное, я был здесь, потому что хотел жить.

Я приехал на Святую землю по многим причинам, которые казались мне подлинными и правильными. То, как реагировало мое тело, подтверждало это. С каждым шагом я замечал благосклонность к моему присутствию всего окружающего. Я чувствовал свои ноги и землю под ними. Прочно, заземляюще. Средиземноморский воздух в легких освежал и бодрил. Я был готов перестать предавать себя с помощью наркотиков, угождения людям, погони за успехом.

Я знал, что мне предстоит пройти долгий путь и что хождение по стопам Иисуса в течение нескольких дней, каким бы сложным и увлекательным оно ни было, не исправит меня и не заставит почувствовать себя цельным. Я бы не перешел от продажи барахла на блошином рынке к успеху в новой карьере, и я не смог бы волшебным образом избавиться от своей депрессии и одиночества.

После часа подъема по ступенькам, впитывая наэлектризованную живость этого маленького оживленного города, я добрался до последней ступеньки и вышел на оживленную магистраль. Небо открылось широким голубым полотном, усеянным пушистыми кучевыми облаками. Мимо проносились легковые автомобили, такси и небольшие грузовики. На пешеходном переходе я нажал кнопку светофора на фонарном столбе и подождал, пока изменится сигнал. Мои ноги болели от подъема, но я мог честно сказать, что боль была приятной. Вроде того. Я посмотрел на зеленые коровьи пастбища и заметил коричневую линию тропы – именно туда я и направлялся. Чтобы перевести дух, я достал из рюкзака карту «Тропы Иисуса» и просмотрел ее.

Тропа пересекала регион, известный как Галилея, чередующийся зелеными и холмистыми, горными и скалистыми местами, традиционно считающимися местом рождения Иисуса из Назарета. Тропа вела на север к национальному парку Ципори, затем через арабскую деревню Машхад и на восток к Кане, где Иисус превратил воду в вино на свадьбе, что стало одним из его самых известных чудес. Затем тропа направлялась на восток через лес Бейт-Кешет к старой военной базе. Она проходила в пределах видимости горы Фавор, места еще одного чуда – Преображения. В детстве эта трансформация приводила меня в замешательство. Иисус взбирается на вершину горы, и на глазах его учеников он становится ярко-белым. Став взрослым, я начал замечать прекрасный символизм в этой истории. Иисус демонстрировал свое сияние. Он был человеком благочестивым. Намекал ли он своим ученикам, что они – и, возможно, все мы тоже – одинаково лучезарны и благочестивы, если бы только остановились и обратили на это внимание?

Оттуда тропа соединялась со старой римской дорогой в Дамаск. Той самой дорогой, по которой путешествовал еврей по имени Савл, когда в него ударила молния. Его посетил воскресший Иисус, и он мгновенно преобразился, изменив свое имя на Павел и став одним из самых важных христианских евангелистов. Тропа проходила мимо древних синагог, где учил Иисус. Она проходил над Рогами Хаттина, двуглавой горой, местом решающей битвы крестовых походов. Тропа проложила свой путь через современный кибуц, одну из первых групповых ферм нового государства Израиль, и мемориал Холокоста. После этого тропа поднялась на гору Арбель и спустилась с обратной стороны, мимо пещер, где зелоты прятались от римлян. Он спускался мимо горы Блаженств к Галилейскому морю, где, согласно библейской истории, Иисус накормил тысячи людей рыбой из одной корзины, успокоил бурю и ходил по воде. Далее след вел в Капернаум, родной город двух из двенадцати апостолов, Петра и Андрея. Здесь, в одной из синагог, Иисус учил в течение первой части трехлетнего служения, кульминацией которого стало его распятие в Иерусалиме – смерть, предусмотренная римлянами для преступников.

Пока шел, я пытался размышлять об Иисусе, которого помнил. Об этой фигуре, которая была так важна для меня в детстве и давала убежище и много утешения. Я вспомнил, как засиживался допоздна, читал Библию и молился. Я молился, чтобы отец бросил пить. Молился, чтобы мама ушла от него. Молил о сне, о прекращении бессонницы, которая изматывала меня в школе. Молил о глупых детских вещах. Я помню, как усердно просил Бога о том, чтобы прожить достаточно долго, чтобы заняться сексом с женщиной. Наверное, я молился и о том, чтобы почувствовать связь, может быть, даже спасение. Я даже присоединился к группе, изучающей Библию. Я слушал рок-оперу «Jesus Christ Superstar»[6] и влюбился в образ Марии Магдалины. Иисус был не просто моим спасителем; он был моим другом. Вспоминая детство, я понимаю, что моя вера в Иисуса была достаточно здоровым способом справиться с депрессией и одиночеством, и, возможно, она защитила ту священную искру идеализма и надежды во мне. Ту искру, которой глубоко угрожали дисфункция и культура лжи в семье.

Существовал ли на самом деле Иисус? Почти наверняка да. Что неизвестно и, вероятно, не может быть известно, так это то, делал ли он что-либо подобное тому, что описано в Библии, или же текст является наложением языческих и более древних традиций, которые переписчики Библии приписывали Иисусу. На самом деле было много людей, которые жили подобно Иисусу. Они вышли из Галилеи и других регионов, чтобы бросить вызов традиционному еврейскому учению и деспотичному правлению Рима. Они назывались зелотами, путешествовали, учили других и прятались в пещерах у Галилейского моря, куда я и направлялся.

Но для меня не имело значения, был ли Иисус доказанной исторической фигурой. Мне просто понравилась история, персонаж, и я был очарован своей одержимостью им. Могло ли более глубокое погружение в историю Иисуса и хождение по его стопам привести меня к тому, чтобы раскопать те менее циничные и склонные к самоуничижению части себя, которые я потерял? Могу ли я заново открыть для себя новый здоровый способ видения духовности и Бога без наивности и жесткого фундаментального самоуничижения? Мог бы я снова стать христианином, но тем, кто воспринимал Иисуса скорее как метафору, историю, миф? Смогу ли я снова соединиться с чудом и любовью? Могу ли я открыть свое сердце?

Нам нужны истории. Нам нужна связная история о нашей собственной жизни. Вот цитата из книги Джоан Дидион «Мы рассказываем себе истории, чтобы жить»: «Мы ищем проповедь в самоубийстве, социальный или моральный урок в убийстве пяти человек. Мы интерпретируем то, что видим, выбирая наиболее приемлемый из множества вариантов. Мы живем, особенно если мы писатели, за счет наложения повествовательной линии на разрозненные образы, за счет “идей”, с помощью которых мы научились замораживать изменчивую фантасмагорию, являющуюся нашим реальным опытом».

Покойный писатель-натуралист Барри Лопес описал важность историй так: «Все держится на историях. Это все, что объединяет нас вместе, – истории и сострадание».

Что насчет меня? Мне нужно было и то и другое: новая история и серьезная доза сострадания, особенно такого, которое направлено на самого себя.

Очевидно, я снова хотел во что-то поверить, во что-то вне меня, что помогло бы мне познать себя. Но пока шел, я потерял концентрацию на своем нынешнем опыте, на том, как я хотел использовать это время в качестве вдохновения для своего будущего. В голову закрадывались воспоминания о детстве. Постоянно сложные отношения с моей семьей – тогда и сейчас. Ложь, позор, драки. В школе я был отличником, президентом студенческого совета и капитаном баскетбольной команды. Я был признан Наиболее Вероятным Кандидатом на Успех и стал Самым Вдохновляющим Студентом. Чувак, я был экстраординарным угодником, профессионалом своего дела. Но ни одно из этих достижений не вылилось в то, что ощущалось бы как принятие или любовь. Временами мне казалось, что это приносит мне противоположное: изоляцию и стыд. Или это была моя вина? Я часто упоминал о запоях отца. Однажды я выпалил за ужином, что знаю расположение секретной квартиры, которую он держал для своих романтических свиданий с соседкой. Хорошо это или плохо, но я не мог смириться с ложным утверждением, что мы были идеальной семьей. Широкий каньон между видимостью и правдой вонзился мне в бок, как копье. Маленькая ложь была ничем по сравнению с мета-ложью, которую мы были вынуждены принимать, рассказывать и пересказывать каждый день. Что мы были не просто порядочной семьей, но и необыкновенной. Мы были более успешными, богатыми и физически привлекательными, чем кто-либо из наших знакомых.

И вместе с этим налетом совершенства появилось множество негласных правил, которым нужно следовать: (1) делиться чувствами запрещено; (2) задача ребенка – вписаться в семейную систему, а не стать самим собой; (3) просить или заявлять правду запрещено; (4) нарушение этих правил приведет к тому, что вас будут игнорировать, подвергать остракизму, закрывать от всех.

Чем больше я возмущался этими правилами, тем тяжелее становилась моя жизнь. Ко мне стали относиться так, словно я был прокаженным, будто я стал проблемой, стоящей между семьей и довольством. С одобрения родителей мои брат и сестра придирались к моей внешности. «У тебя торчат зубы. У тебя грязные и уродливые пальцы на ногах. От тебя ужасно пахнет». И мое любимое: «Брэд, твое дерьмо воняет хуже, чем у кого-либо еще на планете».

И да, я признаю, что, с одной стороны, это звучит как обычное поддразнивание брата или сестры. Но в этом была какая-то особенная жестокость. За «нападением на Брэда» никогда не следовало подмигивания и объятий, не говоря уже о «Оу, но мы все равно тебя любим».

Поддразнивание сказалось на моей юной психике. Если мое дерьмо было самым вонючим на планете, то я и все мое существо, должно быть, отвратительны. Я беспокоился, что другие люди тоже считают меня таким. Я попытался отмахнуться от этого, но, честно говоря, это стоило того. В итоге я стал тем, кого они мне наговорили. Я носил серую мятую одежду, чтобы моя внешность соответствовала тому, что я чувствовал внутри. Неудивительно, что во время моего первого визита к психиатру я, не моргнув глазом, принял его диагноз «биполярное расстройство». Черт возьми, быть психически больным гораздо приятнее, чем иметь клеймо «отвратительный».

Будучи ребенком и подростком, я находился в постоянном конфликте со своей семьей и все же нуждался в них – конечно. Этот танец, это притяжение, желание быть частью чего-то, в то же время чувствуя себя совершенно чуждым всему, подействовало на мою нервную систему как яд. В тихом уединении своей комнаты я корпел над Библией, неистово молился Иисусу и однажды ночью уставился в зеркало в ванной на свою отросшую щетину и задумался, не Иисус ли я.

Когда эти болезненные воспоминания всколыхнулись во мне, я остановился и сделал глоток воды. Я чувствовал себя одновременно сонным и встревоженным. Я хотел остановиться, абстрагироваться, рухнуть на свой диван в Санта-Фе. Я жаждал оцепенения от наркотиков. Мне страстно хотелось исчезнуть. Мне ужасно хотелось принять «Лоразепам». Мне были необходимы «Декседрин», пиво и секс на одну ночь.

После экзистенциальной пощечины, которой стала смерть Пола, я начал отказываться от самых сильных отупляющих наркотиков. И когда они покинули организм, я ощутил положительный эффект. Почувствовал себя более осознанным. Более бодрствующим. Цвета листьев на деревьях казались ярче. Когда я слушал музыку, текстуры и тонкости звуков тоже казались богаче. Я просыпался. Я оставил «Лоразепам» дома в Санта-Фе. Я знал, что у меня в кармане был «Декседрин», но больше не мог накачивать себя амфетаминами, чтобы сбежать от всего.

Дыши, Брэд. У тебя все получится.

Как бы ни было чудесно получать больше осознанности и перспектив, были и минусы в том, что меня не так сильно накачивали лекарствами. Моя нервная система чувствовала себя разбитой, как будто в каждой ее клеточке застрял гравий. Я чувствовал себя так в подростковом возрасте и в начале двадцатых годов, прежде чем начал принимать лекарства. Я также имел дело с сильными абстинентными симптомами. Хуже всего было ночью: как только я засыпал, мои ноги начинали подергиваться сами по себе, и я резко просыпался. Мне казалось, что в моих бедрах и икрах завелись жучки или крошечные червячки. Желание пошевелить ими было сильным, поэтому я шевелился, чтобы унять нервный зуд, но это приносило лишь временное облегчение. В тот момент, когда я замирал, желание пошевелить ногами начинало нарастать снова. Беспокойные ноги кажутся незначительной неприятностью, но это мучительно. На протяжении недель и месяцев бессонных ночей я был несчастен. Я уже собирался вторгнуться в это чисто эмоциональное пространство, созданное усталостью.

Хуже того, у меня были приступы сонного паралича. Мне снилось, что я нахожусь глубоко под водой и не могу ни дышать, ни двигать конечностями. Казалось, я наполовину бодрствовал, наполовину спал. Я знал, что могу дышать, и все же не мог сделать ни единого вдоха. Я попытался закричать. Но ни один крик не сорвался с моих губ. Я старался все больше и больше. Рано или поздно приглушенные крики будили меня, и я лежал, тяжело дыша, весь в поту.

Мне становилось лучше, но я определенно не был здоров.

Тропа пересекала фермы и вилась через арабские деревни. Лающие собаки. Древние деревья. К трем часам дня я уже шел по городу Кана, мимо магазинов футболок и киосков, торгующих безделушками. Я зашел в белую церковь, сел на скамью и преклонил колени. Мне хотелось помолиться, но я не знал, что сказать. Было странно появляться в доме Иисуса после стольких лет и просить о чем-то. Я обхватил голову руками и немного поплакал от усталости. От того, что перестал принимать лекарства и не знал, что, черт возьми, искал и как бы я себя чувствовал или отреагировал, если бы нашел это. А потом я встал, вышел из церкви обратно на солнечный свет и снова пошел пешком. Я покопался в себе и нашел что-то позитивное, на чем можно было сосредоточиться: у меня была красивая девушка. Я бы написал отличную статью для «New York Times». Я опустил голову и подумал об Иисусе.

В течение следующих трех дней я путешествовал по Галилее. Я провел ночь в уютных домиках и в общежитии в кибуце. Вел теплые беседы с хозяевами о семье, культурных различиях и религии. Каждое утро я пристегивал свой рюкзак и отправлялся на прогулку.

Я шел по древней каменистой дороге в Дамаск. Поднялся на Рога Хаттина. Я прошел мимо развалин синагоги времен Иисуса, а затем направился к утесам Арбель с их изрытыми пещерами, где прятался не один мятежный мессианский еврей и готовил нападения на римские войска. Я думал о своем будущем и старался не ругать себя за свое испорченное прошлое.

Следующей была Гора Блаженств, где находилось центральное место в радикальном понимании морали и духовности Иисуса. Я понятия не имею, как такому угрюмому одинокому подростку, как я, удалось найти смысл, а может быть, и самого себя в этих словах. Но я сделал это, приправив меланхоличными текстами Нила Янга и Джеймса Тейлора.

Когда я был ребенком, наш дом затопило. Дважды. Во время сильных летних дождей вода из ручья на нашем переднем дворе затопила подвал, а затем и первый этаж, разрушив почти все, что было. Сырые диваны, покрытые коркой грязи, ковры и заплесневелые матрасы устилали нашу ухоженную лужайку перед домом. Впоследствии моя семья целыми неделями дышала заплесневелым воздухом и сидела на полу, окруженная жужжащими высокоскоростными вентиляторами и булькающими осушителями воздуха, колотя по плиткам пола, пока они не треснули и не поднялись. Все было покрыто плесенью, поэтому пол пришлось убрать. Несколько лет спустя во время старших классов я был дома один, когда случилось еще одно наводнение. Моих родителей не было в городе, целых два дня шел сильный дождь. На третий день вода начала медленно подползать к дому. Я почувствовал подступающую тошноту, когда она поднялась над крыльцом и ударилась о входную дверь. Я уже планировал побег, находясь по пояс в воде, когда дожди чудесным образом прекратились, и вода отступила.

Итак, я знаю кое-что о том, как мы, люди, справляемся с медленно приближающейся катастрофой. Когда вода только начинает подниматься, мы говорим себе, что ничего не произойдет. Мы тверды в своем неверии. Через полчаса, когда вода поднимается все выше, мы говорим себе, что это прекратится. Когда вода оказывается в футе от входной двери, мы думаем о том, чтобы уйти, но все еще ждем. Мы отрицаем. Торгуемся. Надеемся. Может, и молимся. Только когда вода переступает порог и начинает поглощать мебель, мы решаем, что сейчас самое время уходить. Но вода так высока, что нам приходится переходить вброд или даже вплавь добираться до безопасного места.

Когда я ехал по золотистому лунному пейзажу Иудейской пустыни с широко открывающимися видами бесплодных Иудейских холмов, похожих на огромных пробивающихся сквозь песок китов, к дверям подходила вода моей жизни. Я слишком долго ожидал спокойного и разумного самоспасения, теперь же мне не оставалось ничего, кроме как отчаянно карабкаться выше. Каждый раз, когда я моргал, видел мертвое тело Пола, лежащее на ковре в прихожей, а потом свое собственное. Я моргнул. Пол. Моргнул еще раз. Брэд. Я не мог дотянуться до воспоминаний о нашем последнем разговоре, когда Пол так многословно сообщил мне, что планирует покончить с собой. Я не мог смириться с семью годами, которые потратил впустую в жалком наркотическом угаре.

Вода заполнила подвал, и мне было страшно открыть дверь, чтобы заглянуть вниз, в эту глубокую темноту бездны. Пришло время плыть в безопасное место. Мне нужна была надежда. Я не мог точно сказать, как путешествие по Палестине, следование по стопам Иисуса и даже само крещение приведет к моему исцелению. Я просто знал, что это было то, что мне нужно было сделать. Какая-то глубинная часть моей психики (моя душа?) руководила мной. Возможно, это был автопилот. Я вспомнил слова Джина Савоя:

Была ли моя дорога там, где-то в этом лунном пейзаже?

В то же время я чувствовал себя готовым к реальному общению с самим собой. Я понимал, что должен внести коррективы в то, как живу, но не знал каким образом. Я запутался в своей жизни, особенно в том, что касалось моей собственной семьи. Пока я ехал, ко мне вернулось ощущение сиротства. «Почему?» – спрашивал себя я. Откуда взялось это глубокое чувство, что я не часть своей семьи, что я даже не часть своей собственной жизни? Я ломал голову. Но мысли путались. В итоге я вернулся к этому внутреннему ощущению. Это чувство одиночества, глубокое и безмерное, было правдивее любой мысли.

В глубине души была такая же суровая и раскаленная красная пустыня, как та, по которой я ехал. Я продолжал находиться в этом состоянии, и вскоре в голове закружились воспоминания из детства и взрослой жизни. В детстве и когда я вырос, моя откровенность касательно проблем моей семьи сделала меня врагом. Никто не хотел слушать. Постепенно меня вытеснили и обращались со мной как с изгоем. После развода с Ди меня больше не приглашали на семейные каникулы, о чем я узнал из социальных сетей. Когда я все-таки вернулся домой на время отпуска, я столкнулся с семьей, которая, казалось, рассматривала меня, мое стремление к открытости и честности как «проблему». Я каждую неделю посещал терапию с тех пор, как мне исполнилось двадцать пять, и прочитал бесчисленное множество книг по самовыручке и о том, как излечиться от тяги к созависимости и других последствий взросления в неблагополучной семье. Но единственное, чего я не усвоил (или что я отрицал), – насколько неохотно неблагополучные семьи могут взглянуть на себя со стороны. И то, как сильно я отрицал свою семью. Теперь я понимаю.

Большинство людей не стремятся к радикальной честности. Но тот наивный Брэд, который приезжал домой на День благодарения или Рождество в надежде на другой опыт, не мог понять, что они не хотят говорить о чувствах или отношениях, не говоря уже о том, чтобы обсуждать путь к самоисцелению. И хотя мой отец научился пить меньше, но он все еще продолжал выпивать, и, по моему опыту, он никогда ничего не делал, чтобы справиться со своими собственными эмоциональными проблемами или исправить тот ущерб, который нанес нашей семье. Тем временем мой старший брат Дэвид и его жена Лиза, оба успешные адвокаты и бизнесмены, по иронии судьбы превратили выпивку в хобби. Им нравилось рассказывать о своей растущей коллекции вин, болтать с сомелье и устраивать показательные выступления в ресторанах. Я мало что знал о семье Лизы, за исключением того, что ее младшая сестра, паршивая овца в их семье, боролась с различными зависимостями и покончила с собой, не дожив до сорока лет. Лиза редко говорила о ней, и я задался вопросом, были ли они близки. На праздничных ужинах я сидел за столом, потягивал газированную воду и слушал, как все говорят о последних изменениях в местных правилах зонирования, о новой мебели в загородном клубе и о других банальных вещах, о которых я не знал и которые меня не волновали. Я чувствовал себя незамеченным, разочарованным и злился на отсутствие эмоциональной близости. «Кто-нибудь недавно читал книгу, которая ему очень понравилась?» – промурлыкал я, с трудом выговаривая слова. К десерту каждый показал свое истинное лицо. В ход пошли оскорбления, мама плакала.

И все же я знал, что не смогу исцелиться сам. Я нуждался в обществе и даже, может быть, в отцовском совете. Но не было никого, кому я доверял. Очевидно, что обратиться к отцу я не мог. Дэвид тоже, казалось, никогда не был заинтересован в том, чтобы быть для меня источником информации, не говоря уже о дружбе. После колледжа он редко выходил на связь. Как мы оба начали карьеру, он редко отвечал на мои сообщения, электронные письма или звонки. Я понимал, что он был занят, но еще мне казалось, что я вызвал в нем что-то такое, что не позволяло ему проявиться. Хотя он был весьма успешен в бизнесе и они с женой выиграли полмиллиона долларов в Канзасскую лотерею, не чувствовал ли он угрозу из-за моего успеха и опыта писателя-авантюриста, моих путешествий и связей? Со своей семьей он перестал посещать Санта-Фе, который был их любимым местом в мире, еще до того, как я туда переехал. Когда я позвонил рассказать ему о контракте с Джорджем и записке от Джона Ф. Кеннеди – младшего, его голос понизился и казался недовольным. А когда большая семья собиралась вместе на каникулах, они с Лизой заметно раздражались, когда я делился историями о своих путешествиях. Позже, когда я перестал писать для журналов и моя уверенность растворилась в наркотическом тумане, они смеялись и закатывали глаза, когда я говорил что-нибудь о своей успешной карьере тревел-писателя.

Когда мы с Ди были женаты, она часто уходила с этих ужинов, почесывая затылок и спрашивая: «Почему они думают, что ты не добился успеха? Я этого не понимаю». Годы спустя, после нашего развода, ей иногда звонили мой отец и брат на ее день рождения и праздники, и она призналась мне, что они все еще так считают. «Как будто они говорят о ком-то другом».

Теперь я лучше понимаю динамику семьи. Или мне так кажется. Когда я окончательно затерялся в тумане, разговоры моей семьи обо мне должны были измениться. Им нужно было видеть во мне Уолтера Митти[9], обычного парня, который постоянно фантазировал о полной приключений жизни, потому что она была интереснее той, которую он проживал на самом деле. Когда по телевизору появилась реклама пива «Dos Equis» с участием самого интересного мужчины в мире, они рассмеялись и сказали, что это мой прототип. (Однажды они уговорили меня позировать для фотографии с непригодной для употребления бутылкой «Dos Equis». Я согласился, пытаясь воспринять это как безобидную шутку, но это было не так. Это было чистое предательство самого себя, и я чувствовал себя ужасно.) Как и тот Самый интересный человек в мире, я был неистовым нарциссом, нелепым лжецом, и годы моего успеха в качестве редактора, автора тревел-статей, обозревателя и автора сборника работ о природе, выпущенного крупным издательством, были плодом моего воображения.

Эта история, какой бы обидной она ни была, позже стала важным кусочком пазла и помогла понять, что произошло со мной: с моей жизнью, моим духом, моим самоощущением. Она также пролила свет на отрицание, дисфункцию, радикальную мужскую борьбу за власть и, возможно, токсичный нарциссизм, которые сформировали нашу семейную парадигму. Позднее, после того как Дональд Трамп стал президентом, картинка стала вырисовываться еще ярче. Трамп и его сторонники называли реальные факты «фейковыми новостями», и я чувствовал, что именно так моя семья относилась к фактам моей жизни и, по сути, к тому, кем я был как мужчина: в их глазах – фальшивкой.

Доктор Фрэнк Йоманс, профессор психиатрии Корнельского университета и ведущий эксперт по расстройствам личности, объясняет нарциссизм как «защиту от реальности». Он называет это формой психоза. Нарцисс постоянно и неосознанно рассказывает неправдивые истории о своей жизни и жизни других людей, чтобы защитить свое эго от фактов, признавать которые было бы слишком больно. Что бы ни происходило с моей семьей, для них я, похоже, стал сплошной фальшивой новостью. Мои истории стали фейковыми, и сам я был фальшивкой. Казалось, они выбрали меня в качестве семейного нарцисса, чтобы не смотреть на свою собственную жизнь и поведение. Возможно, я действительно рассказывал слишком много историй о своих путешествиях, чтобы произвести на них впечатление или завоевать их любовь. Может быть, я был несносен. Но я определенно был успешным редактором и тревел-писателем пятнадцать лет.

И все же, оглядываясь назад, я вижу, что причинял себе еще больше страданий, не принимая реальность этой семейной трагедии. Возможно, они хотели, чтобы у них был другой сын, а я хотел, чтобы у меня была другая семья. Тогда я не мог принять это в них и в себе и спасти себя от токсичности, просто уйдя. Конечно, я не мог этого сделать. Годы спустя на терапии я узнал, что «травматические узы» между людьми разорвать труднее, чем узы любви. Причина: люди будут боготворить тех самых людей, которые причинили им боль. Это похоже на то, как работает стокгольмский синдром.

К тому времени, когда я прибыл в Палестину, я изо всех сил пытался восстановить свою собственную историю. Я был готов отказаться от себя, от своей собственной правды и воспоминаний о том, чего достиг. Я верил в чужую версию себя больше, чем в свою собственную. Теперь, в этом святом месте, я задался вопросом, какова была истинная история моей жизни? Честно говоря, я не знал. Приезд сюда был моим способом поиска новой модели, другой парадигмы, цельной истории, на которую можно было бы опереться. Иисус был жизненно важной фигурой моей юности. Он казался идеальным мужчиной. Если отбросить религиозные аспекты истории, то это суть того, кем он был в этом мире. Он был отзывчивым, щедрым, добрым и стремился к справедливости для всех. Он был кем-то, кому мы, несовершенные люди, движимые неподвластными нам импульсами и хрупкостью, могли бы стремиться подражать. Иисус был сильным, сострадательным, милосердным, откровенным, и он не был слабаком перед лицом влиятельных людей и общественных организаций. Он высказал то, что думал, и столкнулся с последствиями. Кто бы не хотел быть похожим на Иисуса?

Со всем этим в голове и в сердце я ехал по Иудейской пустыне. Может ли это странное путешествие по истории, священным религиозным писаниям и моему собственному прошлому подсказать мне, как перестроить свою жизнь? Я должен был это выяснить.

Я увидел поворот к месту крещения в Каср-эль-Яхуде на западном берегу реки Иордан, сбавил скорость и съехал с шоссе на парковку.

Я был загипнотизирован – не тем, что вот-вот увижу, а красным знаком, вывешенным на заборе из колючей проволоки справа от меня: «Опасные мины!». За вывеской и забором было то, на что, как и следовало ожидать, должно быть похоже минное поле: акры за акрами грязи, образовавшие маленькие холмики, похожие на сусликов. После войны 1967 года, когда Израиль захватил Западный берег у Иордании, армия закопала в землю четыре тысячи взрывных устройств, чтобы никто не смог вернуть эту землю.

Каср-эль-Яхуд также был местом значительных событий Ветхого Завета. Изгиб реки был местом, где, согласно еврейским поверьям, израильтяне пересекли Иордан и впервые вступили на Землю обетованную. Еще это место, где, по преданию, пророк Иезекиль вознесся на небеса.

«Ух ты», – подумал я, выходя из машины на раскаленный тротуар. Минное поле рядом с местом, где Иисус пережил свое духовное возрождение и где еврейский народ впервые вступил на Землю обетованную? Для меня это было похоже на буквальное минное поле со смешанными значениями.

Я направился к пальмам, росшим вдоль реки. Тротуар прилипал к шлепанцам, как жевательная резинка. Минное поле сильно беспокоило меня, несмотря на то что оно находилось по другую сторону забора, но я мог легко обойти его стороной. Это было ничтожно по сравнению с другой пугающей вещью, припаркованной под пальмой: массивным автобусом с табличкой на лобовом стекле, указывающей на то, что его пассажиры были членами церкви в Далласе, штат Техас.

Я не смог сдержать улыбки.

Церковники из Техаса толпой ворвались в центр для посетителей, хотя я признаю, что лично они не так меня пугали. Это была тихая, милая многорасовая группа мужчин и женщин, сгрудившихся на деревянных ступеньках, спускавшихся к воде. Я улыбнулся и помахал пожилой женщине, которая выглядела такой восторженной, как будто только что выиграла техасский пауэрбол. Я пошел к дальней стороне деревянных ступеней, чтобы сесть и полюбоваться происходящим.

Именно тогда я заметил Иоанна Крестителя, стоящего по грудь посреди узкой, легко текущей реки. Плотный блондин с такой же козлиной бородкой, как у меня, оказался пастором, играющим важную роль для группы. На нем был белый халат, открывавший волосатую грудь. Это была не рубашка из верблюжьей шерсти, какую, как говорили, носил настоящий Иоанн Креститель. Этот современный Иоанн идеально подходил для этой роли. Его лицо сияло. Он был в восторге. Я на мгновение задался вопросом, были ли все эти люди на экстази.

Женщина средних лет с мальчишеской стрижкой стояла в воде рядом с современным Иоанном. Его рука покоилась на ее макушке, и он читал молитву, которую я не мог разобрать. Она радостно плакала и, казалось, пребывала в состоянии блаженного духовного подъема. Затем он посмотрел ей в глаза и, казалось, спросил: «Ты готова?» Она кивнула. Он положил одну руку ей на плечо, а другую – на поясницу. Он мягко оттолкнул ее назад, пока она не скрылась под водой на целую секунду. После он помог ей вынырнуть, сложил ладони чашечкой и три раза подряд вылил ей на голову полные ладони воды. К этому времени она уже громко плакала. Он обнял ее, а затем, положив одну руку себе на сердце, другой указал, что ей пора возвращаться на берег. Она выбралась из воды и вернулась на деревянные ступени, в это время другой церковник – пожилой мужчина с короткими седыми волосами и в очках в роговой оправе – осторожно спустился в воду и перешел вброд. Я наблюдал, как пастор повторил ритуал с этим человеком, а затем еще раз с двумя другими членами церкви. Учитывая, что в сцене участвовали американцы, групповое крещение могло бы показаться шоу-бизнесом, но я был приятно удивлен тем, насколько это было трогательно и мирно.

Крещения продолжались, но я увидел достаточно. Я отошел на сухой участок травы достаточно далеко, чтобы не слышать остальных, и размышлял об истории крещения Иисуса, которую довольно хорошо помнил, несмотря на то что прошло уже тридцать лет с тех пор, как я изучал ее. Где-то около тридцати Иисус покинул дом в Назарете и прошел пешком примерно 160 километров до Иерусалима. Именно там он узнал об Иоанне Крестителе, отщепенце, диком человеке, который прославился тем, что совершал новый вид духовного очищения в реке Иордан – адаптацию давнего еврейского ритуала очищения путем купания в освященной воде. Иоанн также учил, что покаяние и омовение в духовных водах являются путями к прощению грехов. Иисус пошел на восток, к Иордану, получить это очищение. Вода, особенно движущаяся, издавна была символом духовного очищения и самого духа. Евангелие от Марка ссылается на обещание, данное в книге Пророка Исайи: когда явится Мессия, Бог пошлет кого-нибудь «до него». Христиане верят, что этим человеком был Иоанн Креститель.

Когда Иисус пришел, Иоанн осознал его величие и сказал, что Иисус должен крестить его, а не наоборот. Но Иисус настаивал. Иоанн окатил его водой и благословил. Затем, согласно библейскому сказанию, разверзлись небеса, и Святой Дух сошел «подобно голубю», приземлившись на Иисуса. Именно тогда Иисус полностью осознал себя как Сына Божьего. Для Иоанна все сложилось не так хорошо: еврейская жреческая каста увидела в нем угрозу и приказала обезглавить. Его отрубленная голова была поднесена на блюде римскому правителю Ироду Антипе в 30 году нашей эры.

Палестина в то время контролировалась двумя уровнями власти: религиозным слоем – еврейскими лидерами Храма, и гражданским слоем – Римом. Римский префект во времена Иисуса, Понтий Пилат, обладал политической властью, но тесно сотрудничал со священниками Храма для поддержания порядка. Он не был глупцом. Он знал, что священники нужны ему для того, чтобы радовать массы, а в некоторых случаях и сдерживать их.

Христианский анализ заключается в том, что еврейская религия в то время стала в высшей степени ритуальной и коммерческой – мало чем отличающейся от коммерции в китайской церкви в Средние века. Чтобы получить прощение, нужно было часто посещать Храм, покупать животных для жертвоприношения, а затем платить священнику, чтобы он совершил это жертвоприношение от вашего имени внутри Храма. Такие действия умилостивили бы Бога и обеспечили рост урожая и восход солнца по расписанию. Для некоторых людей это срабатывало. Но если вы не могли позволить себе эти ритуалы или представляли духовную жизнь не так, как учили, то вас, должно быть, привлекали Иоанн Креститель или зелоты – люди, которых считали освободителями евреев от требований как традиционных священников, так и римского руководства. Можно попробовать поставить себя на место человека, находящегося в ожидании Мессии, о котором Писание говорило, что он уже в пути. Возможно, вы бы оплакивали убийство Иоанна Крестителя и были готовы увидеть в Иисусе кого-то значимого. Эти истории древние, но, возможно, не так уж трудно представить, что они происходят сегодня. Вы тоже хотели бы, чтобы ваша религия была революционизирована кем-то подлинным и основательным, кем-то, кто непосредственно влиял на вашу жизнь, деньги и духовность.

Теперь, тысячи лет спустя, я сидел на клочке травы в том месте, где Иисус получил свое первое божественное вдохновение и начал свой духовный крестовый поход, изменивший мир. Я был напряжен и чувствовал необходимость увидеть это место своими глазами и прочувствовать его на собственном теле. Я надеялся, что это поможет разглядеть что-то новое в себе или что-то вспомнить, но я не знал, что именно. Могу ли я найти здесь божественное вдохновение, как это было у Иисуса? Я не был спасителем, я знал это. Отнюдь нет. У меня не было работы, не говоря уже о цели. Но я все еще был искателем, и я пришел сюда, чтобы найти истинный путь. Я столько лет был прикован к дому, медленно пытаясь избавиться от всех тех амбиций, которые заставили меня стать тревел-писателем.

Слово «эго» сбивает с толку. В восточной духовности оно имеет негативный оттенок: именно эгоистичная часть нас встает на пути достижения просветления. Цель нашей жизни состоит в том, чтобы превзойти эго, соединиться с внутренним «я», которое уже видит, что наша личность и истории – не те, кто мы есть на самом деле. Когда мы соединяемся со своим «я», мы видим свою душу. И поскольку наша душа связана с душами всех людей и душой мира, мы соединяемся с Богом. Другими словами, мы можем медитировать на нашем пути к осознанию Бога. Но эго имеет совершенно иное значение и цель в западной психологической традиции.

Эго – это то, как мы относимся к миру. Нам нужно достаточно сильное эго, чтобы зарабатывать на жизнь, выстраивать отношения, жить со смыслом, целью и так далее. Многие люди, которые обращаются за лечением от психических заболеваний, имеют неразвитое или раздробленное эго. Наше эго – та часть нашего сознания, которая должна сталкиваться с неровностями и изгибами реального мира. Вам не нужно чрезмерно развитое эго, что является несовершенным определением нарциссизма, когда все, о чем вы заботитесь, – это вы сами, и вы пойдете по головам любого, кто встанет на пути ваших желаний или конечной цели. Этот тип занимает политические залы, представительские апартаменты на Уолл-стрит и каждый вечер пробирается в бары по всей стране. Но вам также не нужно неразвитое эго. После моего краха все эти высокие амбиции улетучились, открыв правду о том, что амбиции и грандиозность, чрезмерно компенсирующие мой ядовитый стыд и никчемность, действовали как эго. Я чувствовал себя так, будто у меня не было прочного центра и основы. Что осталось от меня, когда я забросил карьеру, отношения, семью, таблетки? Я чувствовал себя таким же мутным, как илистый Иордан.

В 2012 году я этого не понимал, но сейчас я вижу, что мне нужно было развить здоровое эго, которое было раздавлено в годы моего детства. В 2012 году я не мог понять, что это проблема, поэтому понятия не имел, как ее решить. Мне нужно было перестроить себя, но карты не было, потому что я не был уверен в отправной точке – в себе. Я знал, что не хочу становиться еще одним засранцем-американцем, чрезмерно сосредоточенным на достижениях, деньгах, приобретениях, конкуренции, прискорбно оторванным от всех своих чувств, кроме гнева. Я играл в эту игру, и мне не было интересно перестраивать свою жизнь только для того, чтобы снова попасть в те же ловушки, которые привели меня к нервному срыву. Я не собирался возвращаться в общество, чтобы надрывать задницу ради покупки огромного пикапа или переделывания своего подвала в изысканный развлекательный центр. Я не хотел быть частью американской мечты, но у меня не было мечты, которой можно было бы ее заменить. И теперь я просто не чувствовал вновь восстановленной веры в Иисуса, которая могла бы вдохновить меня на ясный путь, чего я бы хотел получить от этой поездки на родину христианства. Единственное, что я знал (маленькая, тихая часть моего нутра знала), – духовность может сыграть значительную роль в том, что мне нужно для построения жизни, важной для меня. Каждый известный мне духовный путь требовал от своих последователей одного и того же: смирения. На занятиях по изучению Библии в детстве я усвоил, что, если мы хотим преобразиться, мы должны начать со смирения в отношении того, с чего мы начинаем.

Полный жалости к себе, я бросил маленькую палочку в реку и смотрел, как она плывет на юг, к Мертвому морю. Я знал, что она никогда туда не попадет. Я читал, что река Иордан пересыхала; в нескольких милях отсюда этот плавно текущий ручей превращался сначала в тонкую струйку, а потом в песчаное русло. Мне самому захотелось исчезнуть.

Я надеялся, что здесь буду чувствовать себя по-другому; я думал, что, возможно, у меня будет момент, подобный удару молнии Саула, и я стану своей версией Пола. Я надеялся почувствовать вдохновение, прилив сил, готовность приступить к следующей главе своей жизни. Даже если бы я не верил в Иисуса Христа, я надеялся, что, если я сяду у Иордана, возможно, я почувствую, как Святой Дух входит в меня – или какой-то другой дух. Снова стать помешанным на Иисусе было бы не лучшим решением, но это, по крайней мере, дало бы мне путь вперед с четкими ориентирами моего прогресса. Я надеялся, что, возможно, здесь я почувствую знаменитую любовь Иисуса, описанную в тексте песни: «Jesus loves me, this I know»[10]. Я на многое надеялся, но, написав это сейчас, понимаю, что надежда не очень хорошая стратегия для самопреобразования. Когда мы пытаемся трансформироваться и измениться, мы должны проникнуться определенной долей оптимизма в отношении того, что мы можем перейти на другую сторону, что наша жизнь может стать лучше, что все дерьмо изменится. Без оптимизма может быть трудно выполнять тяжелую работу по занятиям йогой, регулярной медитации, посещению терапевтических сеансов. Но надеяться – желать, чтобы все стало лучше, или молиться о том, чтобы наша жизнь или мир станут другими, – бесполезно. В тот день я все еще слишком сильно полагался на надежду.

Когда палка, которую я бросил, исчезла за поворотом, я заметил, что вокруг тихо, а рядом никого нет. Техасцы отошли от реки и вернулись к автобусу, ожидая посадки. Я почувствовал, как по мне пробежала слабая волна жара. Легкое волнение от того, что я нахожусь в одиночестве в этом популярном священном месте, пробилось сквозь летаргический, мертвенный груз моих безнадежных мыслей.

Я не думаю, что осознанно решил сделать то, что сделал дальше.

Я еще раз огляделся, чтобы убедиться, что я действительно один. Я снял сандалии и рубашку, подтянул шорты до талии и снял солнцезащитные очки, положив их поверх сандалий. Затем я перевел взгляд на середину реки, на глубокое место, где только что стоял современный Иоанн Креститель, благословляя свою паству легкими погружениями в воду. Я сошел с деревянной лестницы в реку. Вода была по щиколотку. Я сделал еще один шаг. Ее уже по колено. И еще один. По бедра. А потом до пояса. И так пока я не оказался посреди реки Иордан по грудь в воде. Вода была теплой и мутной, в отличие от свежих, прохладных ручьев в Колорадо рядом с моим домом. Но в данный момент это не имело значения. Это казалось глубоко очищающим, даже спасающим жизнь. В отличие от наводнений моей юности, я даже радовался той темноте, которая подступала с водой к моему торсу. Вместо того чтобы убегать от этих вод, я хотел, чтобы поток наполнил меня, заменил мою собственную кровь.

Я посмотрел вверх, в сторону Иерусалима. Я все еще был один, что само по себе казалось маленьким чудом. Вдох. Выдох. А потом еще раз. Я нервничал. Но почему? Какой смысл был во всем этом? А потом я сделал такой глубокий вдох, что мне показалось, я могу воспарить в космос. Я согнул колени и оторвал ступни от речного дна. Моя голова погрузилась под воду. Я остался там. Я замер, крепко зажмурившись от мутной воды, воздух медленно выходил из носа.

Мне обязательно выныривать? Мои мысли вернулись к тому майскому вечеру на Уайт-Ривер в Арканзасе. Я почувствовал, как твердое шершавое бревно прижалось к моему худенькому детскому торсу и как сломанные ветки впиваются мне в кожу. Я почувствовал, как течение вверх по реке сильно вдавливает меня в бревно, а течение вниз по реке тянет мои тонкие конечности. Странным образом, когда так много всего может произойти в одно мгновение, я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, насколько большой контейнер мне понадобится, чтобы вместить все таблетки, которые я запихивал себе в глотку на протяжении многих лет в надежде, что они спасут меня, сделают другим, сделают цельным. Пикап? Самосвал? Мусоровоз? Затем я представил, как наркотики, которые все еще находились в моем кровотоке в тревожно больших количествах, смываются вниз по реке. Я воображал, что мои грехи смыты. Все до единого.

Я нащупал песчаное дно и встал. Когда моя голова показалась из воды, я почувствовал, как из моего живота поднимается поток эмоций через грудь, шею и челюсть, а затем из моих глаз хлынули слезы. Я громко заплакал.

Господи Иисусе, где ты, черт возьми, находишься? Где же любовь? Где же доброта? Где же эта гребаная благодать?

Когда я вышел из реки, по моему телу запульсировало новое чувство, теплое и наполненное. Оно двигалось как энергия, но в то же время казалось твердым. И к тому же сильным. Это чувство наполнило мои ноги, а затем и туловище. Мне казалось, что в форму моего тела заливают горячую жидкую сталь. Это ощущалось как сила, но без острия. Это ни на кого не было направлено. Это просто было. Я попытался облечь это в слова: это было похоже на выживание. Я был здесь. Все еще здесь. Я был жив, в этом теле, в этой реке, в этот момент, прямо сейчас. Я пережил самые мрачные дни, когда был убежден, что, возможно, не переживу ночь, слишком сбитый с толку тем, кто я такой, почему я чувствовал себя таким одиноким. Временами мне казалось, что я действительно умираю изнутри.

Но я не умер. И я не собирался этого делать. Не сейчас. Я собирался найти дорогу домой. Только не в Канзас. Ко мне.

Когда я вернулся в машину, горячие виниловые сиденья обожгли кожу на моих ногах. Моя одежда выглядела как будто я купался в болоте. Я завел машину и медленно проехал мимо знака «Опасные мины!». Какой же этот знак восторженный и в то же время глубоко печальный. Я проехал мимо колючей проволоки, мимо куч грязи и выехал на шоссе.

Я был сбит с толку тем, что только что сделал, и все же надеялся, что это было нечто большее, чем глупое развлечение, мимолетный приступ глупости или страха. Я отчаянно хотел, чтобы это значило что-то большее, чтобы обозначало именно то, чего я жаждал, чтобы это было правдой: больше никакого хаоса. Больше никакого стыда. Больше никаких страданий. По общему мнению, я был слишком оптимистичен. Я снова возлагал свои надежды на что-то внешнее, что могло бы спасти меня, сдержать меня и исцелить. Но на этот раз это были не таблетки, не женщина, не повышение по службе, не пикантная история и не почести. Я знал, я верил, что это было началом, и очень важным началом. Транс моей жизни – стыд, избегание, эскапизм, коктейль из лекарств – не был смыт. Я все еще был в этом трансе. Разница была в том, что я заметил выход. Теперь единственный вопрос заключался в том, как мне открыть дверь?

За несколько недель до поездки жарким субботним днем, когда я раскладывал свои вещи для продажи на воскресном блошином рынке, я нашел свою детскую Библию в кладовке. С тех пор я внимательно изучал подчеркнутые отрывки, которые читал подростком, с едва понятными заметками на полях о том, как я мог бы жить в духе Священных Писаний. Я нашел несколько мудрых замечаний о том, как мне нужно любить несносных людей из моего класса, в дополнение к нескольким предостережениям о мастурбации. Иисус ничего не говорил об этом, насколько я знал, но, когда я был подростком, у меня было сильное чувство, что он бы этого не хотел.

Когда я отъезжал от реки в Иерусалим, мне хотелось держаться подальше от наркотиков. И я знал, что мне понадобится сила (возможно, даже уровень силы Святого Духа), чтобы продолжать снижать дозы, когда я вернусь домой. Я чувствовал, что мое пребывание в Иордании не решит этот вопрос полностью. Пока я вел машину, мои мысли вернулись в знакомое русло, я обдумывал и перерабатывал свое детство, особенно мои сложные отношения с отцом. Я редко испытывал с ним близость или что-то общее. После всего я перестал доверять ему, и, думаю, он реагировал на меня неоднозначно, иногда прямо отвергая. Я читал в книгах о детских травмах, что ребенок учится доверять своим собственным инстинктам, имея доверительные отношения с родителями. Ребенку, который растет с родителем, искажающим реальность посредством отрицания и лжи, будет трудно доверять своим собственным суждениям о реальности, Вселенной и даже о себе. Он не сможет развить здоровые привязанности к другим людям. Когда я в отчаянии говорил о том, что я не могу понять, кто я такой, он обвинял меня в том, что я злюсь, или говорил, что я причиняю ему боль. И если я не высказывал своего мнения, закрывался в своей комнате и читал Библию, чтобы попытаться утешить себя, я испытывал тошнотворное чувство слабости, а сразу за этим было столь же ужасное чувство того, что я предал себя. В любом случае я ложился спать с чувством, что во всем виноват сам. Вина прилипла ко мне, как собачье дерьмо к ботинку, стыд преследовал меня повсюду, куда бы я ни пошел. Я чувствовал себя опустошенным. Я начал не доверять отцу, да и остальным членам моей семьи тоже; жил с ними, но как посторонний. И это чувство, что я чужак в своей собственной семье, временами приводило меня к такому разочарованию и одиночеству, что я тоже говорил обидные вещи. Они что, вытолкали меня вон? Или я медленно, день за днем, уходил по собственному желанию? Может ли и то и другое быть правдой?

Господи Иисусе! Жизнь так сложна, думал я, роясь на полу машины в поисках бутылки воды. По крайней мере, Иисусу не приходилось иметь дело с психологическим мышлением. Но, черт возьми, его отец тоже был требовательным. Гораздо требовательнее, чем у меня.

Воды нигде не было, поэтому я открыл приложение для аудиокниг, чтобы послушать, что было дальше после крещения Иисуса.

Теперь его путешествие стало ясным, и Иисус отправился через Иордан в «пустыню» (землю вокруг близлежащего города Иерихона), где он медитировал и постился в течение сорока дней, прежде чем столкнулся с Сатаной, который подверг его трем искушениям. Однако к этому времени Иисус был на подъеме в духовном плане; он был полностью испытан и готов начать свое служение. Он помчался обратно в Назарет, где начал преподавать в синагогах, прежде чем его выгнали из города разгневанные местные жители, которые обвинили его в богохульстве после его заявления, что он Сын Божий.

Воздух накалялся. Я предположил, что температура должна быть не менее 100 градусов. Мне действительно нужно было что-нибудь выпить. Я задался вопросом, есть ли в Палестине магазин «Seven-Eleven», когда увидел указатель на Иерихон и вспомнил ветхозаветную историю о стене Иерихона, о проститутке, которая верила в Бога и поэтому была спасена от разрушения, когда она пала. Я съехал с шоссе в поисках магазина, где могли бы продаваться прохладительные напитки, и оказался на грязной стоянке с верблюдом и киоском с лимонадом.

В киоске я заказал два лимонада у владельца-палестинца.

– Что это за верблюд? – спросил я.

Верблюд стоял совершенно неподвижно, не считая пасти; он корчил странные гримасы и высовывал язык. Я наблюдал, как мужчина выжимает сок из двух лимонов в банку, добавляет воду и сахар и перемешивает.

– Я катаю туристов на верблюде. Хотите?

– Нет, спасибо. Однако это впечатляющее животное. Это правда, что они могут долгое время обходиться в пустыне без воды? – это был единственный вопрос, который я придумал.

– Я не знаю, – сказал он. – Это верблюд моего брата. Я держу этот киоск и предлагаю детям покататься на верблюде.

Мы поболтали об Иерихоне и недавней напряженности в отношениях между Израилем, Соединенными Штатами и Ираном, он рассказал мне о жизни в Палестине, которая казалась трудной и пугающей. Он поделился со мной недавней ужасной историей. Он возвращался на Западный берег из Иордании, и, когда проходил пограничный пункт, его на два дня и две ночи поместили в тюрьму. «Они обращались со мной так, словно я был террористом, – сказал он. – Я сказал им, что я не террорист и что просто продаю лимонад на автостоянке в Иерихоне». Мужчина был в ярости, когда рассказывал это.

Его слова ранили меня в самое сердце. Я попытался представить себе его страстное желание знать, что его видят и слышат, иметь родину. И конечно, я знаю, что такая же тоска по дому приводила людей и в Израиль. Раненые люди ранят других. Мои проблемы казались никчемными по сравнению со сложным тысячелетним конфликтом на Ближнем Востоке.

«Мне жаль, что ты прошел через это, – сказал я. – Я не знаю, что сказать. Я не могу даже представить себе такое».

«Скажите своим американским друзьям, что не все мы террористы», – сказал он.

Я поблагодарил его за лимонад и выпил его, сидя на капоте своей машины.

«Вам следует сходить в парк и посмотреть знаменитую Иерихонскую стену», – предложил он.

«Может быть. Я только что вернулся из Каср-аль-Яхуда. Я видел, где был крещен Иисус».

«Очень мило, – сказал он. – Вы христианин?»

Я не был уверен, как ответить, но знал, что это не будет простым «да» или «нет».

«Не совсем. Я был им, когда был ребенком. Но я уже очень давно им не являюсь».

Я сказал ему, что пишу статью о тропе Иисуса и что хотел бы увидеть другие достопримечательности, связанные с ним. Итак, я побывал в Каср-аль-Яхуде и планировал отправиться в Вифлеем.

«Что насчет Горы Искушения?»

«Что это?» – спросил я.

«Это тут, недалеко. Вон та гора. Там Сатана искушал Иисуса. Туда можно подняться на подъемнике. Ты должен это увидеть, там даже есть монастырь и ресторан. Неплохое место».

«Наверное, я еще не прочитал про Гору Искушения. Я могу подняться туда пешком, а не на подъемнике?»

«Конечно, но сейчас очень жарко, на подъемнике будет быстрее и удобнее».

«Я не особо хочу на нем подниматься, но хочу посмотреть, где Сатана искушал Иисуса».

Мужчина указал мне на улицу, объяснив, что тропа начинается там, где заканчивается улица. Я поблагодарил его за лимонад и совет, запер свою машину, а затем пошел по улице, пока она не превратилась в тропу, направляющуюся к красному утесу. Скала напомнила мне Органные горы на юге Нью-Мексико, недалеко от Лас-Крусеса. Тропа стала круче, и я посмотрел вверх на трамвайные вагоны, раскачивающиеся на жарком солнце. Мое дыхание становилось все чаще и тяжелее, но я не жалел, что выбрал трудный путь. Во время подъема по ступеням в Назарете и по этой тропе Иисус, должно быть, был в хорошей физической форме.

Подобно многим популярным природным местам, которые в идеале следовало бы сохранить в первозданном виде, Гора Искушения была увенчана рестораном. Мне это было неинтересно. Я взглянул в окно и увидел, как официантка заворачивает столовое серебро в салфетки. Я побежал вниз по тропинке, которая шла вдоль отвесной стены, как козья тропа, ведущая к пещере с деревянной табличкой ручной росписи, прислоненной к каменной стене: «Пещера для медитации». Должны ли мы поверить, что Иисус медитировал в этой пещере?

Вход был большим и приветствующим. Внутренние известняковые стены были гладкими и прохладными, давая передышку от жары, почти как в утробе матери. Никого больше не было. Я сел и посмотрел в пустоту. Спустя какое-то время я все же достал Библию и заново перечитал отрывок об искушении. Первое искушение Сатаны заключалось в том, чтобы Иисус превратил камень в хлеб, чтобы утолить свой голод. Урок смирения. Во время второго искушения Сатана перенес Иисуса в Иерусалим, к храму на вершине горы, и велел ему сброситься вниз, ведь ангелы обязательно спасут его, но Иисуса это не заинтересовало. Для третьего искушения они вернулись в пещеру. Сатана указал на весь мир, простирающийся внизу. «Все это может быть твоим, если ты склонишься передо мной». Но ничего не вышло. Иисус приказал Сатане исчезнуть из его жизни.

Я ломал голову над тем, чему я мог бы научиться в этот момент, и чувствовал себя немного глупо; в очередной раз мое ищущее «я» привело меня в диковинную ситуацию – чтение Библии на выступе горы в пустыне Палестины. Нижняя часть моих шорт все еще была мокрой после реки. «Кто вообще так делает?» – сказал я себе, и не в самом приятном смысле. Все твои друзья сейчас приходят домой, просыпаются, чтобы пойти на работу, зарабатывать деньги на колледж для своих детей. Ты просто смешон. Но, эй, Брэд, это странное, святое путешествие кажется правильным, даже меняющим что-то? Так и есть, Брэд. Не так ли? Несмотря на самобичевание, на подсознательном уровне я знал, что делаю именно то, что мне нужно. Я не мог просто плыть по течению.

Я представил себе Иисуса здесь, рядом со мной, с Сатаной, обещающим ему все. Я не знаю, что бы я сделал. На моем банковском счете было меньше 3000 долларов. Я все еще принимал большую дозу лекарств. Я не знал, как любить и быть любимым. Я был уверен, что мои отношения с Андреа не продлятся долго. Я был убежден, что у меня нет того, что нужно для отношений: я – это слишком много. Я слишком нуждаюсь в эмоциях. И в то же время слишком боюсь и избегаю общения. Я не знаю, чем было бы «все» для Иисуса, но что касается меня, то я бы удовлетворился пониманием того, кем я был и как оказался здесь. Мне бы очень хотелось разобраться в своей истории и получить представление о моем дальнейшем пути. И в тот момент у меня не было ничего из этого.

Как оказалось, Сатана все еще был здесь, на этой горе, по крайней мере, я так себя чувствовал. Привел ли я его с собой? Сатана, обитающий в моем собственном разуме, мой жестокий внутренний критик. С меня было достаточно искушений.

Низко опустив голову, я спустился обратно по тропинке, сел в свою горячую машину и направился к шоссе.

Пока это путешествие всей моей жизни приносило больше путаницы, чем ясности.

Образ света, проникающего через приоткрытую дверь, оставался со мной, когда я покидал долину реки Иордан и ехал через так называемую пустыню, где, как говорили, Иисус постился сорок дней. Эта дикая местность, такая суровая, пустая и выбеленная солнцем, выглядела совсем не так, как я представлял ее себе в детстве. Тогда я представлял себе белые дубовые и низкорослые сосновые леса в горах Озарк на юге Миссури и Арканзаса, куда моя семья время от времени отправлялась кататься на каноэ. Этот образ остался со мной, когда я подъехал к отдаленному и пыльному повороту на дорогу Вади-аль-Нар, в Огненную долину.

Я мог бы воспользоваться новым четырехполосным шоссе, построенным Израилем для израильтян, но я всегда предпочитал двухполосные проселочные дороги, потому что они кажутся ближе к природе и людям. Но эта дорога была исключением. Дорога Огненной долины – это плохо обслуживаемая двухполосная трасса, которая взбирается на пустынные холмы и спускается в крутые узкие вади, или долины. Этот суровый скалистый пейзаж (и осознание того, что, если ваша машина здесь сломается, у вас будет мало природных или человеческих ресурсов для выживания) вызывал чувство одиночества, граничащее со страхом или, по крайней мере, с острым беспокойством. Если у меня и не было долгосрочного жизненного плана, то на оставшуюся часть дня он точно был. Я хотел добраться до Вифлеема, расположенного на расстоянии пятидесяти девяти миль, до закрытия туристических объектов. Я хотел посетить церковь Рождества Христова, церковь Молочного грота и Шепердс-Филд, а также несколько других. Затем я планировал продолжить путь к контрольно-пропускному пункту номер 300 рядом с местом захоронения Рахили, где, как я знал, меня будут допрашивать израильские солдаты, чтобы убедиться в том, что я не провожу террористов-смертников в Израиль. Они зададут предсказуемые вопросы: откуда вы? Почему вы здесь? Как долго вы пробудете здесь? Вы знаете кого-нибудь в Палестине? Когда тяжеловооруженные солдаты в бронежилетах разговаривают с вами, они так пристально смотрят вам в глаза, что кажется, будто они действительно могут видеть мысли, витающие в вашей голове. Я читал, что они обучены интерпретировать язык тела, даже едва заметные движения глаз. От этого пункта было несложно за полчаса доехать через пригороды с их продуктовыми магазинами в стиле стрип-молл и блочными двухэтажными каменными домами с живописными садами до Иерусалима, где я забронировал номер в хостеле недалеко от Старого города, исторического и духовного центра, где находится большинство религиозных объектов.

Я выключил радио. Пустыня стала ярко-красной, и я впал в транс. Я представлял себе Иисуса, идущего вдоль этого пейзажа, делающего привалы в тени похожих на оазисы зеленых глубоких вади, прячущих его от разбойников. Испытывая голод, он питался духовной пищей, которую можно было получить через пост и одиночество. Конечно, это было то место, которое он выбрал после своего крещения. Ему нужно было буквально обжечься в своем новом статусе полностью осознанного духовного лидера. Ему нужно было объединить первые тридцать лет своей жизни как обычного человека со своим новым призванием божественного служителя и собраться с мыслями, чтобы подготовить свои учения. Должно быть, интуиция подсказывала ему, что этого недостаточно, чтобы думать или верить в то, что он могущественен. Ему нужно было почувствовать это в своих мышцах и костях, в связках и органах. И особенно в своем сердце.

Я подумывал о том, чтобы остановиться и провести здесь сорок дней. Исправит ли это меня? Я представлял себе что-то вроде исправительных лагерей для трудных подростков в глубине штата Юта. Возможно, отказ от еды где-то на месяц очистил бы мою голову от паутины и помог бы мне найти свой путь и страсть, которые были мне нужны, чтобы двигаться вперед и иметь свою жизнь.

Дорога становилась все ухабистее, и мне пришлось сбавить скорость. Мне нужно было успеть прибыть в Вифлеем к четырем часам пополудни. Еще немного, и мне, возможно, не разрешат войти в церковь Рождества Христова и увидеть место рождения Иисуса. Хотя мне нужно было попасть еще в несколько мест, я не особо торопился. У меня было отчетливое ощущение, что я вернусь в Палестину. Там мне было что увидеть и почувствовать.

Дорога начала изгибаться к югу, а затем резко пошла вниз. Моя арендованная машина отлично справлялась с холмами и спусками, похожими на американские горки, но на крутом подъеме по другую сторону Огненной долины она замедлилась. Сильно. Затем кондиционер заглох, вентиляционные отверстия начали выдувать снежинки, и воздух внутри стал такой же температуры, как и снаружи, что напоминало пожар. Я устал и вспотел. Тем не менее с каждым жизненным поворотом я чувствовал, что просыпаюсь и по-новому смотрю на свою жизнь. Если у меня и были какие-то иллюзии по поводу возвращения к жизни приключенческого писателя, они развеялись между Иерихоном и Вифлеемом. Я был не в том состоянии, чтобы возобновить карьеру, со всеми ее физическими неудобствами и возможными опасностями. Кроме того, Интернет разрушил писательский бизнес; издания, которые раньше платили мне 10 000 долларов за объемную статью, теперь предлагали 2000 или 1000 долларов, иногда даже меньше. Дорога назад к моей прежней карьере была закрыта. У богов Судьбы или тех, кто подталкивает нас, когда наша собственная сила воли подводит, были другие планы на меня.

Это просто такой период. Мне пришлось найти способ содержать себя, чтобы просто выжить. Мне нужен был хороший психотерапевт, психиатр с более широким взглядом на своих пациентов, чем у доктора Уинстона, сообщество друзей и многое другое, в чем, как я знал, ничего не понимал. Возможно, мне нужно было уехать из Санта-Фе. Все это крутилось у меня в голове, пока я вел машину.

Когда неделю назад я прибыл на Святую землю, меня переполняли энтузиазм и желание выбраться из дома и проехаться по этой прекрасной, исторической и духовно значимой стране. И снова написать статью о путешествии. И да, я с удовольствием прошел по тропе Иисуса, и мне это понравилось, но теперь я понял, что шел от Назарета до Галилейского моря в том же состоянии невежественной надежды, что все наладится само по себе. Я жил по определенным шаблонам, в которых застрял на десятилетия. Я надеялся, что поход по тропе Иисуса откроет мне какой-то новый путь, но у меня не было реального плана, как начать процесс исцеления. На прошлой неделе я не обрел необходимого смирения, которого требует любой крупный проект по рекультивации; я все еще был высокомерным писателем-авантюристом, стремящимся к славе и богатству, или тем, что от него осталось.

Годы, предшествовавшие этой поездке, были трудными по определенным причинам, но теперь я понимаю, что изоляция сейчас ощущается сильнее всего. Травма заставляет нас видеть опасность там, где она не всегда присутствует, в том числе и в других людях. Когда я знакомился с новыми людьми, то легко доверял им. Особенно женщинам позволял быстро со мной сблизиться. В общении с мужчинами я боялся агрессии. У меня началась паранойя, что у них были скрытые мотивы причинить мне боль или что я не мог поверить в их честность, что они скажут мне правду, как мой отец. Поэтому я изолировал себя. И когда мы изолируем себя, мы, как правило, попадаем в ловушку наших мыслей, которые могут быть дико неуместными или даже неправильными. И хоть люди созданы для общения, я совершенно не испытывал на себе успокаивающего эффекта, который могут дать друзья. Я больше не мог обращаться к своей семье. Поскольку я был разведен и у меня не было детей, я не создал свою собственную семью, на которую мог бы положиться. С тех пор как я уволился из «Outside» и начал работать самостоятельно, у меня не было сообщества коллег. У нас с Андреа были прекрасные отношения, но мы оба страдали от травм, и это тоже создавало проблемы. Я оказался в ловушке того, что писатель Дэвид Фостер Уоллес назвал «нашим маленьким королевством в форме черепа».

Мой путь не был мне ясен, но я знал, что он мне нужен.

Поначалу моим путем была работа и психиатрия, и некоторое время это в какой-то степени поддерживало меня. И хотя обезболивающие свойства лекарств, вероятно, помогали мне выжить в самые трудные времена, они не давали мне ощущения того, что я нахожусь на правильном пути к исцелению. Я слишком полагался на своего врача и фармацевтическую промышленность, ожидая, когда на рынке появится таблетка получше, которая сможет меня «починить». Путь психиатрии подпитывал нигилизм. Моя жизнь никогда не станет лучше, говорил я себе, поэтому я продолжал принимать таблетки и надеяться на лучшее.

Отправляясь в это путешествие, я искал новые способы увидеть себя не только как бывшего «биполярного» писателя, выпавшего из жизни. Я стремился к духовности по очень разумной причине: я придерживался крошечного, ограниченного представления о себе как о коллаже диагнозов. А жить диагнозом, как более или менее пассивный пациент, – это не жизнь. Духовность обещала более широкий взгляд на себя. Большинство духовных и религиозных традиций предлагают похожие блага: мир, связь с божественным, сообщество, смысл. Эти обещания очень привлекательны, особенно когда мы раздроблены, травмированы и потеряны.

Импульсивная поездка в Каср-эль-Яхуд и купание в Иордане выбили что-то из колеи в моей душе и показали мне то, к чему я только сейчас – когда я карабкался мимо разбитых, брошенных машин, водители которых потеряли управление на крутой дороге, – смог получить доступ. Никто так не стремится к духовности, как бывший наркоман, пытающийся выровнять корабль своей жизни. Я хотел снова стать чадом Божьим. Я хотел чувствовать – своим телом, а не только разумом, – что я связан с другими людьми и со всей вселенной.

Ко мне пришел обрывок воспоминания.

Второй год в старшей школе, время, когда моя жизнь резко пошла под откос. В течение предыдущего года, в девятом классе, я был обычным отличником. Я был самоуверенным капитаном баскетбольной команды, президентом студенческого совета и обладателем наград «Самый амбициозный студент» и «Самый вдохновляющий студент». Но то лето было тяжелым. Отец стал больше пить. Мать рассказала мне о его длительном романе, о котором я уже догадывался. Я утешал ее, когда она спросила меня, не думаю ли я, что ей следует уйти от моего отца. В результате он съехал. А потом вернулся. А потом снова ушел. Я говорил себе и другим, что со мной все в порядке. Я пытался быть сильным. Я продолжал улыбаться. Но я не был в порядке. Я срывался. Я перестал спать. Я почти за одну ночь потерял свою подростковую мускулатуру и теперь был худым, тревожным и подавленным. И все же мы должны были притворяться как перед друзьями, так и перед незнакомцами, что мы идеальная американская семья.

Спасительной милостью был мой новый друг Дии, один из старших руководителей группы по изучению Библии, которую я посещал в начале средней школы. Позже, в старших классах, мы с Дии вместе поехали в Колорадо на короткую лыжную прогулку. Я почувствовал братскую связь с ним. Мы оба были чувствительны и склонны к духовности. По дороге домой он сказал мне, что подал заявление в семинарию, и я был очарован. Это звучало как нечто, что могло бы меня заинтересовать. Пойти изучать духовные предметы в школе. Строить жизнь вокруг духовности и помогать людям соединяться с духовностью. Я рассказал своей семье о планах Дии за обеденным столом. Мой брат и отец рассмеялись. Они высмеивали его имя как немужественное. Они смеялись над тем, каким кротким и ласковым он был, когда заехал за мной на своем ржавом «Ford Pinto». Я хотел защитить Дии и мою дружбу с ним. Сейчас я жалею, что не был способен на это. Я застыл и почувствовал, как лицо покраснело от стыда, а затем меня затошнило. Взяв свою тарелку, я отнес ее на кухню и поспешил в ванную, где меня вырвало.

Я ушел с ужина, сомневаясь в своей дружбе с Дии и решив больше не проводить с ним времени. Сейчас мне грустно, что я позволил грубым насмешкам альфа-самца повлиять на мое отношение к Дии, которого я больше никогда не видел. Я также никогда не возвращался к идее семинарии. Конечно, из меня получился бы ужасный, полный сомнений священник, и я бы не продержался долго как верный христианин-фундаменталист. Но в тот момент за обеденным столом, когда мое чувство радости по поводу моей новой дружбы мгновенно сменилось ядовитым стыдом, я отбросил в сторону истинно духовную сторону себя, кем я хотел стать как личность. Был ли это тот момент, когда я, интроспективный, духовный молодой человек, отказался от себя в погоне за более традиционной мужественностью и карьерой, которая, как я думал, понравилась бы моему отцу и брату? Был ли я в тот момент за столом обреченно подавлен своей глубокой связью с Богом, Вселенной или внутренней истиной? Эти маленькие моменты, эти крошечные взаимодействия могут быть неправильными поворотами, после которых мы тратим десятилетия, чтобы взять другой курс.

Луч света, проникающий через ту приоткрытую дверь, говорил мне, что исцеление – это моя судьба. И я верил, что духовность – принятие более широкого взгляда на себя и Вселенную – это то, как я постигну эту судьбу, но я еще не знал, как это будет выглядеть. Следование за Иисусом было самым духовным из того, что я знал, и теперь я буквально шел по его стопам, ища луч света и надежды, зародившийся внутри меня, который я мог бы назвать своим собственным. Мог ли Иисус нести крест моего позора? Я знал, что впереди у меня много тяжелой работы, но я не мог представить себе результат. Я не знал, сколько времени потребуется, чтобы добраться до места, где я чувствовал бы себя исцеленным, ну, в основном исцеленным, хотя бы отчасти. Я знал одно: как минимум на это потребуются часы, недели, месяцы, годы терапии. Возможно, это стало бы делом всей моей жизни. Моему разуму предстояло распутать несколько болезненных узлов, и самым тугим из них был следующий: мог ли я быть чем-то большим, чем пациентом психиатра? Был ли я чем-то иным, кроме своего диагноза?

Внезапно поездка в Каср-эль-Яхуд показалась мне самым важным из того, что когда-либо случалось со мной. Дверь, которая захлопнулась за обеденным столом, снова открылась, и я понял, что должен пройти через нее. «Дверь круглая и открытая, не засыпай снова» – моя любимая строчка из поэзии Руми, хотя тогда дверь не выглядела ни круглой, ни открытой. Неважно, что я не знал, что меня ждет или какой долгой будет дорога: в тот день я увидел полоску света, проникающую через дверь. Позже я увижу дверную ручку и схвачусь за нее. Еще позже я осторожно приоткрою дверь, чтобы высунуть голову и получше все разглядеть. А еще позже я распахну дверь и перешагну на другую сторону, к свету, к ясности, к исцелению, к своему сердцу. Иисус и таблетки привели меня так далеко. Я знал, что таблетки не помогут мне продвинуться дальше, и сомневался насчет Иисуса, но, когда я в детстве читал Библию, нежная, любящая смелость Иисуса и его сочетание радикализма и сердечности привлекли меня. Его послание – то, как он двигался по миру, – стало началом моего пути.

Я поднимался все выше, выше и выше, совершая хлесткие движения рулем, чтобы преодолевать крутые повороты. Я увидел лачуги бедуинов и их животных. Моя машина с трудом поднималась, и я сильнее нажал на педаль. Это было похоже на те старые аркадные игры, в которые я играл в 1970-х и 80-х годах, где вы сидите в реалистичном автомобильном кресле с ручным переключением передач и перемещаетесь по мультяшной дороге на видеоэкране. Вдалеке виднелась раскинувшаяся оливковая роща. Половина ее недавно сгорела дотла во время конфликта между еврейскими поселенцами и местными палестинцами. Пейзаж позади меня выглядел как океан бело-золотых волн, образованных чередующимися слоями холмистой местности. Виднелась массивная бетонная стена высотой 12 метров. Разделительная стена, огибающая Западный берег таким образом, что напоминала мне удава, была такой же пугающей. Я проехал мимо женщины в длинном черном плаще, мужчины в брюках цвета хаки и кеффии в черно-белую клетку. Они несли большой прозрачный пластиковый контейнер, наполненный водой, которая хлюпала при каждом напряженном, измученном шаге.

Дорога наконец выровнялась. Я проезжал мимо редких кирпичных домов и магазинов (на одном из них была фреска с изображением Ясира Арафата), пока карты Google не вывели меня в центр Вифлеема. Я припарковал машину и вышел. Тут, в горах, был холодный поздний вечер. Зимнее солнце опускалось за здания. Церковь Рождества вот-вот должна была закрыться. Я не был разочарован; я знал, что вернусь. Я осознал, что иду к устрашающей, покрытой графитом Разделительной стене, которая проходит прямо через центр Вифлеема, отбрасывая холодную темную тень на улицу – и практически на весь город. Я стоял в холодном сером свете перед этими словами, написанными большими черными печатными буквами на стене: «ТЕПЕРЬ, КОГДА ВЫ УВИДЕЛИ, ВЫ НЕСЕТЕ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ».

Дальше справа я узнал фреску, изображающую маленькую девочку, держащую воздушный шарик. Он парил в небе, как будто вот-вот улетит на свободу. Еще одна фреска изображала молодую девушку, обыскивающую вооруженного до зубов солдата. Я знал, что эти две работы принадлежат всемирно известному художнику Бэнкси. В странном тусклом свете сумерек, вдыхая терпкий, насыщенный выхлопными газами воздух, я размышлял о ненависти между евреями и арабами, двумя семитскими культурами, разделявшими историю и родословную Авраама, которая привела к возведению стены и гибели тысяч израильтян и палестинцев десятилетие за десятилетием.

Мои мысли обратились к гораздо меньшему конфликту, который, как я думал, я мог бы лучше понять: конфликту внутри моей семьи. Я знал, что путь вперед заключается в том, чтобы перестать обвинять их в моем несчастье. Я бесчисленное количество раз слышал, как духовные учителя говорили, что обида причиняет боль только тому, кто ее испытывает. Мне нужно было отпустить свой гнев на отца за тот ядовитый стыд, который поглощал меня и который, как я верил, был вызван его пьянством и предательствами. Я хотел выплеснуть свой гнев на брата за его жестокие замечания, травлю и пренебрежение. Я хотел простить свою мать за то, что она не смогла защитить нас, обычных детей, от деструктивности моего отца. Это был слишком сильный гнев, чтобы сдерживать его. Как бы мне ни было нужно сделать это, я также знал, что это будет процесс долгий и, вероятно, запутанный и обременительный. Но я мог сделать это. Я глубоко вдохнул холодный воздух и пошел обратно на Мангер-сквер. Хотя эта поездка определенно не должна была обратить меня в христианство, в Библии сказано, что город, в котором я оказался, был местом, куда Бог послал своего Сына, чтобы тот принял человеческий облик и отпустил людям наши грехи. Я хотел, чтобы для меня все было так же просто. Я знал, что так не будет, но в холодном воздухе и с урчанием в животе одна мысль о том, чтобы начать все сначала, успокаивала.

После ужина шаурмой из уличной закусочной я забрался обратно в свою машину и проехал через усиленную охрану на контрольно-пропускном пункте 300. Это действовало на нервы, но я слишком устал, чтобы обращать на это внимание. Я спокойно отвечал на вопросы солдат, пока они проверяли ходовую часть моего арендованного автомобиля на предмет наличия бомб. Я проехал по шоссе 60, повернул налево на улицу Шопена и обнаружил, что потратил очень много времени на пробки на проспекте Султана Сулеймана и въехал в Иерусалим с его арабской стороны. В арабских кварталах, заполненных невзрачными блочными квартирами с крышками от резервуаров для воды, крошечными продуктовыми магазинчиками и кафе с вывесками, написанными замысловатым шрифтом, было тихо. Мое собственное дыхание, наоборот, было оглушительно громким.

Я почувствовал восхищение и ностальгию. Здесь я оказался в трехмерной волшебной стране, которая до этого момента существовала только на страницах книг и в моем юношеском воображении. Я переживал визуальные и эмоциональные воспоминания о тех трудных временах моей юности, которые исказили мою здравость и мозг. Ребенком я так много читал об Иерусалиме, и у меня в голове сложилась его картина, основанная на том, что я прочитал, мысленные образы, которые одновременно напоминали и не походили на то, что я вижу сейчас. Улицы, покрытые асфальтом, а не грязью, были забиты автобусами и автомобилями, а люди были одеты в футболки и брюки. Это было совсем не умиротворенно. После взлетов и падений, пережитых мной на Иордане и горе Искушения, теперь я был заряжен восторгом, удивлением и интересом; я посильнее прижался к сиденью, стараясь оставаться ближе к земле, чтобы не выпрыгнуть из окна машины в каком-нибудь экстатическом взрыве.

Проспект Султана Сулеймана был назван в честь Сулеймана Великолепного, правителя Османской империи XVI века, которая контролировала Палестину в течение четырехсот лет, пока британцы не оккупировали ее в 1917 году. По мере того как я прогуливался по улице, в поле зрения стал появляться Старый город. Стены были освещены прожекторами, придающими светлому известняку (строительным блокам древних и современных зданий со времен царя Давида до наших дней) призрачно-бледное свечение. Старый город, занимающий площадь всего в 224 акра, расположен на разделительной линии между арабским Восточным Иерусалимом и израильским/еврейским Западом Иерусалима, который является духовным центром города. Все это выглядело как крепость, хотя, по сути, это она и была. 12-ти метровые стены возводились и перестраивались много раз; те, что стоят сегодня, были построены Сулейманом. Но мой взгляд быстро привлек золотой Купол Скалы, знаменитая мусульманская святыня, а затем и две другие впечатляющие достопримечательности: мечеть Аль-Акса с ее мягким серо-черным куполом и церковь Гроба Господня на западной стороне, такой же высокой, как Купол Скалы, но менее показной, с ее приглушенно-голубыми изразцами. Улица Давида повела меня по долине Иосафат, где, как говорится в Ветхом Завете, Бог соберет и будет судить все народы.

Восточные стены были справа от меня, а Масличная гора, теперь в основном очищенная от оливковых деревьев, замененных древними и современными могилами, была слева. Я смотрел на этот холм, который в моем воображении был больше, чем любое другое место в мире. В какой-то момент моей подростковой одержимости Иисусом я попал под чары Хэла Линдси, апокалиптического фундаменталиста, автора последней книги «Великая планета Земля», которая разошлась миллионными тиражами в 1970-х годах и провозглашала, что скоро наступит конец света, вероятно, в течение десятилетия. Во-первых, произойдет Вознесение, когда те, кто соответствует критериям «добрых христиан», исчезнут с лица земли и вознесутся на небеса, оставив позади дымящуюся обувь, одежду и любой другой багаж земной жизни. Я не мог поверить, что я здесь. И я не понимал, как раньше верил во все это. Тогда мне так же нравились уроки естествознания.

Я проводил мало времени со своим отцом, когда стал подростком, за исключением вечеров, когда он был пьян, или воскресений, когда мы всей семьей ходили в церковь. Моя мать тоже не принимала горячего участия. Казалось, что у нее всегда было другое собрание, на которое нужно было пойти. Другая группа избрала ее своим президентом. Я же больше полагался на учение Иисуса, которое я интерпретировал через гневные слова Линдси и жесткое, апокалиптическое мировоззрение конца света. Без особого отцовского руководства я спустился в религиозную кроличью нору, созданную моим разумом. Мой внутренний критик становился все более и более задиристым, пока не превратился в разгневанного Бога внутри моей головы, и мое мышление не стало навязчивым и бредовым. Я чувствовал себя токсичным и боялся заразить этим других. Я начал беспокоиться, что могу оплодотворить женщину, поцеловав ее. Я боялся, что могу заразить кого-нибудь СПИДом, хотя у меня даже никогда ни с кем не было секса. Я удвоил усилия в попытке очиститься. Я пытался отказаться от мастурбации и ругал себя, когда у меня ничего не получалось. Я уверял себя, что грешен из-за того, что целовался на вечеринке с девушкой из моего класса, которая мне нравилась. Я попытался извращенным образом обратить свое поведение в христианство. На такое способен только подросток, находящийся под влиянием фундаментализма. Моя цель: получить право на Вознесение.

Согласно Линдси, люди, оставшиеся на земле, переживут ужасные времена после Вознесения. Как предсказано в книге Откровения, появится Антихрист. Выдающийся политический или экономический лидер погрузит планету в хаос. Разразится Третья мировая война, и по всему миру, в том числе в Израиле, произойдут ожесточенные сражения. Когда земля раскалится, Иисус вернется в драматической форме в небе над Масличной горой. Он пролетит прямо над тем местом, где я сейчас был за рулем и въезжал в Иерусалим через Золотые ворота, одни из семи ворот, ведущие в Старый город, в настоящее время обнесенный стеной.

Я повернул налево на улицу Яффо, миновал Еврейский университет и несколько кафе под открытым небом, а затем начал искать свое общежитие на улице Ханавиим, 67. На дорогах было так тихо, что они казались заброшенными, – за исключением серьезно идущего по ним мужчины-харедим[12], одетого в длинное платье. У него была длинная борода, локоны по бокам и цилиндр. Я восхищался и немного завидовал его целеустремленному шествию. Он выглядел так, как будто у него была духовная связь, духовный смысл, духовная жизнь, – хотя я не мог сформулировать, что это означало или как могло бы выглядеть для меня. Я не знал, чего жаждал, просто ощущал, что был голоден. Но теперь я понимал, что должен быть осторожен в том, что делаю, чтобы утолить этот голод.

Я знаю, что не только меня в юном возрасте назвали СТАРОЙ ДУШОЙ – многие из нас кажутся мудрыми не по годам и чувствуют себя так же. Выросший в Канзасе в 1970-х годах, я, конечно, во многом вел себя как типичный ребенок, а не как закаленный монах в монастыре. Но в раннем подростковом возрасте я заметил, что кажусь более чувствительным, чем другие мальчики. Мне нравился спорт, я был хорош в нем, и другие типичные мальчишеские занятия мне тоже были по душе, но после того, как игра в мяч заканчивалась, я хотел поговорить об эмоциях, о психологических и духовных вопросах.

К тринадцати годам я заметил, что моя чувствительность проявляется по-новому. В солнечные дни я чувствовал себя бодрым и полным надежд. В пасмурные дни становился задумчивым и угрюмым. Когда я сидел в своей комнате, читая книги и слушая эмоционально насыщенную музыку, я чувствовал, что сливаюсь со словами и звуком, а может быть, и с артистом тоже. Когда я впервые прочитал «В дороге» Джека Керуака, я почувствовал эйфорию, как будто персонаж Дина Мориарти, который быстро водит машину, быстро говорит, набирает скорость, овладел моим телом. Я практиковался говорить, как он, в блаженном стиле потока сознания. Когда впервые послушал «All Along the Watchtower» Джимми Хендрикса, я превратился в закрученное гитарное соло. Песня пробудила во мне все эмоции. Ощущение прокатилось по моему туловищу и вверх-вниз по конечностям, как блаженство. Слезы навернулись на глаза. Когда я читал об Иисусе, испытывал нечто похожее. Я хотел быть им, я снова и снова повторял его слова, практиковался держать свое тело прямо, расправив плечи, сохраняя при этом мягкость в сердце, как, я думал, могло бы быть у него.

Я всегда воспринимал эту склонность, это желание слиться с чем-то воедино как благословение, как дар. Но иногда это тоже ощущалось слишком сильно. А потом, через семь лет после моего паломничества на Святую землю, после того как мне поставили диагноз детской травмы, посттравматическое стрессовое расстройство, я узнал о последствиях, которые неблагоприятный опыт детства может оказать на нашу взрослую личность. И, как оказалось, мой особый навык был одним из таких последствий.

Исследования показывают, что дети, пережившие травмирующие события (такие как то, что я чуть не утонул, а также продолжающиеся травмы, связанные с взрослением в дисфункциональной, токсичной семье), навсегда меняются. Неудивительно, что эти дети чаще страдают от депрессии, но травма также особым образом меняет их личность: они, как правило, набирают высокие баллы по тому, что психологи называют открытостью. Открытость – это качество быть более уязвимым, впечатлительным и восприимчивым к идеям, опыту, творчеству, новизне и – поймите это – стремлению к острым ощущениям. Хотя все это может звучать как нечто хорошее, и так оно и может быть, у открытости есть темная сторона. Мы можем стать слишком доверчивыми. У нас могут быть слабые границы и недостаточно развитое понимание опасности. Мы можем не обращать внимания на манипулирующих, даже опасных людей. И конечно, это часто приводит нас к еще большей травме, когда наше любопытство заводит нас в ситуации, находящиеся вне нашего контроля. Печальный классический пример: когда те, кто страдает от травмы сексуального насилия, ищут рискованные ситуации, связанные с сексом. Что касается меня? В годы, когда я писал приключенческие книги, я был слишком доверчив к незнакомцам. Я не боялся вступать с ними в контакт и слишком многим делился. Когда я был в пути, как Дин Мориарти, чувствовал себя широко открытым и готовым ко всему. Готовым слиться с миром. Отчаянно желающим сбежать в объятия следующего незнакомца. Это замешательство по поводу того, где заканчиваюсь я и начинаются другие, обычно длилось недолго, но, о боже, это было чудесное ощущение. Я жаждал освобождения, как наркотика.

Сегодня, когда думаю о своем пребывании на Святой земле в ретроспективе, я вижу, что вся поездка была попыткой воссоздать мое юношеское слияние с Иисусом. Когда я въезжал в Старый город тем морозным февральским утром, я искал Иисуса моей юности. Я не просто пытался понять, кем он был в реальной жизни или даже кем он был в Евангелиях; я пытался внедрить его в свою психику, в саму свою душу. Я вдыхал холодный темный воздух, пытаясь успокоить свою нервную систему, чтобы я мог чувствовать. Чувствовать что? Чувствовать все. И ничего. Все об Иисусе и ничего о моей собственной боли. И, подобно спиритуалистке, которая кладет руки на стол и призывает дух умершего любимого человека, я призвал Иисуса. Я не пробормотал ни слова молитвы. Я не медитировал на его образ или имя; я опустошал себя, надеясь, что никогда не вернусь.

Стук моих ботинок по брусчатке эхом разносился по пустой улице, когда я исчез в тускло освещенном мусульманском квартале. В этот час здесь было совершенно пустынно, и единственным звуком было мое дыхание. Менее чем через час вдоль этих узких крытых улочек выстроились бы энергичные торговцы, продающие гибискус, орегано и кардамон из старых корзин; свежеприготовленные баранина и свинина, золотистые буханки хлеба, только что вынутые из духовки, и красные, желтые и оранжевые сладости, наваленные горками. Но сейчас, в предрассветной тишине, я чувствовал себя так, словно попал в сон, густой, слишком яркий, который кажется более реальным, чем жизнь наяву. В таких снах ты знаешь, что образы призваны научить тебя чему-то, но ты не знаешь, как в них разобраться. Розовые неоновые вывески магазинов контрастировали с холодным серым камнем. Мне не нужна была карта. Я изучал одну из них в течение нескольких недель и запомнил расположение важнейших мест, где жил Иисус.

Моим намерением было исчезнуть, слиться с историей и мифом и посмотреть, что из этого получится. Мне действительно нужна была чашка крепкого кофе, поэтому я присматривался к кафе, которое, возможно, уже готово к открытию. Я проходил мимо витрины мясной лавки, где целая свиная туша свисала с ржавого крюка через рыло. Затем я заметил пекаря, раскатывающего тесто для выпечки на деревянном прилавке. Пожилая палестинская женщина, одетая в традиционное ярко раскрашенное сине-бело-зелено-желтое платье, сидела на улице, доставая травы из пакетов и раскладывая их на коленях для продажи.

Я повернул налево на Виа Долороза, Путь боли, по которому Иисус шел с крестом на пути к Голгофе. Улица шла под уклон, и я чувствовал себя выжившим на перевернутом корабле, блуждающим по перевернутым коридорам, пытаясь понять, где верх. Вскоре я был уже не один. Продавцы прибывали, чтобы открыть магазины. Я подошел к палестинцу в черной вязаной шапочке, который грел руки над медным котелком.

«Кофе?» – спросил я.

«Да, сэр. Еще две-три минуты».

Его звали Ибрагим, и мы болтали, пока он насыпал сахар и кардамон в открытую кастрюлю. Смесь пузырилась, пока он ее помешивал. Он взял длинную ручку и налил горячую сладкую смесь в крошечную голубую фарфоровую кофейную чашечку. Я обменял чашку на десятишекельную монету и отошел в сторону, чтобы сделать первый глоток, который оказался восхитительным и крепким, идеальное сочетание горького и сладкого. Он спросил меня, откуда я родом, и я рассказал ему.

«Христианин?»

«Да», – я не хотел объяснять постороннему человеку, что был на грани – агностик или что-то в этом роде, хотя я чувствовал сопротивление навешиванию ярлыков в целом. В этой части мира каждый принадлежит к какой-либо религии. Когда мой кофе остыл, я стал пить большими глотками, и когда на дне осталась гуща, похожая на грязь, я улыбнулся, поблагодарил его и вернул чашку на серебряный поднос.

«До свидания, Ибрагим. Надеюсь, сегодня дела пойдут хорошо».

«Иншаллах», – сказал он. С Божьей помощью.

Улицы Старого города наполнялись паломниками: христианами, мусульманами, евреями. Европейские туристические группы, семейные пары и несколько одиноких паломников. Мужчины-харедим шли быстрее всех. Они направлялись помолиться к Западной стене, самому святому месту в мире для евреев. Я провел рукой по известняковым стенам, когда шел дальше, просто чтобы убедиться, что это не сон. Я заметил, что был не единственным человеком, который это делал. Холодный камень напомнил мне о холодных каменных стенах церкви Святого Михаила и Епископальной церкви всех Ангелов, где не раз холодными зимними утрами я служил послушником на ранней службе в 7 утра.

Снова на Виа Долороза я повернул направо и направился на восток. Я прошел через арку, ворота Святого Стефана, также известные как Львиные ворота, и оказался за городскими стенами. Я хорошо знал это место. Здесь апостол Стефан, признанный виновным в богохульстве, был забит камнями до смерти. Солнце согревало мою кожу. Пройдя еще несколько шагов, я добрался до гробницы Пресвятой Девы, традиционного места захоронения Марии, и спустился по крутой лестнице в неф, который напомнил мне пещеру, похожую на утробу матери. Смерть Марии не упоминается в Библии, но восточные христиане почитают это место и считают, что именно здесь была похоронена мать Иисуса, а позже вознесена на небеса, где, как полагают, Иисус встретил ее. Я думал о своей собственной твердой вере в Иисуса, когда был подростком, и о своей надежде – нет, о своей тревоге – относительно того, прожил ли я достаточно чистую жизнь, чтобы Иисус встретил меня на небесах, если я умру молодым. В какие-то дни я был убежден, что пройду отбор. В другие дни я чувствовал слишком сильный стыд из-за своего меняющегося тела и даже из-за того, что навязчиво угождал людям. Когда я был уступчивым, то чувствовал внутренний конфликт. Мне казалось правильным и хорошим делать счастливыми взрослых. Моим родителям было невыносимо слышать, если я оступался, и учитель или любой другой родитель был недоволен мной. Мне было так стыдно за себя, даже если взрослый на самом деле был неправ. «Что ты сделал, чтобы заслужить это, Брэд?» – говорила моя мама. Но в то же время быть подобострастным по отношению к взрослым ощущалось дерьмово внутри. Как будто я предавал себя. И я понял, что Богу тоже не нравится, когда люди ублажают дерьмо. Так что я часто чувствовал себя в ловушке. То же самое с пьянством моего отца: если я что-то говорил, он сердился, и мать тоже. Меня обвиняли в неуважении. Но если я ничего не говорил – было еще хуже. Я знал, что скрываю свою правду, и шел спать, кипя от злости. Это была классическая двойная игра. Что бы я ни делал, я чувствовал себя плохо.

Прежде чем пересечь Иерихонскую дорогу, я вышел из гробницы Пресвятой Девы, щурясь от яркого солнечного света. Пройдя через открытые ворота, я попал в огороженный сад с массивными узловатыми оливковыми деревьями: Гефсиманский сад. Это было ошеломляюще – находиться в том самом саду, где Иисус столкнулся с реальностью своей неминуемой смерти. Я положил руку на кору самого большого и толстого оливкового дерева и подержал ее там. Массивный сучковатый ствол дерева напомнил мне о том, каким приземленным казался Иисус на протяжении всей своей трудной жизни. Задолго до того, как я узнал, что означает слово «козел отпущения», я видел в Иисусе козла отпущения общества, в котором он жил. У него не было земного отца. Иосиф был всего лишь дублером. Его настоящий отец был гипотетическим, живущим в далеком воображаемом месте под названием небеса. Было ли отсутствие отца причиной, по которой Иисус стал говорить правду? Но, черт возьми, у него это хорошо получалось. Намного лучше, чем у меня. У него не было страха, когда он говорил правду власти. Он напомнил как еврейской элите, так и римлянам об их лицемерии, их жадности и пустоте, основанной на коммерции духовности. Он стоял на своем. Он принял исход своего бунта. И все же у него были сомнения. Мне понравилось читать о его сомнениях. Евангелие от Марка, оригинальное Евангелие, не включающее историю воскресения, описывает последнюю ночь Иисуса в Гефсиманском саду, где он молился Богу, своему Отцу. Он попросил своих учеников стоять на страже, пока он медитирует. В эмоциональном обращении, в котором его пот превратился в кровь, он попросил: «Отец, если ты готов, пожалуйста, забери у меня эту чашу страданий. Но я хочу, чтобы исполнилась твоя воля, а не моя». Черт, подумал я. Тот полный сомнений момент, когда он прослезился и попросил Бога остановить безумие и спасти его, произошел прямо здесь, где я сейчас стою. Я почувствовал острие другого эмоционального воспоминания. Теперь я обхватывал ствол руками и прислонялся торсом к шершавой коре, прижимаясь сердцем к старому сучковатому стволу оливы. Его собственный гребаный отец оставил его. Я покинул Гефсиманию, качая головой в благоговейном страхе перед его открытым сердцем и мужеством. Если бы только я мог быть таким же открытым сердцем и смелым. Тогда я смог бы собрать свою жизнь воедино. Может быть, я смог бы найти новую карьеру, новый путь, на котором я мог бы использовать дары собственного сердца вместо своего высокомерия.

Я покинул Гефсиманию, погруженный в воспоминания о своих ночных увлечениях чтением Библии из детства. Только три места из Нового Завета жили в моем сознании так же масштабно, как Гефсимания: Голгофа, скала, на которой был распят Иисус; Храмовая гора, где Иисус разгневался на менял; и Елеонская гора. И вот, когда утреннее солнце стало припекать сильнее, я оказался прямо у подножия культового места, широкой горы к востоку от Старого города, где, согласно книге Деяний, Иисус вознесся на небеса. Я вошел через ворота кладбища и поднялся по крутой тропинке к вершине. Давненько я не поднимался в гору, и тропинка была крутой. Я был один, если не считать человека, копавшего новую могилу желтым экскаватором. Я посмотрел на широко раскинувшееся небо. Было всего несколько маленьких пухлых облачков. Когда я приблизился к вершине, то почувствовал волну грусти, и прошлое затопило мой разум и тело, я уже не мог различать их. Меня поглотили воспоминания о посттравматическом стрессовом расстройстве. Я представил себя четырнадцатилетним, днем отличником, угождающим людям, оставленным вечером в одиночестве присматривать за своим ложащимся спать пьяным отцом, отчаянно молясь о грядущем Вознесении. Печаль (ощущение того, что тот подросток был слишком напуган, чтобы признать, не говоря уже о том, чтобы почувствовать правду о моем болезненном детстве) росла, пока не заполнила мою грудь. Печаль о месяцах и годах, скомпрометированных депрессией, улыбкой, притворством, что я чувствую себя хорошо, но предаю себя и правду. Годы, проведенные под воздействием лекарств на диване, уставившись в потолок, чувствуя себя безразличным к миру, неспособным писать или даже общаться с собственной женой. Это горе казалось острым и специфичным, но в то же время древним и бездонным, и, возможно, на самом деле не касалось меня, поскольку печаль, которую я испытывал, исходила из океана разбитых сердец человечества.

Наконец я добрался до вершины Елеонской горы, настолько высоко, насколько позволяла кладбищенская ограда. Я повернулся и посмотрел вниз на лабиринт древних улиц и домов Старого города, золотоносный Купол Скалы и более незаметные, но не менее впечатляющие святыни и памятники. Я видел, как похожие на муравьев паломники со всех уголков мира двигались по улицам, прикасались к каменным стенам, молились у Западной стены. Я думал о том, кто они такие и почему они здесь. Что привело их к дверям Бога? Какие страдания они испытывали? Каким злоупотреблениям со стороны семьи, незнакомых людей или правительственных чиновников они подверглись? С какими случайными повреждениями тела, разума и духа – автокатастрофами, наводнениями, лесными пожарами и другими силами, находящимися вне их контроля, – они сталкивались? Какие истории из древних священных писаний, которые появились на этой суровой пустынной земле, были им близки и предлагали им намек на свободу? Как эти мощеные улицы убедили их, что они найдут облегчение, убежище и даже освобождение, бросив свои повседневные обязанности и заботы и придя сюда, чтобы побродить и помолиться? Были ли их головы заполнены мыслями о самоуничижении? Были ли их тела отягощены стыдом?

А потом я снова посмотрел на небо. Прямо там! Прямо надо мной, где проплывало это пухлое облако в форме коровы. Этот клочок неба находится именно там, где проповедники ребрендинга, которых я слушал по ночному радио, сказали мне, что Иисус явится во время Второго пришествия. Он появится окруженный ярким светом, его одеяния будут сиять, как лампочка мощностью в миллион ватт, его руки широко раскинутся, чтобы обнять все человечество. А затем этот парящий человек-Бог проплывет над глубокой, поросшей травой долиной внизу и войдет на святую Храмовую гору через Золотые ворота. Прямо. Блядь. Здесь. Я почувствовал, как в глубине моего живота образуется комок ядовитой ярости, а затем взрывается в груди. Я снова стал тем испуганным, одиноким ребенком. Мое сердце бешено колотилось в груди. Я поднял голову к небу. Где, черт возьми, ты был, Спаситель? Я выполнил свою часть работы. Я молился и читал Библию каждую ночь, иногда до рассвета. Но ты меня бросил! Ты надул меня! Ты, черт возьми, не пришел и не забрал меня отсюда!

Черт! Это было слишком. Я глубоко вдохнул. Это паломничество переполняло меня. Мое желание слиться с Богом превзошло мою способность управлять собственной расшатанной нервной системой. Я чувствовал необходимость остановить эти чувства, печаль, странный восторг. Сейчас! Я протянул руки к небу, сжал кулак и погрозил им в никуда и всем подряд, как сделал, когда мне было шестнадцать, и моя мама сказала мне, что папа возвращается на несколько недель на Рождество, чтобы бабушка, дядя Уоллес и тетя Кэрил не узнали, что он нас бросил. И внезапно мне перестало быть сорок шесть. Мое тело напряглось, и я почувствовал, что мой разум захвачен. Чем? Прошлым. Я больше не был в настоящем. Я больше не был собой; я был прошлым. Мне было шестнадцать, я был тощим, и меня переполняла та же злость, которая не давала мне спать по ночам, пока я не придумал, как запихнуть ее себе в глотку, как тухлую еду. Я запихнул ее в пищевод, мимо желудка, в глубины таза, и даже тогда я не остановился. Я набил ею все бедра, по крайней мере попытался. Я хотел, чтобы это было вне моего собственного тела. Но я знаю, что потерпел неудачу. Вместо того чтобы изгнать гнев, я пустил его в каждую клеточку моего тела. И как раз в тот момент, когда я подумал, что действительно очистился от этого, это переросло в глубокую депрессию и ядовитую ненависть к себе. Это никогда не оставляло меня в покое. Когда я достигал успеха, хорошо себя чувствовал, это отодвигало позитивные чувства на второй план, как отвратительный вышибала в ночном клубе расправляется с вышедшими из-под контроля посетителями. И это било меня в лицо, и ругало, и оскорбляло меня, пока я не падал на диван в знак покорности и не говорил: «Да, сэр, вы правы». Я дерьмо. Вы всегда правы, сэр. Спасибо, что наставили меня на путь истинный. Я снова стану нулем.

Стоп! Я плакал. Стоп! Убирайся из моей жизни, ты, ублюдок!

В то время я не понимал, что такое флешбэк. Когда прошлое стало настоящим, а я обрел всю эмоциональную зрелость шестнадцатилетнего подростка, я сначала растерялся. А потом мне захотелось закричать. Я возненавидел себя. Именно поэтому твоя семья терпеть тебя не может, Брэд. Ты гребаный шестнадцатилетний подросток в мужском теле!

Я снова обхватил себя руками и, плача, пошел обратно по дорожке, мимо могильщика, мимо тысяч древних белых надгробий. Я пересек оживленную улицу и вернулся в Старый город через Львиные ворота. Плечи опущены, голова втянута в грудь, я едва мог смотреть незнакомцам в глаза. В первом попавшемся кафе я заказал хлеб, хумус и апельсиновый сок. Мне нужно было подкрепиться. Сомневаюсь, что еда была действительно тем, чего я жаждал. Но это было началом. Я достал свой дневник, чтобы сделать запись, но вместо этого уставился в пространство. Я забыл о времени. Я отключился, пока официантка не забрала мою пустую тарелку и стакан и не спросила, не нужно ли мне чего-нибудь еще. «Да, – сказал я. – Но я не думаю, что вы сможете мне помочь. Тем не менее спасибо». Я оплатил счет и вернулся к прогулкам по улицам Старого города. Сцепив пальцы за спиной и устремив взгляд себе под ноги, я шел и дышал. Просто шел и дышал. Флешбэк закончился, и я хотел быть где угодно, только не внутри себя. Я ничего не мог поделать, кроме как продолжать идти… продолжать идти и пытаться совершить невозможное: слиться с Иисусом моей юности. Как будто это решило бы какие-то мои проблемы.

Я исследовал Старый город весь день. Стоял у Западной стены и пытался молиться. Сидел на скамье в заднем ряду в маленькой церкви и слушал григорианское пение. Окунул руку в Купальню Силоам, где еврейские паломники совершают омовение перед тем, как подняться в Храм помолиться. Ближе к вечеру я был готов посетить церковь Гроба Господня. Я знал, что это будет эмоционально, но уже чувствовал намек на переутомление. И я предположил, что именно так должен чувствовать себя человек, входящий в место, где страдал и испустил свой последний вздох божественный человек.

Этот омерзительно обставленный собор с приглушенным освещением и тенями в каждом углу отмечен двумя важнейшими эпизодами: распятие Иисуса на Голгофе, на Лобном месте, и его воскресение из гробницы, в которой он был похоронен, на третий день. Я подумал о себе, тощем четырнадцатилетнем себе, одетым только в белые футболки, смотрящем в зеркало в ванной. Я начал подозревать у себя депрессию примерно в это время. За дни, недели, месяцы, годы, которые я провел, развалившись на диване, мои разум и тело онемели.

Внутри церкви две часовни, одна для католиков, а другая для православных, они отмечали Голгофу, место распятия. В православной часовне я встал в очередь позади примерно пятидесяти других паломников и стал ждать. Когда настала моя очередь, я протянул руку через вырезанное отверстие в алтаре и положил ладонь на камень – место смерти Иисуса. На ощупь он был странно теплым и потным. Конечно, так и было из-за рук тысяч паломников, которые пришли до меня. Прикосновение к этому священному камню не вызвало у меня особых чувств внутри, но я был рад, что сделал это.

Спустившись в центральный неф, я оказался в маленькой, скудно украшенной часовне Адама, названной так потому, что ранние христиане верили, что там был похоронен Адам, первый человек, согласно книге Бытия. Стены часовни были тяжелыми, сделанными из древнего камня, а в нише в одном конце помещения стоял греческий православный алтарь. За алтарем сквозь стеклянную панель видна часть потрескавшейся скалы Голгофы. Согласно преданию, в момент смерти Иисуса Иерусалим сотрясло землетрясение. Оно раскололо скалу Голгофы и разорвало завесу внутри Храма. Мир погрузился во тьму. Когда кровь Иисуса капала с креста в трещину, она впитывалась глубоко в землю, в череп Адама. Именно в этот момент все люди были искуплены.

Я стоял, глядя на трещину, озадаченный этими образами. Хотел бы я чувствовать себя искупленным. Я ломал голову в поисках скрытого смысла, а потом задался вопросом, почему я решил, что здесь есть какой-то скрытый смысл. Я пристыдил себя. Какого хрена ты всегда ищешь смысл? Ты мучаешь сам себя, Брэд! Но я продолжал смотреть. Я знал, что в этом было послание для меня. Я просто знал. Может быть, оно дойдет до меня позже.

Приняв душ в своем общежитии, я сел за стойку в обеденной зоне. Ноа, барменша, была дружелюбной израильтянкой лет двадцати с небольшим, учившейся на психотерапевта. Я рассказал ей о своем дне, и мы обсудили ситуацию в Палестине, которая побудила ее стать психотерапевтом. Она объяснила мне, что, по ее мнению, молодое поколение израильтян более чутко относится к борьбе палестинцев. Я познакомился с несколькими гостями хостела, представляющими собой смесь религиозных паломников разных возрастов и молодых нерелигиозных путешественников с билетами на самолет в каждый уголок мира, которые провели несколько дней на Святой земле. К десяти часам я рухнул в постель, а к пяти утра следующего дня вернулся в столовую, пил растворимый кофе и ел тосты, прежде чем отправиться обратно в Старый город, чтобы продолжить свою новую жизнь пилигрима, продолжить попытки слиться с Иисусом в какой-то безумной, отчаянной надежде что-то увидеть, или почувствовать, или получить порцию мудрости, которая мне нужна, чтобы двигаться вперед по своей жизни.

Я провел еще две недели, исследуя Иерусалим. Днем я бродил по Старому городу, посещая и пересматривая библейские места, все еще придерживаясь волшебной идеи, что, если я проведу достаточно времени в самоанализе на этих святых улицах, я смогу решить проблемы и стать исцеленным человеком. Я прогулялся до Вифании, места Тайной вечери, и родного города Марии, Марфы и Лазаря, которых Иисус, по общему мнению, воскресил из мертвых. Я стоял внутри гробницы Лазаря или ее точной копии. Здесь, в Иерусалиме, история и миф легко смешиваются. Я бродил по витринам в поисках сувениров. Меня поразила коробка, полная терновых венцов, но я не представлял, как доставлю ее домой в самолете.

Я поднялся на Храмовую гору, известную мусульманам как Харам аш-Шариф. По мнению как евреев, так и мусульман, присутствие Бога здесь ощущается сильнее, чем где-либо еще на Святой земле. На месте еврейского храма в течение большей части первого тысячелетия до нашей эры на этой возвышенной площади примерно с 700 года нашей эры находятся Купол Скалы и мечеть Аль-Акса. Мусульмане верят, что краеугольный камень, на котором было построено святилище, был тем местом, где Бог сотворил мир, а также первого человека, Адама. Считается также, что это место, где Авраам пытался принести в жертву своего сына и где началось ночное путешествие Мухаммеда на небеса.

Я представил, как Иисус поднимается по ступеням и выходит сюда среди толпы собратьев-евреев, собравшихся купить животных для священников, чтобы принести их во всесожжение в Храме. Поднимающийся дым сигнализировал о том, что жертвоприношение было перенесено из мира людей в царство святых. Пылая праведным гневом, Иисус обрушился на продажных людей, которые продавали животных. Он отодвинул их столы и открыл клетки, выпустив птиц, ягнят и коз свободно бродить по площади. «Мой дом будет назван домом молитвы для всех народов, – сказал он, если цитировать Священные Писания. – Но вы превратили его в логово разбойников». Поступив так, он предрешил свою судьбу, потому что после этого смелого поступка первосвященники попытались убить его. И в течение недели Иисус был схвачен, предан суду и пригвожден к кресту.

Во время прогулки я почувствовал, как накатывает еще один флешбэк. И поэтому сосредоточился на том, как мои ноги стучат по брусчатке, а также на дыхании. Дыши, Брэд. Дыши. Но мысли и чувства продолжали подниматься из моего таза, а затем они поглотили грудную клетку и толкнулись в шею, к челюсти, за глазами… а затем я снова пропал. Я больше не был туристом на вершине Храмовой горы. Я снова был в Канзасе, в «уголке для завтраков». В комнату вошел мой отец, одетый в костюм в тонкую полоску и пахнущий одеколоном «Брют». Пока я отправлял хлопья в рот, он сидел во главе стола и открывал «Kansas City Star»[13]. Я вежливо поговорил с ним, конечно, я не мог по-другому. Но втайне думал, что он скажет что-нибудь о прошлой ночи. Я подумал, что он мог бы извиниться за то, что снова отрубился и опирался на мое подростковое тело, поддерживающее его на долгом пути обратно в его спальню, если бы только он мог вспомнить предыдущую ночь. Мне потребовались годы, десятилетия, чтобы прийти к выводу, что он никогда не извинялся, потому что, по моему опыту, он не извиняется. Ему не настолько стыдно, чтобы сказать, что он мог бы поступать лучше. И он, конечно, не извинился, когда кто-то вроде меня просил, неважно, насколько мягко. После стольких подобных встреч за завтраком подросток больше не мог сидеть здесь без желания подойти к нему, разозлиться, ударить его по лицу и вылить свой завтрак на его идеально разделенные пробором волосы.

Человек, которым я был в этот день, сумел затолкать эти старые злые мысли обратно в желудок до того, как они захватили все мое существо. Когда они исчезли, я почувствовал облегчение. Я осматривал широкую площадь, все еще шагая, сцепив пальцы за спиной, как монах, все еще склонив голову, как будто эта поза каким-то образом позволяла мне чувствовать себя святым. Я пытался ощутить божественное там, наверху, в одном из самых святых мест на Земле. Нет, я этого не чувствую. Нисколько. Может быть, как-нибудь в другой раз я вернусь и попробую еще раз.

Поездка в Палестину послужила концом одной моей фазы жизни и началом другой. Я вернулся в свою унылую маленькую студию в западном районе Санта-Фе. Я сидел в кресле из «Икеи» и глядел через единственное окно на озелененный газоном задний двор моего арендодателя. Встать с постели меня заставили сэндвич с арахисовой пастой и вареньем и горячий кофе. Несмотря на всю жалостливую картину, я наслаждался тишиной. Было приятно вернуться домой на двух ногах, нежели в спешке торопиться на рейсы, поезда или автобусы. Но тишину сопровождало тревожное осознание. Тело не могло привыкнуть к отсутствию высоких доз успокоительного. И хотя я перестал принимать лишь треть медикаментов, половина симптомов ломки уже накрыли меня. Слава богу, у меня не было наркотической зависимости. Страшно представить. Но у меня уже были побочки после прекращения курса психотропных. Поверьте, фармацевтические компании не трещат об этом направо и налево, но их разработанные в лабораториях лекарства могут так же подсадить вас, как и любое запрещенное вещество, купленное на улице. Многие из них, даже легкие антидепрессанты, могут неделями, а то и месяцами медленно титроваться (титрование – анализ, определяющий концентрацию вещества в растворе. – Прим. ред.). Было безумно страшно, когда во время ломки нервная система дала (ложный) сбой, и мне показалось, что трахея перекрылась, отчего я начал задыхаться. А еще галлюцинации перед сном, когда я видел белую молнию, или – что самое ужасное для меня – тысячи мелких, ползущих по ногам насекомых. Наверное, тогда я был слишком занят, чтобы заметить все симптомы, или они только проявлялись. Но теперь, когда курс медикаментов был сокращен, все побочные эффекты сводили меня с ума. Даже не мог пятнадцать минут вздремнуть без ощущения ползающих тварей по ногам.

Я пинался. Наворачивал круги. Вышел на улицу и гулял возле дома. Порылся в туалетном столике в ванной в надежде найти старые бутылочки с таблетками, в которых могло остаться хоть что-то. Перерыл нижнее белье из верхнего ящика комода, чтобы отыскать давненько припрятанный после похода косяк. Ничего. Понятное дело, я не пил, а иначе забежал бы в ближайший бар за бутылкой текилы. Ничего не помогало. Уж тем более не думал, что поможет поэзия, но каким-то боком я уселся с чашечкой травяного чая за чтение Руми[14].

Вам покажется, что между жанром приключения и суфийской поэзией нет ничего общего. Но теперь я понимаю, что у обоих жанров есть две общие вещи. Первая – рассказчик жаждет оказаться там, где его нет. Альпинисты в 1996 году желали сойти с Эвереста; Руми же – оказаться ближе к Богу. А вторая – на нашем пути стоят препятствия, которые необходимо преодолеть, включая те, которые люди создают для себя сами своей упрямой, склонной к ошибкам человечностью.

Пылаю огнем тоски.

Хочу спать, склонившись у твоего порога.

Моя жизнь состоит из попыток жить в твоем присутствии…

Я жил на грани безумия, желая познать причины, стучал в дверь.

Она открылась.

Я стучал изнутри.

Когда мы с Ди еще были женаты, наши друзья Эндрю и Маргарет пригласили нас на концерт Кришны Даса в Универсалистской унитарной церкви Санта-Фе. Несмотря на свои журналистские опасения по поводу всего этого, меня загипнотизировала его музыка. Грудь дрожала, словно струны виолончели. В перерыве между композициями Кришна Дас делился историями из Индии. Он выразил глубокую, воплощенную мудрость с сильным нью-йоркским акцентом, нотками ненормативной лексики и смиренной улыбкой на лице. Объяснил, что, восхваляя Бога, успокаивается. Своего рода медитация. Рассказал, что посвящал песни своему гуру Махарадж-джи. И хотя душа Махарадж-джи покинула его тело, Кришна Дас верил, что теперь он обитал повсюду.

Как он писал в своей книге: «Махараджи особо ничему не обучал. Он никогда не писал книг. Когда его спросили, как нам стать просветленными, он ответил: “Служите людям, кормите людей. Любите всех, служите всем, помните о Боге”». Пение вырывает меня из назойливых мыслей и возвращает в настоящий момент, обратно к самому себе. Со временем я заметил изменения в своей жизни к лучшему. Заметил, что провожу все меньше и меньше времени в негативных эмоциях. Больше я не сужу себя так строго. Все реже и реже задумываюсь о себе. Я стал более открытым и непринужденным по отношению к себе и всему, что происходит в жизни. И все благодаря пениям имен Божьих.

Концерт состоялся за десять лет до моих странствий по Святой земле. В то время я считал себя агностиком, граничащим с атеистом. Но тогда меня привлекли его песни и дикие истории. Мне казалось, он заслуживал доверия. Это не имело ни малейшего смысла для моего прагматичного ума, но каким-то образом та часть меня, что интересовалась мистикой и духовенством, тянулась к нему. Я действительно не понимал, что делать с духовной практикой, описанной Кришной Дасом в столь страстных подробностях. Какой части себя мне следовало довериться? Журналисту-атеисту, опирающемуся на факты? Или духовному Брэду, открытому диким и странным возможностям, которые предлагала жизнь?

Мне настолько понравился тот вечер, что по приходе домой я загуглил имя Кришны Даса. Он вырос в еврейской семье в Лонг-Айленде. Занимался спортом, был в вечном состоянии депрессии, между строк можно было прочесть, что семья у него неблагополучная. Во время учебы в колледже он открыл для себя запрещенные вещества, и, как у многих людей в 1960-е годы, его представление о себе и мире пошатнулось под действиями наркотиков. В конечном счете они не помогли побороть депрессию. На самом деле, как рассказывал сам Кришна в интервью, которое я прочитал, наркотические средства, вероятно, еще больше усугубили это чувство отчаяния. Тогда он переехал на ферму в Пенсильвании, где коротал время в одиночестве. А когда встретил Рама Дасса, его жизнь изменилась к лучшему.

Я открыл новую вкладку и загуглил имя Рам Дасс. Бегло пробежался по тому, что уже знал о его жизни. Урожденный Ричард Альперт, гарвардский эксперт по психологии и личности человека, который, как известно, проводил исследования по ЛСД вместе с Тимоти Лири.

В 1967 году Альперт привез в Индию ЛСД в надежде увидеть, что смогут извлечь из этого наркотика известные святые Индии. Станет ли он инструментом расширения сознания? Или это духовная субстанция? Ричард мало чему научился у индийских святых. Но в Катманду он встретил длинноволосого бородатого калифорнийского серфера, скитающегося по Индии четыре года.

Бхагван Дас – он же Кермит Майкл Риггс – путешествовал по Индии и жил со свами, садху, буддийскими монахами и гуру. Они разговорились, и Бхагван Дас упомянул, что собирается посетить своего гуру в предгорьях Гималаев на севере Индии. Альперт попросился с ним. Они сели в джип Альперта и поехали в деревню Каинчи, где находились храм Ханумана и летний дом индийского святого по имени Ним Кароли Баба, которого называли Махарадж-джи. Они застали его с группой учеников на склоне холма недалеко от бывшей британской горной станции Найнитал. Альперт последовал за Бхагваном Дасом на холм, и когда Ричард подошел ближе к монаху, его внезапно переполнили сильные эмоции. Любовь. Этот неряшливый профессор психологии упал на четвереньки, коснулся ног гуру и заплакал. Позже Махарадж-джи потряс внутренний мир Альперта, сказав ему, что знает, о чем тот думал прошлой ночью. Ричард гулял и вспоминал мать, которая умерла в прошлом году. Махарадж-джи даже знал, что болезнь матери была связана с селезенкой.

Остальная часть истории хорошо известна в современных духовных кругах США. Альперт стал учеником Нима Кароли Бабы. Он год прожил в небольшой ашраме в Каинчи. Махарадж-джи дал ему новое духовное имя – Рам Дасс – Слуга Рамы, аватара Вишну, индуистского бога, поддерживающего и сохраняющего вселенную. Да, он дал своему учителю столько ЛСД, что «конь бы взлетел», но эффекта не было. Позже, вернувшись в Соединенные Штаты, Рам Дасс начал носить белые одеяния и преподавать йогу и учения гуру. Он написал странный бестселлер «Быть здесь и сейчас», который стал классикой духовенства. Рам Дасс перенес инсульт в 1997 году в возрасте шестидесяти шести лет и провел следующие двадцать два года в инвалидной коляске, страдая от частичного паралича и трудностей с речью. Умер он в 2019 году.

Я осознал, что видел выступление Рама Дасса в начале 2000-х, примерно в то время, когда начал пичкать себя сильными антидепрессантами, но ничего не запомнил. Вскоре после этого я встретил Дженис, эксцентричную ведьму (в хорошем смысле), подругу Андреа, которая боролась с проблемами психического здоровья и время от времени оставалась бездомной. Иногда она гостила у нас. Однажды она кинула мне на стол старенькую копию «Быть здесь и сейчас». Я тогда пролистал пару страниц. Эра хиппи. Желтые страницы и странный шрифт – как будто самиздат какого-то мага. Прочел вступление, но из-за сумасбродных мыслей и письма ничего не понял.

Но теперь, годы спустя, нити Рама Дасса и нить Кришны Даса начали переплетаться внутри меня. Я начал много читать. Как будто искал следующую Библию. Следующего Иисуса. После всех пройденных испытаний мне наскучили мысли о психологии. Психиатрия соблазнила меня, а затем ожесточила и патологизировала. Еще я устал от крысиных бегов. Сомневался, что достижения имели хоть какое-то значение в жизни. Я был готов бросить американскую мечту, все деньги, оставить статус и личность позади. Был готов к любви. Называйте ее хипстерской дрянью, но мне этого так хотелось. Больше всего на свете. Меня не волновало, что могли подумать друзья и бывшие коллеги.

История Рама Дасса о личной трансформации – от невротического гарвардского интеллектуала к глубоко эмоциональному и духовному существу – показалась мне очень вдохновляющей. Почему? Из-за драматичной и бунтарской трансформации. Как гарвардский профессор, он знал практически все что можно было о психологии и личности. Умом он заслужил статус и уважение. Но гуру научил его, что ничего из этого не имеет значения и что психология – совсем не то знание о человеке. Махарадж-джи учил его, что существуют духовные сферы, более «реальные», чем физическая реальность. Но самое главное, чему он обучил, так это любви. Даже не то чтобы научил, а показал. По словам многих учеников Нима Кароли Бабы, гималайский гуру любил их изнутри. И он бросил вызов бывшему Ричарду Альперту противостоять своему гневу. Учение Махарадж-джи можно свести к двум заповедям: «Люби всех и говори правду». Точка. Махарадж-джи учил, что в основе своей мы – любовь.

Рам Дасс не просто пожертвовал деньгами и статусом. Он отказался от всей своей успешной жизни и стал духовным учителем, обсуждая сердечные вопросы, которым он научился у своего индийского гуру. Другими словами, Рам Дасс отказался от власти. Ни один мужчина в Америке так не поступит. И это меня очаровало. Воодушевило.

В нем я увидел возможный путь к собственному исцелению. Начал прослушивать все записи его духовных учений, которые мог найти. Хотя некоторые из его поклонников видели в нем просветленное существо в те первые годы после его пребывания с Махарадж-джи, я воспринимал его иначе. Даже после того как он отказался от своей профессорской деятельности и стал просветленным, я все еще слышал в его голосе нотки невроза и гнева. Несмотря на широкую известность Рама Дасса, он всю свою жизнь изо всех сил пытался найти мир с самим собой. И угадайте что? Он справился. По большей части. Я верю в это. Может быть, я смог бы так же. Когда я впервые встретил его, я был циничным и ограниченным, но уже не прежним человеком. Рам Дасс говорил о возможности преодоления одиночества путем прикосновения к Богу. Я пробовал это и в детстве, и во время своих недавних путешествий по Святой земле. Правда, был настроен скептически. Но мне, конечно, хотелось бы думать, что это правда. Признаюсь, доверчивость и надежда не всегда помогали мне в жизни. Но Рам Дасс, похоже, во что-то верил. Может быть, в своего гуру, а может быть, и в себя. А еще в жизнь. В приключения жизни. Я бы тоже этого хотел.

Я уснул ближе к ночи, слушая альбом группы «Oasis» «Be Here Now»[15] и подкасты Кришны Даса.

Разве мы не делаем шаги вперед и назад на этом пути? Как-то утром мне стало очень одиноко. Мне было интересно, что делала Андреа. Сидела в своем прекрасном саду, попивая кофе и любуясь цветами? Звучало прекрасно. Я оглядел свою серую квартирку. Андреа была доброй красивой женщиной. Правда, слишком сложной. Как, в принципе, и я. Засыпая, я задавался вопросом, поступил ли я неправильно, предложив оборвать отношения. Во мне была целая буря эмоций. Сердце и желания так часто шли вразрез с моей расшатанной нервной системой. Я не знал, кого слушать.

Я не смог уснуть еще до двух. Встав с кровати, я позвонил ей. Она не ответила. Я поехал к ней. Постучал в ворота. Однако вышел какой-то мужик.

– Проваливай! Андреа занята.

Черт! Она решила двигаться дальше.

Оставшуюся часть ночи я провел в «Dunkin’ Donuts», попивая кофе и читая. Не мог сидеть один дома. На следующий день Андреа сама позвонила мне. Она была любезна и рассказала, как снова начала встречаться с бывшим. Я сказал, что соскучился. Спросил, сможем ли мы сойтись. Она колебалась. Я молил ее о встрече. Придя домой в тот вечер, я понял, что облажался с расставанием. Я скучал по ней. Скучал по ее эксцентричному поведению, по нашему дому, наполненному русским и французским антиквариатом девятнадцатого века, даже по ее рассказам о том, что она была внучкой кастильской принцессы. Я просто скучал по любви, которая казалась настоящей.

Мы с Андреа сошлись и спустя пару недель импульсивно и необдуманно поженились в местной церквушке. Я вернулся в ее завораживающий дом. Я снова был окружен любовью и ею.

Имея рядом компаньона, готового всегда поддержать, я осмелился позвонить в родительский дом и узнать, как дела у матери. Я знал, что ей нездоровилось. После нашего разговора я купил два билета из Альбукерке в Канзас-Сити. Мы заселились в отель и поехали к моим родителям. Я обнял мать и пожал руку отцу. Моя мать, некогда такая оптимистичная и улыбчивая, выглядела уставшей. Чтобы перемещаться по дому, ей была необходима трость. Она жаловалась на боль в голени, куда перебрался рак.

Когда мы все сели ужинать, я почувствовал легкий укол страха. Я уже знакомил семью с Андреа; они всем своим видом показали, что не рады ей. Она страдала от травмы и депрессии и не смогла построить достойную карьеру. Пустой банковский счет и любовь к балабольству о богатой русской родословной для моих родителей стали словно шампанским на похоронах. Сев за стол с фирменной говядиной Канзас-Сити, Андреа начала рассказывать о родственных узах с Романовыми. Я знал, что ее истории правдивы, хоть и звучат неправдоподобно. Я лично видел альбом, где ее семья отдыхает в домике в Париже с царем Николаем Вторым после Русской революции. Взамен Андреа пришлось слушать истории моих родителей о нашем шведском наследии. Семейная гордость есть семейная гордость. Но отец, сестра и сноха этого не замечали. Они судили ее, прося предоставить доказательства их родства. Мама, видимо, заметила мой сердитый взгляд в сторону отца, безмолвно требующий отозвать волков. Вечер закончился слезами Андреа и моей яростью.

После десерта Андреа осталась у меня в комнате, а мы с мамой сели на крыльце. Обезболивающие затуманили ее взгляд и замедлили речевой аппарат. Я не узнавал женщину, которая родила и воспитала меня. Она, как и я, была оптимисткой, но сейчас казалась менее обнадеживающей. Думаю, что надежда была ее механизмом выживания, несмотря на пьянство и хронические измены отца. У рака она уже не видела хорошей стороны, но в то же время казалась настоящей и понимающей. Я держал ее за руку.

– Прости, мам. Мне жаль, что тебе приходится через все это проходить. Тебе что-нибудь нужно?

Она резко вернулась к надежде.

– Все будет хорошо.

– Ну ладно, мам.

– У тебя все будет хорошо? – спросила она.

– Да, теперь я на верном пути. Знаю, может, так не кажется, но это правда.

После она подарила мне подарок, которым я мог бы воспользоваться десять лет назад, но не в ближайшие годы. Тогда я этого не знал, но это был наш последний полноценный личный разговор до ее смерти. Подарком послужили три фразы, три команды, три предложения правды: «Хватит гнаться за отцом, Брэд. Просто перестань. Ты никогда не получишь, чего хочешь».

Тело принимало эту правду, но разум отказывался. И хотя я часто буду думать о ее словах, я не был готов их услышать. Не тогда. Годы спустя, когда я рассказал об этом терапевту, та остановила сеанс и торжественно посмотрела на меня: «Проникли ли вы в суть сказанного? Что вы чувствуете? Подобные заявления на смертном одре, как правило, заслуживают пристального внимания». Я слушал ее внимательно, но в тот момент все еще не верил словам матери. Глубоко в душе надеялся, что отец изменится. Что моя семья изменится. Что я каким-то образом изменю прошлое и в один день проснусь со счастливыми воспоминаниями о детстве. Что сотру те дни, когда лежал на диване в депрессии, без социума и под таблетками. Что проснусь однажды и стану другим человеком.

Спустя пару недель я позвонил родителям узнать, как у них дела. Ответил отец.

– Как она?

– Проблемы с почками, – сказал он. – Дали новые таблетки.

Я понимал, что это плохой знак.

– Рак перешел в кости. Ей больно. Но и тут предложили новые препараты.

Звучало еще ужаснее.

– Хорошо, забронирую билеты.

Ответ от него был жестоким, но ожидаемым.

– Не надо, Брэд.

– Эм, понятно же, что ей плохо. Хочу провести как можно больше времени с ней, пока могу.

Папе идея не понравилась.

– Ты драматизируешь. Все под контролем.

– Под контролем? Пап, она умирает.

– Ты не врач, Брэд. Я каждый день с доктором говорю. Ее подписали на новый препарат. Врач возлагает на него надежды.

– К черту.

Как только это слово вылетело из моих уст, я устыдился, что проявил неуважение к отцу. Я смягчил тон и в последнюю минуту телефонного разговора снова стал любезничать.

Купил билет на самолет сразу же после телефонного разговора. Мать лежала в больнице под действием тяжелых опиоидов. Я присел на кровать, взял ее за руку, и мы поговорили. Было понятно, что она близка к концу. Быстрый разговор с врачом в коридоре это только подтвердил. Я прочел ей отрывок из своего очерка из поездки в Палестину, и она спросила, каково мне там было и почему мне нравится путешествовать в такие места.

Когда я оторвался от страницы, то понял, что эти несколько минут были последними, когда мы вместе и когда она еще в сознании. Даже если отец не видел, что она умирает, видел я. Мне не столько представлялись сорок пять лет своей жизни, сколько чувствовалось, как они восстают из моих мышц, костей и органов. Я ощущал, как мы, люди, даже родители и дети, собираемся вместе на короткие промежутки времени, а затем распадаемся. Я снова почувствовал себя сиротой. Да, она была моей матерью. Знаю, она меня любила. И вдруг понял то, что вечно пытался отторгнуть: она сделала все, что смогла. Может, папа тоже. Не знаю. Не было смысла таить обиду или задавать вопросы, почему я никогда не чувствовал себя как дома, когда был со своей семьей. Не было этому объяснения. Я родился в этой семье, но у нас не было ничего общего. Я был благодарен за всю любовь, что она мне подарила.

В этот момент я вспомнил еще одну странную вещь: однажды, на втором курсе колледжа, она навестила меня и взяла с собой за покупками одежды. Я предложил магазин по типу секонд-хенда, который предпочитают второклассные хипстеры, и там она заметила бордовый берет, стоящий высоко на полке. Я бы никогда не подумал купить его для себя. Не мог представить, что ношу подобное или что моя мать готова купить мне такое. Она была женщиной из «Macy’s» (американская сеть магазинов) и предпочитала, чтобы я носил рубашки и брюки цвета хаки. Она ненавидела мою бороду. Но в тот день указала на берет.

– Хочу тебе купить.

Я с улыбкой посмотрел на этот совершенно непрактичный поношенный темно-бордовый берет как внутри, так и снаружи. Сомневался, что хоть раз надену его, но мне казалось, я знал, что с ней случилось. Она пыталась показать мне, что видит мою нестандартную, творческую сторону. Тогда я позволил ей купить берет. Надел его пару раз, а потом повесил на лампу, где он и пролежал все это время. Но в тот момент благодаря берету я почувствовал, что мой родитель меня замечает. Не знаю, где этот берет сейчас. Но каждый раз, слушая песню музыканта Принса «Raspberry Beret»[16], я улыбаюсь.

На следующий день после визита в больницу, в понедельник, моя мать вернулась в свой большой красивый дом с полем для гольфа и умерла спокойно в своей спальне. Сначала она почти сразу впала в кому. Четыре дня и ночи мы по очереди сидели с ней, а ее дыхание замедлилось до шести вдохов в минуту. В ее последние минуты я изо всех сил старался оставаться приземленным и не реагировать, но все равно грустил. Я терял женщину, которая меня родила, которая кормила меня и воспитывала, но еще она была женщиной, вступившей в сговор с моим отцом. В спальне собралась толпа церковных друзей моих родителей. Несмотря на то что все взгляды были устремлены на него, мой отец обожал маму. Мужчина, который раньше шел на десять шагов впереди нее, теперь целовал ее обезвоженные губы. Я не мог понять, искренне ли все это или ради публики. И даже эти мысли были мне противны. И это было частью проблемы. Я не знал, что было правдой о моей семье или обо мне. Знал ли я их. Знали ли мы вообще друг друга. Мать потворствовала пьянству и лжи отца, и, хотя я знал об ее страданиях, подвела меня и она. Позволила сделать меня козлом отпущения. И все же она была моей матерью.

Неисцеленные неблагополучные семьи плохо переносят кризисы. Я был полон решимости держаться подальше от семейных споров, но в то же время стоять за себя. Я боялся, что не справлюсь с этой задачей. Боялся, что, когда услышу сарказм, язвительность и диктаторский контроль, который был верховным законом моей семьи, я сорвусь. Не помогло и то, что моему отцу, казалось, было не по себе стоять со мной. Он как-то ворвался в спальню, когда я был в гостях у мамы один, и отругал за то, что я включил легкую акустическую музыку исполнителей, которые, как я знал, ей нравились.

– Слушай, Брэд, я тут выбираю музыку, – сказал он. – Не меняй плейлист. Я лучше знаю, чего хочется маме.

– Хорошо, пап, – кивнул я и переключил на песню «I Dreamed a Dream» Сьюзен Бойл из телешоу «America’s Got Talent».

Как-то утром брат моей мамы Кен, с которым она была довольно близка, попросил меня позвонить ему, если она будет при смерти, чтобы он мог приехать, но стоило мне ему позвонить, Лиза, моя невестка, выхватила телефон у меня из рук, яростно объяснив, что в ситуации виноват только мой отец и что я не имею права звонить Кену.

Тогда мне захотелось просто всплеснуть руками. Но я старался оставаться приземленным. Через четыре дня после возвращения домой, 7 декабря 2012 года, моя мама умерла. Она попыталась сделать последний вдох, но не смогла, и из протеза в левом глазу, куда и пробрался впервые рак, вытекла огромная последняя слеза. Ей было семьдесят три.

Честно говоря, я пытался почувствовать грусть, но не смог. Когда вы живете в состоянии повышенной бдительности в ожидании следующего несчастья, вы запрограммированы не чувствовать ничего. Но несколько минут спустя, когда я сидел наедине с ее бездыханным телом и держал еще теплую руку, прижав к своему сердцу, я почувствовал ее. Почувствовал себя. Почувствовал нашу почти пятидесятилетнюю душевную связь, хотя бы на несколько коротких мгновений. Вспомнилось множество моментов: мама в розовой ночной рубашке стоит перед микроволновой печью и греет чашку молока, когда я не мог уснуть в два часа ночи из-за бессонницы. Или как она рассердилась и испугалась, когда я случайно получил ожог от газовой горелки.

– Не злись, просто помоги, – сказал тогда я ей.

Я вспомнил и другие случаи: сидел на диване в гостиной, обнимал ее, пока она плакала и спрашивала, стоило ли оставаться с отцом или бросить его. Я крепко держал ее. Я знал, чего хочу. И знал, что она этого не сделает, что, наверное, она просто не сможет.

– Разводись, – ответил я. – Ты заслуживаешь большего. Я уверен, в мире существует мужчина, который будет любить тебя так, как ты заслуживаешь.

Вспоминая все это, я наблюдаю любопытную и печальную картину. Меня больше волновало то, чтобы она нашла нового мужчину, чем то, чтобы у меня была стабильная семья. Она была моей матерью, но воспитывал ее я. К пятнадцати годам я был вовлечен в созависимую зависимость со своей же семьей. После того как я впервые обнял и утешил ее, у меня болела грудь всякий раз, когда смотрел на нее, а это было практически каждый день. Я потерял способность видеть в ней своего родителя, своего защитника, свою скалу в потоке, на которой можно устоять.

Я начал беспокоиться о ней, когда учился в школе. Была ли она счастлива или несчастна? Мой отец снова ей изменил? Он снова опи́сал кровать? Я уже не понимал себя и чего мне хотелось. Мне просто было так ее жаль. Мама была словно птицей в клетке. Я понимал, что женщине, променявшей свою карьеру на воспитание детей, будет тяжело уйти от богатого и высокостатусного мужчины. Я знал, что ей нравится роскошный образ жизни и что от этого тоже будет трудно отказаться. Она никогда не уходила. И раньше я никогда не винил ее в этом.

Но спустя годы я уже не мог ее прощать. Она не выбрала правильный путь. Оставаясь с ним, она способствовала хаосу, пьянству и саркастическим оскорблениям. Если бы она ушла, у меня не было бы столько травм. Жизнь разведенки была бы трудной в финансовом плане. А когда отец получил непредвиденную финансовую прибыль в миллион долларов после смерти ключевого клиента, я убедился, что ничего не изменится. А затем случился еще один финансовый взлет после смерти его богатых тети и дяди. Не знаю, сколько он тогда получил, но жизнь стала в разы роскошнее.

Они переехали в дом площадью три тысячи квадратных метров в закрытом поселке рядом с полем для гольфа и приобрели несколько таймшеров в Палм-Дезерт и Аризоне. Моя мама купила шубу. Они ездили на «Линкольнах» и «Лексусах» и путешествовали по всему миру. Я помню, как разговаривал с мамой по телефону в машине, когда они ехали в лимузине на встречу с Элтоном Джоном. Она прислала их фотографию. Они позировали рука об руку, а сэр Элтон играл на пианино неподалеку от них. Думаю, она была счастлива. Я предполагаю, что они любили друг друга до конца, чего я не понимаю. Понимаю, что отношения – штука сложная, но вознаграждающая, если придерживаться правил. Но накануне ее смерти я был растерян и завяз в скорби. Я не горжусь этим, но это честно. Даже когда она умерла, я не мог разобраться в своих чувствах к ней и к себе.

После прощания с телом вся семья собралась в спальне для молитвы. Андреа заявила, что хотела бы остаться с мамой, пока медсестры омывают ее тело, перед отъездом в морг. Позже она рассказала мне, что ее семья всегда так делала, чтобы почтить память умерших, чтобы они после смерти не оказались среди чужих людей. Ее заявление, должно быть, затронуло какой-то нерв моего брата. Он подошел к ней и закричал: «Не смей! Мы не русские!» Мой брат всю жизнь занимается спортом – он в хорошей физической форме. Мне нужно было сказать что-нибудь в поддержку Андреа. Никто и никогда не заступался за меня в подобных ситуациях.

– Ты не имеешь права говорить с моей женой в подобном тоне!

Он устремился ко мне и схватил за шею.

– Давай-ка выйдем, – он словно предлагал решить все с помощью кулаков. Я отскочил от него и вышел из комнаты.

Я вышел из дома и пошел по улицам поселка. Я устал от всего этого негатива. Что бы Рам Дасс посоветовал мне сделать сейчас? Он бы сказал: «Говори правду и избавься от гнева». Я всегда говорил правду прямо в лицо, особенно когда это касалось патологического отрицания всего на свете в кругу моей семьи, но сдерживать гнев было непросто. На самом деле я с ним не справлялся. Я пытался успокоить свои нервы и думал о том, как нам с Андреа выбраться из этого места и вернуться в Санта-Фе. К сожалению, впереди у нас была целая неделя подготовки к похоронам. Я хотел остаться, чтобы почтить память мамы.

На похоронах собралось около пятисот человек. Все знакомые из Молодежной лиги, загородного клуба, церкви и работы. Во время планирования похорон отец спросил, кто из нашей семьи хочет выступить с речью. Мы с братом подняли руки, но говорить разрешили только брату. Позже отец сказал, что мне выпадет честь редактировать некролог, который напишет мой брат. Это было просто: надо было лишь добавить запятые после названий городов и штатов. Но когда брат и отец ознакомились с моей работой, отреагировали гневно, ставя под сомнение не только необходимость запятых, но и мой опыт работы редактором и степень магистра журналистики.

– Дэвид, давай, убери все эти странные запятые, – заявил отец. – Не уверен, что Брэд прав на их счет.

Тогда я удивился и разозлился. И да, меня слегка задели. Запятая обозначает паузу, дает возможность передохнуть, не более того. Добавление нескольких запятых было самым незначительным вкладом в траур семьи. Добавление запятых было и частью моей работы. Я был, по крайней мере, очень хорошим редактором. Они не только отмахнулись от моей помощи, но еще и высмеяли ее. Я попытался улыбнуться. Возможно, мне даже удалось бы это сделать. Но я был чертовски близок к тому, чтобы выплеснуть всю желчь, а запятые стали еще одним шажочком к этому.

После похорон я стоял один, держа в руках тарелку с сэндвичами с ветчиной и печеньем, глядя сквозь холодный декабрьский воздух на участок для гольфа и призрачные тени ветвей деревьев, отражающиеся в уличных фонарях неподалеку. Ко мне подошла сестра, чтившая семейные ценности. Мы не были близки, но бережно относились друг к другу. Мне было интересно, что она собиралась сказать. Я услышал ее голос за спиной. Старался твердо держаться на ногах. Я надеялся на приятный сдержанный разговор, но боялся унижения. Раньше Молли, как все дети, была довольно расчетлива и жестока, и иногда казалось, что сарказм и подколы были единственным способом наладить контакт. Иногда за оскорблением следовали неловкие полуизвинения, но обычно этого не происходило. И за любой жалобой обязательно следовало напоминание: «Да ладно, ты просто слишком чувствительный».

– Брэд…

Я обернулся.

– Привет, Молли.

И тут она выпалила то, ради чего пришла:

– Ты такой странный.

Я знаю, ей было больно; всем было больно. Это было сказано не со зла, а от горечи. Да и в этот раз она не выдала ничего такого, чего бы не говорила раньше, но в этот раз я четко ее услышал. Ранее я пытался убедить себя, что в этом нет ничего такого, что меня подобное не обижает.

Но теперь, на похоронах матери, погрузившись в размышления, я наконец услышал ее. Я пришел к пониманию: в этой семье даже мои запятые не приветствовались. Это было настолько абсурдно, что почти смешно. Мне кажется, они мне всю жизнь это твердили, а я отказывался слышать. А кому захочется признаться, что в семье его никто не любит? Что они не желают ему добра? Что они видят в нем источник проблем? В подобных семьях из ребенка делают мальчика для битья, заявляя, что без него им живется лучше. Семейный козел отпущения – идеальное животное, способное нести бремя всех семейных невзгод. Как было бы легко, если бы эта призрачная фигура просто… пропала… и унесла с собой все проблемы. После похорон мне было тяжело, и если раньше я не принимал положения дел, то тогда все встало на места. Я полетел обратно в Санта-Фе с новым планом ограничить свое общение с семьей.

По сей день мой отец, брат и сестра, кажется, довольны таким исходом. Мы все травмированы. Не могу сравнивать нас с другими, но подобный опыт сильно отразился на моей личности, как и на личностях моих родных.

После смерти матери я не смог найти утешения даже в собственной семье. Вскоре после того как мы вернулись домой из Канзас-Сити, Андреа начала говорить о переезде в Калифорнию. Я этого не хотел, но на этот раз она как будто меня не слышала. Она начала упаковывать свои вещи. Тогда я снова сказал, что никуда переезжать не собираюсь. Андреа продолжала собирать вещи. Она не хотела разводиться, поэтому мы все-таки собрались переехать. Той весной я узнал, что она переписывалась по электронной почте и разговаривала по телефону с мужчиной из Калифорнии. Не думаю, что у них был роман, но все указывало на это. Я заговорил о разводе. Понимал, что нам необходимо расстаться, а мне уехать. Этот маленький творческий город служил мне спасательным плотом почти двадцать лет. Я приехал сюда серьезным двадцативосьмилетним журналистом, упорно работающим, чтобы стать успешным старшим редактором и писателем. Здесь я поймал надежду на свое будущее. Я был безумно влюблен в свою школьную любовь. Был в восторге от всей этой американской мечты. Но не более того. Веревки, скреплявшие плот, износились и готовы были лопнуть. И мне нужно было действовать сейчас, прежде чем я начну барахтаться в потоках жизни без спасательного плота. Я хотел вырваться. Откуда? Из собственного тела. Из жизни. Но на этот раз я не стал слушать безнадежные тирады своего внутреннего критика. Теперь мне было на что опереться. Я нашел опору во время странствий по Святой земле и привез ее с собой. Она таилась глубоко в сердце, где никто бы ее не нашел и не отобрал. Я говорю о вере. Я больше не был одиноким и безвольным. У меня был товарищ, наставник, которому я мог доверять. У меня была вера. Вера в себя. И я не собирался снова отказываться от нее.

Два месяца спустя я упаковал свои вещи в свой пикап. Не сказав никому, подъехал к окраине города и выехал на I-25. Я покончил с Санта-Фе. Покончил со многими делами. Но я еще не закончил с собой. Я уже арендовал апартаменты в Боулдере, Колорадо. Почему Боулдер? Я хотел расположиться ближе к Скалистым горам. Там я чувствовал связь с землей. Я лишь единожды был в Боулдере, прогрессивном центре Америки, но никогда не воспринимал его так священно и духовно. Рам Дасс и другие уважаемые американские духовные учителя, в том числе Джек Корнфилд и поэт Аллен Гинзберг, преподавали в знаменитом буддийском высшем учебном заведении в Боулдере, Университете Наропы. Но, честно говоря, я выбрал Боулдер интуитивно. Верой.

Я включил на проигрывателе компакт-дисков «Дверь веры» Кришны Даса. Когда дома грязно-серого цвета и зеленые кустарники Нью-Мексико сменились на грандиозные ледниковые вершины Колорадо, мне особенно запомнилась одна песня – «Пуджа» – дань уважения на санскрите, духовное подношение Шиве.

Вот одна из интерпретаций этого песнопения:

В Боулдере светило солнце. Раннее небо над предгорьями переливалось оранжево-желтым, а облака блестели серебром. Солнце в Боулдере отличалось от солнца в Санта-Фе. Оно было не такое блестящее, больше походило на лазер, но я влюбился в великолепное розовое утреннее небо и золотисто-желтые оттенки заката. Я заметил, что на улицах нового города много бегунов и велосипедистов, придется привыкать. Я проехал всего четыреста миль на север, в другой средний город в предгорьях Скалистых гор, но в дороге у меня было такое ощущение, будто я пересекаю множество часовых поясов, а может быть, даже континентов. Всего пару месяцев назад в Палестине я был еще журналистом, интересующимся духовными вопросами. Но, пережив смерть матери, еще один брак и развод, а также пройдя через перевал Ратон, я пересек порог, после которого невозможно было вернуться назад.

Список дел был коротким, но страшным. Я по-прежнему принимал множество лекарств, которые лишали меня сознания и мотивации. Мне нужно было обратиться к новому психиатру, который, надеюсь, увидит то же, что и я: диагноз биполярного расстройства был ошибкой. Доктор Джерри вручил мне рецепт на литий после единственного пятидесятиминутного сеанса, и последующие психиатры сочли диагноз верным и продолжали лечение, ни секунды не сомневаясь. Позже я узнал, что в девяностые всем людям с триггерами и психическими травмами присваивали биполярное расстройство.

Как найти средства на оплату терапевта? Мы живем в такое время, когда психиатры и терапевты (во всяком случае, хорошие) принимают только наличные. И конечно, мне нужно было есть и платить за квартиру. У меня не было сбережений. Мне нужно было найти работу. Я не мог снова заняться фрилансом, предлагая идеи для историй и ожидая ответа по два-три месяца. Мой брат Дэвид проигнорировал мое электронное письмо с просьбой о долге, чтобы встать на ноги. Когда я написал ему, чтобы узнать, дошло ли оно, он коротко ответил: «Я не верю в твою стратегию». У меня не было другого выбора, кроме веры. Верить чему? Да просто верить.

Читая различные издания, я наткнулся на книгу Хьюстона Смита «Стадии веры». Историк-религиовед указывает на то, что слово «вера» было искажено и глубоко неправильно понято. Несколько сотен лет назад, когда Европа переживала эпоху Просвещения, зарождалась наука, какой мы ее знаем сейчас, значение этого слова начало меняться. При таких мыслителях, как Рене Декарт и Дэвид Юм, западная культура полностью охватывала логику и разум. («Я мыслю, следовательно – существую».) Наука принесла медицинские и технологические достижения, которые привели к более продолжительной и здоровой жизни. Но за изменения пришлось заплатить цену. Чувства были сведены к минимуму, их отвергли как менее заслуживающие доверия по сравнению с фактами. До Просвещения «я верю» не требовало объекта, то есть чего-то, во что можно верить. Но теперь, когда вы говорите «я верю», возникает вопрос: во что вы верите? И сама возможность поверить во что-то столь же дикое, загадочное, неукротимое и неназываемое, как Бог, исчезла – пуф. Из языка вычеркнули способность охватить тайну Вселенной и верить не во что-то, а просто верить, не нуждаясь в эмпирических доказательствах. Есть причина, по которой религиозные евреи пишут имя Бога как ЯХВЕ (YHWH). Без гласных слово непроизносимо; Бога нельзя свести к слову.

Я никогда не распакую оставшиеся коробки, если не перестану думать и пить кофе. Духовно или нет, но мне все равно пришлось избавиться от физических остатков старой жизни. Какое отношение имя Бога имело к рассеиванию тумана, жестокому внутреннему критику, ветрености, которая не давала мне завершить проекты и беречь отношения? Мне было необходимо оставаться в реальности, лишь бегло заглядывая в будущее. Я вынул из коробки четыре комплекта посуды «Фиеставер» небесно-голубого цвета и расставил тарелки в шкафу. Еще достал ярко-красную итальянскую кофеварку и поставил ее на плиту, распаковал туалетные принадлежности: зубную щетку, бритву, триммер для бороды.

А после занялся книгами. Перед отъездом из Санта-Фе я раздал бо2льшую часть своей обширной коллекции. Сохранил только те книги, которые были мне дороже всего, цепляющие душу: подписанный экземпляр «В разреженном воздухе» с подписью «Брэду – с уважением и восхищением. Спасибо за вашу ключевую (как мне кажется) роль в этой книге. Если память не изменяет, именно вы первым предложили отправить меня на Эверест. В любом случае я благодарен за вашу помощь и мудрые советы, которые вы давали на протяжении многих лет. Ваш Джон Кракауэр»; подписанный экземпляр «Навстречу дикой природе» и «Брэду и Ди, с уважением и восхищением». Несколько антологий путевых заметок, две из которых содержат мой рассказ о путешествии и жизни в лесу с бродягами-дилетантами за пределами Праги; «История западной философии»; биография Карла Юнга; «Человек в поисках смысла» Виктора Франкла; «Бхагавад-Гита»; «В дороге» Керуака; «Снежный барс» Питера Маттиссена; «Вера» Шэрон Зальцберг; «Пилигрим в Тинкер-Крик» Энни Диллард; книга-эссе Джеймса Болдуина; «Листья травы» Уолта Уитмена, которую я вез с собой в бардачке своего минивэна «Фольксваген» 1978 года, когда ехал из Канзаса в Вирджинию, а потом в Мэн в конце восьмидесятых.

Расставив книги на полке, я быстро направился в магазин, чтобы купить вешалки для картин, а также принадлежности для ванной и кухни. Я ловко уклонялся от людей, толкающих тележки, полные огромных упаковок бумажных полотенец и пакетов, доверху наполненных едой. Даже с унылой парковки Боулдер выглядел потрясающе. Он казался более приземленным, чем воздушный Санта-Фе, как будто сила гравитации здесь была сильнее. Ноги словно прилипли к земле. Тело тоже казалось тяжелым. Это может показаться безумием, но меня держали массивные гранитные горы.

Боулдер – небольшой город с населением в сто тысяч человек, расположенный на равнине у подножия восточного склона Скалистых гор. Флашеронс, два коричнево-красных гранитных клинка в форме утюгов, возвышаются на западной окраине города. Следом хребет – Индиан-Пикс, а за ним немного севернее возвышаются высокие заснеженные вершины национального парка Роки-Маунтин, в том числе пик Лонгс высотой 4 346 метров, на который я поднялся, когда был тощим шестнадцатилетним подростком, в 1982 году. К востоку от города простираются равнинные прерии: миля за милей зеленых пастбищ с пасущимися коровами и белыми фермерскими домами. Город больше похож на Канзас, где я вырос, чем на Колорадо из кино.

Несколькими годами ранее домовладелец в Боулдере перекопал свой задний двор, чтобы установить гидромассажную ванну, и обнаружил каменные орудия возрастом тринадцать тысяч лет, которые антропологи определили как артефакты культуры Кловис. Древние странники приезжали в Боулдер охотиться на верблюдов. Позже индейцы арапахо, ют и шайенны оккупировали эти земли, охотясь на буйволов, лосей и оленей, пока их не прогнали и не убили белые поселенцы, обнаружившие в горах золото. У Боулдер-Крик, протекающего через центр города, находится скульптура вождя Нивота, который проклял этот район, чтобы природная красота вызывала у людей желание остаться и «их пребывание будет уничтожением данной красоты». Последней большой новостью Боулдера стала загадочная нераскрытая смерть шестилетней Джонбенет Рэмси, за которой последовало столетнее наводнение и множество разрушительных лесных пожаров. Сегодня это место является домом для Университета Колорадо, любителей активного отдыха, спортсменов, а с недавних пор – стартапов в сфере высоких технологий. Сюда приезжают ради красивых пейзажей, легкодоступных пешеходных и велосипедных маршрутов, обилия духовных организаций и учителей. На первый взгляд Боулдер кажется раем. Но, как и в любом другом месте, здесь есть свои проблемы: расизм, бедность и постоянно растущее бездомное население.

Вернувшись домой, я почувствовал себя неспокойно, поэтому взял перерыв и прогулялся по Перл-стрит, модной пешеходной торговой улице Боулдера.

Я остановился у магазина, где продавались индийские религиозные статуэтки, гобелены, пышные штаны и сари. У них была распродажа. Я заметил потрепанную статуэтку Шивы, которая есть в любой студии йоги Америки. Шива запечатлен в космическом танце на спине демона, в котором создается, обогащается и улучшается вселенная, – называется он «Тандава». Я поставил фигуру на прилавок и протянул карту продавщице. Ею оказалась индианка и по совместительству владелица лавки.

– Натараджа – хороший выбор. Знаете историю?

– Извините, нет. Не знаю. Знаю, что он просто танцует и держит на себе вселенную.

Я покупал священный для индусов предмет, смысл которого не понимал. Мне вдруг стало стыдно за свою наивность. Желание купить этот предмет намного превзошло мое желание противостоять проблемам культурного присвоения, которое буквально происходило в этом кратком диалоге. Тем не менее я сосредоточился на том, что мировые религии и их символы выходят за рамки границ. Я искал путь к своей душе, а Натараджа напомнил мне об этом. Мое путешествие было словно миссией, шедшей глубоко изнутри. Я слушал ту часть себя, которая была затемнена и похоронена. Что-то древнее и мудрое, но такое незнакомое. Мне было это так важно, что на секунду я испугался, что связь затеряется. Я чувствовал, что мне нужно уделять пристальное внимание своему внутреннему нутру и постоянно слушать, чтобы не пропустить ни одного сообщения. А статуя Шивы? Это «задание» было странным. Что еще меня попросят сделать? Не обращай внимания на коммерцию и современные тенденции. Следуй сердцу, Брэд. Меня словно тьма окутала. Казалось, она шептала: «Не игнорируй меня, иначе цена будет высока». Мне мерещилось, что ценой игнорирования станет сцена наподобие смерти Пола. Тело, холодное и синее, лежащее на дешевом ковре в темном коридоре. Ценой была смерть; если не физический конец, то нечто столь же окончательное.

– Беру для алтаря, – рассказал я. – Шива не помешает.

Она кивнула, словно все поняла.

По дороге домой я крепко сжимал статуэтку. Купив все необходимое, я мог полностью уделить внимание своей главной миссии: алтарю.

У меня никогда не было алтаря. По всему дому у нас с Ди были разбросаны священные вещи: богато украшенные горшки племени индейцев, покрытые жестью деревянные кресты, сделанные местными испанскими художниками, гладкие камни с пляжей Северного Мичигана, родного штата Ди. Работы одаренного скульптора, чьи работы обожали такие знаменитости, как Опра и Эллен Дедженерес, – Андреа повсюду хранила святыни. Ее русский и французский антиквариат казался мне священным. Но, насколько я понимаю, это было совсем другое. Терпеть не могу, когда самые важные, наполненные душой тотемы оказываются в шкафах или коробках, потому что не подходят к декору. Меня это всегда беспокоило, поэтому я собирался положить на алтарь предметы, которые для меня больше всего значили. И алтарь не будет просто чем-то, что я помещу в удобный угол. Это алтарь моей жизни. Я поставил книжную полку сбоку, передвинул ее под окно гостиной и протер верхнюю часть.

Согласно индуистской легенде, Шива и Вишну посетили монахов в Тамил-Наду, хваставшихся своей способностью управлять богами с помощью мантр и магии. Сначала монахи создали змей, но Шива подобрал их и начал носить на шее. Затем они явили дикого тигра, но Шива убил его и носил его шкуру. В заключение они показали демона, и Шива ступил ему на спину и исполнил свой танец космического блаженства. Я посмотрел на статую. Слова жестокой благодати пришли ко мне. Одна нога была поднята изящно высоко; другая яростно пинала спину демона. Я поместил Шиву в центр нового алтаря. Это казалось правильным. Я на некоторое время залип. Композиция стала цельной, и я почувствовал облегчение.

За все свои годы я не выполнил столько обещаний и не достиг сотни целей. Все это угрожало моему внутреннему миру, который я окультивировал, угрожало убедить меня, что идея алтаря – всего лишь еще один наивный поступок. Но мне было все равно. Меня не переубедить. Я прислушивался к своему внутреннему голосу. Алтарь станет центром моей вселенной, фокусом моего внутреннего мира. Я включил музыку и полез в коробку.

Я вытащил голубые статуи из талькохлорита. Одна была драконом, а другая – охотником-инуитом, купленным у художника-инуита, которого я встретил во время прогулки в Паамиуте, в Гренландии. Я поставил статуи на алтарь. Снова полез в коробку и вытащил медную статуэтку Ганеши размером с кулак, подарок Ди на день рождения. Ганеша, сын Шивы и Шакти, известный как устранитель препятствий, повсеместно встречается в студиях йоги США. Я стряхнул с Ганеши пыль и поставил его на алтарь. Опять забрался в коробку, и моя рука откопала камень в форме сердца, который я подобрал в итальянских Доломитовых Альпах, когда посещал супергероя альпинизма Райнхольда Месснера в его замке в Тироле. Я поставил тотем на алтарь. Затем вытащил деревянный крест, купленный у испанского художника, жившего недалеко от знаменитой «часовни исцеления» в Чимайо, штат Нью-Мексико. Следом пошли четки, купленные в Иерихоне. Затем маленькая металлическая ваза с голубыми цветами, в которой хранился прах моей матери. Я держал его в руке. В какой-то момент мне захотелось развеять прах в месте, которое она, возможно, еще любила, в Нью-Мексико. А потом нашлась длинная деревянная подставка для благовоний. Я провел пальцами по выгравированному символу Шивы. Шива был там все это время. Эти предметы, как и те, что я позже нашел в других коробках, были символами моих путешествий, сувенирами из реальных мест, населенными настоящими людьми, но это еще не все. Они отражали содержимое моего сердца: мое желание найти себя где-то в этом мире. И хотя я не нашел там цельности, эти предметы были мне дороги. Составив цельный алтарь, они стали частью меня. И всегда будут.

Позже я принес глиняный горшок размером с тыкву, купленный в Западной Сьерра-Мадре. Он был изготовлен гончаром-тараумара, который жил в глубоких уголках Лос-Каньонес-дель-Кобре Медного каньона, системы на шесть пропастей глубже Гранд-Каньона, расположенной в юго-западной части штата Чиуауа на северо-западе Мексики. Карта все еще была внутри? Я полез внутрь. Там лежал кусок белой копировальной бумаги. На одной стороне была тщательно продуманная карта, нарисованная карандашом. Друг моего друга, живший в Альбукерке, нарисовал карту, чтобы провести меня от моего дома в Санта-Фе до Урике, крошечной деревни на дне одного из каньонов. «Но где же сердце?» – поинтересовался я. Я опять сунул руку в горшок и нащупал жестяное сердце, закрашенное в красный цвет с оранжевым пламенем. Для христиан это символ бесконечного сострадания Иисуса к человечеству, ко всем нашим недостаткам. Я купил его у художника в Криле, лесозаготовительном городке, расположенном на окраине каньонов.

Когда мне было за тридцать, в 1997–2001 годы, прежде чем впасть в наркотическую кому, я совершил несколько дальних поездок из своего дома в Санта-Фе в эти глубокие запутанные ущелья. В первый раз я путешествовал с Крейгом, университетским другом. Наш общий друг Дэвид учился в постдокторантуре в Урике и работал врачом. По пути вниз мы остановились в Альбукерке у дома друга Дэвида, который попросил нас отнести поношенную одежду и водяной насос кому-нибудь на дно каньона. Поскольку мы никогда раньше не были в Медном каньоне, он нарисовал нам карту – карту, которую я только что вытащил из горшка, – пока мы сидели за его столом. Он нарисовал ее совершенно не в том масштабе, так что двенадцатичасовая поездка оказалась короткой. Искажение казалось не просто соответствующим обстоятельствам, но и значимым. Это приключение стало важнее обычной жизни.

Несколько лет спустя я снова совершил поездку, на этот раз в Батопилас. И снова взял с собой карту. Дорога длиной 780 миль заняла два дня. Маршрут начинался на I-25 и проходил по реке Рио-Гранде, пока не достигал Эль-Пасо, штат Техас. Там я переправился через реку и попал в Сьюдад-Хуарес. Я спал в дешевом отеле с бархатными шторами и красной ковровой дорожкой, усеянной ожогами от сигарет. А затем направился прямо на юг по шоссе Чиуауа 27, пересек равнинную пустыню с ее мескитовыми деревьями и паловерде, кактусами чолла, агавой и юккой, свернул на запад по Мексиканскому шоссе 24, а затем на юг по Мексиканскому шоссе 2 в сторону Сьерра-Мадре. На западе, на двухполосном шоссе, которое пролегало через сосновые леса, я миновал ранчо и остановился у дома с нарисованной от руки вывеской «Комида». Он был похож на резиденцию. Я постучал. Женщина лет тридцати пригласила меня на ужин. Она готовила буррито. Хотелось ли мне?

– Por supuesto, – согласился я, – si, tengo mucha hambre. Gracias! (Конечно. Я очень голодный. Спасибо! – пер. с исп.) Вспомнился испанский, который я учил в университете.

Я наблюдал, как она большим ножом отрезала кусок мяса на кухонном столе. Предполагаю, это была корова, но мог быть и осел. Она скрылась за прилавком и принялась резать мясо дальше. Несколько минут спустя она вышла из кухни с огромным буррито, политым зеленым соусом чили. Неважно, корова или осел, это была единственная еда в округе, и она была восхитительна на вкус.

Потом грунтовые дороги привели к Крилу, туристическому пункту въезда в страну каньонов. В этом районе проживают индейцы тараумара, бегающие на длинные дистанции, попивая священное пиво, и прославившиеся в Соединенных Штатах благодаря участию в ультрамарафонах и частым победам в них.

Отсюда можно отправиться в сторону Урике или в один каньон на восток, в Батопилас. Дороги, ведущие в каньон, представляют собой крутые повороты с каменными стенами с одной стороны и тысячефутовыми обрывами с другой, настолько узкие, что каждый раз вы приближаетесь к машине (или, не дай бог, автобусу), едущей в противоположном направлении. Водитель одной полосы должен придумать, как прижаться к стене, не потеряв при этом боковое зеркало. А другой – обогнуть соседний автомобиль так, чтобы не упасть с края. Все, кто ездит по этим дорогам, великодушны и уступчивы; нет другого выбора, кроме как сотрудничать и делать все возможное для достижения общей цели.

Дорога до дна каньона занимает более четырех часов. Но когда вы приедете, у вас будет такое ощущение, как если бы вы отправились на тридцать градусов южнее, к экватору. Когда температура в Криле достигает 50 градусов, в надире – 100. Ущелья не такие широкие, как у Гранд-Каньона, но занимают в четыре раза большую площадь. По дороге начинаешь задумываться, есть ли тут вообще конец. С каждым поворотом температура повышается на градус или два, а растительность становится все более тропической. Может возникнуть ощущение, что вы спускаетесь в ядро мира. Два города внизу немного отличаются друг от друга. Батопилас – туристический город с отелем в средиземноморском стиле с белым куполом, более скромными хостелами и киосками с тако. Урике – небольшое поселение без туристов. Эти крошечные деревни населены как метисами, так и индейцами тараумара.

Примерно во время поездки в Мексику я прочитал «Учение дона Хуана» Карлоса Кастанеды. Книги Кастанеды на сегодняшний день высмеиваются как пережитки шестидесятых годов, и его критикуют за фальсификацию и культурную апроприацию. Наверное, это правильно. Но эти книги что тогда, что сейчас ввергали меня в транс. Они говорят о способах видения мира, способах существования в мире, с которыми мы, современные люди, с нашим испорченным наукой и логикой умом, потеряли связь. Дон Хуан, учитель из индейцев яки, объясняет, что когда-то люди обладали способностью изменять форму или трансформироваться в ворон, койотов и других животных, что существует множество других миров, помимо этого очевидного физического. Он учит, как можно стать духовным воином, столкнувшись с четырьмя врагами: страхом, ясностью, силой и старостью. У меня зародились сомнения по поводу всего этого, но учение возродило чувство, что в этой вселенной есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Я знал, что Карлос Кастанеда прав: во Вселенной есть нечто большее, чем может осознать наш ограниченный мозг. Возможно, все мои путешествия по работе и на отдыхе были направлены на то, чтобы получить больше связей с другими людьми, а может быть, и с душой всего сущего. Я думаю, что у всех нас есть эти чувства, но, становясь взрослыми, погруженными в научный и технологичный мир, мы учимся их отрицать. Мы патологизируем их, как доктор Джерри патологизировал и пытался вылечить мой детский мистицизм. Я отметил отрывок в книге Кастанеды, который перечитал тогда, в Мексике, и годы спустя, когда думал о своих набегах в Медный каньон: «Все, что есть, – это один из миллиона путей. Поэтому всегда нужно помнить, что путь – это всего лишь путь… Посмотрите на каждый путь внимательно и подумайте… Есть ли у этого пути сердце?.. Если да, то путь хорош; если нет, то бесполезен. Оба пути никуда не ведут, но у одного есть сердце, а у другого нет. Только один направит вас в невероятное путешествие, и, пока вы следуете ему, вы счастливы. Другой же заставит проклинать жизнь».

Знал ли я тогда, что быть писателем приключений – мой путь? Была ли журналистика делом жизни? Я ее сделал таковой? Но жил ли я сердцем? Иногда мне кажется, что мой провал в наркотическом тумане, длившийся почти десять лет, был доказательством того, что я, возможно, жил чужой жизнью. Но подобное представление обманчиво. Да, я предал свое сердце в некоторых отношениях – но еще я сделал все, что смог.

Район Медного каньона оживил меня так, как удавалось немногим местам в Соединенных Штатах. Да, приключения были захватывающими. Но эта земля в сочетании с ее жителями тараумара разительно отличалась от Скалистых гор Колорадо или даже от каньонов штата Юта. Мы, американцы, скосили, зацементировали и застроили почти все, что когда-то было священным на наших землях. Возможно, отчасти поэтому мы считаем, что должны путешествовать на большие расстояния, чтобы встретиться со священным, что, в свою очередь, подвергает нас риску эксплуатации других людей и культур. Это огромный знак нашей привилегии. И это также заставляет нас перестать даже пытаться сохранить наши собственные священные места.

Когда я отправился в Медный каньон в конце 1990-х – начале 2000-х, то обнаружил, что туман не последовал за мной в Мексику. Почему? Потому что я шел в своем темпе. Я не представлял журнал, не писал, не думал и не волновался по поводу истории, я путешествовал не ради финансовой выгоды. У меня не было никаких обязанностей. Я не чувствовал себя в ловушке. Если вдруг наступала паника, я быстро двигался вперед. Никто не знал, где я нахожусь. Меня никто не ждал. Я путешествовал когда и куда выбирал. У меня была цель и смысл, и я безумно радовался этому. Все те вещи, которые часто присутствовали во время моих рабочих поездок, часто загоняли меня в западню, как будто я снова оказался в ловушке бревна на реке Уайт в Арканзасе. Но в Мексике я следовал внутреннему голосу. И когда я следовал сердцу, то чувствовал себя легко, ощущал глубокую связь с землей, людьми и самим собой. Я чувствовал себя как дома, несмотря на то что находился в шестистах милях от настоящего дома.

Я поставил горшок с картой и оловянное Священное Сердце на алтарь. Статуя Шивы находилась посередине, а другие священные предметы теперь были расставлены полукругом. Я нанизал бусины на некоторые значки, а затем, в качестве последнего штриха, добавил белые рождественские гирлянды и подключил их. Теперь звездные огни окружали и освещали каждый объект. Я зажег палочку благовоний наг чампа, купленную вместе со статуей Шивы. Когда столб дыма поднялся, образуя небольшие водовороты, а затем рассеялся по четырем углам моей квартиры, я сел на подушку и уставился на то, что создал: алтарь. Не какой-то алтарь. С помощью этих священных предметов, добытых из четырех уголков мира, я создал представление всей моей внешней вселенной, а также выражение всего моего внутреннего мира. Оба занимали одно и то же физическое пространство, все на одном столе. Я привнес в свою квартиру душу мира, какой ее сейчас ощущал. Я сложил ладони вместе в молитвенной позиции у сердца и дал себе слово: каждое утро, вставая с кровати, я никуда не пойду, пока не присяду у алтаря. Стоп, нет, я позволю себе сварить кофе. Иначе я не смогу пройти мимо. Я зажгу белые рождественские гирлянды и… что? Помедитирую? Помолюсь? Попрактикую йогу?

Я еще не решил, что делать с этой частью. Я сидел и выражал почтение тому, что, черт возьми, стояло за всем этим. Этим миром? Мультивселенной? Существовала ли вселенская душа? Была ли у меня душа? Мне подумалось, что все так делают. И мир тоже так делает. Но черт возьми, если бы я знал.

Чем дольше я сидел перед алтарем, тем больше мне хотелось плакать. Тогда я действительно плакал, и чем дольше, тем труднее было остановиться. Я начал чувствовать ту душевность, смысл, силу, которую ощущал в Индии, Мексике, Гренландии – внутри себя. Я чувствовал подобное рядом с женщинами, которых любил, и с женщинами, с которыми спал. Еще слушая блюзовых исполнителей, когда мне было двадцать с небольшим и я пьяный забрел в «Chekerboard Lounge» в южной части Чикаго. Оно всегда было рядом. А теперь прямо здесь, со мной, в моей квартире. Так близко, словно данная сила была внутри меня. Что бы я ни чувствовал, главное, что я это чувствовал. Не было ни тумана в голове, ни отрицания, ни спасения.

Я встал и прошелся по квартире, чтобы посмотреть, осталось ли еще что-нибудь. Это место теперь мое. На стене не было ни свадебных фотографий, ни призов по гольфу, ни школьных фотографий детей. Вместо этого на стенах висели напечатанные гобелены с мандалами, фотографии сельской местности Нью-Мексико, фотография Боба Дилана в очках «Ray-Ban». Немного походило на комнату студента. Неудивительно, ведь я потерял часть себя еще в подростковом возрасте, и мне пришлось поработать над взрослением. Частично напоминало комнату в общежитии, частично – веганский ресторан для хиппи или опиумный салон, и мне это нравилось. Что бы это ни было, оно было моим.

Много лет спустя мой терапевт Сьюзан сказала кое-что, что меня глубоко тронуло. Мы достигли прорыва: я перестал говорить о своей семье и о том, как несправедливо со мной поступили. Я сосредоточился на том, чтобы начать новую жизнь вдали от Колорадо, в новом городе, с любимым человеком, процветающим тренерским бизнесом и более цельной жизнью. Она приостановила сеанс и посмотрела мне в глаза так, как когда хотела, чтобы я знал, что все, что она говорит, было действительно правдой, и что она хотела, чтобы я и вправду принял ее слова.

– Брэд, ты выпустился. Уже давно. Но тебе нужно понять, что ты больше не ребенок в семье. Не ребенок своих специфичных родителей. Ты – дитя мира, дитя этой вселенной и дитя Бога. – Она замолчала, а затем продолжила: – Слышишь? Чувствуешь это?

Я знал, что она права. Внутри я это точно понимал. Тогда это отозвалось глубоко внутри, наполнив каждую частичку тела. У меня было свое место в этом мире. Да, я был ребенком мира. Дитя Божье. Вот кому я принадлежал! Возможно, я больше не принадлежу ни своей семье, ни Канзасу, но я принадлежал вселенной, потому что был ущербным человеком, который страдал. Я представил себе трещину в Храме Гроба Господня и гробницу, где покоился Иисус. Я представил себе горящее тело на берегу Ганга и кричащих садху.

И вот в 2013 году я вернулся к только что созданному алтарю после перерыва на обед. В это время солнце село, отбрасывая тени на мой алтарь. Когда над Боулдером опустился вечер, а небо стало розовым, я зажег свечу и поставил ее на алтарь. Я вспомнил то чувство, которое вскоре вернется. Впереди меня ждали трудные дни. Я нес в себе путь исцеления. Предстоящая работа была не где-то там, а здесь. Нужно было просто почувствовать. И в течение нескольких часов в тот день я действительно чувствовал себя своим. Я верил. Я был ребенком Шивы, Ганеши, Индии, мексиканской Сьерра-Мадре, Гренландии, Индонезии, России, Чехии, Израиля, Палестины, Колумбии, Карибского бассейна, бразильского бассейна Амазонки, Ямайки, Швеции, Англии, Канзаса, Нью-Мексико, а теперь Боулдера и переднего хребта Скалистых гор Колорадо.

Я привез Канзас, свою семью и свои детские впечатления в те места, которые посетил.

В прошлом я уже заставил почувствовать себя лишним. Но, выстраивая алтарь, я понял, что, возможно, в моем багаже были спрятаны и другие вещи: подлинность, общность и история мира, каким я его пережил. Да, я опасался шовинизма, духовного обхода и колониализма. Я читал Эдварда Саида и писал о некоторых из этих проблем в крупных журналах. Но также я был убежден, что этот тихий поступок был приличным и важным для моей человечности.

Предметы на моем алтаре были не просто предметами; они были порталами к преданности. Как духовная сорока, я расставил вокруг себя эти талисманы, освятил их и назвал эту маленькую квартирку не только домом, но и местом молитвы, принадлежавшим этому дикому, мистическому миру.

Меня тянет к рекам. В голове звучит преследующее меня журчание бурной воды из реки в Арканзасе, где я чуть не утонул. Рев. Всегда. Когда уровень воды поднялся, река угрожала затопить нас. В 1999 году я, тридцатитрехлетний тревел-писатель, сквозь дым горящего гхата заглянул в свою душу, или что-то в этом роде, на берегу Ганга. В возрасте сорока шести лет я повторно крестил себя в бирюзовой реке Иордан именно в том месте, где, по преданию, был крещен Иисус. На протяжении девятнадцати лет, проведенных в Нью-Мексико, мой разум успокаивался, когда я гулял вдоль ледяной Чамы. Реки повсюду. Водопады, текущие из красных скал каньонов, мимо которых я проплывал на юго-западе Юты. Спокойные воды реки Колорадо для каякинга в тени Гувера. В колледже в восьмидесятых годах мы с друзьями гуляли по металлическому подиуму под шоссе по ночам и смотрели вниз на бурлящие течения реки Кау в Лоуренсе, штат Канзас. Иногда я чувствовал искушение прыгнуть, но не из-за желания умереть, а из-за желания испытать больше… чувств; больше, чем ограничительные, консервативные нравы; больше, чем тяжелая работа и жизнь студента, страдающего хронической депрессией и изо всех сил пытающегося увидеть радость абсолютно во всем. В 1997 году я сидел на травке и смотрел на лазурные реки, прорезающие ледниковую шапку Гренландии. В 2001 году я стоял на палубе плавучего дома, идущего вверх по Амазонке.

Воздух был подобен мокрому одеялу, а река казалась бесконечно широкой, как будто она была повсюду. Я наблюдал за похожими на русалок розовыми дельфинами, плывущими на рассвете, и за плавучими продуктовыми магазинами и публичными домами по ночам. Реки травмировали меня, но еще и исцелили.

Тогда я не осознавал своей привязанности к рекам и того, что они могут для меня значить, что они сделали или могли сделать со мной. Меня тянуло к ним невольно, навязчиво, как если бы я был лозоходцем с палочкой. Будто в операционную систему мозга закодировали поиск реки. Я был прорицателем, которого тянуло к воде. Но почему? Что мне хотелось узнать? Однажды в штате Мэн я наблюдал, как прорицатель, старик в шляпе с круглым вырезом, костюме и галстуке в стиле сороковых годов, бродил по сосновому лесу, держа в руках корявую Y-образную палку. Пока он шел, палка покачивалась и опускалась, очевидно по мере приближения к подземным водам. Я хотел поговорить с ним. У меня было так много вопросов: это колдовство или наука? Он пророк или мошенник? Но я придержал язык. Предположил, что он молчаливый тип. Несмотря на это, я был словно заворожен. Почему нет? Реки то появлялись, то исчезали из моей жизни. Или мне так казалось? Может, я сам всегда искал к ним дорогу, словно рыба без воды?

В своей статье 1914 года «Воспоминание, повторение и проработка» Зигмунд Фрейд представил свою идею «навязчивого повторения», отметив, что «пациент не помнит ничего из того, что забыл и выкинул из головы, он действует без задней мысли, прекрасно ощущая дежавю». Позже, в книге «По ту сторону принципа удовольствия», он расширил тему компульсивного повторения: писал, что у нас есть «невроз судьбы» – встроенная черта характера, которая ищет выражения посредством невротического повторения переживаний. Точка зрения Фрейда противоречит старой поговорке «безумие определяется повторением одного и того же поведения в надежде на другой результат». Вместо этого он предполагает, что человеку свойственно снова и снова тянуться к тому, что мы считаем своей судьбой, или к тому, что потянет, унесет или даже утопит нас в будущем.

Каждое утро я просыпался до рассвета. Всегда. Не потому, что мне этого хотелось, а потому, что сон редко длился дольше четырех-пяти часов. Напившись кофе, я вышел на улицу и прогулялся по темным пустым улицам. С каждым шагом я представлял себя Найноа Томпсоном, вытаскивающим из черного асфальта свой собственный остров Пасхи – остров моего будущего. Словно под действием силы тяжести, я нашел путь к Боулдер-Крик, небольшой реке, полной ледяных талых снегов, идущих с вершин на западе и протекающих через центр города. Этот ручей менялся в зависимости от времени года: снежным зимним утром он был холодным, темным и, казалось, бездонным; летом он бежал быстро, мощно и блестел подобно алмазу. В любое время года река становилась моим якорем и символом зарождающейся души. Она стала моим вдохновением – помогала очистить туман разума и снова обрести собственную силу. Это ведь возможно? Или наркотики, которые притупляли мои эмоции почти десять лет, нанесли необратимый вред? Неужели мне суждено было вечно ходить в обкуренном, зомбированном состоянии?

Река показала мне обратное. Я блуждал вдоль нее по тропинке. Время от времени останавливался и сидел, скрестив ноги, на камне под осиной, слушая шелест листьев. Я забывался, наблюдая за стремительным, бурлящим течением. Со временем я привык к этому хаосу воды. Научился читать его плавные волны и различать журчание. Вот место, где движущаяся жидкость обволакивала подводные камни и где слонялась форель; кружащиеся водовороты, где вода спешила заполнить пустое пространство на берегу реки, убежище для уток; облака роящихся, только что вылупившихся насекомых. Иногда по утрам появлялась башня из тщательно сложенных камней в стиле дзен. Порой я стоял в воде по бедра и строил свои собственные башни.

Может ли река помочь мне исцелить пустоту и травму? Смогу ли я научиться двигаться по миру с силой и грацией, как у этой реки?

Я начал черпать энергию из реки и верить, что смогу найти новый способ двигаться, течь, существовать. Я начал сомневаться, и эта неуверенность возникла в моей голове в виде повторяющегося, угрожающего вопроса: «Что со мной не так?» Почему я так долго был в депрессии? Почему мне трудно оставаться эмоционально уравновешенным? Переход от отличника и президента класса к жизни в одиночестве после второго развода и попыток прокормить себя вызвал сильное чувство стыда. Стыд мешал мне думать и действовать, заставляя часами размышлять и постоянно задаваться вопросами, спрашивать и удивляться.

Водитель такси, возможно, не идеальный способ заработка. Тратясь на бензин, я зарабатывал около десяти долларов в час целых три года работы в «Uber» и «Lyft». Часы работы тоже не супер, особенно для тех, кто рано встает. Лучшее время для езды по студенческому городку – поздняя ночь, когда студенты хотят сбежать из общежития и погулять по барам. Вот тогда я и работаю. Как раз в тот момент, когда мне хотелось свернуться калачиком на диване с чашечкой чая, моей собакой Блю и книгой по истории йоги, я прогревал свою маленькую «Киа Соул» и переключал приложения «Uber» и «Lyft» в режим «доступно». Мне было пятьдесят лет, а я вез молодежь из общежитий и не раз оказывался на автомойке в два часа ночи, собирая пылесосом рвоту с заднего сиденья. Если сильно уставал, то выезжал работать утром. Но еще по ночам в Боулдере холодно, и убрать замерзшую рвоту практически невозможно.

Вот так я встретил сочельник 2017 года. И после того как убрал рвоту, я достал щетку и вычистил собачью шерсть. Я так сильно любил Блю, что с удовольствием убирал за ним.

Через замерзшее окно я мог видеть скалы. Под снегом эти плиты под углом в сорок пять градусов выглядели как замороженный пирог. Я внимательно прислушался к сигналу, указывающему на вызов пассажиров, чтобы забрать их – к счастью, в аэропорт.

«Давай, беги в аэропорт!» – подумал я. За полтора часа езды до аэропорта платили около семидесяти долларов, по сравнению с короткими поездками в пять-шесть долларов – это на вес золота. «Черт, шерсть Блю повсюду». Я знал, что мне, вероятно, не стоило возить его в машине, пока я работал таксистом, но мне нравилось брать его с собой. Черт, какая разница, если у пассажиров на брюках останется немного серо-голубого меха.

Пинг. Сладкий звук денег. Я посмотрел в телефон. Дженнифер хочет прокатиться. Давайте посмотрим. Куда она хочет пойти? На Walgreens 28. Где она живет? В двух кварталах оттуда. Ну что за черт. Я согласился на поездку и приготовился улыбнуться, когда увидел ее. Нажал кнопку воспроизведения музыки. Машина наполнилась звуками фисгармонии, небольшого портативного помпового органа, используемого в священной индийской музыке. Затем присоединился баритон, исполнитель напевал слова на санскрите, древнем священном языке индуизма, джайнизма и раннего буддизма. «Нараян, Нараян. Ом Намо Бхагавате Васудева», которая, как я знал, была священной мантрой, которую можно было перевести как «я кланяюсь Вишну Поддерживающему, богу всех существ». Я подпевал, потому что это запоминающаяся мелодия.

Еще я узнал, что многие индийцы верят, что повторение этой и других круговых мукти мантр приносит певцу освобождение. Я чувствовал глубокую потребность в освобождении. Практически все западные методы, которые я пробовал, не особо помогли. Так почему бы не петь? Кришна Дас был примерно всем, что я слушал в эти дни. Его пение стало саундтреком моей жизни.

Я пролетел мимо бунгало на Уолнат-стрит и направился к Перл-стрит с его модными бутиками и кафе, а затем к Бродвею, который идет параллельно горам. Я свернул налево, остановился на обочине и нажал кнопку в приложении, чтобы сообщить Дженнифер, что я приехал. Она указала, что опаздывает на несколько минут, поэтому я припарковал машину и стал ждать, усиливая пение и гадая, каким может быть мой следующий пассажир. Когда появилась Дженнифер, я был удивлен, увидев, что это привлекательная женщина лет сорока в одежде для йоги. Когда она открыла дверь, я выключил стереосистему. И мы поехали в магазин! Я стоял на парковке, ожидая, пока она закончит покупки, а потом отвез ее обратно домой. Я завершил поездку и проверил, сколько заработал: 3,20 доллара.

Ну, это начало. «Я формирую характер», – полушутя сказал я себе. И это исцеляющее путешествие требует тапаса. Тапас на санскрите – «жар, огонь, дисциплина».

В «Йога-сутры» Патанджали, документе, написанном между 200 годом до н. э. и 500 годом н. э., который, по сути, представляет собой руководство для аскетов по пребыванию в состоянии йоги или единения, автор (загадка даже сегодня) разделяет восемь ступеней йоги: в основном восемь аспектов ее практики. Тапас является частью второй ступени йоги, Ниямы, списка правил или внутренних правил: шауча (чистота), сантоша (удовлетворенность), тапас (дисциплина), свадьяя (самообучение) и Ишвара пранидхана (предание себя Богу). Я работал над чистотой и удовлетворенностью. Для меня это было непривычно, но вполне достижимо. Мне легко было учиться чему-то самому. Часть о капитуляции перед Богом казалась последним шагом. Я был далек от него. Но тапас я сейчас считал темой своей жизни: мне нужна была дисциплина, чтобы спокойно сидеть в огне и в интенсивности путешествия.

Переехав в Боулдер четырьмя годами ранее, я серьезно занялся исцелением и личностным ростом: еженедельная психотерапия; ежедневная йога, медитация и ведение дневника; изучение способов выздоровления от зависимости и посещение собраний анонимных наркоманов и анонимных созависимых; и чтение о восточной духовной философии. Я еженедельно разговаривал с тренером по духовным практикам по имени Джошуа.

Я исцелялся и рос.

Я прошел двухсотчасовой курс инструктора и стал начинающим учителем постуральной йоги. После чего бесплатно проводил занятия йогой и вел дневник для саморазвития в парке вдоль Боулдер-Крик.

Путь исцеления и роста продолжался. Каждое утро я проводил два или три часа в молчаливой духовной практике дома. Вечером сидел за рулем «Uber». Эта работа напоминала духовную практику, поскольку требовала смирения, терпения и, да, тапаса. Писательский коучинговый бизнес тоже набирал обороты, хотя он часто отходил на второй план по сравнению с моей работой по саморазвитию.

И хотя я не видел ощутимых результатов, меня это не волновало. Я не устал от тяжелой работы. Я знал, что терпение – это часть пути. Я верил, что моя работа в итоге окупится. Верил в себя.

Я не проводил все время в одиночестве. После многих лет самоизоляции у меня появилось несколько новых друзей, людей, которых я уважал и которые уважали меня. Крис, писатель-фантаст из Нью-Йорка; Пол, писатель из Пенсильвании; Тамра, терапевт из Чикаго; Джиллиан, начинающая мемуаристка, учившаяся у меня, и ее муж Майк, руководитель отдела корпоративного маркетинга; Стивен, фотограф, и его жена Ли; Дэйв, арт-директор журнала, с которым я работал в «Outside». Джиллиан и Майк открыли для меня свой дом для воскресных семейных ужинов. И еще была Амалия, страстный социальный работник и мать-одиночка из Вермонта. Мы с ней время от времени пытались встречаться, и, хотя романтическая химия присутствовала и я чувствовал, что люблю ее, я не мог взять на себя ответственность по непонятным причинам. Амалия не раз спасала мою задницу поздно ночью своей добротой и заботой, когда меня окутывала пустота.

Я попробовал свои силы в знакомствах. Я хотел найти миссис Райт, но мне не удавалось встретить женщину, с которой я чувствовал бы ту легкость, которой наслаждался с Ди и Андреа. Новые отношения всегда прекращались через несколько месяцев, а иногда и после нескольких ночей. Кажется, я не знал секрет знакомств в среднем возрасте. Я не совсем понимал, как моя ситуация могла способствовать свиданиям: как проживание в похожей на пещеру студии, вождение такси и разговоры исключительно о духовных вещах помогут найти ту единственную в городе, полном руководителей технологических компаний. Но мне было все равно. Но я понял, что если мне нужен только секс, то можно быть и бедным учителем йоги. У меня не было проблем в этой области. Проблема была в том, что секс не все, чего я хотел. Поиски миссис Райт держали меня в круговороте краткосрочных связей. На одном из сеансов терапии Сара настоятельно предположила, что я стал зависимым от секса и отношений. Сначала я ей не поверил. На одном утреннем сеансе я легкомысленно хвастался, что женщина, с которой я познакомился в кафе, попросила меня прийти сразу после приема терапевта.

– Ради бога, Брэд, в тебе есть хоть капля достоинства? – воскликнула Сара. – Знаешь, женщины объективизируют мужчин так же, как мужчины объективизируют женщин.

– В смысле? – И тогда я понял. – Ах, ты думаешь, что женщины спят со мной только ради секса и на самом деле не хотят быть со мной?

– Я бы замедлилась, Брэд. Да, так и есть. Я думаю, что ты сексуальный наркоман, и тебе попадается много подобных тебе.

Теперь я понимаю, что она была права. Сто процентов. Как только одна из интрижек закончилась, я почувствовал, как надвигается пустота, и немедленно вернулся к приложениям для знакомств, пока не нашел кого-то нового. Мне было плохо без общества женщины.

Итак, я попытался переключить свое внимание с секса и отношений на бизнес. Я записался на несколько индивидуальных занятий с консультантом. Он посоветовал мне замедлить духовные поиски и уделить больше внимания бизнесу – редактированию и обучению письму.

– Я, был таким, как ты, десять лет назад, Брэд. Все, что я делал – медитировал. Но потом понял, что, если хочу лучшей жизни, мне нужно потратить это время на то, чтобы заработать на нее. Думаю, тебе следует сделать то же самое. Преподаешь йогу? На твоем месте я бы пока бросил это дело.

Не думаю, что он ошибался, но и не уверен, что был прав. Я знал, что со временем мне придется внести изменения в свою жизнь, но мне нравилось преподавать йогу. Я рассматривал это как духовную практику, которая требует концентрации и приносит пользу людям. И я осознавал свои склонности к зависимости и возможность того, что духовный поиск был для меня зависимостью. Теперь я рассматриваю духовный поиск как зависимость, если вы ищете просветления, уверенности и конечной точки. Но если он приносит большие цели, то это не патология. Потому что именно за эти годы я стал тем человеком, которым являюсь сейчас. Я всегда думал, что иду против течения. Я возражал против американского материализма, но полностью в нем участвовал, частично по необходимости, частично из гордости, привычек и воспитания. Все девять ярдов, включая ипотеку, оплату автомобиля и прочие расходы. Углубившись в духовные поиски, я создал для себя нематериалистическую жизнь, хотел я этого или нет. Скромное и простое место, в котором я наконец оказался – созданное мною самим и рожденное в результате сознательного выбора, – было приятным. Мне все казалось таким реальным. Снизив количество дел, я смог по-новому посмотреть на свое окружение. С приходом спокойной жизни я начал видеть причины собственных действий, а также их влияние на жизнь.

И все же в некотором смысле моя маленькая тихая жизнь не была выбором. С моим затуманенным умом я не смог бы работать на постоянной работе. И небольшой секрет, который я никому не рассказывал: я спал днем минимум три часа. Человек, работавший с нескончаемым энтузиазмом с самого начала своей карьеры и путешествовавший по миру, трудящийся долгими днями, с трудом высиживал за компьютером два полных часа, не падая потом в постель. На то были причины, связанные со здоровьем, например, ночью я спал по четыре-пять часов сколько себя помню. Тело было истощено. Я старался не диссоциироваться, но уже одна эта работа утомляла. Для поддержания чувства полного присутствия и контроля над своей жизнью требовалось обращаться к разуму. Я все еще работал над сокращением приема лекарств, поэтому мое тело постоянно находилось в состоянии адаптации. Йога и медитация медленно, но верно помогали вернуть тело и разум в рабочее состояние, получить доступ к внутренней силе и энергии, которых у меня с тех пор не было… никогда? Но дело шло медленно.

К осени 2017 года я начал колебаться. Задавался вопросом, куда я направляюсь. Съеживался при мысли, что проведу остаток жизни, изучая целительство и духовность, а затем приближусь к смерти, осознав, что потратил свою жизнь на самопомощь, но с какой целью? Казалось, это не имеет значения. Я начал понимать, что, возможно, у этого пути исцеления не было конечной точки.

Могу ли я немного притормозить с саморазвитием и начать жить заново?

Будда и йоги будто бы предлагали мне бесконечные недостижимые списки: Четыре Благородные Истины, Восьмеричный Путь, Три Характеристики Существования, Четыре Безграничных Состояния, Пять Препятствий, Десять Совершенств. Снова и снова. Каждый раз другой список, другая практика. Бесконечно. Мог ли я совершить квантовый скачок? Я не задавал себе этот вопрос открыто; он пузырился на поверхности.

Опять же, я определенно не искал легких путей. Я начал сомневаться, что мой подход позволит узнать, когда будет финальная точка. Узнаю ли я, когда исцелюсь? Как бы выглядел, чувствовал и поступал исцеленный Брэд? Когда я начну любить себя?

Однажды я сидел за столиком для пикника возле своего многоквартирного дома, читал «Йога-сутру» и делал заметки. Я пришел к Сутре 1.23–24. Патанджали говорит нам, что, если вы хотите успокоить ум, не тратя на это слишком много времени, выберите короткий путь: полностью отдайте себя Богу.

«Подождите», – подумал я. Это было неожиданно. Я чувствовал себя подавленным йогой и самоанализом. Мой подход начал напоминать мне, что я слишком тщательно исследовал и анализировал каждую статью, которую писал, пока не стал постоянно прокручивать ее в голове и не мог найти суть истории. Возможно, лучшим способом было что-то простое. Как бритва Оккама: самое простое решение обычно является лучшим. Я закрыл книгу в отчаянии. Я искренне пытался выучить все что можно и чего нельзя, и теперь оно говорило мне, что я могу просто «поклоняться Богу» и любить. И как это должно было исцелить меня?

Я был таким невежественным.

Рам Дасс ежедневно говорил со мной о любви через стереосистему машины.

Когда я наконец начал чувствовать себя достаточно хорошо, я дотащился до кабинета доктора Марка, хотя все еще едва мог дышать. Мы общались уже на протяжении года, и в целом все шло хорошо. Он видел меня только в моем новом, менее медикаментозном состоянии. Марк был человеком грубой внешности и характера, в отличие от аккуратного и доброго доктора Бенджамина. Доктору Марку на вид было лет шестьдесят. Он по-прежнему выписывал рецепты на бумаге и отправлял их пациентам по почте США. У него были строгие правила общения, и он безжалостно их соблюдал. Он явно принадлежал к старой школе.

Но все же он использовал современный подход ко мне. Сначала под руководством доктора Бенджамина, а теперь под руководством доктора Марка я отвык от большинства лекарств, которые прописал доктор Уинстон в Санта-Фе. Теперь я придерживался более простого, может быть, общепринятого режима приема лекарств: средняя доза антидепрессанта; лекарство для лечения тумана, который выглядит как СДВГ; микродоза средства «Абилифай», одного из антипсихотиков, который мне прописал доктор Уинстон и который я не мог исключить из своего «рациона», как бы ни старался. Отмена препарата вызывала серьезные симптомы абстиненции, включая беспокоящие меня ощущения.

Каждый раз, когда я приходил к доктору Марку, он задавал одни и те же вопросы: «Как в целом у тебя дела?», «Как настроение?», «Как бизнес?», «Как отношения?»

Я глубоко вздохнул и рассказал о прошедшем месяце. Честно говоря, теперь я понимаю, что в некоторых отношениях у меня не все было так хорошо, даже спустя годы моего ухода за собой. Временами мне все еще было невыносимо одиноко, я все так же сидел на сайтах онлайн-знакомств, и дела шли так себе. Я искал спутника жизни, но вел себя как сексуальный маньяк. Во-первых, я рассказал ему, что выбираю женщин с похожими жизненными ситуациями. Я влюблялся слишком быстро, после одного или двух свиданий. Мы сразу спали вместе. Секс горячий и навязчивый. А затем, после нескольких недель блаженства, начинались ссоры. После следовал примирительный секс, и так по кругу. Один из нас в конце концов уходил, хлопнув дверью, а другой впадал в панику, и мы снова сходились. Это был Токсик с большой буквы.

Доктор Марк предупредил меня, чтобы я не торопился, был осторожен в выборе того, с кем спать, и рекомендовал вначале тридцатидневный период воздержания, прежде чем прыгать сразу в постель. Я кивнул, но знал, что, скорее всего, не прислушаюсь к этому совету.

«Помимо проблем во взаимоотношениях, у меня проблемы со здоровьем», – сказал я ему. Да, была пневмония, но как только она прошла, у меня начало зашкаливать давление. Я испытывал сильную боль в теле, которая, казалось, не имела причины. Я спал всего около четырех часов в сутки. Самое тревожное – у меня была боль глубоко внутри спины, вдоль позвоночника, которая напомнила боль, которую я чувствовал в течение двух недель после аварии на каноэ. МРТ ничего не показало, но боль осталась, и я не мог сидеть прямо. Я чувствовал себя немного глупо, рассказывая ему все это, но честность до сегодняшнего дня работала, поэтому я признался ему, что беспокоюсь, что все эти проблемы предвещают начало серьезного заболевания – рассеянного склероза, бокового амиотрофического склероза или того хуже.

Но мой отчет не был сплошным хаосом. Я рассказал ему о своей постоянной ежедневной практике йоги и медитации. Эти занятия сделали то, чего не смог сделать ни один препарат: они успокоили мою нервную систему, и я ощутил себя как дома в своем теле. Я почувствовал себя более цельным, даже если эти скромные достижения еще не проявились в моих отношениях.

Прослушав привычные рассказы о моем настроении, работе и отношениях, доктор Марк отложил свой блокнот и посмотрел на меня.

– Мы уже год работаем вместе и все еще не говорили о диагнозе, Брэд. Я не хотел затрагивать эту тему из-за твоего опыта общения с психиатрами. Но думаю, что пришло время. Это будет полезно.

Мои яйца сжались, как в то утро, когда произошел инцидент с каноэ. Я взял себя в руки. Мне хотелось услышать, что он скажет. Я резко глубоко вдохнул, потом еще раз, уже спокойнее, и выдохнул. Положил руку на сердце и напомнил себе, как далеко зашел и что это всего лишь мнение доктора.

– Брэд. У тебя посттравматическое стрессовое расстройство. ПТСР. Твой случай сложный. У тебя травма из детства. Травма, полученная в результате карьеры писателя-путешественника. И травма из-за того, как с тобой обращались врачи и психиатры.

Я не мог дышать. Каждый мускул тела был напряжен от потрясения.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось через все это пройти, – медленно продолжил он. – У тебя никогда не было биполярного расстройства. И нет расстройства личности. Брэд, мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Я прошу прощения от имени своих коллег.

Я сидел неподвижно и ошеломленно. Поначалу его слова попали в сердце, как выстрел из дробовика. Слишком много информации, слишком быстро. А затем, когда аббревиатура «ПТСР» закрутилась вокруг, пока мозг все не принял, я выдохнул и почувствовал момент облегчения. Но оно было недолгим. Цунами эмоций прокатилось по всему телу. Это чувство вырвалось из нутра, пронзило грудь, шею и лицо и вылилось из глаз потоком слез. Меня разом охватили все чувства сразу. Я боялся, что могу расплакаться сильнее, чем приемлемо даже для того, кто раньше много раз видел мои слезы. Мне стало стыдно.

– Брэд, ты можешь плакать, не закрываясь. Все нормально.

Мои руки упали на ноги, а я плакал, плакал и плакал.

Я наблюдался у доктора Марка больше года; он видел все мои стороны, все эмоции: горе, гнев, печаль, разочарование. Я даже несколько раз выходил из себя из-за него. Он знал обо мне больше, чем кто-либо на этой планете. Он знал обо мне больше, чем Ди, друзья и коллеги. Он знал обо мне гораздо больше, чем моя родная семья, что, впрочем, было довольно низкой планкой.

– Брэд, у меня есть несколько советов. Надеюсь, ты примешь их. Я хочу, чтобы ты взял карточку и написал на ней такие слова: «Я всегда буду в первую очередь заботиться о Брэде. Я не предам себя, чтобы угодить кому-либо, особенно отцу и семье».

Я кивнул головой в знак согласия.

– Обещаю, что так и сделаю.

– Хорошо. – Он протянул мне салфетку. – Наше время почти истекло.

Я начал убирать блокнот и ручку, которые носил с собой на каждое занятие.

– Брэд, еще кое-что. Я так горжусь тобой и твоей проделанной работой. Ты мне очень дорог.

Пару лет спустя, когда я уехал, он даже сказал: «Я люблю тебя». Я снова начал плакать. Сейчас, когда я просто вспоминаю об этом моменте и его словах, они все еще заставляют меня плакать.

Я вышел из офиса, вернулся в квартиру и растянулся на диване. Мое место жительства выглядело жалко. Мне было пятьдесят два года, и я жил, работал, спал и практиковал йогу в таком крошечном местечке, которое большинство американцев отводят под комнату для развлечений. Но это было все, что мне нужно. Я пролежал так несколько часов, держа Блю на руках. Я был измотан. Но я почувствовал еще то, чего никогда не ощущал, – удовлетворение.

Исцеление от травмы было путем, который приведет меня куда-то, как сказал бы Джин Савой. Все было так, как если бы я полвека пытался ориентироваться на Марсе, используя карту Земли. Доктор Марк только что вручил мне карту Марса. Путь по-прежнему будет трудным, но, по крайней мере, в основе всего будет лежать истина.

Вечером того же дня я несколько часов водил такси. На обратном пути из аэропорта я заметил узенькую вершину пика Лонгс в нескольких градусах правее заката. Я вспомнил, как поднялся на вершину в 1982 году, когда мне было шестнадцать, рука об руку с моим братом Дэвидом. В ту ночь я почувствовал радость от того, что мы достигли этого вместе с ним.

Я выпил свое первое пиво за вершину и за то, что стал мужчиной, в чем я сегодня сомневаюсь. Но, несмотря на это, я чувствовал себя сильным, живым и глубоко связанным с этой горой. Я ощутил себя здоровым, что, возможно, происходит только на природе. Несколько лет спустя, когда мне был двадцать один, я поднялся на такие же сложные вершины в штатах Мэн и Нью-Гэмпшир и повел на них шесть или семь пятнадцатилетних мальчиков. Я научил их разбивать лагерь и готовить еду в диких условиях. Я научил их уважать природу, себя и друг друга. Поздно вечером мы говорили о том, что значит жить хорошей жизнью. Мы поделились своими мечтами, страхами и надеждами на будущее. Эти воспоминания усилили мое чувство внутренней силы и добавили мне уверенности в том, что я порядочный человек. Человек, который тогда любил природу и мог полюбить ее снова. Я мог преодолеть воспоминания. Я знал, что смогу.

Я попал в выбоину и вернулся в настоящий момент. Я понял, где на самом деле нахожусь – не на пике Лонгс, а в своей машине. Это было всего лишь воспоминанием. Все, кроме того, что происходило в этот момент внутри «Киа Соул», на шоссе за пределами Боулдера, штат Колорадо, не было нигде, кроме моего собственного сознания. Все, что у меня было, все, что было реальным, – это мое дыхание и этот момент. Об этом ясно говорится в первой строке «Йога-сутры» Патанджали: «Атха йога анушшасанум», «Теперь начинается йога!» Йога начинается прямо сейчас! Отпусти, Брэд. Отпусти! Живи в этом моменте. Начни снова жить! Возвращайся в Индию и верни свою чертову душу, ради бога.

Когда огни Боулдера стали ближе и ярче, я почувствовал другую сторону. Обратная сторона чего? Я понятия не имел, но чувствовал обоснованную надежду. В лице доктора Марка я получил поддержку странного, блестящего доктора, который разгадал самую большую загадку моей жизни. Ну ладно, это не самая большая загадка. Я все еще искал Бога или что-то в этом роде, но это была загадка психического здоровья, которая преследовала меня с детства и привела ко многим страданиям, которых можно было бы избежать, если бы кто-нибудь действительно увидел меня, если бы меня не отправили одного в эмоциональный кризис. Я остановился на заправочной станции, где купил бензин и тонизирующий напиток, а затем проехал остаток пути домой. Погулял с Блю, а потом мы вместе рухнули в постель.

Засыпая, я слушал сделанную мной запись семинара Кришны Даса в Энсинитасе. В какой-то момент он говорил о том, как важно не идти в обход духовного пути и не думать, что пение или духовность исправят все в нашей жизни. «Мы тоже должны иметь мужество, – сказал он. – Мужество исправить свою жизнь, когда она нуждается в исправлении». Он продолжил: «Однажды, когда я был в Индии, Махарадж-джи и несколько его преданных соратников остановились в отеле в далеком городе. Махарадж-джи лежал. И вдруг он выпрямился, посмотрел на нас и без какого-либо контекста сказал: “Мужество – это большое дело”. Один из приближенных вмешался: “Да, Махарадж-джи, но Бог заботится о нас”. Махарадж-джи посмотрел на этого человека и на всех нас пронзительным взглядом: “Нет, смелость – это действительно великая вещь”».

Я забыл об этом моменте. Поставил запись на паузу, встал с кровати и подошел к доске, которую прикрепил к одному из кухонных шкафов. Я схватил ручку и написал большими жирными буквами: «Мужество». А потом нарисовал под ним большое сердце. Корень слова «мужество», как вы, возможно, знаете, – cour, «сердце».

Я снова заснул, а на следующее утро, готовя кофе, взглянул на доску и увидел написанное слово и большое красное сердце. И снова вспомнил слова Махарадж-джи о мужестве.

Не проходит и дня, чтобы я не смотрел на ту самую доску. Я ничего не трогал. Никогда не стирал и никогда не буду. Иногда я прижимаю к ней руку, заявляя об этой истине и почти физической реальности этого слова.

Доктор Марк и его диагноз раз и навсегда лопнули мыльный пузырь, в котором я жил, даже не подозревая об этом. Жизнь разделилась на до и после. И я знал, что моя задача – смело отправиться в это исцеляющее путешествие.

Но разве я забыл об Индии? Ни за что.

Некоторые моменты моей жизни были настолько яркие и наполненные эмоциями, что словами не передать. Весна 2018 года была одним из таких периодов. Корабль моей жизни больше не рушился. Мой бизнес, пусть и небольшой, рос. Больше времени я проводил в состоянии радости. У меня появилось много новых друзей на работе в студии йоги в Боулдере и на обучении в процветающем сообществе Тейлор, группе людей вроде меня: людей среднего возраста, которые трудились не покладая рук.

– Мы все дворники, – говорила Тейлор в начале урока. – Не бойтесь устраивать беспорядок. Вы должны это делать. Мы же люди. Просто не забывайте убирать за собой.

В другие дни она говорила: «Если кто-то вручит вам горящий мешок с собачьим дерьмом, верните его обратно».

Впервые с тех пор, как я начал работать редактором журнала «Outside» в начале девяностых, я почувствовал себя частью группы порядочных людей. После йоги мы все вместе гуляли на Фермерском рынке, пили кофе и говорили о поддержке друг друга. У меня завязались новые отношения с женщиной по имени Аманда. Она была высокой пятидесятилетней брюнеткой, работавшей офис-менеджером в рекламном агентстве. У нее было двое детей, двенадцатилетний мальчик и девятилетняя девочка, с которыми я еще не познакомился, но с нетерпением ждал такой возможности. На нашем первом свидании Аманда рассказала мне, что перенесла серьезную детскую травму. Теперь я понимаю, что травмированные люди тянутся к таким же, как они, и им обоим тяжело в отношениях. Но я сильно влюбился в нее, много работал над собой и верил, что готов к долгосрочным отношениям.

Как-то утром, во время прогулки с Блю вдоль ручья, я осознал, что приспособился к своему окружению. За последнюю неделю или две я заметил местных животных и птиц, на которых я никогда не обращал внимания за предыдущие пять лет: белокрылых голубей, черепах, большую рогатую сову и многих других. Эти необычные животные, казалось, были повсюду, куда бы мы ни пошли. Утренний свет казался белее и яснее. Клянусь, он огибал кроны деревьев и здания. Однажды возле нас образовалась стая птиц и закружилась, словно окутывая нас одеялом крыльев. Ястреб на дереве возле библиотеки, которого мы видели раз в несколько недель, теперь был там каждый день. Имеет ли это отношение к Ниму Кароли Бабе? Неужели я действительно сошел с ума? Или я просто начал видеть?

Блю был все таким же, всегда держался так близко, что касался бедра. Мы были как единый организм, движущийся в пространстве и времени. Я беспокоился об его здоровье. Когда я взял его из приюта, было неясно, сколько ему лет. Сказали, что четыре, но сейчас я подозревал, что он старше, может быть, шесть или семь лет. И в своей жизни ему пришлось пережить немало трудностей. Я боялся, что скоро потеряю его. Или это что-то другое? Смерть старых привычек моего существования в мире. Старые части меня. Я слушал рассказ Рама Дасса о жертвоприношении. Мы должны оставить после себя старую, мертвую древесину. Мы должны пожертвовать своей потребностью знать результат. Мы должны превратить свою жизнь в жертву или в дар, если вы предпочитаете более позитивное слово.

Я внес первоначальный взнос за поездку в Северную Индию, спонсируемую студией йоги в Амхерсте, штат Массачусетс, которая предлагала международные экскурсии. Поездка, запланированная на октябрь, называлась «Погружение в бхакти-йогу в Северной Индии», и ее маршрут включал две недели в ашраме на холмах Кумаон в Индии, которые находились в десяти милях по прямой от места, где Рам Дасс и Кришна Дас были преданными Нима Кароли Бабы. Аманда тоже попросилась, что меня взволновало. Когда она внесла свою долю, я начал предвкушать и поездку, и развитие наших отношений. Возможно, это действительно куда-то шло.

Весна сменилась летом, а лето – осенью. Листья осины стали ярко-золотыми. Боулдер-Крик стал помельче. Была только одна проблема: мы с Амандой не ладили. Каждое утро перед рассветом я читал Бхагавад-Гиту и пытался повторять ее на санскрите. Я продолжал возвращаться к третьей главе, где Кришна объясняет Арджуне необходимость действовать, обойти наши неврозы и вступить в дхарму, нашу цель, наш путь. В то же время я чувствовал себя беспомощным в отношениях с Амандой. У меня было такое знакомое ощущение, что все заканчивается. И я ничего не мог с этим поделать. Думаю, этого просто не должно было быть. Я был настолько поглощен своими духовными поисками, что потерял интерес к физической близости. И это ее разозлило. Она сидела на кровати и ждала, пока я займусь с ней сексом, а я медитировал или смотрел документальный фильм о йоге или каком-то великом индийском святом.

Оглядываясь назад, я понимаю, что мой духовный путь стал слишком значимым. Все мое либидо было направлено на него. Наступили важные недели: подготовка к поездке, которая изменит мою жизнь. Все лето меня охватывала тревога, но вместо того, чтобы прогонять эти мысли, я приветствовал их. Я понимал, что происходило: старая травма прорывается наружу. Что нужно тревоге? Я так и не понял. Возможно, не смогу понять. Это из-за боязни авиакатастроф? Вот что пришло мне в голову. Но я подозревал, что это больше связано с другим типом смерти: старой доброй смертью эго. Тревога была ожиданием. Стану ли я таким же просветленным, как великий святой или гуру? Я и в этом сомневался. Но задавался вопросом, действительно ли какая-то часть меня умрет в Индии. Та часть, что должна была уйти. «Ну же», – сказал я себе.

Месяцы беспокойства перед поездкой в Индию подорвали мой успех в бизнесе. Я увеличил свой банковский счет примерно до 15 000 долларов. Но подготовка к Индии отняла у меня время и внимание. Теперь у меня осталось 8000 долларов, хотя в прошлом месяце я изо всех сил пахал на «Uber».

Я слышал, что Боулдер переполнен водителями, поэтому мы все зарабатывали меньше.

Аманда приехала накануне полета, и мы снова поссорились. Опять же, секс меня не интересовал, но я подумал, что в этот вечер она поймет. Подумал, она будет занята сбором вещей. Как я мог заняться сексом? Я тянулся к божеству.

И я боялся, что в самолете у меня случится паническая атака, как в старые времена. Или что я буду чувствовать себя изолированным в Гималаях и проявится мой прежний страх перед природой. После десяти лет путешествий по миру, отправляясь в экзотические места, я все еще боялся и пытался сдерживать страх. В моем мозгу крутились слова одной из песен Дилана: «Еще не стемнело, но уже близко».

Я внутренне разрывался на две части: с одной стороны – предвкушение, полнота, возможность духовного пробуждения, а с другой – страх, смерть, неизвестность. Я боялся, что не смогу удержать все это внутри. Если бы время забеременело, что бы родилось? Вернусь ли я совершенно другим, что даже не узнаю себя? Или, что еще хуже, я вернусь домой тем же человеком, и все это путешествие окажется напрасным?

Мы бросили сумки у двери. Аманда осталась, пока я выводил Блю на последнюю прогулку по Перл-стрит. Мы повернули за угол и увидели радугу, изгибающуюся над улицей. Юнг описал разницу между совпадением и синхронностью: синхронность имеет смысл. Это определенно казалось значимым моментом. Вытаскивал ли я эти природные явления из океана, как Найноа Томпсон? Или они были чисто случайными?

Мы доехали на такси до аэропорта Денвера и вылетели во Франкфурт. Во Франкфурте сели на рейс до Дели. В самолете были и другие члены нашей группы, и мы болтали и пили воду, пытаясь избежать обезвоживания. Приземлившись в тумане, уже на территории Дели, мы погрузились в фургоны. Жара была такой, какой я ее запомнил: как мокрое одеяло. Но она наполняла жизнью, словно мы вползали в самую плоть одной из священных коров, пасущихся на обочине дороги. После часа езды под гудки автомобилей мы прибыли к воротам ашрама Шри Ауробиндо.

Следующие три дня я медитировал и ходил на собрания. Мы с Амандой спали в одной кровати. Но близость пропала. Она злилась, а я не мог заставить себя все исправить. Я был сосредоточен на кое-чем другом. Признаю свою ошибку. Даже если бы я захотел секса, нам бы не хватило этих трех дней, чтобы компенсировать последние два месяца моих отказов и оправданий. Казалось, не имело значения, что мы находились в ашраме, где секс не поощрялся. Напряженность была высокой. Поэтому я избегал ее. Я гулял по дорожке в саду, сверкающем розовыми и белыми цветами лотоса, слушая павлинов. Ашрам находился на траектории полета аэропорта, и каждые десять минут низко над головой пролетали самолеты. Мне было все равно. Мы ели дал и рис. Занимались йогой на крыше. Пели и молились. Я любил жизнь в ашраме; мог бы заниматься этим вечно, а мы еще даже не уехали из Дели.

На третье утро мы собрались в вестибюле и поехали на автобусах к поезду. Носильщик, тащивший мою сумку, был одет в футболку с надписью: «В конце концов останешься только ты против себя же». «Вау», – подумал я. Такое – только в Индии.

Поезд направлялся в Катгодам, поездка заняла пять с половиной часов. Сидя на своем месте, я дремал, пил чай и болтал с Амандой и нашими новыми друзьями, пока мы проезжали мимо деревень и небольших городов с кирпичными зданиями и древними глинобитными хижинами. В 10 утра мы переправились через реку. Я посмотрел на свою карту. Ганг. Это был не большой Ганг Варанаси, но все же… Черт возьми. Я здесь. Я вернулся к Гангу, самой священной реке в мире.

Поезд двинулся дальше. Больше деревень, больше запахов. А затем, на севере, пейзаж резко изменился. Предгорья Боулдера были крутыми. Но они возвышались прямо над равниной, стеной на краю поля.

Мы сошли с поезда в Катгодаме и погрузились в ожидавшие нас «Лендроверы». Шоссе вело нас вверх, вокруг крутых холмов, с видом на могучие реки и водопады и мимо крутых обрывов. Когда мы приближались к повороту, водитель сигналил, предупреждая все машины на другой стороне, что мы подъезжаем. Как и в те годы работы тревел-писателем, я чувствовал себя совершенно спокойно. Мне никогда не было страшно во время езды по опасным дорогам. Я спустился на параплане с горы Аспен и пролетел на вертолете над Гренландией. Ни разу я не почувствовал страха, а наоборот. Теперь я знаю себя: когда путешествую, когда нахожусь в движении, я спокоен. Когда останавливаюсь и остаюсь изолированным в одиночестве, я испытываю страх.

Мы ехали уже полтора часа, когда водитель сказал, что мы находимся в тридцати минутах от Мадхубана, нашего ашрама. В это время обезьяна упала с деревьев на шоссе прямо перед нами. Я прижал ноги к полу, словно нажимая на тормоз, но безрезультатно. Мы неслись на обезьяну. У нее был серебристый мех и серое лицо. Она была высокой. Почти гуманоид.

– Господи! – закричал я.

Я приготовился к удару. Мы неслись на обезьяну. Как можно так поступить? А затем обезьяна повернулась и как будто посмотрела на лобовое стекло. Я знаю, что у меня активное воображение, но клянусь Хануману, богу-обезьяне, что мы с этим животным на полсекунды встретились глазами. И как только я приготовился к удару, она исчезла. Прыгнула вверх, высоко подняв обе руки, ухватилась за низко свисающую ветку, а затем с силой, которую не мог развить ни один олимпийский гимнаст, прыгнула обратно под навес.

Если до этого я был спокоен, то сейчас эмоции разрывали меня на части.

Последний отрезок пути повел нас вверх, через холм и вниз в долину. Мы проехали через деревню Рамгарх. Собаки поспешили нам навстречу. Люди отбегали с дороги. А потом мы заехали в зеленую долину с небольшим ручьем. Остановились, выгрузили снаряжение и понесли его на холм. Следующие недели мы провели у себя дома – в ашраме. Это было самое романтичное место, куда я когда-либо ступал, со стеклянным залом для медитации, обеденной зоной на открытом воздухе с видом на спуск в долину и нашим собственным домиком. Мы с Амандой открыли дверь и обнаружили две односпальные кровати – вполне подходящие – и вид стоимостью в миллиард долларов.

В течение следующих нескольких дней мы практиковали йогу, пели, слушали духовные учения и медитировали в стеклянной комнате. Я сидел на крыше мира и вел дневник. Позволил себе насладиться плодами внутренней работы над собой. За последние несколько лет я достиг спокойного состояния. Конечно, мне было куда расти, но я чувствовал, что постепенно исцелялся. И мне хотелось большего. Я жаждал большего духовного пробуждения. Для большего спокойствия. В «Вере» Шэрон Зальцберг я прочитал, что Дипа Ма, ее индийский учитель медитации, поощряла ее «сделать это» духовно. Почему нет? Зачем ограничивать стремление? «Не надейтесь стать Буддой, – писала она, – но есть гораздо худшие вещи, которым можно посвятить свою энергию и время, чем стать лучшим человеком посредством духовного устремления». Но больше всего меня пленил Ним Кароли Баба.

Мне не терпелось посетить ашрам, где Рам Дасс и Кришна Дас встретили своего гуру и проводили с ним время. Документальные фильмы о них я смотрел раз сто, а может, и больше. Я заставил каждого, кто оставался у меня, смотреть их. Мы со Вселенной наконец ощутили гармонию. Я чувствовал себя дома и как будто бы на небесах. Или так казалось. Но дальше было гораздо интереснее.

Через пять дней пустота испарилась из моей жизни. Все, что было дорого, знакомо или имело смысл в моей жизни и вселенной, вывернулось наизнанку.

Мы припарковали «Лендроверы» у подножья горы. Подъем к пещере, расположенной недалеко от вершины покрытого джунглями предгорья, занял час. Я полагаю, мы были на высоте около трех километров, но ощущалось это как стратосфера. Я расшнуровал ботинки и посмотрел на вход в пещеру – прямоугольное отверстие в гранитной стене, которое с виду вело только во тьму. «Нам придется встать на колени и ползти», – подумал я. Снял ботинки и поставил их на землю за каменной скамейкой. Встал и вдохнул влажный воздух джунглей. Лиственный зеленый навес загораживал все признаки ясного голубого неба. Я последовал за шестью друзьями из группы к пещере. Один за другим мы проходили под медным колоколом, свисавшим с ветки дерева. Я постукивал по нему пальцами, пока его звук не заполнил джунгли и не разнесся эхом по долине. Затем присел на четвереньки. На шее красовались кроваво-красные бусы, купленные накануне в ближайшем индуистском храме, посвященном обезьяньему богу Хануману. Я пролез через щель между двумя большими валунами. Земля словно наждачка. Через несколько секунд показалось, будто кто-то выключил свет.

Я извивался по грубой земле, ожидая, пока глаза привыкнут к свету свечей. Странный мир начал открываться. Мой взгляд метался по стенам пещеры, украшенным неразборчивыми письменами и изображениями индуистских богов, – Кришны, Ганеши, Ханумана и других – в рамках. Я заметил Рамакришну, святого девятнадцатого века, который преподавал бхакти-йогу. Пещера была небольшой, размером с небольшую гостиную, но она оказалась больше, чем я себе представлял, когда мой друг Дэвид, один из руководителей ретрита, рассказал мне о ней и о древнем йоге, жившем в ней. «Ему сто лет», – сказал он мне. Я не поверил.

Я все еще тяжело дышал после часового подъема на гору, и в горле першило, как будто я проглотил песок. Воздух был густой от дыма благовоний и небольшого костра, расположенного возле отверстия в задней части пещеры, откуда выходил дым. Я устремил взгляд прямо перед собой. Вот он. Столетний йог. Я не знал его имени. Дэвид позвал его. Я увидел, что у него морщинистое лицо и длинная оранжево-белая борода. На нем был цельный оранжевый костюм, который я видел у других садху в городах. Он сидел у огня и помешивал содержимое алюминиевой кастрюли.

Я продолжал ползти. У меня в животе порхали бабочки, а сердце сильно билось в груди. Вот теперь я ощущал себя на свой возраст. Боль в суставах. Нелепость всего происходящего. Я вспомнил недели и месяцы, которые провел, лежа на диване. Вспомнил свое абсурдное купание в реке Иордан и визит к сатане на Горе Искушения. И вместе с внутренним критиком я как будто чувствовал, как каждый миг моей жизни входит вместе со мной в пещеру. Я переживал каждое из этих воспоминаний, каждое из переживаний. Я мог бы связаться со всеми ними одновременно. И это чувство было большим и шумным, оно казалось почти неудержимым.

Я был на острие лезвия своей жизни.

А потом чувства утихли. И сформировалась простая, типичная (для меня) самоагрессивная мысль: «Главное, что все не напрасно». Этот визит к йогу в пещеру должен оправдать возложенные на него расходы. Лучше бы этот опыт был тем, что я ищу. Лучше бы он утолил ненасытный духовный голод, который теперь жил во мне, как тигр. «Лучше бы этому чертовому йогу быть чертовски настоящим», – подумал я.

Почему? Потому что, если он не настоящий, я не знал, куда еще обратиться. Если этот йог оказался бы обманщиком, я сыграл свою последнюю роль. Я бы не смог продолжать постоянную внутреннюю работу над собой, продолжать поиски. И что тогда, черт возьми, я буду делать? Устроюсь на работу в винный магазин и куплю металлоискатель? Перееду в трейлерный парк в пустыне Мохаве и проведу остаток жизни за просмотром «Netflix»?

А когда я вошел в пещеру, свет померк, и я почувствовал прохладный воздух на шее. В прохладном, тусклом, освещенном свечами воздухе я стал промежуточным звеном. Я устраивался поудобнее, но волосы при этом вставали дыбом. В «Острие бритвы» Сомерсета Моэма, одной из моих любимых книг, Ларри, главный герой, переживший Первую мировую войну, бродит по Гималаям в поисках мудрости. Книга как бы впечатала в меня этот образ, и он всегда был со мной, хотя казалось невозможным, что я когда-либо окажусь в такой странной ситуации. Теперь я был искателем в пещере.

Несмотря на весь мирской и уличный авторитет, который я заработал, несмотря на всю проделанную работу по духовному и личностному росту – йогу, медитацию, чтение Священных Писаний, терапию, книги, кассеты, выходные дни, – ничто из этого не подготовило меня к тому, что должно было произойти в пещере и в течение следующих двадцати четырех часов. Вообще ничто.

Дэвид первым подошел к старику. Он поставил гитару, снял шапку со знаком мира и наклонился, пока голова его не коснулась пола. Поднявшись, он убрал волосы с лица и широко улыбнулся. Потом Дэвид прополз вправо и сел на мешковину. Я видел, как полдюжины моих попутчиков последовали его примеру. Каждый поклонился, сел и посмотрел на йога, который еле заметно кивнул каждому. Затем настала моя очередь. Подражая остальным, я наклонился, пока не почувствовал, что лоб коснулся твердого грязного пола. Земля была прохладной, как ночью, и я чувствовал, как острые песчинки впиваются в кожу. Потом протянул руки. Их некуда было положить, и я нерешительно приложил их к кожаным ботинкам старика. Я забеспокоился, что это знак неуважения, а потом вспомнил, что где-то читал, что именно так следует поступать с мудрецами и святыми людьми в Индии. Тем не менее это было странно, даже неловко. Но я оставался в положении, которое индусы называют полным пранамом, в течение четырех или пяти секунд. Сначала я задавался вопросом, как долго мне следует стоять. Я никогда раньше не кланялся йогу или гуру. А затем попробовал прислушаться к своему дыханию. Там, внизу, когда я кланялся головой к земле, дыхание звучало громко и неровно. Не знаю, захотел ли я сам или так получилось, но каждый мускул моего тела расслабился. Дыхание выровнялось. Может быть, к черту это все. В любом случае я сдался. Я оставил всего себя на земляном полу в той пещере. Тело, душу, сердце. Полагаю, на каком-то внутреннем уровне я сам себя уговорил. Все. Прочь. И тут я понял, что пробыл там довольно долго. «Лучше мне встать», – подумал я.

Когда я уперся руками в песчаный пол и оторвал лоб от земли, то почувствовал, как ладонь йога коснулась моей макушки. Это было тяжелее, чем удар, но не совсем сильная пощечина. Я поднялся так, что оказался на коленях, мои глаза были на одном уровне с его. Взгляды встретились. Его глаза были темно-карими. Это было похоже на то, как если бы я смотрел на океан с борта лодки. Сначала вы видите то, что находится непосредственно под поверхностью, может быть, на первых двух или трех футах, но затем, если попытаетесь заглянуть глубже, то разглядеть ничего не сможете. Сдадитесь. Вода слишком глубока и непроницаема.

Я выдержал взгляд. Он продолжал смотреть мне в глаза. А следом я почувствовал водоворот эмоций. Они наполнили грудь и окутали сердце, продолжили подниматься вверх по шее, челюсти, носовым пазухам, и, когда достигли моих глаз, я начал плакать. Я продолжал смотреть в глаза йогу. Волна эмоций захлестнула меня с головы до пят. Плач. А потом он кивнул. Со мной закончили.

«Черт, – подумал я. – Что произошло?» Ошеломленный, я отполз в сторону и сел рядом с Дэвидом на мешковине. Я был смущен из-за рыданий, но чувствовал себя бессильным их остановить. Закрыл лицо руками. Время от времени подглядывал сквозь пальцы и смотрел на йога, который продолжал помешивать содержимое горшка.

Следующие двадцать минут прошли как в тумане. Слезы текли как никогда. Они текли почти так же, как когда доктор Марк сказал мне, что у меня посттравматическое стрессовое расстройство. Я не посмел отвести руки. Мне было слишком неловко, учитывая, что я знал членов своей группы всего несколько дней. Но, как бы мне ни хотелось, чтобы смущение утихло, мне не хотелось, чтобы плач прекращался. Это было так приятно, слезы даровали облегчение. Я боялся, что попытка остановить их может привести к тому, что они остановятся навсегда, а сейчас самое время выплеснуть все наружу. И если бы они не вышли сейчас, то, возможно, никогда. И я не могу потерять свой единственный шанс наконец-то почувствовать себя исцеленным.

Так случилось, что их было уже не остановить. Я бы не смог, даже если бы попробовал. И, как в боевике, дамба прорвалась, и глава управления водоснабжения и мэр города у подножия каньона оказались беспомощны, чтобы остановить поток воды. Природа взяла верх. Случилось то, что случилось.

Пока плакал, я услышал, как Нарендра, местный житель, который согласился проводить нас к пещере Баба-джи и служить переводчиком, разговаривал с моими друзьями по-английски. Он объяснял, что йог по имени Казернатх Бабаджи провел двадцать лет один в этой пещере. Он был садху, йогом-аскетом. В молодости он служил в армии. Но когда достиг среднего возраста, с ним произошло обращение, или трансформация. Он встретил Нима Кароли Бабу, или Махарадж-джи. Махарадж-джи изменил жизнь Баба-джи своим учением йоги, подобно тому как изменил жизни Рама Дасса и Кришны Даса. На самом деле Махарадж-джи мало что преподавал. Он говорил загадками. Игриво бросал бананы в своих преданных. Он кормил их огромным количеством еды и повторял эту фразу: «Любите всех, кормите людей и помните Бога». По словам его последователей, именно его любящее присутствие, а не слова, имело такую силу. В отличие от других индуистских мудрецов, имевших сложные учения, Махарадж-джи не предлагал какого-либо метода. Он просто любил тебя. И ты это чувствовал. Судя по всему, в его обществе вы опьянялись любовью. В записанных интервью я слышал, как его последователи говорили что-то вроде: «Он любил тебя изнутри». В последние годы люди предположили, что у Баба-джи было множество зеркальных нейронов довербальной системы, которая связывает млекопитающих «мозг к мозгу».

Баба-джи странствовал как садху двадцать пять лет. А после удалился в пещеру, в которой мы сейчас сидели, где находился с семидесяти пяти лет. Нарендра указал на дату, нацарапанную чернилами на стене. 1995. В 1995 году, в возрасте семидесяти пяти лет, Баба-джи переехал в пещеру. Ему тогда было семьдесят пять… Я быстро посчитал.

1995 год казался далеким прошлым. Мне было двадцать девять, и я уговаривал своего босса Марка Брайанта позволить мне написать историю об Эвересте. Я только что женился, был влюблен в свою школьную возлюбленную и планировал свое будущее как тревел-писатель. Мир был у моих ног. В результате йогу исполнилось девяносто восемь лет.

Черт возьми.

Я думал, что плач утих, но он снова нахлынул, как будто другая дамба, позади уже прорванной, прорвалась. И мое тело затряслось. Господи, что с тобой не так? Соберись.

Я не мог.

Привела ли меня жизнь к этому моменту? От редактора и тревел-журналиста до прикованного к дому, накачанного таблетками инвалида, торговца мусором и учителя йоги, рыдающего у ног святого человека? В эту пещеру в Гималаях? Кто писал этот сценарий?

Плач прекратился, и мои мысли начали блуждать. Я попытался представить, каково было бы жить в такой пещере четверть века. Каково было бы медитировать, петь и молиться весь день? Здесь можно было бы разобраться со всем своим дерьмом.

Предгорья Гималаев Индии и их пещеры являются известным убежищем для йогов-аскетов. Идея состоит в том, чтобы отказаться от комфорта, упростить свою жизнь и очистить разум. Это путь к просветлению. Как я уже упоминал, в текстах йоги процесс очищения называется тапас, что технически означает «тепло» или «дисциплина». Сидя в жизненном дискомфорте в течение длительного времени, вы сжигаете дисфункциональные стереотипы обусловленности. Вы сидите в ярости и пламени вечно занятого обезьяньего ума, а когда все это сгорает, у вас остаетесь… только вы. Меня не заботило достижение состояния Будды, полностью очищенного ума Шивы. Я был бы рад уменьшению страданий. Я только хотел вымести темные уголки своего сердца.

Что-то в пещере и йоге показалось мне знакомым. Спустя несколько месяцев я понял, что именно. Как бы неправдоподобно это ни звучало, Баба-джи напомнил мне меня. Я понял, что тоже жил в пещере. По общему признанию, моя студия в Боулдере была роскошной по меркам йогов. И я оставил свою студию-пещеру. Несколько раз в неделю я ездил в Денвер, чтобы преподавать письмо. Я виделся с друзьями за кофе. Ходил на свидания. Все это, по общему признанию, было далеко от йога в пещере. Но я также проводил очень много времени в одиночестве, особенно по сравнению с большинством американцев. Несколько недель я не видел никого, кроме людей, мимо которых проходил во время утренних прогулок. Питался простой пищей из риса, овощей и время от времени фруктовыми коктейлями. Избавился от своего телевизора, включая «Netflix». Большую часть нерабочего времени я посвящал духовным практикам: медитировал и занимался йогой по три-четыре часа в день. Отказался от многих предметов роскоши, которыми большинство американцев наслаждаются и которые считают необходимыми, таких как фильмы, отпуск, хобби. В своей студии-пещере я читал много книг о йоге и буддизме и сидел в дискомфорте, вызванном мыслями о моей прежней жизни. Воспоминаниями о семье. Испытаниями и невзгодами жизни. Потерями. Ложью. Прятками. В моей крошечной, похожей на пещеру квартире-студии и во внутренней пещере моего разума я довольно долго сидел с этими вещами. И любовь. Любовь начала проявляться в пещере моего сердца точно так же, как это произошло с Рамом Дассом, Кришной Дасом и этим человеком, Баба-джи.

Мои новые друзья разговаривали с Баба-джи через Нарендру. Кэти, семидесятилетняя учительница йоги из Южной Индианы, с которой я чувствовал связь, попросила Нарендру спросить Баба-джи о духе ее недавно умершей матери. Нарендра задал вопрос на хинди. К этому времени чай в чайнике уже заварился, и воздух в пещере пах сладко-остро. Я видел, как йог формировал свои мысли, раздавая чашки чая. Затем он ответил длинными плавными предложениями на хинди. Нарендра слушал, кивая. А когда йог закончил, он повернулся к Кэти и рассказал ей о том, что услышал.

– Теперь твоя мать спокойна. Пришло время сосредоточиться на своей жизни.

Кэти кивнула головой и заплакала. Она выглядела ошеломленной и облегченной. Я мог предположить, что ей тоже нужен покой.

Баба-джи полез в шкаф и достал орехи. Он приготовил поднос и начал их раздавать. Тем временем Гейб, крупный латиноамериканец из Лос-Анджелеса, задал свой вопрос.

– Алкоголь оказал негативное влияние на меня и мою семью. Я думаю, стоит ли мне отказаться от этого.

Его вопрос показался мне близким – это тоже очевидно. Я продолжал слушать. Нарендра задал вопрос Баба-джи, и йог сделал паузу, обдумывая ответ, а затем ответил:

– Да, пора. Никакого больше алкоголя. Сосредоточьтесь на позитиве вместе с семьей.

Мы ели орешки, пили чай и задавали вопросы. Затем настала моя очередь.

Было так много вопросов, которые я хотел задать. Мне хотелось побыть с ним наедине. Так много вопросов. И получив то, что индийцы называют «взглядом милосердия», я чувствовал себя глупо, задавая вопрос в таком групповом формате. Ради бога, он был йогом, аскетом-медитатором, а не гадалкой. В итоге я задал вопрос, на который он не смог ответить точно.

– Должен ли я попытаться восстановить свою писательскую карьеру или пойти по пути преподавания йоги и, возможно, медитации в будущем?

– Да, – сказал он. – Наверное, и то и другое.

Это имело смысл. Я кивнул. Но на самом деле не слушал и даже не интересовался его ответом. Я все еще думал о его глазах и чувствовал воздействие его милосердного взгляда.

Баба-джи снова прошел мимо с подносом. Некоторое время я жевал пресные орешки и выслушивал его ответы. Мы пели Раме, Кришне, Радхе и Шиве на санскрите. Мне было интересно, как долго мы там пробыли. Я думаю, часа три-четыре. Нарендра сообщил нам, что наше время истекло. Наша небольшая группа позировала фотографу с Баба-джи. А затем, один за другим, мы повернулись, чтобы проползти обратно через отверстие пещеры. Я ушел последним. Сложил руки и поклонился Баба-джи. Я поблагодарил его. Отвернувшись, почувствовал, как меня дернули за рубашку. Это был Нарендра. Он попросил выйти. Я кивнул.

За пределами пещеры солнечный свет резал глаза. Я снова надел кроссовки и последовал за остальными вниз по крутой тропе обратно к машинам. Мой взгляд уловил покачивающуюся ветку высокого дерева. Я поднял глаза и увидел трех или четырех больших обезьян-Хануманов – олицетворение силы, устремления и ловкости, – быстро движущихся по кроне, раскачиваясь с ветки на ветку.

Мы молча ехали по двухпутным грунтовым дорогам вдоль километровых обрывов обратно в ашрам. Над головой на деревьях вновь раскачивались обезьяны. Посреди дороги собаки держались на месте до последней секунды. Когда мы вернулись в ашрам, я все еще недоверчиво качал головой, идя в одиночестве по тропе мимо столовой и стеклянной комнаты для медитации. Я прокрался через ароматные цветники и пруд с лотосами, где в грязи цвел одинокий розовый цветок. Солнце садилось, и пышные зеленые предгорья Гималаев были окутаны легкой дымкой. Я продолжал идти, пока не достиг маленькой квартирки, которую делил с Амандой. Естественная красота, ежедневная йога и медитация во время поездки явно не решали наши проблемы в отношениях. Я сидел один на заднем крыльце. Мне хотелось подумать. Я решил, что могу написать о йоге в пещере и заклинании плача. Но как только солнце зашло, мне стало жарко. Я залез в кровать и тут же уснул. Оказалось, что йог в пещере был только началом. Обезьяна на моей спине, олицетворяющая неуверенность в себе, ненависть, поиски, сомнения, гнев, собиралась избавиться от меня навсегда.

На следующее утро я проснулся еще до рассвета. Выскользнул из комнаты, чтобы не разбудить Аманду, и в темноте направился к стулу во внутреннем дворике с видом на крутой спуск в долину. Я остановился на кухне, налил себе чашку чая, а затем сел.

Я потягивал чай и изучал книгу о йоге, которую взял с собой. Я прочитал о нияме, или йогическом правиле или соблюдении, называемом Ишвара Пранидхана – «предание себя Богу». Это был раздел, который я раньше пропускал. Пока я сидел и читал, услышал громкое щебетание птицы. Потом второй. Я взглянул на крышу столовой и увидел двух больших зеленых птиц, прихорашивающих друг друга. Казалось, они были влюблены – партнеры. Схватил телефон, чтобы их сфотографировать, но они испарились. Я осмотрел долину и снова нашел парящую парочку.

Они взлетали высоко и далеко, делая большие широкие петли над долиной. Достигнув склона на другой стороне, они снова пикировали, сделав большую петлю, а затем повернули обратно ко мне. Они подлетели настолько близко, что я бы мог протянуть руку и схватить их, а потом развернулись и устремились обратно ввысь над долиной. Они летали и летали, совершая несколько крутых витков, прежде чем достигли противоположного склона, и снова направились ко мне. Я как завороженный наблюдал, как они повторяли эту сложную траекторию полета шесть или семь раз. Я задавался вопросом, сформировали ли их небесные тексты какое-то послание для меня.

Потом они исчезли.

Разочарованный, я встал и пошел на кухню за еще одной чашкой. Я споткнулся. Спохватился и попытался сделать еще шаг, но едва мог удержаться на ногах. Они были слишком тяжелыми, чтобы их можно было передвигать. Должно быть, заболел. Я поставил чай на стол и пошел через сад к комнате. В футе от меня дорогу пересекла гигантская садовая змея. Но в этой змее было что-то необычное; под ней земля извивалась и вибрировала. Почесав затылок, я посмотрел на вершины гор через долину – края темно-зеленых вершин сливались с голубым небом. Вся долина вибрировала.

Вернувшись в комнату, я увидел, что Аманда лежала в постели. Я рассказал ей о птицах, тяжелых ногах, змее и вибрирующей земле. Чувствовал себя параноиком.

– Думаю, кто-то подлил мне яд.

Мне нужны были объяснения. У меня был ужаснейший опыт воплощения, который ощущался вне моего тела и времени.

– Не знаю, что сказать, – ответила она. – Расскажи мне больше.

Она села на кровати с раздраженным видом. В те дни она просыпалась уже расстроенной. На каком-то подсознательном уровне я знал, что нам как паре пиздец. Это было безнадежно.

Я отказался сдаваться. Я любил ее. Но еще сильнее любви был страх остаться одному. Боялся, что вновь наступит осточертевшее мне одиночество.

– Я споткнулся. Горы и небо смешались. Земля завибрировала, даже обезьяны и змеи. Что со мной? Это как-то слишком, даже не описать. Милая, мне нужно идти дальше. Я хочу снова найти этих птиц. Они словно околдовали меня.

Я открыл набор для душа и инстинктивно поискал старые баночки с таблетками. Моей первой мыслью было «вылечить» эту ситуацию. Я услышал голос доктора Джерри: «Вы когда-нибудь чувствовали себя словно под кайфом?» Я нашел бутылку антибиотиков, которую взял с собой на случай, если заболею диареей. «Одной достаточно», – сказал я себе. Наверное, заболеваю. Но я не слушал этот внутренний голос.

Я вышел из комнаты и вернулся на свое место для наблюдения за птицами. Но они пропали. Солнце взошло, и вся долина оказалась окутанной туманом. Волна эмоций поднялась внутри и прошла по туловищу к шее и голове. Я снова разрыдался.

В прошлом я несколько раз принимал психоделики, поэтому знал, что такое трип. Я также достигал слегка измененных состояний посредством медитации и йоги. Я определенно не принимал наркотики в тот день и все же был совершенно не в своем уме. Внутри себя я парил как птицы, которых видел. Голос продолжал повторять фразу: «Вы одно целое».

Это состояние измененного сознания продолжалось все утро и весь день. Я сидел в изумлении. Плакал. А потом, когда солнце село и долина наполнилась тенями, все утихло. Я снова расслабился и стал человеком, которого знал, но уже более целостным и немного святым, как будто бы тем, кем мечтал стать.

За годы интенсивного духовного изучения в Боулдере я наткнулся на историю в Упанишадах, самых ранних писаниях индуизма, написанных около трех тысяч лет назад. Там есть много сказаний об отце – сыне и учителе – ученике. Мозг создан для историй, поэтому мудрость издавна передавалась устно, из поколения в поколение. Особенно мне запомнилась одна история о мальчике по имени Начикета, не по годам развитом, серьезном молодом человеке, способном видеть чушь насквозь и имеющем иногда опасную привычку выкрикивать правду. История невелика, поэтому я приукрашу ее здесь так, как она мне больше всего нравится.

Семья Начикеты его не понимает и раздражена его дерзостью. Он паршивая овца в семье. Однажды его отец, успешный и богатый бизнесмен по имени Ваджашраваса, объявляет, что намерен сделать богам существенное духовное подношение. Он отдаст все свое имущество на благотворительность, а взамен надеется или, быть может, ожидает, что боги примут его на небеса. Итак, на глазах у всей общины, с большой помпой и пышностью Ваджашраваса собирает все, включая своих коров, символизирующих его богатство и святость, и совершает тщательно продуманный ритуал священного огня. Начикета любит своего отца, поэтому внимательно наблюдает, надеясь, что все пройдет идеально и его отец достигнет своей цели – попадет на небеса. Но, наблюдая, он замечает, что отец приносил в жертву только самых больных и старых коров, оставляя здоровых. Беспокойство нарастало внутри Начикеты, и он вопросил: «Что ты делаешь, отец? Почему играешь в эту игру? Это не сработает. Тебе не удастся обмануть богов».

Когда Ваджашраваса услышал сына, он рассердился и отмахнулся от его слов. Даже не ответил. Тревога Начикеты все росла, и он снова высказал свое мнение.

– Отец! Это не сработает!

И снова его проигнорировали. Начикета – настойчивый молодой человек, поэтому он высказывается и в третий раз.

– Тебе никогда не удастся обмануть богов.

И снова его беспокойство было встречено молчанием и презрительным взглядом. Начикета продолжал:

– Ну же, отец, если ты собираешься отдать только больных коров богам, что ты запланировал для меня? Кому или чему ты собираешься меня отдать?

Теперь уже Ваджашраваса не смог сдержать своего презрения к сыну.

– Я скажу, что для тебя приготовил! Я отдаю тебя Смерти!

Начикета ответил так, как любой подросток, которого отправили в ад:

– Хорошо, папа. Да будет так! Я принимаю ваш вызов. Похоже, я ничему от тебя не научусь, поэтому пойду к Смерти и узнаю у нее что-то стоящее.

Начикета оставляет семью и попадает в подземный мир. Он бродит, пока не подходит к двери Смерти и стучит, но никого нет дома. Начикета садится и три дня ждет, пока Смерть вернется. Смущенная его стойкостью, Смерть предлагает мальчику три желания. Начикета долго и упорно думает, а затем отвечает:

– Первое мое желание: я прошу отца не беспокоиться обо мне. Пожалуйста, заверьте его, что со мной все будет в порядке.

Смерть исполняет желание мальчика.

– В качестве второго желания я хочу, чтобы мне показали все тонкости правильного принесения огненного жертвоприношения богам.

Смерть объясняет и показывает ему науку огненных жертвоприношений.

– И в качестве третьего желания я хочу, чтобы ты показала мне, что происходит после смерти. Есть ли у нас душа, которая продолжает существовать? Или только физический мир существует? Есть ли у меня душа?

Этот вопрос удивляет и беспокоит Смерть, которая говорит мальчику, что дать такой ответ – слишком большая просьба. Смерть предлагает вместо этого дать ему все, что он пожелает: деньги, женщин, славу.

– Люди это любят, – говорит Смерть мальчику. – Тебе тоже понравится!

Но Начикета настойчив.

– Не-а. Я хочу знать, о чем просил: что происходит с душой? Что происходит после того, как мы умираем? В чем секрет жизни, Смерти и Вселенной? Я хочу понять. Я хочу знать, что происходит в этом мире человеческих страданий и разложения.

Смерть видит, что мальчика уже не остановить, он искренен и достоин ответов.

В Упанишадах на этом история заканчивается. Текст продолжается простыми учениями, которые впоследствии легли в основу индийской духовности. Я рассматриваю эту историю как прославление невинного мудрого ребенка в каждом из нас, ребенка, который видит лицемерие мира и желает, чтобы он был другим. Той части нас, которая жаждет понять тайну души. Той части, которая знает, что мы не состоим из сплошных травм, которая жаждет свободы и готова сделать почти все, чтобы добиться этого. Той части, которая не перестанет задавать вопросы. Даже если это означает встречу с самой Смертью или смертью всего, что, как мы думали, знали о себе и этом мире.

Через несколько недель после возвращения из Индии в Боулдер я испытал несколько эпизодов таких же странных ощущений и видений, когда возобновил утренние прогулки вдоль реки. Я изо всех сил пытался их понять. Боролся с потоком вопросов. Как понять, что произошло со мной в Индии? Я знал, что травма возникает, когда человек переживает что-то слишком ужасное или запутанное. Но как быть с тем, что ты, наоборот, переживаешь что-то настолько хорошее и прекрасное, что не можешь это осознать? То, что произошло в Индии, было реальным, верно?

Я пытался поделиться подробностями своего мистического опыта с друзьями, но результат оказался неоднозначным. Некоторые вещи слишком сложно объяснить. И даже хорошие друзья с трудом могут оставаться рядом, когда пятидесятилетний мужчина болтает об откровении своего ашрама. В то же время я и не хотел слышать их мнение. Этот день был для меня слишком священным. И большинство людей такие же, как я. Мы все стали сомневающимися и практичными в отношении тайн жизни.

Затем как-то раз, вскоре после моего возвращения, когда я занимался йогой на коврике в пространстве, созданном с помощью перемещения журнального столика, я поймал себя на одной мысли. Ища ответы в книгах, я унижал прекрасный опыт, превращая его в идею, во что-то, что нужно было выяснить. Я надеялся, что кто-то другой – друг, книга, ученый – сможет оправдать меня. Если встречаешь Бога, зачем патологизировать или умалять его чрезмерными размышлениями? Разве ты не можешь просто оставить все как есть, Брэд?!

Проблема была в том, что, когда я позволил этому случиться, все, что я мог, – плакать. Если бы я увидел Бога или даже если бы он просто постучал в дверь моего восприятия, я был бы не готов к последствиям. В течение следующих недель, когда я оставил попытки понять, что произошло, я превратился в большой комок эмоций, который захлестнул меня в непрекращающуюся водянистую воронку. Это было ощущение Вселенной. Что-то вроде того чувства, которое я испытал у трещины в Храме Гроба Господня, но в тысячу раз мощнее. Нет, в миллион.

Я заходил в кафе и рестораны или водил такси, и эти чувства возвращались, разрывая грудь и обнажая сердце. Я часто думал об огромной одинокой слезе, которая вытекла из глазного протеза матери, когда она не смогла сделать последний вдох. Вспоминал последние слова Стива Джобса: «Ух ты. Ух ты. Ух ты». Испытывали ли они что-то подобное тому, что испытал я? Была ли завеса откинута, чтобы они по-настоящему увидели себя и свою искру, сливающуюся с великим огнем жизни? Только моя мать, Джобс и бесчисленное множество других, переживших этот опыт, были выпущены в Смерть; мне, как и Начикете, еще предстояло придумать, как жить.

Я провел рождественское утро с Амандой и ее дочерью. К Новому году она была так зла на меня, что не выразить словами. Я тоже хотел, чтобы все это закончилось, но боялся, что Бездна вернется, как только снова окажусь один. Я знал, что мне нужна дополнительная помощь; это была травма.

Я сделал несколько телефонных звонков и узнал имя Сьюзен Апошьян, известного травматолога, писателя, буддиста и учителя воплощенной духовности. Она была ученицей Чогьяма Трунгпы Ринпоче, известного и неоднозначного тибетского мастера и учителя медитации, который основал Университет Наропы в Боулдере и ввел термин «безумная мудрость». Сьюзан согласилась взять меня в качестве клиента. Я не знал, во что ввязываюсь, но внутри что-то дрожало, предсказывая, что это будет то еще приключение.

Придя в кабинет Сьюзен, я с облегчением отметил, что у нее нет ни дивана, ни стула, ни декора в стиле «Поттери Барн»[21], типичного для кабинетов большинства терапевтов. На полу лежал футон и несколько подушек. Я сел на футон, скрестив ноги. Она предложила мне устроиться поудобнее. Я схватил три подушки. Сел на одну и положил по одной под каждое колено. Она попросила меня перевести дух и закрыть глаза. Когда я открыл их, мы встретились взглядами, и, прежде чем успел сказать хоть слово или рассказать историю, я заплакал. Почувствовал «приход» так же, как и с Баба-джи. Я думал, что она на самом деле смотрит мне в душу.

После сеанса я много думал о том, как меня тянуло к Раму Дассу, Кришне Дасу, древним текстам йоги и буддизма, Иисусу. Что это было? Что общего во всех этих произведениях и рассказах? Душа. Река души все время была повсюду, влекла меня к себе, в себя.

Иисус отдал свою душу на Голгофе.

Йоги говорили о душе человека, атмане, и душе всех существ, душе Вселенной, параматме.

Говорят, что Махарадж-джи, как мертвый гуру, теперь был бестелесным, но в своей Большой Форме – в форме души.

Я спрашиваю еще раз: искал ли я Махарадж-джи или Махарадж-джи искал меня? Искал ли я свою душу или моя душа искала меня?

Мой жизненный путь привел меня в самые эмоционально наполненные места планеты. Мы, жители двадцать первого века, затуманили свой разум, приняв чисто материалистическое мировоззрение, которое само затемнило нам глаза. Религиозные люди с их буквальным, догматическим представлением о вере, похоже, в равной степени заблуждаются. Мы утратили способность видеть тайну. Планируя поездку в Гренландию в 1997 году, мою первую большую приключенческую миссию за границу, я наткнулся на термин, который геологи используют для описания того, как большие массивы суши, подавленные и сдвинутые вниз колоссальными ледяными щитами, снова поднимаются, когда лед тает. Этот процесс может занять тысячелетия, но он уже происходит под Гренландией, когда тает ледниковый покров. Термин «изостатический отскок» мало что значил для моего тридцатитрехлетнего мозга, вероятно потому, что я был слишком подавлен и не мог себе представить, что нахожусь в депрессии. Но когда я вернулся из поездки в Индию в октябре 2018 года, этот термин вернулся ко мне: я испытывал изостатический отскок внутри своего существа, в своей душе. Лед моих мыслей таял; душа сама поднималась, появлялась.

Дважды в неделю я приходил в офис Сьюзен и тренировался.

– Брэд, хорошая новость, ты отпустил душу в детстве. Твои брат и сестра, должно быть, не столкнулись с подобным. Мне очень жаль, но эта работа по исцелению будет непростой. Тебе придется превратить каждый свой день, каждое мгновение в йогу, – сказала она.

Затем она дала мне конкретные инструкции, как начать это делать.

– Когда почувствуешь Бездну, встань и присядь. Почувствуй вес своих ног, бедер. Почувствуй, как ноги касаются пола. Почувствуй, насколько ты реален и тверд. Почувствуй, что ты куда больше, чем просто мыслящий мозг.

Я сделал, как она сказала. Бездна все еще поднимала голову, но больше не имела надо мной власти.

Не было причин возвращаться в Индию, по крайней мере, сейчас. Не прошло и четырех месяцев после моего возвращения с того волшебного субконтинента, думал я, почесывая затылок и все еще исчезая в эфире или в космосе – душа мира или где, черт возьми, я был на следующий день после того, как Баба-джи ударил меня по макушке. Были все основания остаться в Боулдере и принять дар Вселенной. Скажи спасибо Богу/Вселенной/Брахману/Шиве и вернись к работе по исправлению своей жизни.

Моя доска, на которую я не мог не взглянуть, каждый раз проходя мимо, говорила сама за себя: «Смелость». Пришло время набраться смелости, продолжать работать два раза в неделю со Сьюзен, начать по-настоящему строить бизнес и снова попробовать писать. Но на этот раз я пишу статьи на темы, которые меня интересуют: психология, духовность, йога, а также другие более значимые темы путешествий. И продолжать преподавать йогу просто потому, что мне это нравилось. Я подумал о первой строке «Йога-сутры» Патанджали: «Атха Йога анушшасанум», что означает: «Сейчас начинается йога. Йога начинается сейчас».

Но чем больше я думал о словах Мэттью: «У меня мурашки по коже, когда я думаю о тебе во время паломничества вокруг Аруначалы», тем больше понимал, что должен вернуться в Индию. Это для меня. Было ли у вас когда-нибудь такое чувство? Когда логика говорит вам одно, но душа говорит сделать противоположное? Я купил билет, а затем провел две недели перед поездкой, читая о Шиве и просматривая документальные фильмы об Аруначале и Шри Рамане Махарши. Я наткнулся на старую тамильскую поговорку: «Увидеть Чидамбарам, родиться в Тируваруре, умереть в Банарасе или просто подумать об Аруначале – значит быть уверенным в Освобождении».

Первые три места, упомянутые докладчиком – Чидамбарам, Тируварур и Банарас, – являются одними из самых святых в Индии. Если вы пойдете туда, получите могущественное духовное благо. Но ни одно место на Земле не может сравниться с Аруначалой с точки зрения святости. Аруначала не одно из бесчисленных мест в Индии, где, как говорят, бог, воплощенный в виде аватара, победил демона или иным образом спас положение. Нет. Аруначала – бог. И не какой-нибудь бог. Аруначала – это Шива. Согласно легенде, Шива проявился здесь в виде бесконечно высокого столба чистого белого света, и этот белый свет превратился в камень в конической форме Аруначалы. Посетить Аруначалу – значит встретиться лицом к лицу с Темным Лордом, Богом Разрушения, Господом Радости и Благоприятства, Тем, Кто носит змей в качестве гирлянд, Тем, кто носит гирлянду из черепов, Гуру всего, Господом всех богов, Господом всех существ. Вам необязательно идти туда, чтобы получить духовное благо; даже просто думать о месте… ну, это определенно что-то делало со мной.

Мне нравилась идея о том, что сама мысль о горе принесет освобождение, но я думал, что ее видение может нанести более сильный удар. Я путешествовал по миру в поисках себя в отдаленных и святых местах. Теперь Мэттью пригласил меня в самое святое место для поклонников Шивы. Нет, я не поклонялся Шиве, в отличие от индийских садху. Я не носил цельный шафрановый наряд, не вымазывался пеплом и не носил дреды в стиле Шивы. Но шесть лет назад за рулем пикапа, нагруженным немногочисленными вещами, я пересек горный перевал на границе Нью-Мексико и Колорадо и призвал Шиву с небес. Я произнес странную, неловкую молитву, наполненную бурными эмоциями, включая горе из-за смерти матери, горе десятилетий жизни, прожитой в попытках пережить изнурительную депрессию, потерю многих важных отношений с людьми, которые значили для меня многое и которых я отверг не из-за злобы, а из-за страха, паники, замешательства, травмы. Я призвал Шиву разбить меня, сломить меня целиком, чтобы я мог восстановить себя с нуля. И я сделал это. Или начал делать в течение последних шести лет. Я восстанавливался, гуляя с Блю вдоль ручья, религиозно посещая сеансы терапии, занятия йогой и сидя на подушке для медитации. Восстанавливался, заново учившись заводить друзей и строить сообщество. Нет, я еще не закончил лечение. Но был на пути. Нашел дорогу и пошел по ней. И, возможно, самое главное, остался при себе. Я «делал работу» над тем, чтобы стать здоровым человеком. Я изо всех сил старался распутать токсичность внутри себя. Мне еще предстояло пройти долгий путь. Продолжая курс, я зашел так далеко, что даже оставаться дома и держаться подальше от Аруначалы казалось мне исцелением.

Поэтому меня озадачили знаки, которые я получил в первую неделю февраля 2019 года. За пять дней до вылета самолета я разбил свою машину, а это означало, что у меня не было возможности водить «Uber» и выполнять свои редакторские и коучинговые работы. На следующее утро я пошел с Блю на обычную прогулку, а когда вернулся домой, не чувствовал пальцев ног. Могли ли они обморозиться во время одной 45-минутной прогулки при 27-градусной погоде? На следующее утро я снова пошел, но пальцы все еще болели. Хотя я даже об этом не думал. Сколько раз я вот так гулял зимой? «Не о чем беспокоиться, Брэд», – подумал я, отгоняя теперь осязаемую боль, продолжавшуюся весь день.

На следующее утро я снова пошел гулять. И на следующее утро тоже. А потом, в пятницу, когда ехал на такси в аэропорт, чтобы успеть на рейс во Франкфурт, где мне предстояло пересесть на рейс в Ченнаи, Индия, я не чувствовал ног совсем. Во время полета в Германию я заметил, что пальцы ног стали хрустеть, как будто они наполнены маленькими кристаллами. Позже я узнал, что снижение притока крови к конечностям было редким побочным эффектом лекарства от СДВГ, которое мне прописал доктор Марк. Но когда я шел по аэропорту в шлепанцах, меня сбил с толку болезненный вид пальцев ног и пульсирующая боль. Очевидно, я диссоциировался от своего тела. Видимо, в своей страсти к Шиве я совсем забыл о заботе и любви к себе.

На месте, уже в Ченнаи, я встретился с восемнадцатью людьми, входившими в группу, которую возглавляли Мэттью и его жена Корин. Мы были в двухнедельном погружении в бхакти-йогу на юге Индии, в ходе которого осмотрели храмы Тамил-Наду и посетили ашрам Шри Рамана и Аруначалу в Тируваннамалае. Сурья, одна из женщин в нашей группе, была медсестрой. Она сразу заметила, что мои ступни и лодыжки покраснели и опухли. На следующий день то же самое произошло со всей моей голенью.

– У тебя сепсис, Брэд, – сказала Сурья. – Тебе необходимо немедленно обратиться к врачу. Ты же не хочешь, чтобы он распространился по органам и дошел до сердца.

На следующий день я посетил врача в Ауровиле, международной духовной общине недалеко от Пондичерри, где мы остановились. Врач прописал мне большую дозу антибиотиков и посоветовал держаться на ногах.

Именно.

В течение следующих десяти дней я ходил босиком, как просили хранители храмов, по полудюжине святынь Тамил-Наду. Храмы Ханумана, Кали, Шивы, Ганеши и, конечно же, Шивы. Я плавал в Индийском океане. Практиковал йогу и медитировал с группой в Ауровиле. Мы узнали о древних текстах йоги. Скандировали их. Я ездил на велосипеде на разные мероприятия и обратно. А затем, на десятый день, вместе с остальной группой сел в фургон и четыре часа ехал на запад, в Тируваннамалай, где мы посетили еще полдюжины храмов. У меня болели ноги. Мой измученный сменой часовых поясов разум затуманился. Эмоции, мое сердце, были открыты миру.

А затем мы прибыли на базу Аруначалы. В первый день паломничества мы шли босиком – да, босиком, – по склонам Аруначалы к многочисленным пещерам, где Рамана Махарши жил и медитировал после прибытия сюда в 1922 году полностью просветленным шестнадцатилетним подростком. На второй день мы прошли десять миль по кругу вокруг базы, тихо воспевая: «Ом Намах Шивая». По крайней мере, для этой части мы надели обувь.

Исследовав территорию ашрама, я нашел фонтан с очищенной водой. Наполнив бутылку, положил ее в рюкзак. Я поднял его через плечо, как делал это бесчисленное количество раз во время путешествий.

Я думал о Рамане Махарши. Согласно легенде, подростком он пережил мистические переживания, которые привели к его пробуждению, или полному просветлению. Он оставил семью и прибыл на поезде на базу Аруначалы. Здесь он жил в пещерах, а затем в хижине. Со временем были добавлены и другие места, в том числе Самадхи Шри Махарши, или гробница, могила его матери и Комната Нирваны. Тысячи паломников стекались сюда, чтобы постоять в присутствии мастера медитации. Он преподавал древнеиндийскую философию адвайта-веданта, которую часто переводят как «недвойственность». Центральная идея заключается в том, что индивидуальное сознание и сознание Вселенной – одно и то же. Мокша (освобождение) может быть достигнута путем разотождествления с телом, умом и представлением себя отдельным «деятелем» посредством медитации и техники, называемой самоисследованием. Нужно спрашивать себя: «Кто я?» снова и снова, пока вы не осознаете, что здесь нет постоянного «вас», кроме внутреннего свидетеля, который наблюдает за зрелищем жизни. Таким образом, ищущий может соединиться со своей истинной природой, своим атманом, своим свидетелем сознания. Шри Рамана Махарши учил, не говоря ни слова. Просто находиться в его присутствии было учением. Да, красивая история, но я не мог не задаться вопросом, перенес ли он серьезную травму. Случилось ли что-то с Раманой Махарши в детстве, что привело его к уходу из дома и мистическому путешествию? Диссоциировался ли он со своим телом, когда скорпионы практически съели его ноги за годы медитации в пещерах Аруначалы?

Я посмотрел на часы. Мэттью сказал, что я могу встать пораньше, чтобы избежать толпы; он понял мое желание путешествовать в одиночку, отдельно от большой группы. Я чувствовал себя готовым, бодрым, но также испытывал сильную физическую боль. Сняв обувь, я посмотрел вниз. Все десять пальцев на ногах были опухшими и красными. Кончики трех пальцев ног почернели, некротическая плоть отслаивалась.

Я редактировал статьи об альпинистах, терявших пальцы ног из-за обморожения во время горных экспедиций. Но мои поиски были не из тех, что обычно приводят к обморожению. Я никогда не думал, что достигну вершины пути к исцелению, кульминации поисков с обмороженными пальцами ног. Или что меня будет лечить на юге Индии, в стране, где средняя температура большую часть года находится на уровне девяноста градусов, врач, который никогда в реальной жизни не сталкивался со случаями обморожения.

Но теперь я знал, что жизнь полна противоречий. Я чувствовал волнение и грусть, благодарность и страх. Положил руку на сердце и держал ее там. Сьюзан показала мне эту практику. Я делал это каждый день в течение месяца. Это была несложная практика. Сложнее было сохранять энергию и делать то, что она предлагала: видеть мир сердцем.

Я сделал глубокий вдох, который мог соперничать с тем, что я сделал перед тем, как погрузиться в Иордан. Я приготовился к боли в ногах и сделал первый шаг на тропу. «Ом Намах Шивая, – молвил я тихо. – Ом Намах Шивая». Я склоняюсь перед Господом Шивой. Это была традиционная мантра, предписанная паломникам Аруначалы. И это были личные наставления Баба-джи, которые он изложил мне во время второго визита в его пещеру после окончания ретрита. Он сказал, что это поможет облегчить эмоциональную ветреность. Я произнес это еще раз. «Ом Намах Шивая». И опять. «Ом Намах Шивая, Ом Намах Шивая, Ом Намах Шивая». Вскоре слова потекли так, словно мантра рождалась сама по себе без моего участия.

Я двинулся по тропе. Было потрясающе вернуться в Индию, и снова туда же – снова к погоне, поискам и посещению святых мест. Что я мог еще искать? Что осталось найти?

Я тогда не мог это сформулировать. Сегодня я скажу, что делал то, для чего пришел на эту землю. Некоторые мужчины, похоже, полны решимости исследовать мир. Я попробовал и не справился с задачей. Я не был достаточно стойким, чтобы подняться на Эверест, но был достаточно стойким для попытки понять себя, свое прошлое и свою цель. Осознать, что у нас есть много способов увидеть себя и что психологическая перспектива – это только одна из перспектив. Я был больше, чем просто травмированным, невротичным человеком. И все же я не мог постоянно пребывать в перспективе души. Я был слишком испорчен, слишком зависим от обстоятельств или все еще недостаточно медитировал. Несмотря на путешествия, усилия, медитацию, терапию и семь лет в постели, я был духовным новичком.

Так называемые мышцы преданности или отступления были еще новы. Но это был мой вызов. Это был мой Эверест. Пытаться увидеть себя так, как меня видел Бог. И, возможно, однажды я увижу других, даже мою семью, которая изгнала меня, такими, какими их видел Бог. Я хотел учиться у Мэттью и Корин. Я хотел почувствовать традиции людей здесь, в Индии. Думаю, больше всего на свете я хотел, чтобы все было в порядке, и, возможно, я никогда не перестану искать. Именно поиск создал меня. Может, это и нормально, что я наверняка вернусь в какое-нибудь другое странное святое место – если не в следующем месяце, то в следующем году. Хотя я и научился видеть себя более целостным и здоровым человеком, мне никогда не удавалось укротить искателя внутри.

Я добился прогресса на пути, стоящем передо мной. Снова посмотрел на площадь ашрама и перевел дыхание. Паломники прогуливались вокруг, заходили в зал для медитаций и отдыхали под деревьями. За ашрамом, по улице, проезжали рикши, а торговцы продавали буддийские четки мала, фотографии Шри Раманы Махарши в рамках и мороженое. Я глубоко вздохнул и снова оттолкнулся, приподняв пальцы ног над землей, чтобы не удариться ими о камни.

Если бы я мог, посмотрел бы за пределы улицы, назад, назад, назад, в свою жизнь. Я все еще жаждал понять, как мальчик из Канзаса, серьезный, очень успешный президент студенческого совета и обладатель трофея «С наибольшей вероятностью добьется успеха», оказался на этом длинном и окольном пути к Аруначале. Но, слава богу, я не видел здесь дороги, и в тот момент мой взгляд тоже не оставался в прошлом. Я был на новом пути. Я снова глубоко вздохнул. И выдохнул. «Ом Намах Шивая, Ом Намах Шивая, Ом Намах Шивая».

Тропа была крутой. Через каждые десять шагов был аккуратно установлен камень шириной почти метр, служивший ступенькой. И, к сожалению, я стукнулся ногой почти по каждому из них. Было трудно чувствовать поверхность под босыми ногами, потому что они очень болели. Я предполагал, что доберусь до первой группы пещер через пятнадцать минут. Помимо этого, были и другие пещеры. Раньше тропа вела на вершину, но вандалы добрались и до нее, поэтому верхний участок закрыли. Мы посещали другие пещеры на обратной стороне, а затем спускались и возвращались на рикше в ашрам. Сегодня вечером я договорился остаться один в хижине вдали от остальных, ночующих на небольшом курорте. Мне нужно было время побыть одному, чтобы переварить все.

Я услышал шорох в деревьях слева. Повернулся и всмотрелся сквозь деревья. «Ты шутишь, что ли?» Шагах в двадцати от леса я заметил высокую тощую обезьяну. Присмотрелся повнимательнее. Это был лангур, тот же тип обезьяны, которого наш «Лендровер» чуть не сбил по пути в ашрам в Гималаях несколько месяцев назад. Обезьяна Хануман, названная в честь обезьяньего бога, слуги Рамы, который, как говорят, всегда обращен к Богу и всегда находится в служении. И затем я вспомнил кое-что, чему научился у Мэттью: Хануман – аватар Шивы. «Это слишком дико», – подумал я. Хануман, бог-обезьяна, обладает огромной природной силой и способностями – физическими, эмоциональными и духовными – но, как говорят, иногда его одолевают сомнения. В этом смысле он подобен Христу. «Когда я забываю, кто я, я служу Богу. Когда вспоминаю, знаю, что я Бог». Некоторые говорили, что Ним Кароли Баба был Хануманом, воплотившимся в человеческом облике. Этих обезьян много на севере Индии, но я читал, что на юге, где мы были, их мало. И кто или что, по вашему мнению, было гуру Нима Кароли Бабы? Та самая гора, на которую я поднимался. Аруначала. Великая гора Шивы. Конечно.

Я продолжал смотреть на обезьяну. Он казался старым. Очень худой. Может, больной. Он поднимался в гору по параллельной дороге. Я возобновил восхождение. Мы шли вместе следующую минуту или две. Мужчина и обезьяна. Казалось, мы шли вечность. У нас было общие 98 процентов ДНК. Те 2 процента, которые были у меня, создали думающий мозг и его кору. Мой был испорчен в хаосе юности, и позже я ввел его в кому, но в остальном у меня был полностью функционирующий мозг, а вместе с ним появились и некоторые особые способности, в том числе возможность водить машину самостоятельно.

Я снова посмотрел налево. Обезьяна исчезла. Я остановился и прислушался, но сначала ничего не услышал. А потом услышал дикое дрожание ветвей и, взглянув вверх, увидел старую тощую обезьяну, летящую по кроне с силой, которой не обладает ни один человек. Он исчез в лесу.

Я снова остался один. Пошел дальше. Двадцать минут спустя я прибыл к первой группе пещер, прославленных Раманой Махарши. Я поставил сумку на дерево, поднялся по ступенькам и прошел по короткому коридору. Подошел к маленькой двери высотой около метра, обрамленной бетоном. Встал на колени и прополз. Я оказался внутри темной и душной пещеры. Сквозь тьму заметил выступ, достаточно большой, чтобы на нем можно было сидеть. Я сложил ноги в сукхасане, легкой позе, закрыл глаза и начал медитировать на «Ом Намах Шивая», как научил меня Баба-джи прошлой осенью. Он сказал, что пение принесет мне больше покоя и меньше душевных страданий. Я добросовестно следовал его совету. В невыносимой жаре и темноте пещеры было несложно погрузиться в глубокий медитативный транс. Я вспотел на прогулке, и пот потек ручьем. Но это только усилило интенсивность медитации и моего внимания.

Я сидел. Я очистил свой разум. Я почувствовал тяжесть своей влажной одежды. Я вдыхал запахи пещеры. Темнота и жара тяготили меня, толкали вниз, как будто я снова тонул.

А потом я подумал о лодке, в которой находился мой друг детства Билл и его отец, врезавшийся мне в затылок, – желанный акт насилия, который освободил меня от бревна посреди реки Арканзас. Подумал о Роне, лидере нашей группы по изучению Библии, который вытащил меня из реки и положил на дно своего каноэ. Подумал о Дии, милом друге и наставнике по изучению Библии, с которым я отправился в поход в Канзас и который терпеливо, как брат, слушал меня, когда я задавал вопросы или выражал сомнения относительно Библии. Дии был так добр ко мне, так поддерживал мою зарождающуюся веру и так неправильно был воспринят моей семьей. Я увидел его теплую улыбку. Я подумал о вожатых и детях в лагере Агавам в штате Мэн, красивом приюте на берегу озера, где четыре года работал вожатым в лагере во время учебы в колледже. Там ко мне относились с таким теплом и уважением, что я задавался вопросом, существуют ли вообще эти люди и это место. Я видел их улыбающиеся лица ночью у костра. Я видел своих друзей и коллег с первых лет работы в «Outside», трудолюбивых, веселых, заботливых мужчин и женщин, которые подтверждали и развивали мои писательские способности.

Среди них я видел Донована, который стал путешествовавшим по миру тревел-писателем и военным корреспондентом, у которого развилось посттравматическое стрессовое расстройство во время репортажей в Ираке, который страдал алкоголизмом и провел два года в тюрьме за убийство человека во время вождения в нетрезвом виде. Я увидел его большую теплую улыбку и яркие глаза в очках.

Донован написал эти слова в эссе, опубликованном весной 2018 года: