Далеко за вершинами Сьерра-де-Гредос[1] уходило за горизонт раскаленное солнце. Жаркий душный день июня 1809 года сменился вечером. Некогда плодородная равнина, раскинувшаяся вдоль течения реки у подножия гор, ныне являла собой чрезвычайно жалкое зрелище. Повсюду, насколько хватало глаз, земля превратилась в пустошь и напоминала выжженную саванну. Лишь две зеленые линии, Тьетар на юге и Альберче на юго-востоке, слегка оживляли иссушенный безводьем пейзаж, обозначая русла двух извилистых рек, которые неторопливо несут свои воды – главное богатство этих мест – в реку Тахо[2].

Между Монбельтраном и небольшой деревенькой Сен-Жак-су-Кабаниль, в самой западной части Старой Кастилии, в тени огромных деревьев прячется оазис, в центре которого бьет из-под земли родник Сен-Жюльен, он же Сан-Хулиан-де-Кабаниль. После полудня вокруг родника собралась целая толпа народу. Поводом для всеобщего сбора стала перестрелка, звук которой доносился со стороны Пласенсии. Желание поскорее узнать свежие новости побудило любопытных местных жителей бросить свои дела и бегом бежать к роднику.

Собравшаяся толпа состояла из селян обоего пола и всех возрастов. Сюда же затесалось несколько монахов, а также некоторое количество добрых малых, под коричневыми накидками которых скрывались живописные наряды, какие в центральных провинциях Испании носят погонщики мулов, ремесленники, контрабандисты с португальской границы и бандиты из Сьерра-Невады. Знающие люди утверждают, что человек может без риска для жизни переждать сильную бурю, лежа между тигром и львом. В часы природных катаклизмов даже у гремучей змеи пропадает желание кусать свою жертву. Что-то похожее сейчас наблюдалось в Испании, пораженной невиданным кризисом, который буквально раздирал страну на части. Прекратилась старинная вражда, ушла в прошлое месть, исчезла любая ненависть, за исключением ненависти к иностранцам, а с ней ушел и страх. Теперь у родника Сен-Жюльен, как и в любой другой точке Пиренейского полуострова, священник безбоязненно стоял бок о бок с бандитом, а добропорядочный христианин запросто мог усесться рядом с отверженным цыганом.

У Испании на тот момент было два врага: напавшая на нее Франция и защищавшая ее Англия. Многие мудрые философы и серьезные авторы, пишущие на древнем языке Сида, отмечали, что несчастная Испания ненавидела своих защитников чуточку больше, чем захватчиков. Не вызывает сомнений, что страна все видела в красном свете, словно исколотый пиками бык с залитыми кровью глазами. Она жаждала крови, чтобы выплеснуть свою ярость. Повсюду – на севере и юге, западе и востоке – испанцы поднялись как один, и все жители страны – мужчины, женщины, дети, старики, монахи, судьи, дворяне, крестьяне, кармелитки, нищие, бандиты и вельможи – взялись за оружие.

Английская армия превратила эту ужасающую массу народа в своего рода защитную линию, за которой ей было удобно и легко осуществлять свои маневры. Английскую армию ненавидели, но патриотизм не позволял испанцам вредить ей. Всем было известно, что англичане, которые пришли якобы на помощь Испании, захватили оборонительные сооружения Гибралтара, а правительство, радеющее о независимости страны, фактически швырнуло Испанию под копыта английских лошадей. Люди в бессильной ярости скрипели зубами, но терпели. Власти Севильи обратились с призывом к провинциям, и этот призыв непостижимым образом разнесся по всей стране. Англичан ненавидели, но нехотя и молча терпели их присутствие.

По другую сторону этой ощетинившейся ненавистью человеческой стены расположились французские войска. К ним никто не питал симпатии, они были лишены какой-либо помощи и не находили приюта на враждебно настроенной земле. Французские солдаты говорили Испании: «Мы несем тебе цивилизацию, прогресс, свободу». А Испания отвечала: «Я не верю в вашу цивилизацию, я презираю ваш прогресс, а вашей свободе я предпочитаю рабство».

Испания предпочла взорвать саму себя, как взрывают захваченный корабль, чтобы одним ударом перебить и своих друзей, и своих врагов, которые были ей одинаково отвратительны. В глубине своей земли испанцы вырыли шахты для взрывчатки, а Пиренеи с их вершинами стали для французской армии гигантской ловушкой, которую постоянно держали наготове. За каждым кустом здесь прятался человек с мушкетом, а за каждым деревом – человек с ножом.

В этой стране гостеприимный дом стал опаснее, чем ночевка под открытым небом, потому что в доме французов поджидали наточенные кинжалы. Здесь хлеб был опаснее голода. Утоление голода местным хлебом, а жажды прекрасным вином грозило неминуемой смертью. Умирающие от жажды французские солдаты даже опасались пить свежую и чистую воду из ручьев. Ходили слухи, что англичане привезли с собой яд и отравляли родники, из которых французы брали воду. Эта война поражала доселе невиданной жестокостью. Проповедники, вещавшие с церковных кафедр, обещали вечное блаженство каждому, кто убьет француза. В итоге все, что попадало под руку, превращалось в орудие убийства. Убивала даже любовь. Вкусивший ночных ласк мог не встретить завтрашний день.

Самую хитрую и осторожную игру против французской армии вел человек, прослывший британским Фабием Кунктатором[3]. Этот робкий счастливец, появившийся на исторической сцене как раз в тот момент, когда смерть Нельсона лишила Англию последнего героя, родился под счастливой звездой и мог без оглядки вверить себя благоволившей ему фортуне. Любые его военные действия, не заканчивавшиеся очевидным разгромом, объявлялись громкими победами. Английский парламент, назначивший его национальным героем, поклялся оборвать листья со всех лавровых кустов королевства, предварительно позолотив каждый из них. В итоге сэр Артур Уэлсли[4] стал виконтом Веллингтоном де Талавера и обладателем награды в сто тысяч фунтов стерлингов, затем графом де Вимейра и маркизом де Торрес-Ведрас с пенсией в сто тысяч франков, испанским грандом первого класса и герцогом де Сьюдад-Родриго, графом Веллингтоном и пэром Англии, что принесло ему пять миллионов франков, герцогом де Виториа с вручением двух с половиной миллионов франков, фельдмаршалом, которого одарили пятью миллионами, маркизом де Дуро и наконец герцогом Веллингтоном. В общей сложности сэр Артур получил дюжину титулов и 50 миллионов франков и стал самым увенчанным лаврами, почестями, титулами и наградами военачальником. А когда он достиг апогея славы (в чем-то, по нашему мнению, комичной), тогда ему в парке Сент-Джеймс при жизни установили бронзовый памятник высотой восемнадцать английских футов, представляющий собой голову его светлости, водруженную на тело самого красивого грека по имени Ахилл.

Но в те времена, когда происходили описанные здесь события, он именовался лишь сэром Артуром Уэлсли и завершал португальскую кампанию против маршала Сульта. Именно тогда он постиг главную военную премудрость, суть которой состоит в том, что военачальник должен надежно прикрывать свои полки народными массами и следить за тем, чтобы шпионов в войсках было больше, чем пушек.

Возвращаясь к роднику Сен-Жюльен, отметим, что вокруг него собралось не меньше сотни человек. Люди молодые и способные носить оружие были здесь в явном меньшинстве, и тем не менее это достойное собрание имело весьма воинственный вид, который кому-то мог бы скорее показаться свирепым, отчаянным и диким.

Люди по большей части пришли издалека, о чем свидетельствовал толстый слой пыли, покрывавший баскские юбки женщин и их потрясающе красивые туфли с веревочными подошвами. Сопровождавшие их дети барахтались в куче песка, а притащившиеся с женщинами старики старательно прятали свои блестящие, как слоновая кость, черепа в освежающей тени высоких кустов.

Несколько девушек из деревни Сен-Жак-су-Кабаниль явились к роднику, держа в руках дивные кувшины с ручками в форме свернувшихся змей. Правда, девушки были немногочисленны, и пришли они вовсе не для того, чтобы набрать в роднике воды. Несколько растрепанных старух о чем-то спорили, стоя рядом с родником, а справа от них на пригорке два погонщика мулов, крестьянин и монах, присев на высохшую травку, увлеченно играли в кости.

Игравшие дети испускали угрожающие крики. Их забавы никак нельзя было назвать детскими. Ребятишки со всей наивностью, присущей этому возрасту, развлекались тем, что сдирали кожу с вымышленных французских военнопленных. Слева от родника, укрывшись в тощей листве ясеней, крепкий парень тихо беседовал с юной девушкой из провинции Леон. Парень, судя по его костюму, принадлежал к орудовавшей в горах бандитской шайке Урбана Морено, прозванного Verdugo, а Урбаном Морено звали храброго партизанского командира, имя которого давно гремело на севере Эстремадуры. Слово Verdugo по-испански означает «палач». Такое прозвище наводящий страх Урбан Морено придумал себе самолично.

Беседовавшая с бандитом Пабло уроженка Леона была одета в крестьянское платье, но, глядя на нее, нельзя было не восхититься удивительно тонкой талией девушки и ее изумительно красивым лицом.

Дующий со стороны гор южный ветер донес надрывный звук колокольного звона. Это пробило шесть часов пополудни на колокольне старого замка Кабаниль, чьи башни с квадратными навесными бойницами выглядывали из расположенного неподалеку ущелья.

Внезапно все умолкли. Дети перестали резать живьем своих пленников, прекратили спорить старухи, кости остались лежать на траве, и даже Пабло и уроженка Леона прервали свою тайную беседу. Мужчины сняли широкополые шляпы, женщины поцеловали висевшие на шеях амулеты, а поднявшийся на ноги монах вздел вверх распятие и осенил себя крестным знамением.

Все собравшиеся у родника встали на колени и хором запели вечернюю молитву. По правде говоря, монах читал молитву с недопустимой скоростью, словно выкрикивал команды на плацу, а после молитвы каждый принялся с невиданной скоростью перебирать четки. Недаром утверждает пословица, что, когда приходит время чихнуть, добрый христианин успевает чихнуть десять раз. По этому поводу еще говорят, что за время чтения молитвы с перебиранием четок не успеешь даже сигарету свернуть.

Монаха, носившего костюм францисканца, звали брат Бенито. Он с завидной ловкостью сотворил молитву, убрал свои четки и немедленно уселся на траву. На шее монах носил распятие, а к веревке, служившей ему поясом, были приторочены два пистолета. Этот инок был бойким разбитным малым и несмотря на огромную тонзуру казался человеком храбрым и веселым.

– И не стыдно вам! – обрушилась на игроков одна из старух. – Целый день гремите своими костями вместо того, чтобы обсудить свалившиеся на нас несчастья! Ну а ты, Доминго, на что ты купишь хлеба и пороха, когда преподобный выиграет у тебя последние реалы?

– В монастыре много пороха, дама Брихида, – ответил монах. – Кидай кости, Доминго! Твоя жена отправилась продавать мед англичанам, а это пахнет ересью.

– Надо спросить у преподобного! Надо спросить у преподобного! – неожиданно заголосили хором полдюжины седых растрепанных старух.

– Шесть и три! – буркнул монах. – Неплохо у тебя получилось, Доминго! А ты часом не сжульничал?.. Добрые женщины, подойдите ближе и говорите громче. Для того я здесь и нахожусь, чтобы вы услышали голос мудрости… Пять и два, черт побери! Я отыгрался!

– Вы только послушайте, преподобный, – хором воскликнули старухи.

Но к монаху приблизилась лишь одна из них. В руке она держала квадратный пергаментный конверт, украшенный восковыми печатями.

– Брат Бенито, – произнесла она властным тоном, – зовут меня Сюзанна и я вдова. Эти старухи хотят научить меня уму-разуму и показать, как надо готовить родник к приходу французов. Пусть лучше поучат хирургов пускать кровь! Они хотят, чтобы я разорвала конверт и кинула порошок в воду, а там пусть они себе завтракают на травке… Но это неправильно, преподобный! В конверте порошок потихоньку растворяется… Кое-где я уже подсластила таким образом травяной чай, и, клянусь своим святым покровителем, чаёк все так же свеж, как и неделю тому назад!

– Дубль пять, Доминго! – провозгласил преподобный. – Плати и отыгрывайся. Что же касается воды, добрые женщины, то я в этом несилен. Главное – не забывать осенять крестом родник, в который вы подмешиваете ваше дьявольское зелье, чтобы из него по неосторожности не напился какой-нибудь служитель Господа… Доминго, второй раз дубль пять!.. Кидай деньги на кон, старый жулик!

Доминго повернулся к нему спиной и вытянулся на траве. Погонщики мулов уже давно вышли из игры. Преподобный выкинул недокуренную сигарету и проверил, на месте ли его кожаный кошелек, спрятанный в глубинах кармана. Удостоверившись в его целости, он громко позвал:

– Эй, Пабло, эй, девушка из Леона! Подойдите ко мне, дети мои! Уже полчаса, как мы не слышим звуки выстрелов, а это значит, что скоро появится Жибоз. Думаю, он привезет хорошие новости, ведь еретики и французы пускают друг другу кровь по ту сторону реки. Молюсь святому Антонию Падуанскому, чтобы он придал меткости их пулям. Если бы не я, овечки мои, то вы бы ничего не узнали. И все же нам надо согласовать наши действия, а для этого следует обменяться информацией. В опасное время мы живем, но Бог хранит Испанию, и мы еще дождемся возвращения нашего короля Фердинанда[5], храни его Господи! Скажи, Пабло, какие новости от Миранды?

– Нас у палача Эстремадуры полторы тысячи человек, и мы разбили лагеря у селения Алагон, – ответил красивый парень. – За последнюю неделю мы задали жару двадцати трем пособникам французов и отослали ключи от их домов местным властям.

– Браво! – оживились старухи.

– Кто теперь вами командует? – спросил монах.

– После того, как Каброн помер от лихорадки, нами командует Урбан Морено.

– Урбан Морено! – повторил монах. – Не тот ли это бандит, который прежде промышлял в горах Арагона?

– Так говорят, но точно знает только Бог… В тот день, когда командиры отрядов повязали ему пояс помершего Каброна, он в одиночку уехал верхом в Сьюдад-Родриго, чтобы предъявить алькальду бюллетень о своем избрании. С тех пор мы ни разу его не видели. Он шлет приказы, мы их исполняем и живем, как можем.

– Вот и мы не знаем, кто вокруг нас жив, а кто мертв, – вздохнул монах. – Этот Урбан Морено, о котором я говорю, был, конечно, грешником, но галантным человеком, храбрым, как его шпага. А уж как он исполнял песни Ла Манчи!.. Что слышно о Богатом Человеке, Хуанита, жемчужинка моя леонская?

– Преподобный, – ответила красивая девушка, опустив свои умненькие очаровательные глазки, – я больше не служу в замке Кабаниль.

– А почему бы не послужить в замке Богатого Человека, Хуанита?

– Потому что в замке Богатого Человека больше нет хозяина.

– Неужели донья Менсиа де Кабаниль и ее дочь Хоакина умерли? – воскликнули присутствующие.

– Либо они уехали ко двору Жозефа Бонапарта, которого они именуют королем! – злобно добавила вдова Сюзанна. – Смерть предателям, продавшимся французам!

– Смерть проклятым сторонникам Жозефа! – поддержали ее остальные ведьмы.

– Молчите, грешницы! – приказал монах. – Хуанита, так что же случилось с женой и дочерью Богатого Человека?

– Получается, что они все проделали таким образом, чтобы в горах никто ничего не узнал, – с горечью в голосе ответила уроженка Леона. – Правда и то, что, если смотреть со стороны, то кажется, что ничего не изменилось. Над равниной по-прежнему нависают четыре башни, а звон колокольни позволяет людям узнавать, какой нынче час… А ведь прошел уже месяц с того дня, как старый маркиз оказался в тюрьме, и две недели, как власти Севильи известили маркизу, что ее владения конфискуются и выставляются на продажу, чтобы оплатить военные расходы. А неделю назад снесли герб, установленный над главными въездными воротами, и чья-то грязная рука написала белой известью «Дом продается». Одновременно альгвазил[6] Талаверы потребовал, чтобы маркиза покинула свое жилище. Но маркиза не сдается. Четыре дня тому назад в замке появился новый хозяин. Маркиза приказала зарядить кулеврины[7] на каждой башне, а всем людям вооружиться. Но никто не стал выполнять ее приказ. Тогда маркиза удалилась в башню Фердинанда Католического и заперла за собой все двери. Все слуги перешли к новому хозяину за исключением помощника конюшего Андреса и меня, Хуаниты Леонской.

– Было бы лучше, – сказала Брихида, жена Доминго, – чтобы власти снесли этот старый замок, не оставив камня на камне. Тогда, возможно, удастся отыскать древнее сокровище Кабаниля.

Послышалось перешептывание. Люди передавали из уст в уста ее слова: «Древнее сокровище Кабаниля!»

– А где сейчас этот Андрес? – спросил монах.

– Он остался вместе с доньей Менсией и ее дочерью.

– А почему ты их покинула, Хуанита? Ведь ты так любишь их.

Хуанита опустила взгляд и ответила:

– Уже четыре дня, как никто не соглашается продать маркизе ни крошки хлеба, ни капли молока или какой-нибудь фрукт. Я сама питалась из последних припасов моей хозяйки. Оттого-то я и покинула ее.

– Пусть сдохнут от голода рядом со своим золотом и драгоценностями! – воскликнула вдова Сюзанна. – Бог справедлив. Пусть падет несчастье на головы пособников французов!

Ее поддержал целый хор голосов, но прекрасная Хуанита стояла на своем, понимая, что находится под защитой бандита Пабло и двух погонщиков мулов, еще недавно игравших в кости с монахом.

– Теперь они кусают руку, которую прежде целовали! – произнесла она тоном, исполненным горечи и презрения. – В Испании нет более благородного сердца, чем сердце доньи Менсии, маркизы де Кабаниль!

– А как зовут нового хозяина, девочка? – спросил брат Бенито, который явно не собирался ни одобрять, ни осуждать преданность Хуаниты.

– Его имя хорошо вам известно, отец мой, так же, как и остальным присутствующим. Это Самуэль да Кошта, который помогал деньгами местным властям.

– Этот почтенный мерзавец! – вскричал монах.

– Португалец! – поддержали его остальные. – К телу Испании присосались иностранные пиявки!

Монах на секунду задумался, а затем неожиданно заговорил:

– Власти добывают деньги, где только могут, дети мои. Удивляет меня лишь то, что об этом ничего не знают в монастыре. Но кое-что нам известно, дети мои. Навострите ваши уши и слушайте. Жозеф Бонапарт покинул Мадрид, чтобы встать во главе своей армии. Я не стану говорить об английском генерале, который установил палатки со своими солдатами вдоль реки Альберче и в верхнем течении Талаверы. Для победы нам не требуется Артур Уэлсли и вообще никто нам не нужен. Сейчас Кастаньос, наш бессмертный герой, выступил на соединение с армией и ведет за собой пятьдесят тысяч человек, а старый Куэста…

– Этот умеренный! – заворчали присутствующие. – Долой Грегорио де ла Куэсту…

– Заткнитесь, мулы безмозглые! Думаете, вы что-то понимаете в высокой политике? Грегорио де ла Куэста занимает позиции на левом фланге англичан и под его командой шестьдесят тысяч ветеранов, цвет испанской армии.

Услышав о шестидесяти тысячах ветеранов старого Куэсты, люди от всей души закричали «Браво!».

– А что вы скажете о герцоге дель Парке? – не унимался монах. – Его-то вы любите?

– Да, да! Да здравствует герцог дель Парке!

– Так вот, герцог дель Парке ведет за собой двадцать пять тысяч арагонцев, а это настоящие демоны. Вам понятно?

– Да, да, демоны! Да здравствуют арагонцы!

– А за ним идет Ла Романья и с ним двадцать тысяч леонцев…

– Да здравствуют Ла Романья и жители Леона!

– И наконец юный маркиз де Бельведер…

– Ангел! – перебили его женщины.

– Этот ангел, который бьется лучше дьявола, идет форсированным маршем из глубинки Эстремадуры, которая слушается его, как самого короля. С ним идут тридцать тысяч человек. Посчитайте сами, в общей сложности это составляет сто восемьдесят тысяч испанцев, и это не считая красных мундиров, будь они прокляты! Вот сколько войска мы выставим против французов! А сколько самих французов? Горстка, не больше!

– Да, да, только горстка французов!

– Давайте считать: у Виктора четыре полка голодранцев!

– У Себастьяни бригада голодающих!

– Дессоль командует одними маркитантками!

– А Журдан прикупил ослов, чтобы усадить на них своих драгун!

– Вот вам и король Жозеф Бонапарт! – подытожил монах.

Все так и покатились со смеху.

Пока присутствующие простодушно смеялись над незадачливой французской армией, кто-то воскликнул:

– Жибоз! А вот и Жибоз!

Вдалеке на дороге, пересекающей выжженную равнину, появилось облако пыли. Когда вечерний ветерок наполовину рассеял это облако, люди увидели большую серую лошадь. Но всадника по-прежнему не было видно. И только когда облако добралось до деревьев, стоявших в стороне от родника, над головой большой серой лошади люди смогли разглядеть четыре уха.

Два уха, несомненно, принадлежали самой лошади, а два других имели отношение к чудовищно огромной голове, обросшей нечесаными буйными волосами, вьющимися, как плющ. Позади головы, почти на одном с ней уровне, виднелся горб, обтянутый шерстяной коричневой накидкой. Голова и горб и являлись тем самым Жибозом, которого еще звали Горбуном. Впрочем, нельзя не упомянуть и остальные части его тела, в частности, его торс и причудливо выгнутые ноги. И то, и другое не дотягивало даже до половины головы или горба.

Горбун визгливо прикрикнул на лошадь как раз в тот момент, когда она едва не промчалась мимо родника, остановил ее и молодецки спрыгнул на землю. Когда он встал на ноги, оказалось, что ростом горбун ненамного выше детишек, игравших в свежевание французов. При этом его длинное, бледное, костистое и удивительно умное лицо вполне могло бы принадлежать мужчине ростом не менее шести футов.

Горбуна немедленно окружили, и двадцать голосов хором задали один и тот же вопрос:

– Что нового, Лазариль, что нового?

Жибоз окинул собравшихся взглядом, исполненным гордого превосходства.

– Я вижу здесь только семь фляг, – отозвался он. – Что за времена настали? Дайте мне ваш стакан, дама Брихида, а владельцы этих семи фляг пусть по очереди нальют мне хорошую порцию агуардьенте[8]. Меня мучит жажда.

Владельцы семи фляг безропотно подчинились, откупорили фляги и по очереди плеснули в его стакан самогон, так что набралась изрядная порция. Жибоз одним глотком осушил полный стакан, после чего заговорщицки улыбнулся публике, которая продолжала задавать свой вопрос:

– Какие новости, Лазариль?

Горбун испустил короткий смешок и спросил:

– Братья и сестры, взяли ли вы с собой ваши ножи?

– Да, да – ответил нестройный хор. – У нас у всех есть ножи.

– Так приготовьте их, добрые люди! Нам предстоит разделать сорок французских военнопленных. Не правда ли, хороша добыча!

Слушатели угрожающе взвыли. Все знали, что Жибоз большой шутник, как и большинство его собратьев, но люди также знали, что в его тельце поселился сам дьявол, и, когда дело доходит до крови, Жибозу стоит доверять.

– Откуда они идут? – спросила вдова Сюзанна и облизнула пересохшие губы.

– К нам идут, – уточнил Жибоз, – тридцать шесть симпатичных солдатиков, каждый из которых опытный стрелок, и с ними два капрала, один сержант и один двадцатилетний лейтенант, у которого на розовых щечках еще нет ни одного волоска. Как вы полагаете, это неплохой ужин, братья и сестры?

На этот раз ни одного ответа не последовало, но у каждого в руке блеснуло лезвие ножа, казавшееся красным в пурпурном свете заходящего солнца. Дети пронзительно заорали, а мужчины и женщины в полном восторге взялись за руки и завели вокруг родника зловещий хоровод.

– Вам известно имя молодого лейтенанта, сеньор Лазариль? – прошептал Жибозу на ухо чей-то нежный голос.

– Если мне платят, Хуанита, то я готов поделиться любым знанием. Если дадите поцеловать кончики ваших хорошеньких пальчиков, то я скажу вам имя светленького розового лейтенанта.

Леонская барышня немедленно протянула ручку, которую карлик галантно покрыл поцелуями.

– Лейтенанта, – сообщил он, честно выполняя условия сделки, – зовут Эктор де Шабанель.

Хуанита поблагодарила и вернулась к Пабло, который стоял в стороне, пока люди водили свой бешеный хоровод.

– Лейтенанта зовут Эктор де Шабанель, – прошептала она.

– Это его брат! – содрогнувшись, воскликнул Пабло.

Затем он с задумчивым видом добавил:

– Клянусь, что между заходом и восходом солнца у нас будут новости.

Тем временем Лазариль подошел к монаху, который скручивал новую сигарету и беззаботно следил за хороводом.

– У меня поручение к вашему преподобию, – сказал он.

Брат Бенито взглянул ему в лицо, приподнялся на локте и устремил на карлика вопрошающий беспокойный взгляд.

– От него? – тихо произнес он.

– Да, от него. Вы увидитесь с ним этим вечером.

– В добрый час! Где мы увидимся?

– В монастыре. Англичане встанут лагерем у родника. Этой ночью у него будет дело к англичанам.

– Откуда ты знаешь, что англичане встанут лагерем у родника?

– Их командир объявил: «Вы разобьете палатки у родника Сан-Хулиан-де-Кабаниль».

– Значит, он знает эти места?

– Лучше вас и почти так же хорошо, как я.

– Его имя.

– Роберт Манро, лэрд[9] де Комин. Прежде он командовал разведчиками генерала Мура.

Глаза монаха загорелись.

– Черный Комин! – странным голосом пробормотал он. – Бывший капитан-лейтенант артиллерии в Гибралтаре! Ты прав, Лазариль, он не может не знать окрестности замка Кабаниль!

– Ола́[10], братья и сестры! – внезапно выкрикнул Жибоз, обратив к хороводу свое бледное лицо, на котором под огромной шевелюрой сверкали маленькие горящие глазки. – Скотина уже недалеко, точите ваши тесаки!

Его пронзительный голос вызвал всеобщее замешательство, и хоровод остановился. Рука Жибоза указывала на дорогу, на которую с юга уже надвигались сумерки.

Действительно, на горизонте замаячило облако пыли.

– Вот они, вот они! – раздались голоса.

Кто-то неуверенно заметил:

– Но их больше сорока.

– Да их больше сотни! – добавил Доминго.

Оба погонщика мулов заявили, что приближающееся войско насчитывает примерно четыреста человек.

– Считайте, что все пятьсот, – сказал Жибоз. – А вы думали, что военнопленные придут одни и без эскорта?

Толпа уже не пела и не танцевала. Одни о чем-то переговаривались вполголоса, другие беспокойно переглядывались. Когда ветер начинал дуть в сторону родника, до людей доносились звуки волынки.

– Это шотландцы! – промолвил Пабло, отличавшийся тонким слухом.

– Это еретики с голыми ногами!

– Нужен камень и кусок веревки, – сообщила Сюзанна своим мегерам. – Эти точно не упустят пленных. Если мы хотим до них добраться, то надо кинуть в воду наш сахар!

И хотя союзники-англичане тоже должны были утолять жажду из родника, никаких возражений не последовало. Правда, все надо было сделать тайком, чтобы не увидели монах, Жибоз и сторонники леонской барышни, которых считали мягкотелыми. К уже упомянутому пергаментному конверту с печатями привязали здоровенный камень, и всю эту конструкцию опустили в воду, после чего вода покрылась белыми шариками, словно ее действительно подсластили сахаром.

В тот же момент в полную силу заиграли шотландские волынки, исполнявшие военный марш горных шотландцев. В последнем сумеречном свете показался авангард горных гренадеров, великолепных отважных солдат, которым не было бы равных во всем мире, если бы не существовало французской армии. Они шли ускоренным маршем, приноравливаясь к дикому ритму своей музыки. Голые мускулистые ноги гренадеров выглядывали из-под цветастых килтов, обмотанных поверху пестрыми пледами. Уже были видны их открытые лица, улыбавшиеся из-под украшенных перьями гленгарри[11].

Шли они весело, предчувствуя, что их ожидают скорая ночевка и приятная беседа у большого костра, над которым будет булькать еда в котелках. Гренадерам и дела не было до толпы испанцев, которую заметили еще издалека. Они чуть не умерли от смеха, когда при их приближении толпа рассеялась, словно стая каркающих ворон, и исчезла в ночи, бормоча напоследок невнятные угрозы.

На ночевку встали три роты шотландских гренадеров, входившие в состав 27‐го линейного (3‐го горнострелкового) полка, которыми командовал подполковник Манро, он же лэрд де Комин. Своего командира отважные горцы привыкли называть Черным Комином. В шотландских подразделениях такие прозвища считаются делом обычным, и эпитеты типа black и red (черный и красный) используются в сочетании с множеством имен. Вот и подполковника гораздо чаще называли не Робертом Манро, а Черным Комином.

Подполковник был крепок и высок ростом, как и большинство его солдат. Ему уже перевалило за сорок, и в его черной, как гагат, шевелюре сверкало немало серебряных нитей. Он носил военный берет зеленого, белого и фиолетового цветов и плед той же расцветки. В отличие от Комина все его солдаты и офицеры принадлежали к клану Кэмпбелл и носили тартан[12] Аргайла, своего действительного полковника. На лбу черной, как ночь, лошади подполковника красовалась белая отметина, похожая на ночную птицу с расправленными крыльями. Подполковник ехал шагом сразу за авангардом на расстоянии пятидесяти туазов от первой роты, во главе которой шагали два неразлучных офицера – майор Ричард Моубрэй и второй лейтенант Эдвард Уэлсли.

В кличке Черный Комин не содержалось намека ни на темный, как у мавра, цвет лица подполковника, ни на его когда-то черную, как эбен, шевелюру, ни на траурный окрас его лошади. Кличка скорее отражала особенности характера командира, а также его репутацию человека, обладающего сверхъестественными способностями. Черный Комин был известен своей отчаянной храбростью, но при этом где-то в глубине его души поселилась непреходящая печаль, которую иной раз принимали за малодушие. Он не был ни католиком, ни лютеранином, что для жителя шотландского высокогорья является вполне обычным делом, и никто никогда не замечал, чтобы при виде придорожного креста подполковник обнажал голову.

В полку про него ходило множество легенд, берущих начало из никому неведомых источников, согласно которым в молодости подполковник заключил договор с сатаной, пообещавшим ему полковничьи эполеты. Кое-кто даже намекал на то, что Комин периодически встречается с загадочным существом – возможно, самим сатаной – которое следит за выполнением подполковником взятых на себя обязательств. А еще утверждали, что у него был брат, который умер при таинственных обстоятельствах…

Такое дикое суеверие может показаться странным, но читателю следует иметь в виду, что описываемые события происходят в Испании, а их действующими лицами являются жители Хайленда, то есть горной части Шотландии. Во французском полку все, от солдата до полковника, несомненно, лопнули бы от смеха, если бы кто-то взялся распускать подобные слухи. Французские солдаты могут поверить в чудеса, но чудеса совсем иного толка. Зато у шотландцев в основе их суеверий лежит договор с дьяволом, и в шести легендах из десяти владыка ада получает в свое распоряжение души на срок, предусмотренный договором.

Шотландия, как и Германия, и поныне остается страной классических мифов и легенд о всяческой чертовщине и прочих химерах. Вот и в 3‐м горнострелковом полку не было ни одного солдата и даже офицера, который не клялся бы, что видел своими глазами, как в одну прекрасную ночь Черный Комин исчез в клубах серного дыма.

Майор Ричард Моубрэй, которого сослуживцы величали Красным Диком, в отличие от подполковника был настоящим бонвиваном. У этого доброго и красивого парня был прекрасный аппетит, из-за чего он с трудом переносил голод, но при необходимости майор был способен терпеть жестокие лишения, а в минуту смертельной опасности демонстрировал завидное хладнокровие. Красный Дик и Черный Комин всегда жили душа в душу, но лишь до тех пор, пока Комин не перебирал лишнего, пытаясь с помощью джина развеять свою тоску.

Стоило Комину напиться, а такое случалось не чаще одного раза в месяц, как Дик даже носа не высовывал из своей комнаты или палатки в зависимости от того, где они в тот момент были расквартированы. А все оттого, что в такие минуты у Комина закипала ярость, и он грозил насквозь проткнуть майора своей боевой шотландской шпагой. Поговаривали, что виной всему была навязчивая идея, внушенная подполковнику его таинственным ночным собеседником, согласно которой Дику было суждено унаследовать его эполеты.

В полку было доподлинно известно, что в ночное время, когда все спали, Комин предавался каким-то загадочным и странным занятиям. Кто-то (правда, неизвестно кто) видел, как он бродил с каким-то незнакомцем вокруг места ночной стоянки, и в свете горящих факелов их тени становились невероятно длинными. Многие слышали, как он, сидя в одиночестве в своей палатке, постоянно что-то говорил, жаловался и кому-то грозил… А еще все заметили, что с некоторых пор его бронзовая кожа с каждым днем становилась все бледнее и бледнее.

Красному Дику покровительствовал сам главнокомандующий сэр Артур Уэлсли, а майор в свою очередь оказывал покровительство Эдварду Уэлсли, племяннику его высокопревосходительства. За офицерским столом Эдварда называли не иначе как мисс Нед. Ему уже исполнилось двадцать лет, и был он высоким, стройным и, как женщина, изящным. Но одновременно лейтенант был до того силен, что в полку с ним не мог сравниться ни один силач. Он приобрел безукоризненную репутацию, показав себя во многих стычках настоящим героем, и потому не стыдился и не гневался, когда его так называли.

В полку не было ни одного солдата, способного сравниться в стойкости с Недом. И вообще он был любимцем всего 3‐го горнострелкового полка.

Приходится признать, что французские воинские части, даже элитные, не могут сравниться с частями хайлендских шотландских стрелков, которые в буквальном смысле живут как единая семья. Причины такой сплоченности состоят в том, что шотландские части формируются из добровольцев, причем выходцев из одного клана или нескольких дружественных кланов. Ни во Франции, ни собственно в Англии ничего подобного нет и быть не может.

Кроме того, все шотландские военные относятся к одному и тому же общественному классу, принадлежность к которому дает право именоваться джентльменом. В этом смысле за рамками военной иерархии простые солдаты и офицеры, включая полковников, абсолютно равны между собой, если только речь не идет о представителях аристократических семейств.

Мы вовсе не утверждаем, что в свободной Англии принадлежность к аристократии все еще играет исключительную роль, и простой джентльмен не может достичь высокого положения, как какой-нибудь лорд, или что человек из простонародья не может сравняться с джентльменом. Впрочем, там все еще сильны пережитки прежних нравов, и для их устранения требуется добрая воля привилегированных слоев английского общества.

В английском обществе равенство еще не стало основополагающим принципом, но его ценность, как идеала общественного устройства, получила всеобщее признание. Только у нас, во Франции, равенство остается пустым звуком. А вот по ту сторону Ла-Манша оно считается общественным благом и имеет все шансы воплотиться в жизнь. Те, кто знакомы с нравами, царящими в шотландских полках, могут подтвердить, что в этих армейских семьях господствует дух истинного братства. Отношения между офицерами и солдатами строятся на основе равенства, но это нисколько не подрывает воинскую дисциплину.

Вслед за Красным Диком и Недом, весело обсуждавшими недавнюю стычку, шагали три роты гренадеров под командой своих офицеров.

А между второй и третьей ротами брели разоруженные французские военнопленные.

Очень странно выглядели эти французские солдаты. Большинство из них были худыми, низкорослыми и не дотягивали до стандартного облика пехотинца-вольтижера[13], которому положено иметь рост не менее пяти футов и одного дюйма. Да и одеты-обуты они были Бог знает в какие обноски. Особенно жалко смотрелись французы на фоне прекрасно одетых шотландских богатырей, красивых, как греческие статуи, сытых, здоровых и веселых. Всего в стычке с гренадерами участвовали пятьдесят французов. Почти весь день они сражались против пятисот шотландцев и потеряли десять человек убитыми. А красавцы шотландцы похоронили двадцать своих товарищей и такое же количество раненых везли сейчас на повозках между арьергардом и последним взводом. При таком соотношении потерь может показаться, что преимущество на сей раз было отнюдь не на стороне отважных шотландцев.

Но победа есть победа, чем ее ни измеряй, а поражение остается поражением, чем его не оправдывай. Из этой схватки 3‐й горнострелковый полк вышел победителем, а наши пехотинцы-вольтижеры попали в плен и теперь с поникшими головами шагали за своим юным лейтенантом Эктором де Шабанелем, у которого голова была обмотана окровавленной тряпкой, а правая рука висела на перевязи.

Почти все французские пехотинцы были очень молоды, за исключением двух тридцатилетних капралов и сержанта Морена, ветерана республиканской армии, которому на вид было не меньше сорока. Но несмотря на молодость кожа у всех сильно загорела и обветрилась под палящим испанским солнцем.

И только кожа лейтенанта сохранила свою белизну, что считается большой редкостью по эту сторону Пиренеев. Складывалось впечатление, что сюда он попал сразу со школьной скамьи. Тело у юноши было хрупкое, но отличалось великолепным сложением. Светлые вьющиеся волосы сочетались у него с темными бровями, которые окаймляли глаза, удивлявшие своей яркой голубизной. Пушок, выросший на месте будущих усов, был темным, как и его почерневшие губы, которыми он сжимал патроны, приготовленные для перезаряжания ружья. Без всякого сомнения, это был настоящий львенок, которому требовалось совсем немного времени, чтобы взять реванш за случившееся поражение.

Гарда его шпаги была украшена черной траурной лентой.

Вторым по значимости лицом в группе плененных вольтижеров был сержант Морен. Достаточно было взглянуть на его длинный орлиный нос, седеющие волосы, густые брови и поймать его твердый и ясный взгляд, чтобы распознать в нем настоящего ветерана. Среди своих товарищей он выделялся высоким ростом и прямой осанкой, сохранившейся несмотря на возраст и накопившуюся усталость. Что касается его отваги, то о ней и говорить не приходится. По всеобщему признанию, Морен был образцом доблести и отваги. К сказанному добавим, что сержант был умен, упрям, тщеславен, благороден и истово верил в солдатские предрассудки.

Последними представителями начальствующего состава были два капрала – Марселан по прозвищу Тулузец и Муане, которому досталось странное прозвище Новый Мост[14]. Муане был родом из Парижа, где его угораздило родиться в нищей хибаре, стоявшей неподалеку от статуи Генриха IV и расположенной перпендикулярно течению Сены, за что ему и дали такую кличку. Тулузец появился на свет в городе капитулов[15], где его родители однажды заночевали перед открытием ярмарки. Каждый из капралов старался перещеголять другого по части славы, но не личной, а славы городов, уроженцами которых им посчастливилось стать. Гасконец превозносил до небес древнюю столицу Аквитании, а парижанин придумывал все новые и новые достоинства родного города, ставшего центром мировой цивилизации. Соперничество, как говорится, рождает чудо-богатырей. Вот и два наши капрала – Новый Мост и Тулузец – возможно, были рождены, чтобы сотворить какое-нибудь чудо. Но до совершения чуда им было еще далеко, и поэтому оба оставались прекрасными служаками, преданными своему делу, гордившимися своими шевронами и даже в мечтах не допускавшими, что когда-нибудь станут маршалами Франции.

Как жаль, что наше знакомство с французскими солдатами произошло лишь после того, как они попали в плен и теперь уныло брели по пыльной дороге. Если бы нам довелось встретиться с ними накануне битвы, то мы были бы поражены неистощимой безудержной веселостью французов, не покидавшей их даже в минуты нешуточной опасности. Но теперь вздыбленные гребни французских петушков, как выражаются англичане, уныло повисли на понурых головах славных пехотинцев, полностью растерявших свой бравый вид. Впрочем, некоторые из них, как например, Франсуа Жютель, по привычке улыбались, а Гандуэн, прозванный Милым Августином, даже отпускал шуточки, щедро сдабривая их проклятьями по адресу острой шотландской шпаги, украсившей его щеку багровым шрамом.

Франсуа Жютель был призван по рекрутскому набору и попал в армию совсем недавно. В роте на него мгновенно свалили всю самую непривлекательную солдатскую работу и наградили кличкой Никчемный. А еще его насмешливо величали несостоявшимся капралом, потому что на вытянутом им рекрутском билете стояла цифра 1, дающая преимущество при присвоении звания. Все два месяца, которые Никчемный провел в Испании, он пахал как негр, и бегал как олень, исполняя бесчисленные поручения. Что же касается тумаков и затрещин, градом сыпавшихся на бедолагу, то о них мы лучше умолчим. Франсуа был симпатичным блондином, улыбчивым и невозмутимым. Между прочим, в душе он тосковал по вожделенному капральскому званию, мечта о котором растаяла, как дым. Оно и понятно: человек поверил, что станет начальником, а вместо этого случилась такая незадача.

Обидную кличку ему придумал лично Гандуэн, пехотинец первой шеренги, умелый разбиватель черепов и сердец, балагур, первый парень среди маркитанток и любимец всего полка. Гандуэн самолично придумал все клички, которые были в ходу, а придумывать кличку самому себе он категорически запретил, пообещав сурово наказать неосторожного острослова. При этом Гандуэн допускал, чтобы его без шуточек, на полном серьезе, называли Милым Августином. Выглядел он весьма непрезентабельно: был тощий, как старая курица, свежестью лица напоминал пожилого мулата, а еще он был корявый, уродливый, самодовольный, но зато чертовски привлекательный. Во всем батальоне невозможно было сыскать солдата, более популярного, чем наш Гандуэн.

Чтобы легче было на душе, пленные всю дорогу болтали между собой. Впрочем, разве сыщутся такие обстоятельства, в которых французский солдат откажется поболтать?

– Что ни говори, – глубокомысленно изрек сержант Морен, завидев издалека известный вам родник, – а каждый выбирает жизнь по своему вкусу, но не думаю, что найдется такой, кто согласится вытянуть выпавший на нашу долю жребий.

Судя по всему, такими простыми и точными словами он подвел итог затянувшейся дискуссии.

– Да уж, не самый счастливый жребий! – согласился Милый Августин.

– А я, – встрял Никчемный, – когда тянул жребий, вытянул первый номер и должен был стать капралом.

– По правде говоря, – с прекрасным гасконским акцентом сообщил Тулузец, – куда как лучше шагать по дорогам Италии или по всяким германским княжествам.

– Германия! – вздохнул сержант. – Италия! Да лучше уж попасть в Египет, чем в эту Испанию, хоть там и бывало чертовски тяжко. А как хороша Мальта, даром что мала и стоит среди бушующих волн.

– Там апельсины растут, – отметил Новый Мост, который, как и все родившиеся в столице мира был прирожденным статистиком. – А какие окорока в Майнце… а в рейнских княжествах навалом тушеной капусты с сосисками… в Неаполе макароны подешевке… а насчет выпивки – так это везде пожалуйста!

– А в Брюсселе, – отозвался сержант, – пиво за один су наливают в особые кружечки… Пиво-то, понятно, отменное, двойное…

Услышав слово пиво, все дружно облизали губы.

– А за кувшин пива просят четыре су, – подвел итог Милый Августин. – Как только доведется выпить, сержант, я выпью за ваше здоровье.

Кое-кто позволил себе ухмылку, но сержант как ни в чем не бывало произнес:

– Если бы мы, дети мои, шли себе форсированным маршем, как было приказано, то вовремя добрались бы до Самбр-и-Меза…

– Черт бы побрал ту повозку! – гневно воскликнул Новый Мост.

– А заодно и чертовых кляч, что тянули тот поганый катафалк! – поддержал его Тулузец.

– И проклятого кучера в парике!

– И сеньориту, у которой за черной вуалью глазки сверкали, как у василиска, хоть она, по правде говоря, и стреляла по мне этими глазками!

Последнее замечание поступило, разумеется, от Милого Августина. Сержант пожал плечами и ответил:

– Эй, Никчемный, берись за огниво, я желаю закурить… Вся штука в том, что, учась в школе, опыта не наберешься, это точно… Если встретите дамочку, скажем, в Венсенском лесу или на лугу Сен-Жерве, то тогда и ведите себя со всей возможной галантностью. Это всем понятно. Каждому месту – свои манеры, если, конечно, в кармане у вас кое-что звенит… Но в такой дикой стране, как Испания, главное быть начеку!.. Я ничего не имею против лейтенанта. Бился он достойно, все это видели. Я только хочу сказать, что в этой стране не надо мешать бандитам нападать на проезжающие кареты. Таковы местные нравы. Бандит здесь такая же профессия, как жестянщик, торговец или кровельщик, и сеньоритам, которые прячут за черными вуалями сверкающие, как рубины, глаза, это хорошо известно. Это как всем известные силены[16]…

– Сирены, – поправил его Никчемный, который в своем городке успел поработать мелким клерком у судебного исполнителя.

– Заткнись, молокосос! – вмешался Новый Мост. – Я сам видел изображение силена на бочках одного виноторговца с улицы Прувер.

– Этим словом, – продолжил Морен, – я обозначаю всяких там Дульсиней Тобосских и чаровниц с острова Любви и садов Армиды. Как свернешь с дороги, чтобы послушать их чарующие песни, так и попадешь в ловушку. Вот и мы влипли по самое некуда. Так-то, дети мои! А наш офицер поступил как нормальный штатский недотепа, ей-богу! И вот теперь нам предстоит узнать, каково это – ночевать под открытым небом на английский манер.

Отважные сердца часто не лишены деликатности. Вот и сержант произнес свое назидание совсем негромко, чтобы не множить печали молодого лейтенанта. Впрочем, тот и не мог слышать эту часть беседы, поскольку в одиночестве шагал впереди всех, погруженный в свои невеселые мысли.

Вскоре шотландцы и французы добрались до того самого места, где еще недавно толпились взволнованные испанцы. Все пространство вокруг родника полностью обезлюдело. Мужчины, женщины и дети исчезли, как по мановению волшебной палочки. Пока шотландцы устанавливали палатки, французские солдаты вместе со своим офицером стояли в стороне под охраной караульных. Французы буквально умирали от жажды, но присущая им гордость не позволяла просить разрешение приблизиться к роднику.

Что касается шотландских гренадеров, то они ждали раздачи грога и даже в мыслях не имели прикоснуться к жидкости, которой в Великобритании поят одну лишь скотину. Поэтому водой из родника напилась только лошадь Черного Комина. Всадник, не слезая с седла, подвел ее к роднику, и она долго и жадно пила, погрузив губы и ноздри в прозрачную воду.

Сидя верхом, Черный Комин быстро оглядел лагерь, что-то коротко скомандовал и только после этого спешился. Если в седле он выглядел прекрасным наездником, то, стоя на земле, подполковник производил впечатление потрясающего солдата, равного которому нет и быть не может. Он был на полголовы выше любого воина своего батальона, а военная форма шотландского гренадера удивительным образом подчеркивала горделивую красоту его лица. Именно в этот момент, когда в сумеречном свете фигура подполковника мощно возвысилась над всеми тремя ротами шотландцев, стало очевидно, сколь уместна данная ему кличка Черного Комина. Только сейчас, в последних бликах солнечных лучей, его темное обветренное лицо внезапно полыхнуло странным таинственным светом.

Во всем его облике и впрямь было что-то фантастическое и сверхъестественное. Неспроста суеверные солдаты украдкой бросали на него испуганные взгляды, словно перед ними возник блуждающий дух, какие часто забредают на гору Бен Невис или в долину Гленко. Как только была установлена его палатка, подполковник забрался в нее и больше уже не показывался. Вопреки патриархальному обычаю шотландской армии Черный Комин никогда не садился за один стол со своими офицерами. Еду ему всегда подавали отдельно. Он всегда был один, в полном одиночестве, и на отдыхе, и на марше.

Прежде чем уединиться, он отдал распоряжения майору Моубрею, который теперь остался за старшего. Как только его темное лицо исчезло из виду, все сразу почувствовали заметное облегчение. Оставалось лишь дождаться, пока ординарец стреножит лошадь подполковника и заведет ее в специальную палатку, служившую своего рода конюшней. Судя по всему, лошадь воздействовала на солдат так же, как и ее хозяин. Во всяком случае, когда полог за ней был задернут, все лица просветлели и люди весело взялись за работу.

– Что ни говори, а лошадка очень даже благородная! – пробормотал солдат Макферсон, выразив такими словами сложное чувство, в котором смешались восхищение и отвращение.

Похожее чувство испытывали все его товарищи.

– И хозяин у нее человек отважный! – со вздохом добавил капрал Грант.

Понимать это надо было так: и благородство, и отвага сами собой разумеются, досадно лишь, что и конь, и хозяин продались дьяволу!

Мы уже отмечали, что подразделение шотландских хайлендских стрелков живет как единая семья. К этому следует добавить, что речь идет о весьма богатой семье, отягощенной разнообразным походным имуществом и многочисленным обслуживающим персоналом. Сразу оговоримся, что такое положение дел мы вовсе не считаем преимуществом шотландских частей, особенно когда они находятся в полевых условиях. По существу, эти бравые джентльмены – офицеры, унтер-офицеры и солдаты – таскают за собой чуть ли не весь свой домашний скарб.

Представьте себе действующую армию, за которой следует еще одна, не менее многочисленная армия, в задачу которой входит лишь чистка сапог участников боевых действий и приготовление для них бифштексов с кровью. Но и это еще не все. Вслед за второй армией неотступно движутся нескончаемые крытые повозки с преданными дамами и барышнями, охраняющими сон маленьких детей.

Тех, кто усматривает в нарисованной картине заведомое преувеличение, мы отошлем к детальным сводкам боевых действий во время американской войны за независимость. В них, в частности, сообщается, что в ходе кровопролитных боев у форта Вильям погибли шесть дам и вдвое больше детей. А при отступлении Веллингтона после битвы у Талаверы наши солдаты остановили на мосту через реку Арзобиспо более двадцати крытых повозок с семьями солдат и офицеров, которые пришлось конвоировать чуть ли не до самой Португалии.

Впрочем, три роты Черного Комина не возили за собой ни женщин, ни детей, потому что они занимались главным образом разведкой, как и добрая четверть всей армии Веллингтона. Разведка – дело весьма утомительное, вследствие чего дамы вместе с их камеристками могли бы слишком сильно устать. Но зато за шотландскими солдатами следовал целый батальон обслуживающего персонала, благодаря чему лагерь был разбит с потрясающей скоростью. В мгновенье ока были установлены палатки, после чего сразу разожгли костры, над которыми уже через минуту вращались вертела с кусками говядины, а над ранеными – своими и чужими – колдовали шотландские хирурги.

Французские пленные с восхищением взирали на эту великолепную кухню под открытым небом, на которой хлопотали истинные мастера кулинарного искусства. В лагере короля Жозефа, расположенном на другом берегу реки Гвадаррамы, еда готовилась просто и без церемоний, но на содержимое своих котелков французские солдаты никогда не жаловались.

Уже через минуту и Никчемный, и Милый Августин буквально захлебывались слюной, не говоря уже о Тулузце и Новом Мосте которые всегда отличались неумеренным аппетитом. Однако ни один пленный – от лейтенанта до последнего солдата – не уронил своего достоинства. Желудки могли сколько угодно петь и урчать, но национальная гордость без труда заставляла их умолкнуть. Ноздри, конечно, жадно раздувались, с этим ничего нельзя было поделать, но глаза французов с великолепным безразличием взирали на куски жареного мяса исполинского размера.

– Спокойно, дети мои! – приговаривал сержант Морен, голос которого стал заметно мягче, как только до его ноздрей долетел запах мясного сока, стекавшего в поддоны под вертелами. – Надо уметь ждать, как тот Тантал, что жил в самые древние времена.

– Надеюсь, эти голоногие не посадят нас на хлеб и воду, – пробормотал Милый Августин. – А если и посадят, то в утешение будем помнить о нашем священном знамени… К тому же до того, как мы встретились с ними в наказание за наши грехи, нас и так кормили одним сырым луком… В общем, не дрейфь!

В это же время в стороне от всех под старым ясенем расположился Эктор де Шабанель. Он сидел, обхватив голову руками, и даже ни разу не взглянул на костры, на которых шотландцы готовили свой обильный ужин. Увидев его лицо, нетрудно было догадаться, сколь горьки были мысли, терзавшие молодого человека. Казалось, на своем будущем юноша решительно поставил крест. Когда ярко полыхнули костры, и по кронам ясеней заметались быстрые тени, он быстро огляделся, чтобы убедиться, что никто за ним не следит, ни товарищи, ни враги.

Успокоившись, он запустил руку за пазуху и извлек из-под рваной униформы золотой медальон с чеканкой тонкой работы, помещенный по испанской моде в кружевной чехольчик. Затем он нажал на потайную кнопку, после чего открылась крышка, и внутрь медальона проник тусклый отблеск костра, который осветил портрет улыбающейся шестнадцатилетней девушки, полускрытый черным кружевом. На крышке посредством чеканки были изображены странным образом переплетающиеся буквы. Внимательно вглядевшись в них, можно было прочесть: M.J.G.C.

Молодой лейтенант долго не отрывал взгляд от портрета. Появившаяся на его губах печальная улыбка до странности напоминала улыбку на устах изображенной девушки. Ее красивое лицо было обрамлено длинными вьющимися волосами, казавшимися даже темнее черного кружевного чехольчика. Внезапно послышался какой-то шум, что-то шевельнулось в вечерней полутьме, и все это заставило лейтенанта отвести взгляд от портрета.

Поначалу он не заметил ничего конкретного, но вскоре, словно из темного вечернего воздуха, появился всадник весьма приятной наружности. Он был одет на испанский манер, но при этом во всем его облике было что-то неуловимо восточное. Свет факелов выхватил из тьмы мощный и благородный силуэт его лошади, которая по мере приближения к лагерю вызывала у лейтенанта, знавшего толк в лошадях, все большее восхищение своей мощью и горделивой статью.

Лошадь двигалась шагом по песку, и каждый удар ее копыта вызывал на песке белое, почти фосфоресцентное свечение. В сгустившихся сумерках Эктор никак не мог разглядеть ее истинный окрас, который в вечернем полусвете казался просто темным без каких-либо нюансов. Всадник неуловимым движением остановил лошадь в пятидесяти туазах от лагеря. Повинуясь всаднику, она застыла и в своем великолепии стала похожа на отлитого из бронзы коня, достойного нести на себе античного героя.

– Кто идет? – крикнул английский часовой, стоявший на посту на опушке перелеска.

– Ваш друг Педро, – отозвался всадник, внезапно натянув удила.

В ответ благородная лошадь взвилась на дыбы и в три скачка преодолела пространство, отделявшее ее от родника.

Занятые работой шотландцы оживились и, выкрикивая приветствия, сгрудились вокруг иностранца, которого они, несомненно, были очень рады видеть.

– Гонец! – неслось со всех сторон. – Педро де Томар и его волшебная лошадь! Сегодня после ужина будем слушать испанские песни и захватывающие истории!

– Как поживаете, сеньор гонец? – на правах старшего офицера поинтересовался Красный Дик. – Давненько мы не видели вашего Алазана, этого короля скачек! Вы привезли какие-нибудь новости из штаба?

– Добрый вечер, майор Моубрэй, – на чистейшем английском с очень легким местным акцентом ответил сеньор Педро. – И всем вам, джентльмены, добрый вечер. Я в порядке прогулки проехался к вам из Талаверы и привез послание от верховного главнокомандующего.

– Неужели, уважаемый гонец, вскоре состоится сражение? – послышался чей-то голос.

– Оно состоится, как только сэр Артур Уэлсли примет решение, джентльмены… А что подполковник? Он в своей палатке?

– Он приказал немедленно привести вас к нему, – ответил Красный Дик.

Сеньор Педро де Томар, старший офицер связи штаба армии его величества в Испании, спрыгнул на землю. Пока он, не теряя гордой сдержанности, обменивался сердечными рукопожатиями с офицерами и даже с простыми солдатами, огни факелов и костров высветили всю его стройную фигуру.

Что касается Эктора то он, по правде говоря, был немало удивлен тем, что уделил этому человеку так много внимания. В самом деле, неужели достаточно взглянуть на красивого всадника и бесспорно благородную лошадь, чтобы отвлечь отчаявшегося человека от терзающих его мрачных мыслей? Но в данном случае дело обстояло именно так. Впавший в уныние Эктор де Шабанель смотрел во все глаза на вновь прибывшего и не мог оторвать взгляда.

Поначалу ему показалось, что лошадь своим внешним видом даст всаднику сто очков вперед, но теперь Эктор не сводил глаз именно с всадника, чьи телосложение и лицо оказались по меньшей мере столь же примечательными, как и наружность его скакуна.

На вид мужчине было лет двадцать восемь или около того. Роста он был среднего, но в своем облегающем испанском костюме мог бы служить образцом истинно мужской красоты.

Его темное матово-бледное лицо с резкими и вместе с тем тонкими чертами окаймляла черная шелковистая борода. В глазах гонца застыло веселое выражение, которое так и хотелось назвать рыцарским из-за того, что в серьезном и галантном взгляде кабальеро проскальзывала неуловимая смесь спокойной отваги и нескрываемой насмешки. Такое выражение глаз никак нельзя считать испанским и тем более английским. Выше мы употребили прилагательное восточный, но только оттого, что нам доводилось встречать подобные европейские физиономии, на которые наложили отпечаток обычаи и нравы Востока. Однако в облике сеньора Педро де Томара если и было что-то арабское, то только в виде какого-то неуловимого намека, который невозможно описать словами. Что же касается его костюма, то восточный вид ему придавал легкий бурнус из белого кашемира, небрежно накинутый на бархатную куртку, украшенную богатой вышивкой.

Завершая описание костюма, отметим его бархатные брюки, перехваченные широким андалузским поясом, и кордовские башмаки из грубой кожи, к каблукам которых были прикреплены короткие шпоры без колесиков, имевшие форму кинжалов.

Поприветствовав должным образом шотландцев, сеньор Педро без всяких церемоний самолично стреножил свою лошадь. Такая простота манер никого не удивила, потому что всем было известно, что подобные действия он никогда и никому не доверял. Вслед за этим он открыл небольшой цилиндрической формы несессер, напоминавший дорожную шкатулку кавалера, заботящегося о своей внешности, и стал по очереди доставать из него различные щетки и скребки, каждый из которых соответствовал той или иной стадии туалета его драгоценного Алазана.

Каждое движение, сопровождавшее уход за лошадью, было исполнено невероятной тщательности, ласковой заботы и очевидного удовольствия. Красный Дик дважды добродушно, но настойчиво напоминал ему, что его с нетерпением ожидает подполковник. После первого напоминания Педро с улыбкой поклонился, а после второго ответил:

– Когда речь идет о моем Сиди-Алазане, джентльмены, я готов заставить ждать даже главнокомандующего.

Великолепная лошадь, которая в свете факелов теперь казалась еще краше, воспринимала процедуру чистки с явным наслаждением. Время от времени она прикасалась губами к лицу хозяина и отвечала на его заботу чуть слышным ржанием.

Это был арабский скакун, возможно, не самых чистых кровей. О его принадлежности к изысканной арабской породе свидетельствовали благородная посадка головы, характерная форма груди, нервные и крепкие, как сталь, ноги и мощный круп.

Судя по кличке[17], лошадь была классически рыжей, но в свете факелов ее шерсть с медным отливом казалась обожженной огнем и приобретала особый оттенок – бронзовый с прозеленью. Издалека в солнечном свете этот металлический отблеск производил такое поразительное впечатление, что жители долины Тахо, по которой постоянно курсировал главный гонец, стали наделять лошадь сверхъестественными качествами и даже прозвали ее caballo verde[18].

Закончив чистку лошади, сеньор Педро расчесал ей гриву и хвост, разгладил каждую шерстинку и промассировал каждую мышцу.

– А теперь подайте мне мою порцию порто! – сказал он, обратившись к офицерам.

Его привычки, несомненно, были хорошо известны. Именно по этой причине за его спиной постоянно находился один из слуг, державший в руках поднос с особой бутылкой, в каких хранят португальские вина, и большой стакан, в каких принято подавать эль. Из бутылки выбили пробку и наполнили стакан до краев. Сеньор Педро смочил в вине губы, поклонился и провозгласил:

– За здоровье шотландских гренадеров!

Затем, отпив глоток, он смочил оставшимся вином ноздри, уши, спину, ноги и копыта Алазана, который в это время радостно ржал. По ходу процедуры вино было израсходовано до последней капли.

Французские пленные только тяжко вздыхали, наблюдая подобное расточительство.

– За бутылку такого порто просят двадцать пять реалов! – пробормотал Милый Августин.

– Получается, – мгновенно подсчитал Новый Мост, – что он на два с половиной франка вылил вина на спину своей животины!

– У нее от этого шерсть будет лучше расти, – отозвался измученный жаждой Тулузец.

Никчемный ограничился тем, что жадно облизал губы.

– У каждого свои привычки и тут ничего не поделаешь, – подытожил сержант. – Что же касается меня, то я бы с удовольствием обмакнул корочку-другую в то вино, которое осталось в бутылке. Что уж тут говорить, мечтать не вредно!

Не успел он закончить свою речь, как к нему приблизился капрал Грант, здоровенный добрый малый, щеки которого были разукрашены шрамами. В руках он держал ведро и бутылки. Все это он уложил у ног сержанта, после чего сказал:

– Мы считаем вас своими товарищами. Вот почему майор Моубрэй приказал, чтобы мы относились к вам, как к самим себе. Вас мы обеспечим раньше, чем самих себя. Если желаете сделать грог, то пользуйтесь водой из родника. А если предпочитаете пить чистое вино, то вот вам мерный сосуд из тыквы. Каждый может выпить целый такой сосуд, не опасаясь, что кому-то не хватит.

Пехотинцы слушали его, раскрыв рты.

Сержант, чуть не плача, схватил протянутую руку капрала.

– Господи!.. – пробормотал он. – К нам, как к самим себе… Получается, что шотландцы – это совсем не англичане!

Тулузец и Новый Мост, последовали его примеру и тоже выдавили из себя слова благодарности. Никчемный открыто вытер мокрые от слез глаза, а Милый Августин чуть слышно выразил надежду на то, что к жидкой части ужина приложится и твердая часть. Теперь каждый, не скрывая, пялился на золотистые куски говядины, аппетитно дымившиеся над огнем.

Пока капрал Грант раздавал вино, Новый Мост и Тулузец схватили ведро и вызвались сходить за водой. Вокруг родника уже давно толпился народ, и в ведра и кувшины весело лилась вода.

В палатке подполковника прозвенел колокольчик.

– Командир зовет вас, сеньор Педро, – с улыбкой произнес Красный Дик. – Вам пора вспомнить о нем.

– Осталось только добраться до родника и напоить лошадь, майор Моубрэй, – спокойно ответствовал гонец. – Алазан хочет пить.

Он запрыгнул в седло и шагом направился к роднику, где толпились люди с ведрами и кувшинами. Глядя на него, офицеры не смели даже рта раскрыть, потому что в это время в палатке подполковника не умолкая звонил колокольчик.

– Он страшно разозлится, – чуть слышно прошептал Красный Дик.

– Не беспокойтесь, господин майор, – громко произнес услышавший его гонец. – Мой Алазан легко примирит его со мной, так что не волнуйтесь и наберитесь терпения.

Собравшиеся у родника невольно расступались, освобождая лошади проход. Люди молчали, и слышалось только журчание воды, переливаемой из ведер в бутыли. Французы уже успели намешать для себя грог, и Новый Мост, протягивая Морену сосуд из тыквы, торжественно провозгласил:

– Сержант, по заслугам и честь. Начинайте первым, вам это будет приятно.

Алазан остановился у края родника в том самом месте, где в песке отпечатались копыта гигантского коня Черного Комина. Гонец отпустил повод, и Алазан потянулся своей изящной головой к воде, казавшейся прозрачной и чистой, как кристалл.

В тот момент, когда его язык коснулся воды, взгляд сеньора Педро случайно упал на камушки, выложенные в форме креста справа от родника. Он резко потянул повод, заставив Алазана отпрянуть от воды, и срывающимся голосом, разом утратившим свое обычное спокойствие, спросил:

– Кто-нибудь уже пил воду из этого родника?

Как утверждает пословица, долог путь от чаши до губ. По своему обычаю, французские пехотинцы всегда стараются по возможности сократить этот путь. Но пословица вещь упрямая, как к ней ни относись, вот и сейчас вопрос сеньора Педро прозвучал именно в тот момент, когда сержант Морен уже закручивал свои усы, чтобы беспрепятственно влить в себя содержимое сосуда из тыквы. Пришлось ему резко прервать это приятное занятие, и его примеру последовали все остальные, потому что раскатистый голос гонца, перекрыв все разговоры, долетел до самого дальнего угла военного лагеря.

В этом голосе все услышали суровое предостережение, усиленное еще и тем, что сеньор Педро резко развернул свою лошадь и пустил ее по кругу, пытаясь отогнать людей подальше от родника.

Подчиняясь его твердой руке, одновременно сдерживающей и погоняющей лошадь, умное животное било всеми четырьмя копытами, разбрасывая тучи песка, которые быстро превратили чашу родника в яму, полную жидкой грязи.

– Никому не пить воду! – поспешно приказал Красный Дик.

Но этот приказ был явно лишним, потому что каждый сразу понял, что, как выражаются на своем жутком жаргоне испанские мстители, воду в роднике Сен-Жюльен успели подсластить. Шотландцы мгновенно вылили на землю содержимое своих бачков, тогда как французские солдаты медлили, бросая меланхолические взгляды на вожделенную жидкость. Новый Мост выразил всеобщее мнение, заявив:

– Как можно выливать столько рома из-за капельки яда?

Отвечая на вопрос Педро, кто-то из солдат вспомнил, что из родника пил лишь конь Черного Комина.

– У него кличка Эребус[19], – добавил солдат Макферсон, – а это имя пришло прямиком из ада. У коня Черного Комина тоже имеется договор с дьяволом. Он не умрет ни от яда, ни от пули.

– Быстрее в конюшню! – крикнул гонец.

После этих слов все кинулись в отдельную палатку, в которой держали Эребуса. Как только откинули полог, все увидели, что огромный конь распростерся во всю свою длину на земле. Голова его была опутана растрепавшейся гривой, свидетельствуя о том, что несчастное животное билось в конвульсиях. Из его полуприкрытых глаз катились кровавые слезы, ноги коня слабо подрагивали, и только этот признак указывал на то, что он еще жив. При виде собравшихся людей конь попытался встать и громко заржал, после чего уже не шевелился.

Все лица разом побледнели от ужаса. И это понятно, ведь даже самый храбрый солдат готов встретить смерть только на поле боя. Макферсон осенил себя крестным знамением и сказал:

– Конь покинул нас, и человек отправится вслед за ним. Таков договор с дьяволом.

Из конюшни имелся проход в палатку Черного Комина. Тот резко откинул разделявший палатки полог и, появившись в проеме, гневно произнес:

– Я жду!

В этот момент его взгляд упал на коня. Подполковник сделал удивленный жест. Педро, не глядя на него, открыл свою дорожную сумку и достал из нее флягу. Он с усилием разомкнул уже оцепеневшие челюсти Эребуса, влил ему в пасть несколько капель голубоватой жидкости, после чего отпустил голову коня и повернулся к Черному Комину.

– Ваше превосходительство, – сказал он, – мне требуется время, чтобы показать вашим людям другой родник, потому что у меня нет с собой достаточного количества бальзама Фьерабраса[20], чтобы воскресить всех и каждого.

– Показывайте, но побыстрее, – холодно отозвался Черный Комин.

Он повернулся и скрылся в своей палатке.

Макферсон пощупал сердце Эребуса и покачал головой.

– Тут никакой бальзам не поможет, – буркнул он. – Мы бы тоже, как и он, отдали концы, если бы глотнули этой дьявольской водички!

В двадцати шагах от родника Сен-Жюльен на земле лежал огромный камень, полускрытый густой зеленой травой. Педро раздвинул траву, под которой обнаружилось вмурованное в камень кольцо.

– Поднимите камень, – приказал он.

Солдаты повиновались, и сразу на том самом месте из земли с шипением вырвалась вода, пузырясь в ярком лунном свете.

– Пейте смело, – сказал Педро. – Это припасено для отравителей, которые, как и все, хотят пить.

В подкрепление своих слов он сложил ладони ковшиком, наполнил их водой и сделал несколько глотков. Через мгновенье он уже стоял на пороге палатки Черного Комина, и еще через секунду за ним задернулся полог.

К тому времени ужин уже был готов, страсти потихоньку утихли, и на всех напал зверский аппетит. Посреди лагеря соорудили из досок длинный стол, а вокруг него прямо на сухой траве расстелили множество подстилок.

Что касается Эктора, то он перестал обращать внимание на все, что творилось вокруг него, и вновь погрузился в свои печальные мысли. Но внезапно у него над ухом послышался командный голос Красного Дика, заставивший лейтенанта резко вскочить.

– Будет вам, лейтенант! – громко сказал офицер. – Давайте выпьем за ваше здоровье!

Перед Эктором стояли два неразлучных офицера – бравый майор Моубрэй и лейтенант Эдвард Уэлсли.

– Сударь, – ласковым и нежным голосом произнес шотландский лейтенант, – наши друзья, офицеры батальона, поручили нам пригласить вас к столу. Ужин готов, место для вас подготовлено. Что касается меня, то я еще ни разу с таким удовольствием не выполнял данные мне поручения.

Эктор встретился взглядом с молодым шотландцем, глаза которого излучали истинно рыцарскую доброжелательность. Он без колебаний пожал протянутую ему руку, но его моральное состояние до такой степени не соответствовало радостям застолья, что он все же пробормотал слова вежливого отказа. Однако Красный Дик решительно схватил его под руку и заявил:

– Невозможно отказаться, сударь! Отступать вам некуда. Взгляните, наши солдаты уже усадили ваших товарищей рядом с собой… Не молчите, мисс Нед, какого черта, вы ведь гораздо красноречивее, чем я!

– Если требуются дополнительные аргументы, чтобы убедить господина де Шабанеля, – с улыбкой произнес Уэлсли, – то я скажу, что между Францией и Шотландией давно установились отношения дружбы и даже родства. Наша прекрасная королева из рода Стюартов была почти француженкой. К этому добавлю, что нынешние события не должны вызывать у вас ни стыда, ни обиды, потому что все мы исполнили свой долг, а тот, кто уступил десятикратно большей силе, не должен считать себя побежденным.

– Хорошо сказано, мисс Нед! Что вы на это ответите, лейтенант?

– Хочу еще добавить, – сказал шотландец, беря Эктора под другую руку, – что мне до такой степени понравился господин де Шабанель, что, если он не пожелает сидеть рядом с нами, то я готов с его позволения один разделить с ним его ужин.

Эктор взглянул на него с нескрываемым удивлением.

Подошедший к ним в этот момент капрал Грант приложил руку к берету и сказал:

– Господин лейтенант, ваши солдаты, ваши отважные товарищи, просят разрешения поужинать с нами.

– Разрешаю! – воскликнул Красный Дик. – Я сам буду давать разрешения французским военным. А теперь вперед, и пусть будет стыдно тому, кто сморщится при виде нашего ростбифа!

Эктор увидел обращенный к нему взгляд сержанта Морена и утвердительно кивнул. Вдохновленные полученным разрешением Новый Мост и Тулузец радостно подпрыгнули на месте, а Милый Августин, забыв о том, сколь печально их положение, сотворил пируэт. Что касается Никчемного, то он возблагодарил всех святых своего городка за тот нежданный дар, который небо послало его желудку. Кончилось тем, что весь французский отряд отправился на ужин под ручку с шотландскими гренадерами.

После такого приема сопротивляться уже было невозможно. К тому же искреннее гостеприимство отважных шотландцев, словно волшебный бальзам, излечило душевные раны Эктора. Ему уже приходилось иметь дело с англичанами, и от общения с ними у лейтенанта остались не слишком приятные воспоминания, но эти простые и отважные горцы моментально покорили его сердце. Эктор последовал примеру своих солдат и был встречен приветственными криками за офицерским столом, где он занял почетное место между председательствующим Красным Диком и всеобщим любимцем Нед.

Впрочем, готовность лейтенанта брать пример со своих солдат ограничилась лишь его согласием принять приглашение на ужин. И если весь отряд военнопленных, нисколько не стесняясь, демонстрировал, на что способны французские желудки, то лейтенант помимо собственной воли замкнулся в себе и почти не притрагивался ни к стакану, ни к содержимому своей тарелки. Зато Тулузец и Новый Мост с любовным трепетом сжимали в руках сосуды из тыквы, Милый Августин без устали расточал все известные ему шуточки и каламбуры, а Никчемный, став гостем британской армии, вдруг ощутил, сколь сильно возросла его значимость. Ну а сержант Морен вел себя, как подобает ветерану Французской республики, и старался за один раз наверстать все то, что ему не удалось вкусить в голодные дни испанской кампании.

После десерта подали кофе, которого в этом образцовом полку всегда было вдосталь. Надо заметить, что в голодной Испании английская армия жила так, словно находилась в блаженной стране Кокань[21]. А в тот момент, когда на офицерском столе, словно в лондонском жокей-клубе, появилась фарфоровая посуда, раздались приветственные крики, и припозднившийся сотрапезник занял пустовавшее место напротив старшего офицера. Это был сеньор Педро, завершивший официальную встречу с подполковником.

– Джентльмены, – сказал он, садясь за стол, – после той тоски, которую нагнал на меня ваш отважный подполковник, мне жизненно необходимо вдоволь посмеяться, насладиться беседой и вдрызг напиться. А еще он заставил меня поужинать с ним, и теперь у меня случится несварение желудка.

– Что за новости вы привезли, уважаемый гонец? – спросил капитан Темпл из второй роты.

– К черту новости, сударь! Если хотите, я могу спеть, но только после того, как херес расслабит мой оцепеневший организм. Могу также рассказать, что творится в Мадриде и во французском лагере. И там и там не счесть прелюбопытных анекдотов. Но клянусь честью, что сегодня вечером вы не услышите от меня ни одного серьезного слова.

Капитану Темплу, жаждавшему услышать новости, сделали выговор, а слова офицера связи встретили аплодисментами.

И вновь внимание Эктора де Шабанеля помимо его воли оказалось прикованным к этому человеку. Впрочем, это было объяснимо, потому что вряд ли было возможно встретить в Испании или где-либо еще человека со столь примечательной физиономией. Сейчас при свете свечей Эктор смог в полной мере оценить удивительно умное и дерзкое выражение его лица. Если будет позволено такое сравнение, то я осмелюсь сказать, что его красота была столь же совершенна (хоть и эксцентрична), как и красота его лошади. В лице сеньора де Томара чувствовалась порода в полном смысле этого слова, и, хотя в чистоту породы сыновей Адама поверить труднее, чем в чистоту лошадиной породы, в его случае можно было смело говорить об истинной породистости. Даже не зная, к какому именно роду он принадлежал, можно было с уверенностью утверждать, что перед вами чистопородный испанский дворянин.

Впрочем, не это обстоятельство служило главным признаком его притягательного величия. Больше всего поражали его манера держаться, а также холодная, но веселая невозмутимость и безудержная смелость поступков, которые прекрасно сочетались с чисто испанской флегматичностью. Сказать о нем что-то более определенное невозможно, потому что он весь был соткан из нюансов и полутонов.

В сфере духа, как и в материальном мире (я, главным образом, имею в виду химические процессы), смеси способны производить на свет совершенно неожиданные и полные нюансов продукты, которые по своим свойствам и энергетике ни в чем не уступают исходным компонентам. Именно таким был сеньор Педро, обладавший очень сложной индивидуальностью и ни с чем не сравнимой оригинальностью, для личности которого были характерны исключительные яркость и многокрасочность.

Достаточно изучить так называемые stud-books[22] английского дворянства, чтобы убедиться в том, что смешение не наносит ущерба породе при условии, что sire и dame[23], то есть отец и мать, относятся к разным ветвям породистой английской аристократии.

На первый взгляд сеньор Педро де Томар казался очень прямодушным, но, приглядевшись, можно было заметить, что прямодушен он скорее от гордости, чем от прямоты характера. Его флегматичность подчас сменялась самой неожиданной веселостью, но это веселье не выходило за рамки четко очерченных границ, которые лондонский true gentleman[24] или мадридский caballero vero[25] чувствует инстинктивно и не перейдет никогда и ни под каким видом. Характер его был темпераментный, но не взрывной, а его готовность оказать услугу больше походила на снисходительность.

Эктору, чтобы разобраться в столь непростой гамме нюансов, хватило нескольких минут, тогда как отважным шотландцам на это могло не хватить и целой жизни. Объясняется это тем, что Эктор принадлежал к такому разряду людей, которые оценивают все и вся, руководствуясь шестым чувством и врожденным инстинктом. Шотландцам же такие чувства и инстинкты пока еще неведомы.

Эктор даже умудрился разглядеть за уверенными и раскованными манерами сеньора Педро незаметную и тщательно скрываемую настороженность, чем, возможно, и объяснялось его необычное внимание к этому человеку. Лейтенанта немало удивляла зародившаяся в нем необъяснимая симпатия к простому гонцу, впрочем, умеряемая столь же необъяснимым недоверием. Молодой человек чувствовал себя уязвленным оттого, что этот персонаж, выглядевший столь блестяще несмотря на скромность своего звания и должности, полностью завладел его мыслями, и он всеми силами пытался разгадать тайну его привлекательности. Возможно, разгадка заключалась в той популярности, которой пользовался штабной офицер связи среди солдат-джентльменов этой маленькой армии.

Одновременно Эктор не мог не признать, что Педро был способен нравиться французам не меньше, чем шотландцам. Было в нем какое-то скрытое, но весьма существенное, превосходство, а также очарование, которым он покорял буквально с первого взгляда. Такой дар, будучи направленным на женщин, вводит их в соблазн, что наглядно продемонстрировал незабвенный Дон Жуан. Что же касается его воздействия на мужчин, то для него пока не придумано названия, но оно может быть охарактеризовано такими расплывчатыми понятиями, как привлекательность и даже гипнотическое внушение.

В целом же внешность гонца резко контрастировала с тяжеловесной плотской красотой окружавших его шотландских великанов. Его мягкие темные волосы, напоминавшие женские локоны, были стянуты на затылке, оставляя открытым лоб, на котором благородно играли блики неяркого света костров. Вокруг его глаз выделялись темные круги, несомненно, вызванные усталостью, но взгляд кабальеро из-под круто выгнутых бровей оставался твердым, ясным и молодым. Именно глаза сообщали лицу гонца несколько вызывающее выражение, которое мгновенно исчезало, как только на его губах появлялась улыбка. Слегка орлиный нос Педро имел очень строгие очертания, которые несколько сглаживались благодаря очаровательному контуру губ, вылепленных в античной манере и выглядевших очень мощными и изящными. Впрочем, стоило его взгляду воспламениться, а нахмуренным бровям сойтись, как те же губы преображались и застывали в грозном молчании.

В тот вечер он все больше молчал и лишь улыбался в ответ на многочисленные тосты гостеприимных горцев.

– Откуда вы явились к нам на этот раз, гонец? – спросил его Красный Дик, когда были наконец произнесены все тосты за здравие гостя.

– Из Толедо, майор, проездом через Талаверу.

– Говорят, что вы пробрались через линию французских войск, которые стоят на левом берегу Гвадаррамы.

– Так и было, сударь. Я проехал через их порядки и даже вполне сносно поужинал с неким полковником их легкой кавалерии, который отнесся ко мне, как к доброму гостю и приятному собеседнику.

– У этого полковника неплохой вкус!

– Да, вкус у него неплохой… Прежде чем вернуться в наш штаб в Талавере, мне еще надо было передать сообщение маршалу, а потом пообщаться с генералом…

– Что за маршал и что за генерал? – со смехом спросил Красный Дик.

– Маршал Журдан[26] и генерал Уэлсли.

Эктор весь превратился в слух. Оказывается, этот человек еще и выполняет обязанности посла, и при его посредничестве ведутся тайные переговоры! Не поможет ли это освобождению плененных французов?

– Скажите, гонец, когда вы в последний раз посещали Мадрид? – спросил капитан Темпл.

– Вчера, сударь.

– И что говорят в Мадриде?

– Там, сударь, в основном рассказывают сказки. А еще в Прадо и в церквях обмениваются многозначительными взглядами. Мадрид был и остается городом очень занятых людей.

– О каких сказках вы говорите, гонец?

– Каких только сказок не наслушаешься, но среди них есть особенно популярные. Сейчас в моде сказка про капитана Фантома.

– Капитан Фантом! – повторили вслед за ним сотрапезники.

Прозвучавшие слова достигли ушей французских пехотинцев, которые до этого момента усердно отдавали должное шотландскому гостеприимству. Все они разом умолкли и навострили уши. Окружавшие их шотландцы уже давно помалкивали. Дело в том, что в Шотландии даже глухой способен навострить уши, когда речь заходит о фантомах. Но никто так живо не отреагировал на эти слова, как наш молодой лейтенант Эктор де Шабанель. Он вздрогнул и сильно побледнел. Нед, проявлявший о нем истинно братскую заботу, дал совет:

– Выпейте глоток бренди, лейтенант, мне кажется, вам нехорошо.

Эктор поблагодарил его и сделал попытку улыбнуться.

– А в штабах тоже говорят о капитане Фантоме? – поинтересовался Красный Дик.

– Даже больше, чем в Мадриде, сударь. Вчера, когда я завтракал в штабе маршала, ни о чем другом не говорили, кроме как о капитане Фантоме.

– Да кто он такой, этот капитан Фантом? – тихо спросил солдат Макферсон.

Морен подкрутил ус и сказал:

– Это захватывающая история.

– И невероятно правдивая! – добавил Милый Августин.

– Эй, кто там открыл рот без команды? – встрял Новый Мост. – То, что рассказывает этот штафирка, действительно интересно и поучительно.

– Но что самое удивительное, – заметил в этот момент Нед, – так это то, что наш отважный гонец беспрепятственно проникает во французский лагерь…

– Я там бываю чаще, чем у вас, Уэлсли, – перебил его сеньор Педро.

– Что-то я тебя там раньше не встречал! – чуть слышно пробормотал сержант Морен и сурово сдвинул густые брови. – Больно ты похож на шпиона. Это так же верно, как то, что до Республики Парижем вертел король!

В этот момент Новый Мост и Тулузец одновременно наступили ему на ноги. Сержант вскинулся, чтобы оправдаться:

– А что! Мы ведь здесь не на гулянке. Марселец[27] бы сказал: «Держи нос по ветру!» – золотое правило солдата, когда вокруг пахнет жареным.

– Но как, черт побери, у вас это получается? – воскликнул Красный Дик. – Неужто в штабе короля Жозефа все ослепли?

Гонец улыбнулся и маленькими глотками допил свой стакан хереса.

На вопрос Красного Дика сеньор Педро ответил с улыбкой, но холодно и уклончиво.

– Сударь, – сказал он, – будь я не испанец, а француз, и служи не генералу Уэлсли, а маршалу Журдану. Как думаете, изменилось бы что в моем поведении? Вот вы очень хорошо принимаете меня у себя, и на то есть свои причины. Французы поступают точно так же, но по своим соображениям. Разница заключается в том, что ремесло лазутчика у вас в чести, и многие истинные джентльмены не гнушаются этим занятием, тогда как в стане противника к этой весьма полезной профессии не испытывают столь же горячей симпатии. Полагаю, что такое положение вещей объясняется простым обстоятельством. Дело в том, что в этой недружественной для них стране французы не в состоянии обзавестись шпионами. Лисица всегда отыщет изъяны в винограде, до которого она не может дотянуться. Встаньте на мое место, и вы поймете, почему во французском лагере я чувствую себя так же вольготно, как и среди вас. Не приходится сомневаться в том, что сэр Артур руководствовался совершенно определенными соображениями, когда его выбор пал на меня. По-французски я говорю так же свободно, как по-испански и по-английски. Не буду скрывать от вас, что по ту сторону фронта сеньор Педро де Томар носит совсем другое имя. Там меня величают не гонцом, а разведчиком маршала, а те, кто предпочитают более грубый язык, позволяют себе называть меня шпионом. Но мне, господа, это совершенно безразлично, потому что я признаю только одного судью, имя которому моя совесть.

Последние слова были произнесены весьма высокомерно.

– Совесть мерзавца! – буркнул сержант. – Только попадись мне в чистом поле! Тогда уж не обессудь!

Теперь Эктору стала ясна причина непроизвольного отвращения, поборовшего симпатию, которое он испытал, впервые увидев этого человека.

– Вам, гонец, не требуется никакой судья! – воскликнул Красный Дик. – Вы испанец и служите Испании.

– Я служу своей стране, это правда! – произнес Педро де Томар, в голосе которого чувствовалось сильное волнение. – Когда в руке ломается шпага, солдат использует оружие льва и бьется когтями.

В груди Эктора что-то оборвалось, а в то же самое время сидевшие за столом встретили это энергичное сравнение приветственными криками. Все наполнили стаканы и выпили за здоровье сеньора Педро, который поблагодарил собравшихся и, вновь обретя свое обычное хладнокровие, продолжил:

– Там, господа, я занимаюсь тем же, чем занимаюсь здесь, и мне подчас непросто обманывать наших отважных и доверчивых врагов. С ними я весел и так же, как они, болтлив. Я пою их песни, а их же истории рассказываю лучше, чем они сами их рассказывают. Их солдаты и командиры обожают слушать, как я на радость им пою под гитару… Что касается песен, то одна из них стала причиной сильной взаимной неприязни, возникшей между Мадридом и штабом французских войск… И опять же это имеет отношение к капитану Фантому… Я слышу, что кто-то под ясенем наигрывает на мандолине. Если мне дадут ее, то я спою вам куплеты, которые последний раз исполнял в штабе короля Жозефа.

Вокруг английских военных лагерей всегда снуют голодные бродяги, нищие и цыгане, привлеченные запахом ростбифа. Костью, обглоданной британцем, испанец способен пару раз неплохо пообедать. В тот момент по другую сторону родника плясала какая-то цыганка, которая подыгрывала себе на баскском барабане, а на гитаре ей аккомпанировал жуткого вида бандит. Десять солдат одновременно вскочили на ноги, и мгновенье спустя в руках у сеньора Педро уже была гитара того самого бандита.

Многие собравшиеся закурили сигары, люди подсели поближе и обратились в слух. Отдельно от всех уселись французские солдаты. Они закурили трубки и тоже приготовились слушать, но их лица были напряжены и холодны.

Последовал энергичный веселый проигрыш, после чего раздался чуть хриплый голос гонца, исполняющего испанскую балладу.

– Да пусть меня черти возьмут! – воскликнул Милый Августин, восхищенный бесшабашностью напева. – Я такого сроду не слыхал, но мне это нравится!

– Призрак капита-а-ана! – сильно фальшивя, пропел Новый Мост.

– Всем молчать! – сухо приказал Эктор.

В это же время шотландские офицеры и солдаты громко аплодировали и кричали «Браво!». Сеньор Педро ударил по струнам и продолжил:

– Ай-ай-ай! – закричали сидевшие за столом офицеры.

Шотландские солдаты, не стесняясь, стали ругаться во все горло, зато французские пехотинцы, которым все больше нравилась эта песня, поддержали Милого Августина, от всей души кричавшего «Браво!».

– Господа, но ведь это всего лишь поэзия! – попытался утихомирить своих солдат Красный Дик. – Невозможно же представить себе, что французы станут прославлять в своих песнях англичан.

– Славный был вояка! – пробормотал сержант Морен. – А с чего это вдруг наш лейтенант так выпучил глаза?

Тем временем сеньор Педро, наигрывая ритурнель, приятно улыбался хозяевам стола, словно извиняясь за ту непочтительность, с которой его баллада отзывалась об англичанах. Проиграв рефрен, он продолжил:

На этот раз Новый Мост, Тулузец и Милый Августин, презрев повелительные жесты лейтенанта, не удержались и хором повторили три последние куплета баллады.

– Обязательно попрошу шпиона, чтобы он продиктовал мне слова! – восторженно заявил Никчемный.

– Чего только эти французы не наговорят про англичан в своих песнях! – воскликнул Красный Дик. – В этой, по крайней мере, англичан признают за добрых людей. Прошу трижды крикнуть браво сеньору Педро!

Крикнули не три раза, а шесть, потому что бравые шотландцы не помнят обид. И тут же по кругу пустили кувшин бренди.

– Полагаю, – произнес Красный Дик, – что с этой балладой связана какая-нибудь непростая история.

– Можешь в этом не сомневаться, – буркнул сержант Морен. – Думаю, такая история, что закачаешься.

– Вы правы, – ответил сеньор Педро. – Есть такая история.

– Интересная?

– Интересней не бывает.

– Я бы на вашем месте обязательно ее рассказал, – вставил Милый Августин, раззадоренный выступлением испанца.

– Историю! Расскажите историю! – закричали присутствующие. – Сеньор Педро, будьте так любезны, расскажите историю!

Могло показаться, что гонец колеблется. Он впервые за весь вечер пристально взглянул на пленного лейтенанта и с серьезной учтивостью поклонился ему.

– Мне сказали, – медленно и вкрадчиво проговорил он, – что здесь присутствует французский офицер по фамилии Шабанель. История, о которой вы просите, правдива от начала до конца. Ее героем является граф де Шабанель…

– Это мой брат, сударь, – перебил его Эктор, старавшийся скрыть свои чувства под маской холодного безразличия.

Сеньор Педро вновь поклонился лейтенанту. Немедленно взгляды присутствующих, подогретые все возрастающим любопытством, устремились на молодого человека. Испанец сказал:

– Господин де Шабанель, независимо от того, какое у вас сложилось мнение обо мне, я не могу не принять во внимание два постигших вас несчастья: ваши семейные неприятности и военную неудачу. Поэтому я не стану ничего рассказывать, не заручившись вашим согласием.

В этих словах было столько сердечного сострадания, что никто не осмелился протестовать. Лица сидевших за столом по-прежнему выражали крайний интерес к обещанной истории, смешанный с опасением, что услышать ее так и не удастся, и тем не менее все в глубокой тишине ждали ответ пленного офицера. Тот задумался на целую минуту, не решаясь что-либо сказать.

– Скажите нет и делу конец, – заметил Нед, тронув лейтенанта за руку.

Эктор расправил плечи, и на его бледных щеках заиграл слабый румянец. Он взглянул курьеру прямо в глаза и сказал:

– Сеньор Педро де Томар, кажется, так вас называют, я не понимаю, отчего вам важно знать мое мнение, тем не менее, я благодарен вам за проявленную любезность. Возможно, вы лучше меня знаете историю моего старшего брата, поскольку, когда разыгралась эта трагедия, я еще находился во Франции… Но, как бы то ни было, я хотел бы ее услышать невзирая на то, что рассказана она будет нашим врагом.

Гонец поклонился в третий раз, а поскольку все радостно зашумели, он взмахнул рукой, требуя тишины.

Все приготовились слушать, но внезапно наступившую тишину прорезал чей-то незнакомый голос.

– Это у меня взяли гитару, – произнес приблизившийся к сотрапезникам человек, – и я прошу мне ее вернуть.

– Молчи, мерзавец!.. – крикнул было капитан Темпл.

Однако гонец не дал ему договорить. Он проворно поднялся, держа в одной руке гитару, а в другой открытый кошелек.

– Подойди, друг мой, – сказал он, шагнув за пределы круга слушателей.

Страшного вида бродяга, который недавно аккомпанировал пляшущей цыганке, шагнул ему навстречу и коснулся сползшей на глаза шляпы. Он принял от гонца гитару и взял протянутую ему серебряную монету, выданную в качестве своего рода арендной платы. Но вместо слов благодарности бродяга быстро и еле слышно произнес:

– В монастыре Святого Франциска де Сор!

– Все на месте? – так же тихо спросил гонец.

– Все.

– Пусть ждут меня.

Человек в шляпе поклонился до земли и вернулся к цыганке, ждавшей его под ясенем.

– Джентльмены, – произнес Педро, усевшись на свое место и приняв прежний безмятежный вид, – каждый смотрит на окружающий мир так, как он к тому привык. Вот и вы воспринимаете призраков так, как привыкли видеть их сквозь туман в ваших горах. Но привидение привидению рознь. Например, во Франции духи умерших веселятся не хуже тех, кто пока еще жив. Ваши привидения наводят ужас, а французские духи вызывают смех. Поскольку эта история придумана для французов с учетом их вкусов, вам придется смириться с тем, что привидения, о которых пойдет речь, не носят саванов, не щелкают вставными челюстями, и в их глазницах не пылают раскаленные угли.

– Пусть меня черт заберет, гонец, если наши привидения нехороши! – воскликнул Темпл.

– Тихо! – послышались недовольные голоса. – Поглядим, как устроены французские привидения.

– Не стоит препираться, джентльмены. Я не знаю, хороши ли телеса французского привидения, знаю лишь, что они полностью заполняют его красно-зеленое обмундирование. На коне оно держится не хуже Святого Георгия, а его сабля вполне материальна и она колет, рубит и режет. Под его сверкающим шлемом с развевающимся пучком конского волоса каждый увидит человеческое лицо, причем лицо молодое, красивое, живое. В минуту опасности этот всадник всегда становится во главе своих драгун, которыми он командовал при жизни…

– Дьявол меня забери! – не удержавшись, воскликнул Красный Дик. – Неужели вы верите во все это, гонец?

– Я верю, – холодно ответил сеньор Педро.

– Странно!.. Получается, что вы видели это своими глазами.

– Возможно, видел, сударь. Но позвольте мне продолжить мою историю. Во времена, когда произошла французская революция, а было это то ли в 1791 году, то ли в 1792, то есть семнадцать или восемнадцать лет тому назад, состоял при испанском королевском дворе старинный кастильский род, имя которому было Гвадалупе де Кабаниль. Глава рода Блас де Кабаниль, он же маркиз де Кабаниль, командовал крепостью Сан-Роке, неподалеку от которой был расположен принадлежавший ему замок Гвадалупе, ныне разрушенный английскими пушками, стоящими в Гибралтаре.

Маркиз де Кабаниль был уже в годах, однако он был женат на очень молодой женщине и имел от нее детей. В те же самые времена семейство де Шабанель, к которому принадлежит наш капитан Фантом, перебралось из Франции в Испанию. Французский и испанский языки заметно различаются между собой, но все же я хочу обратить ваше внимание на абсолютное сходство этих имен: Шабанель и Кабаниль. В сущности, это одно и то же имя. Дело в том, что Эрнан де Кабаниль, младший сын великого маркиза де Кабаниля, того самого губернатора Валенсии, который в свое время принял у себя плененного Франциска I, обосновался в XVI веке во Франции и стал основателем рода Шабанелей. Связи между испанским родом и французским были не очень тесными, но периодически их представители встречались между собой и устраивали по этому поводу пышные торжества.

Каждый год в день Святого Блеза, а это главный праздник рода Кабанилей, поскольку имя Блас носил не только великий маркиз, но и его предок, сражавшийся под началом Гонсалве де Кордова[29], французские Шабанели поздравляли своих кастильских родственников, направляя им поздравительные письма или отряжая посольства. Род Шабанелей пользовался влиянием в Париже и был достаточно богат, но он не шел ни в какое сравнение со всемогущими и сказочно богатыми испанскими родственниками.

В Испании во времена правления Карла IV имя Кабанилей стало нарицательным и обозначало человека, обладавшего огромным богатством. Владения Кабанилей можно было сравнить только с владениями маркиза Карабаса из детской сказки. Как утверждала молва, для перевозки сокровищ Кабанилей, которые хранились в специальном склепе, устроенном в глубине горы и охранялись железной статуей, потребовалось бы загрузить несколько галеонов.

Замок Гвадалупе

Как вам известно, джентльмены, после французской революции дворянам под угрозой смерти пришлось спешно бежать из страны. И вот в один из вечеров французские Шабанели явились в Мадрид, уверенные в том, что будут приняты родственниками со всем возможным гостеприимством. Отъезд из Франции означал для них утрату всего семейного имущества, но они надеялись, что на родине все еще может перемениться. Да и разве имело значение постигшее их обнищание на фоне несметного богатства испанских родственников? Французское семейство состояло из пяти человек: графини, вдовы Сезара-Огюста-Гвадалупе де Шабанеля, дослужившегося в королевской армии до чина бригадного генерала, ее дочери Жанны, старшего сына Сезара, маленького Эктора, которому в ту пору было года три или четыре, и аббата Блеза де Шабанеля, каноника церкви Сен-Мартен-де-Тур, младшего брата покойного графа.

В Мадриде они остановились перед огромным квадратным домом, самым старым в испанской столице. Фасад дома представлял собой обычную высокую стену. В ее центре были устроены монументальные ворота, увенчанные огромным каменным гербом, который держали на плечах два ангела.

Иностранным геральдистам, как правило, непонятны испанские гербы, но мы в Испании умеем разгадывать смысл гербовых фигур, которые по большей части связаны с какими-нибудь героическими событиями или рыцарскими подвигами. Нет сомнений, что многим из присутствующих доводилось видеть скульптурный герб Кабанилей на фронтонах многочисленных мадридских дворцов. На этом гербе изображены две руки, которые держат за волосы две отрубленные головы, а девиз звучит так: Hijas son mias (Дочери принадлежат мне). Я считаю необходимым разъяснить вам историю этого герба, чтобы вы лучше понимали, сколь неуступчива кровь, текущая в жилах людей, которые принадлежат к этому роду.

Речь пойдет о временах, когда французский король Франциск I находился в Валенсии после поражения в войне против Карла V[30]. По приказу императора Карла V губернатор Блас де Кабаниль должен был оказать Франциску самый радушный прием и передать ему в пользование три четверти собственного дома. Для чествования Франциска неподалеку от устья Гвадалквивира встал на якорь испанский флот. Чтобы поприветствовать короля, собралось все местное дворянство, а в самой Валенсии непрерывной чередой проходили праздники и балы, на которых король был признан настоящим героем и лучшим в мире танцором.

У Бласа де Кабаниля были две дочери, обе молодые и невероятно красивые. Вообще, дочери этого рода всегда отличались исключительной красотой. Однажды ночью, когда во дворце давали бал, в кабинет маркиза, где он любил уединяться вдали от мирской суеты, проник старый мажордом. Слуга встал на колени, поцеловал землю и сказал:

– О, богатейший из смертных, сохранишь ли ты мне жизнь, если я сообщу тебе, как опозорен твой дом?

Блас отложил в сторону книгу и устремил на мажордома страшный немигающий взгляд.

– Если скажешь правду, то будешь жить, – ответил он, – а если ты солгал, то умрешь. Докажи свою преданность, говори и ничего не бойся.

Мажордом встал и скрестил руки на груди.

– Король Франции – сказал он тихим голосом и со слезами на глазах, – отнял у тебя твою честь и славу. Две дочери славного Кабаниля каждую ночь являются в покои короля и обсуждают с ним план его побега. На Гвадалквивире уже стоят в полной готовности двенадцать баркасов. Золото и бриллианты из сокровищницы Кабанилей ввели в соблазн солдат и матросов. Твои дочери предали тебя, императора и собственную честь.

– Если ты сказал правду, – произнес бледный и холодный, как мрамор, маркиз, – то тогда ты умрешь богатым человеком. Но если ты солгал, то сразу начинай молиться.

Он взял в руку лампу, светившую ему в его уединении, и отправился в помещение, где хранились сокровища. Шествуя по галерее, в которой висели портреты его предков, он слышал веселую музыку, которую исполняли на виолах, ребеках и гитарах. Оказалось, что из сокровищницы исчезли пять бриллиантов и десять мешочков с двойными пистолями. Блас с непокрытой головой поспешно спустился к берегу реки. Там действительно стояли двенадцать баркасов, и на всем берегу не было ни одного часового. Один из матросов сказал ему:

– Сударь, прилив не будет ждать. Его величество король слишком увлекся танцами.

Великий маркиз возвратился в свой дворец и отправился в зал, в котором в честь короля давали бал. Там он, ни слова не говоря, подошел к своим дочерям, танцевавшим подле короля, и схватил их за волосы. Затем он опрокинул их на пол и молча потащил по мозаичному мраморному полу, не обращая внимания на пораженных этим зрелищем гостей. Девушки знали, что им не будет пощады, и, обретя голоса, стали кричать:

– Кавалеры, защитите нас! Нам грозит смерть!

В тот же момент у дверей появилась ощетинившаяся шпагами группа дворян, и среди них со шпагой наголо был даже сам король. И тут великий маркиз, приподняв своих дочерей за волосы и приставив их голые груди к остриям шпаг, воскликнул:

– Hijas son mias! Это мои дочери! Дайте дорогу!

После этих слов все расступились.

Ту ночь король Франции провел в темнице. Что же касается дочерей Бласа де Кабаниля, то отец приказал похоронить их заживо. Именно их головы и руки великого маркиза красуются на гербе рода Кабанилей.

Итак, джентльмены, я продолжаю. В зале на первом этаже, куда привели госпожу графиню де Шабанель, ее детей и ее деверя, на стене висел портрет великого маркиза, а под портретом стоял сурового вида мужчина. У него было такое же лицо, как на портрете: строгое и твердое как сталь. У внука и его деда было одно и то же имя и одинаковый титул. Оба они были маркизами, оба Кабанилями, и обоих звали Блас. Сердца у них тоже были одинаковыми. Внук находился в том же возрасте, в каком на портрете был изображен его дед.

– Приветствую вас, графиня, моя дорогая кузина, – сказал он. – И вас, мой преподобный кузен, я тоже приветствую. Храни, Господи, невинных деток. Ветер, дующий со стороны Франции, пропитан ядом. В этой стране осыпают проклятьями Господа Бога и короля. Вы и сами жертвы этой эпидемии, но разве пускают в порт судно, на борту которого есть зараженные чумой? Я богат и у меня достаточно золота для моих любимых родственников, но в Испании нет места для тех, кто заражен страшной инфекцией. Вы сами устроили эту революцию. Я говорю именно о тех, кто теперь страдает от нее: о дворянах, женщинах, священниках и короле! Вы несете с собой ее проклятое семя. Так не приближайтесь к тем, кто сохранил свои души в здравии. Заявляю вам, что вы ни в чем не будете нуждаться, если уедете немедленно и по своей доброй воле. Если же вы считаете себя вправе требовать гостеприимства, тогда войдите в мой дом, но в нем вы станете пленниками. Выбор за вами. Океан к вашим услугам, но в порту действует карантин.

Госпожа графиня де Шабанель не согласилась ни на один из предложенных вариантов. Семья эмигрантов с пустыми руками и ранеными сердцами покинула этот дом, куда их не пустили дальше первого этажа. Графиня, сохранившая лишь свои драгоценности, большая часть которых была уже продана, нашла пристанище в бедном квартале. И в этом убогом жилище ее посетил ангел.

Жене богатого маркиза, донье Менсии, было в ту пору двадцать четыре года. Она была красавицей, и красавицами стали две ее дочери, которых мы знаем как красу и гордость Испании. Вы, конечно, уже догадались, что донья Менсиа со всей присущей ей добротой и деликатностью сделала все возможное, чтобы скрасить тяжелую жизнь графини и залечить раны ее оскорбленного сердца. Удалось ей это благодаря тому, что она привела к графине трех своих деток, которые были гораздо моложе детей ее кузины. Дети покрыли поцелуями своих несчастных отвергнутых родственников и тем самым умиротворили их страдающие души.

Вскоре шестнадцатилетняя Жанна де Шабанель уже ласкала на своих коленях двух ангелочков, Бланш и Хоакину де Кабаниль, Сезар играл с маленьким Анхелем так же, как со своим любимым братом Эктором, а аббат Блез, задумчивый и ласковый молодой человек, устав от постоянных детских игр, собирал вокруг себя малышей и рассказывал им назидательные истории.

Происходило это вопреки воле маркиза де Кабаниля. Даже дети, запуганные своим отцом, держали все в тайне. Маркизу было известно лишь то, что его жена передала изгнанникам кое-какие средства, и его это радовало, поскольку он был по-своему добросердечен. Хоть маркиз и ненавидел чуму, как он величал французское вольнодумство, но он был готов, не скупясь, раздавать свое золото смертельно больным.

Жизнь графини и ее семьи постепенно наладилась. Добрая и предприимчивая маркиза делала все возможное, чтобы изгнанники ни в чем не нуждались. Графиня и маркиза стали подругами, если не сказать сестрами, а их дети, перемешавшись в одной ватаге, росли, словно братья и сестры.

Чтобы не демонстрировать маркизу открытое непослушание, оба брата Шабанель, став постарше, покинули Мадрид. Старший, Сезар, поступил в военное училище в Итоне, в котором в свое время учился сэр Артур Уэлсли, а юный Эктор поступил в шотландский коллеж в Вальядолиде.

Расстались братья, когда Сезару было двенадцать лет, а Эктору исполнилось шесть. Они горячо любили друг друга, но я не думаю, что им хоть раз довелось свидеться с момента расставания и до того, как карьера старшего брата прервалась в результате катастрофы…

В этом месте рассказчик, словно помимо своей воли, бросил взгляд на молодого лейтенанта, слушавшего его с серьезным и спокойным видом. Эктор, отвечая на вопрос, безмолвно исходивший от сеньора Педро и собравшихся воинов, тихо произнес:

– Ни разу.

Невозможно передать словами, до какой степени присутствие лейтенанта добавляло притягательности рассказу гонца. В самом начале Педро пообещал, что речь пойдет о веселом приключении, однако свое обещание он пока что не сдержал. Но зато в его рассказе не было ни слова выдумки. Присутствие Эктора гарантировало абсолютную правдивость повествования и не давало развернуться фантазии рассказчика.

Среди слушателей, напряженно внимавших рассказчику, выделялись выразительные физиономии французских солдат, гордых тем, что им довелось в лагере неприятеля послушать чисто французскую историю. Они, конечно, были наслышаны о приключениях капитана Фантома, но даже для них приобщение к истокам этой легенды было так же ново и интересно, как и для шотландских гренадеров.

Важно и то, что рассказчик владел особой манерой повествования, которая держит слушателей в постоянном напряжении. Знал он, конечно, гораздо больше, чем собирался рассказать, возможно, даже больше, чем знал наш лейтенант. Об этом сразу догадался многоопытный сержант Морен. Так уж устроены эти шпионы, которых сам дьявол наградил особым нюхом и поэтому заставляет их выведывать и вынюхивать то, что простым людям знать не положено.

– Сезар де Шабанель, – продолжил гонец, – провел в Итоне четыре года. В шестнадцать лет он пересек Ла-Манш и возвратился во Францию. К тому времени битва при Маренго уже стала достоянием истории, и даже завершилась итальянская кампания. Сезар умудрился без протекции и рекомендаций пробиться к генерал-полковнику Сульту, которому он прямо заявил:

– Я граф де Шабанель.

– К черту всех графов! – рявкнул Сульт, имевший к дворянам такое же отношение, как и праотец Адам.

– Я в совершенстве знаю английский, – не сдавался Сезар, – а также немецкий и испанский.

Сульт, который в тот момент разглядывал карту, поднял на него свой взгляд.

– Это уже лучше, – произнес он. – А от меня-то что вам надо, гражданин граф?

– Я хочу, чтобы меня зачислили в войска конных гренадеров.

– Сколько вам лет?

– С ружьем на плече я сразу стану взрослым.

– Дьявол! Как я погляжу, французский вы тоже знаете, господин граф! Откуда вы прибыли?

– Из эмиграции.

Сульт нахмурил брови. Уже наступили времена Консульства, и отношение к Республике стало сдержанным, если не сказать прохладным. Сульт был отважнейшим солдатом, но одновременно самым преданным слугой своего господина. Он любил Республику, но ждал, когда ее сменит Империя.

– О-хо-хо! – отозвался он. – Это не самая лучшая школа.

– Генерал, – решительно ответил Сезар, – бывает, что из самой плохой школы выходят прекрасные воспитанники. У меня пока не сформировались политические взгляды. Они появляются лишь с возрастом. Но в настоящее время я прошу сразу всех богов – и прежнего, и нынешнее верховное существо, и вообще всякого, кого будет угодно поселить на небе – чтобы они нашли для меня местечко среди тех, кто сражается за Францию.

Я готов поклясться, что Сульт потрепал его по щеке и назвал отличным юным солдатом. Ночь он провел в палатке Сульта, а уже на следующий день служил у Сульта секретарем и писал под диктовку генерала, который полюбил его, как родной отец. Я даже не уверен, что госпожа графиня де Шабанель и добрый аббат Блез любили его так же сильно, как Сульт.

– Мой дядя Блез умер, сударь, – перебил рассказчика Эктор, – а сам я поступил на службу во французскую армию с согласия моей матери, госпожи графини де Шабанель.

– Да благословит Господь вашу матушку графиню, лейтенант. Мне известно, что она была благородной женщиной… Два года спустя Сезар вместе с Сультом находился в Булонском лагере, а еще через два года, когда Сульт стал маршалом империи, Сезар в тот же день был произведен в младшие лейтенанты. Полагаю, что его карьера развивалась неспешно. Я думаю, всем офицерам известно, что в центре пламя свечи темное и холодное, а от его края лучше держаться подальше. Что-то похожее случилось с Сезаром. Маршал любил его, ему было удобно держать Сезара под рукой. Иными словами, Сульт старался сохранить его для себя.

Сезар так и не был зачислен в войска конных гренадеров. Офицерское звание он получил, будучи приписанным к драгунскому конвою императрицы, и это звание не принесло ему радости. Тем временем началось вторжение в Рейнскую область. Сезар отличился в нескольких сражениях и получил первое ранение при Аугсбурге. К началу битвы при Аустерлице он уже полностью излечился, в Иене стал лейтенантом прямо на поле боя, а во время битвы при Эйлау он стал капитаном.

Как вы понимаете, господа, это были его первые шаги на пути к маршальскому жезлу. Вам известно, что в посвященной ему песенке говорится о том, что Сезар пользовался успехом у дам и блистал на пирушках, но я не стану об этом говорить, потому что в действительности все это мало его волновало. Истинной страстью молодого офицера была война, а его сердце томилось воспоминаниями.

Джентльмены, я не могу запретить вам улыбаться, но не желаю скрывать от вас правду: Сезар де Шабанель полюбил свою кузину Бланш, которой при их расставании было всего четыре года. Не знаю, как все происходило на самом деле, но с годами он все явственнее представлял себе, как маленькая девочка взрослеет и превращается в прекрасную женщину.

Белокурый ангел с очаровательными глазками навеки поселился в его сердце. Сезар словно наяву видел, как она меняется с каждым днем и рисовал в своем воображении этот прекрасный цветок, распускающийся из знакомого ему нежного бутона. Когда-то он называл Бланш своей маленькой женушкой, а теперь она стала владычицей его помыслов, и только с ней были связаны все его мечты.

Подобные сентиментальные настроения больше характерны для немца, сидящего со своей кружкой пива, покуривающего трубку и мысленно воспаряющего в эмпиреи. Но это совершенно немыслимо, когда речь идет о французе, о драгунском капитане. Можно ли себе представить, что французский вояка пестует в себе бесплотные любовные чувства, а его воображение блуждает по тропинкам сказочной страны? Улыбайтесь сколько хотите, господа, но капитан Сезар нежно любил свою кузину Бланш, которую он не видел с тех пор, как у нее начали выпадать молочные зубы.

Поэтому сразу после заключения Тильзитского мира, он озаботился тем, чтобы выправить себе отпуск, мечтая броситься к ногам матери, за образом которой ему виделся ангельский лик прекрасной пятнадцатилетней девушки. Прошу вас не забывать, что наши испанки в пятнадцать лет становятся вполне сформировавшимися женщинами.

Маршал предоставил ему отпуск, расцеловал в обе щеки и сказал:

– Граф, прошу тебя не задерживаться. После следующей победы ты станешь командиром эскадрона.

К тому времени наш отважный маршал окончательно смирился с дворянскими титулами, поскольку император Наполеон сделал его герцогом Далматинским.

Итак, наш капитан отправился в Испанию. С ним был его могучий мекленбургский конь, и его нисколько не волновали трудности, с которыми можно было встретиться в пути. Замечу, что несмотря на молодость наш офицер был полон амбиций и, в частности, намеревался стать лучшим наездником во всей французской кавалерии, а, следовательно, лучшим наездником во всем мире…

После этих слов слушатели разразились негодующими возгласами. Все, разумеется, легко бы смирились с откровенными выдумками, поскольку героями этой истории были французы. Никто бы и слова не сказал, если бы речь зашла о полете на Луну или об открытии тоннеля, ведущего к антиподам. Но заявить при подданных Соединенного Королевства, что первый наездник Франции автоматически является лучшим наездником в мире, означало перейти все мыслимые границы и не могло не вызвать бурные протесты.

Столь естественные для британцев протесты сопровождались удивленными жестами и взрывами хохота.

– Джентльмены, – невозмутимо сказал гонец, – это длинная история, а сейчас уже много времени. Поэтому прошу вас смириться с тем, что я сказал…

– Ни в коем случае, черт побери! – воскликнул заупрямившийся Красный Дик. – Никогда я с этим не соглашусь! Возьмите, к примеру, наше небольшое подразделение. Я уверен, что и Черный Комин, и вы, гонец, утрете нос любому французскому кавалеристу!

– А вы когда-нибудь слышали об удивительном подвиге некоего Урбана Морено по кличке Палач? – спросил прапорщик Фарлейн. – Он на своем коне перескочил через три рва, выкопанных по приказу генерала Мура, и при каждом прыжке, когда его конь находился между небом и землей, он попадал из пистолета в арбуз, воткнутый в палку и находившийся в пятидесяти шагах от него… Признайтесь, сеньор Педро, что это невероятный результат.

– Сам я неважный наездник, джентльмены, – сказал гонец.

– Неважный! – воскликнул Красный Дик. – И это утверждает человек, который за одну ночь доставил известие о том, что дивизия Грентхема покинула Лиссабон и высадилась в Мериде! Если я не ошибаюсь, в ту ночь вы проделали шестьдесят лье!

– Не забывайте, что это была долгая осенняя ночь. Говорю же, что я неважный наездник. Зато Черный Комин большой мастер верховой езды, а Урбан Морено – настоящий виртуоз. Но, черт побери, я хозяин своего слова и повторяю, что капитан Сезар был самым лучшим наездником! Из описаний его подвигов, которые он совершил в качестве курьера, может получиться целая книга, и я обещаю, что вы кое-что узнаете об этих подвигах еще до того, как закончится моя правдивая история.

Как бы то ни было, он пересек Пиренеи, но в Монте Муэдо нарвался на неприятности, которые я назвал бы его первым приключением.

После долгой дороги он добрался до Медина-Коэли, где собирался отдохнуть до самого утра. Сезар нашел гостиницу и уже подвел коня к порогу жалкой конюшни, как вдруг появился хозяин гостиницы, который грубо заявил, что для путника у него не найдется ни кровати, ни места за столом. Он сослался на то, что в те дни наваррских рекрутов переправляли в Сигуэнсу, и по этой причине офицеры заняли в гостинице все места. Сезар смирился с неудачей и уже собирался сесть на коня, чтобы доехать до местечка Бахаррабал, расположенного по другую сторону Сьерры, как вдруг из окна второго этажа послышался чей-то голос.

– Ола́, сеньор капитан! – сказал неизвестный. – Я уезжаю в десять вечера. Поднимайтесь ко мне. Если вы окажете мне честь разделить со мной ужин, то вам достанутся моя комната и моя кровать.

Сезар поднял голову и увидел молодого офицера, который улыбался и махал ему рукой. Ему понравилось лицо офицера, и он ответил:

– От всего сердца благодарю вас, лейтенант.

Позаботившись о своем коне, как подобает каждому достойному кавалеристу, он поднялся наверх.

Испанский лейтенант был один. На столе уже дымилась целая баранья лопатка с огромным омлетом. Рядом стоял кувшин с каталонским вином. Повинуясь гостеприимному жесту, капитан сел за стол и набросился на еду, как и положено человеку, который после завтрака успел проехать двадцать лье. Испанский офицер оказался совсем молодым человеком и прекрасным товарищем. Он не пожелал слушать слова благодарности, которые Сезар пытался произнести с набитым ртом, и спросил:

– Вы француз, сеньор капитан, а между тем утверждают, что французы ничего не боятся. Правда ли это?

– Это правда, сеньор лейтенант, – не раздумывая ответил Шабанель.

Испанец налил ему полный стакан вина и с улыбкой продолжил:

– Завидую я вам, сеньор капитан… Пью за ваше здоровье!.. Вот я, когда в последний раз перебирался через Сьерру, остался без лошади и без кошелька. В моей семье я младший сын – дон Диего Вальверде к вашим услугам – и должен признаться, что эта утрата пробила в моих финансах очень серьезную брешь.

– Значит ли это, сеньор лейтенант, что в Сьерре орудуют бандиты?

– Там только один бандит, сеньор капитан, но он один стоит тридцати.

– И как же зовут этого кошмарного разбойника?

– Урбан Морено по прозвищу Наваррец.

– И он оказался достаточно силен, чтобы напасть на целый батальон рекрутов?

Дон Диего Вальверде глубоко вздохнул и вновь наполнил стаканы.

– Не покажусь ли я вам нескромным, сеньор француз, если попрошу вас назвать ваше имя?

– Сезар де Шабанель к вашим услугам, мой молодой хозяин.

Юный испанец вскочил, обежал вокруг стола и бросился Сезару на шею.

– Святой Антоний! – воскликнул он. – Какая приятная встреча! Я учился с вашим братом Эктором в Вальядолиде, а вместе с вашим кузеном Анхелем де Кабанилем служил в полку валлонских гвардейцев… Это мои самые близкие друзья… Как бы я хотел, чтобы кто-нибудь из них сопровождал меня этой ночью. Дело в том, что рекруты остаются здесь до следующего дня, а мне поручили отправиться в Сигуэнсу, чтобы решить вопрос с их расквартированием… Скажите, вашему коню хватит четырех часов, чтобы отдохнуть? Не откажитесь ли вы проехаться со мной этой прекрасной лунной ночью?

Мне бы не хотелось, чтобы искренние опасения этого юноши, почти еще ребенка, кто-то назвал трусостью. Сезар улыбнулся и от чистого сердца предложил свои услуги. Казалось, что для юного сеньора Диего все складывается наилучшим образом. Он уселся на свое место и в одно мгновенье восстановил утраченный аппетит.

Вскоре кувшин с каталонским вином опустел, и его заменили другим прекрасным вином. Чтобы отпраздновать знакомство с капитаном, лейтенанту захотелось испить таких вин, о которых он только слышал, но никогда не пробовал. От радости он стал разговорчивым и пустился в откровения.

Оказалось, что из-за девушки он поссорился со своим начальником, майором, и этот майор, ревнивый, как все жители Наварры, был бы очень рад, если бы в горах Сьерры с лейтенантом случилось какое-нибудь несчастье. При этом молодой человек не осмелился просить, чтобы начальство выделило ему сопровождающих, потому что каждый испанский офицер обязан быть отважным, как Сид, а насмешек гарнизонных офицеров бедняга опасался больше, чем неистовства Урбана Морено. Зато теперь вместе со своим другом капитаном – черт побери! – он сотрет в порошок все банды древней Кастилии!

Естественно, Сезару де Шабанелю захотелось, чтобы ему сообщили какие-нибудь сведения об этой местности и о пресловутом Урбане Морено, о котором, джентльмены, как я полагаю, вы уже наслышаны. Между прочим, карьера этого сеньора бандита началась в горах, в ущелье, которое соединяет Сьерру Муэдо и Сьерру Солорио.

Судя по рассказу Диего Вальверде, Морено представлял собой весьма приятную разновидность испанского бандита. В частности, он был в высшей степени галантен, встретив представительниц прекрасного пола, требовал от них не только кошелек, но и поцелуй, с невероятным изяществом носил за спиной гитару, а за поясом два пистолета, был в сговоре почти со всеми хозяевами придорожных гостиниц и абсолютно со всеми погонщиками мулов и кучеров, завоевывал сердца служанок питейных заведений, был любимчиком их хозяек и официальным любовником Барбары Мунос, знаменитой галисийки, хозяйки гостиницы «Убитый бык», и входил в число самых жутких испанских головорезов.

Сезар поинтересовался, как получилось, что такой известный головорез преспокойно бесчинствует поблизости от Санта-Эрмандады[31] из Сигуэнсы, и по какой причине рекруты, которые четыре раза в год маршируют по этим дорогам, до сих пор не разделались с этим подлым разбойником. В ответ дон Диего Вальверде честно признался, что об этом ему ничего не известно, и что во всей Испании именно так обстоят дела со времен короля Пелайо[32].

Что же касается галисийки Барбары Мунос, то она самолично отрезает головы спящих путешественников и даже не стесняется нападать на них, когда они бодрствуют и начеку, в опасении бандитских набегов. Она уже три раза побывала замужем, и ее последний муж был еще жив. Что касается первых мужей, то одному из них проломили голову, а другого удушили.

Это была красивая женщина, хоть и косая на оба глаза. Зубы у нее были белые, как слоновые бивни, и каждый размером с игральную кость. На правой руке у нее не хватало одного пальца, откушенного постояльцем в состоянии агонии. Свои рыжие волосы она заплетала в шесть косичек, и каждая из них была толстой, как нормальная женская коса. Через час после восхода солнца она уже была пьяной и могла, не опасаясь мигрени, выпить за день три кувшина агуардьенте.

В общем, этот самый Урбан Морено был настоящим счастливчиком.

– А что сейчас творится в гостинице «Убитый бык»? – спросил Сезар.

Диего уверил сеньора капитана, что каждый, кто хоть раз проехал по дороге между Каталаюдом и Сигуэнсой, знает наверняка, что «Toro Matado»[33] – это настоящее прибежище дьявола. Гостиница стоит на скале в урочище Пенас, которое расположено в четверти мили от того, что называют большой дорогой. Каждая тропинка в горах так или иначе ведет к этой дьявольской ночлежке, которая стоит так, словно находится в центре огромной паутины. Немало путешественников, будучи уверенными, что проскочили это проклятое место, неожиданно оказывались перед совершенно незнакомым строением, потому что у гостиницы четыре фасада, и ни один из них не похож на три других… Все эти путешественники давно спят в сырой земле, зарытые в погребе Барбары Мунос.

– Но вам не следует беспокоиться, – добавил дон Диего Вальверде, испугавшись, что может лишиться попутчика, – в эту ночь будет светить полная луна, а сам я настолько хорошо знаю дорогу, что могу пройти через горы с завязанными глазами. Мы можем обогнуть урочище Пенас, взяв левее, все время левее… А вас, сеньор, я приглашаю утром позавтракать в корчме «Святого духа», лучше которой нет во всей Сигуэсе.

Сезар подошел к окну. Уже наступила ночь. В небе действительно светила луна, и горизонт был чист.

– Сделаем все, как вам будет угодно, сеньор Вальверде, – сказал он, укладываясь в кровать. – Разбудите меня, когда придет время отъезда, а пока я немного посплю.

Дон Диего пожелал ему спокойной ночи и умолк, как послушный сын, охраняющий покой своего отца. Сезар проспал три часа, что вполне достаточно для настоящего солдата. В какой-то момент его начали трясти, прервав сон, в котором он видел Бланш де Кабаниль. Во сне девушка улыбалась ему сквозь кружевную вуаль. Чтобы вскочить с кровати, потребовалось одно мгновение. Оказалось, что погода резко переменилась. Сильный ветер задувал в окна их комнаты, а по небу летели черные свинцовые облака.

– Святая Троица! Иисус-Мария! – причитала хозяйка гостиницы, укладывая чемодан юного лейтенанта. – Надеюсь, что в такую бурю вы не двинетесь в путь, сеньор Диего. Вы ведь местный и знаете, что происходит во время ночной бури в горах. Я знала вашего отца и вашу мать, молодой человек. Это были добрые и практичные люди. Через два часа в горах обрушатся потоки воды.

– Не волнуйтесь, добрая дама, – отвечал сильно побледневший Вальверде. – До Бухаррабаля всего полтора лье. Через два часа мы уже будем по ту сторону гор.

– Храни вас Господь, молодой человек! – очень серьезно произнесла хозяйка и перекрестилась. – В такие темные ночи Урбану Морено самое раздолье. Надеюсь, вас не подстережет какая-нибудь беда!

Она вышла из комнаты. Капитан Сезар, затянув пояс, сказал:

– Друг мой, я видел очень сладкий сон. Скажите прямо, вам действительно необходимо отправляться в путь этой ночью?

– Это необходимо для спасения моей чести, – с явной печалью в голосе ответил Вальверде. – Майор всячески старается выставить меня трусом, а мне давно хотелось ввязаться в какое-нибудь рискованное предприятие вроде того, что мы собираемся предпринять этой ночью.

– Вам нужен проводник! – воскликнула появившаяся на пороге хозяйка гостиницы. – Наймите проводника, чтобы спокойно преодолеть опасные участки пути. Два добрых мула будут вам полезнее ваших лошадей. Жибоз за пару монет согласился сопровождать вас. Так вы сделаете доброе дело, кавалеры, и проявите разумную осторожность. Только Жибоз отыщет для вас дорогу, которая не ведет к «Toro Matado».

К вашему сведению, джентльмены, пока Диего рассказывал историю об «Убитом быке» и его жестокой хозяйке, Сезар де Шабанель крепко спал. Поэтому его неуверенность объяснялась лишь изменившейся погодой. Решив, что впереди их ждет романтическое приключение, он сказал хозяйке:

– Мы согласны, добрая дама. Ведите своего Жибоза и принесите бутылку французской водки.

Сеньор Педро протянул Красному Дику свой стакан, и это стало сигналом к всеобщей выпивке.

– Джентльмены, – продолжил он, осушив стакан, – хозяйка гостиницы принесла бутылку водки и привела какого-то чудно́го горбатого карлика, одетого в лохмотья. Его прямые волосы были зачесаны за гигантские уши и ниспадали на лицо, которое чуть не вдвое превышало высоту его тела. В наглых глазенках карлика горели дьявольские огни.

– Вот Лазариль, наш бедный Жибоз, – сказала хозяйка. – Он предан, как собака, сеньоры, а Урбана Морено чует за версту. Если вы нальете ему чуточку водки, то он помчится впереди вас быстрее самых резвых лошадей.

Горбун с гордым видом предстал перед офицерами. Его горящие глаза с вожделением поглядывали на бутылку. Сезар и Вальверде выпили по стакану вина. Горбун, в распоряжение которого предоставили бутылку, вернул ее абсолютно пустой. Выпив, он горестно вздохнул и с усилием расправил плечи. Со стороны могло показаться, что его узкая грудь мгновенно стала в два раза шире.

– Пора в путь, если хотите пройти через урочище до начала грозы! – скомандовал он.

Во дворе уже громко фыркали две лошади, и через мгновение Сезар и Диего были готовы отправиться в путь. Пока офицеры ехали по улице, до них доносились пожелания доброго пути, расточаемые хозяйкой гостиницы, но стоило им свернуть за угол, как обстановка резко изменилась. Граница городка осталась позади, и они сразу оказались в сельской местности на ровной пыльной дороге, пересекавшей голые поля. Тучи тем временем сгущались, и из-за них ненадолго показывалась луна, быстро перемещавшаяся по небосклону.

Сильные порывы ветра поднимали вихрящиеся тучи пыли, но с неба пока не упало ни единой капли. Издалека доносился мощный гул, как будто в горах уже вовсю разбушевалась гроза. Из-за завываний ветра сгустившаяся тьма казалась особенно зловещей. Жибоз, громко распевая, шагал впереди и в ночи его хриплый голос навевал страшную тоску.

– Смелее, кавалеры! – время от времени выкрикивал горбун. – Такая ночь очень хороша для Урбана Морено! Надо добраться до урочища до того, как нас нагонит ураган.

После этих слов он своим каркающим голосом вновь затягивал унылую песню. Изредка из-за туч выглядывала луна и освещала его странный силуэт, который бодро несся по белой от пыли дороге. Когда же сгущалась тьма, силуэт горбуна сразу пропадал в ночи, и лишь слышался из мрака напев его леденящей душу песни.

Сезар де Шабанель чувствовал себя вполне уверенно и оставался таким же спокойным, каким мы видели его за ужином. Он был привычен к подобным ночным прогулкам, где бы они ни выпадали на его долю. Чтобы поколебать его хладнокровие, требовалось обрушить на него совсем уж запредельные опасности. Зато бедный юный лейтенант после ужина утратил всю свою говорливость и веселую общительность.

Кромешная тьма так сильно сдавила ему грудь, что он лишился дара речи и лишь часто и затрудненно дышал. На беззаботные реплики своего компаньона он отвечал резко и односложно, и при этом его недомогание – то ли физическое, то ли моральное – постоянно усиливалось. Несколько раз капитан интересовался состоянием здоровья своего товарища. Тот нехотя отвечал, и на этом разговор обрывался.

– Эй, горбун! – неожиданно прокричал Сезар. – Подойди поближе. Давай поболтаем, а то мне скучно.

Жибоз тут же замедлил шаг и прервал свою песню.

– Во всем, что касается беседы и ходьбы, я полностью к услугам вашей милости, – сказал он.

– Ты, я вижу, парень смышленый. Давно ты живешь в этих краях?

– С тех пор, как появился на свет, сеньор.

– Твои родители родом из Медина-Коэли?

– Ха-ха-ха! Мои родители! – пронзительно расхохотался Жибоз. – При всем уважении к вашей милости не могу не признаться, что нашли меня в капусте.

– Значит, тебя зовут просто Лазариль?

– А вот и нет. Зовут меня, к вашему сведению, Ласарильо Хибосо[34]. Полагаю, что это очень красивое имя.

– Расскажи мне о нашей дороге, Лазариль. Насколько она долгая в горах?

– По равнинной части дороги нам осталось шагать четверть мили, а в горах дорога тянется шесть лье. Но это смотря куда приходится двигаться, сеньор. Сама дорога совершенно прямая, но только если не двигаться в обход, и, коли удастся уклониться от встречи с тем, кто нас поджидает, то, клянусь своим спасением, мы точно избежим неприятных неожиданностей.

В его речи чувствовалась откровенная насмешка, хотя она была не лишена серьезности. Капитану речь горбуна очень понравилась.

– Так ты думаешь, Жибоз, что он нас поджидает? – послышался срывающийся голос Вальверде.

– Больно ночь хороша, чтобы он не захотел попытать счастья… Но нам еще четверть часа шагать по равнине, а я знаю один проход, который они пока еще не додумались перекрыть.

– Значит, их много? – спросил Сезар.

– Зависит оттого, как идут дела, сеньор. Если дела идут в гору, тогда Морено ни в чем себе не отказывает. А когда наступает мертвый сезон, он работает один, не считая подручных из «Убитого быка».

– А сам-то ты чем зарабатываешь на жизнь, Лазариль?

– То тем то другим, ваша милость. Я питаюсь не столько хлебом, сколько агуардьенте. Весной и осенью я нанимаюсь проводником к путешественникам, осенью подворовываю с полей маркиза Бласа де Кабаниля, которого зовут Богатым Человеком…

– Значит и там есть, чем поживиться?

– Везде есть чем поживиться… А зимой я либо попрошайничаю, либо ворую.

– Воруешь, – повторил Сезар, удивленный таким смелым признанием.

– Но сейчас-то лето, сеньор, – ловко вывернулся горбун. – Вам не следует меня опасаться, потому что я останусь без работы, если начну обворовывать путешественников.

– Пусть меня черти возьмут, если я доверюсь этому типу! – шепнул Вальверде на ухо Сезару.

– Скажи мне, Лазариль, – задал очередной вопрос капитан, – тебе доводилось встречаться с Урбаном Морено?

– Да, и довольно часто, сеньор.

– Он действительно храбрый убийца?

– Убийца – да, а храбрый нет. Он редко нападает на дороге на таких вооруженных людей, как вы. На дороге можно схлопотать пулю. Гораздо удобнее нападать в «Убитом быке».

– А ты бывал в «Убитом быке»?

– Я там целый год провел, сеньор, когда португалец Самуэль работал у галисийки слугой. А я был слугой у слуги. Давно это было, но на моем бедном теле до сих пор сохранились следы от полученных ударов. Сам я маленький, но двоих ненавижу очень большой ненавистью.

– А как же ты удрал из «Убитого быка»? Неужели они тебя пожалели?

– Они никого не жалеют… Когда Самуэль отправился на поиски лучшей жизни, я добыл себе свободу, пообещав снабжать их клиентами.

– И ты приводил им клиентов?

– Только одного, – не задумываясь, ответил горбун.

– То есть как, гнусный негодяй!.. – воскликнул капитан, резко остановив коня.

– Поезжайте, сеньор, поезжайте! – с хихиканьем оборвал его Лазариль. – Мы уже у подошвы горы и, с вашего позволения, я прошу вас соблюдать тишину… Поверьте, тут ночью темно, как в аду…

Действительно, тьма все больше сгущалась, но нетрудно было заметить, что пейзаж заметно изменился. Обработанные поля сменились холмистой местностью, то здесь, то там попадались купы пробкового дуба. Дорога стала каменистой и пошла вниз, петляя вдоль стоявших друг напротив друга возвышенностей.

– Я намерен рассказать вам, сеньор, – бесстрастно продолжил свою речь Жибоз, – как я не по своей своей воле заработал премию в пять дуро, обещанную мне Урбаном и галисийкой. В прошлом году я взялся сопровождать из Бухаррабала в Медину-Коэли старого бедного еврейского торговца, который в силу своего возраста уже находился на пороге смерти. Между прочим, пояс этого торговца был под завязку набит деньгами. Ехал он на муле, потому что знал, что все перегонявшие повозки кучера вступили в сговор с бандитами. Еврей был в гостях у своих родственников и теперь возвращался в Сигуэнсу, куда я незадолго до этого без каких-либо происшествий сопроводил группу англичан. В Бухаррабале на постоялом дворе не было свободных мест, а в гостиницу его не пустили. Поэтому, хоть и было уже поздно, он решил тронуться в путь. Мне это было безразлично, и мы с ним отправились по намеченному маршруту. Происходило это в ноябре, когда в горах по ночам опускается густой туман, а в ту ночь, как назло, еще и не светила луна. Наслушавшись стонов старика, который, сидя на муле, постоянно жаловался на неровную каменистую дорогу, я сказал ему: «Сеньор, дорога, которая проходит ниже, более длинная, но и более ровная». «Я очень тороплюсь, – ответил он. – Лучше я умру в дороге, чем потеряю деньги, которые принадлежат моим детям». В итоге мы остались на короткой дороге, но внезапно его мул споткнулся о камень. Старик упал, а когда я его поднял, он был без чувств. Я не знал, что мне делать, но тут представился случай возблагодарить Господа: нас нагнал какой-то монах из монастыря, что находится в Аркосе, который ехал на осле. Он помог мне привести еврея в чувство и угостил его и меня водкой из своей фляжки. Затем он сказал: «Я знаю неподалеку одно местечко, где старику окажут первую помощь…» В горах мне были неведомы какие-либо дома, но я точно знал, что «Убитый бык» находится не меньше, чем в одном лье от того места, где мы находились, и поэтому смело принял предложение монаха. Через какое-то время мы втроем – я, старик и монах – добрались до дома, который мне еще не доводилось видеть. Мы прошли в низкую дверь, и тут от удивления я испустил крик: оказалось, что мы попали в кухню галисийки, и сама она была тут как тут, да такая довольная, что потрепала меня по щеке и назвала своим дорогим дитя. А монах отклеил бороду, откинул капюшон, и я увидел суровое лицо Урбана Морено.

– А что стало со старым евреем? – спросил Сезар де Шабанель.

– Он был в одном шаге от смерти, но все еще продолжал дышать. Увидев, что мне вручают пять дуро, он стал искать глазами выход, надеясь сбежать. Его дрожащие руки сжимали пояс, в который, я думаю, в тот момент переселилась душа старика. Галисийка проткнула его вилами, а ее муж Мунос пырнул кинжалом, и старик рухнул посреди кухни. Кровь из его тела все никак не вытекала, и им потребовалось целых пять минут, чтобы его добить. Потом еще долго по ночам я вспоминал его вопли. Наконец он умер, но пришлось отрезать ему кисти рук, чтобы отцепить их от пояса, в котором обнаружили сто пятьдесят унций золота. Свой последний взгляд он бросил на меня, сопроводив его проклятьем. Я готов поклясться спасением своей души, что, если бы мне хватило сил прибить галисийку с мужем и Морено, то еврей сохранил бы сокровище своих детей.

Не успел Жибоз возбужденно договорить последние слова, как в зарослях крушины, росшей по краям дороги, послышался какой-то треск. В этот момент путники находились уже в горах, и с черного, как деготь, неба начали капать крупные капли дождя.

Жибоз проскользнул между двух лошадей и прошептал:

– Я говорил слишком громко и слишком долго. Урбан Морено меня услышал.

Сезар де Шабанель невольно содрогнулся. Он понял, что в этом месте невозможно защититься от мушкетной пули, пущенной из зарослей. Едва живой от страха Вальверде молча скорчился в седле. Горбун тоже умолк.

Внезапно первая молния разорвала ночное небо, осветив обе стороны дороги, поросшие приземистыми соснами. Впереди открывался проход между двумя чащами кустарника, высокими, как стены гигантских крепостей.

– Мы правильно держим путь, – произнес Жибоз. – Перед нами Адамово ущелье, которое ведет к вершине Сен-Фердинанд. После этой вершины надо брать левее, да побыстрее, потому что дорога открыта со всех сторон, а мы находимся в Кастилии!

– Проходи первым! – скомандовал Сезар перед входом в ущелье, в котором два человека не смогли бы пройти плечом к плечу.

Теперь они двигались между двух стоявших стеной горных массивов, вершины которых, казалось, соприкасались, образуя свод над головами путников. Было так темно, что Сезар решил, что его приказ выполнен. Ему казалось, что Жибоз шагает впереди, следом за ним движется Вальверде, а он, Шабанель, замыкает шествие. Но не успели они сделать и трех шагов, как жуткий вопль заставил его подпрыгнуть в седле и обернуться. Вспыхнула вторая молния, и он за долю секунды успел увидеть могучего человека в маске, который схватил горбуна за волосы и приподнял над землей.

– Назад, Вальверде! – воскликнул Сезар в тот момент, когда видение растворилось в ночи. – Надо спасать беднягу!

Чтобы развернуться, не хватало места, и он заставил коня пятиться задом. Вернувшись к входу в ущелье, он напряг слух и различил два звука: треск в соседнем кустарнике и удалявшийся грохот копыт лошади Вальверде, который, не раздумывая, бросился наутек.

Шабанель уловил направление первого звука, и пришпорил коня, заставив его нырнуть в самую гущу кустарника.

– На помощь! На помощь! – вопил горбун шагах в двадцати впереди него.

И тут же из горла Жибоза вырвался приглушенный стон, словно его сжала железная рука.

Шпоры Шабанеля во второй раз впились в конские бока, и животное послушно продолжило пробивать проход в густом кустарнике. Капитан время от времени кричал: «Лазариль, ты где?» В ответ не раздавалось ни звука. Через сотню шагов конь и наездник вырвались из непроходимого кустарника, но в этот момент земля ушла из-под ног коня, и они оба рухнули в пустоту.

Из леса донесся взрыв хохота, но капитану было не суждено его услышать, потому что в тот момент он скользил по наклонной плоскости, в конце которой его конь вновь потерял точку опоры и рухнул в пропасть.

Только чудом, для свершения которого не было ни единого шанса, и на вероятность которого нормальный игрок сроду не поставил бы даже один пистоль против ста, капитану удалось одновременно ухватиться рукой и зацепиться полой офицерского сюртука за ветки кипариса, свисавшие над пропастью.

Замерев в полной неподвижности и понимая, что малейшее его движение может привести к смертельному исходу, он сообразил, что наверху кто-то прислушивается и с нетерпением ждет, когда из пропасти донесется предсмертный крик. На эту мысль его натолкнули падавшие сверху камешки и струйки песка.

Вскоре справа от него послышался звук шагов. Какой-то человек спускался по тропинке, оставаясь при этом невидимым для капитана. Человек спустился на самое дно пропасти и стал бить по кресалу, чтобы зажечь фонарь. При этом он довольно громко бормотал:

– Куда же, черт побери, подевалось тело?

В тусклом свете вспышек сохранявшему неподвижность капитану удалось наконец разглядеть место, в котором он оказался. Нависавший над пропастью тонкий кипарис едва держался за скалу своими чахлыми корнями. Проявив хладнокровие, можно было перебраться на твердую землю, если только сухие ветки не сломаются под тяжестью тела. Сезар сделал отчаянную попытку, и она оказалась удачной. В этот момент голос из глубины произнес:

– Похоже, у этих французов всегда с собой веревка повешенного! [35] Здесь никого нет, кроме лошади!

Как вы понимаете, джентльмены, капитан не стал терять время на выслушивание злобных проклятий. Он вновь полез в чащу кустарника, стараясь не шуметь и отыскивая наощупь дорогу.

Теперь он не сильно опасался встречи с Урбаном Морено и его сообщниками. Ступив в Адамово ущелье, он заблаговременно переместил пистолеты из кобуры за пояс и убедился в том, что его драгунская сабля по-прежнему висела на поясе. Этого было более чем достаточно, чтобы урезонить испанского бандита и любое количество его подручных.

Больше всего он опасался, что в такую темень может сбиться с дороги или вновь свалиться в какую-нибудь яму. За ветки кипариса невозможно ухватиться дважды, а под начавшимся проливным дождем земля стала скользкой, как стекло, и невозможно было понять, куда следует ставить ногу.

После долгих и безуспешных поисков смертельно уставший Сезар де Шабанель так и не смог найти проход в Адамово ущелье, но зато вышел на вполне сносную дорогу. Он взглянул на карманные часы. Был уже час ночи. Из этого следовало, что прошло примерно два часа, как он расстался со своими спутниками, и за это время, скорее всего, прошагал в горах целый лье в стороне от главной дороги.

Что стало с его компаньонами? Участь бедняги Лазариля явно была незавидной. Но что могло случиться с Вальверде? Этот потомок Сида не продемонстрировал отвагу, достойную романтического испанского героя, но ведь он был совсем еще ребенок, а в ту ночь даже воздух был пропитан страшными предчувствиями.

Капитану было свойственно великодушие. Я полагаю, что любой отважный воин испытывает жалось к дрожащему от страха человеку. Хоть юный лейтенант и дал деру, Сезар беспокоился о нем и надеялся встретить живым и невредимым за завтраком в Сигуэнсе. А поскольку обнаруженная капитаном дорога была вполне прямая и твердая, он вытащил саблю из ножен и, не принимая других мер предосторожности, решительно двинулся вперед.

Так он прошагал целый час. При той скорости, которую он развил, пройденное расстояние должно было составить не менее двух лье. В этом месте максимальная ширина гор не достигает и половины лье. Привыкший ориентироваться на незнакомой местности, Сезар свернул на первую же тропу, пересекавшую его дорогу под прямым углом, и решительно зашагал по ней, не сомневаясь, что через четверть часа он обязательно выберется на равнину.

Расчет капитана оказался верен. Строго через пятнадцать минут горизонт начал светлеть, а росший по обеим сторонам густой кустарник постепенно исчез. В кромешной тьме ему удалось разглядеть возникшую перед ним ограду, которую он сходу перескочил, обрадовавшись ее появлению, поскольку ограда служит предвестником человеческого жилья.

В самом деле, на фоне темного неба показалась крыша дома, а за ней капитану привиделись и другие дома, колокольня, в общем, целая деревня, которая наверняка была не чем иным, как долгожданным Бухаррабалем. В довершение ко всему этот первый дом оказался гостиницей, о чем свидетельствовала неразличимая в темноте вывеска, которая колыхалась на ветру и скрипела на петлях креплений. Из печной трубы валил дым, что само по себе является добрым знаком, а из-за закрытых ставен первого этажа пробивался свет.

Любой из нас, джентльмены, за годы военной службы не раз испытал приятные чувства, схожие с теми, которые испытал капитан при виде такой благостной картины. Это было самое подходящее место для того, чтобы высушить намокшую под дождем одежду, согреть сердце чашей теплого вина и успокоить взбунтовавшийся желудок какой-нибудь яичницей. Ну и наконец здесь можно было переждать в полной безопасности, что немаловажно даже для самых отважных сердец, испытанных такой кошмарной ночью. Деревня! Колокольня! Бандиты остались далеко позади, и капитан, расслабившийся при виде тихой гавани, подумал: «Было бы славно, если бы и Вальверде чувствовал себя не хуже, чем я!»

Он постучал в дверь. В двери немедленно открылось смотровое окошко, и в ней появилась голова мужчины, который с беспокойством взглянул на капитана.

– Вы один, господин путешественник? – послышался вежливый и ласковый голос.

– Один, дорогой хозяин, – ответил капитан, – и к тому же промокший до костей.

– Жуткая ночь, Пресвятая Троица! – произнес ласковый голос. – Неужели вы прошли по горам пешком?

– Откройте, хозяин! – теряя терпение, приказал Сезар. – После поговорим!

Голова исчезла, окошко захлопнулось, послышался приятный звук отодвигаемого засова и откидываемых крюков, и вскоре на пороге показался коротышка, выглядевший вполне достойно и благодушно. В руке у него была лампа. Это ему принадлежал столь гармонично звучавший голос, который показался еще слаще после приветственных слов:

– Добро пожаловать, сеньор путешественник!

Сезар де Шабанель начал с вопроса:

– Не прибыл ли раньше меня конный молодой офицер испанской армии по имени дон Диего де Вальверде?

– Вы имеете в виду этой ночью, сеньор?

– Ну, конечно. Он ехал в направлении Бухаррабаля, намереваясь добраться до Сигуэнсы.

– Вот как! – улыбнувшись, повторил хозяин. – Он ехал в Бухаррабаль!

– А разве я не в Бухаррабале?

– Именно так! Где же еще вы можете находиться, сеньор, как не в Бухаррабале?.. Здесь живут бедные, но честные и богобоязненные люди. Да, да!.. Что же касается молодого испанского офицера, то он, скорее всего, проехал мимо, потому что мы его не видели… Подтверди, Уго, что мы не видели молодого испанского офицера.

Откуда-то из-за вытяжки очага послышалось хриплое ворчание. Этот звук издал растрепанный парень, который вытирал фаянсовое блюдо полотенцем, черным, как чернила.

К сожалению, бедные хозяева сельских гостиниц зарабатывают не так много денег, чтобы позволить себе нанимать слуг с приятными лицами. Впрочем, физиономия этого парня была слишком уж нехороша, и Сезар инстинктивно подтянул свой пояс, который он успел ослабить, чтобы сидеть с максимальным удобством.

В очаге тлели остатки углей. Стол стоял посередине комнаты, которая здесь считалась столовой. Стены в помещении были совсем голые, не считая нескольких грубых картинок, приклеенных к штукатурке. На половине обрамленных рамками рисунков были изображены святые, а на остальных красовались портреты знаменитых бандитов, и к ним прилагались описания их замечательных подвигов. Такой культ бандитов нисколько не принижает достоинства испанских гостиниц, поскольку он присущ всей Испании.

– Ну что ж, хозяин, – произнес Сезар, которого не смутили мрачный вид столовой и неприятная физиономия слуги, – что вы можете мне предложить на столь поздний ужин? У меня зверский аппетит, и я не экономлю на еде.

– Когда у человека полные карманы денег, – буркнул Уго, продолжая протирать фаянсовое блюдо, – ему следует крепче держаться на коне и побыстрее проскакивать Адамово ущелье.

– Молчи, несчастный! – воскликнул ласковый хозяин. – Ах, сеньор путешественник, разве сейчас найдешь подходящего слугу!.. Ты что не видишь, Уго, что его милость французский офицер? Я готов поспорить, что он потерял своего коня в каком-нибудь овраге… Наши дороги, ваша милость, это настоящее Божье проклятье! Как вы отнесетесь к куску свинины, запеченному на решетке, или к мясу, жареному на сковороде? А еще у нас имеется испеченный моей женой кукурузный пирог, знаменитый на всю округу… Падрона, поднимайся, мое сокровище. Надо затопить печь и угостить гостя, посланного нам святым Антонием.

В соседнем помещении послышался шум. Там, несомненно, находилась кухня, дверь которой оставалась полуоткрытой.

– Останетесь довольны, сеньор, – уверил хозяин. – Сейчас встанет моя хозяйка, и сразу все будет готово. Уверяю вас, что вино у нас самое лучшее. Такое ни за какие деньги не купишь. Свинину мы, будто нарочно, получили только вчера. Давай, Уго, брось на угли охапку сухой лозы. Не видишь, что ли, что дворянин трясется от холода? Иди и пни как следует эту бездельницу Лилию. Пусть просыпается и спускается в погреб. Нам всем надо поторопиться. Я хочу, чтобы господин француз даже в Париже рассказывал, как хорошо его приняли в нашем бедном доме!

Уго наконец оставил в покое фаянсовое блюдо и полотенце цвета чернил. Побеги лозы разгорелись на тлеющих углях, а в кухне громко загудела затопленная печь. Все складывалось как нельзя лучше. Сезар повернулся спиной к огню, затем повернулся к нему лицом и с довольным видом наблюдал, как от его униформы валит пар.

Тем временем ласковый хозяин сновал между кухней и столовой, Уго накрывал на стол, а Лилиа, девочка печальная и бледная, но очень красивая, принесла кувшин с полученным накануне вином. Она поставила его на стол и забилась в угол.

В углу было темно, но Сезар разглядел ее большие черные глаза, следившие за ним с каким-то странным интересом. Впрочем, ему не было никакого дела до этой девчонки. Гораздо больше его интересовал Уго, который вновь схватил свое фаянсовое блюдо и стал усердно его тереть. Действия здоровяка Уго были такими же, как и у девочки: он так же пялил на капитана свои дикие воспаленные глаза, но делал это лишь тогда, когда считал, что на него никто не смотрит.

Коротышка хозяин скрылся за дверью кухни и через мгновенье вернулся, держа в руках стакан, с которого капала вода. Протянув его Сезару, он с неизменной улыбкой сказал:

– Благородный кавалер, я сам помыл ваш стакан и предлагаю вам перед ужином отведать этого великолепного южного вина.

Сезар уже открыл рот, чтобы сказать: «Дорогой хозяин, с моей стороны отказа не будет», но тут его взгляд неожиданно упал на маленькую Лилию, забившуюся в темном углу. Девочка приподнялась, и ее очаровательное личико вышло из тени, черные глаза светились, а взгляд был очень красноречивым. Жест ее пальца, вытянутого в направлении кувшина, был настолько властным, что уже не требовалось никаких слов. Казалось, она хочет скомандовать: «Не пейте!»

Сезар был крайне удивлен, но его улыбка по-прежнему оставалась безмятежной.

– Во Франции, дружище, никогда не пьют перед едой, – объявил он со всей доступной ему простотой. – Это противоречит правилам гигиены.

На бледном лице девочки показалась улыбка.

Ласковый хозяин поначалу нахмурился, но, совладав с собой, сказал:

– В каждой стране свои обычаи. Ваша милость может выпить и во время еды.

В этот момент распахнулись приоткрытые створки кухонной двери, и показалась хозяйка. Она несла оловянное блюдо, на котором дымились куски жареной свинины. Сезар с первого взгляда узнал эту женщину, которую он, впрочем, ни разу в жизни не видел, и от всего сердца поздравил себя с тем, что подчинился безмолвному приказу девочки, которая уже успела положить голову на колени и притвориться спящей.

Хозяйка оказалась высокой, крепкой и была сложена, как мужчина. Когда она улыбалась, были видны ее ослепительно белые зубы, поражавшие своими огромными размерами. Она заметно косила на оба глаза, а ее рыжие волосы были заплетены в шесть косичек, каждой из которых за глаза хватило бы любой женщине.

Сомневаться не приходилось, ранее услышанное описание оказалось абсолютно точным. Это была та самая галисийка, Барбара Мунос, которая проткнула вилами бедного старого еврея из Каталаюда, она же кошмарная хозяйка «Убитого быка» и любовница бандита Урбана Морено.

Господа, в ту пору капитану Сезару было всего двадцать два года, но он уже немало повидал на своем веку. На улыбку галисийки он ответил улыбкой и радостно всплеснул руками при виде долгожданного оловянного блюда.

– За стол! – воскликнул он и забросил в угол свои шляпу и плащ.

– За стол! – повторила хозяйка, ставя блюдо на скатерть.

– Пресвятая Дева, – добавила она, – какой славный сеньор! Отдайте мне все, что помешает вам спокойно поесть, отдайте ваши пистолеты, ненужные в этом мирном доме, вашу шпагу и остальные принадлежности. Располагайтесь, как вам будет угодно…

Чтобы слово не расходилось с делом, она протянула руки, намереваясь забрать у капитана его оружие, но тот остановил ее, развязно схватив за подбородок.

– В каждой стране свои обычаи, прекрасная хозяйка, – сказал он, продолжая улыбаться. – Во Франции все эти принадлежности не мешают нам есть с большим аппетитом.

Уго продолжал невозмутимо тереть фаянсовое блюдо грязным полотенцем. Хозяин и хозяйка обменялись взглядами, после чего галисийка пробормотала:

– Как пожелаете, сеньор. Я хотела как лучше.

– А я чрезвычайно благодарен вам, хозяйка… Ну что ж, попробуем ваш ужин.

Капитан уселся, изобразив на своем лице полное спокойствие. Бросив мгновенный взгляд на девочку, он не заметил никакого предупредительного сигнала и положил себе на тарелку два изрядных куска свинины. Затем он сам отрезал себе хлеба и стал есть, не скажу, что с большим аппетитом, но и без отвращения. Беспокоило его одно лишь вино.

Хозяин и хозяйка отрезали себе по куску хлеба и положили на хлеб по куску мяса, взяв его с блюда капитана, но вино себе налили из отдельного кувшина. Ели они стоя и запивали еду вином. Между делом хозяйка сказала:

– Вино из Роты[36], которое мы вам подали, не предназначено для таких бедных людей, как мы.

– За здоровье благородного кавалера! – прожевав кусок, провозгласил коротышка хозяин.

Сами понимаете, джентльмены, что отступать капитану было некуда. Дай он малейший повод, и сразу прозвучал бы сигнал к атаке, причем из трех возможных нападавших двое – Уго и галисийка – представляли серьезную опасность. К тому же невозможно было понять, был ли в доме кто-нибудь еще, и не прятался ли кто-нибудь на кухне.

Капитан наполнил свой стакан. Девочка вновь выставила вперед палец.

– Прошу вас, хозяйка, уберите лампу, – сказал капитан. – У меня неважное зрение, и я с трудом переношу свет. За ваше здоровье.

Он разом осушил стакан как раз в тот момент, когда хозяйка загораживала лампу кувшином. Уго, прекративший тереть блюдо, чтобы все как следует разглядеть, тяжко вздохнул, увидев, как исчезло содержимое стакана, после чего вновь принялся орудовать своим черным полотенцем.

– Сеньор, – со смехом заметила галисийка, – это хорошо, что вы не переносите свет, потому что лампа скоро погаснет, а у нас в доме нет ни капли масла и ни единой свечи… Конечно, у нас здесь не то, что в парижских гостиницах, где, как говорят, всего вдоволь… Хватило бы только масла в лампе, чтобы отвести вас в вашу комнату.

– Идти недалеко, – отозвался ласковый хозяин, – я сам отведу его милость… А что вино? Как вы его находите?

– Вино божественное.

– Ну, так пейте вдоволь. За полный кувшин мы берем столько же, сколько за стакан.

Судя по великолепному запаху, вино и вправду было отличное. Но капитан мог судить только по запаху, поскольку воспользовался приемом, которому обучился в Германии, и, когда передвигали лампу, вылил вино себе за пазуху. Прием этот, конечно, наивный, и после него вся грудь становится мокрой, но в ту ночь капитан меньше всего боялся вымокнуть.

Ему пришла в голову очевидная мысль предложить хозяевам выпить вместе с ним отравленный нектар. Но, подумав, он решил, что это ни к чему. Ведь если он прижмет их к стенке, то такой шаг лишь ускорит страшную развязку. А пока обстановка оставалась спокойной, сохранялась слабая надежда, что все обойдется, и было бы лучше это спокойствие не нарушать.

Он осушил второй стакан, потом третий, каждый раз выливая вино за пазуху. Когда дело дошло до четвертого стакана, Уго подбросил блюдо в воздух и поймал его перед тем, как поставить в посудный шкаф. Казалось, что у этого здорового парня заметно улучшилось настроение.

Что касается хозяина и хозяйки, то они буквально млели от удовольствия. Галисийка заявила, что будет помнить его всю жизнь, а ласковый коротышка-хозяин пообещал, что до своего последнего часа будет молить за него Пресвятую Богородицу и всех святых.

Тем временем огонь лампы начал мигать. Капитан встал и отодвинул тарелку.

– Последний стакан, благородный иностранец, за ваше здоровье! – воскликнула хозяйка.

– В каждой стране свои обычаи, хозяюшка, – ответил Сезар. – Мы, французы, утолив жажду, уже больше не пьем.

– Тогда веди его, муженек, – скомандовала хозяйка. – Офицер, разумеется, доверит мне свои пистолеты, которые я просушу, и свою шпагу, которую я отполирую.

Сезар, расслабленный и веселый, как хорошо подкрепившийся солдат, немедленно ответил:

– Никто, кроме меня, никогда не прикоснется ни к моим пистолетам, ни к моей сабле.

– Я лишь хотела доставить удовольствие его милости. Вперед, Мунос, не то лампа погаснет.

То ли в лампе действительно закончилось масло, то ли галисийка незаметно сжульничала, но помещение действительно неожиданно погрузилось во тьму. Сезар решил, что наступил критический момент и изготовился. Его мокрая сабля скрипнула, покидая ножны.

В этот момент чья-то холодная рука коснулась его руки, и детский голос шепнул:

– Не сейчас.

– Что вы делаете, сеньор, что вы делаете! – закричал в ту же секунду коротышка-хозяин. – Разве можно убивать несчастного хозяина гостиницы за то, что в его погребе нет запаса масла? Возьми головешку, Уго! Посвети его милости, пока не случилось несчастье.

Уго раздул угли, и они осветили проход в коридор, который вел в спальню. Сеньор Мунос пошел впереди, а за ним с клинком в руке последовал капитан.

Пока они шли по узкому, сырому и темному проходу, задевая локтями за стены, из кухни донесся голос хозяйки, смеявшейся над трусостью своего Муноса.

Отсмеявшись, она сказала:

– Лилиа, марш в свою конуру, бездельница! Теперь все мы будем спать до самого утра.

Коридор, несомненно, был самым удобным местом для нападения. Капитан изготовился к нападению сзади, догадываясь, что на каждом шагу его может поджидать засада. Но ласковый хозяин спокойно довел его до спальни, которая оказалась просторной и хорошо проветренной комнатой.

– Да простит вам Господь все ваши прегрешения, – сказал он, пропуская капитана вперед. – Мы люди небогатые, но живем, как добрые христиане. Спокойной ночи. Завтра утром допьете свое вино… Ваша кровать слева… Не желаете ли что-нибудь еще?

Услышав отрицательный ответ капитана, хозяин вновь пожелал доброй ночи и исчез за дверью. Капитан остался один. Первым делом он решил убедиться в том, что в комнате никто не прячется. Для этого он исследовал на ощупь все стены, ткнул в каждый уголок саблей и только тогда составил окончательное представление о помещении, в котором ему предстояло выдержать осаду. Он был один, совсем один. Враг не мог прятаться внутри этих стен.

Но где он все-таки находился? На этот счет у него были большие сомнения, которые нисколько не поднимали ему настроение. Что касается действующих лиц, то тут все было очевидно: ужин ему подавали Барбара Мунос собственной персоной и ее муж. Но ведь он прошел по горам не меньше четырех лье и даже успел выйти на равнину. А значит, «Убитый бык», это логово семейства Мунос, должен был остаться далеко позади. И откуда взялась привидевшаяся ему в ночи деревня со всеми этими домами и колокольней?..

Понятно, что в ущелье Пенас не могло быть никакой колокольни.

А что, если семейство Мунос нашло себе новое логово? В горах ведь не часто встретишь гостиницу. Могли ведь муж и жена Мунос, разбогатевшие после ограбления старого еврея, построить для своего разбойничьего промысла новое логово, более правильно расположенное, в которое им легче заманивать свои жертвы.

Постепенно глаза капитана привыкли к темноте. Внезапно он заметил слабый луч света. Обернувшись в ту сторону, откуда исходил свет, он увидел окно, сквозь которое пробивались первые рассветные лучи.

Чтобы осмотреть саблю и перезарядить пистолеты, требовался более яркий дневной свет. На всякий случай капитан выглянул в окно. К тому времени гроза уже закончилась. По просветлевшему небу бежали последние облака, а где-то за горами еще слабо светился стареющий диск луны.

Не было сомнений, что перед глазами капитана предстал тот же самый пейзаж, который он смутно разглядел в ночной тьме. Все те же дома и та же колокольня… Но теперь в свете луны стало ясно, что кажущиеся дома были всего лишь причудливо расположенными скалами, а пригрезившаяся колокольня оказалась тощим тополем, росшим между двумя камнями внутри складки горных пород. Это было ущелье, суровое темное ущелье Пенас, к которому, словно ручьи, текущие в бездну, вели все горные дороги и тропы.

Он открыл окно, решив, что, во избежание теперь уже неминуемого нападения, самым правильным было бы сбежать из этого дома. Но снаружи капитан увидел резко обрывавшуюся площадку, на краю которой и был построен дом. Сразу за площадкой находился обрыв глубиной не менее двадцати туазов. Чтобы преодолеть такую кручу понадобились бы крылья.

Прямо над обрывом раскачивалась вывеска, скрип которой на ржавых петлях он расслышал в ночи. На вывеске было изображено гигантское животное, мохнатое и рогатое, лежавшее в луже крови, а на черном фоне белыми буквами были написаны слова, после прочтения которых сердце само уходило в пятки: «Убитый бык».

– Так я и знал! – воскликнул Новый Мост, как только сеньор Педро остановился, чтобы перевести дыхание.

– Черт побери! – поддержал его Тулузец. – Теперь он наверняка найдет в комнате труп, положит его на кровать и накроет одеялом, чтобы нападающие набросились не на него, а на мертвое тело. Что ж, это неглупо!

– Это слишком старый прием, – возразил ему Милый Августин. – Думаю, что, скорее всего, он свяжет простыни и спустится на них с балкона.

– Или возьмет и заберется на крышу, – предположил Морен. – Мы пользовались такой уловкой, когда, будучи в Баварии, пошли в разведку и попали в плен… Послушаем продолжение. Испанец и вправду неплохой рассказчик.

– Вы полагаете, сержант, что так все и было на самом деле? – спросил Никчемный. – И неужели где-то вправду стоит это самый «Убитый бык»?

– Я думаю, что так бы и было в этой стране вралей, если бы не капитан Фантом, который способен перепрыгнуть через шестиэтажный дом и пролезть в замочную скважину… А теперь я всем приказываю умолкнуть!

– Господа, – сказал гонец, продолжая свой рассказ, – только что я представил вам одного из главных персонажей нашей истории. Согласно легенде, с именем капитана Фантома связаны его многочисленные влюбленности, но одновременно известно, что у него имелись две очень чистые, я бы сказал, рыцарские привязанности, которые нисколько не конфликтовали между собой. Я имею в виду его нежные чувства к кузине, Бланш де Кабаниль, и к одной восхитительной незнакомке, которая прошлой зимой вскружила голову всему Мадриду. С Бланш де Кабаниль нам еще предстоит познакомиться, а другая барышня нам уже знакома…

– То есть как? – удивился Красный Дик. – Вы имеете в виду ту бледную девочку?..

– Девчушку из гостиницы? – уточнили несколько голосов.

– Лилиа!

– Ну да, джентльмены, Лилиа… И отважные французы, которые оказывают мне честь, слушая меня с исключительным вниманием, за которое я им благодарен, могут подтвердить мои слова… Уверен, что все они уже слышали это имя.

– Слышали, черт побери! – дружно ответили пехотинцы.

А Милый Августин, подкрутив ус, добавил:

– При всем уважении, которое я испытываю к лейтенанту и всей честной компании, не могу не подтвердить, что отзывы о ней были самые благоприятные…

– Так же, как и о капитане Фантоме, – многозначительно добавил Морен. – Судя по всему, это две стороны одной и той же тайны. При этом упомянутая вами особа – это реальная молодая дама во плоти, красивая, как богиня, и одетая лучше самой королевы. Уж я-то знаю, потому что однажды вечером стоял в карауле у королевского дворца…

– У дворца короля Жозефа? – спросил кто-то из присутствующих.

– Именно так.

– И эта особа направлялась к королю?

– Такое возможно, потому что она вошла в кабинет короля, оставив дожидаться в приемной одного маршала Франции и двух испанских министров… И никто из них даже не пикнул…

– Мы еще вернемся к этому вопросу, – перебил его сеньор Педро. – А пока что обратимся к Сезару де Шабанелю. Как утверждают его биографы, он был человеком необузданного темперамента и отличался редкой храбростью, но согласитесь, что в том положении, в котором он оказался, и перед лицом грозивших ему опасностей трудно оставаться невозмутимым.

Итак, Сезар самым тщательным образом зарядил свои пистолеты и привел в порядок клинок в ножнах, после чего начал размышлять о том, что ему стоило бы предпринять. В первую очередь, следовало терпеливо ждать. По его оценке, злоумышленники должны были оставить его в покое где-то на час, а то и на два, чтобы как следует подействовал опиум или яд, подмешанный в вино. План действий врагов был ему ясен как день, и для этого не обязательно было обладать даром ясновидения.

Испанские бандиты становятся смелыми, лишь когда речь заходит о спасении собственной жизни. Кроме того, они исключительно ленивы, как, впрочем, и вся испанская нация. Что касается хозяев гостиницы, то они несмотря на свой численный перевес, для надежности решили воспользоваться еще и отравленным вином, а еду не стали сдабривать ядом лишь по той причине, что сами хотели отведать дорогое лакомство.

Следовательно, им надо было предоставить гостю возможность либо спокойно умереть от яда, либо, в случае одурманивающего зелья, заснуть мертвым сном. Сам Сезар даже не догадывался о том, что именно было подмешано в вино, потому что ни один атом ядовитого пойла не попал в его желудок.

Минут десять он мерил шагами комнату, наблюдая за тем, как медленно светлеет небосклон. Как вы сами понимаете, его ни разу не посетила мысль о том, чтобы улечься в постель. Через десять минут он рухнул в кресло, а затем резко вскочил, чтобы забаррикадировать дверь. При этом он думал: «Если их не больше пяти, то я непременно с ними разделаюсь: двоих убью из пистолетов, а троих зарублю саблей…»

В этот момент кто-то тихо поскребся в дверь, которую он только что перекрыл комодом. Сезар взвел курок одного из пистолетов и задержал дыхание.

– Сеньор иностранец, – послышался чей-то тихий голос, – сеньор иностранец!

Сезар не стал отвечать. Меньше всего он помнил в тот момент о маленькой Лилии.

– Сеньор иностранец, это я… которая пальцем подавала вам знак… Иисус-Мария!.. вы что, спите или выпили вина, несмотря на мое предупреждение?

Капитан сразу все понял. Он отодвинул комод и открыл дверь. Лилиа вошла в комнату и сразу кинулась к кровати. Из груди у нее вырвался крик ужаса. Сезар тоже подошел к кровати, которая пока еще не привлекала его внимание. Она была пуста, а темное покрывало казалось нетронутым. Лилиа конвульсивным движением схватила руку капитана и заставила его прикоснуться к простыне.

– Здесь мокро, – сказал Сезар, содрогнувшись от отвращения.

– Вы уже третий за эту ночь, – тихо выдавила из себя Лилиа сквозь плотно сжатые зубы.

– То есть как? Что значит, третий?

– То, чем вы намочили руку, это кровь!

Джентльмены, я вижу, что каждый из вас содрогнулся. Какое удовольствие рассказывать историю в такой аудитории, как ваша! А ведь среди вас нет ни одного, включая мисс Нед, как вы величаете Эдварда Уэлсли, кто не видел бы, как течет кровь на поле битвы, и ни одного, кто безумно и беззаботно не играл бы со смертью.

Поверьте, смерть смерти рознь. Битвам свойственны упоения, схожие с опьянением от любви. В разгар битвы смерть выглядит так же горделиво, как смотрятся цветы, растущие вокруг античного жертвенника.

Каждый солдат ощущает себя восходящим к алтарю и ему кажется, что на него взирает вся вселенная. Ему нашептали на ухо слова о грядущей славе и вложили в сердце любовь к родине, поэтому в свой последний час он испытывает двойной религиозный восторг, который складывается из веры в героизм и веры в святое мученичество.

Но совсем по-другому видится смерть, лишенная ореола величия, смерть отталкивающая, смерть в одиночестве, во тьме, смерть быка на бойне, смерть от страшной раны, когда перерезано горло, когда от удара жуткой дубиной сквозь проломленный череп выплескивается мозг, смерть, когда истекающий кровью труп выбрасывают в проулок, привычный к потокам крови… Капитан Сезар де Шабанель ничем не отличался от вас, джентльмены. Он десятки, сотни раз демонстрировал беспримерное бесстрашие. Однако в тот раз он отшатнулся, оцепенев от ужаса и страха.

– В постели никого нет, – пробормотал он, словно испытывая сомнения. – Я не вижу никаких человеческих останков.

Перед кроватью по испанской моде была устроена ступенька. Вам, конечно, доводилось видеть такие ступеньки, которые открываются на манер крышки ящика или сундука, где хранится разное барахло. Лилиа вскрыла ступеньку, и в этом прямоугольном, как гроб, ящике Сезар разглядел бледный контур совершенно голого трупа.

Лилиа отнеслась к этому зрелищу абсолютно холодно. Она так же привыкла к подобным вещам, как вы привыкли к бойне на поле боя.

– Когда вы постучали в дверь, они как раз заканчивали свое дело, – сказала она. – Поэтому не успели сменить постельное белье. По этой же причине они сделали вид, что в доме нет масла, а Барбара Мунос незаметно погасила лампу.

Сезар невольно попытался разглядеть черты лица трупа, но чем больше он вглядывался, тем более расплывчатыми они выглядели в ночи. Лицо мертвеца колыхалось перед его глазами, то удаляясь, то приближаясь, а он все никак не мог оторвать взгляда.

– Вы сказали, – прошептал он, – что я уже третий.

– Да, двое других пришли раньше вас.

– Но здесь только один.

– Другого повесили в погребе. С ним они вообще не церемонились. Этот несчастный недомерок водил путников в Медину-Коэли через Адамово ущелье.

– Жибоз! – воскликнул Сезар. – Значит, они убили это несчастное создание?

– Морено притащил его, как собаку, на веревке, и они даже судили его в погребе за то, что в горах он вел себя неосторожно и якобы предал их. Уго сделал веревочную петлю и плачущего горбуна подвесили к своду.

– Он умер?

– Нет, сеньор… Я обрезала веревку, когда явился второй и меня отправили в погреб за отравленным вином.

– Это и есть второй?

Скрюченный палец капитана указал на труп.

– Он и есть, сеньор, – спокойно ответила Лилиа.

– Вы знаете, как его звали?

– Нет, сеньор.

– Он был молод?

– Совсем молодой… и очень красивый, это уж точно… Какой-то сын богатых родителей, который совсем недавно надел униформу.

У капитана сжалось сердце. Каждое произнесенное слово укрепляло его печальную уверенность.

– Господи!.. – произнес он. – Совсем молодой… очень красивый… недавно надел униформу…

– На нем была униформа офицера наваррских рекрутов, сеньор.

– Вальверде, – прошептал Сезар, склонившись к останкам молодого человека. – Диего Вальверде… Сбежав, он первым нашел свою смерть… А ведь лишь несколько часов тому назад он смеялся, пил вино, рассказывал о своей любовнице и о старой матери… Он улыбался, но и дрожал от страха, ведь он был совсем еще ребенок. А Бог послал ему страшные предчувствия… У нас было шапочное знакомство, но я обещал защитить его и останусь его должником, если не пролью свою кровь.

– Надо отомстить за него, сеньор, – тихо произнесла Лилиа, глаза которой светились в ночи.

Сезар повернулся к ней и с упреком в голосе спросил:

– Почему же вы не предупредили его, как меня?

– Я предупредила и даже лучше, чем вас, сеньор. Я шепнула ему на ухо. Но при виде Барбары он оцепенел от страха. Он не мог отвести глаз от ее шести косичек, от огромных зубов этой зверюги, от отрезанного пальца. Он понимал, куда попал, и понимал, что его ждет. В его случае отравленное вино было лишним. Его зарезали во сне, но если бы он проснулся, то не смог бы оказать сопротивление.

– Кто его зарезал?

– Барбара и сеньор Морено… Потом пришел Мунос и прикончил его.

– А что делал Уго?

– Он самый сильный и самый храбрый из них. Его пускают вперед, когда могут оказать сопротивление. Прежде он был хорошим человеком, но Барбара сделала его пьяницей. Напившись, он все видит в красном цвете.

Из коридора послышался какой-то негромкий звук. Сезар бросился к двери и вновь забаррикадировал ее.

– Не спешите, – спокойно произнесла Лилиа. – У нас есть еще целый час. Это Демонио, хозяйский кот. Он почуял кровь.

Два огонька загорелись в темноте. На полу промелькнула тень, издавшая утробное урчание, после чего животное одним грациозным скачком запрыгнуло на кровать и принялось лизать простыню. Кот лениво потянулся и теперь казался длинным, как пантера. Сезар одним ударом сабли разрубил его надвое. Лилиа захлопала в ладоши, и впервые за все время послышался ее детский смех.

– Вот и убили Демонио, – сказала она. – Я его очень боялась. Мне все время казалось, что когда-нибудь он выпьет и мою кровь… Вот и убили Демонио, хозяйского кота! Это добрый знак. Сеньор француз, когда вы их всех перебьете, возьмите меня к себе служанкой.

– Вы полагаете, Лилиа, что мы справимся с ними? – спросил капитан.

– У вас точно все получится! Они смелеют, только когда жертва спит или у нее агония. Смелые тут только хозяйка и Уго, когда напьется, а остальные трусливы, как зайцы…

– И даже бандит Морено?

– Морено как раз самый трусливый. Сидя в засаде, он дрожит от страха, а когда видит дуло пистолета, у него зубы начинают стучать.

– А почему вы считаете, что впереди у нас целый час?

– Потому что я видела, как они пируют в столовой. Эта комната находится в другом конце дома. Урбан Морено играет на гитаре и сладким голосом поет галисийке сегидилью, она ласкает его бороду и волосы, а в это время сеньор Мунос готовит вино с медом и закуски. Закончив сегидилью, они вдвоем курят одну сигарету. Урбан пьет сладкое вино, а Барбара предпочитает агуардьенте, которое ей наливают целыми стаканами. Тем временем Уго и два оборванца, подручные Морено, допивают остатки вина из бутылок. Ну а сеньор Мунос пьет только воду.

– Получается, что всего их полдюжины, – быстро подсчитал Сезар.

– Разве это много для капитана французской армии?

– Я рассчитывал, что будут пятеро, – пробормотал Шабанель. – Ну, пусть будет еще один… Скажите, девочка, Урбан Морено был в доме, пока я ужинал?

– Он появился в одиннадцать часов, и с тех пор они вас ждали, потому что на дне пропасти Морено обнаружил только вашего коня… Хороший конь, им было жаль, что он разбился… А конь молодого лейтенанта сейчас в конюшне, и завтра на нем можно будет уехать. Пока вы ужинали, сеньор, Урбан Морено отмывал на кухне окровавленные руки. Из своего угла я видела, как он несколько раз целился в вас, но я уже говорила, что они боятся бодрствующих людей.

– Лилиа, – сказал капитан, – вы вели себя очень благородно и спасли мне жизнь. Если Бог поможет выбраться отсюда, то я никогда вас не оставлю. Нам, солдатам, не требуются служанки. Вы, Лилиа, станете моей младшей сестрицей.

В странах, достигших высокого уровня развития, разбойничьи притоны устраиваются со всеми удобствами, оборудуются лазейками, тайными выходами, люками, механизмами, словом, выглядят, как театры, которыми руководят богатые импресарио.

Испания же похожа на богатого скупца, умирающего с голоду посреди своих сокровищ. Несмотря на все золото, вывезенное из Нового Света, она выглядит все такой же тощей и оборванной. Ее преступники не имеют ничего общего с красивыми итальянскими бандитами или с рыцарями с большой дороги, которыми всегда гордилась Англия. Испанские бандиты трусливы, они всегда голодные, грязные, их притоны бедны, плохо оборудованы и находятся в жалком состоянии. Своим жертвам испанские убийцы никогда не дают возможность достойно умереть. В общем, в этом вопросе, как и во всем остальном, Испания нуждается в серьезной модернизации.

У капитана возникали подозрения, что где-то в его комнате имеется двойное дно, какой-нибудь лаз в полу или потолке, специальные проходы в стенах, но ничего подобного не было и в помине.

Уже наступил девятнадцатый век, но это разбойничье гнездо было оборудовано хуже любого средневекового притона. Здесь был только один проход, коим являлся коридор, и только один вход в единственную дверь. Этим и ограничивались все пути передвижения жестоких убийц. Перегородив дверь комодом, Сезар исчерпал все возможности укрепления своих позиций. Сам Вобан[37] не смог бы соорудить здесь лучшей фортификации.

Примерно в половине пятого утра, когда луна уходила за горизонт, и сгущались утренние сумерки, Сезару, который с лихорадочным нетерпением ожидал развязки, почудилось, что в конце коридора что-то заскрежетало. Он мгновенно поднялся из кресла и притаился у двери.

– Когда вы разрядите свои пистолеты, сеньор, – произнесла девочка, сохранявшая странное спокойствие, – я дам вам пистолеты лейтенанта, которые держу при себе.

– Полагаете, что они идут сюда?

– Луна ушла с небосклона. Значит, время пришло.

После неожиданного скрежета на несколько секунд воцарилась тишина, затем в коридоре, который усиливал звук, как акустическая труба, послышался приглушенный смех.

– Ты слишком много выпила, галисийка, любовь моя, – произнес чей-то голос.

Сезар сразу узнал его, поскольку слышал этот голос дважды: один раз во дворе гостиницы в Медина-Коэли, пока ждал, когда приведут его коня, а во второй раз в горах, на дне Адамовой пропасти. Тот же самый голос произнес: «У этих французов всегда с собой веревка повешенного! Здесь никого нет, кроме лошади!»

– Это Урбан Морено! – прошептала ему на ухо Лилиа.

– Тихо, дети мои, не шумите! – послышался издалека ласковый голос сеньора Муноса.

Барбара тут же ответила:

– Ба, какой предусмотрительный папаша! Да ведь наш гость выпил четыре больших стакана! Клянусь, что сейчас он спит мертвым сном.

Опять что-то заскрежетало, на этот раз ближе к прогнившей лестнице, и почти сразу в щели под дверью показался луч света.

– Похоже, они разжились маслом для лампы, – спокойно сказал Сезар.

Этот молодой воин умел в момент опасности подавить в себе тревожное волнение.

Дрожь, охватившая его при виде ужасного зрелища, давно унялась. Теперь голос капитана был твердым и уверенным.

В льющемся из окна зыбком свете было видно, как он замер перед входной дверью, держа в одной руке саблю, а в другой пистолет, и так стоял, прямой и высокий, словно символ бесстрашия.

Он почувствовал, как кто-то поцеловал его руку, и услышал, как Лилиа тихо произнесла:

– Браво, сеньор француз! Как приятно смотреть на отважного человека!

За окном все больше светлело. Коридор наполнился звуками тяжелых шагов. Казалось, что к его комнате движется огромная толпа.

– Не шумите! Не шумите! – повторял сеньор Мунос.

– Ты что, не слышишь, как он храпит? – спросила Барбара.

– Моя прекрасная королева, – проворковал Урбан Морено, – как мне хочется надеть на вашу шею цепочку от его часов.

– Всем стоять! – скомандовала королева. – Давайте выпьем по последней. Все-таки мы за одну ночь разделались с двумя симпатичными молодыми людьми, а у меня нежное сердце.

Сезар приник к двери и прильнул глазом к щели между дверью и косяком. Теперь он точно знал численность армии, собиравшейся идти на приступ. Впереди всех шла галисийка Барбара, державшая в руках вилы, три зубца которых когда-то пронзили грудь старого еврея из Каталаюда, как, впрочем, и тела других жертв. В тот самый момент она вставила в рот горлышко от бутылки. Голову она закинула назад, демонстрируя неправдоподобное богатство своей шевелюры. За ней шествовал Урбан Морено, молодой мужчина с бледным лицом, обрамленным черной, как чернила, бородой. Он был вооружен до зубов. Пояс его отвисал под тяжестью пистолетов и кинжалов, а в руке он нес большой мушкетон, в широком жерле которого виднелся заряд. Этому мушкетону была уготована роль штурмового орудия. В другой руке он держал фонарь.

На Урбане Морено был шикарный костюм кастильского махо[38], правда очень ветхий, а местами даже залатанный. Несмотря на свою репутацию и любовь всемогущей галисийки, Морено был отвратительным мерзавцем и жалким типом в полном смысле этого слова.

Сразу за ним в узком коридоре шагали два его помощника, оборванные, как последние нищие, и жестокие, как дикари, населяющие самые опасные кварталы Лондона, джентльмены. Я мог бы выразиться по-другому и сказать, что они были кровожадны, как волки. Но это было бы слишком слабое сравнение. Оба были тощие, изможденные, грязные и заросшие до бровей. Такой мерзкий вид они приобрели не столько из-за совершенных преступлений, сколько из-за глубокой внутренней порочности. Как и их хозяин, они были вооружены мушкетонами.

Замыкали шествие сеньор Мунос и Уго, который, вместо фаянсового блюда и полотенца, держал в руке короткую железную булаву толщиной с его руку. Такая булава считается весьма грозным оружием. А еще он нес за пазухой кухонный нож. Замыкал процессию сеньор Мунос. В одной руке он нес второй фонарь, а в другой молоток кровельщика. Этот инструмент особенно полезен, когда надо завершить работу, начатую самыми смелыми членами банды.

Гвардия «Убитого быка»

Галисийка сделала последний глоток и передала бутылку Морено, но тот был очень бледен и не смог заставить себя приложиться к бутылке. Два его оборванных помощника прикончили бутылку, не обращая внимания на рычание Уго, требовавшего свою долю.

– Вперед! – произнес коротышка Мунос. – Вперед, дети мои!

– Вперед! – повторила галисийка и решительно взмахнула вилами.

Все повторили за ней: «Вперед!», но никто не тронулся с места. Урбан заявил, что необходимо сосредоточиться и посовещаться.

– Меня никто не может обвинить в трусости! – объявил он. – Мое имя отзывается громоподобным эхом в горах и на равнине, оно приводит в ужас путешественников, Санта-Эрмандаду и даже регулярные войска. Но сейчас мы имеем дело с французом, а я слышал в городе, что есть на свете такие негодяи, именуемые ясновидящими, которые защищаются как тигры, даже во сне.

Капитан и представить себе не мог, что в комнате, где покоился несчастный Вальверде, кто-то сможет улыбнуться, но величественная поза Морено до того забавно контрастировала с наивностью его слов, что Сезар непроизвольно улыбнулся.

– Я никогда ничего подобного не слыхала! – отозвалась галисийка и широко раскрыла глаза, косившие больше обычного из-за пьянства и волнения. – А вы что скажете, сеньор Мунос?

– Я тоже, женушка, ничего подобного не слышал… Давай, отважный Урбан, толкай дверь, которую я оставил открытой.

– Я настаиваю, чтобы мы провели совещание, – не сдавался главный бандит, бросая неуверенные взгляды на дверь. – Выпустите против меня двадцать четыре всадника Эрмандады, и я их всех уложу на землю… Но здесь… здесь узкий коридор… а в комнате француз, то есть дьявол во плоти… Пусть кто-то другой откроет дверь, и я сразу разряжу в кровать свой мушкетон…

– А если он не лежит в кровати… – недовольным тоном возразил Уго.

– Значит, он нас слышит! – отозвался сеньор Урбан и немедленно спрятался за широкой спиной своей прекрасной королевы.

Такое логическое умозаключение внесло неуверенность в ряды нападавших бандитов. Кое-кто попытался протиснуться в арьергард атакующей колонны, но Уго так рьяно заработал локтями, что в результате малодушные были оттеснены в авангард, а сам он оказался непосредственно у двери.

– Когда у хозяев болят животы, – произнес он, – в доме командуют слуги. Каждого, кто попытается сбежать, я лично прибью на месте. А вы приготовьте свои мушкетоны и постарайтесь не перепутать меня с французом, который умер бы со смеху, если бы увидел вас через щели в двери. Я открываю. Вы готовы?

– Погоди, Уго… – начал было сеньор Урбан, клацая зубами от страха.

Но два других оборванных бандита взяли мушкетоны наизготовку и сказали:

– Мы готовы.

Уго, как мог, вжался в стену, и левой рукой осторожно откинул крючок. В тот же момент в комнате прогремел первый выстрел, пуля вырвала щепки из прогнившей двери, и первый из двух оборванных бандитов со страшным воплем рухнул на колени. Урбан выпустил из рук свой мушкетон и грохнулся на живот. Третий бандит разрядил свое оружие в дверь, отчего она стала похожа на решето.

– Отлично, Хулиан! – воскликнул Уго. – Ему точно досталось!

Теперь в коридоре на ногах оставались только галисийка и бандит, разрядивший свой мушкетон. Коротышка Мунос после первого же выстрела сбежал на лестницу и там с невероятной скоростью перебирал свои четки.

Как только Уго размахнулся, чтобы выбить дверь палицей, в комнате прогремел второй выстрел, и здоровяк, корчась от ярости и боли, схватился за плечо.

– Хо-хо! – воскликнул он. – Вот ты и израсходовал последнюю пулю, проклятый язычник! Оба твои пистолета пусты, и у тебя осталась только сабля. Ты укусил меня, а я поджарю тебя на решетке!

Палица вновь взметнулась и обрушилась на дверь, которая разлетелась вдребезги. Бандит и галисийка инстинктивно прижались к стене. Свет двух фонарей проник в комнату и в его лучах показался капитан, стоявший позади комода. В зубах он держал саблю, а в каждой руке по пистолету Вальверде.

Уго невольно отступил под его прямым и холодным взглядом, но он был настоящим кабаном, и, если бы остальные были такими же, как он, то капитану пришлось бы худо. Слуга окинул взглядом свое войско и поднял Урбана за волосы.

– Хозяйка, – сказал он галисийке, которая была сильнее и храбрее всех остальных, – поставьте его впереди всех, а если он попытается сбежать, то у вас есть вилы… Эй, Хулиан, хватай мушкетон своего товарища и вперед! А я обойдусь тем, что у меня есть.

Он бросился на комод и легко отбросил его в сторону. Сезар попытался выстрелить в него, но у него ничего не вышло: капсюли пистолетов Вальверде были слишком старыми. Правда, второй пистолет все-таки пригодился. Его рукоятка попала точно в лоб могучего слуги. Тот остановился как вкопанный и зашатался. В этот момент весь дом содрогнулся от выстрела.

Это сеньор Урбан, взбадриваемый вилами королевы, закрыв глаза, разрядил свой мушкетон. Правда, выстрел никого не убил, а только разнес на куски фонари. И тут среди всяческих обломков, клубящегося дыма, тьмы, проклятий и скрежета завязалась битва вслепую.

От страха бандит помутился рассудком. Он бросился вперед, все круша налево и направо и натыкаясь на стены. Галисийка в темноте тыкала вилами куда попало, а Уго, воя, как дикий зверь, размахивал своей железной палицей.

Описать такую кучу-малу нет никакой возможности. Это был настоящий шабаш ужаса и безумия. Слышался лишь звук протыкаемых тел и глухих ударов по черепам. Жуткие проклятия перемешались с призывами к Господу и Пресвятой Деве, а победные крики сменялись жалобными воплями.

На полу образовались липкие и скользкие лужи крови, бандиты скользили и падали как подкошенные. Уго, словно в бреду, не глядя, крушил все вокруг, будто мельничный жернов, перемалывающий все, что в него попадет. Хозяйка громко считала всех, кого ей удалось убить, позабыв, что враг у них был только один, а ошалевший от своих бессмысленных действий Урбан в сотый раз вонзал кинжал в окоченевший труп Вальверде. И над всем этим гамом и грохотом витал пронзительный крик сеньора Муноса, вопившего на лестнице:

– Вперед, дети мои! Вперед! Вперед! Смелее!

Каждый добросовестно и не ленясь рвался вперед. Но постепенно шум и беспорядочные движения начал утихать. Голоса смолкали один за другим. Тишина воцарялась поэтапно, как сгущается тьма в помещении, где один за другим гасят огни.

Наконец заглох последний стонущий крик и все умолкло за исключением голоса ласкового коротышки Муноса, который в последний раз произнес:

– Смелее, дети мои! Впере…

Последний слог застрял у него в горле, из которого вырвался предсмертный стон, и наступила мертвая могильная тишина.

– Эй, девушка! – воззвал из тьмы Сезар. – Где вы? С вами все в порядке?

– Я рядом с вами, сеньор, – откликнулась Лилиа и прикоснулась губами к его руке.

Неожиданно в коридоре раздался взрыв пронзительного смеха и вспыхнул свет. В конце коридора возник чудной силуэт Жибоза. В одной руке он держал лампу из столовой, а другой рукой тянул за ухо – за неимением волос – трупик ласкового Муноса, которого он одолел в тяжелом бою.

В свете лампы возникла картина невероятной бойни. Все три зубца вил галисийки вонзились в грудь Морено, оцепеневшая рука которого сжимала кинжал, воткнутый в тело лежавшего в ящике Вальверде. Железная палица Уго лежала на размозженном черепе хозяйки, а все его десять пальцев сжимали горло бандита, пытавшегося дотянуться до страшной раны на горле гиганта.

На сабле Сезара запеклась кровь именно из этой раны. Сезар нанес только один удар, а сам не получил никаких ранений. Все остальное было результатом действий самих шакалов, которые разорвали друг друга, обезумев от пьянства и ужаса.

На рассвете капитан и маленькая Лилиа отправились в Бухаррабал на лошади Вальверде, которую вел под уздцы Жибоз.

Приходится признать, что история, случившаяся в «Убитом быке», не произвела большого впечатления на французских пехотинцев, но зато она сильно вдохновила шотландских гренадеров.

– Как же так – удивленно произнес Красный Дик. – Я полностью доверяю всему, что вы рассказываете о капитане Фантоме, сеньор Педро, но во всем происходящем я не вижу роли призрака. И еще: если бандит Урбан Морено был убит в этой потасовке, то почему сегодня он оказался во главе палачей из Эстремадуры?

– Видите ли, майор Моубрэй, – ответил гонец, – имя бандита в Испании имеет такую же ценность, какую в вашей стране имеет название торгового дома. В Египте король всегда носит имя Фараона. Урбан Морено погиб в ту ночь не от руки капитана, а от удара вилами, нанесенного Барбарой Мунос. Власти Сигуэнсы, явившиеся на следующий день, чтобы по-христиански похоронить останки Диего Вальверде, кинули тела Морено и его сообщников голодным псам. «Убитый бык» был снесен с лица земли, и еще целую неделю на это место приходили люди, пытавшиеся опознать обнаруженные там останки убитых. В ущелье Пенас установили более двадцати крестов, а на месте гостиницы устроили кладбище. Но все это уже принадлежит истории. А вот, что происходит в наши дни. В прошлом году дела заставили меня пересечь горы между Бухаррабалем и Мединой-Коэли. Так вот, могу поклясться, что в том же самом ущелье Пенас я собственными глазами видел новенькую гостиницу, на вывеске которой красовалось легендарное название: «Убитый бык». А совсем недавно только и было разговоров о том, что веселый бандит Урбан Морено на входе в Адамово ущелье напал на карету, ехавшую из Наварры. Из этого следует, джентльмены, что в нашей доброй Испании бандиты и головорезы бессмертны.

Что касается вашего второго замечания, майор, то я прошу вас проявить терпение. Чтобы превратиться в призрака, надо сначала пожить на белом свете. Сейчас я рассказываю вам о жизни капитана, а потом расскажу о его смерти и о том, что за ней последовало.

В славный город Мадрид капитан приехал не один. Отныне спутниками Шабанеля были его слуга Лазариль и его воспитанница Лилиа. Возможно, ему было небезразлично, что скажут в полку, увидев, что галантный драгунский офицер обзавелся горбатым слугой и красивой воспитанницей, но он был не из тех, кого может озаботить чужое вульгарное мнение. Слуга ему нравился, а воспитанница была дорога, как сестра, и этого было вполне достаточно.

Капитан и Лилиа

В Мадриде он не обнаружил своей матери. Неожиданно отношения графини де Шабанель с ее богатыми родственниками из семейства Гвадалупе де Кабаниль резко переменились. Дочь графини, Жанна, которую при дворе короля Карла называли не иначе, как Прекрасной Святой, покорила душу старого маркиза Бласа. Суровый сеньор, исполненный предрассудков, но ревностно охранявший честь и веру, почувствовал страстное желание принять это сокровище в свою семью. Его сын Анхель, натура ласковая, нежная и склонная к милосердию, относился к Жанне с истинно религиозным восторгом. Когда его отец рассказал ему о своих намерениях, он бросился ему в ноги и сказал:

– Сеньор, вы исполняете мое самое сокровенное желание. В молодости я мечтал лишь о том, чтобы мне принадлежало сердце Прекрасной Святой. Надеюсь, что теперь с Божьей помощью она будет ко мне благосклонна, хоть я и недостоин обладать таким сокровищем.

Старый маркиз и представить себе не мог, как горячо поддержат его намерение жена донья Менсиа и обе дочери, Бланш и Хоакина де Кабаниль, которые все это время оставались ангелами-хранителями семьи эмигрантов. Они, словно преступницы, скрывали от маркиза свои благие дела, поскольку в их семье воля отца и мужа считалась непреложным законом. Первым об изменении позиции маркиза рассказал графине его духовник, объяснивший ей, что прежняя непримиримость маркиза объяснялась его полнейшей лояльностью монархии и прочными религиозными принципами. Но теперь, пояснил духовник, его позиция изменилась под влиянием глубокого уважения к Прекрасной Святой и ее благородной матери.

Затем старый маркиз лично явился в скромный дом вдовы и принес свои извинения, после чего граф Анхель и Жанна де Шабанель обменялись кольцами. Начиная с этого дня, во дворце маркиза Бласа проживали две матери и три дочери. Так французские Шабанели и испанские Кабанили стали одной семьей.

Произошло это еще до того, как Наполеон нацелился на корону Карла IV[39]. Однако в стране в ту пору было уже неспокойно, и из-за недоверия к Годою[40], этому странному фавориту, которому симпатизировала скорее королева, чем король, взгляды испанцев обратились к наследнику короны Фердинанду, герцогу Астурийскому.

Годой и Фердинанд люто ненавидели друг друга. Годой, видя, как растет популярность молодого наследника, решил опереться на безоговорочную преданность маркиза Бласа. Дело в том, что в роду Кабанилей от отца к сыну передавалась готовность служить королю так же преданно, как самому Господу Богу. И вот Годой взял на себя смелость убедить старого маркиза в том, что он, как верный подданный короля, обязан устранять любые препятствия на пути монарха, даже если таким препятствием является принц крови.

Кабаниль предложил похитить Фердинанда прямо из королевского дворца и поместить его в крепость. На это Годой возразил:

– Даже самые прочные ворота крепости могут быть открыты.

Удивленный Кабаниль спросил:

– Вы желаете, чтобы его замуровали в могиле?

Тем временем в Эскуриале умерла юная герцогиня Астурийская, отравившаяся шоколадом, который, как утверждали злые языки, ей подал сам Фердинанд. Маркиз де Кабаниль прямо на пороге королевского кабинета набросился на Годоя, сорвал с него парик, разорвал на нем брыжи и при всех назвал убийцей. Тут появились король и королева. Король побледнел и схватился за сердце, а королева потребовала, чтобы маркиза Бласа де Кабаниля выслали в его имение в Сан-Роке, расположенное напротив Гибралтара.

Вот по какой причине Сезар де Шабанель не обнаружил свою мать в Мадриде. Он определил свою сестренку Лилию в монастырь Посещения Богородицы, чтобы там она научилась всему, что должна знать женщина, затем сел на коня и вместе со своим слугой Лазарилем отправился на юг.

В Испании, да и не только, в народе верят, что горбуны наделены острым умом и дают дельные советы. Если в этом мнении есть хоть капля правды, то Сезар сделал весьма мудрый выбор – ведь во всем братстве горбунов не сыщешь горбуна более горбатого, чем Жибоз.

Поскольку весь путь предполагалось пройти без сна и отдыха, хозяин усадил слугу на большого коня, длинного, как верблюд. В своей новенькой ливрее и с горбом, торчавшим над огромной головой, Жибоз выглядел до того нелепо, что встречные путники то и дело останавливались, чтобы полюбоваться его доброй физиономией и большими ушами.

Еще не добравшись до Сан-Роке, Сезар увидел пейзаж, окружавший поместье маркиза. Перед ним раскинулся пролив, воды которого омывали африканские горы и скалу Гибралтар. Сердце его забилось от волнения, ведь теперь он был совсем недалеко от той, которую давно полюбил. Как раз в тот момент над Средиземным морем из-за розовых холмов Гуадиаро восходило солнце. Небо стало похожим на безграничный сапфировый свод. Бриз разносил запах цветущих апельсиновых деревьев. Справа солнце золотило купола колоколен Сан-Роке, слева высилась старинная крепость Альхесирас, а в центре, прямо напротив Гибралтара, показался замок Гвадалупе с его дозорными башнями, незыблемыми, как испанское достоинство, и легкими, как волшебная палочка феи, создавшей Альгамбру[41].

Погрузившись в мечты, Сезар де Шабанель ехал по дороге, наполненной упоительными ароматами. Он, словно наяву, видел мокрые от слез глаза улыбающейся матери, слышал ласковые слова сестры, и одновременно его преследовало смутное видение: девственница с длинными вьющимися волосами, гибким станом, огненным взглядом из-под круто выгнутых бровей, которую он знал еще ребенком, а теперь ожидал увидеть сформировавшейся женщиной. Так он представлял себе Бланш, обожаемую, но еще неведомую подругу его жизни.

За резким поворотом реки Гуадиаро, несущей свои воды к Средиземному морю, начинается великолепная лавровая аллея, ведущая к замку Гвадалупе. Длина аллеи составляет два испанских лье. Уже в самом ее начале Сезару бросились в глаза огромные знамена и транспаранты, вывешенные на зубцах стен, на бастионах и на остроконечных шпилях донжонов. На ярком солнце сверкал герб Кабанилей с изображенными на его золотом поле символами страшной семейной легенды.

Все говорило о том, что в замке Гвадалупе отмечали праздник. О пышности этого праздника свидетельствовали двойные гирлянды миртовых веток с вплетенными в них цветами кактуса, апельсиновых деревьев и розового лавра. Гирлянды вывесили на самых первых деревьях лавровой аллеи и протянули их до раскинувшейся перед замком восьмиугольной площади. На площади росли тридцать два громадных кедра, а в ее центре был установлен мавританский фонтан, имевший форму гигантской чаши, в которую из пастей шестнадцати мраморных львов били струи воды. За фонтаном располагалась огромная стена, таинственная и голая, какой надлежит быть крепостной стене древнего Востока. В стене был устроен один единственный дверной проем, темный, глубокий, сводчатый, ведущий, как могло показаться, в царство вечной ночи. Здесь все говорило о том, что Андалузия – это уже Восток, ревнивый и подозрительный, вечно что-то бормочущий и что-то скрывающий от людских глаз.

– Жибоз, друг мой, – весело сказал Сезар, – похоже, мы попали на свадьбу. Я готов биться об заклад, что эти приготовления связаны с замужеством моей сестры.

– Храни Господь благородную сеньориту, – ответил горбун. – Я невелик ростом, но у меня хороший аппетит, и я от чистого сердца выпью за ее благополучие.

Пришпоренные кони пустились в галоп. Сверкающий мелкий песок, по которому они неслись, приглушал стук копыт. В середине аллеи стоял каменный стол, служивший памятником какой-то забытой трагедии. В этом месте Жибоз резко остановил коня и заставил его обойти древнее сооружение.

– Вперед! – крикнул обогнавший его Сезар.

Но Жибоз ничего не ответил. Обернувшись, Сезар увидел, что горбун склонился над столом и стал похож на гротескную статую, какими украшают фризы соборов.

К тому времени капитан окончательно осознал, какую неординарную личность он сделал своим слугой. За те четыре дня, что Жибоз провел у него на службе, Сезар открыл для себя его удивительные качества и понял, что внутренний мир этого человечка столь же оригинален, как и его наружность. Важно было и то, что они сблизились при таких обстоятельствах, которые накрепко соединяют людей, и в которых каждый час стоит целой вечности. С самого начала Жибоз повел себя так, словно он был старым любимым слугой капитана, без которого хозяин не мыслит своей жизни.

Поняв, что Жибоз не желает подчиняться его приказу, Сезар решил последовать примеру Магомеда, к которому не желала идти гора: он повернул коня и галопом помчался к каменному столу.

– Что случилось, Лазариль, – нетерпеливо спросил капитан. – Похоже, что я удостоился чести прибыть сюда в сопровождении ученого антиквара. Что ты здесь обнаружил, надпись времен Алариха[42] или фрагмент романсеро кастильского короля Санчо? Какого черта, Жибоз, почему ты уставился на этот стол?

Горбун, не отрывая взгляд от стола, ответил:

– Мне неизвестно, сеньор, что постигли ученые люди, но, кажется, я понял, чего они не знают.

– Мне непросто привыкнуть к твоим ответам, человечек. Слишком уж они похожи на речи таинственных карликов из сказок о феях. Ну, хватит об этом. Почему ты остановился?

– Я сам этого толком не знаю, но мне интересно все, что связано с теми, кого вы любите, сеньор.

– Я благодарен тебе за это, Лазариль… А где тут написано о тех, кого я люблю?

Жибоз указал пальцем на каменный стол.

Весь стол был покрыт слоем мелкого песка, но не тем песком, который наносится ветром. Песок был уложен в определенном порядке вокруг циферблата солнечных, а, возможно, лунных часов. На то, что это были часы, указывали знаки, нанесенные на остатки сохранившегося в центре металлического стержня. Создавалось впечатление, что переплетенные линии, изображенные на слое песка, были нанесены концом какой-то палочки.

Жибоз пальцем указал капитану на одно изображение, расположенное особняком от прочих линий. Оно находилось в восточной части циферблата и довольно грубо воспроизводило трагические элементы герба Кабанилей. При внимательном рассмотрении можно было заметить, что остальной слой песка был покрыт полустертыми иероглифами вперемешку со скоплениями звездочек и кабалистическими знаками.

– Здесь говорится о бракосочетании вашей сестры, сеньор, – медленно произнес горбун.

– Да что ты говоришь! – со смехом воскликнул Сезар. – Что же именно тут говорится о бракосочетании моей сестры?

Горбун ответил не сразу, а когда он заговорил, его голос звучал серьезно и печально.

– Сеньор, – сказал он, – я лишь несчастное бедное существо, затаившее обиду на Всевышнего, который сделал меня таким убогим. Мой недостаток заключается в том, что я мало во что верю, и, если бы я, стоя на церковной площади, взялся во весь голос перечислять все, во что я не верю, то меня быстренько спровадили бы на костер. Люди утверждают, что те, кто не верят в Бога, охотно интересуются черной магией. Но я охотно поверил бы в Бога, а не в дьявола, если бы Бог послал мне хоть чуточку счастья… Можно сколько угодно не верить в цыганские гадания и заговоры колдуний, но невозможно отрицать то зло, которое несут с собой их проклятья. В них я верю, потому что собственными глазами видел результаты проклятий. Пророчество, которое можно услышать от какой-нибудь оборванной кликуши, заплатив ей несколько реалов, может привести человека к гибели, свести его с ума и даже толкнуть на преступление.

– Зачем ты все это мне рассказываешь, Лазариль?

– Потому что Высокая Женщина по имени Антиох-Амур[43] этой ночью при свете луны оставила здесь свое предсказание.

– Что еще за Высокая Женщина?

– Высокая Женщина – это королева цыган племени железного кольца.

Жибоз ничуть не шутил, когда произносил всю эту тарабарщину. Покладистый по характеру капитан всегда весело реагировал на безобидные причуды, но в тот момент в тоне и взгляде карлика было что-то такое, что вмиг заставило его посерьезнеть.

– А ты знаком с этой Антиох-Амур? – спросил Сезар, которого внезапно одолело сильное любопытство.

– Да, сеньор.

– Это молодая женщина?

– Нет, старуха.

– Среди этих каракуль есть ее подпись?

– Только ее послание.

– Почему ты решил, что именно она оставила это пророчество?

– Мне знакомы язык, на котором она говорит, обряды, которые она исполняет, и знаки, которые она оставляет.

– А ты сам, часом, не цыган, Лазариль? – неожиданно спросил Сезар и взглянул карлику в лицо.

– Я не знаю, кем я являюсь, сеньор. Ни среди цыган, ни среди кого-нибудь еще я ни разу не встречал женщину, которая сказала бы: я твоя мать. Только во владениях Богатого Человека встречаются цыгане, принадлежащие к обеим цыганским ветвям. Богатый Человек не позволяет изгонять их со своей земли, и так поступали все его предки. Происходит это оттого, что одна цыганка рассказала мажордому великого маркиза о предательстве его дочерей. Сколько я себя знаю, я всегда вкушал только хлеб насущный, не беспокоясь о завтрашнем дне. Я служил обеим ветвям детей фараоновых: тем, что носят железные кольца, и тем, что убирают волосы под медное кольцо. Среди всех колдуний обеих ветвей Высокая Женщина Антиох-Амур, считается самой знаменитой. Она предсказала смерть инфанты, жены Фердинанда, герцога Астурийского. Сам Годой поднимался на гору Солорио, чтобы спросить ее совета, а король Карл однажды слушал ее всю ночь в своем дворце Аранхуэс, а потом долго болел.

– А ее сегодняшнее пророчество имеет отношение к семейству Кабанилей? – спросил Сезар.

– Вот доказательство, – ответил Жибоз, ткнув костлявым пальцем в герб.

– Здесь можно прочитать содержание пророчества?

– Частично.

– Можешь это сделать?

– Утренний бриз наполовину стер знаки, начертанные палочкой Высокой Женщины, но я попробую.

Сезар посмотрел на часы. Они показывали шестой час утра.

– У нас еще есть время, – сказал он. – Мне не удастся пообщаться с матерью раньше часа дня. Покажи свои способности, Лазариль. Послушаем, что говорит пророчество.

– Я постараюсь удовлетворить ваше любопытство, сеньор.

Не слезая с коня, чтобы иметь возможность при своем малом росте нависать над столом, Жибоз медленно объехал вокруг стола, внимательно вглядываясь в знаки. Продолжалось это довольно долго, и капитан уже начал терять терпение, но тут горбун заговорил.

– Простите меня, сеньор. Поначалу я видел только ответы, а мне еще надо было узнать вопросы, и это потребовало много времени. Теперь все готово. Человек, которого этой ночью вразумила Высокая Женщина, является шотландцем. Он живет в горах, расположенных за рекой Форт…

– Похоже, вы насторожились, джентльмены, – прервал свой рассказ гонец. – Должен сказать, что этот ответ удивил капитана не меньше, чем вас. Не мне вам рассказывать, сколь глубоко невежество низших классов в Испании. То, что арагонский селянин, к числу которых принадлежал Жибоз, уверенно рассуждал о шотландских горцах и достаточно хорошо знал географию, чтобы указать местоположение реки Форт, о которой даже важные сеньоры слыхом не слыхивали, само по себе является чудом. Но Жибоз, увидев, как сильно он удивил капитана, тут же пояснил:

– Сеньор, самые многочисленные клиенты, обращавшиеся к Высокой Женщине в тот период, когда ее палатка стояла у подножия горы Солорио, а я выполнял при ней роль слуги, являлись к ней из Шотландии. Множество шотландских путешественников, как веривших ей, так и притворявшихся скептиками, желали получить из ее рук гороскоп. В лагере племени железного кольца я встречал многочисленных лордов и леди. А еще я видел людей в пестрых плащах и шляпах с перьями, которые смотрели в свое будущее, замотав головы пледами. Среди них было немало знатоков колдовства, и все они были вынуждены признать, что их видение потустороннего мира в подметки не годится искусству Высокой Женщины. Поэтому не стоит удивляться тому, что мне знакомы и жаргон голоногих ясновидящих, и язык цыганских колдунов.

Я уже говорил вам, что сам я маленький, но меня терзают две большие ненависти. Первая из них носит имя Самуэль, у второй два имени – Горец и Цыган. Месть – это удел тех, кто умеет ждать. Вот я и жду. На сегодняшний день я дождался того, что у меня в вашем лице появился защитник. Мне пришлось немало попотеть, чтобы научиться читать письма, подобные тому, что начертано на этом столе… Шотландец, которого вразумила Высокая Женщина, является ясновидящим второго уровня. Кроме того, он фэй[44], или, иными словами, существо, посвященное в мистическое познание будущего…

Курьер вновь прервал повествование и сказал:

– Джентльмены, вам подобные вещи и соответствующие термины известны лучше, чем мне.

– Конечно, конечно! – подтвердили сидевшие за столом слушатели, напряженно внимавшие рассказчику.

А солдат Макферсон, сидевший среди растянувшихся на траве солдат, добавил:

– Здесь повсюду встретишь фэя, давно запродавшего свою душу.

– Господа, – вернулся к своей истории гонец, – капитан Сезар де Шабанель, конечно же, знал об этом гораздо меньше, чем вы. Он внимательно выслушал объяснения Жибоза, касающиеся этого персонажа шотландских суеверий, который странствует по миру, пытаясь продать свою душу, как странствовали рыцари Круглого стола в поисках святого Грааля.

– Фэй, про которого я говорил, – продолжил Лазариль, – явился сюда со своим гороскопом, заранее составленным Адамом Камероном, ясновидящим из Бен-Невиса, имя которого отмечено на песке. Я не уверен, но мне кажется, что речь в нем идет об огромном богатстве… возможно, имеются в виду несметные сокровища Богатого Человека… а также о железной статуе… Вы, конечно, слышали об этом мавританском чуде… А вот и слова самого ясновидящего шотландца из Бен-Невиса:

«Твоя судьба заключена в жилище того, кто держит в черных руках две светловолосые головы. Он готов купить твою душу».

– А что говорится в предсказании цыганки? – спросил Сезар.

– Я ищу его, – задумчиво отозвался Жибоз.

Неожиданно он воскликнул:

– Есть предсказание! Вот его полный текст!

– Может быть, ты мне его прочитаешь? – поинтересовался Сезар, пытавшийся скрыть то впечатление, которое произвели на него слова Жибоза.

– Для вас я на все готов, сеньор. Ответ Высокой Женщины звучит буквально так: «Человек из Бен-Невиса сказал правду. Твою душу купят в жилище того, кто во имя чести пожертвовал своими дочерями. Для тебя и для последнего отпрыска твоего рода на небе горит лишь одна звезда. Поделить ее между вами невозможно. Тебе предстоит забрать его кровь, его жену, его сестер и его золото…»

Гонец прервал рассказ, чтобы перевести дух. Французские пехотинцы слушали его с интересом, правда, не скрывали своего скептицизма. Лейтенант Эктор де Шабанель демонстрировал безразличие, хотя в действительности он испытывал глубокий интерес к этой истории, вызвавшей у него мощный поток воспоминаний. Оставалось не совсем понятным, до какой степени рассказ гонца захватил шотландских гренадеров. Но очевидно было одно: у шотландских офицеров и солдат перехватило дыхание, как только речь зашла о каменном столе.

Скорее всего, затронутая рассказчиком тема была созвучна самым сокровенным мыслям шотландских горцев, и это распалило присущее им воображение.

Переведя дух, сеньор Педро продолжил свой рассказ.

– Сезар де Шабанель и его слуга двинулись в сторону замка Гвадалупе. Оба ехали молча и в глубокой задумчивости. На подъезде к эспланаде Сезар, очнувшись от размышлений, спросил:

– Встретилось ли тебе на столе хоть какое-то упоминание имени человека, задавшего вопрос прорицательнице?

– Нет, – ответил горбун.

– А ты смог бы найти эту женщину?

– Полагаю, что смог бы.

– Каким образом?

– Я могу пойти по ее следам, которые остались на песке вокруг стола. Высокая Женщина с железным кольцом ходит босая.

– Займись этим, друг Лазариль. Если ты приведешь ко мне эту женщину или отведешь меня к ней, то я щедро тебя награжу.

В замок Гвадалупе Сезар де Кабаниль отправился один. Подойдя к порогу, он содрогнулся при виде установленного над дверью скульптурного герба. Вот они, две черные руки, впившиеся в волосы цвета поблекшего золота! «Hijas son mias!» – вызывающе кричал древний девиз: «Это мои дочери!». Это и было жилище того, кто во имя чести пожертвовал своими дочерями.

Но тем не менее этот дом был полон счастья и радости, а капитан по своей натуре не мог долго пребывать в плену гнетущих впечатлений. Не прошло и получаса, как он пожалел, что отправил Жибоза на поиски неведомой прорицательницы.

Да и какое ему было дело до какой-то сумасшедшей или самозванки? На что ему все эти выдумки? Уж не поверил ли он цыганским гаданиям или шотландским пророчествам? Неужели он впал в детство? Зачем ему сейчас, перед свадьбой, забивать себе голову какой-то мрачной ерундой?

В конце концов, он не кто-нибудь, а французский дворянин! Не прошло и пяти минут, как Высокая Женщина и шотландец, пытавшийся продать свою душу, были посланы ко всем чертям и забыты.

Боже правый, ему и без них было чем заняться! Оказалось, что графиня не ожидала приезда сына. Теперь она плакала от нахлынувшего счастья и прижимала к груди бравого капитана. Каким он стал высоким, сильным, гордым! Как он похож на своего дорогого отца! Спрашивается, что еще надо бедной вдове, чтобы возродилось утраченное счастье?

А тут еще прибежали две красавицы, так и не понявшие, что за новый гость явился на их праздник. Они прибежали, путаясь в вуалях подружек невесты, чтобы поторопить мать и сказать ей, что надо спешить, потому что уже зажигают свечи в алтаре, священник ждет сигнала, для жениха и невесты уже приготовили букеты, и даже ангелы любви слетелись на балюстраду храма.

Но, увидев незнакомое лицо, они встали как вкопанные, конфузясь и краснея.

– Это же ваш кузен, малышки, ваш кузен Сезар, о котором мы говорим каждый день.

Младшая, Хоакина, запрыгала от радости и захлопала в ладоши. Она была совсем еще дитя, но дитя Испании, с огромными черными глазами, пока еще наивными, но уже знойными. Девушка подставила капитану лоб для поцелуя и, покраснев, немедленно отпрянула.

А Бланш стояла неподвижно, побледнев и опустив взгляд. Стояла она не шелохнувшись и была прекрасна, как лик Мадонны. Сезару казалось, что он видит, как под черным кружевом бьется ее сердце. Она была совсем еще юная, но то была истинная испанская дева, чей взгляд красноречив и мечтателен, как у женщины.

Восхитительные сестры были совсем не похожи друг на друга. Младшая была темноволосой. Только ее Бог наградил той прекрасной шевелюрой, которой гордился род Кабанилей. Волосы девушки были заплетены в пышные темные косы, которые в лучах яркого света казались посыпанными золотой пудрой.

Сезар уже встречал подобные косы. Такие же косы были у его спасительницы из «Убитого быка».

Маленькая Хоакина могла без помех разглядывать Сезара, потому что он больше не замечал ее присутствия. Теперь он всем своим существом ощущал лишь присутствие Бланш. В ней он узнал ту, о которой мечтал все эти годы. Это она улыбалась ему по ночам во время коротких привалов и, словно добрая фея, хранила его в жестоких битвах. Он мог бы, конечно, сразу ее узнать, но не предполагал, что она такая красивая, гораздо красивее, чем виделась Сезару в его мечтах. Впервые в жизни веселый французский солдат почувствовал, что любовь соткана не из одних лишь улыбок, потому что на его ресницах повисла слеза, которая жгла, как расплавленный свинец.

Он подумал: «Полюбит ли она меня?»

Пришлось вмешаться госпоже графине. Она сказала Бланш: «Дочь моя, обнимите вашего кузена». Ее лоб стал ледяным, когда его коснулись губы капитана. В какой-то момент у нее остановилось сердце и казалось, что грудь девушки пронзила острая боль.

Но внезапно подул неведомый ветерок и унес с собой все ее печали. Теперь даже Хоакина не казалась такой розовой, как Бланш. В глазах Бланш вспыхнул огонь. В сравнении с ее глазами глаза Хоакины показались бы тусклыми. Девушка, словно ослепленная ярким светом, вдруг обвила руками шею графини де Шабанель и произнесла свои обычные утренние слова: «Рада вас видеть, матушка».

Голос ее восхитительно дрогнул при слове «матушка», эхом отозвавшись в сердце Сезара.

Но тут в часовне зазвонили колокола. Чтобы попасть в нее, надо было пересечь обширный внутренний двор, в котором в этот торжественный день струи воды из фонтанов орошали огромные венки из прекрасных цветов. Вся земля была устлана цветами и ветками мирта, а по обеим сторонам рядами стояли слуги с огромными охапками роз.

– Пусть с вами на всю жизнь останутся запахи вашей свадьбы! – говорили молодоженам, как того требуют принятые в Андалузии арабские напутствия.

Перед свадебным кортежем шли дети. Они пели гимны молодоженам и размахивали курильницами, источавшими пряные ароматы.

Прекрасная Святая шла под руку со старым маркизом Бласом де Кабанилем. Шла она под вуалью новобрачной, выделяясь белизной кожи и блеском светлых волос среди смуглых лиц и темных шевелюр участников процессии. Следом за ней шел граф Анхель, держа под руку мать своей любимой. Был он красив, молод и так же нежен лицом, как нежно звучало его имя. За ними в мундире французского офицера шел Сезар, незнакомый присутствующим гостям. Он был так же красив, взгляд его был добрым и гордым, но недовольные гости тихо шептали друг другу: «Вот идет язычник». Только так и говорят теперь по эту сторону Пиренеев. А что, кроме несчастья, может принести язычник в христианский дом?

Он вел под руку двух своих кузин, Бланш и Хоакину, потому что их мать, донья Менсиа, приболела, и за дочерями Богатого Человека по пятам следовали две дуэньи. Было видно, что шаловливая Хоакина гордится своим кавалером. Зато Бланш демонстративно закрыла лицо вуалью.

Граф Анхель, единственный наследник семейного имени, был совсем не похож на представителей рода де Кабаниль. Когда он преклонил колена на скамеечке для молитвы, на которой когда-то преклоняли колена его отец и мать, всем показалось, что вокруг его головы вспыхнул ореол благочестия. В этом молодом человеке не было той неистовой гордости, которой всегда отличались юные отпрыски славного рода. Сейчас Ангелочек де Кабаниль и Прекрасная Святая, как их любили называть, стояли, преклонив колена у самой земли, но все их помыслы и чувства были уже на небе.

Старухи говорили, что эти молодые слишком красивы и слишком хороши для этого пошлого мира.

А в то же самое время сгрудившиеся вокруг нефа детишки размахивали ароматными курильницами и распевали андалузский гимн надежды:

Дневной свет пробивался сквозь пурпурные и голубые стекла витражей, и теплый воздух часовни пропитывался сладкими ароматами и нежными песнопениями. В этой атмосфере благочестия все сердца таяли, а души наполнялись религиозным чувством.

Души Анхеля и Жанны так тесно слились, что они даже поделили между собой одну облатку. Лишь по выходе из часовни Жанна наконец сжала в объятиях Сезара, а Анхель поцеловал вновь обретенного брата. Сезар спросил у сестры:

– Жанна, дорогая, ты счастлива?

Она, прижав руку к сердцу, ответила:

– Я так счастлива, дорогой мой брат, что мне даже хочется умереть от счастья.

Старый маркиз подошел к Сезару и протянул ему руку.

– Добро пожаловать, племянник, – сказал он. – Теперь у меня три дочери, и ваша сестра самая любимая из них. Благодаря ей Бог благословит наш дом. Я заранее знаю, что ваше сердце мне понравится больше, чем ваша униформа.

Для маркиза Бласа де Кабаниля произнесенные слова были высшим проявлением добрых чувств. На большее он попросту был не способен. Сезар сразу это понял и счел несвоевременным защищать честь своей униформы, которая и без его помощи прекрасно защищала себя на полях сражений во всей Европе.

В самой южной части андалузского побережья, именуемой Приграничьем, существует очень трогательный обычай. В день свадьбы, сразу после мессы, супруги – обязательно одни и натощак – отправляются в часовню Святой Терезы, расположенную в бухте Альхесирас, и на алтаре покровительницы нежной любви сжигают ароматную свечу. Здесь же благословляют серебряную монетку, которую с одной стороны должен надкусить, оставив отпечаток зубов, молодой супруг, а с другой стороны ее надкусывает молодая жена. На всей территории между Гибралтаром, Кадисом и Марбельей люди верят, что такое паломничество сделает семейную жизнь счастливой.

Известные своим благочестием Анхель и Жанна, разумеется, не могли пренебречь этой церемонией. Но сначала они преклонили колени перед кроватью доньи Менсии, которая благословила молодоженов, а затем уселись в карету и помчались в часовню Святой Терезы.

Сразу после их отъезда маркиз Блас удалился в свою молельню, а Сезар остался с матерью и доньей Менсией де Кабаниль, добрые чувства которой не уступали чувствам его матери. В это время Хоакина порхала по всему дому, а Бланш, преклонив колени на подушечке рядом с маркизой, положила голову на руки матери и время от времени вскидывала свои огромные глаза на красивого капитана.

За все время беседы она не сказала ни слова, но именно ей предназначались ответы Сезара, когда обе матери расспрашивали капитана о его жизни и приключениях.

Уж и не знаю, как умудрялась носившаяся по всему дому Хоакина слушать рассказ капитана, но именно она в самых интересных местах то и дело восклицала: «Иисус-Мария!» и «Пресвятая Дева!». Никогда в жизни Сезар де Шабанель не чувствовал себя таким счастливым и приподнятым, и это несмотря на то, что он так и не успел поговорить со своей обожаемой кузиной Бланш или хотя бы обменяться с ней взглядами.

Как говорит наша испанская поговорка, юные девушки вьются вокруг свадебного торжества, как мухи вокруг меда. На свадьбе Анхеля и Жанны присутствовало много девушек, но совсем немногие из них разделяли неприязнь старого маркиза де Кабаниля к французской униформе. В итоге все они, одна за другой, явились в комнату доньи Менсии под тем предлогом, что им никак не удается обнаружить их подружку Хоакину. Но в действительности на уме у них было совсем другое. Кончилось дело тем, что в укромном уголке собрались Долорес, Марта, Пиа, Тереза и Кармен. Пошушукавшись, они призвали к себе Хоакину, после чего она подошла к Сезару, с серьезным видом взяла его за руку и сказала:

– Идемте со мной, кузен, здесь мы мешаем моей больной матери.

– Твой кузен, Хоакина, совсем мне не мешает, – с улыбкой заметила донья Менсиа.

– Сударыня, – заупрямилась девушка, – пожалуйста, не препятствуйте мне. Он нам нужен.

– Идите, граф, – сказала маркиза. – Никто не может отказать этому испорченному ребенку.

Сезар последовал за своей симпатичной кузиной. Как только он оказался в компании девушек, те сразу громко зачирикали, словно стайка воробьев, и потребовалось вмешательство Хоакины, чтобы объяснить капитану суть их задумки. Оказалось, что девушки приготовили для новобрачных сюрприз, своего рода праздник в празднике, или иными словами, бал на французский манер!

Невозможно было понять, какой смысл вкладывали девушки в это словосочетание. Ясно было одно: для них Франция была и оставалась родиной удовольствий. И в андалузской глубинке, и в долинах Шотландии, джентльмены, давно стало привычным восприятие Парижа как танцевального зала вселенского масштаба. Если Бог даст, и завтра будет подписан мир, то уже послезавтра все мы захотим посетить парижские парки развлечений, такие как Тиволи или Колизей.

Справиться с этой чирикающей стайкой не было никакой возможности, а тут еще Бланш присоединилась к упорствующим сеньоритам, и Сезару ничего не оставалось, как сдаться под их натиском. В мгновение ока замок был поставлен с ног на голову, и суровые лица на семейных портретах вскоре скрылись под цветочными гирляндами.

Для начала прямо на пол вывалили несусветное количество свечей. Хоакина требовала, чтобы освещение было a giorno[45], и поэтому Сезару было поручено разместить источники света, где только возможно, да так, чтобы покрытая поблекшей позолотой огромная массивная люстра оставалась в тени. Пока он решал эту непростую задачу, двух курьеров направили в Сан-Роке и Альхесирас. Им поручили собрать всех местных музыкантов, чтобы образовался оркестр, достойный этой невиданной иллюминации.

Сезар, окруженный своим чирикающим штабом, командовал целой армией рабочих. Хоакина приказала задернуть все занавески и зажечь свечи, чтобы оценить результаты их трудов. И в этот момент послышался страшный и зловещий грохот, заставивший всех содрогнуться. Оказалось, что в расположенной в Гибралтаре английской крепости выстрелили из пушки.

В то время не было никакой войны, и, возможно, по этой причине господа французы без дополнительных объяснений вряд ли поймут, почему, говоря о выстреле, был использован эпитет зловещий. Зато вам, джентльмены, в отличие от французов, хорошо известно, как отзывается в душах испанцев название Гибралтар. В этом слове заключено самое большое и кровавое оскорбление, когда-либо нанесенное нашей нации. Каждый раз, когда слышится голос бронзовых пушек Гибралтара, у Испании сжимается сердце.

То, что я сейчас скажу, в другой аудитории я произнес бы с гораздо большей горечью и сердечной болью. Вам известно, что Гибралтар – это не только оскорбление нации. Мы также воспринимаем его, как тирана и мошенника, потому что на его скалах английский король занимается контрабандой.

– Будет вам, гонец! – рассмеявшись, перебил его Красный Дик. – Какая муха вас укусила? Мы находимся здесь и жертвуем своими жизнями ради Испании как раз для того, чтобы расплатиться с вами за эту груду камней!

– Майор Моубрэй, – холодно отозвался сеньор Педро, – вы, шотландцы, в такой же степени англичане, в какой дерево является огнем. Вы дорого заплатили за право разделять с англичанами патриотическую спесь. И вот теперь вы даете убивать себя за тех, кто отнял у вас вашу веру и крышу над головой. Упаси меня, Боже, настраивать вас против Англии! Англия – это благородная и сильная страна. Она, как мне кажется, сильнее всех остальных стран вместе взятых, потому что позволяет себе такие действия, которые осуждает весь остальной мир.

В одну ужасную ночь мы, ничего не подозревая, лишились Гибралтара, этой, как вы выражаетесь, груды камней. Вам придется смириться с нашей обидой, а если наши поля кажутся вам удобными для битвы с вашим смертельным врагом, то удовлетворитесь этим, но не рассчитывайте на нашу признательность.

Как я уже говорил, пушка Гибралтара выстрелила в мирное время, причем в день великого праздника. Вам известно, что такое вполне возможно, потому что Гибралтар своим оружием поддерживает своих же контрабандистов. Стоит нашим пограничникам броситься в погоню за этими преступниками, и зайти в воды, которые вы именуете водами Гибралтара, как Гибралтар стреляет в них и убивает.

Артиллерийская канонада, от которой сотрясались оконные рамы и подвески люстры, продолжалась в течение нескольких минут. Всего прозвучало не менее двадцати выстрелов. Все находившиеся в зале окаменели, как статуи.

Еще до того, как прозвучал первый выстрел, в зал сбежались все обитатели замка за исключением маркиза и его жены. По настоянию Хоакины, нуждавшейся в свидетелях своего триумфа, явилась даже графиня де Шабанель. И вот каждый застыл в том месте и в той позе, в какой его застала начавшаяся канонада: кто-то в тот момент развешивал гирлянды, а кто-то зажигал свечи. Казалось, что злой волшебник превратил веселых работников в камни.

Внезапно распахнулись две главные двери зала, расположенные друг напротив друга. На пороге одной из них появился маркиз Блас де Кабаниль, чей послеполуденный сон был прерван грохотом орудий. На пороге другой двери появилась больная донья Менсиа. Она была бледна как смерть. Из своей комнаты она спустилась одна без чьей-либо помощи.

Маркиз, увидев все эти приготовления, на которые он не давал разрешения, нахмурился, но тут его внимание отвлек слабый голос супруги, спросившей:

– Наши дети еще не возвратились из поездки?

Слуги ответили отрицательно. Она закачалась и могла бы упасть навзничь, если бы ее не подхватил капитан.

– Что с вами, сударыня? – спросил Блас де Кабаниль. – Почему в таком ослабленном состоянии вы покинули свою кровать?

Она ничего не ответила, а лишь сложила дрожащие руки, и по ее бледным щекам побежали слезы.

– Бог не допустит этого! – прошептала она. – Бог этого не допустит!

Тем временем канонада прекратилась. В зале все молчали, и поэтому каждый услышал слова маркизы. Сначала люди подумали, что из-за жара у нее начался бред, но, когда к ней приблизился маркиз, она твердым голосом сказала:

– Небом заклинаю вас, пошлите кого-нибудь! Я видела! Я знаю! В часовню влетело ядро. Я видела, как разрушились стены и вздыбилась земля…

Все стояли, раскрыв рты и затаив дыхание.

Пытались ее расспросить, но донья Менсиа замолчала и уронила голову на грудь.

– Моего коня! – приказал маркиз Блас.

В тот момент капитан Сезар был уже в седле и мчался галопом к часовне.

Часовня Святой Терезы расположена неподалеку от побережья, как раз посередине между Гибралтаром и Альхесирас. Расстояние между ней и замком Кабаниль составляет один испанский лье. Уже через несколько минут маркиз Блас скакал по дороге во главе группы всадников.

К тому времени ветер разогнал последние облака дыма, и на фоне ясного неба четко вырисовывался силуэт замка с развевающимися красными знаменами. Все его укрепления были безлюдны и, казалось, защищали лишь сами себя.

Вдали на солнце ярко сияли воды залива, а еще дальше огромные, похожие на морских птиц, корабли поднимали паруса и стремительно неслись вдоль береговой линии.

На самом берегу столпилось много народу, и какая-то фелука[46] на всех парусах уходила в открытое море.

А теперь я расскажу, что происходило на самом деле. Рано утром неподалеку от Тарифы с фелуки контрабандистов, за которой давно следила пограничная стража, попытались сгрузить товар. Захват фелуки начался в тот момент, когда с нее спускали шлюпки. Фелука немедленно развернулась и понеслась в открытое море. Но на преследующем корабле было превосходное парусное вооружение (что нечасто встречается в испанском флоте), а капитан корабля по счастливой случайности хорошо знал свое дело. Ему удалось заставить фелуку развернуться против ветра, и после безнадежной гонки ей пришлось взять курс на Гибралтар, где она могла укрыться от преследования.

Испанский сторожевой корабль лег на тот же курс и тоже встал против ветра, а фелука, совершив маневр, была вынуждена направиться к заливу в надежде, что ветер изменит направление. И именно так и вышло.

Ветер резко ослаб, и попавший в сильное морское течение сторожевик стало быстро сносить в сторону, а фелука добралась до залива и зашла в одну из многочисленных бухт, тянущихся справа от часовни Святой Терезы. Но таким образом контрабандисты всего лишь получили передышку, потому что испанский корабль уже развернулся и направился к берегу.

Однако, чтобы зайти в бухту, в которой контрабандисты уже начали выбрасывать товар за борт, сторожевику пришлось пересечь воображаемую линию, которую обозначил вокруг Гибралтара английский парламент, объявивший все пространство внутри этой линии своими территориальными водами. Неприкосновенность этой границы обеспечивается круглосуточным наблюдением и постоянной готовностью англичан открыть артиллерийский огонь.

В тот самый момент, когда нос испанского корабля коснулся вод Гибралтара, прозвучал предупредительный выстрел, означавший, что испанцам приказано поворачивать в открытое море. Но в открытом море из-за отлива обнажились рифы, о которые разбивались волны, нагоняемые морским течением. Пограничный корабль не стал менять курс, и первое же ядро попало в фок-мачту.

За то время, что испанский корабль находился в английских водах напротив часовни Святой Терезы, прозвучало двадцать два выстрела, одним из которых убило лейтенанта и повалило грот-мачту. Последнее ядро пролетело над реями и попало в часовню Святой Терезы.

Когда маркиз Блас де Кабаниль добрался до берега, он обнаружил своего сына Анхеля мертвым в руках Сезара де Шабанеля.

Анхель был последним, кто носил славное имя рода Кабанилей. У натур строгих и суровых подчас обнаруживается исключительно нежное сердце. Старый маркиз Блас де Кабаниль не пролил ни единой слезинки, но с этого утреннего часа и до захода солнца он простоял на коленях у тела сына, не пошевельнувшись и не сказав ни слова. Когда наступила ночь, он спросил о состоянии жены его сына, даже не поинтересовавшись своими дочерями.

После случившейся катастрофы какие-то люди отнесли на руках Жанну де Шабанель в стоявший на берегу дом рыбака. Сезар обнаружил ее там в бессознательном состоянии. Он вскочил на коня и помчался за доктором в Альхесирас. Вернувшись, он обнаружил дом рыбака пустым.

Расспрошенный им таможенник сказал, что семья рыбака в обычное для нее время вышла в море, а за молодой вдовой приехали люди из замка и увезли ее все в том же бессознательном состоянии. Сезар вновь пустил своего взмыленного коня в галоп.

В замке Гвадалупе он обнаружил всю семью в трауре. Все плакали, но было известно только о смерти Анхеля и поэтому ждали вестей. Оказалось, что из замка не посылали карету, и никто не ездил за Жанной де Шабанель.

В течение дня Сезар объехал все окрестности. Он даже добрался до Гибралтара, где сидевшие за пуншем офицеры выразили ему сочувствие в связи с несчастным случаем. Ни в Гибралтаре, ни где-либо еще никто и слыхом не слыхивал о Жанне де Шабанель.

Именно Сезар ответил на вопрос маркиза, пытавшегося узнать, где находится вдова его сына. Она бесследно исчезла, как будто под ней разверзлась земля.

В тот же вечер Блас де Кабаниль в присутствии всей семьи прочитал молитву. Когда он просил Господа упокоить душу Анхеля, его голос был перекрыт всеобщими рыданиями. Сам он не плакал. Он улегся в постель и три месяца болел.

Сезар обнаружил в своей комнате покрытого пылью Жибоза. В ожидании хозяина карлик спал на его кровати. Он разбудил Жибоза, и тот сказал:

– Я прошел по следам Высокой Женщины от каменного стола до порта Марбельи. Оказалось, что за час до моего прибытия в порт она отплыла на корабле в Танжер. Я увидел лишь маячившие на горизонте верхушки мачт. По дороге в замок я узнал о случившемся несчастье. Половина предсказания сбылась.

До этой минуты капитан меньше всего думал о предсказательнице. В тот день он проскакал пятьдесят лье и за время безумной гонки даже думать забыл о странном инциденте, задержавшем его на пути в замок. Но слова Жибоза заставили его все вспомнить. Предсказание гласило: «У последнего отпрыска твоего рода… тебе предстоит забрать его кровь, его жену, его сестер, его золото».

Именно так и произошло. Половина предсказания исполнилась. Все произошло в том самом порядке, который был установлен Антиох-Амур: сначала кровь, потом жена.

Женой была его, Сезара де Шабанеля, сестра.

Придет ли черед сестер Анхеля? Одна из них, Бланш, была теперь ему дороже крови собственного сердца. Всю ночь капитан лихорадочно мерил шагами свою комнату. На заре он бросился на кровать и подумал: «Либо я зарублю виновника несчастья, либо умру от горя».

Скрывалось ли за всем этим безумием, джентльмены, хоть что-то реальное? В вашей стране, как и в нашей, продолжают верить в мистику и прочие чудеса. Что же касается Франции, гордящейся своим скептицизмом, то в ней, без всякого сомнения, верят точно так же, как верят у вас и у нас. Вера в сверхъестественное получила развитие еще в античные времена. История вынуждена стыдливо это признать, и даже в книге книг, Библии, немало страниц посвящено чудесам, которым так и не суждено было свершиться.

На следующий день обитатели замка Гвадалупе проснулись в унынии и пытались убедить себя, что свалившееся на них несчастье было лишь сном. Но незаконченные приготовления к празднику маячили перед их глазами, словно немые свидетели случившегося. Все эти засыхающие цветы и увядшие гирлянды теперь казались символами безутешного горя. Люди находились в оцепенении, словно пережили удар молнии, посланной с небес.

Для сидевших в Гибралтаре англичан выход за пределы укреплений всегда был сопряжен со смертельным риском. Но случившаяся трагедия до такой степени накалила ненависть испанцев, что отныне можно было говорить о настоящей блокаде гибралтарской крепости. В нашей стране стараются не смотреть в сторону юго-запада из опасения оскорбить свой взор свидетельствами попрания нашей национальной гордости. Но на этот раз вся страна поклялась отомстить проклятым захватчикам. Одному Богу известно, сколько трупов англичан гниет теперь в лесных зарослях и кустах. Одна беда: желая отомстить за оскорбление, нанесенное пушками, испанцы могут рассчитывать лишь на свои ножи.

В Мадриде возмутилось правительство. Даже король преодолел свою апатию. Он не смог вынести удар, нанесенный его старому другу. Английскому кабинету был направлен запрос, на который немедленно ответили власти Гибралтара. Они заявили, что в море достаточно места, чтобы андалузские пограничные корабли не нарушали границ английских территориальных вод. В любом море, джентльмены, куда ни глянь, обязательно встретишь вкрапления английских территориальных вод. Они омывают даже берега Франции, которая вынуждена смириться с присутствием английского флага на нормандских песках Джерси!

Два английских офицера были направлены к главе администрации Андалузии, у которого они выпили хереса за здоровье принца-регента. Вновь были выражены сожаления по поводу случившегося инцидента, а английский парламент проголосовал за выделение средств на устранение дыры, проделанной ядром в стене часовни Святой Терезы. Спрашивается, какие еще могут быть требования после того, как все было должным образом отремонтировано?

И вот, пока испанские власти ни шатко, ни валко вели свое расследование, параллельно велось другое расследование, которое не ограничивалось прояснением обстоятельств известных нам печальных событий. Капитану Сезару де Шабанелю долго не удавалось докопаться до самой сути случившегося, но он по крайней мере приподнял край покрова тайны, использовав надпись на каменном столе, как исходную точку расследования.

Распутывая клубок загадочных обстоятельств, сопровождавших исчезновение его сестры, Сезар натолкнулся на следы странного заговора. Даже на фоне невыносимой катастрофы, жертвы которой взывали к отмщению, этот заговор казался совершенно невероятным.

После случившегося инцидента власти Гибралтара наложили запрет на использование пушек. Но в данном случае пушка была лишь инструментом, с помощью которого решались какие-то таинственные задачи. Недаром Жибоз, показавший себя неутомимой ищейкой, был вынужден признать, что, отправившись в Марбелью, он взял ложный след.

После долгих поисков ему вновь удалось обнаружить следы присутствия Антиох-Амур, и не где-нибудь, а непосредственно на побережье, неподалеку от часовни Святой Терезы. Судя по всему, она проникла в дом рыбака, в который перенесли лишившуюся чувств Жанну. К сожалению, никто не мог объяснить, что именно произошло с беззащитной женщиной. Но, скорее всего, цыганка отправилась в море вместе с рыбаками, и все вместе они увезли на баркасе Жанну. Во всяком случае, рыбаки так и не вернулись в свой дом.

Что касается фелуки, считавшейся главной причиной несчастья, то ее хорошо знали в этих местах. У ее хозяина, как и у большинства ему подобных контрабандистов, вообще не было имени. Таможенники, которые охотились за ним с незапамятных времен, и бедолаги, которых он нанимал для перевозки товаров, звали его Португальцем. Этот человек обладал редкой физической силой и имел весьма зловещую внешность. Он частенько посещал Гибралтар, где снабжал весь гарнизон сигарами.

В тот день, когда за фелукой гонялся испанский пограничный корабль, Португалец не перевозил контрабанду. Я сразу хочу подчеркнуть, что этот тип был способен исполнить любую роль, лишь бы за нее хорошо заплатили. На побережье его алчность давно стала притчей во языцех, хотя этот бесшабашный авантюрист буквально из кожи вон лез, чтобы казаться бедняком. Когда Португалец спасался бегством от пограничников, у него на борту не было контрабандных товаров. Фактически все его действия были лишь комедией, и Жибоз убедительно доказал это своему хозяину. В ящиках, выброшенных Португальцем за борт в бухте Святой Терезы, были только камни и песок.

Но к чему были все эти уловки?

Ответ на этот вопрос еще предстояло найти.

Кроме того, джентльмены, я хочу довести до вашего сведения, что наводчик гибралтарской пушки исчез точно так же, как и уже упомянутые рыбаки. Этот человек был мастером своего дела, и еще за два дня до катастрофы его пушка была с математической точностью нацелена на алтарь часовни Святой Терезы. Вы спросите, каким образом расследование капитана проникло за стены гибралтарской крепости? Отвечаю: у Богатого Человека было достаточно средств, чтобы покупать все, что продается.

Как вы знаете, пистолет может выстрелить сам по себе, стоит лишь случайно нажать на спусковой крючок. Но невозможно случайно поднести фитиль к запальному отверстию пушки. Тут требуется серьезный повод. Португалец оказался со своей фелукой в нужном месте именно для того, чтобы появился повод выстрелить из пушки.

Но зачем использовать массивное ядро, если вполне достаточно было маленькой пули, пущенной из мушкета, а то и бесшумного стилета?

Джентльмены, среди бесчисленного количества разнообразных историй самыми странными и в то же время самыми любопытными являются те, которые повествуют о ловкости и изобретательности, с которой преступники устраняют следы своих злодеяний. Именно здесь человеческий разум проявляет себя со всей доступной ему расчетливостью и дипломатической тонкостью. Так было еще во времена Каина, и точно так же обстоит дело в наши дни.

Каждый убийца в момент нанесения удара старается обеспечить себе алиби или представить свои действия, как вынужденную оборону. Пущенную кровь пытаются объяснить случайностью или сложившимися обстоятельствами. И разве не является случайностью, что в прибрежную часовню влетает ядро, предназначенное для плывущего по морю корабля?

Что поделаешь, если в погоне за фелукой корабль оказался между пушкой и часовней? Этим, как говорится, все сказано.

У Сезара де Шабанеля не было сомнений в том, что случившееся стало результатом преступления, а не несчастного случая. Но невозможно было добраться до преступника, который скрывался за непреодолимыми высокими стенами. Виновником преступления, несомненно, был англичанин. Исчезновение наводчика заводило расследование в тупик, однако Сезар имел все основания подозревать, что преступление было спланировано английской армией.

В Гибралтаре проживают двадцать тысяч человек, но преступнику, ставшему исполнителем чужой воли, плата за услугу могла поступить извне. И все же я повторяю, что у Сезара были основания считать, что неизвестный убийца (а им, скорее всего был автор гороскопа, оставленного на каменном столе) носил униформу и офицерские знаки различия.

Сидевшие за столом шотландские офицеры начали перешептываться.

Впрочем, нельзя не отметить, что из уст отважных шотландских джентльменов не сорвалось ни единого слова, выражающего протест или насмешку над сказанным. Выражение лиц слушателей было скорее смущенным, чем разгневанным.

– Черт побери, сеньор Педро! – произнес Красный Дик, недовольно пожимая плечами. – Очень уж ловкий вы рассказчик. Ваши басни могли бы иметь большой успех у врагов Англии!

– Майор Моубрэй, – холодно и безучастно отозвался гонец, – я испанец и из любви к Испании предоставляю свои услуги Англии. Я служу разведчиком или, если хотите, шпионом. Для тех, кто защищает свою родину, выполнение самой грязной и отвратительной работы является высшей честью. Как я уже говорил, профессия шпиона нередко заводит меня в стан французов, и будь моя воля, то пропасть, разделившая нас с французами, давно была бы ликвидирована.

В тот момент, когда он произносил слово шпион, его светлый и спокойный взгляд был направлен на Эктора де Шабанеля. Молодой офицер немедленно отвел взгляд.

На пехотинцев последние слова гонца произвели столь сильное впечатление, что они немедленно начали перешептываться. Милый Августин выразил их общее мнение такими словами:

– Будет жаль, если доведется встретиться с этим парнем в чистом поле и вспороть ему брюхо штыком. Для испанца он очень неплох, настоящий добрый малый, да еще и режет правду-матку милордам. Вы согласны, сержант?

– Господа, – вклинился в эту приветственную речь Педро де Томар, – вы просили рассказать вам историю капитана Фантома, и я делаю это, как могу. Если вы не желаете слушать продолжение…

– Желаем, желаем! – раздались нетерпеливые крики.

– Сеньор Педро, – внезапно проговорил Эдвард Уэлсли, который за все это время не произнес ни слова, – я очень вас прошу не пропускать ни одной детали.

После такого высказывания Нед покраснел до корней волос, но голос его оставался звучным и твердым.

– Вы останетесь довольны, сударь, – с поклоном ответил ему Педро. – Не исключено, что здесь и помимо вас есть кому проявить интерес к таким деталям. При этом я совсем не имею в виду лейтенанта Эктора де Шабанеля… Не обижайтесь на меня, майор Моубрэй. Я от всей души хочу выпить за здоровье храбрецов третьего гренадерского полка…

Итак, я продолжаю, джентльмены. Независимо от того, был ли убийца офицером или нет, он был надежно защищен благодаря заранее принятым мерам. Сезару так и не удалось его обнаружить. Несмотря на все усилия не удалось также обнаружить следы пропавшей Жанны. Впрочем, многие местные жители твердо уверовали, что Прекрасная Святая прямиком отправилась на небо.

В одном был уверен наш капитан: он не сомневался, что человек, составивший гороскоп, Португалец и Высокая Женщина Антиох-Амур были тесно связаны между собой. Возможно, ему надо было набраться терпения и продолжить свои поиски, но к этому он не был готов. Не забывайте, что Сезар был одновременно французом и солдатом. Неуемная натура и воинский долг толкали его навстречу новым приключениям.

И все же еще до намеченной даты возвращения во Францию во тьме неразрешимых загадок внезапно вспыхнул огонек надежды. Однажды вечером Жибоз возвратился из селения Ронда, куда он поехал в надежде застать там цыганский табор. Табор оказался на месте, и ему даже удалось проникнуть в шатер, принадлежавший цыганскому семейству, которое относилось к ветви медного кольца. Эти цыгане были заклятыми врагами Антиох-Амур. Их рассказы всколыхнули у Жибоза смутные воспоминания о его детстве.

– Хозяин, – доложил Жибоз крайне удивленному Сезару, – когда-то Антиох-Амур считалась самой красивой из дочерей фараоновых. Происходило это в те времена, когда маркиз Блас де Кабаниль был еще молодым человеком. В шатре вспомнили, что Антиох тогда подверглась гонениям, а отец маркиза Бласа выслал своего сына из Испании. Говорили также, что Антиох-Амур и ее любовник Блас встретились в горах Шотландии, что у Антиох родился сын, которого за деньги усыновил бедный шотландский дворянин. Они уверяли, что этот сын жив…

Не успел горбун закончить свой рассказ, как капитана поразила страшная догадка. Он подумал о двух странах и трех нациях, у которых месть возведена в культ: это Испания, Шотландия и бродячее потомство прóклятого народа. У него мороз прошел по коже, когда он вспомнил не только о мертвых, но и о той, которая была еще жива, а также о второй части пророчества.

Не был ли роковой герой этой легенды, тот самый фэй, готовый обменять свою душу на море крови и слез, сыном маркиза Бласа и Антиох-Амур? Не был ли этот монстр, который ушел в тень и продолжал угрожать, оставаясь в тени, воплощением двойной мести: мести бастарда и мести брошенной женщины?

С той поры прошло несколько месяцев. Несмотря на траур любовь, вспыхнувшая между Бланш и Сезаром де Шабанелем, излечивала их душевные раны и все больше расцветала. Они уже признались друг другу в любви, поклялись в вечной верности, и Бланш перед Богом была объявлена невестой Сезара.

Но знал об этом один только Господь Бог, потому что старый Блас вел себя так, словно несчастье повредило его разум. Теперь дочери стали его пленницами.

Бланш и Сезар виделись только тайком. Между тем старый маркиз полюбил Сезара и старался встречаться с ним как можно чаще, потому что капитан без устали твердил о необходимости отомстить англичанам. А старик постоянно строил планы относительно поисков Жанны и говорил о ней гораздо больше, чем о погибшем сыне. Но при этом он позволял себе странные утверждения, явно порожденные его больным рассудком. Например, маркиз уверял, что Божий гнев обрушился на его дом за то, что он разрешил брачный союз с французским семейством.

Когда-то она считалась самой красивой из дочерей фараоновых

По его мнению, все французы, участвовавшие в гражданском противостоянии, как победители, так и побежденные, были прокляты Богом и преданы анафеме. Даже графиня де Шабаналь, которую он уважал так же сильно, как любил ее дочь, была, по его мнению, отлучена от церкви. Ему не нравилось, когда она общалась с его дочерями, но больше всего на свете он опасался сближения одной из дочерей со своим любимцем Сезаром.

Он говорил Сезару, что готов отдать ему половину своих несметных богатств, о которых в Испании слагали легенды. А еще он говорил ему: «Бросайте службу узурпатору и берите имя ваших предков. Я перед Богом и королем признаю вас своим сыном». Но при этом он добавлял: «Если одна из моих дочерей захочет стать вашей женой, то я зарежу ее своей собственной рукой!»

Но Сезар ни от чего не собирался отказываться, ни от имени, ни от родины. На все предложения и угрозы он отвечал молчанием. Иногда он со всеми возможными предосторожностями, заходя издалека, пытался вызвать старого маркиза на откровение, но тот, казалось, не понимал адресованных ему осторожных вопросов и намеков. Старик ни разу не произнес ни единого слова, которое хоть в малейшей степени могло бы подтвердить истинность обнаруженных Жибозом сведений, касающихся ошибок его молодости.

Несколько раз Сезар рассказывал старику о проводимом им расследовании и при этом якобы случайно упомянул цыган и Антиох-Амур, но маркиз никак не отреагировал на это имя и остался холодным, как мрамор. Такое безразличие старика наводило Сезара на мысль, что его собственное воображение и фантазии Жибоза понапрасну окутали чьи-то преступные действия романтическим ореолом, тогда как в действительности эти действия были, хоть и грязными, но, в сущности, абсолютно простыми и понятными.

Тем временем подошел к концу его отпуск. Капитан вырвался из рук не отпускавшей его матери и нашел возможность поцеловать кончики пальцев страдающей от любви и ревности Бланш. Оба плакали, клялись в вечной любви, и с обеих сторон эти клятвы были абсолютно искренними. Сезар оставил в замке Гвадалупе своего слугу Жибоза, поручив ему продолжать поиски и сообщать ему об их продвижении. Затем он поцеловал старого Кабаниля, который со слезами на глазах назвал его своим сыном, и в ту же ночь уехал.

Мы могли бы последовать за ним до берегов Рейна, где он должен был доложить о прибытии маршалу Сульту и вернуться в свой полк, если бы в Мадриде капитан не попал в историю, имевшую отношение к предыдущим событиям.

Надеюсь, джентльмены, вы не забыли о юной барышне из «Убитого быка» по имени Лилиа, спасшей жизнь нашему капитану. Уверен, что вы не удивитесь, когда узнаете, что в Мадриде он задержался на один день, чтобы встретиться с ней.

За последние несколько месяцев Лилиа сильно изменилась. Она превратилась в красивую молодую девушку, лицо которой, словно у королевы, казалось одновременно гордым и ласковым. В ее больших черных глазах светился незаурядный ум, хотя вполне возможно, что в брошенном на молодого опекуна взгляде ее мокрых глаз светилось кое-что еще. Надо сказать, что монахиням, у которых капитан оставил Лилию, он отрекомендовался именно, как ее опекун. Влюбленный Сезар не удержался и завел разговор о Бланш, по ходу которого Лилиа сильно опечалилась.

– Сеньор, друг мой – сказала она, – необходимо, чтобы вы узнали о том, как сложилась моя жизнь. Вся моя сознательная жизнь прошла в этом проклятом доме, стоявшем в ущелье Пенас. Хозяйка часто говорила мне, что у меня нет ни отца, ни матери, и что я живу за счет ее милостей. Однажды она избила меня сильнее обычного, и, когда я, воздев руки к небу, воскликнула: «Ах, если бы у меня были отец и мать!», она расхохоталась и сказала:

«Твоя мать только и мечтает, чтобы ты оказалась в могиле!»

«Значит, у меня есть мать!» – воскликнула я.

«А твой отец уверен, что мы придушили тебя», – ответила она.

Я умоляла ее все мне объяснить, но она избила меня, и этим все кончилось. Правда, на следующий день она сказала, что посмеялась надо мной…

Я все это рассказываю вам, сеньор, – продолжила Лилиа, – потому что один человек, искавший меня на развалинах снесенного «Убитого быка», узнал, что я уехала в Мадрид, и несколько дней тому назад вызвал меня на беседу в комнату свиданий монастыря. Настоятельница разрешила ему встретиться со мной, потому что он сказал, что приехал по поручению моих родственников.

Я впервые видела этого человека. С самого начала он сказал, что все услышанное от него необходимо хранить в тайне. Затем он сообщил, что я являюсь дочерью важного человека и внучкой очень опасной женщины. Пришло время предъявить мои права на огромное наследство. Влиятельные злоумышленники, поместившие меня в ту ужасную тюрьму в горах, недавно исчезли.

Он добавил, что его ко мне прислала родственница, чтобы передать мне приказ встретиться с ней в том месте, которое он назовет. Расставаясь со мной, он назвал меня Маркеситой и передал инструменты, с помощью которых я должна была в тот же вечер открыть дверь спальни и выйти за ворота сада. Он уверял, что там меня будет ждать карета, на которой я доберусь до своей семьи и своего состояния.

Сеньор, друг мой, расставшись с ним, я подумала: «Моей единственной семьей является мой попечитель». Я расспросила настоятельницу и призналась ей во всем, что произошло во время той встречи. Настоятельница предупредила полицию, и она перекрыла улицу, которая проходит за садом.

Незнакомцу удалось сбежать, но зато захватили карету, которая оказалась наемным экипажем. В карете обнаружили подготовленный кляп, кинжал и кошелек с большим количеством английских золотых монет. Среди золотых монет находилась какая-то свинцовая медаль. Взгляните на нее.

Сезар взял в руку медаль. Это была простая свинцовая пластинка, на которой ножом были нацарапаны какие-то слова. Джентльменам, должно быть, известно, что в Испании, как, впрочем, и в Англии, все цыгане торгуют подобными амулетами. На пластинке по-английски было написано: «его кровь, его жена, его сестры, его золото».

Сезар застыл в полном изумлении. Все последние месяцы разгадка ускользала от него, и вот теперь, когда он оставил поиски, тайна, словно смеясь ему в лицо, сама нашла его. Пока он вглядывался в Лилию, его вдруг поразила еще одна догадка.

– Черты лица у нее в точности, как у Бланш! – с неизъяснимой тоской прошептал он.

Его мысли окончательно заплутали в этом хитроумном лабиринте.

Он расспросил настоятельницу и в тот же день обежал полицейские участки. Но мадридская полиция похожа на близорукого Аргуса[47], нацепившего пятьдесят пар очков с непроницаемыми стеклами. Полицейские сказали, что они искали неизвестного, но он от них сбежал.

В итоге Сезар распрощался с Лилией, но на следующий день ему сказали, что с ним хочет поговорить какой-то молодой человек. Этим молодым человеком оказалась Лилиа.

– Сеньор, друг мой, – умоляющим тоном сказала она, – без вас мне будет очень страшно.

Кончилось дело тем, что запрягли двух лошадей вместо одной, и Лилиа отправилась вместе с ним в Париж, где Сезар передал ее в надежные руки. Расставшись с ней после тяжелого и опасного путешествия, Сезар вдруг почувствовал, что у него на сердце стало теплее. Ощущение было такое, словно Бог вернул ему любимую сестру. Маршал Сульт встретил капитана как родной отец и сказал:

– Граф, вам не обязательно было ехать через Пиренеи. Мы могли бы встретиться в Мадриде.

К тому времени уже была объявлена война в Испании, и герцога Далматинского назначили командующим Западной армией, которой поручили захватить все побережье от Бискайского залива до Галисии, включая Астурию. Император лично направлялся в Мадрид, и его путь был отмечен победами при Бургосе и Сомо-Сьерра.

Джентльмены, я не собираюсь подробно останавливаться на прошлогодней военной кампании. Для французской армии она завершилась блестяще. Ваша армия тоже покрыла себя славой, правда в тех боях пал ваш знаменитый соотечественник генерал Мур, погибший за свободу нашей страны. Французским войскам противостояли ваша отвага, наше отчаяние и сам Господь, но на другую чашу весов была брошена шпага Наполеона. В результате наш патриотизм и ваша отвага были сломлены.

После разгрома Мура Сульт получил приказ идти на Лиссабон. Император сказал ему: «Маршал, одержите победу, и вы станете королем». О таком маршал и мечтать не мог, и эта блестящая перспектива окрылила его, как шпоры окрыляют чистокровного жеребца.

Преисполненный решимости, он отправился завоевывать свое королевство, не подозревая, какой жесткий прием готовит ему сэр Артур Уэлсли. Но одновременно в генеральном штабе французов стало известно о том, что генерал Дюпон де л’Этан попал в крайне тяжелое положение.

К тому времени Испания уже свыклась с тяготами войны. Ее армии, терпящие одно поражение за другим, после каждой неудачи пополнялись многочисленными свежими силами. Испанские солдаты отчаянно дрались за свободу и независимость страны, а тут еще поднялось народное восстание, грозившее, словно морской прилив, затопить победоносных захватчиков.

В те дни Наполеон готовился к новым битвам в Европе и был вынужден покинуть Испанию. Узнав об этом, весь Иберийский полуостров всколыхнулся от прилива надежды. Одно только имя Наполеона вызывало у людей суеверный страх. По оценке Палафокса[48], его имя само по себе обладало силой, сравнимой с силой отборного войска численностью триста тысяч человек. Испания затаилась, словно лев, готовящийся к прыжку, и с нетерпением ждала момента, когда ее покинет этот грозный укротитель.

Для французской армии Наполеон был талисманом, благодаря которому она стала непобедимой. По сравнению с ним Жозеф был пустым местом. То же самое можно сказать и о его маршалах, прославившихся многочисленными победами, и о бандах ветеранов, промаршировавших по покоренной Европе. Если бы Господь избавил испанцев от этого сверхчеловека, один вид которого, словно голова Горгоны, сметал целые батальоны, то народ немедленно выхватил бы из ножен шпагу Сида.

Маршал Сульт вызвал Сезара и сказал ему:

– Граф, нам придется расстаться. Вы нужны императору.

Наполеону требовался отважный и умелый человек для связи с генералом Дюпон де л’Этаном, который продолжал продвижение по Андалузии, не подозревая, что направленные для его поддержки воинские колонны были остановлены неприятелем, а вспыхнувшее народное восстание отрезало ему пути к отступлению. Требовался человек, способный преодолеть это бушующее море и добраться до попавшей в ловушку армии, чтобы сообщить ей волю императора.

Сезар оказался в Испании, будучи еще ребенком. По-испански он говорил, как настоящий кастилец. Кроме того, Сезар учился в Итонском колледже и знал английский не хуже своего родного языка. Сезар был отважен, могуч и неутомим, и еще – не могу не сказать об этом – он считался лучшим наездником во всей французской кавалерии.

Сульт рекомендовал его императору как единственного человека, имевшего шансы добраться до конечной точки столь опасного путешествия. Сезар встретился с императором и в ту же ночь отбыл, получив в свое распоряжение одного из лучших коней императорской конюшни. В Мадриде он сменил коня и переоделся в испанский наряд.

Ему потребовались три дня и три ночи, чтобы обогнуть армию Уэски[49], преодолеть Толедские горы, в Новой Кастилии пробраться через линию войск Венегаса и герцога дель Парке и пересечь Сьерра-Морену, где пятьдесят тысяч ополченцев успели отрезать пути отступления французской армии, на которую к тому же слева и справа наседали испанские войска и швейцарский полк Рединг. Не меняя коня, он за шестьдесят четыре часа добрался до Андухара. По самой скромной оценке, меньше, чем за трое суток, он покрыл сто пятьдесят лье.

Этот подвиг прославил его во французской армии, но герой так и не получил заслуженной награды. Несмотря на все свои старания, капитан прибыл слишком поздно, но лишь потому, что его слишком поздно отправили с секретной миссией. К тому времени генерал Дюпон, вопреки представлениям Наполеона, полностью растерял лавры победителя и был вынужден маневрировать, чтобы избежать встречи с десятикратно превосходящими силами противника.

В тот момент, когда Сезар оставил своего взмыленного коня у штаба, войска генерала уже начали отходить от Андухара на неудачно выбранные позиции у Байлена. Запомните это название, господа: Байлен! С ним связан первый успех нашей армии и первое поражение захватчиков. Пройдут века, но в истории Испании это название будет равнозначно триумфу, а для Франции оно будет звучать, как траурная мелодия.

Вот вы обвинили меня в том, что я настроен против Англии. А разве вы сами не так же настроены по отношению к испанцам? Между прочим, я был под Байленом, видел все своими глазами и говорю чистую правду.

Генерал Дюпон де л’Этан был блестящим офицером. Он был еще молод, слыл фаворитом императора, имел высшую степень ордена Почетного легиона. Все знали, что по окончании этой осененной высочайшим именем кампании его ждет маршальский жезл. Он не раз показывал себя в деле. Во время войн в Германии немало побед было одержано благодаря его проницательности, умной отваге и поразительному хладнокровию. Альбек, Дирштейн, Фридланд стали блестящими вехами его восхождения к славе, начало которому было положено участием в перевороте 18 брюмера. Еще не достигнув высших военных чинов, он уже стал надежной опорой императора.

Сезар ожидал увидеть покрытого славой солдата, крепко держащегося в седле, а вместо этого обнаружил лежавшего на носилках больного человека, отчаявшегося и отдающего приказы едва слышным голосом. Вся его армия, которая еще недавно на одном дыхании прошла ускоренным маршем по всему Иберийскому полуострову, теперь была вялой и отрешенной, как и ее командующий. Больше всего в тот момент генерал напоминал приговоренного, знающего, какая судьба ждет его впереди.

У Сезара сжалось сердце при виде марширующих батальонов, состоявших из тяжело больных людей. Он понял, что заставило этих отощавших и бледных воинов повесить головы: армия голодала. Сезар оставался на посту генеральского адъютанта все дни, пока продолжалось это памятное сражение, в ходе которого окруженные, голодные и обессиленные французы с героическим отчаянием сдерживали натиск испанцев.

После принятия решения о капитуляции Сезар в последний раз возглавил атаку на неприятельских драгун и замертво упал на поле битвы. Очнулся он на повозке, на которой раненых военнопленных везли на английские корабли.

Не считаю нужным напоминать вам, что условия той капитуляции были нарушены. Не стану также говорить о том, в каких условиях содержались побежденные французы на островке Кабрера. Наши благородные испанские писатели сейчас клеймят позором подлые действия англичан, и, я надеюсь, их слова эхом отзываются в сердцах шотландских джентльменов.

Я затронул тему Кабреры только лишь для того, чтобы вывести на сцену четырех драгун, занимающих в моем повествовании такое же заметное место, какое занимают Жибоз и Лилиа. Их судьбы оказались тесно связаны с капитаном до самого его конца, после которого их связь так и не прервалась.

Пленных на острове усиленно охраняли, и все же многим удавалось бежать. Но из-за побегов еще больше ужесточался режим содержания, а тюремщики доводили пленных до исступления. Больше всего тюремщики изощрялись в мародерстве, отнимая у французов все, что тем удалось добыть в дни победного марша по Испании.

Однако некоторым пленным удавалось надежно припрятать свои деньги, и с их помощью они успешно подкупали жадных испанских охранников.

За немалые деньги беглецы могли воспользоваться фелукой контрабандистов, которой командовал весьма решительный человек по прозвищу Португалец.

Нетрудно догадаться, джентльмены, что рвавшийся на свободу Сезар испытывал страстное желание воспользоваться услугами этого человека, прозвище которого совпадало с прозвищем хозяина фелуки, сыгравшей особую роль в гибралтарской драме.

Разумеется, это могло быть случайным совпадением, и Сезар готов был отдать последнее, чтобы узнать истину.

Проблема заключалась лишь в том, что у него не было ни гроша.

В одном каземате с ним содержали четырех солдат эскадрона, с которым он ходил в атаку при Байлене. Звали их Жан Кутар, Лафлер, Сарлюк и Малыш Эсташ. Это были настоящие дьяволы во плоти, в особенности Малыш Эсташ, который, оказавшись в седле, был готов сразиться с полудюжиной врагов.

Сезар подговорил их совершить побег. Правда, дело это было безнадежное, и закончилось все тем, что после битвы с охранниками капитан в бессознательном состоянии оказался на койке в тюремном лазарете. В себя он пришел лишь после того, как почувствовал, что к его пылающему лбу прикоснулись холодные губы.

Лицо посетительницы закрывал широкий головной убор монахини, и капитан никак не мог понять, кто именно вернул его к жизни столь неожиданной лаской.

Но стоило ему шевельнуться, как на рот ему легла прекрасная маленькая ручка, и тихий голос прошептал:

– Это я, сеньор, мой друг. Бог не оставил вас.

Лилиа! Это ее ангельская улыбка засияла в том кромешном аду. Обрадованный Сезар с жаром прижал ее к своей груди. Он понял, что возрождается к жизни и ему даже показалось, что милосердное небо отправило к нему ангела, чтобы возвестить о спасении. Но тут в палату возвратились охранники, и они едва успели обменяться парой слов. Оказалось, что девушка сбежала из Парижа, потому что Сезар покинул Францию. Она могла жить, лишь дыша с ним одним воздухом.

В Байоне Лилиа попыталась проникнуть к герцогу Далматинскому, корпус которого ей удалось нагнать близ португальской границы. Так она узнала, что Сезара отправили с заданием к генералу Дюпону, и она понапрасну совершила столь длительное путешествие. Пришлось возвращаться назад, и уже в дороге она узнала о капитуляции в Байлене и последующих бедствиях военнопленных. Сердце подсказало девушке, что она должна отправиться на поиски своего покровителя.

Передвижение по стране, разоренной войной и обескровленной народным восстанием, сопряжено с неимоверными трудностями. Но именно благодаря всеобщей дезорганизации ей удалось осуществить свой дерзкий замысел. Она, словно рыба, на которую нацелился трезубец рыбака, обрадовалась налетевшей буре и, дрожа от радости и страха, метнулась в бушующие воды.

В те времена всеобщего разброда и сумятицы дороги заполонили монахи и монахини разоренных монастырей, бредущие куда глаза глядят. Добравшись до Валенсии, Лилиа купила одежду монахини и села на корабль, отправлявшийся в Пальма-де-Майорку, в фортах которой содержалась половина французских военнопленных.

Там она выяснила, что Сезара держат в тюрьме на острове Кабрера, который находится в нескольких лье от Майорки. Она наняла шлюпку и добралась до острова, где представилась монахиней Ивирского монастыря, которой, согласно принятому обету, положено ухаживать за больными. Проверять ее никто не стал. Никому не было дела до убогой, взявшейся служить сестрой милосердия при проклятых французах. Монашку отправили в лазарет и первым же ее больным оказался Сезар де Шабанель.

На следующий день она передала капитану все свои сбережения. Их было достаточно, чтобы оплатить услуги Португальца, однако на взятку тюремщикам ничего не оставалось. Но несмотря на это Сезар поручил ей договориться с Португальцем, а сам озаботился организацией побега.

Накануне их встречи неожиданно взбунтовались жители острова Кабрера, поддержанные прибывшими «патриотами» с Майорки. Они осадили дом губернатора, угрожая смертью не только французским военнопленным, но и их охранникам. К концу дня они сняли осаду, но обещали вернуться. Губернатор был страшно напуган и всерьез опасался, что толпа сожжет его дом.

Губернатор был родом из Валенсии. Человек он был честный и незлобивый, но отчаянный трус. Он, как мог, старался улучшить положение военнопленных, но их побеги страшно раздражали губернатора и делали его положение опасным.

Сильный приступ страха легко превращает безобидного труса в злобного тирана. Решимость толпы приводила губернатора в ужас. Он понимал, что бунтовщики не успокоятся, пока не разорвут в клочья полдюжины французов, а выступив против толпы, он первым может стать жертвой беспорядков. Вечером бунтовщики выдвинули ультиматум, который гласил: «Пусть нам выдадут подлых французов, пойманных при попытке к бегству. В противном случае губернатора ждет смерть!»

Подлыми французами как раз и были капитан Сезар и его четыре драгуна – Жан Кутар, Лафлер, Сарлюк и Малыш Эсташ.

В тот вечер губернатор находился в своем кабинете, расположенном в здании тюрьмы. Перед ужином, когда губернатор собирался сесть за стол, явился охранник и сообщил, что те самые подлые французы желают с ним встретиться. Окно в кабинете было приоткрыто, и губернатор слышал глухой ропот толпы, которая двигалась, все сметая на своем пути. Так продолжалось уже целую неделю, и от постоянных волнений у несчастного сеньора пропадал аппетит.

– Я лишусь жизни из-за этих мерзавцев, – сказал он. – Приведите их ко мне, но не спускайте с них глаз и держите на мушке. И не забудьте надеть на них кандалы.

Привели капитана и четырех драгун. Руки им сковали, но ноги оставили свободными. Каждого из пленных стерег вооруженный пистолетом охранник. Тем не менее, увидев французов, сеньор губернатор схватился за шпагу. Не стоит осуждать его за избыточную осторожность. Все-таки он был отцом семейства. Четыре драгуна не пошли дальше двери. Сезар приблизился к его милости и объявил, что он, капитан де Шабанель, и его боевые товарищи добровольно готовы отдаться в руки бунтовщиков, чтобы спасти остальных французских пленных.

Джентльмены, в Испании понимают и высоко ценят проявления героизма, но чем дольше губернатор выслушивал это странное предложение, тем крепче он сжимал рукоятку шпаги.

– Усильте бдительность! – скомандовал он своим церберам. – Тут чувствуется какой-то подвох, а я стану его жертвой.

– Нет никакого подвоха, сеньор, – ответил Сезар. – Нам в тюрьме стало известно, что благородные жители Кабреры и прибывшие с Майорки патриоты поклялись прикончить всех французских пленных, если им не выдадут виновных в последней попытке побега. Мы и есть те самые виновные.

Сеньор губернатор не скрывал ни своего удивления, ни своего смятения.

– Я читал в книгах, – пробормотал он, – что французы славятся своей оригинальностью, но это переходит все границы.

В этот момент с улицы донесся крик: «Смерть французским бандитам!»

– Бедный вы мой! – с искренним сочувствием произнес губернатор. – Вы слышали? Это же дикие звери! От вас мокрого места не останется.

«Смерть французам!» – вопила быстро приближавшаяся толпа.

Многие при этом подвывали: «Смерть губернатору!»

– Ну а это вы слышали, сеньор? – спросил в свою очередь Сезар.

– Ну-ка, Санчо, – дрожащим голосом скомандовал губернатор, – выгляни в окно.

Санчо осторожно глянул в окно и доложил, что там собралось больше сотни оборванных бандитов и с ними женщины и дети. Все они были вооружены мушкетами, ножами и железными палицами. Наличие палиц вскоре подтвердилось громкими ударами по воротам.

– Они осадили тюрьму! – воскликнул страшно побледневший губернатор. – Остановитесь, испанцы! Неверно понятый патриотизм толкает вас на преступление!..

Он произнес еще несколько красноречивых сентенций, но они не дали никакого результата, потому что никто не мог его услышать. Наш храбрец не осмелился широко открыть окно. Наконец осаждающие снесли половину ворот. Эту маленькую победу встретили радостными криками.

– Поторопитесь, сеньор, – сказал Сезар.

– А ваши товарищи так же полны решимости, как и вы? – спросил губернатор, зубы которого уже стучали от страха.

– Да, черт побери! – хором ответили Малыш Эсташ, Сарлюк, Лафлер и Жан Кутар.

– А я говорю нет! – воскликнул губернатор, у которого внезапно проснулась совесть. – Такой шаг навсегда запятнает мое имя!

Он так сильно содрогнулся, что у него волосы встали дыбом.

– Сеньор, – произнес Сезар, – не надо действовать прямолинейно. Вполне возможно выполнить их требования, не пятная вашу честь. Освободите нам руки, откройте какие-нибудь потайные двери и крикните этим добрым людям, чтобы они не дали нам уйти. В итоге мы все порешим миром.

На перекошенном лице сеньора губернатора появилось некое подобие улыбки.

– Ей-богу, – пробормотал он, – это потрясающая идея.

А поскольку рев толпы становился все более угрожающим, он добавил:

– Я умываю руки. Это они меня вынудили!

По приказу доброго губернатора с Сезара и четырех драгун сняли наручники и повели к восточному потайному выходу. Когда они проходили мимо камер, заключенные бросили им матрасы, на которых спали наши узники. Охранники сделали вид, что ничего не заметили. В действительности они сочувствовали несчастным французам. Но что толку от этих жалких щитов, если жертвам нечем ответить на удар? Тем не менее они из окна крикнули осадившим тюрьму:

– Испанцы, идите к восточному выходу! Там мы будем их выводить!

В древние времена, еще до появления боя быков, в Испании были в ходу другие развлечения, гораздо более жестокие, чем коррида. На арену сгоняли диких зверей и туда же живьем бросали каких-нибудь безобидных животных. Трудно себе представить более ужасное зрелище. Но сидевшие в амфитеатре галантные сеньоры и прекрасные дамы получали большое удовольствие, наблюдая за тем, как сжирают несчастных пуделей и спаниелей.

Я не могу найти более удачного сравнения. Потайной выход фактически уподобился выходу на цирковую арену, а несчастные узники – беззащитным животным, которых бросали диким зверям. Но наши французы шли с высоко поднятыми головами. Когда заскрипел ключ в замке двери, отделявшей их от вечности, капитан сказал своим драгунам:

– Ну, дети мои, теперь мы потанцуем!

Там, за дверью, толпа ревела, словно стая тигров. Но на лицах нашей отважной пятерки сияли улыбки.

Капитан, как и полагается командиру, вышел первым. Переступив порог, он тут же загородился матрасом, в который немедленно воткнулись двадцать ножей. Толпа взвыла, но сквозь ее вой прорезался громкий стон. Какой-то человек упал с перерезанным горлом. Его нож уже сверкал в руке капитана. Жан Кутар размахивал отобранной у бандита саблей, Сарлюк и Лафлер таким же способом вооружились отличными тесаками, а Малыш Эсташ железным ломом, которым он успел проломить череп его бывшему хозяину.

Губернатор закрылся в своем кабинете и заткнул уши, чтобы не слышать предсмертные крики жертв великолепной пятерки. Но и с заткнутыми ушами он не мог не слышать крики, вопли, проклятья, звон клинков и звуки выстрелов. Даже понеся потери, жаждавшая крови толпа продолжала неистовствовать и рвалась совершить самосуд.

Но рано или поздно всему приходит конец, в том числе и людоедским пиршествам. Постепенно вопли начали стихать, а рев толпы сменился жалобным подвыванием. Прекратились оскорбительные выкрики, погасли факелы, и толпа постепенно рассеялась.

Когда наступила тишина, сеньор губернатор, благоразумно выждав какое-то время, приказал открыть потайной выход, чтобы подобрать тела бесстрашных французских героев и похоронить их по христианскому обычаю. Охранники вооружились фонарями, со всеми предосторожностями вышли из здания тюрьмы и обнаружили гораздо больше трупов, чем предполагалось. Трупами было усеяно все пространство вокруг двери, а также на изрядном удалении от нее. Никто не понимал, как смогли безоружные жертвы побоища столь дорого продать свои жизни?

Охранники осветили фонарями землю, и тут выяснилось, что предполагаемые жертвы не только дорого продали свои жизни, но даже умудрились их сохранить. Все мертвые тела принадлежали испанцам, а по их положению на земле можно было судить о том, в каком направлении французы пробивали себе путь к свободе.

Сеньор губернатор молитвенно сложил руки, поднял взор к небу и призвал Святую Троицу в свидетели того, что он не ожидал такого результата.

Вам, джентльмены, конечно, хорошо известно, на что способны пять мощных, опытных и бесстрашных солдат, которые бьются в ночи со сворой трусливых палачей. Бунтовщики прекрасно умели пускать кровь невинным жертвам, но совершенно не были готовы к честному бою. Они никак не ожидали, что им придется столкнуться с пятью дьяволами во плоти. Потому-то они и обезумели от страха, и многие в кромешной тьме с перепугу поубивали своих же товарищей.

Сама битва продолжалась не более пяти минут. Кончилось дело тем, что насмерть перепуганная толпа сбежала в одну сторону, а победители в другую. На поле боя остались лишь трупы, валяющиеся в грязи, обильно политой кровью.

Еще находясь в каземате, капитан из окна своей высоко расположенной камеры внимательно изучил окрестности и запомнил расположение дорог и крохотных полей Кабреры, поросших пахучей травой, которой питаются местные тонкорунные козы, давшие название этому острову[50]. Теперь он прекрасно ориентировался на местности и уверенно вел своих товарищей в нужном направлении.

Пятеро смельчаков, нисколько не опьянев от одержанной победы и сохраняя выдержку и хладнокровие, бодро шагали в ночи, вдыхая полной грудью воздух свободы. Каждый получил легкое ранение, для них это было делом привычным. Что может быть лучше матрасов, чтобы гасить удары кинжалов?

Сезар привел драгун на берег, где они выждали какое-то время, чтобы убедиться в отсутствии погони. Затем беглецы добрались до самой западной точки острова, расположенной напротив острова Конехера, куда Лилиа должна была направить фелуку.

В это время из-за туч показалась полная луна и осветила маленькую бухту и плывущее со стороны Конехеры маленькое суденышко. Возможно, это была фелука Португальца, дрейфующая в море в ожидании пассажиров.

Сезар зычным голосом окликнул ее, а когда в ответ послышалось далекое эхо, вместе с ним до него долетел какой-то слабый звук. Это был женский крик.

Капитан похолодел от ужаса. Он ясно различил два слова: «На помощь!», и выкрикнула их Лилиа.

– Никак не могу понять, – сказал он, протирая глаза, – они приближаются или удаляются.

Ответил Малыш Эсташ, который был бретонцем из Сен-Мало и до призыва в армию служил на торговых судах. Он сказал:

– Фелука движется вдоль берега, чтобы поймать ветер в паруса. Скоро она развернется и скроется из виду.

Вновь донесся женский крик. Теперь подозрения капитана сменились уверенностью. Необходимо было принимать срочные меры. В бухте стояли пришвартованные рыбацкие шлюпы[51]. Сезар выбрал тот из них, с которого не были унесены мачта и паруса. Уже через мгновенье драгуны были на его борту.

Поначалу они лишь бестолково суетились, не зная, с чего начать, потому что никто из них, за исключением Малыша Эсташа, сроду не выходил в море. Но дело оказалось несложным, ведь управлять предстояло маленьким шлюпом, а не фрегатом. Постепенно все наладилось. Драгуны отвязали швартовый трос, укрепили мачту, кое-как подняли паруса, адмирал Малыш Эсташ встал у руля, и шлюп довольно ходко пошел по волнам, взяв курс на северо-запад.

Дул порывистый северный ветер. Луна поднималась все выше, и в ее свете фелука была как на ладони. Расстояние до нее быстро сокращалось, но только до тех пор, пока фелука не развернулась и на ее мачте не подняли огромный треугольный латинский парус. Сразу после этого она резко рванулась вперед, и уже через пять минут расстояние между шлюпом и фелукой удвоилось.

– Похоже, что они взяли курс на Гибралтар, – крикнул Малыш Эсташ. – Если дьявол сохранит такое направление ветра, то они доберутся до места назначения дня на два раньше нас.

– И никак невозможно их догнать? – срывающимся голосом спросил Сезар.

– Суда похожи на людей, – ответил бывший матрос. – Быстрее идет тот, у кого ноги длиннее…

– А вот и нет, – возразил ему Жан Кутар, – знавал я маленьких пигалиц, которые могли обскакать любую дылду.

– Всякое бывает… У нас в Сен-Мало сильная жара может наступить даже при северном ветре. Про такое говорят, что луна съела ветер, и тогда считай, что на море штиль… У нас неплохой шлюп, он хорошо идет по ветру, но у фелуки парус, что скатерть для обеда на сто персон… Стоит его поднять, и поминай как звали…

– Так мы вообще потеряем ее из виду!

– Можете в этом не сомневаться, капитан.

– Как же мы ее обнаружим?

– Как иголку в стоге сена, как же еще? Море, конечно, большое, но есть еще и звезды, а я кое-что смыслю в морском деле, хотя теперь предпочитаю скакать верхом. Надо только молить Бога, чтобы у них повисли паруса, и тогда я точно выведу вас на них. Не волнуйтесь, прогуляемся по морю, как по тротуару.

Тем временем шлюп замедлил ход, тогда как фелука неслась по морю, словно птица. Экипаж старался изо всех сил, но у несведущих в морском деле драгун никак не получалось разогнать суденышко.

Малыш Эсташ крыл своих матросов последними словами, но даже это не помогало. А когда управление шлюпом удалось наконец более или менее наладить, фелука уже превратилась в крохотное пятно, которое долго маячило на горизонте, пока окончательно не пропало из виду.

– Потеряли! – пробормотал Сезар, рухнув на скамью.

– Уже полчаса, как их не видно, – подтвердил Малыш Эсташ, – но это не страшно. Сейчас у этих псов простыня болтается на мачте, как колпак Полишинеля на ярмарочном балагане. Теперь им даже хуже, чем нам.

– У нас тоже парус обвис, – возразил Сезар.

– Это и так понятно, – с важным видом подтвердил бывший матрос. – У нас с ними одна беда. Эй, Кутар, Сарлюк, спускайте парус!.. Что вам непонятно? Да вы просто дикари какие-то, простых слов не понимаете… Значит, придется вам, ребята, попотеть на веслах!

Малыш Эсташ бросил руль. В сложившейся обстановке это не представляло никакой опасности, потому что море было гладким, как зеркало, и только легчайшая зыбь едва заметно раскачивала шлюп. Под его присмотром парус был свернут, а мачта уложена вдоль борта. Довольный Малыш Эсташ даже отсалютовал своим товарищам.

– Капитан, – сказал он, – я вынужден нарушить субординацию, но, при всем уважении, вы ведь не хотите болтаться среди нас, как желторотый юнга. Поэтому, если вам угодно дружески побеседовать с командой фелуки, то придется вооружиться шестифутовой спичкой и как следует попотеть.

Сезар схватился за весло. Всего весел было четыре. За остальные три весла схватились Кутар, Сарлюк и Лафлер. Минут пять они пытались приноровиться друг другу, и Малыш Эсташ даже выразился в том духе, что, при всем уважении к капитану, он предпочел бы, чтобы на весла сели четыре теленка. Но в конце концов его уроки не пропали даром, и еще через десять минут он объявил, что сроду не видел такой дружной команды гребцов.

Вскоре шлюп полетел по гладкому тихому морю, как по маслу. Луна заливала водную гладь серебряным светом. Любая точка, насколько хватало глаз, была как на ладони. Где-то за берегами Майорки чернел горизонт, слева высились холмы Ибицы и Форментеры, а впереди простирался спокойный безбрежный океан.

Но акватория была пуста. Глазу абсолютно не за что было зацепиться.

– Давайте, давайте, – приговаривал Малыш Эсташ. – Чтобы пропотеть, надо постараться, а я обещал, что вы вспотеете. Упрись как следует, Сарлюк, бычок ты мой лотарингский… и ты налегай, старина Кутар… Капитан, разрази вас гром, упритесь так, словно зарабатываете на хлеб!.. Так держать!.. Эй-оп!

Через час Малыш Эсташ приказал сушить весла. Он предложил капитану обернуться и указал ему на горизонт в направлении Форментеры. Капитан долго вглядывался вдаль, пока не разглядел среди искрящихся волн черную точку.

– Это и есть фелука? – спросил он.

– Прямо на блюдечке, – ответил драгун из Сен-Мало. – Она кажется совсем маленькой, потому что они убрали свою простыню, от которой толку теперь не больше, чем от овечьей шкуры… Эта посудина не так далеко, как кажется… Навалитесь, ребята… Если натерли лапки, смочите их в воде. Еще несколько капель пота, и мы упремся в их борта.

Гонка на веслах продолжилась. Капитан время от времени оборачивался. Это действительно была фелука Португальца, и она на глазах становилась все больше. На фоне бледной небесной лазури постепенно вырисовывались ее мачты.

– Братцы, – сказал Сезар, – соберитесь и держите оружие наготове. Малыш Эсташ в двух словах объяснит нам, как удобнее взять их на абордаж, и мы играючи разделаемся с этими мерзавцами…

– Простите, что перебиваю вас, капитан! – воскликнул Малыш Эсташ, – но по курсу появилось что-то новенькое… Это шлюпка, вон она идет, похоже, что к Форментере… Решайте, будем ее догонять или захватим фелуку.

Фелука была совсем рядом.

И тут капитана поразила мучительная неуверенность. Может быть, и стоило броситься вдогонку за шлюпкой, но море, еще недавно такое гладкое, вдруг сморщилось под порывами налетевшего ветра, а это означало, что фелука может в любой момент упорхнуть, как птичка из клетки. Но где находилась Лилиа, в шлюпке или на фелуке?

– Я так смекаю, – сказал Малыш Эсташ. – Если бы они усадили барышню в шлюпку, то мы бы обязательно услышали, как она верещит.

– А если они заткнули ей рот…

– Такое возможно, капитан. Ее даже могли связать. Но попробуйте перетащить такую девицу в шлюпку. Она точно стала бы отбиваться, и на борту случилась бы кутерьма. Правда, если они стоящие моряки, то сунули бы ее в шлюпку, как письмо в почтовый ящик… В общем, если хотите нагнать шлюпку, то надо налечь на весла.

Сезар почти уже решил догонять шлюпку, но тут сильный порыв ветра вздыбил его мокрые от пота волосы. Он вновь заколебался, а бретонец добавил:

– Если прямо сейчас они поставят главный парус, то ищи ветра в поле. Потом нам нипочем ее не нагнать!

– К фелуке! – скомандовал Сезар.

Малыш Эсташ и его товарищи явно остались довольны таким решением. Причину их одобрения выразил за всех бретонец, сказавший:

– Так оно, конечно, лучше. Не может же быть такой невезухи, чтобы у них на борту не нашлось, из чего пожарить яичницу с салом и вдоволь мадеры.

Вновь взметнулись весла, и шлюп, по выражению Малыша Эсташа, погнал, как бешеный. Через несколько минут они подошли к фелуке, которая стояла тихо и неподвижно, словно покинутое командой судно. А между тем дул вполне приличный ветер. За этой странной неподвижностью могла скрываться ловушка.

После аккуратных маневров удалось подогнать шлюп к левому борту фелуки.

– Хоть я и служил в торговом флоте, – произнес Малыш Эсташ, поглядывая на борт суденышка, – но мне ни разу не представился случай брать кого-то на абордаж. Я и подумать не мог, что абордаж открывает дорогу в кавалерию… Зажимайте в зубах ножи, ребята. Капитан, дайте мне пройти вперед, я покажу, как это делается.

– Я хочу подняться первым, – сказал Сезар.

– К черту вежливость! Они могут нас подслушивать. Я, конечно, извиняюсь.

Он уцепился левой рукой за державшую трос скобу, а правой за сам трос, закинул ногу на борт, а потом пружинящим движением, знакомым морякам и гимнастам, перекинул через борт сразу обе ноги. Было слышно, как его тело громыхнуло о доски палубы.

К тому времени Сезар успел ухватиться за трос, а за ним последовали остальные три драгуна.

– Головы садовые! – крикнул им бретонец. – Не отпускайте конец! Не упустите шлюп!

Сезар запрыгнул на палубу. Его драгун уже стоял, держа в руке нож и тесно прижавшись к мачте, из опасения, что невидимый враг может открыть огонь. Здесь, в море, он чувствовал себя, как дома, и не хотел, чтобы капитан рисковал жизнью, пока на судне не будут обследованы все закоулки.

Конечно, это был рискованный шаг, но я сразу хочу сказать, что ни на палубе фелуки, ни под палубой уже не было ни одного врага. Единственным человеческим существом здесь была Лилиа. Она лежала в каюте со связанными руками и ногами.

О том, чтобы преследовать весельную шлюпку, теперь не могло быть и речи. К тому времени она, скорее всего, уже подходила к Форментере.

Пока капитан занимался спасенной Лилией, Малыш Эсташ вместе со своим экипажем поднял паруса и взял курс на север в направлении занятой французами Таррагоны. Жана Кутара отправили с проверкой на камбуз.

А вот что за несколько часов до описываемых событий произошло на берегу Кабреры. Об этом рассказала Лилиа, вполне оправившаяся после того, как ее освободили от пут.

Она выполнила приказ Сезара де Шабанеля и рано утром встретилась с человеком, которого называли Португальцем. Тот выслушал ее предложение, в котором для него не было ничего нового. Они договорились о цене, и Лилиа вручила ему задаток. Согласно договоренности, Португалец с наступлением темноты и до полуночи должен был курсировать поблизости от острова Конехера.

Как только сгустились сумерки, фелука прибыла в условленное место, и одновременно к скалам подогнали подготовленную к приему пассажиров шлюпку. Но, как только Лилиа оказалась на берегу, ее немедленно схватили, зажали рот и на шлюпке доставили на фелуку.

Первым, кого увидела на борту фелуки пораженная Лилиа, был тот самый англичанин, который приходил в Мадриде в монастырь и говорил с ней от имени ее отца и бабушки.

Увидев ее, этот человек произнес: «Вот и хорошо». После этого он не обращал на нее внимания и не сказал ей ни слова. Он постоянно вел какие-то переговоры с Португальцем. Внешне они были полными противоположностями. Англичанин был высок, красив и имел гордый вид. В нем с первого взгляда можно было распознать дворянина. А вот коренастый и сильный как бык Португалец, имел отталкивающую внешность и манеры заправского барыги.

Они совершенно не стеснялись присутствия Лилии, и из оброненных ими слов она поняла, что ей не суждено остаться в живых.

Девушка вспомнила об оружии и кляпе, которые были найдены в наемном экипаже, стоявшем позади монастыря, и испугалась, но не за себя, а за Сезара де Шабанеля, которому предстояло подняться на борт.

Правда, Португалец и англичанин были уверены, что Сезар не появится на фелуке. Им было известно, что в тот вечер бесчинствующая толпа должна была напасть на тюрьму. Но Лилиа не понимала, с какой целью испанцы устроили бунт, и вся дрожала от страха.

Тем временем англичанин и Португалец не скрывали своей радости. Судя по всему, они были причастны к этому бунту и с нетерпением ожидали его кровавых результатов.

Оба уселись в каюте и стали пьянствовать, а девушку заперли в соседнем помещении.

Оттуда ей не было слышно, о чем они говорили, но она хватала на лету отдельные долетавшие из-за перегородки слова и домысливала целые фразы. Таким образом она поняла, о чем говорил англичанин. А говорил он следующее:

– Магия и ясновидение дополняют друг друга. Пока еще время не пришло. Расчеты моей матери полностью совпадают с моими видениями. Эта девица должна последовать за той, другой.

Лилиа решила, что таков был ответ на предложение Португальца убить ее.

Сезар де Шабанель слушал рассказ девушки с неослабным вниманием. Для любого другого человека в этом рассказе все, что не относилось к самой Лилии, звучало бы, как нагромождение пустых слов. Но капитана больше всего интересовало именно то, что не касалось самой Лилии. Сердце царапнули услышанные им слова: «Надо, чтобы она последовала за той, другой».

Для него той другой была его сестра Жанна. Из слов Лилии следовало, что его сестра жива, и это пробудило в нем прежние тревоги, но и укрепило надежду.

– Они называли какие-нибудь имена? – спросил он.

– Никаких имен, – ответила девушка, – за исключением имени Бланш де Кабаниль.

– А что они говорили о Бланш де Кабаниль? – воскликнул Сезар, у которого кровь застыла в жилах.

– Этого я не расслышала.

Оба замолчали. Капитан сидел бледный как смерть. Помолчав, Лилиа продолжила свой рассказ.

Чем дольше она ждала, тем больше приходила в отчаяние. Тем временем Португалец и англичанин то и дело прикладывались к бутылке. Со стороны тюрьмы до фелуки долетал какой-то непонятный шум. Наконец собутыльники до всего договорились, и англичанин собрался возвращаться на берег. Внезапно Лилиа услышала звуки, долетевшие со стороны скал, и содрогнулась.

Англичанин с Португальцем тоже насторожились. Прозвучала команда поднять якорь.

В этот момент в ночи раздался призывный крик Сезара. Лилиа закричала в ответ, но ей тут же заткнули рот кляпом.

В ярком свете луны на фелуке увидели, как Сезар и его драгуны отошли от берега на шлюпе.

Начиная с этого момента, Португалец и англичанин с неослабным вниманием следили в подзорную трубу за всеми перемещениями шлюпа. Их экипаж состоял из шести человек и был вооружен до зубов, да и сами они были неплохими бойцами, но оба даже думать не хотели о том, что французы сами идут к ним в руки. Теперь они уповали только на быстроходность фелуки.

А когда на траверзе Ибицы ветер сменился мертвым штилем, они поняли, что может за всем этим последовать, и решили уходить на весельной шлюпке. Португалец вновь настаивал на убийстве Лилии, но англичанин упорствовал и повторял одну и ту же фразу: «Время еще не пришло». В итоге ее оставили на фелуке в качестве приманки.

Когда девушка закончила свой рассказ, у капитана внутри все кипело от гнева и беспокойства. В ушах у него непрерывно звенели имена Жанны и Бланш. Первым его желанием было повернуть судно в направлении Ибицы, чтобы разобраться с двумя негодяями и попытаться проникнуть в их страшную тайну.

Но отыскать прежний экипаж фелуки можно было только на суше, а сушей был остров, входящий в группу Балеарских островов, принадлежащих Испании. Там пришлось бы иметь дело с сотнями желающих расправиться с французами. Пойти на такую безумную авантюру он, разумеется, не мог.

Тем временем подул восточный ветер, море оставалось достаточно спокойным, и маленькое суденышко, быстроходное, как все суда гибралтарских контрабандистов, полетело быстрее птицы в направлении острова Драгонера, прикрывающего западную оконечность Майорки.

Пока Сезар перебирал в уме тысячи самых смелых проектов, Лилиа тоже впала в задумчивость. Ее печальный взгляд был прикован к капитану, а на губах застыла загадочная улыбка.

После долгого молчания она прошептала:

– А ведь в тот вечер речь не шла ни о вашей сестре Жанне, ни о вашей подружке Бланш… Вы ведь помчались вдогонку за фелукой только ради меня, ради меня одной!

– Разумеется, Лилиа, – подтвердил Сезар, – только ради вас.

– Значит, меня вы тоже любите, сеньор мой друг?

Задав этот вопрос, она не покраснела, и только ее огромные глаза выдавали беспокойство, с которым она ожидала ответа.

– Конечно, конечно, Лилиа, – с улыбкой ответил капитан. – Разве не говорил я вам, что вы моя маленькая сестричка?

Веки девушки сомкнулись.

– У меня никогда не было брата, – тихо сказала она. – Мне не известно, какой бывает любовь к сестре. С того дня, когда, глядя на меня, вы произнесли: «Как она похожа на нее!», мне все время очень грустно.

– Почему, Лилиа?

– Потому что мне кажется, что ваши дружеские чувства ко мне являются лишь отражением других, более нежных и глубоких чувств.

Сезар промолчал, но его взгляд невольно задержался на нежных и мягких чертах его юной подруги. Свет лампы ярко освещал ее лоб и лицо, обрамленное локонами того особенного цвета, который я уже сравнивал с потемневшим золотом. Сезар смотрел и не мог оторваться от этого лица. И вновь в глубине души он повторил: «Как она похожа на нее!»

А тем временем наши драгуны от всей души радовались жизни. На фелуке имелась самая разнообразная провизия, и Жан Кутар, такой же прирожденный кулинар, каким прирожденным моряком был Малыш Эсташ, уже колдовал на кухне, пустив в ход все имевшиеся кастрюли. Под хорошую выпивку и закуску они покинули воды Балеарских островов, а когда взошло солнце, на западе показались острова архипелага Колумбретес.

Здесь повсюду шныряли английские военные корабли, но фелука уже добралась до таких мест, в которых Португалец чувствовал себя, как дома. Несколько раз им салютовали собратья по контрабандному промыслу. В полдень они уже были на траверзе устья Эбро, и еще до наступления темноты вошли в порт Таррагоны.

Прибытие фелуки вызвало в Таррагоне самую настоящую сенсацию. Контрабандное суденышко успело прославиться и в этих краях. Не успели они показаться на рейде, как в их сторону от набережной немедленно отчалили многочисленные шлюпки и шлюпы. На самом крупном шлюпе толпились люди в военной форме. Именно он подошел быстрее других суденышек, и на его борту кто-то тонким, издалека слышным голосом произнес:

– Если на борту нет господина графа, то немедленно хватайте их. Это значит, что они его убили.

Не прошло и минуты, как к виску каждого драгуна был приставлен пистолет.

– Ну, голубчики, – сказал командовавший на шлюпе офицер. – Вы, значит, даже униформу их забрали. Бросайте ножи, мерзавцы, и пожалуйте ваши ручки. Надеть на них наручники!

Малыш Эсташ, Жан Кутар, Лафлер и Сарлюк были не робкого десятка и никогда не сдавались без боя. Вот и сейчас они решили, что имеют дело с испанцами, переодетыми во французскую форму, и что Таррагона захвачена неприятелем.

Но тут подоспели остальные шлюпки, и с них на чистом французском языке донеслось:

– Проклятые мерзавцы, людоеды, подлые убийцы!

А кое-кто добавлял:

– Эти чудовища нацепили форму французских драгун. Это форма зарезанных ими несчастных пленников!

В общем, случилось одно из тех недоразумений, при которых никто никого не слушает, и дело почти всегда заканчивается кровью. Наши драгуны стояли под дулами пистолетов, и плохо пришлось бы тому, кто, выстрелив, не попал бы в них с первого раза. Но тут над палубой показалась голова Сезара, и немедленно раздался пронзительный крик:

– Стойте! Это он! Это граф де Шабанель!

Сразу послышались удивленные голоса:

– Да это же Кутар!

– А вот Малыш Эсташ и Сарбрюк!

– А это Лафлер! Да это настоящие драгуны!

Обладатель пронзительного голоса – а это был Жибоз – бросился на палубу и схватил капитана за руки, словно хотел убедиться в том, что это действительно был он.

А со шлюпок кричали:

– Вы приплыли одни? Больше никого нет на фелуке? Вы порешили убийц? А приплыл ли с вами такой-то или такой-то? Такой-то лейтенант, майор, мой брат, мой кузен, мой отец?

Чтобы вам все стало понятно, джентльмены, я вкратце расскажу о том, какой коммерцией занимался означенный Португалец. Нормальные хорошие люди даже не подозревают, какие подлые холодные безжалостные типы встречаются на этом свете. Этот самый Португалец за пару месяцев до описываемых событий объявился в Таррагоне, являвшейся на тот момент французским портом, ближе всего расположенным к Балеарским островам.

В этом городе скопилось много людей, тяжело переживавших разгром при Байлене. Именно от Португальца они узнали, в каких варварских условиях содержатся жертвы той катастрофы. Португалец объявил, что он может поспособствовать их побегу, и немедленно в его карман хлынули потоки денег. Набив карманы, он пообещал доставить пленных на своей фелуке, поднял паруса и был таков.

Но те люди, которых он подбирал на побережье Кабреры, тоже платили ему немалые деньги.

В Таррагоне с нетерпением ждали его возвращения, но он так и не появился.

Однажды вечером небольшое посыльное судно наткнулось в открытом море на крохотную шлюпку, на дне которой обнаружили какого-то бедолагу. Он был абсолютно голым, полумертвым от голода и покрытым загноившимися ранами. Его с огромным трудом вернули к жизни.

Обретя дар речи, несчастный сообщил изумленному врачу свое имя. Оказалось, что это был полковник Р…, попавший в плен при Байлене, чей брат, военный интендант Р… де К…, заплатил Португальцу крупную сумму денег и с нетерпением ждал возвращения фелуки. Интенданта нашли, и он узнал своего брата.

Получавший двойную плату Португалец поступал очень просто: он обирал до нитки попавших к нему на борт беглецов, убивал их, а трупы выбрасывал в море.

Отсутствие сообщения между Францией и Балеарскими островами обеспечивало ему полную безнаказанность, поэтому его коммерция была надежной и безопасной. Его несчастные жертвы могли спастись только чудом, например, уклонившись от смертельного удара ножом, который наносили большие специалисты этого дела, а затем продержавшись на плаву в затерянном уголке океана. Именно таким чудом спасся полковник Р…, который был великолепным пловцом и сумел сохранить присутствие духа.

По оценке полковника, число спасенных или, иными словами, зарезанных хозяином фелуки, достигало шестидесяти человек.

Жибоз был среди тех, кто заплатил Португальцу деньги. С хозяином фелуки ему встретиться не удалось, но он подробно расспросил о нем его помощника. Тот рассказал, как выглядит Португалец, и его портрет живо напомнил обеспокоенному карлику лицо Самуэля, брата покойной галисийки, хозяйки «Убитого быка». Жибоз с нетерпением ждал вестей о своем хозяине, но тут подоспело спасение полковника Р…, и этот случай ужаснул всех заплативших за спасение несчастных военнопленных.

Теперь вы понимаете, почему появление фелуки вызвало такую реакцию в Таррагоне и потребовало вмешательства военных.

Капитан Сезар де Шабанель провел целый день в Таррагоне, где он рассказал властям о состоянии пленных на Балеарских островах и о том, как организована защита крепости на Кабрере. Затем он сел на коня и отправился к своей матери, которая теперь проживала в Мадриде. Именно она и прислала Жибоза в Таррагону.

За время, прошедшее после отъезда капитана из замка Гвадалупе, там произошли трагические события, в результате которых от древнего гнезда Кабанилей остались одни руины. Английский губернатор Гибралтара, воспользовавшись предоставленными ему особыми полномочиями, осуществил проект, который долго вынашивался в кабинетах лондонского военного министерства.

Сразу после захвата Гибралтара английские военные решили, что замок Гвадалупе угрожает их безопасности, потому что он находится на английской земле. В данном случае сработал тот же принцип, что и в случае захода испанского пограничного корабля в английские воды. Согласно этому принципу, все, что расположено в пределах досягаемости английских пушек, является английским.

И вот однажды утром маркиз Блас получил уведомление о необходимости сноса замка, а уже в полдень явилась команда, которой было поручено сравнять замок с землей. У маркиза Бласа хватило времени, чтобы зарядить установленные на стенах старые кулеврины. Настоящей битвы не получилось, но маркиз не покинул дом своих предков, пока лично не поднес зажженный фитиль к старинным орудиям.

К сожалению, жаловаться в Испании уже было некому. Маркиз де Кабаниль укрылся вместе со своей семьей в том самом замке, башни которого, выглядывающие из-за растущих на горе сосен, вы могли видеть сегодня, джентльмены, до наступления сумерек.

Маркиз никогда ничего не прощал ни людям, ни злой судьбе. Но последний удар судьбы сильно подорвал его жизненные силы. Его разум, ослабленный потерей сына Анхеля и Прекрасной Святой, окончательно пришел в расстройство, и старик погрузился в пучину безумия. Узнав о том, что в горах Кастилии объявились англичане, ведомые генералом Муром, он стал готовиться к осаде и уверял, что его похоронят под руинами замка.

Маркиза донья Менсиа и обе ее дочери, Бланш и Хоакина, жили в замке в полном одиночестве, потому что старик прогнал графиню де Шабанель. Вдобавок ко всему местные жители воспылали ненавистью к маркизу. Они не понимали мотивов его поведения и считали, что ненависть старика к англичанам объясняется его симпатией к французам.

Все сразу вспомнили, что единственный сын маркиза женился на французской эмигрантке, что французский офицер несколько месяцев гостил у него в замке Гвадалупе, а мать этого наполеоновского солдата, уехавшая в Мадрид, чтобы просить защиты у короля Жозефа, фактически была членом его семьи.

При этом испанцы мгновенно забыли о всех благодеяниях маркиза и даже вспоминать о них не хотели. Страсти уже достигли того накала, какой мы наблюдаем сейчас; и если не считать ненависти к вам, джентльмены, которая лишь продолжает расти повсеместно, в 1808 году все было почти так же, как и в нынешнем 1809‐м. Прежде на Кабаниля молилась вся провинция, но теперь это не имело никакого значения. К офранцузившемуся (afrancesado) Кабанилю стали относиться хуже, чем к бандиту.

Вот какие новости сообщил Жибоз своему хозяину, пока они были в дороге. А потом, уже в Мадриде, немало черной краски добавила к его рассказу графиня де Шабанель. Она любила донью Менсию, словно родную сестру, любила своих ненаглядных дочек, Бланш и Хоакину, в особенности Бланш, ставшую невестой ее сына, и теперь она с ужасом думала о том, что их ждет в недалеком будущем.

Разговор матери с сыном получился долгим, потому что капитан никак не мог остановиться, когда речь заходила о Бланш. В том, что я вам рассказываю, джентльмены, любви отводится совсем немного места, однако я еще раз повторю: капитан любил девушку всем своим сердцем.

В итоге он принял решение немедленно отправиться к старому маркизу, с которым его связывали очень теплые чувства, и попытаться сделать так, чтобы он сменил гнев на милость. Именно сейчас этой семье, которую испанцы обвиняли в измене, требовалась защита, предоставить которую могла только французская армия. Рассчитывать на то, что люди сами поймут всю несуразность их обвинений, было совершенно бессмысленно. Да и о какой справедливости можно говорить, когда в стране бушует народное восстание?

Испания, вставшая на защиту трона и веры, в сущности, вела себя точно так же, как еще недавно вела себя Франция, восставшая против трона и веры. Здесь можно было видеть такое же, как в революционной Франции, всеобщее остервенение, такую же жажду крови, такие же зверства. Террор, развернувшийся в Испании во имя веры, преданности своему королю, отстаивания национальных прав и независимости, можно сравнить лишь со зверствами французов, которые они совершали во имя свободы.

Конечно, в их терроре была своя испанская специфика, но, в сущности, это был тот же террор.

Капитан отправился в Мадрид вместе со своим слугой Жибозом и сестричкой Лилией, которая, как он предполагал, могла оказаться полезной. За ним следовал эскорт из четырех драгун. Они переоделись в испанское крестьянское платье и денно и нощно охраняли своего командира.

Между прочим, все четверо сносно говорили по-испански, а Малыш Эсташ и Жан Кутар владели им вполне свободно, потому что четыре года тому назад они, будучи в Байоне, женились на двух сестрах-наваррках.

В те дни войска генерала Мура оккупировали всю равнинную часть страны от Альберче до Аренас. И тем не менее капитан беспрепятственно добрался до замка маркиза. Замок оказался настоящей крепостью, окруженной неприступными стенами. Вокруг него, словно волки, бродили озлобленные горцы.

Капитан потратил целый день, ожидая появления слуги, которому поручил известить маркиза о приезде Сезара де Шабанеля. Наконец маркиз ответил, что не знаком с этим господином. Трижды возобновлял капитан свое обращение, и трижды непреклонный старик присылал ему все тот же ответ.

Тогда он попросил, чтобы ему разрешили увидеться с доньей Менсией. Но оказалось, что донья Менсиа стала узницей в своем собственном доме. Ее лишили права выходить из своих покоев и открывать кому-либо двери.

В итоге капитан, ничего не добившись, возвратился к своей команде, которую он разместил в заброшенном доме, стоявшем у подножия горы. Теперь он, как никогда, был уверен, что пришло время действовать. Слуга маркиза сказал ему, что единственным человеком, которого пускали в замок, была местная крестьянка, приносившая молоко.

На следующее утро в замок смогла проникнуть Лилиа. Она облачилась в крестьянскую одежду и явилась с большим кувшином молока. Ей даже удалось пробраться в покои маркизы.

На обратном пути она прошла мимо родника, у которого мы сейчас находимся, джентльмены, и встретилась там с капитаном. Они присели в тени знакомых вам ясеней. Сезар все не осмеливался задать вопрос, а удрученная Лилиа никак не могла заставить себя заговорить.

По ее щекам потекли слезы, и она с трудом выдавила из себя:

– О, да! Она красивая… очень красивая!..

– Вы видели ее! – воскликнул Сезар, который в своем любовном эгоизме не обратил внимания на печаль несчастной подружки.

– Слишком красивая! – простонала Лилиа.

Затем, гордо вздернув голову, она добавила:

– Я видела ее, сеньор друг мой, и, сама не знаю почему, но я полюбила ее.

– Вы полюбили ее из-за любви ко мне, Лилиа…

– О, нет! – живо возразила девушка. – Из-за любви к вам я могла бы только возненавидеть ее!

Затем, покраснев и отведя глаза, она сказала:

– Я люблю ее, потому что полюбила ее мать.

– Вы беседовали с доньей Менсией?

– Это святая женщина, дон Сезар. Она такая гордая и одновременно ласковая!.. На ее лице видны следы страданий. Из ее глаз текли слезы, когда она сказала мне: «Несчастье вошло в наш дом в тот день, когда умер мой любимый сын Анхель, последний, кто носил наше имя, и в ком текла наша кровь… Имя нашему несчастью – Англичанин… Бог наказал моего мужа, отняв у него разум, и теперь все мы, Кабанили, умрем… Вы меня поняли, девушка? Всех нас ждет скорая и ужасная смерть… Передайте пославшему вас благородному молодому человеку, сыну моей лучшей подруги, что я благодарна ему за его усилия. Но он не способен нам помочь. Мы приговорены, и приговор обжалованию не подлежит».

Все это она проговорила, не отрывая от меня глаз, и у меня было такое чувство, что ее ласковый голос убаюкивает мою душу. Мое сердце рвалось к ней, сама не знаю почему. Несмотря на всю свою тоску она улыбалась мне, жалкой незнакомке. Почему так было?

– А сами вы не догадались, сестричка? – с улыбкой ответил капитан. – Вы ведь похожи на ее старшую дочь, которая завладела моим сердцем.

Лилиа мгновенно нахмурила тонкие брови.

– Ах, вот оно что!.. – протянула она. – Значит, сеньора Бланш любимица своей матери?.. Даже в несчастье счастлив тот, у кого имеется такая мать!..

– Расскажите мне о Бланш, – ласково перебил ее капитан.

– Другая сестра мне показалась более красивой, – словно не слыша его, продолжила Лилиа. – До чего гордо она несет свою красоту. Между прочим, она попросила меня кое-что передать вам.

– У вас послание от Бланш?

– Нет, не от Бланш. Другая сестра сказала мне: «Передайте моему кузену капитану, что, если он явится со своими отважными французами, то я сама открою ему входные ворота». А еще она сказала: «Будь проклята Испания, отдавшаяся англичанам! Благословенны те, кто смогут отомстить за моего отца и моего брата!»

– Она ведь совсем еще ребенок, – с легким пренебрежением в голосе отозвался капитан.

– Если бы я была мужчиной и солдатом, – с жаром ответила Лилиа, – то предпочла бы взять в жены такое дитя, как Хоакина де Кабаниль…

Гонец прервал рассказ, чтобы осушить стакан вина. Среди слушателей были по меньшей мере два человека, которые жадно впитывали каждое слово рассказчика. Эти двое сидели рядышком за столом, были сверстниками и имели одинаковое воинское звание. Один из них, Эктор де Шабанель, весь покрылся румянцем и сидел, потупив взор. Второй, Эдвард Уэлсли, находился в состоянии крайнего возбуждения и вообще имел такой вид, к которому больше всего подходило его прозвище – мисс Нед. Со стороны могло показаться, что каждый пытался скрыть нахлынувшее на него чувство радости и законной гордости.

– История затягивается, джентльмены, – заметил сеньор Педро. – Не пора ли вам спать? Нет? Благодарю вас за вашу любезность. Не скрою, я стараюсь как можно быстрее подойти к развязке.

Лилиа снизошла наконец до уговоров Сезара и рассказала ему о его любимой Бланш.

Ее провели в комнату Бланш. Лилиа нашла ее смертельно бледной и поникшей. Как только было произнесено имя Сезара де Шабанеля, глаза девушки вспыхнули, но быстро потухли. Ее явно мучили какие-то тайные мысли.

Она сказала Лилии:

– Если мой кузен придет за мной, то я убегу из этой тюрьмы, которая убивает меня.

Сезар бурно выразил свою радость.

– Так она и сказала, – печально продолжила Лилиа. – При этом она ни словом не обмолвилась ни о погибшем брате, ни о тех, кто еще жив.

– А как я смогу попасть в замок? – спросил капитан.

– На одном из укреплений она привяжет шелковую лестницу.

– И по ней я попаду в ее покои?

– Она сама будет ждать вас наверху, чтобы вы помогли ей спуститься.

– Она назначила время?

– Да, при этом она очень торопится.

– Когда это произойдет?

– Вам не придется долго ждать, сеньор друг мой. Лестница будет привязана сегодня вечером.

Сезар молитвенно сложил руки. Его лицо сияло от счастья. Он не заметил, как губы Лилии скривились в горькой улыбке.

– Сеньор друг мой, – произнесла она, – мне остается сказать вам одну очень важную вещь: вы оба должны быть крайне осторожными.

– И она тоже? – воскликнул Сезар.

– Послушайте, вчера, когда я спускалась с горы, мне встретился…

– Кто? Говорите!

– Видит Бог, мне пришлось взять себя в руки, но это был он…

– Да кто же? Говорите наконец!

– Он был один, а я оказалась совсем рядом с ним, но мне удалось проскользнуть… Он забрался на вершину скалы, которая нависает над западными укреплениями замка, и смотрел, не отрываясь…

– Лилиа, о ком вы говорите? – воскликнул, теряя терпение, Сезар.

– Я говорю о том, кого никогда в жизни не забуду, хоть и видела его только два раза.

Сезар побледнел.

– Два раза, – медленно повторила Лилиа. – В первый раз в Мадриде, в монастыре, а второй раз на борту фелуки у острова Кабрера.

Бедная Лилиа даже не подозревала, что действует вопреки собственным интересам. Девушка предполагала, что своими предостережениями сможет остановить капитана, но в действительности она лишь подталкивала его к тому, чтобы поскорее осуществить ранее намеченный план. Если верить написанному на каменном столе гороскопу, то от этого человека, который в моей рассказе именуется Англичанином, исходила страшная угроза. Он был живым воплощением ненависти и мести, направленной против рода Кабанилей.

Сезар не был суеверным. Он даже пытался выкинуть из головы историю с каменным столом и цыганкой. Но наполовину сбывшееся предсказание говорило само за себя. Его, конечно, грызли сомнения, и сдерживал здравый смысл, но стоило вспомнить два имени – Жанна и Анхель – как все сомнения рассыпались в прах. Если верить установленной гороскопом очередности, то теперь пришел черед сестер Анхеля.

И этот человек был здесь. Его видели. Он, словно хищная птица, парил над гнездом, в котором укрылись его будущие жертвы. Следовательно, нельзя было терять ни минуты. Сезар по собственному печальному опыту знал, что этот враг не склонен тратить время даром.

– Отведите меня, – приказал он Лилии, – на то место, где вы видели этого человека.

И тут наша бесстрашная Лилиа задрожала. Она рухнула на колени и прошептала:

– Сеньор друг мой, мое сердце всегда предупреждает меня, когда вам грозит опасность. Гора кишит вашими врагами, а у вашей сестры нет никого, кроме вас.

Капитан поднял ее, рассеянно запечатлел на лбу поцелуй и повторил:

– Ведите меня, Лилиа.

Сезар был одет подобающим образом, хорошо вооружен и не считал, что ему грозит серьезная опасность. Успокаивало и то, что даже в Испании его много раз принимали за испанца. Враг, с которым он собирался встретиться, был ему не знаком, но ведь и врагу он был неизвестен, а, следовательно, их шансы уравнивались.

Замечу, что людям, уверенным, что им нечего опасаться, зачастую недостает хладнокровия, а, следовательно, и осторожности. Они верят в свою отвагу и полагают, что она защитит их всегда и везде и позволит справиться с любым врагом.

Сезар быстро составил план действий. Он понимал, что было бы разумнее отсрочить схватку с Англичанином, потому что в первую очередь требовалось спасти Бланш. Но поскольку случай свел его с таинственным врагом, которого он так долго искал, то уклониться от боя ему вряд ли удастся тем более, что неприятель и сам наверняка готовился к встрече с ним.

Лилиа провела его запутанными тропами к нагромождению скал, нависших над южными укреплениями замка. Здесь на слое песка, скопившегося на вершине скалы, обнаружился след ноги, обутой в шотландский сапог. Увидев этот след, Сезар решил, что необходимо срочно начать поиски врага. Он схоронился в кустах, росших на дне оврага, а Лилиа побежала к заброшенному дому, в котором разместился штаб их крохотной армии.

По следу пустили Жибоза, который в очередной раз показал себя отличной ищейкой, ну а наши старые знакомые – Малыш Эсташ, Жан Кутар, Сарлюк и Лафлер – действовали, как великолепная свора гончих. Драгуны ценны тем, что в пешем строю они действуют ничуть не хуже, чем верхом. Возглавивший поисковую команду Жибоз предпочел продираться сквозь чащу, а свора гончих принялась прочесывать горы.

Судя по всему, замок Кабаниль когда-то обеспечивал защиту самого уязвимого места в горах, разделяющих провинцию Леон и Старую Кастилию. Ущелья здесь довольно глубокие, скалы отвесные, но толща самих гор невелика. Поэтому расстояние от замка до долины Кабасета, где начинается территория провинции Леон, не превышает половины лье.

Уже через четверть часа наши охотники добрались до северного склона горы, спустились по нему и попали в перелесок, в центре которого обнаружилась лужайка. На таких лужайках цыгане любят останавливаться на ночлег. Судя по тому, что на лужайке дымилось несколько кострищ, они совсем недавно покинули это место. Трава повсюду была примята, а земля усеяна объедками, оставшимися после завтрака.

Разобраться с этим наследием кочевников предстояло Жибозу. Он сразу заявил, что тот самый человек утром был здесь и именно отсюда направился к замку Кабаниль. Следы его ног, легко узнаваемые по подошвам шотландских башмаков, тянулись от самого большого кострища к вершине горы.

– А еще я видел его следы на песке у каменного стола, – сообщил Жибоз Сезару.

– Ну а это что? – тихо спросил Сезар.

Повсюду на земле валялись клочки бумаги и обрывки тряпок, какие обычно остаются после того, как по траве проходит ватага ребятишек. Сезар острием шпаги откинул в сторону обрывок красной тряпки, под которым обнаружился след широкой голой ступни.

Жибозу для ответа на этот вопрос не понадобилось ни падать на колени, ни измерять отпечаток циркулем, подобно классическим следопытам Нового Света. Он лишь взглянул на след и сразу воскликнул:

– Это Высокая Женщина Антиох-Амур!

Горбун дал команду, и четыре драгуна немедленно рассыпались по близлежащим зарослям.

– Они чем-то занимались здесь, – пояснил Жибоз. – У этого кострища находились только они двое. Взгляните, вокруг места отдыха королевы нет ни одного чужого следа… Вот эти письмена на пепле оставлены ею, однако обутая в шотландский башмак нога стерла все линии и знаки… Сеньор, они, словно стервятники, вьются вокруг замка Кабаниль, как раньше вились вокруг замка Гвадалупе. Если вы собираетесь кого-то спасать, то будьте осторожны.

Капитан не мог отвести взгляд от надписи, оставленной на золе кострища. В центре линии, начало и конец которой были затоптаны шотландским башмаком, остались только два слова, которые Жибозу удалось расшифровать. Эти слова означали: «… его сестры…».

– Значит, спасать придется двоих, – пробормотал Сезар.

До этой минуты он в своем любовном эгоизме не думал ни о ком, кроме Бланш. Растроганная Лилиа поцеловала его руку.

Чтобы проследить путь кочевого племени, не требовались особые навыки и чутье. Племя было весьма многочисленным, и поэтому десятки пар ног, а также копыта лошадей и колеса повозок протоптали и проложили в песке колеи и широкую дорогу, которая, петляя в горах, уходила на северо-восток.

Следы ног Англичанина, протоптавшего несколько тропинок, также были хорошо видны. Он наведывался к расположенным южнее вершинам гор и один раз уходил на север в сторону равнины. В общей сложности он проложил четыре маршрута, последним из которых был маршрут в направлении равнины. Скорее всего, именно по ней таинственный незнакомец собирался покинуть эти места.

Незнакомец и Высокая Женщина окончательно расстались прямо на месте ночной стоянки. Следы всего племени и следы мужчины в шотландских башмаках расходились почти под прямым углом.

Капитан уже собрался броситься по следам цыганского племени, намереваясь поймать кого-нибудь из кочевников, чтобы вытрясти из него нужные сведения, но тут показались Малыш Эсташ и Сарлюк. Они возвращались по широкой дороге, протоптанной десятками пар цыганских ног.

– Нет смысла тратить время на этих птичек, – объявил Малыш Эсташ. – Протоптанная ими дорога заканчивается километрах в двух отсюда у скопления скал и выкорчеванных елей. Там сам дьявол ничего не разберет.

– Если они не спустились под землю, – добавил Сарлюк, – то, значит, улетели на небо.

– Вот они! Вот они! – донесся издалека голос Жана Кутара.

Лафлер кувырком скатился по крутому склону прямо к ногам капитана.

– Тихо! – прошипел он, прижав палец к губам. – Всем замереть!

В этот момент ветер донес звуки задорного шотландского военного марша. Казалось, что они несутся с той самой вершины, с которой только что скатился Лафлер. Нашим охотникам едва хватило времени, чтобы юркнуть в заросли на краю перелеска, из которого они только что вышли. Отсюда сквозь листья кустов они увидели разноцветные пледы роты шотландских гренадеров.

Буквально в нескольких туазах от них прошагал, надувая щеки, ротный волынщик. За ним, весело беседуя на ходу, маршировали покрытые дорожной пылью офицеры и солдаты.

– Ты видишь среди них того человека? – спросил капитан у Лилии.

– Нет, – ответила девушка.

Тут из своего укрытия вылез Жан Кутар.

– До чего же здесь сыро, – сказал он. – Те, о которых я собирался доложить вам, сейчас преспокойно завтракают на равнине.

– Ты хотел доложить о цыганах?

– Полагаю, цыгане уже в аду… А вот англичане варят похлебку на своих переносных плитках, и ветер доносит до меня запах жареной говядины. Чуете, какой запах? Из чистого любопытства взгляните, капитан.

Действительно, примерно в полумиле от начала равнины, в дубовой рощице, разбило свои палатки крупное подразделение шотландских стрелков. Наши охотники поднялись по склону и, взглянув с высоты, с удивлением обнаружили раскинувшийся перед ними военный лагерь, в котором завтракали шотландцы. Одно удовольствие было наблюдать за этими отважными молодыми людьми, такими розовыми, свежими, упитанными. Они расположились как у себя дома и вкушали с таким аппетитом, каким мне, джентльмены, обладать не суждено.

При виде этого пиршества наши драгуны едва не захлебнулись слюной. Отважные французские солдаты уже давно привыкли питаться по-испански, то есть сырым луком и свежей водой, но они по-прежнему были убеждены в том, что христианские желудки не созданы для такого питания, и охотно приняли бы приглашение разделить трапезу с шотландскими горцами. Нет сомнений, джентльмены, что их приняли бы с присущим шотландцам гостеприимством, и ваше радушие служит тому подтверждением.

Но капитану Сезару де Шабанелю в тот момент было совсем не до еды. В итоге четыре голодных драгуна возвратились в лесную чащу, а капитан отправился вместе с Лилией на равнину. У подножия горы стояло несколько домов. А, как вам известно, в Леоне нет таких домов, в которых не держали бы гитару и кастаньеты.

Капитан купил кастаньеты для Лилии и гитару для себя и направился прямиком в лагерь. Лицо Лилии закрывала двойная вуаль. Минуту спустя их уже окружили солдаты, обожавшие испанские танцы.

Вуаль Лилии была достаточно густой, чтобы надежно спрятать ее лицо, зато ей самой все было прекрасно видно сквозь ячейки кружева. Сезар объявил, что девушка является мавританской мусульманкой и поэтому не может открыть свое лицо. Гренадеры не могли не поверить словам испанца и вели себя очень сдержанно, не позволяя себе проявлять галантность по отношению к барышне.

Лично я, джентльмены, считаю, что капитан слишком сильно рисковал, сунувшись прямо в волчью пасть, но он был убежден, что в лагере присутствует тот человек, чьи поиски и привели в это опасное место. Капитан был безоружен, но он не сомневался, что, если не будет внезапного нападения, то ему удастся справиться с соперником.

Сезар блестяще носил испанский костюм. Кроме того, он великолепно играл на гитаре и прекрасно танцевал. Что же касается Лилии, то она, как истинная дочь Испании, была неотразима. Поначалу шотландцам больше всего хотелось взглянуть на ее прекрасное лицо, скрытое под густой вуалью, но как только зазвучали кастаньеты, гренадеры устроили такую овацию, что жарившееся мясо посыпалось с решеток.

Вскоре все палатки опустели, солдаты и офицеры столпились вокруг танцующих и бурными аплодисментами приветствовали артистов.

Всякий раз, когда танец их сближал, Сезар спрашивал Лилию:

– Тот человек здесь?

И Лилиа вглядывалась сквозь прорези своей маски, но того нигде не было видно.

Пока продолжался танец, все палатки стояли пустыми с откинутыми пологами, в том числе палатки гренадеров, еще недавно маршировавших по равнине под звуки волынки. И только одна палатка, рядом с которой стоял часовой, оставалась закрытой. Возможно, в ней разместился командир шотландских стрелков.

– Черт побери, – воскликнул один из офицеров, который аплодировал громче всех, – командир не простит нам, что мы забыли его пригласить!

– Командир не интересуется танцами, – ответил ему другой офицер.

А старый капитан добавил:

– Командир всю ночь отсутствовал. Следующей ночью он опять будет работать. Не стоит нарушать его сон.

В итоге нашим лазутчикам пришлось признать, что их вылазка ничего не дала. Ушли они, так и не обнаружив врага, но унесли в кармане пригоршню шиллингов, собранных голоногими джентльменами. Отказаться от денег было невозможно, не выдав себя с головой.

Удалось лишь узнать, что командир гренадеров (единственный человек в лагере, которого они так и не увидели) будущей ночью собирается где-то работать.

Пока Сезар и Лилиа возвращались из военного лагеря, солнце уже начало клониться к горизонту. Пускаться в погоню за цыганами было поздно. Жибоз и четыре драгуна отправились в заброшенный дом, чтобы подготовить лошадей, а Лилиа скрепя сердце поднялась на вершину горы, чтобы засветло оставить для Бланш условный сигнал.

Затем капитан до наступления темноты еще раз собрал свою маленькую армию. Он расставил людей по местам и уточнил обязанности каждого из них. Лилиа не желала оставлять Сезара одного, но ей было приказано сторожить лошадей, спрятанных у подножия горы.

Жибоз остался охранять лагерь, а драгуны взяли под контроль все тропы, ведущие к замку, а также к английскому лагерю и к тому месту, где исчезли цыгане.

Я уже не раз говорил, что сопровождавшие Сезара солдаты были настоящими бойцами, многократно испытанными в самых тяжелых битвах. Разумеется, их сил было недостаточно, чтобы сдержать натиск крупного воинского подразделения. Но об этом речи и не шло. Драгуны надежно перекрыли пути движения, но не вражеским солдатам, а одному-единственному злоумышленнику, и в этом смысле принятых капитаном мер было более чем достаточно.

Спустившаяся ночь выдалась безлунной. Как только сумерки сменились кромешной тьмой, каждый стоявший на посту драгун немедленно обратился в слух, а Жибоз укрылся в траве в пятидесяти шагах от палаток и внимательно следил за всеми перемещениями шотландцев.

И капитан, и драгуны так удачно замаскировались, что их не смогла бы обнаружить целая армия преследователей, но зато сами они прекрасно видели все, что происходило вокруг.

Сезар устроил свой наблюдательный пункт в нескольких туазах от укреплений замка. Он расположился у выхода из небольшой пещеры, которая заранее была им тщательно обследована. Над головой его нависала скала, благодаря которой он оставался незаметным, а ровное пространство, отделявшее его от укреплений замка, хорошо просматривалось в свете звезд.

Справа от капитана находились каменные уступы. По ним можно было быстро добраться до широкой тропы, которая проходила под башнями замка и соединяла земли Леона со Старой Кастилией или, точнее говоря, Саламанку с Талавера-де-ла-Рейна.

Из своего убежища Сезар мог мгновенно заметить любое движение на этой тропе. Важно было и то, что стены замка вместе с отвесными скалами образовывали своего рода акустическую воронку, которая многократно усиливала любой звук.

Слева от Сезара горные уступы смыкались со стеной замка, делая невозможным какой-либо проход.

Обычно капитан не сильно отягощал себя мерами предосторожности. Однако в том убежище, где он находился, даже отчаянный трус чувствовал бы себя в полной безопасности.

По правую руку от него на случай чрезвычайных обстоятельств имелось целых три варианта отхода, так как поблизости в одной точке сходились сразу три тропы. А слева к нему вообще невозможно было подобраться.

При попытке нападения неприятель был бы виден как на ладони, тогда как сам Сезар оставался незаметным. Да и откуда было ждать нападения? Ведь никто в мире не знал, что он находится в этом месте.

Капитан был уверен, что сможет заметить неприятеля, с какой бы стороны тот ни подобрался к нему. Он даже подумал: «Если он будет один, то я встречусь с ним лицом к лицу. Хоть он и мерзавец, но умрет, как благородный человек».

Впрочем, встреча с врагом казалась Сезару маловероятной, поскольку за возможными путями его передвижения следили Жибоз и четыре драгуна. Только самый искусный и опытный воин смог бы просочиться сквозь созданный Сезаром заслон.

Когда ночью в полном одиночестве сидишь в укрытии, время тянется невероятно долго. Каждые полчаса с металлическим лязгом звонил колокол замка. Но капитану казалось, что время замедлило свой ход. Ни один порыв ветра не шевелил свисавшую со скалы сухую траву. На соседних деревьях поникла листва, и даже флюгеры на башнях замка, казалось, заснули на проржавевших осях.

От такого гнетущего спокойствия сжималось сердце. Только крик ночной птицы и монотонный звук далекого водопада нарушали ночной покой. Сезар даже подумал, что такой тишине он предпочел бы завывание урагана.

Колокол пробил девять часов, и его вибрирующий звук еще долго трепетал в ночном безмолвии. Удушающая дневная жара так и не спала, но Сезар ежился от холода.

Он предавался мечтам. Скоро его надежда осуществится. Но почему-то к мыслям молодого человека примешивалась глубокая печаль. Ему даже вспомнилась восточная пословица, утверждавшая, что долог путь от кубка до губ.

Сезар пытался воскресить в памяти образ Бланш, но вместо него перед глазами возник призрак сестры Жанны. Тогда он подумал: «Перед тем, как убить негодяя, я заставлю его сказать всю правду. Что-то подсказывает мне, что Жанна жива…»

Но внезапно надежда сменилась сомнением, а затем ему показалось, как кто-то внятно произнес: «Она мертва!»

Когда же он попытался силой прогнать наваждение и вызвать в памяти образ любимой Бланш, в мозг проник назойливый голос, который шептал: «Она умрет».

Сделав усилие, он вызвал в памяти образ Бланш, но обычно веселая улыбающаяся девушка была бледна как смерть.

Колокол прозвонил половину десятого. Свидание было назначено на десять. За то время, что Сезар провел в своем убежище, ни один звук не выдал присутствия живого существа. Замок давно погрузился в сон, и ни один припозднившийся путник не появился на пыльных горных тропах.

«Должно быть, она сейчас готовится к встрече, – подумал Сезар. – А бледность – это признак волнения, смесь страха с чувством близкого счастья. Скоро она появится на стене и будет звать меня».

Наконец впервые за долгое время послышались шаги. По дороге верхом на муле проехал крестьянин, мурлычущий себе под нос какую-то песенку. Но перед тем как завернуть за скалу, он остановил мула и громко крикнул по-испански: «Смерть французам!»

Над равниной прошелестел теплый ветер. Заскрипели флюгеры, и с жалобным скрипом качнулись деревья. Звякнул колокол. «Пора, уже десять часов», – подумал Сезар.

– Сезар, кузен мой, вы здесь? – донесся с высоты укреплений дрожащий голос.

– Я здесь, – ответил капитан.

Он увидел, как разматывается шелковая лестница. Но еще до того, как ее край коснулся земли, в тело Сезара, точно в пятое межреберье, вонзился каталонский нож. Одновременно железная рука зажала ему рот, не дав вырваться предсмертному крику.

Возможно, таинственный убийца специально выжидал, когда с губ капитана сорвутся слова: «Я здесь».

Но Сезар ничего не видел и ничего не слышал. Все произошло так, словно рука и кинжал выскочили из-под земли.

Ничего другого и предположить было невозможно. Ни один звук, никакое движение не выдали приближение таинственного врага. Но, как утверждает ваша шотландская поговорка, «нельзя не почувствовать приближающийся кинжал». От нацеленной в темноте стали исходит запах смерти. И действительно, сидя в темноте, капитан «чувствовал» запах кинжала.

За мгновение до того, как был нанесен удар, внутри у него что-то дрогнуло. Он даже успел обернуться и каким-то внутренним зрением разглядеть высокого человека в маске и шотландской военной форме.

Сезар упал.

– Поднимайтесь ко мне, – послышался сверху голос Бланш.

Человек в маске перешагнул через распростертое тело и начал медленно подниматься по лестнице.

Сеньор Педро перевел дыхание, и тотчас у каждого слушателя вырвался глубокий вздох.

– Вот негодяй! Неужели он доберется до нее? – воскликнул Новый Мост, привыкший к парижским театральным мелодрамам.

Тулузец и Милый Августин только крепко сжали кулаки.

– Разрази меня гром! – буркнул Красный Дик. – Как-то нехорошо мы выглядим во всей этой истории. Я не готов поверить, что шотландский офицер…

– Пусть он все расскажет до конца, – прозвучал за его спиной властный голос.

Взгляды присутствующих обратились в ту сторону, откуда донеслись эти слова. Оказалось, что у гонца появился еще один слушатель. Никто не заметил, как подполковник вышел из палатки и подошел к костру. Тем не менее он был здесь, среди своих солдат, и стоял, скрестив руки на груди. Многим даже показалось, что он стал выше ростом. Его темное лицо было неподвижно, брови сдвинуты, а сверкавшие, как у призрака, глаза, не отрываясь, смотрели на гонца.

– Добро пожаловать, Черный Комин, – весело приветствовал его Педро. – Вы появились как раз вовремя. Наступил самый интересный момент моей истории. Теперь все происходящее будет связано с Бахусом и Амуром. Речь пойдет только о прекрасных глазах и бутылках… Вы ведь понимаете, джентльмены, что призрак драгуна не может умереть от какой-то царапины. Удар ножом был нанесен мастерски, тут ничего не скажешь, но в самый критический момент Сезар слегка отпрянул, и поэтому нож не задел сердце.

Вы спросите: что могло произойти с капитаном, этим дьяволом во плоти, если бы удар пришелся в сердце? Этого я не знаю. Однако пора двигаться дальше, тем более что с нами теперь Черный Комин.

Сезар очнулся в повозке. Его голова лежала на коленях плачущей Лилии. Увидев, что ее любимый друг открыл глаза, бедная девушка радостно улыбнулась сквозь слезы. Жибоз сидел на месте кучера, четыре конных драгуна охраняли повозку.

Наступило утро. Солнце давно взошло. Последний раз Сезар слышал удары колокола, когда пробило десять вечера, и только после восхода солнца отчаявшаяся Лилиа обнаружила капитана в луже крови у входа в пещеру.

Сброшенная шелковая лестница исчезла. Лилиа и ее товарищи просили, чтобы их ненадолго пустили в замок, но маркиз Блас вновь ответил отказом. Сезара отнесли в заброшенный дом у подножия горы, где его рану обработал шотландский военный врач.

Лэрд де Комин, если мне не изменяет память, вы в это время воевали в составе корпуса генерала Джона Мура. Не приходилось ли вам слышать о том убийстве и похищении старшей дочери маркиза де Кабаниля?

Подполковник поклонился, уселся на скамью напротив рассказчика и ответил:

– В ту пору, сеньор Педро, в Испании часто приходилось слышать об убийствах и похищениях. Как, впрочем, и сейчас.

Их взгляды на мгновенье встретились. Первым отвел взгляд курьер. Минуту спустя он продолжил свой рассказ:

– Очнувшись, Сезар узнал, что в ту ночь в замок Кабаниль пришла еще одна беда. У несчастной матери, доньи Менсии, осталась только одна дочь. Но куда подевалась Бланш? Об этом никто не знал. Она исчезла так же, как и Жанна, и, судя по всему, разделила с Жанной ее участь.

Вы уже знаете, господа, какие цели преследовали враги рода Кабанилей. Однако я хочу отметить одно странное обстоятельство: никто ни разу не покусился на юную сестру Бланш, донью Хоакину. А ведь в пророчестве, исполнение которого началось с убийства Анхеля, говорилось не о сестре, а о сестрах…

Сезар де Шабанель был воистину железным человеком. Он очень быстро пошел на поправку и уже через две недели оказался в Мадриде. Там он сразу пресек попытки Лилии утешить его и запретил ей даже упоминать о том, что произошло в горах.

Капитан не стал продолжать поиски. Казалось, он заставил себя забыть о той драме, которая еще недавно заполняла всю его жизнь без остатка. Во время встречи с матерью, он сказал ей: «Я сильно изменился, ничего не помню и никого не люблю. У меня такое ощущение, словно я только что проснулся».

Лгал ли он себе и другим? Стал ли он из чистой предосторожности играть какую-то другую роль? А может быть, он слишком долго страдал, и сильное страдание обернулось безумием?

Ответ на любой из этих вопросов не смог бы дать даже самый близкий ему человек. Известно лишь, что капитан вдруг стал доказывать всем и каждому, что его тело и душа созданы для безумных наслаждений. Словно сорвавшись с цепи, он бросился совершать совершенно немыслимые поступки и был счастлив оттого, что весь Мадрид аплодировал ему и восхищался его эксцентричными проделками.

В те годы Мадрид стал почти французским городом. Король Жозеф правил, опираясь на испанских министров, которые исполняли любые прихоти соратников императора. Военные действия происходили на значительном удалении от города, и, пока король старался создать прочные основы для своего правительства, Мадрид продолжал жить привычной жизнью.

Пусть история оценит успехи и неудачи правления Жозефа. Я же считаю важным отметить, что больше всего на свете Жозеф Бонапарт боялся обидеть испанцев, которых он всячески пытался расположить к себе с помощью бесчисленных уступок. В то же время этот робкий и мягкий человек становился крайне неуступчивым, как только чья-то злая воля или неосторожность наносила ущерб его системе правления.

Но Испания есть Испания. Она была и остается страной вечных комедий, сюжеты которых строятся по одной и той же схеме: стайку очаровательных, шаловливых, пылких и бесящихся от скуки женщин караулит целое полчище пастырей в черных сутанах, мрачных тюремщиков, несносных опекунов и отвратительнейших супругов, скрывающих свои кислые физиономии за полями колесообразных шляп и воротниками плащей цвета бурой сажи.

Никогда и ни в какой другой стране мира молодость и старость, право и страсть, любовь и ревность не вступали между собой в столь яростную смертельную схватку. Здесь ни один муж, даже ложась спать, не расстается с оружием, и ни один отец не выпускает из рук шпагу, которую Лопе де Вега, Сервантес и Кальдерон давно превратили в театральный реквизит. А о приближении этих тиранов извещает связка ключей, звяканье которой напоминает треск гремучей змеи. Здесь всегда вступают в конфликт две разновидности безумия: неуемность Розины и мания Бартоло, которые успевают вцепиться друг в друга между двумя резвыми па нескончаемой качучи[52] Линдора.

Жозеф Бонапарт, король Испании

Линдор и Розина могут быть очаровательными юнцами, но истинным хозяином жизни является Бартоло. У кого тугая мошна, тот и хозяин. Король Жозеф, человек по своей натуре очень строгий, вознамерился покорить Испанию чисто политическими методами, и в этом смысле он более, чем кто-либо другой, уподобился Бартоло. Оставалось только по примеру Бартоло покаяться в своих грехах перед Розиной.

Стараниями короля в мадридском гарнизоне установили настолько строгие порядки, что солдаты и офицеры были вынуждены уподобиться святым. Например, находясь в церкви, было категорически запрещено отвлекать сеньорит от службы, а во дворец Прадо разрешалось входить, только потупив взор.

Король опасался любых интриг, способных запятнать честь и достоинство его армии. Больше всего на свете он мечтал установить порядки во вкусе славного опекуна Бартоло. Лично я, джентльмены, призвал бы на службу Линдора и поручил бы ему охранять Розину. Но политика – дело тонкое, а Бог не допустит, чтобы я стал королем Испании!

До чего странной казалась беспросветная тоска, в которую погрузился несчастный город Мадрид. Перебесившийся Линдор внезапно остепенился, Розина отчаянно зевала, рискуя вывихнуть себе челюсть, а несчастный Бартоло остался не у дел и не знал, какому святому молиться. Вечная комедия стала никому не нужной, и сразу пропал интерес к любовным запискам, бархатным маскам и гитарам.

Над родиной веселых интриг и любовных серенад простерла свои вялые крылья леденящая скука. Король был очень доволен. Он отбыл в действующую армию, сохраняя полную уверенность в том, что отныне его трон, основанием которого служила истинная добродетель, надежно защищен от любых угроз.

И тут в Мадрид явился наш капитан с еще не зарубцевавшимся шрамом от полученной раны. Уже на следующий день город проснулся, словно пробудившаяся от сна Спящая красавица. Капитану было абсолютно необходимо показать себя во всей красе. Он не внял увещеваниям короля Жозефа и начал вытворять такое, что шум о его проделках преодолел Пиренеи и дошел до Парижа. Это было подобно барабанному бою в сонном царстве.

При первых же ударах неугомонного барабана красивые мадридские женщины немедленно пустились во все тяжкие, записные кавалеры закусили удила, а молодые гарнизонные офицеры перещеголяли их всех вместе взятых.

Мадрид вспомнил о своих прекрасных ночах, воспетых бесчисленными поэтами, а поскольку любая реакция всегда выходит за пределы разумного, в городе развернулся такой карнавал, который превзошел по своим масштабам любые бесчинства, упомянутые в древнейших исторических хрониках.

Очнувшийся от спячки город погрузился в бесконечную вакханалию и нескончаемый маскарад. Кастильцы пили, как саксонцы, а сеньориты пенились, как шампанское. Дело дошло даже до того, что кто-то осмелился поколотить альгвасилов[53], джентльмены, – почтеннейших альгвасилов! Ну, остальное додумайте сами!

Наконец Мадрид окончательно сорвался с цепи и совсем потерял голову. Город закружился в буйном вихре развлечений и отчаянно нуждался в вожаках своих бесконечных потех. Бог любви носился по улицам и размахивал поясом своей матери[54]. Все были влюблены, все пели и безудержно хохотали. Обычно серьезная Испания так обрадовалась возможности от души поразвлечься, что чуть не поставила под угрозу само существование династии короля Жозефа.

Именно Сезар стал заводилой всех развлечений и душой тайных наслаждений. Это он затеял мадридскую вакханалию и сам же очертя голову бросился в ее водоворот, мечтая оказаться в центре скандалов и испытывая неутолимое желание плести коварные интриги.

При нем состояла его верная подруга Лилиа. Она стала ярчайшей звездой на ослепительном мадридском небосклоне и была признана первой красавицей столицы. Молва утверждала, что Лилиа сделалась его любовницей, а между тем это ангельское создание, чистое, как утренняя заря, просто сопровождало Сезара во всех его безумных похождениях точно так же, как раньше следовало за ним, разделяя с капитаном все тяготы, на которые обрекала его жизнь странствующего рыцаря. Она так и осталась его сестричкой, любящей и готовой в любую минуту прийти ему на помощь. Если бы не Лилиа, то поразившая капитана горячка неминуемо довела бы его до гибели.

Но беда заключалась в том, что за его безудержной тягой к наслаждениям скрывалась гнетущая тревога. Сезар страдал, и каждый период затишья после очередного загула оборачивался для него невыносимой мукой. Иногда они оставались вдвоем, и тогда Сезар прятал лицо на коленях Лилии и плакал. В какой-то момент он переводил взгляд на Лилию и сидел часами, всматриваясь в ее лицо.

В такие минуты Лилиа испытывала приступ тоски, но не подавала виду и продолжала улыбаться.

Сезар же упорно молчал. Но куда устремлялись его мысли?

Он больше не произносил при ней жестокие слова: «Вы похожи на нее…» Но никаких слов и не требовалось. Достаточно было взглянуть на его бледное лицо и искривленные губы. Когда капитан долго и нежно смотрел на Лилию, то видел вовсе не ее, а совсем другую. Он видел незабвенную Бланш де Кабаниль.

Лилиа страшно ревновала к покойнице, но за возможность оживить ее она не пожалела бы собственной жизни.

Присутствующие здесь господа французы могли бы лучше меня пересказать эту часть истории, потому что в армии короля Жозефа капитан Сезар де Шабанель прославился главным образом своими любовными похождениями. Сбежав из дома и ускользнув от недремлющего ока своей подруги, Сезар затевал любовные интриги со светскими дамами, и некоторые его похождения наделали немало шума. Замечу, что чем более высокопоставленной была дама, тем громче разгорался скандал.

Все знают, что с жалобами на капитана к королю Жозефу обратились практически одновременно генерал граф *** и сам герцог де ***, один – испанский гранд, другой – министр нового правительства.

Чтобы замять скандал, король приказал уменьшить отпуск, предоставленный Сезару для залечивания его раны. Однако гнев Жозефа был так велик, что он отменил принятое в Париже решение о награждении капитана де Шабанеля за подвиги, совершенные в битве при Байлене. Между прочим, за участие в том сражении капитана наградили дважды: он был повышен в звании и награжден орденом Почетного легиона.

Между тем пример капитана оказался настолько заразительным, что возникла угроза разложения мадридского гарнизона. Чтобы не допустить такого развития событий, Сезар решил, что будет лучше, если он совершит путешествие в столицу Франции. В Париже он получил приказ самостоятельно, на свой страх и риск, отправиться в Португалию и присоединиться к корпусу маршала Сульта. По дороге он заехал в Мадрид, где ему запретили задерживаться более чем на две недели. Но еще до окончания этого срока генерал граф *** отправил свою жену в Перпиньян, а откомандированный к императору герцог де *** приказал своей прекрасной герцогине следовать за ним в Париж.

А теперь я расскажу вам, джентльмены, как капитан Сезар де Шабанель заплатил жизнью за свою тройную любовную эскападу. Если бы дело не кончилось столь печально, то я не стал бы упоминать об этом происшествии, поскольку мне известно, что вы, горцы, высоко цените честь и здравый смысл, и поэтому с презрением относитесь к подвигам Дон Жуана. Напомню лишь, что в такой деликатной области, как любовные чувства, поведением мужчин управляют женщины, и что сам Дон Жуан был родом из Испании.

Жила в Мадриде одна женщина, блещущая молодостью и красотой, которая практически не скрывала своих нежных чувств к Сезару де Шабанелю. Ее муж, дон Винсент Уртиха-и-Эсперос, старший майор испанской гвардии, горячий сторонник короля Жозефа и человек крайне жестокого нрава, был известен своей необузданной ревностью.

До поры до времени его жене, донье Изабель, чудом удавалось ускользать от надзора мужа и не вызывать у него подозрений. Но когда до нее дошла новость об отъезде капитана, она настолько неосторожно проявила свое отчаяние, что дон Винсент наконец заподозрил неладное.

Что касается Сезара, то он твердо решил в оставшиеся две недели показать себя во всей своей красе. Для начала он испросил разрешение съездить на неделю – вплоть до воскресенья на Пятидесятницу – к своей матери, которая к тому времени перебралась на жительство в Гвадалахару. Выехал он в ночь с воскресенья на понедельник после свидания с доньей Изабель, которой пообещал, что их прощальная встреча состоится в пятницу на следующей неделе в полночь.

В Гвадалахаре Сезар встретился с матерью, а уже через сорок восемь часов он оказался в Перпиньяне, чем немало удивил сосланную туда генеральшу ***. В четверг вечером он демонстративно отправился в парижскую Оперу в компании прекрасной герцогини де ***, а в пятницу, ровно в полночь, оказался под окнами доньи Изабель в Мадриде.

В общей сложности за это время Сезар де Шабанель проскакал восемьсот пятьдесят лье.

В том случае, джентльмены, если вам угодно поставить под сомнение сам факт совершения подобного подвига, аналогов которому – я заявляю это с полной уверенностью – вы не найдете в летописях деяний, именуемых вами horsemanship[55], то тогда я отошлю вас к протоколу судебного процесса, в котором точно зафиксированы даты его отъезда из Мадрида, визита к матери в Гвадалахару, встречи с генеральшей в Перпиньяне и посещения Оперы с герцогиней де *** в Париже. Что же касается его возвращения в Мадрид, то последовавшая вслед за этим катастрофа, к сожалению, не оставляет сомнений в том, когда именно она произошла.

Я уже говорил вам, что дон Винсент де Уртиха, супруг доньи Изабель, был убежденным франкофилом. Из-за этого он нажил себе немало врагов. От одного из таких врагов (а, возможно, от какой-нибудь сеньоры, приревновавшей капитана к Изабель) он получил анонимное письмо, в котором сообщалось, что ночью под балконом состоится любовное свидание. И вот в разгар их беседы Изабель испустила громкий крик. Чья-то рука схватила ее за волосы, утащила с балкона и опрокинула на пол. Сезар едва держался на ногах от усталости, и тем не менее он в мгновенье ока вскарабкался на балкон. Прямо в покоях доньи Изабель завязалась драка, в результате которой гвардейский майор получил удар рукояткой сабли и рухнул с пробитой головой.

Все это описано в известной вам песенке.

В той же песенке говорится о том, чем это кончилось для капитана.

Сезар был обвинен в убийстве старшего по званию офицера и предстал перед военным судом. В том, какой приговор вынесет суд, можно было не сомневаться. Всем было известно, какие чувства питал к капитану король, стремившийся показать испанцам, сколь беспристрастно его правосудие.

При рассмотрении этого дела судьи всячески пытались доказать, что своими действиями капитан нанес королю личное оскорбление. В подобных случаях закон трактуется однозначно, в особенности, когда факт преступления очевиден. В итоге капитана приговорили к расстрелу.

Здесь, джентльмены, история заканчивается, но одновременно начинается легенда. По этому поводу сказано немало слов, причем многие утверждения кажутся совершенно немыслимыми. Пересказывать каждое из них нет никакой возможности, и поэтому я, с вашего позволения, выберу такую версию, которая представляется наиболее правдоподобной.

– Перед тем, как переходить к чудесам и фантазиям, – произнес Красный Дик, – предлагаю немного выпить. Если продолжение окажется столь же правдоподобным, как гонка из Мадрида в Париж и обратно за какие-то сто семьдесят часов, то я обещаю, что поверю в вашу историю, как в Евангелие… А вы что думаете по этому поводу, лэрд?

– Я думаю, – ответил Черный Комин, отклоняя предложенный ему стакан, – что у того, кто несется навстречу смерти, вырастают крылья.

Что касается французских пехотинцев, озабоченных не столько правдоподобием истории, сколько желанием поддержать честь французской кавалерии, то они полностью согласились с гонцом, прибавив язвительно, что капитан с таким аллюром мог доскакать хоть до Москвы.

Впрочем, рассказчика не сильно беспокоило доверие слушателей.

– Приведу несколько фактов – сказал сеньор Педро. – Начну с того, что долго разыскиваемая капитаном женщина, Антиох-Амур, она же королева цыган железного кольца, посетила Сезара в тюрьме, в которой он содержался. Мне неизвестно, как ей удалось проникнуть к нему, знаю только, что после ее посещения смирившийся со своей участью Сезар вновь почувствовал желание жить.

Госпоже графине де Шабанель повезло меньше, чем Высокой Женщине. Ей не разрешили увидеться с сыном.

Второй факт состоит в том, что Лилиа добилась аудиенции у короля. Имеются смутные – правда, ничем не подтвержденные – указания на то, что она передала королю Жозефу весьма интересные предложения. Сезар якобы владел некой военной тайной или располагал особыми средствами, которые могли послужить делу покорителей Испании. Он предложил сохранить ему жизнь на определенных условиях, которые заставили короля Жозефа крепко задуматься.

Потребовалось немало времени и усилий на то, чтобы привлечь к делу герцога Далматинского. В своем письме к Жозефу герцог в самых энергичных выражениях высказался за отмену казни Сезара, которого он любил, как сына. Король по зрелому размышлению решил, что, если он проявит слабость, то это самым нежелательным образом скажется на настроениях испанского населения. Необходимо было продемонстрировать Мадриду убедительный пример. К тому времени гнев короля совсем остыл, но государственная мудрость одержала верх, и монарх окончательно решил, что правосудие должно восторжествовать.

Наконец все препятствия были устранены. Госпоже графине де Шабанель разрешили пролить слезы на плече сына. Затем Лилиа получила разрешение на длительное свидание, с которого она вернулась с сухими глазами. Бывает так, что смирение обреченного на смерть укрепляет дух даже очень слабых женщин. Сразу после Лилии Сезара посетил священник.

Потом Сезара оставили наедине с самим собой. Впереди у него была целая ночь. Казнь была назначена на утро, и должна была состояться через час после восхода солнца.

И наконец третий факт, джентльмены. Глубокой ночью перед солдатом, стоявшим на часах у камеры приговоренного, появился какой-то человек, прятавший свое лицо за воротником широкого пальто. Этот человек предъявил приказ, подписанный королем, и достал из кармана ключ от двери камеры. Солдат пригрозил ему штыком. Никто, включая самого короля, не имел права появляться на посту без начальника караула. Незнакомец отправился за начальником караула. Тот явился, держа фуражку в руке, и открыл дверь.

Кем же на самом деле был этот человек? На этот счет имеются разные мнения, но все они сходятся на том, что это была очень важная персона. Одни намекали на маршала Журдана, другие уверяли, что это был сам король.

Незнакомец, независимо от того, кем он был, вошел в камеру и разбудил Сезара де Шабанеля, назвав его по имени. Должно быть, он был до крайности взволнован, поскольку забыл закрыть за собой дверь. Часовой и начальник караула слышали, о чем они говорили. Голос узника звучал гораздо спокойнее, чем голос посетителя. Среди прочего часовой и начальник караула расслышали такую фразу, произнесенную с большим волнением:

– Согласившись на это, вы спасете свою жизнь.

После этих слов неизвестный огляделся и закрыл за собой дверь. Больше ничего расслышать не удалось.

Беседа продолжалась очень долго. Когда незнакомец вышел из камеры, он выглядел очень опечаленным. На пороге он остановился и с тоской в голосе произнес:

– Жалко умирать таким молодым!

Затем он громко добавил:

– Прощайте, капитан Сезар де Шабанель. Надеюсь, Господь сжалится над вашей душой!

Впоследствии часовой утверждал, что это был король. Его голос ему часто доводилось слышать на военных парадах.

Если это действительно был король, то явился он не для того, чтобы объявить о помиловании, а чтобы обсудить условия, при которых помилование стало бы возможным. Но мы понимаем, что осужденный не принял этих условий, поскольку утром Мадрид был разбужен боем барабана, затянутого траурной тканью, а прозвучавшие вскоре выстрелы оборвали жизненный путь блестящего и бесстрашного кавалериста по имени Сезар де Шабанель.

Еще через час отряд пехотинцев перевез его останки на кладбище Кампо-Санто, на котором графиня де Шабанель устроила для своего сына последний приют.

Вечером того же дня драгуны Жан Кутар, Лафлер, Сарлюк и Малыш Эсташ не явились на построение, а в конюшне не обнаружили коня Сезара. Жибоз и Лилиа тоже исчезли. Больше в Мадриде их никто не видел.

Если бы Сезар де Шабанель не сгинул так же безвозвратно, как и его друзья, то он не получил бы прозвище капитан Фантом. Однако впоследствии многие видели Сезара де Шабанеля, причем довольно часто. О его внезапных появлениях постоянно судачат на бивуаках французской армии короля Жозефа.

Расспросите этих бравых пехотинцев, и они скажут вам, что капитана Фантома впервые увидели через два месяца после его смерти, а узнали его, когда он шел по площади перед королевским дворцом. Все видели, как он вошел во дворец, но никто не видел, как он из него вышел.

– Так и есть, сеньор, – сказал сержант Морен в ответ на вопросительный взгляд гонца. – Многие клялись, что видели его своими глазами.

– А еще вам расскажут, – продолжил сеньор Педро, – что во время ночных переходов по запутанным тропам Сьерры солдаты драгунского полка, в котором служил Сезар де Шабанель, видят, как перед ними появляется таинственный проводник в такой же, как у них, униформе и каске. Он ведет полк за собой, минуя овраги и пропасти, а на равнине внезапно исчезает.

– Точно, – вновь подтвердил старый Морен. – У нас все это знают.

– В заключение скажу, что все, о чем поется в песне, включая слова о том, как он повел в бой своих драгун, является чистой правдой. Мне рассказывали, что в ходе битвы при Лас-Навас командир первой роты и его лейтенанты были убиты, и тогда перед солдатами появился офицер в черной маске, который взмахнул саблей и повел драгун в атаку, причем в пылу сражения они ускакали так далеко, что им пришлось возвращаться назад через позиции неприятеля. Этот офицер носил капитанские эполеты, а судя по его росту, осанке и коню, это точно был Сезар де Шабанель.

И последнее, джентльмены. Недавно скончавшаяся графиня де Шабанель, по которой ее сын, лейтенант Эктор, носит траур, – в этом месте сеньор Педро изящно и гордо поклонился молодому офицеру, – так вот, графиня де Шабанель, которую взволновали все эти странные слухи, написала в Париж своему младшему сыну, только что сдавшему выпускной экзамен в военном училище…

Сеньор Педро внезапно запнулся, после чего обратился лично к Эктору:

– Вы отбыли из Парижа, господин граф, даже не дождавшись приказа министра, в котором вам было предписано отправиться в Испанию. Ваша мать уже была тяжело больна. Она знала, что ее разлученные в раннем детстве сыновья нежно и преданно любили друг друга.

Сразу после вашего приезда она отвела вас на кладбище Кампо-Санто. Там вы провели много времени у последнего пристанища того, кто должен был стать – и стал бы – вашим ближайшим другом в этом подлунном мире. Ваше горе было бесконечно.

А когда стемнело, явились люди с необходимыми инструментами. Они подняли мраморную плиту, разрыли могилу, вытащили гроб и открыли его… Лейтенант Эктор де Шабанель, только вы можете подтвердить или опровергнуть народную молву, которая утверждает, что мать и сын застыли в полнейшем недоумении перед пустым гробом.

Курьер замолчал. Прошло несколько минут. На этом заседание – если уместно употребить столь высокопарное слово – было окончено.

Возбужденные слушатели разбились на группы и стали живо обсуждать услышанное. После долгого молчания людям хотелось всласть наговориться. Никому и в голову не пришло утверждать, что рассказанной истории недостает развязки, поскольку двенадцати пуль, выпущенных в героя романа, вполне достаточно, чтобы достойно завершить последнюю главу. Но сам рассказ звучал слишком фантастично, чтобы его развязка охладила интерес слушателей. Как раз наоборот, ведь речь шла о фантоме, а следовательно, только после того, как в теле героя застряли двенадцать мушкетных пуль, могла начаться настоящая драма.

Как только речь заходит о чудесах, шотландцы забывают обо всем на свете и с невероятной жадностью ловят каждое слово рассказчика. Их тяга к фантастическому столь сильна, что в этом с ними не сравнится ни один народ. Известие о пустом гробе мгновенно подхлестнуло воображение слушателей. Логическое объяснение этой тайны никого, разумеется, не интересовало. Нормальный горец считает само собой разумеющимся, что привидение не может одновременно разгуливать по белу свету и почивать в своем саване.

Все присутствующие были наслышаны о похождениях лэрда де Гленшоу, друга и компаньона Карла Эдуарда[56]. Первый раз Гленшоу погиб в битве при Престау. Тем не менее впоследствии этот дворянин бился при Фалькирке и там же героически погиб. Однако в ночь перед битвой при Каллодене он проник к претенденту на престол, и при этом его не заметил ни один часовой.

«Если ваше величество соблаговолит дождаться подхода войск северных кланов, – сказало Карлу Эдуарду привидение Гленшоу, – тогда тело проклятого голландца Вильгельма Оранского поплывет по Темзе прямиком в море. Но если вы, несмотря на мое предупреждение, примете бой завтра, то тогда последний из рода Стюартов вместо короны обретет монашескую тонзуру».

Как известно, Карл Эдуард заупрямился. Тем не менее лэрд де Гленшоу отважно бился на его стороне во главе своего клана и был убит в третий раз. Пока он странствовал, участвуя то в одной битве, то в другой, его вдова потратила всю святую воду Лохабера[57], пытаясь сдвинуть камень, чтобы он надежно перекрыл могилу мужа. Но камень оставался недвижимым. Однако, как только лэрд де Гленшоу закончил воевать, камень сам сдвинулся с места и перекрыл могилу.

Даты фантастической гонки капитана Сезара де Шабанеля из Мадрида в Париж и обратно стали известны только после его смерти. Легко понять, почему так произошло. Просто смерть все объясняет и все делает правдоподобным. К сожалению, в рассказанной гонцом истории это выдающееся событие предшествует смерти героя. Шотландский рассказчик никогда не допустил бы подобной ошибки.

И все же, как рискнул заметить солдат Макферсон, человек, ставший после смерти фантомом, должен при жизни обладать какими-нибудь сверхъестественными способностями. Эту догадку сочли остроумной, и многие с ней согласились, тем более что сам гонец на полном серьезе упоминал о том, что его герой обладал необычными способностями, в том числе ясновидением. Курьер, конечно, мог ошибаться, но ему и в голову бы не пришло поиздеваться над своими друзьями гренадерами.

В разговор вмешался капрал Грант, который никак не мог поверить, что Сезар промчался в Париж и обратно за столь короткий срок.

– Сами посудите, – сказал он, – ведь надо принять во внимание отдых коня, время, потраченное на визит к матери, на прогулки с генеральшей в Перпиньяне и на поход в Оперу с герцогиней, а также на прием пищи. Даже если капитан совсем не спал, то все равно получается, что он мчался с нереальной скоростью… Думаю, такое не под силу даже нашему гонцу с его скакуном Алазаном.

– Все дело в том, что ваш Педро испанец, – добродушно возразил ему Милый Августин, – а капитан Шабанель был французом.

– Именно так! – хором поддержали его Тулузец и Новый Мост, удивившиеся собственному единодушию.

Шотландские джентльмены были настолько любезны, что пропустили мимо ушей хвастливое замечание французов.

Целых полчаса шотландцы серьезно и со знанием дела обсуждали обстоятельства этой гонки, и в итоге диспут свелся к простому вопросу: оставался ли Сезар человеком, когда отправлялся в Гвадалахару, или уже стал фантомом.

Однако наших французов волновал совсем другой аспект этой проблемы. Им был важен сам факт того, что Сезар де Шабанель совершил героический подвиг, и свою точку зрения они отстаивали так рьяно, как будто и на них падал отблеск славы капитана. Но еще больше их озаботило доказательство существования привидений как таковых. Трудно сказать, верили ли они в привидения, однако было очевидно, что им очень хотелось в них поверить.

Этим разговорчивым и легкомысленным людям было не дано понять мирное и серьезное добродушие победивших их шотландцев. Поэтому они требовали, как это свойственно французским солдатам, чтобы все эти, как они выражались, шуточки были подкреплены серьезными доказательствами.

В отличие от доверчивых шотландцев, которым любой рассказ о чудесах кажется убедительным, им хотелось, чтобы поведанная гонцом история нашла подтверждение в легендах, получивших распространение во французской армии.

– Вы его видели, сержант? – спросил кто-то из солдат у старого Морена.

Тот подкрутил ус и ответил:

– Немного, сынок. Например, когда я служил в полку, который воевал в составе корпуса генерала Мерлена. Тогда мы дрались на противоположном берегу реки Тахо, заодно стараясь отбросить бандитов и мародеров, которые вились вокруг нашего лагеря, словно мухи. Кроме них, там еще действовало правое крыло корпуса старого Куэсты, но они располагались по другую сторону горы. Вместе с нами дрались две роты пехотинцев и драгуны, с которыми мы и погнали бандитов, и гнали их до деревни, расположенной у подножия Толедских гор на дороге Сьюдад-Реаль.

С боем мы прошли эту деревушку, а когда наступила ночь, встали лагерем в тихой маленькой дырочке, которую с одной стороны опоясывала роща пробкового дуба, а с другой – горный склон, у края которого мы выставили часовых. Местечко было славное, не хуже гостиницы «Трех гренадеров» в Париже на улице Сен-Доминик-Гро-Кайу, где за ночь берут по шесть су с носа. Не хватало только жареной курочки и картофельного салата.

Вместо ужина мы затянули пояса и улеглись спать. Луна в ту ночь где-то загуляла, зато звезды мерцали, словно карбункулы, и спать под ними было одно удовольствие.

Но спал я недолго и проснулся оттого, что под униформой страшно зудела кожа. Оказалось, что на нас напали эти мелкие бестии, от которых так несладко приходится на войне. Прошу прощения у деликатных англичан, но если бы такое случилось в придорожной гостинице, то я бы сказал, что где-то поблизости заночевали испанцы, потому что на них всегда пасутся эти твари. Уж не знаю, откуда они берутся, думаю, выскакивают прямо из их кожи.

Но мы-то были не в гостинице, и вокруг были одни французы. Я спрашиваю у соседа: «Матарон – это имя у него такое – ты как себя ощущаешь?» А он в ответ: «Я с ног до головы в этих гадах!» Тут еще и капрал Бриду застонал, как младенец.

По правде говоря, мы, все трое, улеглись под каким-то чахлым дубом. Я смотрю по сторонам, но темень такая, хоть глаз выколи, и тут мне сверху что-то упало прямо на глаз, и было оно с палец толщиной. Только я открыл рот, чтобы выругаться, и тут мне что-то кака влетит прямо в горло, ей-богу!

Я закашлялся, чтобы это не проглотить, и вскочил на ноги. Ну, думаю, тут, небось, филины. Испания – это страна филинов. Их здесь не меньше тридцати шести миллионов. Вдруг надо мной тихо так затрещала ветка: крак, крак, крак… Ну, я, недолго думая, схватил ружье, прицелился и бах! Лови, чертов филин!..

А потом я подумал: не может быть, чтобы было столько филинов. Не иначе, как не обошлось без господ идальго. От выстрела произошла вспышка, и тут мы увидели морды этих идальго, которые прятались в листве. Тот, которого я принял за филина, упал к нашим ногам, как мешок с грязным бельем.

Смеетесь, значит? Ну, спасибо! Хотел бы я там на вас посмотреть. Я бы предпочел, чтобы на месте идальго были другие бестии, хоть и натерпелся я от них. Вся наша рота вскочила на ноги и давай палить, но это привлекло внимание регулярных полков Куэсты, которые, как оказалось, уже подобрались к нам со стороны гор и даже сняли наших часовых. Матушка дорогая, что тут началось!

Когда стрельба с их стороны на время затихла, у нас уже было двенадцать человек убитых, а сами мы стрелять боялись, чтобы не наводить их на цель. В общем, попали мы, как окорока в солому.

Наши командиры посовещались и решили подождать до рассвета, чтобы хоть что-то стало видно и можно было попытаться прорваться через линии этих мерзавцев. Офицеры у нас были боевые и не знали такого слова, как капитуляция. Знали только, что испанцы дорого заплатят за наши шкуры. Да я один перебил бы не меньше десятерых идальго, ей-богу!

Только решил я передохнуть, как передали команду собирать манатки. Ну, что ж, приказ есть приказ.

Будем, значит, прорываться в полной темноте на незнакомой местности, на ощупь, да еще и в горах, где пропасть на пропасти и вообще черт ногу сломит. Но командиры есть командиры, а подчиненным положено выполнять приказ да помалкивать. Разве не так? Если не согласны, тогда сидите в Париже!

Меня поставили замыкающим в первом взводе, и оказался я в двух шагах от генерала Мерлена, который шел пешком и вел под уздцы коня. Вперед пустили драгун, что, вообще-то, не по правилам. Они двинулись колонной по одному, и я смотрю, впереди у них всадник в форме капитана с черной повязкой на лице. Вот ей-богу, сам видел. Драгуны прошли, и мы с опаской двинулись за ними колонной по двое. А дорога такая, что словами не описать. Все повороты, да развороты, да уступы, страх, а не дорога!

После полуночи показалась луна таким узеньким серпом. Но мы недолго ею любовались, потому что все мы – и люди, и лошади – вдруг попали в самые внутренности земли. А там ничего не видать, хоть глаз выколи, да со всех сторон слышно, как течет вода. Я уж думал молитву читать, самое время было. Ну и натерпелся я в той черной преисподней! Лучше штурмовать стены Сарагосы без лестницы, чем блуждать в том аду.

Блуждали мы так долго, что каждый взмок до самой нитки. Думаю, многие из нас тогда поседели. Все помалкивали, и только иногда кто-то – не знаю кто – произносил имя, от которого мы вздрагивали, как дети, которым рассказывают про привидения: капитан Фантом!

Тут мы и поняли, что в этих проклятых пещерах, где сам сатана не найдет дорогу без свечки, вел нас капитан Фантом. Так-то, ребята!

Показалась луна…

Когда мы вышли на чистый воздух, я прямо надышаться не мог, но расслабляться было рано. Я, как и все, поднял глаза, и вижу, что на гребне горы, которую мы обошли пещерами, засела целая дивизия армии Куэсты. У всех ружья наготове, а пушки повернуты в ту сторону, где был наш бивуак.

Уже начинало светать. Верхушка горы была освещена, а мы шли по ущелью и были еще в тени. Но они-то думали, что дичь никуда не денется, и маленько расслабились. А мы зашли к ним в тыл и двинулись на них ровнехонько в тот момент, когда они забеспокоились, что дичь пролетела мимо. Вот такие недотепы!

Все, понятно, искали глазами капитана Фантома. Надо же было сказать ему спасибо. Выбрались-то мы благодаря ему! Смотрим, драгуны наши выстроились в линеечку, но все они были из плоти и крови. А человек в маске так и остался под землей. Ей-богу, клянусь чем хотите!

В Хуан-де-Диос устроили мы привал и стали варить суп, а генерал Мерлен называл дураком каждого, кто толковал о капитане Фантоме. Оно понятно, с генералом не поспоришь, но ведь и у подчиненных глаза на месте, по бокам от носа, как и у маршала Франции, и каждому хочется рассказать, что он видел этими самыми глазами, если это не запрещено.

Такую историю рассказал сержант Морен. При этом он, как и положено французскому солдату, старался как можно деликатнее отзываться об испанцах и не касаться скабрезных тем.

Все наконец встали из-за стола, и в возникшей кутерьме Эктор попытался отыскать сеньора Педро. Он увидел, что командир батальона, которого все звали Черным Комином, отвел гонца в сторону. В этот момент кто-то взял его под руку, и лейтенант услышал тихий голос Эдварда Уэлсли, который шепнул ему на ухо:

– Граф, мы с вами в одинаковом звании и у нас одинаковый возраст и полученное воспитание. Правда, вы, французы, склонны высмеивать выражение искренних чувств. Мне будет неприятно, если то, что я собираюсь сказать, вызовет у вас улыбку.

Но сейчас Эктору меньше всего хотелось беседовать с Эдвардом Уэлсли. Он, не отводя глаз, следил за гонцом, который молча шагал рядом с Черным Комином.

– Милорд, – ответил он, – вы обратились ко мне, когда мне совсем не хочется улыбаться.

– Вы обижены на свою судьбу или на тех, кому удача улыбнулась в бою? – удивленно спросил молодой дворянин. – Похоже, вы слишком привыкли к победам, если решили, что можете разгромить отряд, который в десять раз превышает по численности вашу небольшую группу.

– Пока рука держит шпагу, милорд, мы бьемся, что есть сил, но мы никогда не ставим под сомнение отвагу представителей вашей нации.

– Спасибо, граф, – ответил Нед, чуть смутившись.

Немного помолчав, он продолжил:

– Скажите, граф, вы полагаете, что у двух солдата, верно служащих под стягами враждующих сторон, не может быть личного уважения и братской дружбы?

– Отнюдь, – ответил Эктор, подняв на собеседника удивленный взгляд.

Затем добавил:

– Позвольте спросить, милорд, почему вы задали мне такой вопрос?

– Потому, – ответил Эдвард Уэлсли, не без усилия, – что я чувствую к вам искреннее расположение. Меня считают сдержанным и довольно мягким молодым человеком. Некоторые даже обвиняют меня в высокомерии. Сейчас я поступаю не так, как привык, и это идет вразрез с тем, чему меня учили. Но я искренне полагаю, что дружба с вами стоит того, чтобы переступить через условности и попросить о ней открыто.

Сложно выразить это точнее, но в столь бесхитростном предложении была некая возвышенность. Гектор почувствовал, что ему симпатичен этот человек, чье рыцарское благородство сочеталось с прямотой и душевной теплотой. Он взглянул Эдварду Уэлсли прямо в лицо и впервые как будто по‐новому увидел его.

– Вы принадлежите к влиятельной семье, милорд, – сказал он. – Величие моей умерло. Дворянство мое не имеет отношения к нынешнему политическому режиму, и, в сущности, теперь я ничем не отличаюсь от самого последнего пехотинца. Говорю я это только потому, что тоже испытываю к вам дружеское расположение. Если вы думаете, что обратились к такому же важному вельможе, каким являетесь сами, то мне хватит одного слова, чтобы исправить вашу ошибку. Моя судьба отныне – судьба солдата удачи.

– Разве вы не приходитесь кузеном семейству де Кабаниль?.. – смутившись, пробормотал Нед.

Эктор пожал плечами.

– Я мало знаком с испанской семьей, главу которой держат в тюрьме ваши союзники, а его жена и дочь изгнаны из дома своих предков.

Перед тем как что-то сказать, Нед взял паузу, а затем совсем тихо произнес:

– А вы не думали о том, что можно было бы оказать ценную услугу этим попавшим в беду благородным людям?

Эктор порывисто схватил его за руку.

– У вас благородное сердце!

Нед ответил на рукопожатие, отвел взгляд и улыбнулся.

– Кто знает, можно ли назвать это благородством, – прошептал он.

Поскольку Эктор молчал, ожидая пояснения, Эдуард Уэлсли доверительнее оперся на его руку и продолжил:

– Занимаясь ремеслом воина, дорогой граф, подчас приходится совершать поступки, которые лично мне представляются слишком жестокими. Например, во мне все бунтует, когда приходится действовать шпагой или мушкетом против людей, которые исполняют долг чести или гуманности. Поверьте, все мои товарищи, включая Моубрэя, который добр, несмотря на свою эксцентричность, и Черного Комина, человека честного и отважного, хоть и несколько странного, в общем, все офицеры 3‐го гренадерского шотландского полка, включая меня самого, много бы дали за то, чтобы позволить вам спокойно идти своим путем.

Непосредственно перед нашей схваткой вы рисковали жизнью, освобождая двух женщин, на которых напали испанские нерегулярные части, а попросту говоря, бандиты без чести и совести. Мы обнаружили вас только потому, что услышали звуки боя. При этом единственным чувством, которое мы испытали, было желание пожать вам руку. Ведь вы осуществили то, что мы и сами рады были бы сделать. Однако судьба всей нынешней войны, возможно, будет зависеть от результатов сражения, которое готовит мой дядя сэр Артур, собирающийся встретить войска короля Жозефа на подступах к Талавере.

Поэтому мы не могли не напасть на вас, ведь вы выполняли разведывательное задание и наверняка собрали важные сведения. Мне не позволено осуждать действия своих командиров, на месте которых я поступил бы точно так же. А вы, граф, во всей этой истории блестяще исполнили свою роль и показали себя с самой лучшей стороны. Мне жаль, что я не оказался на вашем месте.

– Теперь, милорд, я исполняю роль побежденного и занимаю место военнопленного, – ответил Эктор де Шабанель. – Вы только что высказались по поводу сурового долга солдата. Так вот, я нарушил свой долг и готов за это ответить. Между прочим, история моего старшего брата начиналась точно так же, как и моя, и наши карьеры также завершатся одинаково.

– Неужели вы боитесь?.. – воскликнул Нед.

– Я ничего не боюсь! – перебил его юный француз, гордо вскинув голову.

Однако через мгновенье от его гордого вида ничего не осталось. Он вновь склонил голову и изменившимся голосом произнес:

– Клянусь честью, я ничего не боюсь! Я просто утратил надежду… Когда-то я был мечтательным ребенком, и будущее представлялось мне в розовом цвете. Стоило мне пресытиться тяготами учебы и захотеть отдохнуть, как меня немедленно посещала мысль: «Я должен терпеть, чтобы стать хорошим солдатом!» Я действительно страстно желал носить униформу и стремился к славе, этой химере, завораживающей любого ребенка. Но больше всего я хотел жить одной жизнью с моим братом.

В этом возрасте многие мои сверстники испытывают первую влюбленность. Я же любил только своего брата. Я бережно храню несколько писем, которые он второпях написал мне в перерывах между своими похождениями. Перечитывал я их чаще, чем письма моей матери. Я восхищался братом и считал, что никому не дано подняться до его уровня. Если бы не он, то я остался бы верен убеждениям своих предков. Но мой брат служил новой Франции, и я хотел служить вместе с ним.

Поняли ли вы, милорд, выслушав мое романтическое признание, что собой представляет сердце французского рыцаря? Конечно же, поняли, ведь вы такой добрый молодой человек! Чтобы здесь и сейчас сделать такое признание, мне потребовалось заглянуть в ваши глаза и разглядеть вашу душу. Знали бы вы, сколько нежности было в его письмах, к сожалению, слишком коротких! Письма – это все что осталось от человека, который умер таким молодым, и с которым я связывал свое будущее. Мы должны были встретиться, милорд. Я, как офицер, ждал лишь приказа и готовился отправиться в Мадрид. Но в Мадриде я не увидел брата. Он уже был в могиле…

Его дрожащая рука прикрыла глаза. Эдуард Уэллсли молча прижал его к груди. То были два верных, добрых, храбрых сердца, еще полных юношеских надежд. Два доблестных сердца в тот момент бились рядом.

Взгляд Эдварда Уэлсли затуманился.

Эктор прикоснулся к траурной ленте, обвившей эфес его шпаги.

– Этим утром я не был знаком с вами, милорд, – сказал он, – а вечером уже раскрыл перед вами душу, и теперь вы плачете вместе со мной. Надеюсь, Бог наградит вас счастьем, которого вы заслуживаете. После смерти матери я еще ни с кем не разговаривал так, как с вами.

– Мне не хватает слов, – ответил Нед, – но я полюбил вас, как брата!

– У меня оставалась только моя мать, – продолжил Эктор, погруженный в свое отчаяние, – но и ее я потерял, а вместе с ней ушли и надежды на счастье. Едва получив шпагу, я был вынужден сразу обвить ее траурной лентой. Это стало своего рода пророчеством. И вот, едва сделав первые шаги в своей военной карьере, я сразу споткнулся. Теперь мне уже не на что надеяться.

– Мне кажется, вы влюблены, Эктор! – неожиданно произнес Нед, глаза которого загорелись радостью и надеждой.

– Я влюблен!.. – с неожиданной горечью повторил молодой француз. – Но можно ли говорить об этом серьезно?

– Если бы вы любили, друг мой, то все ваши печали стали бы вам в радость!

Эти слова Нед произнес с воодушевлением, с каким делятся опытом все восторженные влюбленные.

– А вот вы точно влюблены, милорд, – с печальной улыбкой отозвался Эктор, – и, как мне кажется, вы еще и любимы. Послушайте, моя любовь похожа на нашу мимолетную дружбу. С той, к которой стремится мое сердце, и к которой обращены все мои мысли, я знаком не больше, чем с вами…

– Должно быть, вы спасли ту, которую любите, не так ли? – перебил его Нед.

Вместо ответа Эктор прошептал:

– Моя добрая мать говорила мне: «Ты, Шабанель, добр и отважен, как наш бедный Сезар, но ты не романтичен и не жаждешь приключений. Тем лучше! Ты будешь жить спокойно…» Моя мать была права. Я рос примерным мальчиком, гордился этим и подчас даже осуждал безумия брата, который транжирил бесценные возможности своего ума и своего сердца. Но прошло время, милорд, и мною тоже овладело безумие…

Вчера передо мной в сумерках возникла юная девушка. Вечерний ветер приподнял ее вуаль. Я чувствовал сильную усталость и незаметно задремал, а незнакомка присела у моего изголовья. С тех пор меня не покидает это видение. Вы правы, когда любишь, все печали превращаются в радость. Той ночью мне казалось, что мои дорогие покойники воскресли. Во сне ко мне являлись то мать, то брат, и каждый по очереди держал девушку за руку.

С подобным я никогда не сталкивался. Незнакомый голос произнес: «Ты еще увидишься с ней…» На следующий день мы уже были далеко от того места, где она привиделась мне во сне. С самого утра мы двигались форсированным маршем, и на равнине, вдали от дороги, по которой мы шли, я заметил крытую повозку. Откуда-то взялась уверенность в том, что девушка находится в той повозке. Наш путь лежал в сторону гор. Спрашивается, почему я приказал своим людям взять левее и повел их по равнине?

Оказалось, что я поступил правильно. Неподалеку от оливковой рощи на повозку напали бандиты… Милорд, там действительно оказалась она, и я спас ее. Я сохранил в памяти ее улыбку и держу при себе подаренный ею предмет, который стал для меня дороже жизни. Вскоре запряженные в повозку лошади умчались галопом, и я услышал, как ее мать крикнула издалека: Gracias, caballero…[58]

Не могу описать словами нахлынувшие на меня чувства. Мне казалось, что я обожал эту девушку с самого своего рождения, и что вся моя жизнь была наполнена ею. Мне даже показалось, что из всех чувств я сохранил только эти чувства. Мысли о ней подогрели мое тщеславие, и я стал мечтать, как из любви к ней заслужу высшие воинские звания и преодолею все препятствия на своем пути… Очнулся я только на краю оливковой рощи, когда первые залпы вашей роты развеяли мои грезы.

Не прекращая разговора, они зашли за палатку, предназначенную для лейтенантов. Там Нед остановился, взял обе руки Эктора и сказал:

– Граф, с той минуты, когда я узнал ваши сердечные тайны, вы стали мне еще дороже.

Внимательный наблюдатель мог бы заметить, что этими словами юный шотландец выразил не все переполнявшие его мысли. Он явно колебался, словно не решался поведать о самом главном.

– Я тоже влюблен, – наконец прошептал он. – Влюблен страстно или, если хотите, безумно. Я с радостью отдам свою жизнь за ее улыбку. Хотите, мы станем братьями? Хотите, мы станем помогать друг другу во всем, что не противоречит исполнению нашего долга?

– Конечно же, я хочу, чтобы мы стали братьями, милорд, – ответил Шабанель, которого обрадовала такая горячность его нового товарища. – Из чувства благодарности и симпатии я уже считаю себя вашим братом, но зачем вам отягощать себя такими необычными обязательствами? Вы богаты, пользуетесь покровительством влиятельных людей, наконец вы свободны, а это важнее всего остального. Я же беден, мне никто не помогает, и я пленник. Чем я могу обогатить наш союз, разве что своими проблемами и несчастливой звездой?

Нед снова смутился.

– Как раз наоборот, – тихо произнес он. – Боюсь, что мне никогда не удастся расплатиться с вами за ту услугу, которую вы могли бы мне оказать.

– Да что вы! – воскликнул Эктор. – Я совершенно не понимаю, что вы имеете в виду, но на всякий случай заявляю, что готов служить вам всегда и во всем.

Нед мгновенно посерьезнел. Помолчав, он сказал:

– Не надо ничего говорить на всякий случай, друг Эктор.

– Я скажу так, как вы захотите, Эдвард. Попробуйте испытать меня.

– А вы не откажетесь от своих слов после того, как я назову имя той, которую люблю?

– Нет на свете такого имени, услышав которое я изменю свое отношение к вам.

– Даже если это имя вашей кузины доньи Хоакины де Кабаниль? – упавшим голосом пробормотал Нед.

Эктор сделал удивленный жест, но удержал на губах улыбку.

– Этот странный персонаж, которого вы зовете гонцом, – сказал он, – достаточно подробно пересказал историю нашей семьи. Зная ее, вы не удивитесь, когда я скажу, что не знаком со своей кузиной доньей Хоакиной. Я смутно помню Бланш, которая на два года старше, но Хоакину я запомнил совсем маленькой девочкой, плачущей на руках кормилицы.

– И с тех пор вы ни разу ее не видели?

– Ни разу.

– И сеньоры де Кабаниль не знают, что сейчас вы находитесь в Испании в составе действующей армии?

– Позвольте мне, друг мой, не отвечать на этот вопрос. Все-таки я выполнял поручение главного штаба.

– Могу я хотя бы узнать, собираетесь ли вы нанести визит в замок?

– Такое возможно.

– А если вы получите разрешение посетить этих дам, вы воспользуетесь им?

– Разумеется.

С невероятным усилием Эдвард Уэлсли преодолел смущение и твердым голосом произнес:

– Друг мой Эктор, если это произойдет, сможете ли вы представить меня в замке Кабаниль?

– Дорогой милорд, – ответил юный лейтенант, – я испытываю к вам такое глубокое уважение, что отвечу без малейшего колебания: «Считайте, что мы договорились!»

Безумно обрадованный Нед обнял друга.

– Милый, милый Эктор! – воскликнул он. – Не иначе как мой добрый ангел внушил мне симпатию к вам. Недаром в пути я сгорал от желания утешить вас и перекинуться парой слов. Вы поймете, когда познакомитесь с Хоакиной, что ее невозможно не любить. Я уверен, что ни мой отец лорд Уэлсли, ни мой дядя сэр Артур, не станут порицать меня за мои чувства к ней. Им было непросто воспитать меня, и, теперь, потратив столько сил, они не могут не любить меня. Мне никогда ни в чем не отказывали, и сейчас это тоже не случится, ведь речь идет о моем счастье, потому что она для меня дороже жизни. Что касается Кабанилей, то здесь все гораздо сложнее. Я знаю, что маркиз Блас и донья Менсиа имеют все основания ненавидеть нашу нацию, но я сделаю все возможное, чтобы для меня они сделали исключение. Кое-что я уже предпринял в этом направлении. По моей просьбе мой дядя остановил незаконное расследование, которое ведется в отношении старого маркиза.

– Необходимо сообщить им об этом, – сказал Эктор.

– Пока еще рано, друг мой. Я собираюсь пойти еще дальше и, когда я наконец брошусь к ногам Хоакины, мне хотелось бы сообщить ей, что ее отец свободен. Молю Бога, чтобы Он помог мне осуществить мои планы и вернуть несчастной семье все, что она утратила… в том числе вашу сестру, Эктор, и несчастную красавицу Бланш, которые так таинственно исчезли.

– А вы когда-нибудь встречались с моей кузиной Хоакиной? – спросил Эктор.

– Нет, пока я не сделал первый шаг. По отношению к Хоакине я испытываю такие же чувства, какие испытывает кастильский крестьянин, стоящий на коленях перед ликом Мадонны. Я смотрю на нее снизу вверх и обожаю издалека. Сказать вам, где я ее видел? Это произошло в Талавере у входа в тюрьму. Она приехала навестить арестованного отца. Отнюдь не тюремщики лишили ее свидания с отцом. Отец сам отказался встретиться с ней. Она стояла, заливаясь слезами, и я был поражен ее красотой.

Два лейтенанта были на удивление схожими по характеру, и это, конечно, скрепляло их внезапно возникшую дружбу. Каждый в какой-то мере узнавал себя в своем новом друге, а Нед Уэлсли просто не находил слов, чтобы выразить свою симпатию и продемонстрировать, как он счастлив, обретя такого друга.

Начав откровенничать, приятели не стали останавливаться на полпути и раскрыли друг перед другом свои самые сокровенные тайны. Выглядело это очаровательно и наивно, а сами они при этом были похожи на пастушков из диалогов Вергилия.

Когда разговор зашел о внешности их пассий, оказалось, что обе они брюнетки, что естественно для испанских девушек, у обеих пышные черные шевелюры и схожие черты лица. Но затем у пылких влюбленных так сильно распалилось поэтическое воображение, что им так и не удалось выяснить, у какой из девушек был самый красивый ротик.

Судя по всему, Хоакина де Кабаниль была выше ростом, чем незнакомка Эктора, и к тому же более серьезной. В памяти Неда Хоакина осталась плачущей. Эктору же незнакомка запомнилась тем, что она с необычайной отвагой защищалась от бандитов, а после счастливого избавления улыбалась, прятала огромные глаза под длинными ресницами и демонстрировала жемчужные зубки.

Проблема Неда заключалась в том, что он не знал, как выйти на след незнакомой сеньориты. Это весьма непростая задача даже для шотландского рыцаря, готового объехать все горы и долы в поисках юной девушки с черными волосами, нежным овалом лица, маленьким ротиком и огромными глазами. Ведь такие яркие цветы в изобилии произрастают на плодородной кастильской земле.

Выслушав друга, Эктор весь подобрался и с благоговейным восторгом, какой испытывает нумизмат, достающий из бархатной коробочки лучшую медаль своей коллекции, запустил руку за пазуху. Сделано это было неспроста: он намеревался предъявить юному лорду Уэлсли наивысшее доказательство своего доверия, продемонстрировав ему драгоценный медальон, в котором хранился портрет его незнакомки.

Только Нед был способен с присущей ему серьезностью оценить такой шаг. А когда медальон, едва не попавший в грязные лапы бандитов, которых интересовала только золотая безделушка, был извлечен на свет божий, руки молодых людей соединились, словно скрепляя заключенный ими пакт о вечной братской дружбе.

– Друг мой, – сказал растроганный до глубины души шотландец, – ваша любовь мне дорога не меньше, чем моя.

– Брат, – ответил Эктор, – я верю вам, ведь если вы не будете счастливы с той, которую любите, то и мое счастье будет неполным.

И вот была нажата кнопка, открылась крышка и показалась миниатюра, окруженная таинственными инициалами: M.J.G.C.

Эдвард Уэлсли испустил крик, стал бледным как смерть и зашатался. Он оттолкнул Эктора, который попытался его поддержать, и оперся о шест палатки.

– Может ли быть такое?.. – пробормотал Шабанель, у которого от нехорошего предчувствия сжалось сердце.

– Это она! – тихо произнес Нед, прижав руки к груди.

– Но что означают эти инициалы?..

– Это она, – медленно повторил юный шотландец. – Этот портрет должен принадлежать мне! Я так хочу!

Черты его лица, которые только что были такими мягкими, внезапно заострились, а само лицо приобрело хищное выражение.

Эктор холодно оттолкнул руку, которая тянулась к медальону.

– Поверьте, милорд… – произнес он проникновенным тоном.

– Я был неправ, господин граф, – высокомерно перебил его Эдвард Уэлсли. – Вы военнопленный, и я прошу вас принять мои извинения.

Он отнял руку от глаз и добавил:

– M.J.G.C. означает Мария Хоакина Гвадалупе де Кабаниль.

Эктор машинально взглянул на инициалы.

На мгновенье оба застыли. Со стороны могло показаться, что между ними проскочила молния.

– Граф, – первым заговорил Эдвард Уэлсли, – мы с вами оба относимся к такому разряду людей, которые готовы пожертвовать жизнью ради любви. Впервые в жизни я предложил человеку свою братскую дружбу. Этот первый раз станет и последним, потому что я никогда не встречу на своем жизненном пути человека равного вам.

– Милорд, – отозвался Шабанель, – нас с вами постигло большое несчастье. Я готов отдать половину своей крови за то, чтобы у нас обоих появилось сокровище, которое можно было бы поделить.

Они обменялись рукопожатием, затем обнялись – в глазах у обоих стояли слезы.

– От всего сердца желаю вам счастья, милорд, – гордо выпрямившись, сказал Шабанель. – Прощайте!

– Прощайте граф, – гордо подняв голову, но упавшим голосом отозвался Нед. – От всего сердца желаю вам счастья.

Сеньор Педро еще долго не мог бы завершить беседу с впечатлительными шотландскими гренадерами, если бы Черный Комин не воспользовался своими правами командира и не увел бы его для разговора с глазу на глаз. Дело в том, что для всех этих Макферсонов, Маккулохов и Кемпбеллов очень важная часть рассказанной истории так и не получила должного освещения. Имеется в виду тема проданной души или, иными словами, тема фэя, этого темного и таинственного персонажа шотландских легенд, обладающего даром ясновидения, чей гороскоп был начертан Высокой Женщиной на каменном столе. Для всех интересующихся оккультными науками фигура фэя служит неиссякаемым источником идей и догадок.

Между тем Черному Комину тоже было о чем расспросить испанского курьера. История, которая заворожила простых солдат, пробудила и у него непростые воспоминания. И вот теперь, когда они под руку с курьером удалялись от лагеря, многие с завистью глядели им вслед и мечтали хотя бы краем уха послушать, о чем они говорят.

И тот, и другой были настоящими красавцами, возможно, самыми красивыми мужчинами во всем лагере, где и без них не было недостатка в мужественных красивых лицах. Черный Комин, сложенный, как герой Гомера, был почти на голову выше испанца, но и гонец, мощный и одновременно изящный мужчина, являл собой великолепный образец андалузского телосложения. Подобные типажи человеческой стати часто встречаются в Севилье, в особенности среди участников боя быков. Такими предстают перед публикой спокойные и гордые тореро, когда они, расправив плечи и напустив на себя грозный вид, выходят на арену.

Черный Комин непринужденно опирался на руку сеньора Педро. Оба молча скрылись под тощей листвой деревьев и уже приближались к роднику, как вдруг гонец остановился и спросил:

– Лэрд, если у вас нет ко мне вопросов, связанных со службой, то, с вашего позволения, здесь я вас и оставлю. Этим вечером мне еще надо завершить кое-какие дела.

Черный Комин крепко сжал его руку, словно желая задержать.

– Мне плохо, – прошептал он. – Для меня настало нехорошее время… Вы ведь не оставите больного.

Они прошли еще несколько шагов и внезапно Комин спросил:

– Вы были знакомы с капитаном Сезаром де Шабанелем?

– Да, – ответил сеньор Педро.

Лэрд остановился и положил левую руку себе на грудь.

– Мне плохо! – глухим голосом повторил он. – Не вовремя вы заговорили об этих вещах, друг Педро. Вам ведь встречались люди в нехорошее для них время. На что они жаловались?

– На беспокойство ума и сердца, – ответил курьер.

– Сердца… понимаю… мое сердце сейчас сжимает железная рука… А что касается ума… В мозгу то и дело вспыхивает море огня, а сразу после этого его окутывает ледяной туман… Что у меня на лбу?

– Я ничего не вижу.

– А вы потрогайте.

Он схватил руку курьера, прижал ее ко лбу между бровей и спросил:

– Чувствуете жжение?

– Чувствую.

Из груди лэрда вырвался звук, похожий на стон.

– Когда мой брат умер, – задумчиво произнес он, – у него между бровей появилось черное пятно.

Испанец украдкой взглянул на него.

– Вот как!.. – сказал он. – У вас был брат?

– Брат был похож на меня как две капли воды, – ответил Черный Комин.

В тот момент они находились далеко от света факелов, и их лица не были освещены. Тем не менее гонец бросил пронизывающий взгляд на лоб лэрда, словно желая внимательнее рассмотреть то место, где он ощутил жжение.

– Там пролегла глубокая морщина, – пробормотал он, – и она повернута под углом к линии жизни… Но вы же сильный человек, Комин, и к тому же, хочется надеяться, вы христианин. Положите под подушку шпагу, спрячьте в складках пояса деревянный крест и как можно чаще обращайте молитвы к Господу.

– Спасибо! – прошептал шотландский гигант таким голосом, каким послушный ребенок благодарит мудреца за добрый совет. – Спасибо, я обязательно последую вашему совету, сеньор Педро.

– Ваш брат умер молодым? – спросил Педро.

– Ему было столько же лет, сколько мне сейчас… точнее, сколько мне исполнится через три дня.

– О покойных, Комин, не следует отзываться легкомысленно. Хочу еще спросить: у вашего брата было спокойно на душе?

– Нет, – без колебаний ответил лэрд.

– Он чувствовал тяжесть на сердце?

– На сердце ему давила кровь.

В голосе Комина чувствовался надрыв. Если бы не ночная тьма, то можно было бы увидеть, как загорелись глаза испанца.

– Я никогда не слышал о брате… – пробормотал он, словно обращаясь к самому себе.

– Он был таким же солдатом, как и я, – с трудом выговорил Комин, – и командовал сухопутной артиллерией в Гибралтаре.

– Там он и умер?..

– Нет… Он воевал в Испании под началом сэра Джона Мура, а умер в своей палатке после того, как ему нанесли последний ночной визит.

– Это было видение? Кто к нему явился?

– Человек, на котором была французская солдатская униформа.

– Это был драгун?

– Он был на красном коне, а его лицо было скрыто черной повязкой.

– Значит, это был капитан Фантом?

Лэрд промолчал.

Казалось, что взгляд Педро де Томара пронизывает ночную тьму. На его бесстрастном лице промелькнула улыбка.

– Вы верите в капитана Фантома? – смущенным тоном спросил лэрд.

– Я видел его, – ответил испанец.

Комин отвернулся, словно не желая попасть под луч света, исходивший из глаз гонца. Переведя дух, он спросил:

– Живого или мертвого?

Педро ответил:

– Свет звезд легко проходил сквозь дыры, проделанные в нем двенадцатью пулями.

Комин издал глубокий вздох.

– Друг Педро, – сказал он, – я совсем ослаб. Давайте вернемся в палатку, и я Богом прошу вас не покидать меня, пока не закончится тяжелое для меня время.

Когда они уже подходили к лагерю, лэрд глухо застонал и остановился. Однако он быстро пришел в себя и, стараясь казаться равнодушным, неожиданно спросил:

– Как вы узнали историю капитана Сезара де Шабанеля?

– А вам в вашей палатке был слышен мой рассказ? – вместо ответа задал вопрос гонец.

Предлагаю читателю, если подвернется случай, самому убедиться в том, что даже в ночной тьме видно или чувствуется, когда у человека краснеет лицо. Вот и гонец догадался, что кровь бросилась в лицо Комину.

Лэрд пробормотал:

– Ваш рассказ, друг Педро, был предназначен одновременно для всех и для меня лично?

– Он был предназначен скорее для вас, чем для всех остальных, друг Комин.

Лэрд остановился как вкопанный. По дрожанию левой руки подполковника гонец понял, что его правая рука к чему-то изготовилась. Возможно, он даже заметил, что из-за пояса Комина исчез шотландский кинжал. Тем не менее Педро, сохраняя полное спокойствие, добавил:

– Я знаю, что истории, связанные с потусторонним миром, интересуют вас даже больше, чем остальных ваших соотечественников.

Внезапно лэрд сильно напрягся, мощно распрямился, но уже через несколько секунд голова его упала на грудь, и он простонал:

– Мне плохо… Мне невыносимо плохо!

– Что у вас со зрением? – спросил курьер.

– Я не вижу свои ступни, друг мой. У меня пелена перед глазами. Мне плохо!

Произнеся эти слова, он глубоко вздохнул. Проникавший сквозь листву свет от горевших в лагере огней постепенно гас.

Болезнь, поразившая Черного Комина, имела непосредственное отношение к его сверхъестественным способностям. Во время обострений такая болезнь усиливает у человека склонность к суевериям и вызывает приступы животного страха. Некий живущий в Глазго врач назвал эту болезнь синдромом серого тумана и отметил, что она поражает преимущественно шотландцев высокогорья. Ее нельзя охарактеризовать, как явное безумие, но и считать ее простым неврозом также было бы неверно, поскольку во время приступов заметно ослабевают интеллектуальные способности больного.

Эта болезнь непосредственно связана с ясновидением. Находящиеся в ее власти больные столь же прозорливы, сколь прозорливы ворожеи, к которым обращаются горничные, отчаявшиеся найти потерянную вещь.

Черный Комин был суровым и гордым солдатом. Однако в тот момент он вел свою игру. Но и гонец вел свою игру, и в этом смысле они стоили друг друга, ведь гонец также обладал способностью к ясновидению и был не менее прозорлив, чем Комин.

Тем временем в лагере уже полным ходом готовились ко сну. Мрачный, как ночь, Черный Комин прошел мимо солдат, которые расступались, давая ему дорогу, и завел гонца в свою палатку, где на столе стояли початая бутылка женевера[59] и два стакана. Такая привычка командира всегда удивляла его подчиненных. Даже когда Черный Комин выпивал в одиночестве, он всегда разливал спиртное по двум стаканам.

Один стакан предназначался ему самому, а второй, несомненно, тому, чей голос часто можно было услышать сквозь задернутый полог палатки.

Стульев, как и стаканов, тоже было два. Черный Комин уселся на один из них и знаком предложил курьеру присесть. Наполнили стаканы. Черный Комин залпом выпил свой стакан и немедленно взбодрился, словно обжигающая жидкость вдохнула в него жизнь.

– Друг мой, – заговорил он, – так скажите же мне наконец, откуда вы узнали эту фантастическую историю Шабанеля?

– Где я только ее не слышал, – ответил курьер, смочив губы в женевере, – и в Гибралтаре, и в Сигуэнсе, и в Пальме, и в Мадриде.

– А вы когда-нибудь встречались с этой женщиной… с этой цыганкой?..

– Вы имеете в виду Антиох-Амур, бывшую любовницу маркиза Бласа? Да, я с ней встречался.

– Я восхищаюсь вами! – произнес лэрд, на печальном лице которого показалась мимолетная улыбка. – Все-то вы видели.

– Я много чего видел, – согласился сеньор Педро. – Такая у меня работа.

– И вы хорошо ее выполняете!.. Скоро вы убедитесь в том, что все эти вопросы я задаю вам не из простого любопытства… Того мужчину вы тоже видели?

– Вы, конечно, имеете в виду мужчину, который упоминался в связи с часовней, шелковой лестницей, гороскопом и кинжалом… сына Антиох-Амур и маркиза Бласа… Да, я его видел.

Черный Комин налил себе второй стакан и так же залпом выпил.

Стоявшая на столе лампа ярко освещала лица собеседников. Педро де Томар спокойно и почтительно поглядывал на подполковника, а оправившийся лэрд вновь обрел холодный и строгий вид.

– Вот как, – произнес он с едва заметной улыбкой, – и вы полагаете, что у него действительно был дар ясновидения?

– Видеть не значит мочь, – заметил сеньор Педро.

Третий стакан отправился вдогонку за первыми двумя. Скулы лэрда зарумянились, а складки на лбу стали еще глубже.

– Мне опять нехорошо, – сказал он, приложив руку к груди. – Все-таки нет у меня нужных качеств, чтобы стать генералом или лордом. Тем не менее, давайте поговорим в открытую. Если тот человек действительно является сыном Кабаниля, то почему ему не причитается доля в наследстве маркиза?

– Причем старшим сыном, – с нажимом и ледяным спокойствием произнес Педро де Томар.

– Старшим сыном, – повторил Черный Комин. – Это понятно. Не в том ли причина, что в его жилах течет цыганская кровь?

– Нет, конечно.

– У тебя храброе и верное сердце, курьер! Я видел, как ты держался в минуту смертельной опасности. Учти, мы, шотландцы, не способны лгать. Стремление сына Кабаниля и цыганки устранить тех, кто стоит на его пути, не лишено мотива. Хорошо, когда братья и сестры по-доброму делятся друг с другом. Но сын, которому говорят: «Ты нищий. Ты для нас чужой. Уходи», вообще не склонен с кем-либо делиться.

– Вы правы, ему достается все или ничего.

– Так и есть, все или ничего! – возбужденно воскликнул Комин. – Меня взволновал не женевер, а нахлынувшие мысли. Судьба есть судьба, но судьба – это книга, а в ней есть чистые страницы. Сильный человек сам заполняет эти страницы. Трех стаканов женевера достаточно, чтобы подчинить себе судьбу, которая когда-то предрекла: «Этому человеку суждено страдать». А вот я не страдаю. У меня большое сердце и ясный ум!

На его бледных щеках проступил яркий румянец. Под густыми бровями ярко сверкали глаза.

– Вы просто безумец! – воскликнул он с диким презрительным смехом, глядя курьеру прямо в глаза. – Вы заподозрили Черного Комина, и вот извольте: Черный Комин смеется над вами!

Его пустой стакан ударился о стол и разлетелся вдребезги.

– Я и не подозревал Черного Комина, – спокойно ответил сеньор Педро. – Мне незачем подозревать. Я знаю, что Черный Комин не остановится, когда захочет избавиться от беззащитной девушки, и ударом ноги сломает дверь сокровищницы, если судьба поведет его по пути, указанному в пророчестве.

Красивое лицо лэрда потемнело, словно на него налетела буря.

– Сеньор, – произнес он, резко сменив тон. – Все или ничего, вот наш девиз. Я знаю, что вы обладаете исключительной мудростью. Невозможно сколько-нибудь долго руководить своей судьбой. Глядите, у меня вновь стали влажными губы, и я вновь испытываю страдания.

Разве юная девушка была беззащитной? Разве можно выбить ногой дверь сокровищницы? Скажите это кому-нибудь другому! Тут требуется по-настоящему крепкая рука, способная при желании нанести воистину разящий удар. Все или ничего – вот мой мотив. Хорошенько взгляните на меня. Мне знаком человек, который мог бы рассказать, где прячут Жанну де Шабанель и Бланш де Кабаниль.

– Разве они живы? – спросил гонец таким безразличным тоном, что лэрд вскинул на него ошарашенный взгляд.

В действительности он рассчитывал, что нанесенный им удар возымеет совсем другое действие.

Тем не менее он ответил с саркастическим смешком, за которым пытался скрыть свое разочарование.

– Живы. И отдайте мне свой стакан, если боитесь, что вас отравят в моем доме.

Сеньор Педро придвинул стакан к себе.

– Вы и так слишком много выпили, джентльмен, – сухо сказал он.

Черный Комин встал и поднял с пола другую бутылку, стоявшую рядом с кроватью. Ударом кинжала он срубил горлышко и опрокинул бутылку себе в рот.

– Они утверждают, – произнес он, продолжая стоять со скрещенными на груди руками, – что лэрд де Комин продал душу демону. Но что он получил взамен? Разве я умею превращать свинец в золото? Появилась ли на моей голове корона?

Они видели, как я бросаюсь в самую гущу битвы и возвращаюсь без единой царапины. Они видели пистолет, приставленный к моему горлу, и пулю, скользнувшую по моей шее и убившую рикошетом одного из них. Вот и все доказательства моего пакта с сатаной. Но ведь сатана уникальный лекарь. Так почему же он не излечивает человека, вступившего с ним в сговор?

Комин издал резкий смешок и прошелся по палатке.

– Сударь, – внезапно выкрикнул он, придвинувшись к гонцу, – неужели вы пытаетесь купить чужую тайну? Когда-нибудь я, возможно, продам свою тайну, потому что я беден. А сейчас я хочу, чтобы вы знали: я сын шотландца и шотландки. Мой отец был христианином, а моя мать на небесах признана святой. А тот, который умер… который хотел все или ничего… человек, связанный с часовней и шелковой лестницей… проклятый сын, который бился за свои права, он точно довел бы свое дело до конца. Но потребовалась крепкая рука, о которой я вам говорил, рука, наносящая разящий удар, чтобы его остановить. Остановить человека, чью силу подпитывали огромное терпение и несокрушимая воля. Судите сами. Он в одиночку пятнадцать ночей дюйм за дюймом измерял расстояние между последней амбразурой северо-западной оконечности гибралтарской крепости и первой ступенью алтаря часовни Святой Терезы, чтобы с математической точностью рассчитать кривую полета ядра. Именно это ядро должно было сделать его наследником громадного состояния. И оно попало точно в цель.

А в одну из ночей он, привязав к поясу веревку, спустился по отвесной скале, стоящей напротив замка Кабаниль, чтобы внезапно напасть на вашего капитана Сезара, а потом вместо него подняться по шелковой лестнице. Между прочим, веревку на вершине скалы сжимали руки старой женщины. И этот человек нанес удар, а затем поднялся по лестнице. Говорю же вам, что он был непобедимым. Но бывает так, что одна песчинка усмиряет гигантскую волну. Таков закон жизни. Такова судьба.

Мой брат и мой учитель, которого христиане звали Алланом Манро, а язычница мать звала Фаресом, пал, как падает волна, остановленная одной песчинкой… И от него ничего не осталось, если не считать руин гордой твердыни. Я имею в виду дом Кабаниля!

Черный Комин рухнул на стул и прижал руки к груди.

Гонец по-прежнему молчал и сидел неподвижно.

Через несколько мгновений лицо лэрда обрело привычную бесстрастность, и он, словно очнувшись, сказал:

– Хорошо, что вы вновь составили мне компанию, сеньор Педро де Томар. Благодарю вас. Я чувствую себя лучше и уже пора спать. Я вас больше не задерживаю.

Гонец тут же поднялся и спросил:

– Надо ли что-то передать в штаб?

– Ничего не надо, сударь. Желаю вам спокойной ночи.

Гонец поклонился и вышел.

Но вместо того, чтобы идти в свою палатку, он обошел палатку подполковника и незаметно проник в палатку-конюшню, где рядом с большим черным конем спал слуга Черного Комина. От палатки лэрда конюшня была отделена лишь полотняной перегородкой. Курьер достал кинжал, проделал им дыру в перегородке и приложил к ней ухо, а затем заглянул в нее.

Черный Комин неподвижно сидел за столом, погруженный в глубокие раздумья. Лампа освещала его темное лицо, а сам он, казалось, позировал художнику. Подполковник молчал, но за него говорила мимолетная улыбка, время от времени появлявшаяся на его губах. Улыбка выдавала откровенное ликование, которое неожиданно сменялось, то глубоким сомнением, то страхом, то еще каким-нибудь неясным чувством.

Глядя на него, гонец тоже улыбнулся.

«В нем одновременно живут два человека, – прошептал он про себя. – Настоящий солдат и джентльмен сохраняет отвагу, а цыган испытывает страх!»

Черный Комин резко вышел из состояния задумчивости и взглянул на часы, которые показывали четверть первого ночи. Он встал, заменил капсюли в своих пистолетах и проверил пальцем острие кинжала. Пистолеты и кинжал он заткнул за пояс. Пока он снимал плед и накидывал поверх униформы темный плащ, гонец тихо выбрался из своего укрытия и с видом человека, увидевшего все, что ему требовалось, стал пробираться между палатками.

Все факелы уже были потушены за исключением факелов, освещавших караульную палатку. Рядом с ней бодрствовала дюжина гренадеров, которыми командовал прапорщик Фарлейн. По установленным маршрутам вышагивали часовые с оружием наизготовку.

Сеньор Педро огляделся и в темноте сумел обнаружить некое подобие закрытого навеса, наспех сооруженного из полотнищ палаток. Подпорками для него служили стволы ясеней. В нем содержались пленные французы, и именно к нему направился гонец. Снаружи военнопленных охраняли двое часовых. Один из них стоял у края навеса, обращенного к лагерю, пост другого находился у противоположного конца, вдававшегося в ясеневую рощицу, расположенную слева от родника. За навесом стояла только одна палатка, в которой спали солдаты.

Рядовой Мак-Ферсон – или «приват»[60], как из вежливости англичане именуют своих простых солдат-пехотинцев, – нес караул в этой части лагеря.

– Прекрасная ночь, сударь, – произнес гонец, подойдя к часовому.

– Все туманы остались в Шотландии, сеньор, – весело ответил образцовый солдат. – Действительно, для часового это прекрасная ночь.

– И все-таки, сударь, вы, конечно, вздыхаете по той, которая осталась в стране туманов.

– Ваша честь, у меня там осталась только старая мать… но сейчас старая мать подыскивает молодую невестку, и, если мне удастся стать хотя бы сержантом, то после войны я поведу, пока не знаю кого, в церковь в Дангеноне, и на голове у нее будет венок из цветов апельсинового дерева. Не хочу сказать ничего плохого о ваших барышнях с кожей цвета апельсина, но у нас, сеньор, туманы помогают сохранить цвет лица.

– С вами приятно разговаривать, Макферсон! – произнес гонец, протягивая часовому руку. – Мы ведь давно с вами знакомы, и я не раз прикладывался к вашей фляжке.

– Хе-хе, ваша честь, в вашей кожаной фляжке найдется кое-что получше, чем то, что вы пили из моей.

– Давайте выпьем из нее, сударь, за здоровье вашей старой матери и той, что вы поведете в церковь в Дангеноне с венком на голове.

С этими словами он вынул пробку из висевшего у него на шее флакона. Макферсон с довольным видом следил за его движениями.

– Я не позволяю себе такое на посту, – пробормотал солдат, – потому что Красный Дик и прапорщик не склонны шутить. Но для вас, гонец, я сделаю исключение, ведь в свою фляжку вы наливаете чудесный нектар. За ваше здоровье, и не выдавайте меня прапорщику.

Он принял из рук гонца фляжку и сделал изрядный глоток. После него к фляжке приложился сам гонец, который затем вновь вручил фляжку часовому.

– Передайте мой поклон Блуму, который стоит на часах с другой стороны навеса, и капралу Гранту, караулящему бедолаг французов внутри. Свою фляжку я заберу завтра.

Обрадованный солдат не стал возражать.

– А сами вы идете спать, сеньор? – спросил он и в знак особого удовольствия прищелкнул языком.

– Нет, товарищ, сейчас мне не до сна. Надо ополоснуть Алазана, а затем мы с ним поскачем в горы, и я увижусь с вами только завтра днем.

– Есть немало христиан, ваша честь, которым хотелось бы, чтобы за ними ухаживали так же, как вы ухаживаете за Алазаном. Ну а вы совсем не отдыхаете, сеньор!

– Желаю вам хорошего дежурства, товарищ!

– А вам хорошей прогулки, сеньор!

Покинув Макферсона, гонец подозвал рядового Блума, стоявшего на другой стороне навеса, затем приподнял край полотнища и подал знак капралу Гранту и дежурившему с ним часовому.

Четыре бравых гренадера, словно резвящиеся школяры, тайком осушили фляжку, после чего восстановился порядок, и Макферсон продолжил вышагивать, насвистывая походный марш своего клана.

Десять минут спустя мимо него прошел человек, закутанный в темный плащ, который в ответ на окрик часового назвал пароль, а затем поспешно скрылся в ясеневой роще.

– Должно быть, этой ночью состоится шабаш, – пробурчал часовой. – Черный Комин отправился на пляски… Но неужели надвигается гроза? У меня голова раскалывается, словно я выдул весь виски на своей свадьбе!

Он остановился и прижал к груди ружье со штыком.

– С этим гонцом вечно какие-нибудь истории! – пробормотал он сонным голосом. – Мое дежурство всего на полтора часа… А у меня уже глаза слипаются… Спеть мне, что ли… Совсем не бодрит нектар сеньора Педро… хоть он и веселый парень!

Он потянулся и замурлыкал:

Внезапно он умолк, и ружье вывалилось из его рук. Солдат попытался подобрать его, но голова перевесила тело. Он рухнул поперек входа и мгновенно уснул.

Десять минут спустя появился гонец. Он перешагнул через тело часового и проник под сень навеса, где ночевали французские военнопленные.

Неподалеку от истока реки Тормес, впадающей в реку Дуэро, на западном склоне Сьерра-Гредос и в двух лье от городка Бобойо находятся чудом сохранившиеся руины крепости и монастыря.

Из добытых в руинах камней во всей округе построено множество лачуг, а сами руины все еще занимают изрядное пространство, на котором мог бы разместиться целый город. Археологи без труда обнаружат здесь следы трех архитектурных стилей: великолепного сарацинского, древнего испано-романского, мощные сооружения которого способны держать на себе целый небесный свод, и наконец монашеского стиля Филиппа II.

Все это каменное многообразие, скрытое высокой травой, кустами, дикими фигами и дикими оливами, расположено всего в пятистах туазах от дороги, ведущей из Талаверы в Саламанку. Но, чтобы добраться от руин до дороги, вам потребуется проводник. Без него не удастся пересечь отвратительное болото, в которое превратилось благородное озеро Сор, остающееся истоком реки Тормес.

В первые годы войны за независимость масштаб разрушений в округе был невелик. Но он резко увеличился в 1808 году, когда регулярные части под командованием Балестроса взорвали дамбу озера, чтобы затопить территорию, удерживаемую французской дивизией.

В то время еще были целы стены давно заброшенного монастыря Святого Франциска, и монахи нового монастыря, построенного на вершине горы Карлом III, приходили каждый год в Рождество в сохранившуюся готическую часовню старого монастыря, чтобы отслужить в ней ночную мессу.

В следующем, 1809 году ночная месса не состоялась, потому что в часовне встали на постой английские солдаты из армии Мура. Местные жители утверждают, что уходя, англичане подожгли часовню.

Нельзя не отметить такой примечательный факт: если вы подойдете к любым испанским руинам и спросите: «Кто разрушил это строение?», то вам обязательно ответят: «Англичане». Самые большие несчастья постигают любую нацию именно тогда, когда на ее защиту встают англичане.

Внезапно он умолк, и ружье вывалилось из его рук…

События, которые будут описаны ниже, начались после десяти часов того же вечера, когда уже стемнело, и луна ярко освещала обширную панораму причудливо раскинувшихся руин.

Среди обрушившихся стен и остатков укреплений гулял ночной ветер, раскачивающий ветки диких деревьев и буйные заросли вьюнов. Можно было разглядеть накренившийся колокол, удерживаемый в воздухе неведомой силой, и бесчисленное количество вросших в землю камней. У подошвы холма блестело под звездами зеркало заболоченного озера, берега которого густо заросли шпажником.

На первый взгляд, вокруг не было ни души, тем не менее, среди разрушенных строений поднимался в воздух столб дыма, казавшийся белым в лучах лунного света.

Однако не один только дым выдавал здесь человеческое присутствие. Прислушавшись, можно было услышать звуки голосов и даже пение. Эти звуки шли из-под земли, и многообразие голосов указывало на то, что среди суровых каменных останков расположилась довольно большая компания.

Неожиданно спокойную водную гладь всколыхнули весла, и по озеру заскользила небольшая лодка. Она причалила к тому месту, где прежде находилась монастырская купальня, и из нее на берег выпрыгнул человек, одетый, как испанский крестьянин.

На плече он нес рыболовную сеть, а в руке сплетенное из травы лукошко, на дне которого болтались несколько мелких рыбешек.

– Ну и жалкий же будет ужин! – буркнул человек на чистом французском языке, когда его ноги коснулись суши.

Он раздраженно оттолкнул лодку, в которую набралось много воды, и зашагал по ведущей к руинам тропинке.

Человек был явно недоволен рыбной ловлей. Шел он медленно, опустив голову, а когда спотыкался о камни, чертыхался и возмущенно поглядывал на свою добычу, каждый раз повторяя:

– Ну и жалкий же будет ужин!

На подходе к руинам до него долетел звук голосов, который, как могло показаться, еще больше усилил его гнев.

– Эти мерзавцы ни в чем себе не отказывают! – пробурчал он. – Живут себе, как англичане, и всего у них вдоволь, и мяса, и птицы, и дичи! Даже бывшим монахам пришлась бы по душе такая еда… Черт побери, до чего же ароматное у них рагу!

Порыв ветра отклонил столб дыма и донес до ноздрей оголодавшего человека соблазнительный запах.

Он походил кругами, потом лег на землю, прополз через лаз под проломом в ограде и оказался на территории двора бывшего монастыря.

В центре заваленного камнями пространства находилась большая дыра, из которой торчали верхушки двух лестниц. Именно из этой дыры поднимался столб дыма.

Человек дополз до дыры и просунул голову между двумя лестницами. Внутреннее пространство представляло собой подобие погреба с полуразрушенным, но еще крепким сводом, на котором мерцали отсветы огней. С поверхности земли можно было различить силуэты мужчин и женщин.

Из-под земли раздавалось нескончаемое пение, сопровождаемое ударами баскского барабана. Оттуда же вырывался теплый пар. Он был насыщен кухонными запахами, способными свести с ума голодного человека. Сверху можно было разглядеть часть того места, откуда валил соблазнительный пар.

За полуразрушенной стеной, сложенной из тесаного камня, виднелась фигура старой женщины, следившей за половиной котелков, подвешенных над пылающим очагом. Остальная часть кухни была скрыта боковиной свода, а что касается сотрапезников, то сверху можно было увидеть лишь их силуэты и тени.

Повариха время от времени поднимала крышки котелков, и наблюдавший сверху человек успел разглядеть варившихся в кастрюлях индюка и трех петухов. Он раздул ноздри и вдохнул столько ароматного пара, сколько могли вместить его легкие. Затем он перевел взгляд на своих рыб и в третий раз простонал:

– Ну и жалкий же будет ужин!

Насладившись великолепным зрелищем, человек поднялся и пошел по тропинке, проклиная свою несчастную участь. Так он добрался до другого края руин, где из кустов поднимался еще один столб дыма, гораздо более скудный, чем первый. Рыбак печально взглянул на этот столб, втянул ноздрями воздух, но уловил лишь запах сырых дров.

За кустами в земле находилась круглая дыра, похожая на вход в лисью нору. Человек на четвереньках пролез в нее и ногой нащупал первую ступень лестницы, поросшую влажным мхом. Он преодолел примерно двадцать ступенек и оказался в квадратном погребе с низким сводом, мрачном, как могила, в центре которого над охапкой дров также висел котелок.

Помещение, в которое спустился человек с залатанной сетью и жалким уловом, скорее всего, когда-то служило склепом. Освещалось оно лишь огнем горевших сырых дров. Единственный звук, глухой и непрерывный, исходил из самого темного угла помещения.

– Ну, что скажешь? – окликнули его из угла. – Много живности в том болоте?

Рыбак бросил улов на камень, служивший столом, и швырнул на пол мокрую сеть.

– Полно лягушек и змей, – процедил он сквозь зубы. – Лет через пятнадцать эти мальки могли бы превратиться в карпов.

В ответ послышался веселый смех, после чего возобновилось глухое скрежетание.

Преисполненный надежды рыбак снял крышку с котелка. Там была лишь чистая вода.

– Гром и молния! Пусть заберут меня все черти от Бреста до Бретани! Опять ляжем спать голодными!

И вновь из темного угла послышался веселый смех.

– Чем вы там, черт побери, занимаетесь? – закричал разгневанный рыбак. – Может быть, ловите крыс на ужин?

Из тени показался огромный полуголый волосатый парень, руки которого были разукрашены татуировками. Он подошел к котелку и бросил в него кусок свиного сала. Когда его рука приблизилась к огню, на ней ярко проступили два вытатуированных трехцветных знамени и надпись: «Да здравствует император!»

У нашего рыбака глаза полезли на лоб.

– Ты отыскал здесь шахту, в которой зарыты окорока, сынок? – спросил он так тихо и смущенно, словно боялся, что прервется сладкий сон.

– Там зарыто все, что хочешь: и окорока, и каплуны, и все, что душа пожелает, – ответил парень со знаменами на руке.

В этот момент пламя очага осветило его обветренное лицо. Это был хорошо знакомый нам Пабло, солдат банды Урбана Морено, который несколько часов назад беседовал у родника Сан-Хулиан-де-Кабаниль с леонской барышней Хуанитой.

Из тени показался второй парень, такой же волосатый, татуированный и довольный, как и первый. На его могучей руке были изображены два сердца, пронзенные стрелой, и красовалась надпись: «Жозеф и Франсуаза вместе навеки. Любовь скреплена Великим Победителем в Вожираре». В этой руке он держал курицу.

Затем в котелок плюхнулся ощипанный гусь. Его запустил третий волосатик, на могучем бицепсе которого гордо красовался целый пейзаж, включавший пальмы, пирамиды и сфинкса. Татуировка была сделана в ознаменование египетской кампании Наполеона.

Эти двое, тот, что с курицей, и тот, что с гусем, любовник Франсуазы и покоритель Нила, были теми самыми погонщиками мулов, что лежали в траве рядом с монахом, ловко кидавшим кости. Один из них подкинул дров, и взметнувшееся пламя осветило застывшее в изумлении лицо рыбака, который и был тем самым монахом, добрейшим братом Бенито, который одобрил отравление родника при условии, что служителям Господним не будет угрожать опасность.

– Жан Кутар! – послышался тонкий голос из того самого угла, откуда появились курица, гусь и сало. – Я тут еще кое-что нащупал острием сабли. Лафлер, тащи железную палку… Сарлюк, неси головню, тут надо посветить!

В ответ раздались радостные вопли. Жан Кутар («Да здравствует император!» с двумя трехцветными знаменами) встал на руки и, болтая ногами в воздухе, нырнул в темноту. Лафлер (два соединенных пылающих сердца) схватил кочергу, а Сарлюк (пальмы, пирамиды и сфинкс) достал из очага горящую оливковую ветвь, чадившую, как свеча.

И все трое воскликнули:

– Вперед за добычей, Малыш Эсташ!

Малыш Эсташ – он же монах, рыбак и драгун Шаслу – не заставил себя упрашивать. Он оправился от поразившего его ступора и двинулся за своими товарищами, пытаясь отыскать по дороге нужный инструмент, с помощью которого можно было бы решить эту приятную проблему.

В темном углу возился Жибоз. Он был голым по пояс и уродливым, как сам дьявол. Горбун с ног до головы перемазался цементом и грязью, словно каменщик на стройке. Его длинная тощая рука была просунута в промежуток между камнями, и он очень смешно извивался, пытаясь ухватить какой-то невидимый предмет, до которого явно не дотягивалась рука. Карлик был весь в крови и в поту, его несчастное уродливое тельце дрожало, дергались искривленные ноги, а сам он приговаривал:

– Там есть что-то еще! Точно вам говорю, что-то еще!

Надо сказать, что добрый малый Лазариль не отличался зверским аппетитом, но его всегда мучила неутолимая жажда.

В ожидании, когда ему помогут вытащить «что-то еще», он вытянул из дыры связку лука, которую принял в свои нежные руки Лафлер, немедленно отправившийся к котелку.

После этого все немедленно бросились в атаку на дыру. Сабли, ножи, железная палка были пущены в ход с такой яростью, словно наши вояки пытались пробить брешь в укреплениях Сарагосы. Огромный камень осадили сразу с четырех сторон. Терпеливый лотарингец Сарлюк нежно ковырял лезвием своей сабли. Лафлер молотил железным прутом, как тараном. Жибоз пытался проковырять проем руками, а разгоряченный Малыш Эсташ действовал ножом и ногтями и проявил себя, как настоящий герой. Он был готов грызть камень, лишь бы добраться до «чего-то еще».

Что же касается Жана Кутара, который был прирожденным кулинаром, то он периодически бросался в атаку, но не упускал из виду свой котелок, от которого уже исходил одуряющий аромат. Возвращаясь после очередной инспекции котелка, он приносил новую головню, чтобы посветить своим товарищам по оружию, и вскоре в темном углу уже зияла изрядная амбразура.

В свете головни стали видны многочисленные предметы. Теперь весь погреб был как на ладони. Несмотря на разрушенный свод, державшийся лишь на грубой кирпичной кладке, он оказался довольно просторным. Пол в нем был тщательно вычищен, а в противоположном конце виднелись обломки, бывшие когда-то частями скромных, ничем не украшенных надгробий.

Помимо огромного камня, лежавшего рядом с очагом и служившего столом, здесь валялись бревна, которые использовали в качестве скамеек, и стояло некое подобие кровати, представлявшей собой решетку из брусков, покрытую сухими листьями. Кровать стояла у стены напротив входа в помещение.

На вбитых в стену креплениях висел большой гардероб, вид которого, несомненно, вызвал бы оторопь у неподготовленного человека.

Больше всего этот гардероб был похож на склад театральных костюмов. В нем хранились бороды и шевелюры всевозможных цветов, ветхое испанское одеяние, пять комплектов драгунской униформы, одна из которых была с капитанскими эполетами, униформа офицера шотландских горных стрелков и прочие обноски, висевшие вперемешку с начищенным оружием, полностью готовым к бою.

Рядом с импровизированной кроватью стояла будка, сделанная из вбитых в землю кольев. Ее плотно закрытая дверца была собрана из деревянных брусков и законопачена соломой.

Никаких лошадей, которые обязательно потребовались бы в случае использования драгунской униформы, здесь, разумеется, не было и в помине.

Валивший от очага ароматный дым уходил через проделанную в своде круглую дыру, а над сводом не было ничего, кроме поросших кустами развалин.

Тем временем в углу вовсю кипела работа, и, пока мы занимались осмотром помещения, наши саперы успели добиться фантастических результатов. Энтузиазм творит чудеса лучше любого инструмента, а мысль о «чем-то еще» вызывала у доблестных драгун небывалый прилив энтузиазма. После недолгой, но отчаянной долбежки удалось отделить от стены гигантский камень, загораживавший проход в соседнее помещение. Жибоз, весь белый от пыли из развороченной кладки, потряс взъерошенными волосами и отдал приказ к началу решающего штурма.

За камень завели веревку. Один ее конец протянули сквозь дыру, через которую уже удалось извлечь массу полезных вещей, отправленных в котелок, а другой конец протянули через другую дыру, пробитую неутомимой саблей Лафлера. Протянутой веревкой спеленали очищенный от цементных наслоений камень, после чего оставалось лишь как следует поднажать. Все пятеро впряглись в оба конца веревки и стали тянуть так, словно речь шла о спасении лучшего друга. Впереди всех встал Жибоз, а позади Малыш Эсташ, по команде которого все дружно налегали на лямки.

Задававший ритм Малыш Эсташ затянул было песню, которую поют в Сен-Мало стоящие на лебедке матросы, но в ней не было никакой нужды. Одной мысли о «чем-то еще» было достаточно, чтобы свернуть любую гору. После первого же по-настоящему дружного усилия валун вылетел из стены, как вырванный изо рта зуб, и пятеро компаньонов, ожидавших более упорного сопротивления, покатились по полу подземелья. Увидев такое, сержант Морен, несомненно, сказал бы: «Молодцы, ребята!»

Рухнувшие энтузиасты тут же вскочили на ноги и дружно бросились к дыре, пытаясь пролезть в нее сразу всей толпой. Все происходило в полнейшей тишине. Но оказалось, что в дыру может протиснуться только один драгун. Пришлось лезть в дыру по очереди, как при еде из общего котелка. Первым полез Жибоз, а за ним двинулись все остальные. Замыкал шествие Малыш Эсташ, освещавший дорогу импровизированным факелом.

Когда чадящий факел осветил открывшееся помещение, из всех глоток одновременно вырвался крик нескрываемого восхищения.

Но вовсе не потрясающая архитектура этого места стала причиной ликующего крика. Ни один из отважных обладателей татуировок не считал себя специалистом в области зодчества, и все трое полагали, что главным чудом мировой архитектуры является некое заведение на окраине Монпарнаса, где накрывали столы на триста персон, получившее от местных завсегдатаев наименование «Тысяча колонн»[61].

Мы также не беремся утверждать, что наши драгуны разглядели великолепные своды и кружево нервюр, покрытых столь затейливой резьбой, что ее можно было сравнить лишь с высокими образцами ювелирного искусства.

Не заметили они и великолепные взмывающие ввысь колоннады, не заметили стены, облицованные резным мрамором, и величественные надгробья со спящими вечным сном аббатами, скульптуры которых возлежали на гранитных плитах с изголовьями из черного мрамора.

Ведь драгуны – это те же дети. В Риме они не заметили бы даже собор Святого Петра, если бы перед ним стоял ларек, торгующий овсяным сахаром и пряниками.

Понапрасну коптящий факел выстреливал фантастическими сполохами света в арабское каменное кружево. Напрасно красовались изящные пилястры, увенчанные причудливыми капителями. Напрасно навевала мысли о неминуемой смерти черно-белая мозаика, а пышные надгробья напрасно демонстрировали профили уснувших вечным сном прелатов. Все это осталось незамеченным, да и стоило ли надрываться и тащить гигантский валун, чтобы любоваться траурным убранством подземелья? Тут уместно вспомнить петуха из басни, который искал просяное зернышко среди прекраснейших жемчужин. Ведь если задуматься, то придется признать, что петух был по-своему прав. Каждому, как говорится, свое.

Одно дело архитектура и совсем другое дело – кавалерия. Так стоит ли высоколобым знатокам смеяться над крепкими желудками? Спите спокойно, господа аббаты. Драгунам понадобились не вы, а «что-то еще».

Просто людей одолела жажда. Спите спокойно. Бог не допустит, чтобы храбрых парней посетила мысль об осквернении вашего последнего приюта! Покойтесь с миром, монахи. Просто отдайте парням бурдюк, и они не тронут ваши скульптурные портреты. Они хотят выпить, ну, а вы спите.

Впрочем, причем тут один бурдюк? Этих бурдюков там было штук двадцать, а то и все пятьдесят. Сказать точнее невозможно, потому что бурдюки висели рядами, которые уходили за горизонт, и были они самые разные: и желтые, и пузатые, и раздувшиеся, и гладкие, и даже покрытые пеной, именуемой бурдючной бородой.

Теперь нам ясно, что крик восхищения не имел никакого отношения к бесполезным произведениям искусства. Искусство не способно утолить жажду вполне порядочных и здравствующих людей, у которых на руках вытатуированы трехцветные знамена, пылающие сердца и пирамиды. Недаром именно Венера и Вакх были главными персонажами древней истории.

Надеюсь, читатель понял, что крик восхищения был обращен именно к бурдюкам, а также к гигантским запасам съестного, достойным самого Гаргантюа, которые поразили взор драгун своим ослепительным великолепием.

Малыш Эсташ, заговорив о шахте с окороками, даже не подозревал, что попал в самую точку. Вся бесконечная перспектива, насколько хватало глаз, состояла только из съестного. Прямо на надгробьях были разложены паштеты, птица и куски свиной грудинки. Вперемешку стояли наполненные хересом и мадерой козлиные мехи, а у подножия колонн были выставлены кувшины с агуардьенте.

Но кому принадлежала эта молочная река с кисельными берегами? Кто был хозяином этой эпической горы съестного, глядя на которую вспоминались старые добрые времена, когда здравствовали и славно пировали те, кто упокоились в каменных склепах?

В годы войны за независимость в Испании голодали все, за исключением англичан, монахов и цыган. В этой местности после ликвидации монастыря на смену монахам пришли цыгане, а что касается наших драгун, то им выпала честь вторгнуться в хозяйственное помещение цыганского клана железного кольца.

Драгуны знали об этом, и такое вторжение нисколько их не смущало. Ведь все было украдено гораздо раньше. Теперь драгуны могли с полным правом присвоить себе это богатство, и при этом их совесть была чиста, потому что грех на душу приняли не они, а цыгане.

Надо было только поторопиться, поскольку под сводами уже раздавались какие-то странные звуки. Время от времени слышались возгласы вперемешку с пением и взрывами смеха, а когда все стихало, раздавались слабые стоны.

До драгун несколько раз доносились чьи-то жалобные голоса. Невозможно было определить, с какой стороны они проникали в подземелье. Казалось, что кто-то просит пощады или читает предсмертную молитву.

Но как прикажете оторваться от всех этих бурдюков, кувшинов и такой соблазнительной еды? В конце концов, на кладбище всегда слышатся какие-то дьявольские голоса. А в тот момент главная задача состояла в том, чтобы поскорее перенести провизию в надежное место.

Несмотря на опасное соседство с детьми фараона, которым в любой момент могло взбрести в голову проверить запасы или приложиться к выпивке, наши славные мародеры действовали сноровисто и аккуратно, полностью сохраняя присущее им хладнокровие. В первую очередь через дыру протащили два бурдюка, а за ними последовал полный кувшин агуардьенте. Драгуны решили, что для начала стоит проявить умеренность.

– Надо, чтобы они ни о чем не догадались, – заметил мудрый Малыш Эсташ.

После того, как запаслись продовольствием, валун водворили на место и так тщательно заделали все повреждения в стене, что потребовался бы внимательнейший осмотр, чтобы заподозрить незваное вторжение.

Через мгновенье вскрыли один из бурдюков, предварительно осыпав его поцелуями. А затем счастливые драгуны затянули «Прощальный марш» и пустились в пляс вокруг котелка, за которым продолжал зорко следить Жан Кутар.

Неожиданно пение оборвалось. Рядом с кустарником, прикрывавшим дыру в каменном своде, послышался резкий свист.

– Это сеньорита! – произнес Малыш Эсташ. – Внимание!

– Похоже, сегодня будут новости, – добавил Кутар, пробуя суп.

Ну а Жибоз схватил бурдюк и с отрешенным видом влил в себя изрядное количество содержимого.

– Если придется послужить у нее кучером, – буркнул он, – то надо заранее принять свою дозу.

Лафлер и Сарлюк бросились к входу, предварительно ответив на сигнал. Они установили и закрепили маленькую лестницу, стоявшую рядом с разрушенными ступеньками основной лестницы, а затем помогли спуститься леонской барышне Хуаните.

– Благослови вас Бог! – сказала девушка, входя в подземное помещение. – Вы, я смотрю, разжились едой.

– Приятно, сеньорита, – заметил Жан Кутар, по-военному приветствуя барышню, – что вы сразу почувствовали запах из котелка.

– Не спрашиваю, налить ли вам, мадемуазель Лилиа, – добавил Лафлер, держа в своей могучей руке бурдюк. – Однако не могу не отметить, что там внутри чистый мед, ей-богу!

Появившаяся юная барышня была одета в испанский костюм с небольшими цыганскими дополнениями. В руке у нее была гитара, а на шее висели баскский барабан и пара кастаньет.

На полупочтительное и несколько фамильярное приветствие бравых драгун Хуанита Леонская ответила приветливой лучезарной улыбкой. Когда девушка находилась у родника, она играла порученную ей роль служанки и только здесь обрела свое привычное детское добродушие и отважный вид, придававшие ей неотразимое очарование. Ее кружевная вуаль скрывала потрясающе красивое лицо, глаза на котором сверкали, как два бриллианта чистой воды.

Пока Малыш Эсташ и Лафлер освобождали Лилию от реквизита странствующей музыкантши, Жан Кутар принес некое подобие стула и с отеческой заботой усадил на него усталую барышню. В спокойной обстановке на ее чудном личике сразу стали заметны следы усталости.

– Почему бы нет, друзья мои? – сказала она в ответ на насмешливое предложение драгуна. – Меня мучит жажда и я чувствую себя разбитой. Лазариль, налейте и мне, чтобы я могла выпить за ваше здоровье.

Лилиа подставила углубление в кастаньете, в которое Жибоз плеснул несколько капель из бурдюка. Она выпила залпом и обвела взглядом драгун, стоявших по стойке смирно. Вскоре на ее бледных щеках проступил румянец, а улыбка засияла весельем.

– Ну чистый ангел! – прошептал Малыш Эсташ.

– Даже драгун не смог бы так взбодриться! – растроганно добавил Сарлюк.

А Кутар вдруг громко заявил:

– Знаете, мадемуазель Лилиа, когда мне становится невмоготу служить крысой подземелья и хочется послать эту лавочку ко всем чертям, я вспоминаю о вас и сразу чувствую, что могу и не такое стерпеть.

– Лучше думайте о нем, друзья, – сказала в ответ Хуанита, она же Лилиа. – Через час вы с ним увидитесь.

– Вот это здорово! – хором отозвались драгуны. – Эх, если бы он вдобавок предложил нам настоящее дело!

– Поверьте, вам недолго осталось ждать настоящего дела. Будь я на вашем месте, я оставила бы этот бурдюк в покое.

– Руки прочь, Жибоз! – скомандовал Малыш Эсташ. – Теперь тут командует сеньорита.

– Ну а вы, – добавил Жан Кутар, – поставьте для мадемуазель маленький столик. Пусть она попробует мой суп.

Все бросились выполнять распоряжение, но девушка сказала:

– Друзья, ужинать я буду в другом месте. Мои сегодняшние труды еще не окончены. Поскольку еды сегодня много, оставьте мне двойную порцию. Лазариль будет меня сопровождать и возьмет ее с собой в корзинке. Бьюсь об заклад, что мой добрый монах из-за меня ходил на рыбалку.

Малыш Эсташ немедленно швырнул на стол свой колпак, чтобы накрыть им мелких рыбешек.

– Жалкий получился бы супчик, сеньорита, – сказал он, – если бы его сварили лишь из моей добычи. Вот так всегда: хорошо клюет, когда рыбачишь в свое удовольствие, а как только нужно для дела, так сразу вмешивается дьявол… Но если Бог даст и вы посетите Сен-Мало, то там вы у меня отведаете жареной рыбки с соусом тартар!

Вскоре целая курица, добрый кусок грудинки и свежий хлеб были уложены в корзинку Лазариля. Лилиа встала. От усталости у нее гудели ноги, но она улыбнулась и сказала:

– В дороге отдохну.

Она вышла в сопровождении Жибоза, бросившего по дороге влюбленный взгляд на бурдюк. Наверх девушку проводили драгуны, изъявившие желание вынести ее на руках.

– А капитан даже не замечает, что по нему сохнет такое чудо! – вернувшись в подземелье, горестно прошептал Малыш Эсташ.

– У него, конечно, золотое сердце, – поддакнул Сарлюк, – но оно сильно испорчено благосклонностью красавиц!

– Эх, мне бы такое сокровище… – сверкая глазами, вздохнул Лафлер.

Он запнулся, потому что его перебил Жан Кутар, строго заявивший Малышу Эсташу:

– Ты, бретонец из Сен-Мало, возможно, разбираешься в сушеной треске и всяких там бизань-мачтах, но в кулинарии ты ничего не смыслишь. Где это видано, чтобы к жареной рыбе подавали соус тартар?

Тем временем Жибоз и его прекрасная спутница двигались в свете луны по извилистой тропинке в направлении озера. Жибоз шел впереди и освещал дорогу. Имея в качестве соседей цыган, следовало опасаться неприятных встреч. Впрочем, если верить рассказу гонца, то прекрасная спутница была не из тех, кто шагает вслепую и может стушеваться при малейшей опасности.

Столб дыма по-прежнему валил из отверстия, устроенного под крыльцом бывшего замка, превращенного в монастырь, а когда ветер менял направление, по всей округе разносилось пение пьяной компании, разгулявшейся в своем подземном убежище.

Дойдя до озера, Жибоз не стал поворачивать к бывшей купальне, где рыбацкая лодка поджидала своего хозяина, а свернул на север в направлении горной гряды Гредос и Старой Кастильской дороги.

На чистом небе сияли миллионы звезд, образовавших одну нескончаемую гирлянду. Луна уже двигалась к закату. Теплый воздух слегка шевелил ветки растений, заслонявших гладь заболоченного озера.

В том месте, где заканчивались камыши, Лилиа велела Жибозу остановиться. Тот повиновался, но лишь остановившись, понял смысл ее приказа. В ночи раздавался негромкий звук чьих-то шагов.

– Ваш слух лучше моего, сеньорита, – прошептал он.

Лилиа сошла с тропы и ступила на поле, поросшее высокой травой. Повернув за ней, Лазариль сказал:

– Я слышал, что цыгане железного кольца могут издалека отличить мужские шаги от женских.

– Это шаги мужчины, – отозвалась Лилиа.

– А он молодой или старый?

– Между тем и другим.

– А кто он, англичанин, француз, испанец или цыган?

– И то и другое, – прошептала девушка.

– Одновременно каждый из них?

– Нет, он смесь первого и последнего.

– Значит, он наполовину еретик и наполовину язычник. Я слышал, что они даже могут назвать имя того, кто крадется в ночи.

– У этого человека два имени и два лица.

В тот же самый момент на тропинке возникла огромная тень. Показался человек высокого роста, закутанный с головы до ног в темный плащ.

Когда человек прошел мимо, Жибоз сказал:

– Вы и видите лучше меня, сеньорита. Я старался, как мог, но так и не смог разглядеть его лицо… На всякий случай, назовите мне одно из его имен.

– Черный Комин, – сказала вернувшаяся на тропинку Лилиа.

– Вот оно что… Он действительно такого роста… А какое еще у него имя?

– Фарес-Амур. Он сын Высокой Женщины.

Жибоз тоже вернулся на тропу и вновь пошел впереди. В знак того, что он не на шутку удивлен, горбун издал свой характерный свист, после чего погрузился в молчание. Сделав сотню шагов, он заметил:

– Если вам известна эта тайна, сеньорита, то капитану она известна и подавно.

– Капитан знает все, что знаю я, – ответила девушка.

– Тем не менее, этого человека все еще не уложили на шесть футов под землю.

Лилиа помолчала, а потом ответила:

– Тут сплелись воедино надежда и страх. Если этому человеку потребуется помощь, капитан со своей шпагой встанет на его защиту.

– А это как понимать?

– Один знает то, что другому неизвестно.

– Знает, как я понимаю, Черный Комин.

– Вот капитан и боится, что он унесет с собой в могилу тайну, разгадке которой капитан посвятил свою жизнь. Ему необходимо узнать, что стало с Жанной де Шабанель и Бланш де Кабаниль.

– Я тоже хотел бы это знать… – пробормотал Жибоз.

– Принесите ему доказательство того, что Бланш мертва, – перебила его Лилиа. – Воспоминания о Жанне уже не терзают его так же сильно, как в прошлом… Принесите ему это доказательство, и тогда считайте, что последний час Черного Комина уже пробил… Его не спасет даже пакт с сатаной!

– Хорошо, сеньорита, я постараюсь.

– Ты, Лазариль, тоже мечтаешь о мести? – задумчиво спросила девушка.

– О двойной мести, с вашего позволения. Кому-то грезится любовь, а вот я, когда остаюсь один, думаю о Самуэле и Фаресе…

– Вы помните это место, Лазариль? – внезапно спросила Лилиа, когда они приблизились к подножию горы.

– Да, – ответил горбун, – и одному дьяволу известно, как этот черный бандит смог незаметно для меня покинуть лагерь, когда я лежал в зарослях люцерны. Ведь чтобы дойти от лагеря до дороги, надо было пройти в двух туазах от меня… а он прошел и нанес удар кинжалом у подножия замка Кабаниль.

– И похитил Бланш… А еще этот человек прошел мимо четырех лучших в мире пар глаз, не считая ваших, Лазариль. До чего же грозен враг, который при гигантском росте остается невидимым, как карлик…

Она не договорила и, помолчав, спросила:

– Вы знакомы с Бланш де Кабаниль?

– Конечно, я ведь родился на землях Богатого Человека, в Арагоне, и много раз видел донью Бланш в замке Гвадалупе, что стоял напротив Гибралтара.

– Вы считаете, что я похожа на нее? – спросила Лилиа изменившимся голосом. – Во имя спасения своей души ответьте мне!

– Вы, сеньорита? Я никогда об этом не думал. Впрочем, я часто думал о том, с кем вас можно сравнить… Ваши глаза… ваша улыбка… в особенности ваши волосы… Она была красива, как ангел, но не красивее, чем вы… Клянусь своим спасением, так и есть, сеньорита, вы действительно похожи на донью Бланш де Кабаниль!

Он обернулся и даже в темноте смог разглядеть улыбку юной девушки. Она явно хотела задать вопрос, но вместо этого сказала:

– Пора идти, Лазариль. Там страдают и ждут.

И сразу после этого добавила:

– Это вы прочитали гороскоп Фареса на каменном столе на главной аллее замка Гвадалупе?

– Да, я, – ответил Жибоз. – А почему вы спрашиваете?

– Повторите мне в точности слова, которые использовала Высокая Женщина, когда писала на песке об Анхеле де Кабаниль.

– Чтобы выкупить свою душу… иными словами, чтобы достичь своей цели – вы ведь знаете, что цыгане употребляют такую метафору – шотландец должен забрать у последнего отпрыска Кабанилей его кровь, его жену, его сестер, его золото…

– Его сестер! – повторила Лилиа.

После этого она задумчиво произнесла:

– Они попытались убить меня и при этом не трогают Хоакину де Кабаниль. Почему?

Сказано это было так тихо, что Жибоз ничего не расслышал.

Они спустились в глубокое ущелье. Внезапно перед ними выросла темная стена. Лилиа остановилась перед низкой дверью, проделанной у основания стены. Она сунула ключ в замок и открыла дверь, а затем взяла у Жибоза корзинку и вошла в дверь, которая сразу закрылась за ней.

Оставшийся в одиночестве Лазариль глубоко задумался.

– Какой странной стала Испания в последнее время, – очнувшись от своих мыслей, пробормотал он. – Вот замок человека, который был богаче короля, хотя и сам король был очень богатым. А теперь его жена и дочь умрут с голоду, если бывшая служанка не принесет им корм в клюве, словно птица, кормившая в пустыне пророка Илью. Эта бывшая служанка из гостиницы, где орудовали головорезы, как две капли воды похожа на наследницу испанского гранда. Кто знает, может быть, и я являюсь сыном наследного принца… Пора возвращаться к моему бурдюку!

Он беззаботно засвистел и двинулся по горной тропе.

Ну, а наши четыре драгуна в это время по-родственному сидели за столом, вкушая кулинарный шедевр Жана Кутара. Неожиданно в разгар застолья послышался знакомый сигнал. Малыш Эсташ стремительно поднялся по ступенькам, чтобы подать ответный сигнал, а остальные сотрапезники вскочили и выстроились у входа.

– Добрый вечер, капитан, – сказал Малыш Эсташ всаднику, который спешился и по-свойски передал ему повод своего коня.

– Добрый вечер, друг мой, – ответил всадник. – Отведи Алазана в конюшню и возвращайся к нам. Этой ночью нам предстоит немного порезвиться.

Мгновенье спустя он уже ловко спустился в подземелье и оказался в обществе остальных трех драгун, которые приветствовали его тепло и почтительно.

Малыш Эсташ провел коня среди руин до кирпичного строения, стены которого пока еще сохраняли вертикальное положение.

Он разгреб камни и полусгнившие доски, словно случайно брошенные в этом месте, и по открывшемуся наклонному спуску завел коня внутрь строения. Наклонный спуск привел его в парильню, которая была старше самого монастыря, поскольку строилась еще во времена маврского владычества. Стены помещения частично обвалились и обнажилось хитросплетение труб, по которым в парильню поступали вода и благовония.

В центре парильни находился сохранившийся бассейн, в котором были устроены стойла для пяти лошадей с водой и кормушками.

Малыш Эсташ вытер и расчесал Алазана, накинул на него легкую хлопковую попону и отвел в свободное стойло. Придирчиво оглядев коня, он вернул на место камни и доски, но не стал возвращаться тем же путем, а пересек парильню, прошел широким коридором через бывшее кухонное помещение и петляющими подземными проходами вышел к задней части подземелья, в котором обосновались драгуны. В само помещение он проник через замаскированный лаз, проделанный рядом с кроватью. Его товарищи сгрудились вокруг сидевшего за столом гонца и жадно впитывали каждое сказанное им слово.

– Значит, нас ждет горячее дельце? – вытирая усы, спросил Жан Кутар.

– Так нечестно! – воскликнул Малыш Эсташ, усаживаясь на деревянный чурбак. – Я ведь не слышал, о чем вы говорили вначале!

– Пятьдесят тысяч идальго и сорок тысяч красных мундиров, – ответил ему Лафлер. – Считать умеешь, сынок? В общей сложности целая орда.

– А сколько у короля Жозефа скрипок, под которые они будут плясать?

– Не больше сорока тысяч… Однако капитан уверяет, что старый Журдан уже сдвинул шляпу набекрень и обещал мелко порубить этих лукоедов, чтобы приготовить из них соус для омаров.

– В соус майонез всегда следует добавлять чуточку шалота, – сказал Жан Кутар, обрадованный тем, что беседа приобрела кулинарное направление.

– А на какой день назначена пирушка?

– Пока не ясно… Сейчас как раз украшают парадный зал, расставляют приборы и готовят патроны.

– А четырех старых вояк пригласили на праздник?

– Как почетных гостей!

– Вот это славно! – воскликнул Малыш Эсташ, подбрасывая в воздух свой колпак.

Драгуны бросились обниматься, и лишь из уважения к командиру не пустились в пляс вокруг стола.

– Вилять не будем, капитан, – не удержавшись от фамильярности, заявил Малыш Эсташ, которого буквально распирало от радости. – Такой жизнью мы сыты по горло. Слава Богу, насиделись тут, как кроты.

– Это точно, – согласился Жан Кутар. – Надо иметь особое призвание, чтобы жить в таком закутке, ждать, когда Боженька пошлет тебе хлебушка насущного, и опасаться, что местные обнаружат твою норку и всадят в тебя ножик.

– Эти местные утверждали, что у меня странный акцент, – на чистом лотарингском диалекте прокурлыкал Сарлюк.

– А мне, – признался Лафлер, – местные ужас как завидовали за то, что я так любезен с дамами.

– А я, – заявил бретонец, – каждый раз чувствовал запах паленого, когда натягивал на себя монашеский балахон, чтобы идти отпускать грехи на плохом испанском и бегать по полям в поисках чего-то новенького!.. Ну, а теперь мне все равно! Сегодня все в масть – и ужин, и хорошие новости! Предлагаю по глотку за наше знамя, конечно же, с разрешения капитана.

Капитан – а именно так здесь называли гонца Педро де Томара – в это время с задумчивым видом скручивал сигарету. На просьбу Малыша Эсташа он ответил рассеянной улыбкой, но в итоге кивнул головой и даже приложился к благословенному бурдюку.

– Эти чертовые дети фараона не держат у себя дрянное вино, – сказал он, передавая бурдюк соседу.

– Слава тебе, Господи! – воскликнул Малыш Эсташ. – Если бы я не был христианином, драгуном и бретонцем из Сен-Мало, то хотел бы стать язычником, чтобы пировать с единоверцами, начиная с первого января и до дня Святого Сильвестра! У них вся жизнь праздник, и меня нисколько не удивляет, что идальго едят черствый хлеб. Ведь все лакомые кусочки Испании варятся в котелках этих пройдох!

– Приступаем к докладам! – неожиданно скомандовал сеньор Педро.

Мгновенно наступила тишина, и все лица приняли выражение почтительного повиновения, как это принято у военных. Капитан достал из кармана карандаш и блокнот.

– Где Жибоз? – для начала спросил он.

– Он час назад отбыл вместе с сеньоритой.

– Что происходит у соседей?

– Вчера вечером прибыла Высокая Женщина, как они называют свою королеву, и теперь они в подземелье устроили полнейший шабаш.

– А что вы скажете, сержант? – спросил капитан, обращаясь к Малышу Эсташу.

– Приятно слышать такие слова от командира, – пробормотал бретонец. – До чего же хочется, чтобы тебя опять величали по званию, и вдобавок носить лампасы да галуны… Но пока хватит и звания… Лично я бродил по противоположному берегу Тахо и добрался до Трухильо и Сасереса. На всякий случай я прихватил с собой английский мундир, но ходил в монашеской сутане и собирал пожертвования для бедного монастыря Святого Франциска…

Пару раз мне не помешал бы добрый конь, чтобы убраться подобру-поздорову, потому что там шныряли настоящие бездельники-монахи, которые занимались тем же самым, что и я. Оказалось, что за Касересем стоят войска генерала Бельведера. У него тысяч тридцать матадоров, и каждый клянется, что зарубит дюжину французских гренадеров. Каждый день в армию Бельведера приходит пополнение. Я лично удостоился чести лицезреть его превосходительство и убедился, что он спокоен, как местный святой, потому что испанская военная хунта и сэр Артур Уэлсли приказали ему не трогаться с места до получения приказа от английского генерального штаба.

– Теперь ваша очередь, сержант Кутар.

– Еще вчера утром я находился в Алагоне среди партизан Урбана Морено, прозванного Палачом. Воюют они только с курами, но повсюду трезвонят, что живьем сдирают шкуру с французов. Английский арьергард сделал попытку создать из них регулярное формирование, а они взяли да зарезали несколько солдат, отставших от арьергарда… Они жалуются, что им нечем заняться с тех пор, как армия маршала Виктора переместилась в верховья Тахо, и страдают оттого, что давно не видели своего знаменитого командира сеньора Урбана Морено…

– Скоро они его увидят… Что еще?

Произнеся эти слова, гонец улыбнулся, и в ответ расплылись в улыбке все четыре драгуна.

– Что еще? – повторил он.

– Что еще?.. А еще имеется послание, которое мне поручили передать знаменитому сеньору Урбану Морено, палачу врагов истинной веры…

– От кого послание?

– От подполковника из третьего шотландского гренадерского полка.

– От Черного Комина?

– От него самого!.. Он назначил сеньору Урбану Морено свидание этой ночью.

– Далеко отсюда?

– Ближе и быть не может: в лагере цыган железного кольца, который расположен в руинах монастыря Святого Франциска.

– В котором часу?

– С полуночи до восхода солнца.

– Урбан Морено должен явиться на встречу?

Не успел капитан пояснить свой вопрос, как снаружи послышался свист, в ответ на который Малыш Эсташ громким голосом произнес:

– Заходи, Жибоз, не бойся, у нас все дома.

Жибоз поспешно сбежал по ступенькам. Сразу было видно, что горбун не был солдатом. Вместо того, чтобы поприветствовать капитана по-военному, он взял его руку и поднес к губам.

– Хозяин, – сказал он, – чтобы не заставлять ждать лэрда де Комина, можно хоть сейчас отправить к нему Урбана Морено, потому что Черный Комин уже явился на свидание.

– Так ты нас подслушивал, человечек! – воскликнул Жан Кутар.

Жибоз усмехнулся:

– Я всегда подслушиваю.

Затем он что-то тихо сказал хозяину, после чего отошел в неосвещенный угол и так ловко утащил с собой бурдюк, что никто и не заметил.

Доклады тем временем продолжались. Сарлюк точно описал расположение войск Арризаги в провинции Леон, в которую уже стягивались дивизии из Наварры и Страны Басков. Лафлер сообщил новости, касающиеся армий Балестроса, Ла Романы и дель Парке.

Численность этих соединений была очень значительной. Каждое из них уже потерпело несколько поражений, но разгромленные армии постоянно восстанавливали и реформировали. В этой войне испанцы показали себя негодными солдатами, но они постепенно учились воевать, и все больше мужчин становилось под ружье.

Курьер закрыл блокнот, в котором делал короткие зашифрованные пометки.

– А теперь я скажу вам, мои храбрые друзья, – произнес он с улыбкой, оглядев по очереди каждого бойца, – что я доволен вами, и вас ждет поощрение.

– Сюрприз! Сюрприз! – загремел радостный хор голосов.

– Что вы скажете, – продолжил курьер, – если сегодня ночью мы устроим набег?

От радости все повскакивали со своих мест.

– Драчка перед сражением! – воскликнул Кутар, потирая свои огромные руки, которые ловко справлялись с любой кухонной работой, но владели саблей гораздо лучше, чем кастрюлями.

– Значит, есть кому надавать тумаков и отправить к праотцам! – добавил Малыш Эсташ, голос которого дрожал от умиления.

– Вы это серьезно, капитан? – спросили два других драгуна. – Говорите же, не томите, а мы наберем в рот воды…

– Все очень серьезно! – заверил капитан. – Вам точно не придется скучать. В двух словах, нам впятером – Лазариля будем держать в резерве – предстоит напасть на отряд шотландских гренадеров численностью четыреста человек… Это бравые ребята, вам это известно… Их надо обратить в бегство да так, чтобы духу от них не осталось в разбитом лагере… Проделать все надо очень быстро, чтобы я до рассвета успел на встречу Черного Комина с сеньором Урбаном Морено.

Драгуны переглянулись.

– Пятеро против четырехсот! – буркнул Сарлюк.

– Это только на первый взгляд кажется сумасбродством, – сказал Малыш Эсташ. – Раз у капитана такая идея, то значит, марш-марш и вперед.

– К тому же, – подмигнув, сказал Кутар, – тут важно правильно взяться за дело… Навалимся дружно, друзья-приятели, и будем действовать, как учили!

– Лазариль! – позвал гонец.

– Здесь я! – отозвался Жибоз, пытаясь подняться на ноги.

Он устроился в своем углу, но не успел как следует отдохнуть, потому что подушкой ему служил бурдюк.

– Иди сюда, – приказал капитан. – Ты станешь нашей пехотой… Господи, да он на ногах не стоит! Что случилось с бедолагой?

Жибоз еще раз попытался встать.

– Налился по самое горлышко! – определил Малыш Эсташ. – Обойдемся без поддержки пехоты.

– Ты вправду так напился, Лазариль? – обеспокоенно спросил капитан.

– У меня для этого было достаточно времени, – ответил карлик, качаясь, как мачта в непогоду. – Я размечтался, что волью в себя из бурдюка столько, сколько влезет.

Говорил он внятно, и глаза его были широко открыты.

– Заберите у него бурдюк! – приказал капитан.

– Хозяин, – почтительным тоном ответствовал Жибоз, – это уже бесполезно. Я работал на совесть и влил в себя ровно столько, сколько в меня влезало. Если я вам нужен, то можете ни о чем не беспокоиться. Голова у меня чиста, как стеклышко, а вот ноги не держат. Но ведь Малыш Эсташ не откажется усадить друга на круп коня, а уж как доедем, так я сделаю все, что вы скажете. Я на все способен. Не могу только пить и ходить.

Капитан нахмурился. Он схватил карлика за грудки и подтащил к очагу. Там он положил руки ему на плечи и внимательно осмотрел, заглянув прямо в глаза.

– Господи, прости, – пробормотал он, весело сверкнув глазами, – сроду не видел подобной карикатуры! Если тебе не удастся рассмешить добропорядочных джентльменов, то, значит, у них и впрямь сильно испортилось настроение. Сиди, где сидишь, развесь свои уши и внимательно слушай. И вы, друзья, послушайте. Не забывайте, что, когда имеешь честь биться в соотношении один к ста, то надо маневрировать в сомкнутом строю!

Драгуны сгрудились вокруг капитана. Надо было видеть, как светились умом и отвагой их лица, пока капитан давал наставления. У горбуна был вполне ясный взгляд, он явно все понимал и при этом оставался совершенно невозмутимым. Когда капитан закончил, драгуны подбросили в воздух свои шапки и загремело дружное ура.

– Что и говорить, шикарная авантюра, – спокойно заметил Жибоз. – Хозяин, я все сделаю в лучшем виде, будете мной довольны.

– Вы все поняли? – спросил сеньор Педро у своих кавалеристов.

– Ждем лишь команды по коням! – воскликнул Малыш Эсташ. – Мы погоним их до самой португальской границы.

Все мгновенно содрали с себя испанские костюмы и устремились к кровати, над которой висела их униформа.

– Мне требуется помощь, – сообщил Жибоз, которого парализовало от ступней до пояса. – Вы только поднесите меня к моей одежонке, а остальное я сделаю сам.

Не прошло и пяти минут, как в свете заходящей луны кавалькада в полной тишине спустилась с холма, на котором белели развалины монастыря Святого Франциска.

Кавалькада состояла из пяти французских драгун. На первом из них были капитанские эполеты, а последний вез на крупе своего коня старую горбатую женщину.

Расставшись с лордом Эдвардом Уэлсли, лейтенант Эктор де Шабанель направился к навесу, предназначенному для французских военнопленных. Пока он шел, ему постоянно желали доброй ночи милейшие шотландские гренадеры. Со стороны могло показаться, что он здесь не пленник, а гость. К счастью, мы избавлены от необходимости объяснять читателю разницу между шотландской учтивостью и гнусной английской жестокостью.

Англия обладает поразительной способностью собирать под свои пропитанные ненавистью знамена великое множество благородных и отважных людей. За нее сражается Шотландия, и даже Ирландия отдает ей своих лучших сыновей. Остается только молча восхищаться потрясающей ловкостью этого Нового Карфагена!

Однако доброжелательное милосердие, демонстрируемое шотландскими джентльменами, конечно же, не исключало принятия мер предосторожности, которые требуются в условиях военного времени. Гренадеры были великолепными солдатами в полном смысле этого слова, любимцами Веллингтона, цветом британской армии. Они досконально знали все премудрости своей профессии и не позволяли себе ничего такого, что могло бы ухудшить положение поверженных врагов. Но при этом шотландцы самым серьезным образом организовали надежную охрану пленных французов.

Направляясь к месту ночевки, Эктор по достоинству оценил надежность и простоту принятых мер по охране лагеря и военнопленных. Помимо выставленных прапорщиком Фарлейном постов и организованного им патрулирования, были также выставлены посты по периметру лагеря и устроены передовые посты, расставленные в пятистах метрах от палаток. Отдельные часовые охраняли навес снаружи, а внутри пленных контролировали капрал и рядовой.

Надо сказать, что все особенности организации охраны Эктор отметил про себя чисто механически. Он и не думал о том, чтобы совершить побег. Его немногочисленная команда была разоружена, притупить бдительность охраны было нереально, а попытка прорваться силой казалась полным безумием.

К тому же состояние его было близко к унынию, а беседа с молодым человеком, который поначалу раскрыл ему братские объятия, лишь добавила горечи к неприятным ощущениям. Человеку иной раз приходится переживать такие минуты, когда все складывается не так, как надо, и кажется, что даже земля уходит из-под ног.

А ведь только накануне Эктор испытал головокружительное сладостное чувство. Молодого человека поразила любовная лихорадка, но вместе с любовью на его голову свалились страшные несчастья. Все его мечты разом рухнули, и, как ему теперь казалось, поражение он потерпел не только на поле боя.

Эктор полюбил. Он далеко не во всем признался Неду. Открыться полностью не позволила его деликатная душа, и все, что касалось его лично, так и осталось невысказанным. Юноша любил и верил, что и он также любим. Почему он так считал? Да, господи, если вы молоды, то спросите свое сердце, а если немолоды, то попытайтесь вспомнить. Ведь бывают не только явные признания, смысл которых подчас ничтожен, но и простые слова, одни только взгляды, а бывает, что не происходит ничего такого, но все это так или иначе обращается к любящей душе на понятном ей языке.

Эктор был как дитя скромен и прост, и вы не обнаружили бы в нем даже атома самодовольства. Ему довелось увидеть Хоакину лишь два раза в жизни, а ее имя он узнал от своего соперника. И все же Эктор считал, что любим, и эта надежда теперь придавала смысл его жизни.

Хочу спросить: не замечали ли вы, что, когда на пути наших желаний выставляются препятствия, наш дух проявляет готовность совершить столько преступлений, сколько выставлено препятствий? Свяжите человеку руки, и он искренне будет считать, что, не будь у него связаны руки, он сумел бы схватить все то, о чем вчера не мог и мечтать. Вот и Эктор полагал, что от красавицы кузины его отделяет лишь одно препятствие: утрата свободы. Надо же так оступиться, когда до счастья было рукой подать!

Судьба впервые в жизни нанесла ему удар, который сразу сломил его и заставил замкнуться в своем несчастье. Штаб отправил его с секретным заданием, поручив доставить в целости и сохранности запечатанное письмо. Товарищи завидовали Эктору, ведь ему представился случай отличиться, а маршал Журдан рекомендовал молодому офицеру быть не столько отважным, сколько предельно осторожным.

И вот теперь все кончено. Он затеял игру и проиграл. Уже давно пробил час, когда должна была завершиться его секретная миссия. Мысли о фатальном невезении сами лезли в голову Эктора. Если роду суждено исчезнуть, думал он, то этого никак не избежать. Он был последним из рода Шабанелей, и выглядело все так, словно над его родом тяготело проклятье.

Он вошел под навес и был приятно удивлен предупредительностью джентльменов, осуществлявших внутреннюю охрану. Ему показали его койку, и он сразу улегся, чтобы поскорее остаться наедине с самим собой.

Койка Эктора из уважения к офицерскому чину стояла особняком. Он лег не раздеваясь и сразу закрыл глаза.

Голова его раскалывалась. Он сделал усилие, пытаясь прогнать горькие мысли, и тут ему вспомнилась странная история, рассказанная гонцом.

До того, как Нед взял его под руку, Эктор намеревался поговорить с сеньором Педро, который явно лично ему адресовал некоторые фрагменты своего рассказа. Эктор свято чтил память своего брата и надеялся, что этот человек знает о Сезаре больше, чем поведал слушателям.

Внутренняя часть навеса, где содержались и по большей части уже спали французские пленные, выглядела довольно странно. Брезентовыми полотнищами навес был огражден лишь с боков, а что касается крыши, то ее роль выполняла листва ясеней, стволы которых примыкали к некоторым кроватям. В свете единственной лампы, специально зажженной охранниками, стволы отбрасывали тени и были похожи на высокую колоннаду.

Многие пехотинцы перед тем, как отойти ко сну, бросали беспокойные взгляды на густую листву ясеней. Им невольно вспоминалась история, рассказанная сержантом Мореном про то, как испанцы прятались в листве деревьев и случайно выдали свое присутствие. Особенно сильно разыгралось воображение у Никчемного, которому показалось, что ветки ясеней подозрительно шевелятся. Но Милый Августин, пытаясь успокоить его, сказал:

– Нации, которые привыкли пить грог, не похожи на тех, кто пьет неразбавленное вино. Потому-то англичане и не пахнут так сильно, как жители этой страны, у которых кожа дубленая, как у мулатов, а сами они напоминают собаку, которая бесится, если ее пытаются помыть. С этих веток на тебя ничего не упадет, если только на ясене не живут шпанские мухи, которых используют доктора, и, если что-нибудь не посыплется из сержанта, когда он станет рассказывать свои жуткие истории.

– Такая уж жизнь в неволе! – вздохнул Новый Мост.

– И все-таки, – встрял Тулузец, – кормежка была что надо. Желудок не поет. Красота!

– А что если, – рискнул предположить Никчемный, – капитан Фантом заберется на эти ветки и освободит нас…

– Тихо там! Всем спать! – приказал сержант Морен. – Ночью положено спать!

Эктор, нисколько не разделявший опасений и на-дежд молодого солдата, машинально взглянул на свод из листвы, которая в ночной тьме казалась невероятно густой. Из всех, кто спал под навесом, он, разумеется, больше других мечтал вырваться на свободу.

Зачастую печаль убаюкивает так же исправно, как и усталость. Эктора в тот момент убаюкивали и печаль, и усталость. Сон подобрался к нему гораздо ближе, чем ему казалось. Он был уверен, что всю ночь не сомкнет глаз, но мысли уже путались в его воспаленном мозгу и превращались в сновидения.

Толстые ветви ясеней вдруг показались ему извилистыми тропинками, уходящими в неведомую даль. Если ступить на такую тропу и хотя бы на пять минут опередить погоню, то можно считать себя свободным. Но куда вели эти белые тропинки, скрывавшиеся в ночной тьме? А что, если незаметно вскарабкаться на дерево?.. Увы, но такими путями передвигаются лишь птицы да белки…

Раздосадованный лейтенант заворочался на своем ложе.

И тут из неведомой дали показалось милое лицо. Сквозь отверстия в кружеве проглянула знакомая улыбка. Чьи-то голоса прошептали ему на ухо имя Хоакины, и это было похоже на пение ангелов. Видение звало Эктора к себе, он попытался броситься навстречу, но ноги тянули его к земле, и он проснулся с гудящей головой и болью в сердце.

В ту же секунду послышались мерные осторожные шаги капрала и шотландского солдата. Чтобы не заснуть, они решили прогуляться вокруг навеса. В других обстоятельствах Эктор не обратил бы внимания на эти шаги, но сейчас они отдавались в его голове, как удары молотка. Как тут удержать приятные сновидения, если ужасные шаги все время напоминают о плене?

К шагам добавились другие звуки. Кто-то тихо беседовал, стоя рядом с навесом. Продолжалось это несколько минут, а затем донеслось:

– Хорошего дежурства, джентльмены!

– Хорошей прогулки, сеньор!

У входа под навес едва слышно позвали:

– Эй, капрал Грант!

Капрал и солдат двинулись на этот звук. Послышался шепот, сопровождаемый приглушенным смехом.

– Не пейте все, Блум! Это на всех!

– Прекрасный парень этот курьер! А как хорош бренди!

– Одного такого не найдешь и на десять испанцев!

– Всем разойтись по своим постам!

На этом разговоры прекратились, и вновь послышались шаги. У Эктора так сильно гудела голова, что он даже не попытался выглянуть наружу.

После долгой тишины послышался голос Гранта:

– Что б меня черти взяли, Сони! Кого из нас болтает из стороны в сторону?

– Вас, капрал.

– Не упадите, мой мальчик! Что это вас так качает?

– Это вас качает, капрал.

– Многовато вы выпили, Сони!.. Какого черта вы вращаетесь?

– Это вы вращаетесь, капрал.

Послышался звук мягкого падения на землю, словно два близких друга вместе свалились на песок. Судя по тихому смеху, они пытались подняться, но потом все стихло.

В голове больше не стучало от звука шагов, и Эктор был этому несказанно рад. Теперь до него долетали лишь звуки разговоров у караульной палатки, где коротали время Фарлейн и его подчиненные. Сорок французских пехотинцев дружно храпели. Глаза Эктора начали слипаться.

Ему казалось, что он бодрствует. И действительно Эктор время от времени открывал глаза, чтобы осмотреться и понять, где он находится. В такие секунды он видел толстые стволы деревьев и лучи лунного света, которые пробивались сквозь свисавшую над головой листву.

Однако спокойствие и свежесть ночи все больше навевали сон, чувства начали притупляться, и лейтенант незаметно уснул, хотя ему по-прежнему казалось, что он бодрствует.

Но тут опять послышались эти чертовые шаги! Впрочем, они были совсем легкими и едва слышными, и нисколько не походили на шаги капрала и его солдата. Кто-то прошел в середину этого импровизированного сарая и остановился. Эктор с трудом поднял отяжелевшие веки. В темноте стволы деревьев были уже не видны, но пробивавшиеся сквозь листву лучи лунного света стали еще ярче.

Возможно, кто-то погасил лампу, или она погасла сама. В сгустившейся тишине казалось, что все звуки исчезли навсегда.

Впрочем, бывает такой звук, почти неслышный, который будит человека быстрее, чем звуки шагов. Это звук карабкающегося тела. Эктор рывком вскочил с кровати, потому что услышал, что поблизости кто-то карабкается. Неужели это сон? Он протер глаза. На расстоянии вытянутой руки шевелилась какая-то масса.

Кто-то тихо позвал его по имени. Казалось, что этот голос он уже где-то слышал, но не мог вспомнить, где именно. Он попытался вглядеться, но в темноте так ничего и не разглядел.

– Вы слышите меня? – спросил голос.

– Да, – ответил Эктор.

– Вы лейтенант де Шабанель?

– Да.

– Говорите совсем тихо и не шевелитесь.

– Кто вы?

– Друг, который принес вам свободу.

Черная масса придвинулась ближе. Она была уже так близко, что Эктор почувствовал ее дыхание. Это был мужчина. Эктор уже различал контуры тела, но не мог разглядеть лицо, которое было совсем близко, но растворялось в окружающей тьме.

– Вас предупреждали, – продолжал голос, – ни под каким видом не называть пароль.

– Я не называл пароль.

– Хорошо… Письмо у вас?

Эктор не стал отвечать.

– Я знаю, что вас не обыскивали, – продолжал голос. – Этой ночью, в третьем часу, рядом с замком Кабаниль вы должны были встретиться с неизвестным вам лицом. Пароль – Испания, отзыв – надежда…

– Кто вы? – взволнованно повторил юный лейтенант.

– Тише! Не надо задавать вопросы. Здесь я только из-за вас… и моим словам вы должны верить больше, чем моему имени…

– Но я могу случайно выдать секрет… – пробормотал Эктор.

– Я ни о чем вас не спрашиваю, господин де Шабанель. Теперь вас могут обыскать только завтра утром. Необходимо, чтобы до рассвета ваше запечатанное письмо было вручено адресату.

– Вами?

– Вами.

Вновь повисла тишина. В голове Эктора все окончательно перемешалось. Он был слишком молод и именно поэтому не доверял даже самому себе. Привести в порядок мысли никак не получалось. В мозгу навязчиво свербела одна-единственная мысль: это может быть ловушка.

Эктор подумал о Неде Уэлсли. Но у того был другой голос, а главное, Нед, который мог бы стать верным другом, оставался, пусть и благородным, но врагом.

Этот же человек был скорее испанцем, чем англичанином.

– Вы мне верите? – спросил голос.

– Нет, – ответил Эктор.

– Однако, – прошептал голос, – та, которую вы спасли, все еще нуждается в защите… Вы осторожны, господин граф!

Лейтенант вздрогнул.

– Вы пришли от ее имени? – спросил он.

– Нет.

В голосе неизвестного было столько искренности, что Эктор испытал потрясение.

– Чтобы попытаться исполнить свой долг и оказаться на свободе, – сказал он, – я готов без колебаний рискнуть своей жизнью. Я готов действовать так, как если бы я вам верил.

– Знавал я другого Шабанеля, который не стал бы так долго рассуждать, – прошептал голос. – Предупреждаю вас, господин граф, что вы ничем не рискуете. Партию разыграют совсем другие люди, а вы будете лишь наблюдать со стороны.

– Значит, речь не идет о побеге?

– Речь идет о том, чтобы сохранять спокойствие и проявлять ловкость. От вас требуется не храбрость льва, а кошачья ловкость.

– Да кто же вы?.. – с угрозой в голосе спросил разгневанный Эктор.

– Тише! – резко перебил его голос. – Извините, молодой человек. Я знаю, что вы отважны, как лев, но мы уже потеряли слишком много времени. Я старше вас по званию и скоро вам это докажу. Хватит спорить. Я буду говорить, а вы слушайте.

В его словах было столько добродушия и одновременно властности, что у нашего лейтенанта вновь спутались все мысли. Это, конечно же, был француз. Эктор невольно подчинился, словно перед ним был высокопоставленный военный с большими звездами на эполетах, и мгновенно обратился в слух.

– Кем бы я ни был, – сказал незнакомец, – я ваш друг, и скоро вы в этом убедитесь. Слушайте приказ. Больше не спать. Через час луна зайдет за горизонт. Следите сквозь ветки за небом, оно должно потемнеть, а когда это произойдет, очень тихо разбудите ваших людей…

– У нас нет оружия, – перебил его Эктор.

– Вам не нужно оружие. С оружием в руках вы не прорветесь сквозь двойное кольцо оцепления. С вами здесь хорошо обращаются, но охраняют тоже очень хорошо. Когда вы разбудите ваших людей, вам не следует покидать навес, хотя, как я вижу, именно на это вы и настроились. Вместо того, чтобы бессмысленно прорываться, вы очень тихо залезете на деревья… Здесь шесть деревьев, а вас сорок человек, получается по шесть-семь пехотинцев на одно дерево.

– Мы будем скакать с ветки на ветку? – спросил Эктор, которого вновь обуяло недоверие. – Вы полагаете, что это возможно?

– Вы будете спокойно сидеть, лейтенант, – последовал ответ. – Попытайтесь сделать невозможное. Вы слышали, что я сказал: сидеть спокойно, словно вы сделаны из того же дерева. Естественно, вы постараетесь как можно лучше спрятаться и с максимальным удобством устроиться на ветках. Позволю себе заметить, что ваши колебания чуть не изменили мое мнение о вас. Поймите, это приказ, и я должен быть уверен, что вы его выполните.

– Я выполню приказ.

– Отлично. Лейтенант, вы говорите по-английски?

– Я знаю лишь несколько слов…

– Больше и не требуется. В течение часа вы будете изображать четырех часовых, которых я усыпил. Время от времени вы будете слышать фразу на их наречии, которая на нашем языке звучит примерно так: «Часовые, внимание!» Вы должны то из одного, то из другого конца навеса отвечать: All right! Повторите и прошу вас говорить с шотландским акцентом.

– All right! – произнес Эктор.

– Это слишком по-английски! Вы, словно английская школьница, произносите Oll raite. Пытайтесь прямо из глубины связок произносить all rete!

– All right! – повторил лейтенант, стараясь как можно точнее воспроизвести нужное произношение.

– Так лучше… Вот послушайте.

Мало-помалу у Эктора начали получаться носовые звуки, и вскоре уже могло показаться, что два простуженных человека пытаются говорить по-английски. Черная масса метнулась к другой стороне навеса, приподняла край полога и, издав чревовещательные звуки, выдала два магических слова: All right!

– Вот как надо, господин граф, – сказал незнакомец, опустив край полога. – Старайтесь говорить с таким произношением… Как-нибудь утром за завтраком мы с вами еще раз потренируемся… И последнее: с деревьев вы слезете только после того, как я крикну: «В Талаверу-де-ла Рейна!» И уж тогда будьте так добры следовать за человеком, который шепнет вам на ухо имя сеньора Урбана Морено… Прошу также не забыть следующее: с собой вы уведете или унесете четырех спящих гренадеров, которые могут слишком много рассказать, когда проснутся… Лейтенант де Шабанель, рад был повидаться с вами!

Через несколько секунд черная масса растворилась в воздухе.

Эктор де Шабанель был ошарашен и совершенно сбит с толку. Начало предложенной ему авантюры напоминало сказку модной в то время Анны Радклифф[62], а конец больше смахивал на финал непритязательной комедии. Юному лейтенанту было непросто перейти от одного жанра к другому, и он какое-то время пребывал в полнейшем ступоре.

Эктор уселся на кровати, прислонился спиной к дереву и попытался осмыслить случившееся, но после долгих размышлений ясности так и не прибавилось. То, что произошло, было окутано непроницаемой тайной. Кто этот человек, которому одновременно известны секреты маршала Журдана и его личные любовные тайны, которыми он обзавелся меньше суток тому назад?

Увиденное им черное лицо, скорее всего, было маской. Неужели это была Хоакина? Но голос был мужской, как и рост. Неожиданно он вспомнил гонца. Такая гипотеза показалась правдоподобной. В конце концов, это мог быть именно он. Но кем был этот человек? Ответ на такой вопрос тоже ничего не прояснял. Уже два раза прозвучала перекличка часовых, и оба раза осмелевший Эктор приподнимал полог и выкрикивал ответ, старательно копируя шотландский акцент. К его натуре совершенно не подходила роль лицедея. Сам он предпочел бы сыграть другую роль, требующую владения шпагой. Но выбирать не приходилось.

Тем временем ночная тьма сгущалась. Небо, проглядывавшее сквозь ветки ясеней, все больше темнело. Наконец мерцание звезд стало заметно ярче, а это означало, что луна исчезла с небосклона. Наступил назначенный час.

Эктор разбудил сержанта Морена и обоих капралов. Он в двух словах объяснил им, что должны сделать пехотинцы, и мгновенье спустя началось восхождение на все деревья одновременно. Все было проделано на удивление дружно и достаточно тихо.

Под навесом остался один Эктор, который должен был отвечать на крики часовых. Проделав это в последний раз, он поднялся на дерево и присоединился к остальным живым «плодам». Указания таинственного командира были выполнены с безупречной точностью. Солдаты вскарабкались на самые верхушки деревьев, и, хотя листва была весьма чахлой, разглядеть людей в такую темную ночь было совершенно невозможно.

Разумеется, солдаты были крайне возбуждены. Никто, включая сержанта, не понимал смысла происходящего. Все считали принятые меры бессмысленными, и только Никчемному понравилась идея сыграть в прятки с англичанами.

– Если бы мы могли, как обезьяны, скакать с ветки на ветку в тридцати футах от земли, – сказал сержант Морен, – то эти голоногие нас бы точно не обнаружили. Но нам далеко до обезьян, и стоит им утром задрать головы, как они тут же нас увидят. Вот так-то!

– Зато все проделано быстро и просто! – возразил Тулузец.

– А что, если штаб пришлет за нами воздушные шары, на каких в Париже летают штафирки?

– Должно быть, лейтенанту пришла в голову такая идея, – иронически заметил Новый Мост. – Чему только не учат в школах этих молодых!

Но у лейтенанта, увы, и в помине не было никаких идей. Сердце у него замерло от нехорошего предчувствия, и он лишь гадал, стал ли он жертвой предательства или чьей-то мистификации.

Пока что он просто ждал. В лагере царило абсолютное спокойствие. Не спали только часовые, которые лениво переговаривались на своем посту. Ночь уже подходила к концу. В полной тишине прозвучал колокол замка Кабаниль, пробивший три часа.

Эктор ждал перекличку часовых. Наконец послышался голос первого часового. Но Эктора уже не было под навесом, а крикнуть All right! с верхушки дерева было совершенно невозможно.

– Эй, господа! – крикнул Фарлейн. – Давайте совершим обход, чтобы не заснуть!

Вновь прозвучал голос часового. Теперь патруль обязательно обнаружит спящих часовых и пустой навес.

Но в этот момент один из часовых крикнул: «Кто идет?», и одновременно с противоположной стороны лагеря прозвучал выстрел.

– Тревога! Тревога! Тревога! – три раза выкрикнул гренадер. – Французы!

– Французы! – отозвался другой часовой, разрядивший свое ружье рядом с родником Сан-Хулиан. – Защищайте знамя!

Из кустарника, росшего по краю горной дороги, чей-то отрывистый голос скомандовал:

– По гренадерам огонь! Цельтесь точнее…

Прогремела дюжина выстрелов, среди которых хладнокровный человек различил бы пять выстрелов из карабинов и семь или восемь выстрелов из пистолетов.

Приходится, однако, признать, что в сложившейся обстановке бравые гренадеры не проявили хладнокровия, лишний раз доказав, что они способны воевать только в боевом порядке. Когда что-то валится на голову, толку от таких атлетов не больше, чем от домашних собачек. Чтобы воевать, им надо хорошо выспаться, славно поужинать и как следует подготовиться к битве.

Из кроватей они выскочили полуголые, поскольку любили ночевать со всеми удобствами, и в поисках своего оружия стали в страшном беспорядке бегать по лагерю, сталкиваясь между собой и падая на землю.

Часовые столпились вокруг караульной палатки. Каждый что-то кричал, и все тыкали пальцами в разные стороны, показывая, откуда появился неприятель. Между тем стрелки постоянно меняли позицию. Майор Моубрэй бросился к палатке подполковника и вышел оттуда бледный как смерть: палатка Черного Комина была пуста.

Кто-то крикнул:

– Пленные сбежали!

Послышался другой крик:

– Капрал Грант убит! И Сони тоже убит!

– Макферсона и Блума зарезали!

Наконец Красному Дику удалось всех построить. Майор принял на себя командование и демонстрировал отменное хладнокровие.

Кусты, из которых раздались первые выстрелы, были сметены градом пуль. Затем Красный Дик приказал примкнуть штыки и первым бросился в атаку. В кустах было пусто. Ни убитых, ни раненых!

– Французы! Французы! Драгуны! Драгуны!

Неожиданно, словно вихрь, налетела кавалькада. От звона сабель кровь стыла в жилах.

– По драгунам огонь! – приказал Красный Дик.

Прогремел ужасающий залп. Выстрелила одновременно половина гренадеров.

И тут из высокой травы, росшей на заболоченной местности у родника, послышался знакомый голос:

– Целься!.. Они на мушке!

– В штыки! – взвыл Красный Дик, захлебываясь от ярости. – В атаку!

Все кинулись в атаку, но в траве никого не было.

Происходящее выглядело совершенно сверхъестественно, и это ввергло гренадеров в ужас. Возвратившись в лагерь, они прямо под знаменем батальона обнаружили всадника, неподвижного, как конная статуя. Его лицо было закрыто черной маской. В руке он держал саблю. На всаднике была униформа французского драгуна с капитанскими эполетами.

На верхушках ясеней, где укрылись сбежавшие пехотинцы, царило не меньшее оживление, чем в самом лагере. Как только прозвучали сигналы тревоги, у Эктора бешено забилось сердце. Он понял, сколь отчаянной была вылазка, предпринятая для их спасения. Однако любопытство пересилило все остальные чувства и распалило его донельзя. Кто же мог совершить такую вылазку в самое логово неприятеля?

После первых залпов из кустов он пересчитал выстрелы и понял, что атака ведется крайне незначительными силами. Однако вскоре выстрелы возобновились, причем с разных направлений. Сама атака выглядело очень странно. Разве могут французы так атаковать? Выстрелы только создавали угрозу, но не приносили никакого результата.

Что касается французских пехотинцев, то они не отягощали себя столь сложными рассуждениями. Они решили, что лагерь окружила целая армия, и в бой двинулись пехота, кавалерия и даже артиллерия. Все сочли, что Эктор был неправ, когда остановил их героический порыв. Милый Августин предложил спуститься вниз и, воспользовавшись суматохой, напасть на неприятеля. А отсутствие оружия, заявил он, не проблема для того, кто способен его добыть.

В принципе, солдаты были правы, и в душе Эктор был согласен с ними. Но он получил приказ и обязался его исполнить. Не он командовал в этом бою.

– Что-то эти ребята стреляют вразнобой! – ворчал сержант Морен, вертясь на ветке, словно она была из раскаленного железа. – Надо дружнее, а так не годится! Что у них там, штыков что ли нет? Смелее, ребята!

– Так это же драгуны! – презрительно заметил Новый Мост, услышав топот копыт.

– Тогда пусть атакуют! Какого черта, они же на равнине!

– Что расшумелись? Всем сидеть тихо, иначе нам конец! – приказал Эктор.

– Тихо, ребятки! – повторил Морен. – Офицер есть офицер. Хотя, по правде говоря, при таком гаме мы могли бы даже спеть во все горло.

– Удивительно, но я первым понял, что у лейтенанта есть своя стратегия! – заметил Новый Мост.

– А вот и шотландцы пошли в атаку! – заорал Милый Августин. – Все-таки славные ребята эти голоногие… Лейтенант, разрешите мне на минуточку спуститься.

– Никому не шевелиться!

Когда же шотландцы обнаружили, что пленные сбежали, все чуть не лопнули от смеха.

– Ищи-ищи! – буркнул Морен. – Найдешь вчерашний день!

Все опять расхохотались.

Но внезапно и наверху, и внизу наступила мертвая тишина. Причиной тому стало появление у знамени батальона неподвижного всадника. Первыми его заметили французские пехотинцы, и с их лиц мгновенно исчезли улыбки. Эктор почувствовал, что у него в жилах стынет кровь. В свете факелов драгун с его сверкающей саблей выглядел настолько фантастично, что у каждого в голове одновременно мелькнула одна и та же мысль:

– Капитан Фантом!

И пока наши пехотинцы сидели с открытыми ртами, из сотен шотландских глоток одновременно вырвался крик суеверного ужаса:

– Капитан Фантом!

– Мисс Нед! – крикнул Красный Дик. – Одновременно залпом пли!

Два пистолета выстрелили одновременно. В полку Нед и Дик считались лучшими стрелками. Сразу после выстрелов статуя ожила. Сверкающая сабля мгновенно описала дугу, и английское знамя упало в дорожную пыль.

– Огонь, гренадеры, огонь, черт бы вас задрал! – заорал Красный Дик, бросаясь на врага.

Залп нападавших заглушил невольный крик, вырвавшийся у наших пехотинцев.

– Рука привидения, но сабля-то из стали! – воскликнул Милый Августин.

– Браво, капитан Фантом!

А привидение под аплодисменты французов бросилось в гущу шотландцев, проскакало сквозь строй сверкающих штыков и исчезло на глазах изумленных гренадеров.

В ту же секунду со стороны родника долетел чей-то веселый молодой голос:

– Доброй ночи, господа шотландцы! Благодарим вас за гостеприимство!

– Что б мне провалиться! Эти мерзавцы смеются над нами! – зарычал Красный Дик. – Вперед! Они совсем близко! Хватайте их! Мы им покажем гостеприимство!

– Лейтенант де Шабанель! – добавил Нед. – Ваше поведение недостойно джентльмена, и вы мне за это ответите!

Милый Августин, Новый Мост и Тулузец, забыв о страхах, теперь помирали со смеху и превозносили до небес такую удачную шутку.

– Надо же так подделать голос под нашего лейтенанта! – повторяли они.

– Майор Моубрэй и вы, Эдвард Уэлсли, – вновь послышался тот же голос, – прошу вас заметить, что у вас нет ни убитых, ни раненых. По нашим сотрапезникам мы стреляли холостыми. Приглашаю вас не на дуэль, а на битву, и не одного из вас, а всех сразу. Битва состоится в Талавера-де-ла-Рейна.

Наконец прозвучало слово, названное таинственным незнакомцем.

– Внимание, солдаты! – немедленно скомандовал Эктор. – Всем приготовиться к спуску по команде!

А внизу к шотландским гренадерам явилось еще одно привидение.

– Ола́, господа еретики! – раздался чей-то блеющий голос. – Не раздавите жалкую тварь Господню! Я помогу вам добраться до этих подлых французов, ведь я мать семейства и истинная христианка!

– Откуда взялась эта ведьма? – завопил Красный Дик, размахивая шотландской шпагой.

Оказалось, что у родника, прямо на дороге валяется в пыли старая испанка. Она была чудовищно горбатой и казалась пьяной. Шотландцы сделали вид, что не заметили ее, но она схватила майора за плед и пронзительно завыла:

– Не отворачивайтесь от помощи, посланной Господом, сеньоры шотландцы. Вы не знаете эти места, а ночью темно, как в аду. Без меня вам никогда не найти этих демонов.

После того, как беглецы прокричали «Талавера-де-ла-Рейна», шотландцы окончательно сникли. Красный Дик вспомнил безрезультатную атаку на придорожные кусты и подошел к горбунье. Ему отчаянно хотелось броситься вдогонку за беглецами, но он понимал, что имеет дело с ловким противником, хорошо знающим местность.

– Кто вы, женщина? – спросил он.

– Я побираюсь с того самого дня, когда французы сожгли мою хибару, сеньор.

– А здесь что вы делаете?

Старая женщина поднялась на ноги и предстала во всем своем уродстве.

– Сеньор, – дрожащим от злобы голосом ответила нищенка, – мы тут подсластили родник Сан-Хулиан. А я пришла посмотреть, не сдох ли кто-нибудь из бандитов Жозефа или какой-нибудь еретик, попробовав нашу водичку.

Майор содрогнулся от отвращения.

– А французов вы видели? – спросил он.

– Если бы я могла быстро передвигать свои бедные ноги, сеньор англичанин, то они бы уже лежали, как звери, в собственной крови… Ведь беглых пленных надо убивать, не так ли? Конечно, так надо. Но так уж вышло, что тут неподалеку, в замке Кабаниля, вскрыли бочки с мальвазией – что б этим французам гореть в аду – вот я и набрала полную миску. Думаю, они в вино подмешали специальный яд, который бьет по ногам. И я как выпила свою миску, так и не могу ходить. А так хочется замучить французского бандита… Я их видала, но как тут крикнешь караул, если они меня окружили? Ловко они с вами разделались! Их всего-то было пятеро на лошадях, никак не больше!

– Возможно ли такое? – буркнул Красный Дик.

– Они еще смеялись над вами и говорили, что у вас такой крепкий сон, потому что вы много пьете и много едите. А четверо часовых, что охраняли пленных, похоже, заснули и не подняли тревогу… Вот и получилось, что две показные атаки поставили всех вас с ног на голову… И я видела, как пленные пехотинцы бежали из ясеневой рощи… Кричать я не стала, вы бы все равно не услышали… Вот я и приползла сюда. А начальник этих всадников нарядился капитаном Фантомом, чтобы посмеяться над вами. Вырежьте у него сердце, когда доберетесь до него. Видите ту тропу, что проходит под деревьями? По ней вы сэкономите целый испанский лье. Сейчас они вас опережают минут на десять, а если пойдете по той тропе, то обгоните их и перегородите им дорогу, если, конечно, вы не слишком сильно объелись за ужином. Народу у вас много, поэтому заодно можете пустить сотню человек по другой тропе, что проходит за родником. По ней они и пошли, и говорили, что пойдут до Бонавентуры. Идти им придется через Тьетар по мосту через Тахо, чтобы обогнуть английские линии. Все дороги тут прямые, и, если бы вы были испанцами, то я бы сказала: «Через час вы их сцапаете».

– Эти две тропы пересекаются? – спросил Красный Дик.

– Через два лье одна тропа и через три лье другая. Пересекаются у деревни Арривабене.

– Пленные передвигаются верхом?

– Пешком, сеньор, но ноги у них вроде крепкие.

– Они вооружены?

– Вооружатся палками, если найдут подходящие кусты.

– Джентльмены, – обратился Красный Дик к окружившим его офицерам, – в отсутствие командира я бы хотел узнать ваше мнение. Лично мне кажется, что дикая ненависть этой старухи служит гарантией ее искренности.

– Ей хорошо известно, – страшным голосом добавил капитан Темпл, – что, если она нас обманула, то завтра же будет висеть на одном из этих ясеней.

– Я считаю, что надо двигаться вперед! – воскликнул Фарлейн. – Глядите, мисс Нед уже не терпится.

– Тогда вперед, джентльмены! Но, поскольку нам уже известно, чего стоят наши противники, то следует опасаться засады. Господа французы теперь воюют, как шуты балаганные. Нед, возьмите пятьдесят человек и ступайте в разведку по первой тропе. Вы, Фарлейн, таким же образом двигайтесь по второй тропе. А мы с капитаном поведем остальных… Фаркуэр!

На его зов откликнулся красивый высокий шотландец, выходец из равнинного клана. Он был лакеем Красного Дика и не носил униформы.

– Вы перенесете оружие пленных французов в складскую палатку, – приказал Красный Дик. – Останетесь охранять лагерь от испанских мародеров. Когда возвратится подполковник, расскажите ему все, что сами видели. Пока мы не вернемся, эта женщина будет вашей пленницей. Если она сказала правду, тогда мы ее наградим, а если солгала, то будет болтаться на веревке. Головой за нее отвечаете, Фаркуэр!

– Я понял, – важно ответил Фаркуэр.

Вокруг него столпилась целая армия слуг.

– Мне не надо денег! – воскликнула горбунья. – Дайте только одного француза… какого-нибудь маленького французика. Мне давно такого хочется… А теперь шевелите ногами! Как дойдете до овсов, так и ищите их!

Шотландцы мгновенно разбились на четыре группы, и две из них отправились бегом каждая по своей тропе.

Две другие группы двинулись за ними ускоренным маршем.

Через несколько минут слуги сбились в кучку вокруг горбуньи и принялись ее разглядывать, словно неизвестного науке зверя. Стоило ей сдвинуться с места, как ее недвижимые ноги начинали волочиться за ней, подобно хвостам неведомой рептилии. При этом ее скрюченные руки конвульсивно царапали землю, а на птичьем лице блуждала циничная ухмылка.

Она попросила глоток агуардьенте, чтобы погреть сердце до возвращения сеньоров, и принялась перечислять самые дьявольские пытки, которым она подвергнет француза, когда он попадет к ней в руки.

К тому времени наши пехотинцы успели слезть с деревьев и молча стояли под навесом.

Когда смолкли звуки шагов покинувших лагерь гренадеров, горбунья неожиданно спросила у сгрудившихся вокруг нее слуг:

– Скажите, кавалеры, в Шотландии на ясенях растут желуди?

– Она совсем сошла с ума от нашего бренди, – произнес Фаркуэр. – Надо же родиться таким чудовищем.

– А вот у нас на ясенях желуди растут, – сообщила старуха таким странным голосом, что все слуги переглянулись и вздрогнули.

– Приготовиться! – скомандовал Эктор. – Против лакеев оружие не требуется.

А лакеи тем временем в голос хохотали над сумасшедшей побирушкой. Продолжалось это до тех пор, пока разгневанная горбунья не заорала:

– Значит, вы сомневаетесь, еретики проклятые?.. Эй, ясени, стряхните с себя желуди!

В ту же секунду были откинуты пологи навеса, и на лакеев хлынула разъяренная толпа. Сражение продолжалось не больше минуты, а точнее, никакого сражения и не было.

Лакеи, ошалевшие от неожиданности и страха, разбежались по сторонам, умоляя о помощи. Преследовать их не стали. В мгновенье ока был разграблен оружейный склад, и захлебывающийся от радости Морен объявил, что история с ясенями оказалась куда как интереснее, чем его история с пробковыми дубами, потому что на дубах плодами оказались паршивые испанцы, а на ясенях в качестве желудей выросли французские солдаты, и не простые, а бравые пехотинцы-вольтижеры.

Все были страшно довольны за исключением недавнего призывника, так и не ставшего капралом. Пока он выбирал себе ружье, ему на спину взгромоздилась горбатая старуха, вопившая, что у нее совсем не ходят ноги. Ее пальцы так крепко впились в горло бедолаги, что он даже не помышлял стряхнуть ее с себя.

– Неси меня к лейтенанту! – приказала горбунья.

А когда Никчемный исполнил приказание, она сообщила:

– Мне поручили, сеньор француз, передать вам поклон от капитана Урбана Морено.

– Ведите нас, а мы двинемся за вами, – ответил Эктор.

– Теперь это нетрудно, ведь у меня ноги двадцатилетнего солдата… Не забудьте только о тех четырех часовых, сеньор француз… и велите моей лошадке смотреть под ноги!

Спавших мертвым сном капрала Гранта, солдат Макферсона, Блума и Сони уложили на носилки и понесли в середине колонны, которую возглавила горбатая старуха.

– Все готовы? – спросила горбунья.

– Мы готовы, – ответил Эктор де Шабанель.

Горбунья пришпорила Никчемного и повела колонну по горной тропе в направлении, противоположном тому, по которому ушли шотландские гренадеры.

Ночь еще не закончилась. И мы не только не ускоряем бег времени, а даже наоборот возвращаемся на несколько часов назад, чтобы ввести наконец читателя в древний замок Кабаниль, о котором столько говорили, но порога еще ни разу не переступали. Сей замок был построен в далекие времена, когда мавры и кастильцы оспаривали друг у друга каждую пядь испанской земли. В ту пору войны еще велись по архаичным правилам, и, по канонам тогдашнего военного искусства, замок считался неприступным.

Но и впоследствии, невзирая на все новации в военном деле, взятие этой древней крепости по-прежнему считалось неразрешимой задачей, поскольку замок стоял в глубоком ущелье и со всех сторон был надежно защищен от артиллерийского огня. Возможно, по этой причине в 1808 году в нем попытался укрыться со своей армией преследуемый французами генерал Мур. Заметим, что именно отказ Бласа де Кабаниля впустить на территорию замка английскую армию вызвал народное недовольство действиями маркиза.

Внутренняя часть замка представляла собой длинную прямоугольную площадь, защищенную со всех сторон необычно толстыми стенами и расположенными по углам квадратными башнями, которые уже не раз упоминались в этой истории. Башни были соединены диагональными галереями со стоявшей в центре площади жилой постройкой, сооруженной в старинном романо-испанском стиле. Каждая башня имела собственное название. Первая именовалась башней Санчо, вторая башней Альфонса, третья башней Хуана и четвертая башней Фердинанда Католического.

За четыре дня до описываемых событий некий иностранец, Самуэль да Кошта, сказочно богатый португалец, насильственно занял первые три башни и жилую постройку. Что же касается башни Фердинанда Католического, то ее подвергли самой настоящей осаде, поскольку в ней забаррикадировалась донья Менсиа со своей дочерью. Охранял хозяйку замка один-единственный слуга, нищий старик, вся сила которого состояла в преданности своим господам.

Португальца поддерживали испанские власти, поскольку замок был ими конфискован, а новоявленный захватчик обязался выложить за него кругленькую сумму денег. Кроме того, да Кошта, как официальный партнер британского интендантства, находился под защитой английской армии. И наконец португалец пользовался, если не поддержкой, то уж точно симпатией восставших испанцев и всячески старался извлечь пользу из их ненависти к французам и к тем, кто им сочувствует.

Свои дела он вел блистательно, по-другому не скажешь. Приступая к захвату замка, португалец был полон решимости любым путем довести до конца начатое дело и при этом полностью отдавал себе отчет в том, какие опасности ему грозят. В этом он был похож на тех сумасбродных торговцев, которые, вдохновляясь одной лишь заурядной корыстью, проникают в самые дикие уголки Америки, где демонстрируют совершенно безумную отвагу, граничащую с героизмом. Точно такой же решимостью отличались и его подручные. Это была тесно спаянная банда авантюристов, похожая на экипаж пиратского судна, каждый участник которой был готов идти за своим предводителем в огонь и воду. Костяк банды составляли люди разных национальностей, в основном иностранцы, но в ней также было немало местных жителей. Когда-то они верно служили семейству Кабанилей, но мгновенно отвернулись от прежних хозяев, как только глава рода был объявлен вне закона.

В Испании, благодарение Богу, пока еще встречаются исключительно преданные люди. Мы не собираемся классифицировать страны по этому признаку, но, тем не менее, не можем не отметить, что родину Сида никак нельзя отнести к числу стран, где преданность возведена в культ. В этом смысле она не выдерживает сравнения ни со Швейцарией, ни с Шотландией, ни с французской Бретанью.

Самуэль да Кошта

Чтобы лучше понимать глубинные причины такого положения дел, добавим к сказанному, что основной порок испанцев (считающийся в простонародье добродетелью) состоит в том, что им в принципе чужд вассалитет, который, держится на двух столпах: подчинении и преданности. Полагаю, объясняется это тем, что испанцы слишком ленивы, расчетливы и непритязательны.

Верно ли говорят, что все испанцы лжецы? В любой европейской стране люди искренне считают, что все сказанное испанцем лживо от начала до конца. Впрочем, нам хорошо известно, что целые народы клевещут друг на друга так же охотно, как это делают соседи в небольших городах. А между тем нет ни одной нации, в истории которой можно было бы обнаружить так много примеров истинного величия духа, какими пестрят страницы истории Испании.

Мы уже отмечали, что в 1809 году монархическая Испания была во многом схожа с революционной Францией образца 1793 года. В обеих странах бушевали страсти немыслимого накала, хотя мотивы народной ярости были принципиально разными. Можно с пониманием относиться к остервенению, поразившему умы и души испанцев, но нельзя не признать, что никогда еще последствия народного гнева не были столь разрушительными и кровавыми. Местные жители, и без того склонные к горячности и зверствам, продемонстрировали такое буйство нравов, что оно с неизбежностью вылилось в настоящий Террор со всеми сопутствующими ему отвратительными безумствами.

Поэты не раз описывали то отчаянное одиночество, в котором оказывался умирающий от чумы человек, изолированный от членов семьи и близких друзей. Многократно описана и невыносимая духовная пустота, в которой в Средние века оказывался человек, подвергнутый церковному проклятью.

Но в первом десятилетии XIX века в Испании действовало проклятие, которое изолировало человека надежнее, чем чума, и почище анафемы ввергало в безнадежное одиночество. В те годы на двери дома любой семьи, заподозренной или обвиненной в симпатиях к Франции, немедленно появлялся красный крест, после чего все члены семьи объявлялись вне закона. Эти люди не только лишались возможности купить хлеба и вина, но их даже могли убить на улице, как бездомных собак. Человек, которого по праву или по навету обвиняли в симпатиях к Жозефу Бонапарту, немедленно лишался родственников, друзей и слуг, а смерть после такого обвинения наступала так же неотвратимо, как после удара кинжалом.

Род Кабанилей был очень богат. Их поместья можно было встретить в любой части Испании. Богатыми Людьми их нарекла народная молва, которая раздула размеры богатств великих маркизов до баснословных масштабов. Этот род был настолько велик и непреклонен, что мог бы составить гордость не только Испании, но даже Древнего Рима. Такое утверждение в первую очередь справедливо в отношении отпрысков рода по мужской линии, славившихся несгибаемой суровостью. Что же касается женской части рода, то ее нежность и податливость была настолько общепризнанной, что даже вошла в поговорку. Особая жесткость нрава была присуща первому Бласу, о чем свидетельствует герб рода с изображенными на нем черными руками.

Одно поколение рода сменялось другим, но все мужчины рода Кабанилей неизменно обладали железным характером и оставались людьми непреклонной воли и безмерной гордыни. Однако у каждого из этих железных рыцарей под суровой оболочкой скрывалось благородное сердце, а щедростью Кабанили прославились не меньше, чем своим богатством.

В той части испанской земли, в которой происходили описываемые здесь события, люди веками обожали Кабанилей и относились к ним, как к божествам. Здесь считалось, что Богатые Люди подобны солнцу, щедро расточающему свои лучи. На огромной территории, до границ которой долетал звук установленного в замке колокола, ни один человек не мог пожаловаться на бедность или нужду. Каждую пятницу у ворот замка с восхода и до заката происходила раздача помощи обездоленным, и неимущие готовы были прошагать десять лье, чтобы получить вспомоществование от своих господ.

В те времена люди почитали за честь служить семейству Кабанилей, и на огромном пространстве, от рек Тахо и Дуро и до самых гор, жители если и клялись, то только именем Кабанилей. Но что же могло случиться? Какая катастрофа или преступление столь безжалостно распорядились судьбами благородного семейства? Кто наслал на них это проклятье и чем объяснить крушение древнего рода?

Известно, сколь разрушительна бывает молния, ударяющая с небес. Но и удары, идущие из земных глубин, бывают не менее разрушительными. Враждебные силы атаковали Кабанилей из глубины земной тверди. Во времена всеобщего спокойствия подобные удары, как правило, неопасны, но из опыта морских путешествий нам известно, что стоит налететь буре, как дырочка, прогрызенная червем в обшивке корабля, может стать причиной непоправимой катастрофы.

Маркиз Блас де Кабаниль казался человеком, явившимся из давно минувших времен, и по духу своему скорее был близок к современникам короля Санчо[63]. Утверждать, что он офранцузился, стал сторонником Жозефа и последователем новых веяний, было не только подло, но и абсурдно. Ни один здравомыслящий человек не стал бы доверять подобным утверждениям.

Во всей Испании невозможно было найти вельможу, чьи убеждения оказались бы более консервативными и традиционалистскими, чем убеждения маркиза Бласа. Он ни на йоту не отступил от исконной испанской веры. Этот явившийся из прежних времен человек был подобен глыбе и взирал на современную ему Испанию с такой же жалостью, с какой в Бургосе старинный собор смотрит на жалкие домишки, прячущиеся в его тени. Он ни в грош не ставил ни настоящее Испании, ни ее будущее, и всегда оставался неизменно твердым, цельным и беспристрастным.

Мы с вами стали свидетелями того, как он, словно опасных вольнодумцев, оттолкнул от себя французское семейство, состоявшее из женщины, детей и священника! А ведь это были отнюдь не наполеоновские солдаты, а эмигранты, и к тому же его родственники. Он не только не признавал Жозефа в качестве короля, но также не допускал восшествия на престол его соперника Фердинанда. Упрямая преданность маркиза была непоколебима. Для него королем Испании мог быть только Карл IV, а правительство в изгнании маркиз считал бандой заговорщиков, служащих интересам мятежника, как он именовал принца Астурийского[64].

Повторим, что в спокойные времена подобное упрямство, характерное для старых испанских вельмож, осталось бы незамеченным. Но кто станет присматриваться к нюансам в период политического шторма? Именно тот факт, что маркиз де Кабаниль не признавал Фердинанда, стал поводом к тому, чтобы его оклеветать и объявить сторонником Жозефа.

В то время никто уже и не вспоминал о Карле IV, проживавшем где-то в окрестностях Рима со своей старой королевой и ее любовником принцем Мира. В сущности, он был уже одной ногой в могиле, а на политической сцене оставались только Фердинанд и Жозеф, и тот, кто не служил одному, автоматически считался сторонником другого.

В результате случилось то, что должно было случиться: чья-то глухая, ловкая и неутомимая ненависть сумела воспользоваться сложившимися обстоятельствами. Эта ненависть была бестелесной и безымянной. Сначала в неведомом месте и по неведомой причине зародились слухи, потом эти слухи непонятным образом распространились, и наконец настал день, когда, как гром с ясного неба, прозвучало обвинение.

А как только грянул гром, тут же неизвестно с чьей подачи высветились два факта, после чего всеобщие подозрения мгновенно переросли в уверенность.

Первый факт состоял в том, что маркиз Блас был врагом англичан. Для всех это было очевидно, поскольку выстрелившая в Гибралтаре английская пушка убила его сына и разрушила его замок.

Второй факт состоял в том, что маркиз Блас породнился с французами. Действительно, сын маркиза Бласа умер у алтаря в тот момент, когда он вступал в брак с француженкой.

Что прикажете думать о человеке, который не признает Фердинанда, поклялся отомстить англичанам и женил своего сына на француженке?

Конечно, он глубокий старик, но ведь он Богатый Человек и владеет сокровищами Кабанилей, которых достаточно, чтобы вооружить целую армию.

Повторим: если докопаться до сути, то окажется, что никакого дела не было и в помине, а все предъявленные обвинения высосаны из пальца. Тем не менее маркиз Блас де Кабаниль содержался в тюрьме в Талавера-де-ла-Рейна, его богатства распродавались на всей территории Испании, его жену и дочь морили голодом, а их последнее убежище собирались взять штурмом.

Преследователем несчастных женщин оказался не англичанин, а португалец, но в Испании все только так и происходит. Здесь англичанин всегда просачивается под личиной португальца. И разве смог бы обойтись без португальца тот, кто обрушил на маркиза все эти беды? Нам уже два раза доводилось сталкиваться с анонимным португальцем, который сначала оказался гибралтарским контрабандистом, а затем посредником и убийцей, промышлявшим в акватории Балеарских островов.

В первый раз, когда стрельбу из пушек спровоцировала фелука контрабандистов, Анхель де Кабаниль был убит, а Жанна де Шабанель похищена. Во второй раз покушались на жизнь несчастной девушки, не имевшей отношения к семейству Богатого Человека. Мы имеем в виду Лилию, бывшую служанку из гостиницы «Убитый бык», ставшую сестричкой Сезара де Шабанеля. И в обоих случаях в деле был замешан некий таинственный персонаж, безымянный, но имевший отношение к португальцу. Его называли шотландцем, и это его гороскоп прочитал Жибоз на каменном столе. Этот человек был причастен к трагедии в часовне Святой Терезы и к шелковой лестнице, сброшенной бедняжкой Бланш в ту самую ночь, когда Сезару у стен замка был нанесен удар кинжалом. Это был тот самый фэй, собиравшийся выкупить свою проданную душу и забрать у последнего отпрыска рода Кабанилей его кровь, его жену, его сестер и его золото… Именно он незримо присутствовал всякий раз, когда совершались известные нам злодейства.

Внешне башня Фердинанда Католического ничем не отличалась от трех остальных башен замка. Но внутри она поражала богатством убранства. Стараниями маркиза Бласа башня была обставлена великолепной мебелью, а ее стены украшали прекрасные живописные полотна.

Его жену и дочь морили голодом, а их последнее убежище собирались взять штурмом

В течение долгих лет в башни Санчо, Альфонса и Хуана не заглядывала ни одна живая душа, но что касается башни Фердинанда Католического, то она, как того требовал обычай рода Кабанилей, всегда служила местом уединения главы рода.

Первый маркиз Блас умер в ней в одиночестве и печали, после того как, спасая честь кастильского дворянина, принес в жертву двух своих дочерей. Здесь на стенах молельни висели живописные портреты двух прекрасных подруг плененного короля. Их лица, написанные крупными мазками, с течением времени слегка поблекли, но и поныне можно было восхититься великолепием их шевелюр цвета потемневшего золота, характерного для всех дочерей этого рода. Такая же корона золотых волос красовалась на голове Бланш, чей портрет висел на стене между портретами Жанны и графа Анхеля.

Помещение в башне служило маркизу рабочим кабинетом. Оно имело восьмиугольную форму и занимало в башне все внутреннее пространство первого этажа. Спальня представляла собой отдельный альков в галерее, соединявшей башню с жилой постройкой. Кабинет своими размерами и высотой стен напоминал часовню. Освещался он четырьмя стрельчатыми окнами, узкими и на удивление высокими, каждое из которых выходило на одну из четырех сторон света. Проход в галерею был устроен между восточным и южным окнами. Его прикрывала высокая двустворчатая дверь, обрамленная наличниками и задрапированная выцветшим занавесом, на котором была изображена известная нам валенсийская сцена: отец тащит за волосы двух дочерей мимо стоящих в два ряда дворян с обнаженными шпагами.

Король на занавесе был изображен с бородой, шляпой на голове и с самой длинной шпагой. Было видно, что он не собирается нападать на маркиза и сохраняет спокойствие. Зато выписанный поблекшими золотыми буквами девиз рода, казалось, вопиет сквозь годы: «Hijas son mias!» – «Это мои дочери!».

С высокого каменного свода, выложенного грубо отесанными камнями, свисали на цепях пять железных ламп. Лампа, подвешенная посередине, свисала ниже остальных и, судя по ее виду, пользовались здесь только ею.

В каждом промежутке между окнами сохранились по две фрески, разделенные пилястрами.

Меблировка кабинета полностью отвечала вкусам старого маркиза. Здесь стояли кресла с невероятно высокими спинками, изготовленные из дерева и железа, обитые кордовской кожей и украшенные подновленной позолотой, которая ярко выделялась на темном фоне спинок.

Стол, как и помещение, был восьмиугольным, и в одной из его граней имелась выемка, позволявшая удобно садиться за него.

Стол был изготовлен из черного мрамора. Прямо в толщу столешницы была врезана объемистая, как стакан, чернильница. В середину стола было вмуровано огромное распятие. Рядом стояла трехуровневая этажерка с книгами благочестивого содержания.

Последним элементом меблировки была стоявшая напротив окна полукруглая подставка для хранения коллекции боевого оружия.

Часы в кабинете только что пробили полночь, и воздух, потревоженный боем часов, все еще продолжал трепетать. На столе тускло мерцал небольшой светильник. Лампы оставались незажженными.

Блеклый дрожащий свет, словно придушенный непроглядной ночной тьмой, создавал слабые блики на развешанных по стенам темных картинах и причудливо отражался в позолоте кресел. В нескольких футах от верхушек ламп поддерживавшие их цепи, а вместе с ними и свод, словно растворялись во тьме и пропадали из виду, из-за чего казалось, что лампы ни к чему не подвешены и висят в пустоте.

Две двери в помещении оставались открытыми: дверь в молельню и дверь в спальное помещение. Через дверной проем молельни виднелся алтарь в готическом стиле, а через дверной проем спальни была видна белая кровать, на которой лежало что-то темное и бесформенное.

Окна ярко сияли от льющегося в них лунного света. На их фоне огонек светильника совсем пропадал из виду. Особенно ярко светилось окно, выходившее на юг. Проникавшие сквозь витражи лучи света проецировали на стены витражные картинки и лики святых.

На полу рядом с дверью алькова лежала охапка сена, на которой спал старик, а рядом в кресле, подперев голову рукой, сидела юная девушка. В огромном массивном кресле ее хрупкая фигурка казалась воздушной и словно бестелесной.

Рядом с ней стоял светильник, а возле него лежал маленький кусочек хлеба.

Слабого огонька светильника хватало лишь на то, чтобы высветить изящные черты удивительно красивого лица девушки. Сейчас на этом лице не было привычной улыбки, но мы, конечно же, сразу ее узнали. Ведь именно ее миниатюрный портрет был вставлен в медальон, который лейтенант Эктор де Шабанель носил у своего сердца. Тот самый портрет, помеченный инициалами M.J.G.C., которые, как объяснил Нед Уэлсли, означали: Мария Хоакина Гвадалупе де Кабаниль.

Девушка была очаровательна. Ее красоту не портило даже отсутствие улыбки. Глядя на нее, можно было подумать, что эти тонкие изящные, но слегка шаловливые черты, словно нарочно, созданы для того, чтобы выражать бурную радость беззаботной молодости. Атмосфера в комнате была мрачной, если не сказать трагической, но лицо и поза девушки были полны жизни и, казалось, бросали вызов безрадостному окружению.

Она была печальна, это несомненно. Было заметно, сколь тяжко юному созданию сносить обрушившиеся несчастья, но столь же очевидно было, что ей не ведомо отчаяние и достает молодого задора, чтобы дерзко отвечать ударам судьбы.

Несколько секунд девушка задумчиво прислушивалась к постепенно замиравшему в воздухе бою часов. Внезапно ее черные глаза блеснули, и на бледных губах показалась улыбка.

– Как прекрасна эта шпага! – произнесла она.

Затем девушка прищурилась и, словно мысля вслух, продолжила:

– Окажись я на месте моей бедной любимой сестрички Бланш, я не допустила бы такой беды… Нерешительным всегда уготована злая участь… Если бы она была женой Сезара, то сейчас Сезар был бы жив и защитил бы и ее, и всех нас, ведь он был красив и храбр, как лев!

Хоакина вздохнула. Почему она вдруг вздохнула? Облачко печали набежало на ее красивое лицо. В длинных ресницах показалась влажная жемчужинка.

Но длилось это лишь мгновенье. Ее изящные брови сдвинулись, а глаза загорелись решимостью.

– Он совсем молодой! – прошептала она. – Он кажется ласковым и добрым, как ребенок. Луч солнца отразился от его шпаги и ударил мне в глаза. Впрочем, в глаза ли?.. Ведь не от страха же забилось мое сердце… Что мне за дело до испанских размолвок? Я хочу, чтобы меня спасли и за меня отомстили. Он точно меня полюбит!

Только теперь ее лицо полностью осветилось улыбкой, а губы стали розовыми, как прекрасный цветок.

Но внезапно ее щеки покрылись матовой бледностью. Она поднесла обе руки к груди и с неожиданным страхом прошептала:

– Почему мне стало дурно? Не от голода ли?

Ее тонкие пальцы потянулись к кусочку хлеба, лежавшему рядом со светильником, но едва коснувшись его, она тут же отдернула руку.

– Когда мама проснется. – прошептала девушка, – она, возможно, тоже будет голодна… а у нас больше ничего нет… это все, что нам оставил Андрес! А Хуанита не придет, ведь уже прошли все сроки.

Хоакина встала и прошлась по комнате. Казалось, что она пытается избавиться от несвоевременных мыслей. Девушка была невысока ростом и миниатюрна, а ее фигуре, как и лицу, были свойственны изящество пропорций и тонкая грация движений.

– Надо попытаться заснуть! – произнесла она, словно соглашаясь с чьим-то мудрым советом. – Но я уверена, что мне это не удастся… А что, если португалец вновь попытается штурмовать башню!.. Пресвятая Дева, какая же я забывчивая! Ведь я уже подобрала себе оружие. Мне вполне под силу удержать самую легкую шпагу… Уж себя-то я смогу защитить. Мне это совсем не страшно, ведь, если я попаду к ним в руки, то только мертвой!

Она взяла в руку светильник и направилась к спальне. Неожиданно ее взгляд упал на спавшего старика.

– Бедный Андрес! – вздохнула она. – А ведь раньше у нас было так много слуг!

Огонек светильника выхватил из тьмы фигуру женщины, лежавшей на кровати в глубине алькова. Она была немолода, но все еще очень красива. Черты ее величественного лица светились очарованием и лаской, но не имели ничего общего с чертами Хоакины. Лицо женщины было частично скрыто копной черных волос, в которых уже виднелись серебряные нити. Сон ее был глубоким, но тягостным, о чем свидетельствовали капельки пота, блестевшие на мертвенно-бледных щеках.

Хоакина остановилась и несколько секунд внимательно смотрела на спящую. Ее внимание привлекли седые волосы женщины.

– Как много их стало за несколько дней! – с детской жалостью произнесла девушка. – Бедная мама! А ведь три дня тому назад ее волосы были точно такими же, как в молодые годы!

Она убрала светильник, склонилась над спящей и запечатлела поцелуй на ее лбу.

– Бланш!.. – пробормотала во сне донья Менсиа. – Доченька моя любимая!

Неожиданно послышался глухой стук, шедший, как могло показаться, из глубин земной тверди. Девушка испуганно вскинулась и стала прислушиваться. Странный звук не прекращался. Казалось, что где-то под башней стучат молотками по стенам. Кабинет маркиза находился на первом этаже башни, следовательно, звук доносился из погреба.

Хоакина подошла к старому Андресу, спокойно спавшему на соломе. В прежние времена он служил в замке помощником конюшего. Девушка уже открыла рот и протянула руку, намереваясь разбудить старика, но внезапно передумала и стала прислушиваться.

– Там рыщет португалец, – произнесла она твердым голосом, в котором совсем не чувствовалось дрожи. – Неужели он ищет сокровища? Бедный Андрес! Постарев, он стал слабее женщины. Он не решится отправиться к ним и меня не пустит… Значит, я пойду одна… Надо ли взять с собой оружие?..

Хоакина подошла к подставке, на которой хранился целый арсенал, и выбрала короткую шпагу, рукоятка которой, оказавшись в ее крохотной ручке, показалась огромной. Однако подняла она ее без особого усилия, но, уже выходя из комнаты, девушка неожиданно задрожала, а ее щеки покрылись матовой бледностью.

– Ведь я совсем одна! – прошептала она. – Ах, если бы со мной была моя добрая и отважная Хуанита!..

А дальше все произошло, как в сказке про фей, в которых исполняются любые желания. Рядом с альковом, в том месте, где стена была абсолютно ровной и не имелось никаких проемов, послышались три легких удара. Хоакина выронила свое оружие и радостно вскрикнула.

– Хуанита, моя Хуанита! – воскликнула она, бросившись к тому месту, где послышались удары. – Значит, нас не оставили на произвол судьбы!

Все, кто глубоко изучал человеческую душу, а также те, кто претендует на тонкое понимание вещей, сходятся во мнении: постскриптум – самая важная часть письма. В старинных особняках, чье строительство нередко велось по причудливому или хитроумному замыслу, порой изумляешься, обнаружив, что главная дверь какого‐либо помещения скрывается именно за гобеленом либо таит свою тайну в самой толще стены.

Обе уже известные нам двери кабинета сообщались только с внутренними покоями башни. Хоакина потянула за витой шнур, тянувшийся к занавесу алькова, и деревянная облицовочная панель ушла вглубь стены, после чего сбоку от нее открылся узкий и низкий проход. Так хитро была здесь устроена наружная входная дверь.

В нее тут же проскользнула Лилиа со своей корзинкой. От быстрого бега ее щеки покрылись ярким румянцем. Она добродушно улыбалась, словно Красная Шапочка, вовремя доставившая бабушке обед.

Хоакина даже не дала ей поставить на стол корзинку. Она бросилась девушке на шею и несколько раз звонко ее поцеловала, приговаривая со слезами на глазах:

– Я уже думала, что ты не придешь!

– Вчера, – ответила Лилия, успевая отвечать на ее поцелуи, – я была очень далеко. К тому же я себе не хозяйка…

– Дорогая моя Хуанита, – перебила ее дочь Кабаниля, – никогда не покидай нас! Моя бедная мать часто говорит о тебе. Она, как и я, любит тебя всей душой. Иногда мне даже кажется, что тебя она любит больше, чем меня, но я не ревную.

Наружная дверь к тому моменту уже захлопнулась, и от проема в стене не осталось и следа. Хоакина взяла из рук гостьи корзинку и еще раз радостно ее поцеловала.

– Представь себе, как я перепугалась, – сказала она. – Ты появилась, словно настоящая фея. Ты слышала, как я тебя звала?

– Что вас так напугало, дорогая сеньорита? – спросила Лилиа.

– А ты прислушайся… По ночам здесь ужасно страшно… Но, когда ты рядом, я ничего не боюсь.

Лилиа напрягла слух. Однако через несколько минут после ее прихода стук прекратился. У Хоакины тревожно сошлись брови.

– Неужели я становлюсь трусихой? – пробормотала она. – Но я уверена, что мне это не показалось! От ударов чем-то тяжелым даже светильник подпрыгивал на столе… Но стоит тебе появиться, малышка моя, как все страхи и несчастья исчезают сами собой. Ты наш добрый ангел.

Она указала на лежавшую на столе шпагу и добавила:

– Я собиралась выйти и осмотреть подземную галерею.

Лилиа улыбнулась, но затем посерьезнела и покачала головой.

– Вряд ли шпага защитила бы вас, сеньорита, – прошептала она.

Хоакина ничего не ответила, но тоже стала серьезной. Она взяла Лилию за руку и увлекла ее в дальний угол комнаты, где они вдвоем уселись в одно кресло.

Там они тихо сидели, прижавшись друг к другу, словно два испуганных ребенка, оцепеневших от ночного холода. Из кресла огонек светильника был почти не виден. Рука Хоакины обвила талию Хуаниты, а ее лоб уперся в плечо подруги.

В полутьме сурового убежища это зрелище казалось особенно трогательным. Обе были удивительно красивыми, но каждая была красива по-своему. Великолепная золотистая шевелюра Лилии казалась совсем светлой на фоне гладко причесанных черных волос Хоакины. От яркого контраста их внешности, казалось, могла произойти вспышка, которая сделала бы каждую из них еще привлекательнее и прелестнее.

Обе девушки были примерно одного возраста. Правда, Лилиа, более серьезная и не такая шаловливая, как Хоакина, выглядела заметно старше. Совсем недавно, находясь рядом с родником Сан-Хулиан, она объявила собравшимся, что работает служанкой у дам де Кабаниль. Сказано это было с определенной целью. В действительности никакого услужения со стороны Лилии не было и в помине. И хотя Хоакина обращалась к Лилии на ты, а Лилиа говорила ей вы, по своему положению они были равны.

Между тем молчание длилось недолго, как и серьезность, которую напустила на себя Хоакина. Дочь Кабаниля взглянула на свою наперсницу и воскликнула:

– Недаром, Хуанита, мы с мамой когда-то называли тебя таинственной феей. Вот я раскрываю перед тобой все свои секреты, а ты вообще ничего мне не рассказываешь. Разве это справедливо?

– Секреты, которыми я владею, не принадлежат мне, сеньорита.

– Конечно, конечно! Так всегда говорят, когда не хотят делиться своими секретами… Между прочим, ты уже два дня не была у нас!

– Вы знаете, что у меня есть хозяин.

– Ты говоришь о красавце курьере? Он еще более таинственный, чем ты сама. Можешь не отвечать на мои вопросы. Но как ты поступишь, сестричка, если он прикажет тебе бросить нас?

– Сеньора!..

– Ты хочешь сказать, что он слишком благороден, чтобы приказать такое, ведь так? Послушать тебя, так он само совершенство… Даже мама обратила на это внимание… Можно подумать, что ты говоришь о короле или своем исповеднике.

Огонек светильника был довольно далеко от кресла, в котором они сидели, и все же нельзя было не заметить, как покраснело лицо Лилии.

– Разве вы не голодны, Хоакина? – спросила она.

В ответ лукавая барышня наградила ее еще одним поцелуем и сказала:

– Нет. Голодали мы вчера, потому что ты так и не пришла. Бедный Андрес был бледный как привидение и дрожал как осиновый лист. При этом он украдкой сохранил для нас половину своего последнего куска хлеба. Теперь мы знаем, что, кроме тебя, у нас никого нет, и, будь ты на стороне врагов, мы бы умерли с голоду. Вчера Андрес обегал всю округу, пытаясь купить кусок хлеба. Здесь его знает каждый. Ведь это он раздавал людям деньги, которые выдавала ему мама. Представь, никто не продал ему ни кусочка. А вдова Сюзанна, за мужем которой мама когда-то ухаживала, пригрозила ему ножом, прогнала со двора и натравила на него детей, которые стали швырять в него камни. Какие же неблагодарные эти испанцы!

– От страданий люди теряют разум, – мягко заметила Лилиа. – Испанцы утратили разум и не узнают руку своих благодетелей.

– Я презираю и ненавижу испанцев! – с неожиданной страстью воскликнула дочь Кабаниля. – Будь проклята Испания!..

Прекрасная рука Лилии легла на ее рот.

– Вы ведь сами понимаете, – сказала она, – что обезумели они от страданий.

– Вчера, – продолжила Хуанита, – мы воспользовались тем, что португалец еще не добрался до конюшен моего отца, и рано утром выехали из замка в карете. Мы проехали целых три лье и остановили карету у придорожной корчмы. Там я предложила за хлеб один дуро. Я полагала, что меня там не знают так же хорошо, как Андреса, но случилось такое, что я и предположить не могла. Одна нищенка, которая раньше называла меня ангелом-хранителем за то, что я сама шила одежду для ее семьи, увидев меня, закричала: «Ага, вот дочь предателя! Смерть офранцузившимся!» Я едва успела вскочить в карету, и мы пустили лошадей в галоп… Говорю тебе, что все испанцы неблагодарные и подлые!

Она прервалась и тут же стала веселой, как птичка, забыв, что секунду назад ее трясло от гнева.

– Так вот, по поводу голода, – продолжила она. – Знаешь ли ты, Хуанита, что является причиной голода? Голод происходит от страха и только от страха. Вот ты принесла корзинку, и теперь мой желудок ведет себя смирно. Монахи голодают неделями и чувствуют себя вполне нормально. Имея такую корзинку, можно унять страх и вообще никогда не есть… или почти никогда. Ну, что ж, теперь ты можешь смеяться надо мной!

– Какой же вы еще ребенок! – прошептала Лилиа и порывисто обняла Хоакину.

Та в ответ покрыла ее голову поцелуями, но внезапно резко отодвинулась, насколько позволяла ручка кресла.

– Довольно болтовни, сеньора, – внушительным тоном заявила Хоакина. – Отныне решено, раз вы не желаете обращаться ко мне на ты и называть меня сестричкой, то я буду звать вас сеньора… Пока мама не проснулась, мне надо рассказать вам очень важные вещи. Пожалуйста, отнеситесь к ним серьезно! Обнимите меня за шею, вот так, и постарайтесь слушать внимательно.

Тут она запнулась и заговорила мечтательным тоном:

– Помнишь ли ты, сестричка, ту старую-престарую женщину, которую я встретила на той стороне горы, где тропинка спускается в направлении Леона?

– Цыганку?

– Да… Тогда вы все говорили мне, что я веду себя безрассудно, и что в пустынной местности надо опасаться бродяг… Я остановилась, чтобы заглянуть в ее орлиные глаза и рассмотреть ее седые волосы, пряди которых перепутались на ветру… Я спросила, что меня ждет, а она ответила: «Ты считаешь себя самой богатой в Испании, но ты беднее меня. Когда поймешь, что ты беднее меня, тогда станешь самой богатой в Испании. Твоя судьба в руках человека из Шотландии».

– Вы верите таким предсказаниям, сеньорита?

– Я не верила им, когда мы жили счастливо… Однако слова этой женщины навсегда запечатлелись в моей памяти. По ночам я повторяю их, как назойливый припев… Но было еще кое-что, и это поразило меня больше, чем предсказание… Я не говорила тебе об этом, сестра, сама не знаю почему… Старуха не отпускала мою руку. Она заглянула прямо мне в душу. А когда я дала ей четверть унции золота, она три раза поцеловала монету и что-то неразборчиво пробормотала… Потом я почувствовала, как к моей щеке прикоснулись ее длинные зубы… Она меня поцеловала… и моя щека стала мокрой, Хуанита, потому что она плакала… Я видела ее слезы.

– Вот как!.. – задумчиво произнесла Лилиа. – Она плакала!

– У меня до сих пор стоит перед глазами, как она, ни разу не обернувшись, удаляется от меня и идет широким шагом, опираясь на свою белую палку, крючковатую, как посох епископа. Я часто вижу ее во сне… Между прочим, после разговора с ней мне встретился молодой шотландский офицер, гренадер, который смотрел на меня во все глаза… знала бы ты, как я хочу увидеться с ним…

Она попыталась улыбнуться. Лилиа с нескрываемым любопытством следила за ней.

– Это тот шотландец, который должен решить вашу судьбу… – пробормотала она.

– Не смейся надо мной, а то я обижусь! Я люблю только французов.

– Французов? – переспросила удивленная Лилиа.

– А разве Сезар де Шабанель не француз?

– Так вы его любите, сеньора? – растерянно спросила Лилиа.

Если бы комната была освещена, то Хоакина непременно заметила бы, как побледнело ее лицо.

– Вовсе нет! – воскликнула дочь Кабаниля и даже притопнула своей маленькой ножкой. – Ты прекрасно знаешь, что его любила наша бедняжка Бланш… Но я подумала, что могу влюбиться в другого нашего кузена.

– Вот оно как! – не скрывая веселого удивления, воскликнула Лилиа.

– Говорю же тебе, не смейся! Тот молодой шотландец был прекрасен, как средневековый рыцарь, которых воспевали в старых романсах… Я уверена, что он влюбился в меня, а поскольку нам требуется защитник…

– Сеньора!.. Дорогая моя сестричка!.. – перебила ее Лилиа. – Разве не говорила я вам, что гонец имеет и желание, и возможность защитить вас?

– Но он же испанец! Никогда не говори мне о нем.

– Однако…

– Еще раз говорю тебе, что после того, как мы виделись в последний раз, случилось нечто очень важное… Вот ты любишь кого-нибудь, Хуанита?

– Нет! – срывающимся голосом ответила девушка. – Я никого не люблю.

– А как же твой полубог… дон Педро де Томар?

– Я никого не люблю, – повторила Лилиа.

– Тем хуже для тебя! Если бы ты любила, то смогла бы меня понять. Но я боюсь полюбить.

Сказано это было таким тоном, что Лилиа не удержалась и, смеясь от всего сердца, обняла Хоакину, после чего спросила:

– Вы полюбили шотландца, от которого зависит ваша судьба?

Разгневанная Хоакина вспыхнула как порох.

– Ты лицемерка! – воскликнула она. – Ты пытаешься казаться доброй, а на самом деле ты насмешница.

– Хотите, чтобы я извинилась, дорогая сеньорита?..

– Я никогда тебя не прощу. Нет, это не шотландец… хотя тот молодой человек наверняка достоин моей любви, как никто другой… правда, за одним исключением…

– Ну ладно, хватит об этом, – решительно заявила Лилиа.

Однако младшая дочь Кабаниля стояла на своем. Она двумя руками обхватила голову подружки, притянула к себе, поцеловала, после чего выпалила:

– Смейся, сколько хочешь, только помоги мне. Я хочу, чтобы моим защитником стал тот, кого я полюбила.

Те, кому разрешили насмехаться, предпочитают этого не делать. Так уж принято среди барышень. Уже через мгновение наши прекрасные подружки еще теснее прижались друг к другу. Теперь Лилиа очень внимательно слушала, а Хоакина рассказывала все без утайки.

– Конечно, – сказала она, понизив голос и избрав самый конфиденциальный тон, – у пехотинцев униформа не столь красива, как у шотландских гренадеров. Думаю, ты со мной согласишься. Но мне она нравится гораздо больше. Впрочем, о вкусах не спорят. Дело было вчера вечером, точнее, позавчера, поскольку сейчас уже миновала полночь. Я направлялась к старой цыганке, но ехала, ни от кого не прячась, и наслаждалась прекрасным ночным воздухом.

Моя цыганка живет в бывшем монастыре Святого Франциска… Тебя это удивляет?.. Вскоре она сможет поселиться в бывшем замке Кабаниля, поскольку в этой забытой Богом стране все быстро превращается в руины… Не знаю, откуда взялся отряд французских солдат, да еще в нашей местности, где полно английских и испанских войск, но тем не менее на равнине появился именно французский отряд… И тут я увидела молодого офицера. Хочешь верь, хочешь нет, но я, как пишут в книгах, влюбилась в него с первого взгляда. Только не надо думать, что я сошла с ума. Поняла я это только на следующий день, и к тому же в таких обстоятельствах, в которых его нельзя было не полюбить.

При свете луны он показался мне очень красивым, и я еще подумала, что сорок человек, которыми он командовал, могут оказаться очень полезными, когда мы будем ехать назад… Видишь, я рассуждаю эгоистически, а значит, мудро… А как он посмотрел на меня! Эти молодые люди бывают страшно экстравагантными! Мне показалось, что у него возникло желание броситься к моим ногам и сказать, что именно обо мне он грезил все последние годы. Впрочем, он не осмелился это сделать, и я продолжила свой путь. Так произошла наша первая встреча. Как видишь, она ничем не примечательна.

Зато вторая встреча… Впрочем, ты скоро все узнаешь! Ты ведь ездила по нашей просьбе в Талавера-де-ла-Рейна и знаешь лучше, чем кто-либо, что мой бедный старый отец, разум которого слегка помутился из-за выпавших на его долю несчастий и страданий, упорно отказывается сообщить нам, где спрятаны сокровища Кабанилей. Я, как ни странно, умею вести дела и прекрасно понимаю, что без денег две женщины нигде ничего не добьются.

А между тем в какой-то дыре спрятано так много золота, что на него можно купить целый город Толедо, но сами мы при этом сидим без гроша. Независимо от того, где мы захотим получить убежище, хоть в Португалии, хоть во Франции, нам везде понадобятся наличные деньги, ведь после того, как испанское правительство приказало конфисковать наше имущество, ни один банкир Европы не даст даже одного дуро под залог огромных владений Кабанилей. В общем, у нас оставалась последняя надежда.

Брат Рамон Эспиноса, приор монастыря Святого Венсана в Пласенсии, уже двадцать лет является исповедником моего отца и знает все его секреты. Кроме того, брат Рамон дружен с моей матерью, и мы не сомневались, что он поможет нам в нашем безнадежном положении. Именно поэтому вчера рано утром мы сели в карету и направились в монастырь Святого Венсана.

Но оказалось, что в монастыре нет ни души, а сам он почти весь разрушен. Нам сказали, что не так давно в монастыре засели англичане и отбивали атаки французов. В итоге французы выбили англичан из монастыря. Такова нынешняя Испания. Скоро от нее останутся одни камни, заросшие травой.

Назад мы ехали погруженные в печаль, но, как известно, беда не приходит одна. Не успела наша карета доехать до дороги, идущей из Пласенсии в Сеговию, как из кустов выскочила банда мерзавцев. Это были те самые бандиты, которые именуют себя нерегулярным войском и помогают англичанам грабить испанскую землю.

Их было не меньше сотни, а с нами был лишь старый Андрес, который от страха чуть не отдал Богу душу. Они заорали «Смерть офранцузившимся!» и уже собрались грабить нас, но тут их главарь побледнел, как наш бедный Андрес, и крикнул, что приближается воинское подразделение. Это были французы. Это был он, сестренка!

Я никогда не видела удара молнии. А ты? Но я думаю, что даже молния не так стремительна. Французов была лишь горстка, но я наконец поняла, почему один французский полк легко рассеивает целую испанскую армию. Они дали залп, а потом ударили в штыки. Наши бандиты бросились наутек, оставив в пыли дюжину убитых и раненых.

Он подошел ко мне. Его шпага была в крови. Знаешь, на кого он похож?

– На капитана Сезара де Шабанеля, – медленно проговорила Лилиа.

– Так ты с ним знакома? – воскликнула изумленная Хоакина.

– Знакома и могу в двух словах рассказать, чем кончилась вся эта история.

– Он попал в плен, не так ли? – спросила дочь Кабаниля, глядя в упор на свою подружку. – Уже возвращаясь в замок, мы издалека услышали звуки ужасающей перестрелки…

Она стала белее батистового платка, которым утирала пот со лба, и простонала:

– Он ведь не погиб! Сердце подсказывает мне, что он жив!

– Он не погиб, – подтвердила Лилиа и задумчиво улыбнулась.

– Сколько у них было противников? – спросила Хоакина.

– Пятьсот человек… и среди них был ваш прекрасный шотландец.

Голова Хоакины склонилась на грудь.

– Если бы я его не встретила, – прошептала она, – то в качестве защитника выбрала бы себе другого. Я уверена в этом, хотя ни тот ни другой не признавались мне в любви. Они оба меня любят, и у обоих благородные сердца… Но именно его я встретила, его я люблю и буду верна ему в его несчастье!

– Сейчас он в плену, – сказала Лилиа, – но еще до утра он будет освобожден.

– Неужели ты пророчица, Хуанита?

– Нет, просто я знаю, кто его спасет. Если бы он пообещал спасти вас, то вы точно были бы спасены!

– Ты имеешь в виду прекрасного гонца?.. – спросила Хоакина.

Лилиа не стала отвечать.

– Так это сеньор Педро спасет молодого француза? – вновь спросила Хоакина.

И вновь не последовало ответа. Казалось, Лилиа о чем-то мечтает, но именно она первой прервала молчание, сказав:

– Я не знаю, что правда, а что ложь в науке тех людей, которые угадывают будущее, но в самой этой науке много странного. Антиох-Амур сказала вам, что вашу судьбу определит шотландец. Знаете ли вы имя влюбленного в вас шотландца?

– Я предпочла бы знать имя француза, с которым надеюсь обрести счастье.

– Шотландца зовут Эдвард Уэлсли. Он сын пэра Англии и племянник главнокомандующего.

– Вот как… – с безразличием в голосе отозвалась Хоакина. – А как зовут другого?

– Повторяю, что тут много странностей, сеньора… Вы только что сказали, что предпочли влюбиться в незнакомого француза.

– Это брат моего кузена Сезара?

– Второго зовут Эктор де Шабанель.

У Хоакины ярко загорелись глаза, как только она услышала имя Шабанеля. Но тут же ее мысли переменились, и на ресницах девушки заблестели слезы.

– Сезар! – прошептала она. – Бланш! Моя бедная Бланш! Они оба умерли!

Лилиа молчала, опустив голову.

– Моя мать первой заметила, – сказала Хоакина, поддавшись иному течению мыслей, – что вы, Хуанита, очень похожи на мою сестру. Я сама не понимаю, почему так полюбила вас. Господь в своей безграничной доброте сделал так, что вы привязались к нам, и все мы, даже мой бедный старый отец, видим в вас нашего ангела-хранителя. Вы знаете секреты, которые нам неизвестны, вы занимаетесь непонятным нам делом, но при этом вы находите время, чтобы оказывать нам покровительство.

Говоря это, она была так же серьезна, как и Лилиа. Хоакина прикрыла ладошкой рот подруги, попытавшейся прервать этот поток восхвалений, и продолжила:

– Хуанита, я не стану спрашивать вас, откуда вы узнали все то, что поведали мне. Я считаю ваши слова правдой, потому что произнесли их вы. Я тоже сказала вам правду, и неважно, верите вы мне или нет. Я должна спасти свою мать. Если бы молодой французский офицер, который вчера спас нас, оказался посторонним человеком, то я несмотря ни на что доверилась бы ему и попросила бы о помощи. Но какие теперь с моей стороны могут быть сомнения, если Пресвятая Богородица прислала нам в помощь моего кузена Эктора? Кто-то скажет, что я не должна забывать, какая участь постигла мою сестру и его брата. Но какое это имеет значение? Мой кузен Эктор наверняка отважен, а сама я ничего не боюсь.

Тут она прервалась и печально, но твердым голосом произнесла:

– Хуанита, мы не можем долго оставаться в этом убежище. Возможно, мы покинем его еще до конца этого дня. Можете ли вы передать от моего имени графу Эктору де Шабанелю, что я прошу его встретиться со мной?

– Я готова выполнить любую вашу просьбу, дорогая сеньорита, – ответила Лилиа, – но сейчас лейтенанту Шабанелю грозит не меньшая, а то и большая, опасность, чем вам. Зачем же двум слабым людям соединять свои усилия, если они могут опереться на надежную крепкую руку?

– Вы уверены, что в тот час, когда Эктор понадобится мне, он будет свободен?

– Я уверена.

– Этого достаточно для того, чтобы я могла выполнить задуманное. Мне лишь потребуется бесстрашный друг. У меня тоже имеется свой секрет. Но поделиться им я смогу только с тем, кто станет моим мужем. Но почему я говорю с тобой таким торжественным тоном, сестренка? В своей жизни я, смеясь, говорила гораздо более серьезные вещи, а ведь теперь речь идет всего лишь о груде золота. Все, что я могу раскрыть, Хуанита, ты имеешь право знать. Этой ночью случай вознаградил меня за неудачу, которая постигла нас в поездке в монастырь Святого Венсана. Я в сотый раз перебирала документы моего отца и наконец среди страниц одной старой книги нашла то, что искала. Это наследственное послание, адресованное графу Анхелю. В нем имеется план подземных сокровищниц Кабанилей.

– А там указано, где именно находятся сокровища? – взволнованно спросила Лилиа.

– Абсолютно ясно и конкретно.

– И вы полагаете, сеньора, – помолчав, вновь спросила Лилиа, – что вы имеете право выдавать кому бы то ни было секрет вашего отца, в том числе тому, кто станет вашим мужем?

Хоакина бросила на нее удивленный взгляд.

– Вы собираетесь выдать секрет испанца французу, – еще более строгим тоном отчеканила Лилиа. – Я беру назад свое слово и отказываюсь передавать ваше послание графу Эктору де Шабанелю.

Хоакина покраснела. Глаза ее засверкали.

– Моего отца держат в тюрьме испанцы, – гневно и презрительно произнесла она. – Я хочу забрать из сокровищницы Кабанилей ровно столько, сколько необходимо, чтобы купить моему отцу свободу. И вообще, ты ничего не знаешь! Вчера я подслушала их беседу… Ты бы слышала, что говорил этот португалец, у которого лицо и сердце чудовища! Ты хочешь переметнуться к нашим врагам? Тогда я сразу хочу тебя предупредить, что они уже давно преследуют нас, и их удары наносятся одновременно с ударами судьбы!..

Она вскочила и подалась назад. На ее лице появилась гримаса ужаса.

– После того, как ты впервые появилась в замке, Сезар де Шабанель был поражен кинжалом, а люди, о которых я говорю, похитили мою сестру Бланш… Кто ты? Ты нас не любишь. Может быть, даже ненавидишь… Твоя внешность указывает на то, что ты принадлежишь к роду Кабанилей, а я слышала, что у моего отца есть дочь, для которой наша смерть станет наградой!..

Она покачнулась, силы оставили ее, и она рухнула на колени. Лилиа подставила ладони, удержав ее голову. Грудь Хоакины вздымалась так сильно, словно грозила в любую минуту разорваться от сотрясавших ее тело тяжелых вздохов.

Наконец хлынули слезы.

– Прости меня, – с отчаянием зашептала она, – пожалей меня, прошу, сестра, моя любимая сестренка! У меня есть только ты, а я тебя оскорбляю. Но ты ведь знаешь, что мой разум иногда помрачается… Мы слишком несчастны… а часть страшного секрета стала доступна только мне…

– Нам двоим, – ангельским голосом произнесла Лилиа и прижала Хоакину к сердцу.

– Ты что-то знала?.. – воскликнула Хоакина.

– Я знаю, что вы стали добычей диких зверей, и нахожусь здесь, чтобы спасти вас или умереть вместе с вами.

Они обнялись и застыли. Затем Лилиа тихо заговорила:

– Их удары похожи на удары судьбы, но Бог сильнее дьявола. Если вы доверяете мне, сеньора, то должны все мне рассказывать. Все, что случайно узнали, и до чего сами догадались… Поверьте, Эктор не сможет справиться с этой бандой убийц. Он пригодится вам, когда настанут счастливые дни. Отдайте мне ваши слезы, а для него оставьте только ваши улыбки.

Хоакина на секунду застыла, а затем схватила руку подруги и так стремительно поднесла ее к губам, что та не успела ее отдернуть.

– Еще раз прошу меня простить, – прошептала она. – Я люблю свою мать, его, тебя и больше никого. Я все тебе расскажу и буду следовать твоим советам. Но ведь мы объявлены вне закона и поэтому нет смысла говорить об обычной предосторожности. Ни закон, ни обычай больше не защищают нас. Теперь нам надо быть готовыми идти на любой риск или уж сразу подставить горло под нож убийцы.

Их двое, тех, кто стремится уничтожить наш род… Вчера они хвастливо рассказывали друг другу о том, какие удары им уже удалось нанести, а я случайно подслушала их разговор… Это произошло в тот вечер, когда я впервые встретила Эктора. Я возвращалась от цыганки в радостном настроении, потому что несчастья сделали меня суеверной, а цыганка пообещала, что вскоре я стану счастливой. Нет никаких сомнений в том, что эта женщина жалеет меня и относится ко мне с нежностью.

И вот я, дитя неразумное, решила, что тот молодой человек, которого я встретила вечером, изменит мою судьбу… Спустившись с горы, я услышала чьи-то голоса. Два человека так громко разговаривали между собой, что даже не услышали звук моих шагов. Я подобралась к ним и в одном из них узнала португальца да Кошту… Сестра, тебе когда-нибудь доводилось видеть его?

– Да, – ответила Лилиа, у которой в тот момент загорелись глаза, – и здесь, и в других местах.

– До чего же он отвратителен, словно в нем воплощено все зло этого мира! В отличие от него, второй был высок ростом и осанист, но его лицо было прикрыто воротником плаща. Я сразу поняла, что этот второй упрекал португальца в том, что тот нарушил условия договора, предметом которого были мы, Кабанили. Они намеревались убить нас и поделить наши богатства, причем португалец какими-то уловками выторговал себе львиную долю сокровищ Кабаниля.

– Знакома ли тебе история о змее, которая пыталась укусить напильник, друг Фарес? – угрожающим тоном спросил португалец. – Так вот, я напильник, а ты змея. Смотри, не обломай зубы!

– Лучше сам поберегись! – спокойным, но угрожающим тоном ответил тот, кого назвали Фаресом. – Ты наемник, а не союзник. Платят тебе столько, сколько ты стоишь. Если разорвешь договор, то тебе конец.

– Так попытайся! – огрызнулся португалец.

Я взглянула на его мускулистое тело и широкие плечи. Мне показалось, что второй тоже обладал ужасающей мощью, а поскольку оба задыхались от гнева, я решила, что они кинутся друг на друга. Я даже решила, что Фарес нападет первым. Но он так и стоял, скрестив руки на груди.

– Мое время еще не пришло, но я не сомневаюсь, что разделаюсь с тобой, хоть мне и противно проливать кровь – произнес он, стараясь сдержать клокочущий гнев. – Я проливаю кровь только тогда, когда следую указаниям судьбы. Но о тебе судьба умалчивает, значит, у меня нет права забирать твою жизнь.

Я стояла пораженная и слушала эти странные слова, которые, казалось, усмиряли безумие, но провозглашали какой-то неведомый закон преступных действий. Ведь этот человек сам признался, что проливал чужую кровь. В ответ португалец рассмеялся и сказал:

– Ты меня знаешь и не осмелишься!

Не успел он договорить, как тот, второй, с быстротой молнии бросился на него, и секунду спустя португалец уже лежал на траве, рыча, как тигр. При этом Фарес не пользовался никаким оружием. Он уперся коленом в грудь португальца и сказал:

– Ты еще меня не знаешь!

Португалец делал невероятные усилия, пытаясь подняться. Внезапно он затих, но минуту спустя произнес:

– Красный Дик и племянник генерала видели, как ты шел со мной по горной дороге. Тебе не победить меня. В той игре, которую ты затеял, ты выиграешь лишь мою ненависть.

Когда Фарес в ответ заговорил, его голос дрожал от ярости. Он давил ногой на горло врага, но именно он был побежденным.

– Давай договариваться, – сказал он. – Я хочу выкупить у тебя замок Кабаниля.

Поверженный португалец расхохотался.

– Люди говорят, что сокровища Богатого Человека стоят пять миллионов луидоров или четыре миллиона фунтов стерлингов, – произнес он. – Если у тебя есть столько денег, дай их мне, а я передам тебе землю, заросшую кустарником, и в придачу старые стены.

– Сокровища Богатого Человека подобны Ковчегу царя Соломона, который покоится на морском дне, – возразил Фарес. – Тебе жизни не хватит, чтобы их отыскать.

– Это мы еще посмотрим, господин подполковник!.. Если не осмеливаетесь убить, тогда отпустите меня. Я шевельнуться не могу из-за вашего колена.

Я с удивлением увидела, что Фарес отпустил его. Португалец поднялся, размял руки и ноги и сказал:

– Спасибо! Я ненавижу тебя, Фарес, но то же самое, что спасло меня от твоих когтей, спасет и тебя от моего ножа. Мы не можем победить друг друга.

– Только сегодня. А что будет завтра?..

– Завтра из штаба ты получишь приказ защищать меня и помогать мне, потому что я пообещал, что испанское правительство получит половину сокровищ. Предлагаю тебе принять участие в моих поисках. Соломон был хитрее старого Кабаниля. До морского дна не добраться, но, чтобы перевернуть землю, требуются лишь железо и руки. Все это можно купить, а я богат.

Фарес промолчал. У меня словно ноги приросли к земле, и я даже не помышляла о побеге. Стояла я так близко от них, что даже слышала дыхание Фареса.

– Оставим в покое сокровище, – сказал он. – Ты выкупил у правительства права собственности на замок Кабаниль, но права на обитателей замка правительство не могло тебе продать, потому что у него их нет. Ты понимаешь меня?

– Понимаю, – ответил португалец.

– Я знаю, что ты сказал людям: «В этой массе старых камней скрываются два сокровища». Ты так сказал?

– Я так сказал.

– Что ты задумал, да Кошта? Подумай перед тем, как ответить!

– Мне незачем думать, Фарес… Мы не настолько дружны, чтобы я рассказывал тебе о моих личных делах.

– Девушка принадлежит мне. Ты это помнишь?

Последние слова Фарес произнес с неожиданным нажимом. Прозвучали они совсем неожиданно. Этой девушкой могла быть только я. У меня ноги подкосились.

– А кто тебе дал такое право? – с дикой злобой спросил португалец. – Неужели опять вмешалась судьба? Что-то я не видел подписи судьбы под договором купли-продажи. Я не знаю никакой судьбы. Если девушка твоя, то бери ее. Но она мне нравится, и я сам постараюсь ее забрать.

У меня еще хватило сил, чтобы подумать: «Если я лишусь чувств и упаду, то они услышат и схватят меня». Я, едва дыша, прислонилась к стволу дерева.

– Под страхом смерти я запрещаю тебе, Самуэль да Кошта, даже думать о ней. Слышишь меня? Я запрещаю тебе прикасаться к Хоакине де Кабаниль!

Этот португалец внушал мне такой ужас, что у меня даже мелькнула мысль просить защиты у Фареса. Но тут португалец сказал такое, что у меня вся кровь застыла до последней капли.

– Значит, ты, вампир, еще не напился молодой кровью? Ты хочешь поступить с ней так же, как поступил с Жанной и Бланш?

Не знаю, Хуанита, что случилось потом. Видишь, по мне до сих пор течет холодный пот. Должно быть, я на мгновенье потеряла сознание. Очнулась я, стоя на коленях в траве, в тот момент, когда они уже расставалась. Португалец с ужасающей иронией произнес:

– Значит, мне достанется только одна из трех!

Фарес, уже уходивший в направлении Леона, ответил:

– Теперь ты стоишь на моем пути, Самуэль. Ты сам выбрал войну и станешь причиной несчастий, которые скоро обрушатся на тебя.

Хоакина умолкла. Лилиа слушала ее с напряженным вниманием, но, похоже, этот рассказ удивил ее меньше, чем можно было ожидать. Она прижала к себе мертвенно-бледную Хоакину.

– Гражданская война подобна тьме, в которой бродят злоумышленники, – пробормотала она. – Все преступления и безумства выползают наружу подобно сорнякам, вытесняющим злаки с заброшенного поля. Похоже, что Испания переживает кошмары, сопутствующие агонии.

Хоакина резко ее оборвала.

– Я рассказала тебе все это не для того, чтобы ты приводила цитаты из книг о гражданской войне и агонии Испании, – сухо произнесла она. – Я не долго пребываю в оцепенении, ты это знаешь. Скажу тебе так: ты ошибаешься! Возвратившись в замок, я ничего не рассказала ни матери, ни Андресу, которые совсем обессилили от свалившихся на нас бед. Я решила самостоятельно оценить все имеющиеся у нас возможности.

Кроме меня самой, есть только ты, Хуанита, моя добрая сестра, прощающая мне все выходки и безумства, навеянные моим состоянием. Так вот, я решила, что, пока волки дерутся между собой, добыча вполне может ускользнуть.

Похоже, что Фарес и португалец уже сцепились между собой. Во всяком случае, последний день и две ночи мы провели в нашем убежище совершенно спокойно. Все это время я думала о возможном спасителе и наших средствах, и вот теперь я знаю, где находится сокровище и рассчитываю на своего кузена Эктора де Шабанеля.

– Сокровище… – повторила Лилиа.

Она содрогнулась и стала слушать еще внимательнее.

В этот момент возобновился стук, доносившийся из подземелья.

– Они продолжают искать, – сказала Хоакина скорее с удивлением, чем со страхом. – Они давно уже ищут, но искать им придется долго.

– Сокровища не в этом подземелье? – спросила Лилиа.

– Фарес был прав, когда приводил свои мистические сравнения, – отозвалась дочь Кабаниля. – Сокровища спрятаны почти так же надежно, как и Ковчег Соломона, покоящийся на дне океана.

– В замке Кабаниля спрятаны два сокровища… – пробормотала Лилиа.

– Второе сокровище глубоко несчастно, – тихо ответила Хоакина. – Мне кажется, сестра, что эти удары становятся ближе. В первый же день я с помощью Андреса перекрыла все проходы. Похоже, они уже разобрали несколько завалов. Знаешь, я готова отдать сто дней своей жизни, если они у меня еще есть, чтобы точно знать, насколько они сумели продвинуться.

Хоакина встала на колени и прислонила ухо к полу. Когда она поднялась, глаза ее были красными от прилива крови.

– Не думай, сестра, что я не доверяю тебе. Нет! Ты одна из нас, и, если я открою тебе секрет, то он, я уверена, не выйдет за пределы семьи… Просто мне это не приходило в голову. Мне казалось, что открыть секрет можно только мужчине. Но мы с тобой отважные, как мужчины. С тобой мне ничего не страшно. Сейчас они еще далеко… Ты готова слушать?..

У Лилии заблестели глаза. Разве бывают нелюбопытные женщины? Хотя, возможно, ею двигало не любопытство, а что-то иное. Лилиа поняла, что в этом вопросе скрыт тайный смысл, и она, все еще пребывая в сомнении, решила дать своей нетерпеливой подруге время, чтобы та уточнила его смысл.

– Так ты готова? – повторила Хоакина и даже притопнула от нетерпения. – Говори быстро, ты готова отправиться со мной за сокровищами Кабаниля?

Лилиа встала. На ее ласковом милом лице появилось выражение почти величественной серьезности.

– Я имею право! – прошептала она так тихо, что Хоакина не расслышала ее слова.

Затем она громко добавила:

– Сеньора, я готова следовать за вами.

Дочь Кабаниля даже подпрыгнула от радости. Она схватила короткую шпагу и уже потянулась к светильнику, но Лилиа с улыбкой быстро проговорила:

– Я буду вам светить, а вы будете меня защищать.

– Ты не веришь, что я смогу воспользоваться этим? – спросила Хоакина, выразительно взглянув на древнее лезвие. – Ну что ж, свети!

Она потянула за шнур, скрытый в занавесе алькова. Открылась потайная дверь, за которой находилась ведущая наружу винтовая лестница. Невооруженная Лилиа прошла первой. Спустившись по двадцати ступенькам, она оказалась в потерне[66], из которой имелся выход на горную тропу. Но лестница в этом месте не заканчивалась.

Лилиа продолжила спускаться по ступенькам, которые становились все более влажными. Одновременно воздух все больше свежел. За внешним спокойствием девушки скрывалось сильное волнение. Со стороны могло показаться, что она совершает некое торжественное действо.

Хоакина не видела ее лица. Она была сильно возбуждена, но по другой причине. Ее обуяли боевая горячка, стремление раскрыть тайну и невольный трепет, который всегда сопутствует отчаянным вылазкам.

Спустившись еще на двадцать ступенек, наши красавицы оказались в нешироком коридоре. Он был пробит в скале и заканчивался круглым помещением, в котором имелось четыре двери, установленные по сторонам света, как и окна в башне Фердинанда Католического. В промежутках между дверями проглядывали части циклопических фундаментных оснований башни.

В этом помещении более явственно слышался стук, недавно прервавший разговор двух подруг. Стучали на том же самом уровне, на котором находились девушки, но звук доносился издалека.

Хоакина указала на забаррикадированную дверь и сказала:

– Вот отсюда они придут.

Три другие двери были заперты на засовы. Хоакина отодвинула засов на одной из дверей, и Лилиа прошла в другой коридор, воздух в который поступал через отдушину, похожую на бойницу. Хоакина подвела Лилию к пустой нише и предложила просунуть в нее голову. В этом месте удары раздавались совсем близко и даже казалось, что слышны чьи-то голоса.

Хоакина достала из-за корсажа конверт с пергаментом. На конверте было написано: «Графу Анхелю – при его отсутствии моим дочерям Марии Бланке[67] и Марии Хоакине – при их отсутствии Карлу Бурбону, королю Испании и обеих Индий».

На самом пергаменте не было никаких надписей. В конверте лежали три плана, помеченные цифрами 1, 2, 3. Планы представляли собой простые рисунки. На первом из них был изображен замок с четырьмя башнями, соединенными с жилым строением четырьмя галереями, которые в плане выглядели, как андреевский крест.

Изображение на втором плане напоминало горную выработку с ответвлениями, пересекавшимися под прямым углом. Изображение на третьем плане было похоже на лабиринт.

На каждом из планов в разных местах был начерчен красный кружок, в центре которого находился герб Кабанилей. Из кружков по четырем сторонам света исходили яркие линии.

Лилиа с огромным любопытством смотрела на пергамент. Хоакина сказала:

– Я внимательно изучила чертежи и иду в правильном направлении. Мы находимся на верхнем этаже подземелья, отмеченного на плане 1, и в том самом месте, где помещен герб. Видишь знак в форме сжатого кулака под красным кружком? Нам надо искать это место.

Из стены рядом с нишей выглядывала бронзовая рука, которую Лилиа заметила первой. Хоакина попыталась повернуть ее, как дверную ручку, но ничего не вышло. Однако при нажатии на камень, в который она была вмурована, рука поддалась, опустилась и указала на открывшийся проход к лестнице, которая оказалась очень широкой и даже величественной.

Наши прекрасные искательницы приключений юркнули в проход и спустились по лестнице. Она привела их к горной выработке, ответвления которой точно соответствовали изображению на плане 2. В центре выработки находилась открытая площадка, похожая на площадь. В середине площади стояла колонна, на которой латинскими буквами было написано: Inde Castrum[68].

В этой выработке добывали огромные камни, из которых был сложен дом Кабанилей.

Место колонны было обозначено вторым гербом, под которым стояла литера А. Девушки принялись исследовать пространство вокруг колонны и на широких гранитных плитах, пытаясь обнаружить эту литеру.

Но вокруг не было ничего, кроме надписи, однако в надписи имелась буква А. Лилии пришло в голову дотронуться до нее. Немедленно одна из плит начала медленно поворачиваться вокруг невидимой оси, а затем открылось что-то вроде колодца, заглянув в который, они увидели спираль круто идущей вниз винтовой лестницы.

Перед тем как спуститься по ней, девушки несколько минут прислушивались. Удары теперь звучали глухо и очень тихо. Из глубины колодца не доносилось никаких звуков.

Спустившись по лестнице, девушки попали в лабиринт, свод в котором был очень низким. Дорога в лабиринте попеременно поднималась и опускалась. Периодически она проходила по лужам стоячей воды, которая набиралась из капель, падающих с влажных стен.

Огонек светильника едва мерцал в спертом воздухе подземелья, освещая лежащее впереди пространство не более, чем на пару шагов. Девушкам пришлось много раз справляться с планом, пока они не добрались до места, помеченного гербом. Судя по всему, здесь и был конечный пункт маршрута, потому что дорога привела к запертой двери, вмурованной в толстую каменную стену.

Сердца девушек отчаянно забились. Хоакина дрожащей рукой развернула пергамент. Лилиа с изумлением смотрела на совершенно гладкую дверь, в которой не было ни единой щели, не говоря уже о ручке или замочной скважине.

– Крест! – воскликнула Хоакина, вспомнив знак на гербе.

А еще через секунду она обнаружила две полоски из черного мрамора, которые перекрещивались на серой плите, и воскликнула:

– А вот и крест!

Дрожа от возбуждения, она ступила на него ногой. Дверь сдвинулась с места. Точнее говоря, сдвинулся железный лист, прикрывающий массивную металлическую дверь. Он с громким скрипом начал поворачиваться на ржавых петлях. В самой двери имелась большая замочная скважина, пробитая в толстой железной пластине.

Не хватало только ключа. Лилиа и Хоакина безрезультатно обшарили все вокруг. Наконец Лилиа догадалась поднести светильник к замочной скважине и обнаружила выгравированные вокруг нее слова: Mientras mi vida, ninguno fuera de mi.

Девушки переглянулись.

– Наша экспедиция закончена, – сказала Лилиа.

– И ты довольна? – гневно воскликнула Хоакина.

Затем, поставив на место железный лист, она сказала:

– Будь у нас одна из тех кулеврин, что стоят на площадке нашей башни, мы бы в два счета справились с этой дверью!

– Площадка далеко, сеньорита, – мягко заметила Лилиа, – а сами кулеврины слишком тяжелы для нас.

– Пока я жив, никто, кроме меня! – прошептала дочь Кабаниля. – Он, как и его сокровище, находится под замком, и не хватает только одного ключа, чтобы можно было открыть и второй замок.

Внезапно она запнулась, почувствовала прилив отваги и заявила:

– Но от всего увиденного мы не обеднели! Теперь мы знаем, что люди, которые роют подкопы, могут заниматься этим еще десять лет и все равно не найдут то, что ищут… Мы единственные в мире…

Она вновь запнулась, а потом, подавив в себе крик, бросилась к удивленной Лилии.

– Ты ничего не видела? – спросила она.

– Ничего, – уверенно ответила девушка.

– А я видела… или мне показалось, что там мелькнула чья-то тень… фигура в белом, похожая… Кажется, я схожу с ума от страха… Давай вернемся, Хуанита. Иди вперед, сама я не найду дорогу…

Лилиа повиновалась. Они с трудом прошагали минут пять и вскоре почувствовали приток более свежего воздуха второго подземелья, где по-прежнему слышался стук кирок.

– Так гораздо легче, – пробормотала Хоакина. – Лучше слышать звуки, издаваемые врагом, чем сидеть в гнетущей тишине.

Она даже взмахнула шпагой, на которую еще недавно опиралась, как на обычную палку, чтобы бодрее переставлять ноги. Затем она оперлась о руку Лилии, почувствовала, что та вся дрожит и остановилась.

– Иди веселее! – приказала дочь Кабаниля. – Я хочу поскорее выбраться отсюда. Видишь ли, сестренка, я никогда не боялась живых, но страшно боюсь мертвецов… Поэтому кирка португальца совсем не пугает меня… Они ведь живут где-то там, за стеной… Вот и хорошо!

Поднявшись по широкой величественной лестнице, они оказались в первом подземелье и вышли через дверь, которую Лилиа тщательно заперла на засов.

Хоакина сжала ее руку и попыталась восстановить дыхание.

– Скажи мне… – с трудом выдавила она из себя. – Я не решалась заговорить об этом внизу, но я это видела… Я уверена, что видела мужчину, который совершенно бесшумно прошел передо мной… Скажи мне… Это имеет отношение к той истории, в которую верят даже недоверчивые французы?.. Я говорю об истории моего кузена Сезара де Шабанеля… истории капитана Фантома.

Лилиа вздрогнула и спросила:

– Разве видение было похоже на Сезара де Шабанеля?

– О, Господи! – сказала Хоакина, набрав полные легкие воздуха. – Наконец-то мы на земле!.. Впору опять подумать о кулеврине…

Она запнулась, и Лилиа увидела, что она вновь побледнела. Ее палец указывал на наружную дверь, выходившую в сторону горы. Теперь Лилиа побледнела еще больше, чем ее подруга. Ночной ветер раскачивал открытую дверь.

– Возможно ли, чтобы я допустила такую неосторожность? – пробормотала она.

– Такое возможно, – отозвалась пришедшая в себя Хоакина.

Она плотно закрыла дверь и добавила:

– Там, в подземелье, я видела вовсе не привидение.

Хоакина и Лилиа быстро поднялись по лестнице в башню. Обеим было не по себе. В их отсутствие кто-то проник в убежище маркизы де Кабаниль. Но после их ухода в башне ничего не изменилось. Все так же храпел старый Андрес, а донья Менсиа все так же тихо причитала во сне.

– Сюда они не поднимались, – сказала Хоакина, – но они могли спуститься вниз. У тебя есть ключ от потерны?

Лилиа достала ключ и сказала:

– Если дозволено клясться воспоминаниями, то я готова поклясться, что крепко заперла потерну.

– Я ни в чем тебя не обвиняю, сестра, – ответила дочь Кабаниля, на лице которой от прежних страхов не осталось и следа. – Какая разница, одной опасностью больше, одной меньше. Для нас это капля в море. Если бы внизу я почувствовала, что за нами следят, то не стала бы бояться пришельцев с того света.

– А я еще больше тряслась бы от страха, – призналась Лилиа. – Я не боюсь умереть, и ничто особенно не связывает меня с этой жизнью. Но стоит мне подумать, что хватило бы небольшого усилия, чтобы замуровать нас живьем в этом подземелье…

– Вот о чем ты думаешь… – задумчиво произнесла Хоакина. – Но если нас преследовал враг, то почему он не закрыл нас в этой могиле?

Тут в ее голове зароились новые мысли, и она сменила тему.

– Что все-таки находится за этой железной дверью? – спросила она. – Скажи, сестра, тебе хотелось бы увидеть эти груды золота и таинственную статую с железной душой? Говорят, что там, как во дворце фей, алмазы и жемчуга лежат вперемешку с изумрудами и рубинами. Уже несколько столетий испанцы называют Кабаниля Богатым Человеком… Послушай, мой кузен Сезар любил меня, как любят малое дитя. Он тоже называл меня сестричкой. Я не стала бы бояться привидения, если бы это был призрак моего кузена Сезара… Думаю, Богу угодно, чтобы он блуждал по подземельям и охранял дом Кабанилей.

В этот момент со стороны алькова донеслось громкое причитание. Девушки вздрогнули и с трогательной нежностью взглянули на то место, где отдыхала донья Менсиа.

– Она страдает! – промолвила Лилиа.

– Скорее всего, она видит сон, – возразила Хоакина. – Те, кого она потеряла, приходят к ней во сне… Я никогда не была так же близка ей, как остальные, тем не менее, она была самой лучшей и самой снисходительной матерью на свете.

Девушка схватила руки Лилии и порывисто сказала:

– Она может проснуться. До этого мы должны сказать друг другу все необходимые слова. Мы еще ни до чего не договорились, но тут требуется полная ясность. Может статься, что по каким-то причинам ты, сестра, не станешь мне помогать, и причиной тому будет вовсе не отсутствие преданности. Ты ведь мудрая девушка. Если ты откажешься, то я буду действовать самостоятельно. Я твердо так решила.

Хочу, чтобы ты знала: такое решение я приняла еще до того, как узнала имя мужчины, которого выбрала для защиты моей матери. Это легко доказать. Когда мы встретились в первый раз, у меня под корсажем лежало письмо, которое я написала молодому шотландцу. Я просила, чтобы он на один день выделил нам охрану и предоставил эскорт для поездки в Талавера-де-ла-Рейна. Даже посторонние люди не отказывают в подобных просьбах, и я была уверена, что все будет исполнено, как я прошу. В итоге я разорвала письмо, отказалась от надежных услуг английских охранников и предпочла отправиться в рискованный путь в одиночестве. Знаешь почему? Потому что мой избранник не смог бы проникнуть в дом, охраняемый английскими солдатами. Именно тогда я поняла, что моим рыцарем может быть только он. В этом заключается извечное безумие дочерей Кабаниля. Они стремятся сблизиться с французами, не думая о том, что черная рука Испании схватит их за волосы, умертвит и скормит диким зверям.

Глаза Хоакины сверкали и вызывающе поглядывали на герб ее рода. Лилиа хотела что-то возразить, но дочь Кабаниля властно закрыла ладонью ее рот и добавила:

– Будет так, как я сказала. Мое желание не противоречит тому, что мне предначертано. Появление Эктора предопределено судьбой… Время колебаний прошло. Следующей ночью нас уже не будет здесь, и абсолютно необходимо, чтобы сегодня утром я увиделась с моим кузеном Эктором де Шабанелем.

Лилиа уже собиралась ответить ей, но тут со стороны алькова послышался раздирающий душу крик. Обе девушки бросились к маркизе, а в это время подскочивший Андрес тер глаза и пытался понять, что произошло.

Маркиза сидела на кровати. Она была бледна, волосы ее растрепались, глаза были широко открыты, а взгляд застыл, как у сомнамбулы. Она еще не окончательно проснулась, но, услышав поднятый девушками шум, дрожащим от беспокойства голосом воскликнула:

– Нет! Нет! Это невозможно! Мать не в состоянии сделать такой выбор! Сжальтесь надо мной! Лучше убейте меня!

Хоакина схватила ее, прижала к груди и стала звать:

– Мама! Мама!

– О! – всхлипнула донья Менсиа, пытаясь стряхнуть с себя остатки ужасного сна. – Разве вы не слышите, как они обе кричат: Мама! Мама!.. Господи!

– Сударыня!.. – позвала ее Лилиа.

Донья Менсиа прикрыла глаза и упала на кровать. По ее вискам тек обильный пот, а исхудавшее тело билось в конвульсиях. В последнее дни маркиза очень тяжело пробуждалась ото сна. Наконец она открыла глаза и при виде двух девушек так обрадовалась, что залилась слезами.

– Бланш, моя любимая Бланш! – прошептала она, обвивая холодными руками шею Лилии. – Тебя они первой пытались у меня отнять!

– Просыпайтесь, мама, – ласково произнесла Хоакина.

– Просыпайтесь, сударыня, – более тихим голосом повторила Лилиа.

Волна дрожи пробежала по телу доньи Менсии.

– Бланш! – со стенанием в голосе произнесла она. – Моя Бланш давно мертва!

Сказав это, она замолчала и замерла, оцепенев от душевной боли. Девушки, опасаясь растревожить ее душу, тоже сидели молча. Через несколько минут донья Менсиа вытерла слезы и попыталась улыбнуться.

За последнее время она очень сильно изменилась. Те, кто не видели ее с того памятного дня, когда ликующие крики свадебной церемонии в замке Гвадалупе сменились траурными стенаниями, теперь не смогли бы ее узнать. Тем не менее ее лицо, поблекшее от свалившихся несчастий, сохранило привычное ласковое и гордое выражение.

Она поцеловала Хоакину и с ее помощью удобно устроилась на кровати. Затем она поманила сидевшую в стороне Лилию и поцеловала ее в лоб.

– Не знаю, почему я так сильно полюбила вас, юная барышня, – сказала она. – Никто, кроме вас, не способен вызвать у меня такие потоки слез.

– Это оттого, что она похожа на нашу любимую Бланш, – заметила Хоакина.

Донья Менсиа положила обе руки на плечи Лилии и со слезами на глазах стала ее разглядывать.

– Зимой Бланш часто приходила по утрам, чтобы разбудить меня, – задумчиво произнесла маркиза, – и тогда ее волосы при свете лампы точно так же отливали золотом… Наверное, я полюбила вас по той причине, что один только ваш вид утешает меня и придает мне силы…

– Сударыня… – попыталась перебить ее Лилиа.

– Молчи! – воскликнула маркиза, страстным жестом прижав ее к своей груди. – Ты хочешь сказать, что больше не придешь? Пойми, мне необходимо страдать. Ты слишком молода, чтобы понять, сколько радости заключено в муке! Мне необходимо постоянно видеть тебя, Хуанита, дитя мое! Пообещай, что ты не покинешь нас!

– Никогда не покину, сударыня, – ответила Лилиа, с трудом сдерживая слезы.

Маркиза вновь обхватила ее голову и прижала лоб девушки к своим губам. Глаза ее были обращены к небу, а сама она, казалось, испытывала восторг.

Хоакина прикрыла глаза и невольно вздохнула. Мать любила ее, но ласкала совсем по-другому. А ведь она была готова отдать последнее за такой материнский поцелуй.

Поцелуй длился долго, очень долго, и наконец донья Менсиа резко оттолкнула Лилию от себя и тоном, исполненным едва заметного лицемерия, спросила:

– Ну а ты, Хоакина, разве ты не хочешь меня обнять?

Маркиза усадила дочь рядом с собой и ласково, но рассеянно, принялась играть локонами ее черных волос.

– Детки мои, – сказала она, дыша тяжело, словно после долгого бега, – меня преследует страшный сон, и когда-нибудь он меня убьет. Неизвестная женщина с ужасным и строгим лицом, неумолимая, как сама судьба, является ко мне и приказывает сделать выбор между Бланш и Хоакиной… Во сне Бланш еще жива… но смерть уже рядом, она стоит за дверью, угрожает и ждет свою добычу… Сны всегда безумны… В моем сне я могу спасти только одну из своих дочерей… а та женщина указывает то на дверь, то на моих детей и повторяет: «Выбирай! Выбирай!..»

Зубы у нее застучали, спутанные волосы опустились на лоб.

– Ужас! Ужас! – воскликнула она, словно видение не отпускало ее и продолжало преследовать.

– Мама, – сказала Хоакина, прижимая руку к сердцу, – надо забыть все это. Сны не имеют значения.

– Иногда они бывают пророческими… – проговорила донья Менсиа, но тут же осеклась и с горечью в голосе добавила:

– Одно меня утешает. Этот сон не был пророческим, потому что у меня больше нет выбора. Бог не оставил мне обеих дочерей.

В отчаянии ее голова склонилась на грудь. Все молчали, и тут в тишине послышался голос старого Андреса.

– Если мне позволят, – сказал он, – то я сообщу вам одну всем известную вещь. Сны, которые люди видят после полуночи, не становятся вещими. В свое время я заплатил немало денег толкователям снов, и, хотя из того, что они мне предсказали, ничего не сбылось, я продолжаю в них верить… А дон Мануэль Сегидильяс, который в Мадриде состоял первым медиком при Богатом Человеке в те времена, когда Испания благоденствовала, а Бог берег Богатого Человека и весь его дом, так вот, дон Мануэль Сегидильяс, ученость которого никто никогда не оспаривал, тот самый, который интересовался, есть ли у нас в погребе херес 1780 года, разлитый по бочкам в тот год, когда в небе висели три кометы, этот самый дон Мануэль Сегидильяс сообщил мне, что ночные кошмары, плохие сны и прочая чертовщина происходят от пустоты в желудке. Как всем известно, природа не терпит пустоты. На этом свете все постоянно стремится к равновесию, без которого реки выходили бы из берегов, а кровь при малейших движениях сочилась бы сквозь поры. Ведь это очевидно, не так ли?

Андрес перевел дыхание, откашлялся и продолжил:

– Были, конечно, у нас в погребе и херес, и малага 1780 года. Все это я принес дону Мануэлю Сегидильяс, чтобы показать ему, что у Богатого Человека всего вдоволь, что он одержит победу над врагами, а Бог сохранит его семью. В общем, спасибо Святой Троице, за то, что я еще не совсем выжил из ума, а говорю я вам все это вот для чего: если хотите спать спокойно, то наполните чем-нибудь ваши желудки. С точки зрения внутренних органов испанские гранды ничем не отличаются от нищих попрошаек, и, если моя благородная хозяйка донья Менсиа соблаговолит съесть это божественно пахнущее крылышко, то я буду готов поклясться своим спасением, что ее сон наладится. А еще я надеюсь, что старому помощнику конюшего разрешат оторвать от курицы эту ножку и использовать ее для личных нужд.

Лилиа забрала у него корзинку, на которую он бросал плотоядные взгляды, выдала ему вожделенную ножку и с помощью Хоакины приготовила завтрак для маркизы, которой давно пора было подкрепиться.

Прежде энергичная и добросердечная донья Менсиа сильно сдала за последнее время. Она горько оплакивала своих погибших детей, но еще тяжелее она переносила пустоту, образовавшуюся вокруг нее после смерти близких людей. Совсем недавно она потеряла последнюю подругу, которую называла своей сестрой, графиню де Шабанель, и теперь у нее не осталось никого, кроме дочери Хоакины.

Отныне вся ее любовь сосредоточилась на одной Хоакине, но, как известно, любовь любови рознь, и нередко донья Менсиа, склонившись над изголовьем спящей дочери, упрекала себя в том, что недостаточно любит свое последнее дитя. Зато, когда появилась совсем незнакомая, чужая, барышня, почти авантюристка, о прошлом которой было известно лишь то, что она удосужилась сообщить, маркиза заметно воспрянула духом. Достаточно сказать, что при виде этой девушки у нее радостно билось сердце, а звуки голоса Лилии заставляли трепетать самые глубокие струны ее души.

И вот теперь она сидела между Хоакиной и Лилией, и девушки наперебой старались ей угодить. Известно, что любовь творит чудеса, и во время своего легкого завтрака маркизе де Кабаниль даже удалось несколько раз улыбнуться. Она поинтересовалась новостями о своем муже маркизе и заявила, что желает быть в курсе всех дел.

Хоакина всячески старалась оградить свою мать от тревожных новостей, из-за которых в голову лезут тяжелые мысли. Поэтому она завела разговор на самые мирные темы, но внезапно их беседа была прервана ворвавшимися в комнату звуками, которые больше всего были похожи на тяжелую мерную поступь марширующих солдат.

Лилиа встала и подошла к открытому западному окну, расположенному непосредственно над потерной. Это окно выходило на дорогу, проходившую через горы. Девушка вышла на балкон, выглянула наружу и увидела какую-то темную массу, довольно быстро передвигавшуюся в кромешной тьме.

Ночь была безлунная, но, когда движущаяся масса оказалась у подножия башни, Лилиа смогла разглядеть французские мундиры и заметила, что в центре колонны четырех человек несли на носилках.

Лилиа вернулась в комнату, поцеловала маркизе руку и сказала:

– Сударыня, у вас появились друзья, которые окажут вам всяческую поддержку. Мне же необходимо срочно покинуть вас, а когда мы вновь увидимся, с вашими неприятностями уже будет покончено. До вечера!

– Ты опять покидаешь нас, Хуанита, – ответила опечаленная маркиза. – Опять тайны и опять расставание!

Она притянула к себе Лилию, но тут же обернулась к Хоакине и сказала:

– Но ведь ты не оставишь меня!

– Конечно, мама! – ответила девушка. – Я всегда буду с вами.

Хоакина проводила Лилию до двери, и та, уходя сообщила ей:

– Теперь Эктор де Шабанель свободен, сеньора, и ваше поручение будет выполнено.

Читатель, конечно, помнит проделанное в земле отверстие, через которое валил толстый столб дыма. Когда-то запах этого дыма привел в восторг возвращавшегося с рыбалки Малыша Эсташа. Так вот, если пролезть в это отверстие, то можно попасть в обширные погреба монастыря Святого Франциска. Здесь издавна размещалась кухня, которая со стародавних времен обслуживала сначала рыцарей, современников Сида, а затем монахов, принадлежавших к самому богатому ордену королевства Леон.

На этой кухне до наших дней сохранились великолепные печи, огромные дымоходы и циклопического размера кастрюли, в которых в прежние времена варили знаменитый монастырский супчик. Но теперь ими никто не пользовался. Прямо на полу погреба горели костры, над ними были установлены металлические треноги, а к треногам были подвешены огромные котелки, в которых что-то кипело.

Ни одна нация не демонстрирует такую же безграничную преданность своим обычаям, какая свойственна потомкам рассеянного по земле племени. Его самоназвание звучит, как рома, а мы, европейцы, называем их в разных странах по-разному: цыганами, египтянами, богемцами, гитанами и т. д. Это бродячее племя сосредоточило в себе огромное количество пороков и небольшое количество добродетелей, проистекающих из его склонности к бродяжничеству или, если вам будет угодно, из любви к безграничной свободе.

Безграничная свобода сама по себе порождает и добродетели, и пороки. Правда, цыгане не склонны отличать порок от добродетели, и, если порок наилучшим образом способствует удовлетворению их материальных потребностей, то они, не задумываясь, отдадут предпочтение пороку.

Лукавство у них прекрасно сочетается с прямодушием, которое как две капли воды похоже на откровенную наглость. Добавим, что это единственная на земле нация, которой неведома идея Бога.

При этом они исповедуют культ, представляющий собой разновидность мистического материализма, объектом которого является природа в целом, не воплощенная ни в образах, ни в предметах. Каждое цыганское племя по-своему обожествляет природу и может поклоняться либо воздуху, либо воде, либо огню. Возможно, нас обвинят в прозаизме, поскольку эта нация многократно воспевалась поэтами, но тем не менее мы намерены утверждать, что предметами их обожания являются не сами по себе воздух и вода, а плоды, произрастающие и зреющие в результате питательного воздействия воздуха и воды, и не сам по себе огонь, а пища, приготовленная с его помощью.

Евреи, как известно, поклонялись тельцу, потому что он был золотым. Цыгане ни в малейшей мере не гнушаются золотом, но они более охотно поклонялись бы тому же тельцу, если бы он был насажен на вертел или варился в большом котле. Они на свой манер склонны к философии, и по этой причине им чужда скупость, поскольку скупость противоречит философскому здравомыслию и является самой глупой из всех человеческих страстей. Золото же они любят не само по себе. Любовь к золоту проистекает у них из любви к вещам, которые за это золото можно купить.

Те, кто изучали повадки цыган, заселивших обширные пространства в Англии, Испании, Италии и в особенности в задунайских странах, наполовину христианских и наполовину мусульманских, где они составляют значительную часть населения, отмечают, что для цыган характерны два противоположных качества: способность стойко переносить лишения и необузданная чувственность.

Кто-то скажет, что из такого человеческого материала получаются настоящие герои. По этому поводу заметим, что цыгане действительно могли бы сойти за героев, если бы их можно было считать людьми.

В действительности это дикие звери, способные вести себя героически.

То немногое, что мы знаем об их тщательно скрываемых традициях, представляет собой набор абсурдных ритуалов и сомнительных истин. Впрочем, то же самое можно сказать и о традициях других народов. Вся их мудрость заключена в требовании жить невзирая ни на что. В том враждебном окружении, в котором они существуют и кочуют, выполнение этого требования подчас становится непростой задачей. Один из цыганских законов запрещает им смешиваться с людьми. Это говорит о том, что цыгане точно понимают, кем они являются, и ни под каким видом не желают становиться частью рода людского, который они презирают.

У цыган нет письменности и среди них нет людей, склонных к словесности, хотя некоторые уверяют, что их своеобразный язык очень экспрессивен, гармоничен и богат образами. Никому не ведомы книги, написанные цыганами, однако у них существует некая разновидность поэзии, которая передается от отца к сыну, а песни, которые они поют, явно не так просты.

Что касается загробной жизни, то в этом вопросе их верования достаточно хорошо известны. Цыгане восприняли кое-какие постулаты учения Пифагора и полагают, что человеческое тело (которое, в их представлении, начисто лишено души) возвращается в землю и, в зависимости от того, как человек прожил свою жизнь, становится либо травинкой, либо железной рудой, либо водорослью, либо жемчужиной, либо грязью, либо каплей воды, либо алмазом.

Они полагают, что та или иная посмертная участь не может считаться ни наградой, ни наказанием. Это просто лотерея, в которой песчинка может считать себя проигравшей, а кусок горного хрусталя выигравшим. Человек живет так, как ему предначертано судьбой, и точно так же умирает. В этом смысле и человек, и камень одинаково свободны и равноценны.

Загадки цыганского рода являются тем самым пастбищем, на котором могли бы пастись многочисленные исследователи, увлеченные познанием аномального. Но, к сожалению, исследователи любят только короткую траву, растущую на уже протоптанных тропинках. В своих поисках они так же смелы, как и вездесущие англичане, ежегодно пытающиеся залезть на давно покоренный Монблан. А еще они проницательны, как те же самые англичане, которые ежегодно совершают паломничество в Ферне[69] и в который раз покупают там трость Вольтера. Как и англичане, они не спешат открывать Америку, поскольку еще не вышел в свет достойный путеводитель.

Жизни цыган посвящено немало книг, которые считаются весьма учеными и обогащающими нас истинными знаниями. В связи с этим можно сказать, что путь от незнания к знанию точно так же устлан этими книгами, как дорога в ад вымощена добрыми намерениями.

А тем временем цыгане и в XIX веке остаются такой же загадкой, какой они были во времена Людовика Святого.

Ныне, как и прежде, они обожают бродяжничество и упрямо держатся за свои обычаи. Для них по-прежнему характерно повальное невежество, хотя встречаются и вполне культурные цыганские семьи.

Их можно встретить под крышей дома, но это большая редкость, и к тому же в доме они ведут себя точно так же, как и на открытом воздухе. Если по каким-либо причинам им вздумается задержаться на несколько дней в заброшенном доме, то жить они предпочтут во дворе, а если из соображений безопасности им придется переместиться внутрь дома, то в этом случае они выберут погреб, лишь бы только не дышать воздухом помещений, в которых жили люди.

В бывшей кухне монахов монастыря Святого Франциска, которых еще называли серыми монахами, еда в котелках варилась на достаточном удалении от потухших печей и холодных дымоходов. Таково правило, установленное цыганами. Тем самым они хотят показать людям, что испытывают к ним такое же презрение, какое люди демонстрируют цыганам. Одна мысль об использовании предмета, к которому прикасался человек, вызывает у них непреодолимое отвращение. Такое отвращение должно было бы помешать им заниматься воровской профессией, но тут уж ничего не поделаешь, потому что воровство – это и есть их жизнь. Воровство для цыган – это одновременно искусство, слава и страсть. Воровство подобно сияющему ореолу вокруг имени рома.

За каждым котелком на цыганской кухне следили одна или две старые ведьмы. Каждая из них сидела по-восточному на корточках и держала в руке длинный шест, которым шевелила дрова и регулировала жар костра.

Повсюду шныряли вечно голодные ребятишки, и этими же шестами их с трудом отгоняли от котелков. В искусстве воровства малышам не было равных, и они могли играючи вытащить из кипящего варева целую курицу или индюшку.

Кухня сообщалась с жилыми помещениями, устроенными более глубоко в земле, а также с кладовыми, огороженными особо толстой стеной, в центре которой была пробита большая брешь.

За брешью находилась крипта[70]. Она была частью часовни, являвшей собой великолепный пример испанской ранней христианской архитектуры. Мощные опоры часовни, все еще украшенные позолотой и росписью, поддерживали круглый свод, расписанный золотыми звездами по ярко-голубому полю. Опоры и поныне оставались такими же крепкими и невредимыми, какими были в день завершения строительства.

А вокруг светилось море огней и шумела огромная праздная толпа. Подземелье освещалось большим количеством свечей, факелов и ламп, как свисавших с потолка, так и установленных на подставках. Многие из этих ламп были изготовлены из дорогих материалов, отличались искусной отделкой и, конечно же, были где-то украдены.

Одни жители подземелья выпивали в различных закутках, другие танцевали. Несколько красивых девушек беседовали в стороне со своими тощими, чернявыми, странно разодетыми любовниками. Казалось, что женщины пользовались здесь гораздо большим авторитетом, чем мужчины.

Несколько певиц натужно распевали романсы, аккомпанируя себе на мандолинах. Молодежь обоего пола тренировалась в воровстве, используя для этого специальный покрытый колокольчиками манекен, который здесь называли Человеком. В прежние времена похожие чучела устанавливали для сыновей рыцарей, тренировавшихся в искусстве владения копьем.

Некоторые сбились в кучки и бросали кости, следя за ними жадными дико сверкающими глазами. Здесь ни одна рука, за исключением рук гитаристок и следящих за огнем старых ведьм, не была занята полезным трудом. Работа для цыган равносильна утрате собственного достоинства. Приходится признать, что в этом вопросе истинные испанцы полностью согласны с мнением цыган.

Оказавшись в подземном убежище, вы были бы удивлены прекрасным физическим состоянием жителей цыганского табора и высоким качеством тканей, из которых были сшиты странные костюмы мужчин и изящные туалеты женщин. А еще удивляли сияющие благополучием лица присутствующих и обилие разнообразных предметов обихода.

Часто приходится слышать, что цыгане проклятый народ, для которого жизнь на земле равнозначна чистилищу. Если это так, то для обитателей монастырского подземелья явно было сделано исключение. Либо им разрешили сделать перерыв в их мучениях, либо само чистилище превратилось в место для кутежа, из которого изгнали всех демонов-мучителей.

Вино, льющееся рекой из бурдюков и бутылок, неслыханная элегантность молодежи и, главное, щедрое освещение были явными признаками того, что семейство детей фараоновых, принадлежащее к роду железного кольца, наконец-то нашло свой рай на земле.

Все здесь считалось в порядке вещей: и изобилие табака, ароматный дым которого распространялся по всему подземелью, и собаки, отворачивающиеся от паштета и отказывающиеся есть белый хлеб (а ведь это были цыганские собаки!), и котелки, в которых варилось так много еды, что с них слетали крышки.

В те времена для каждого бандита и цыгана Иберийский полуостров действительно превратился в Кокань, земной рай и страну с молочными реками и кисельными берегами. Вся Испания умирала с голоду, но воры безнаказанно ловили рыбку в мутной воде и держали несчастных крестьян за баранов, которых следовало стричь.

Полиция прекратила свое существование, армия постоянно воевала с французами и ее совершенно не беспокоила общественная безопасность, а что касается защитников-англичан, то они, выполняя распоряжения своего главнокомандующего, закрывали глаза на творившиеся безобразия и водили дружбу с ворами разных мастей, стараясь превратить их в шпионов.

Английский главнокомандующий питал страсть к шпиону; он сеял шпиона, поливал, взращивал и собирал обильную жатву. То было его призвание и истинное безумство. Если бы он, подобно Цезарю, написал записки об испанской войне, то обязательно провозгласил бы такую истину: в военном деле солдаты являются излишеством.

Разорение страны было поставлено на широкую ногу. Война пóходя опустошала замки и монастыри и высасывала из деревень всех трудоспособных мужчин.

Если по счастливой случайности в доме еще оставались жильцы, то ими были только старики и женщины. Грабители окончательно перестали таиться и делали свое дело открыто, средь бела дня, нисколько не смущаясь. Отныне они были полноправными хозяевами страны.

Неподалеку от входа в крипту под семирожковой лампой, от одного вида которой захватило бы дух у любого антиквара, заседал inter pocula[71]совет племени. Он обсуждал проблемы, касающиеся всего табора. В последнее время племя, как всякая процветающая община, становилось все более многочисленным, и в нем уже насчитывалось более трехсот соплеменников. Совет племени состоял из двенадцати родоначальников, которые считались здесь очень важными персонами и выделялись величественными манерами и почтенным видом.

Почти все они были зрелыми мужчинами и отличались такими своеобразными лицами, какие лучше не встречать на большой дороге. Однако председателем совета была довольно молодая женщина, одетая в столь пестрые и мерзкие лохмотья, что я даже не берусь их описать. Лицо у женщины было абсолютно круглое, а уши вывернутые и висячие, как у охотничьей собаки. Нос у нее был до того коротким, словно его и не было вовсе, а щелочки глаз были ýже, чем у китаянки.

Не исключено, что такое лицо и абсолютно лысая голова достались женщине от природы, но более вероятно, что над ее обликом поработали чьи-то искусные руки. Из-за своего лунного лика женщина получила прозвище Луна. В цыганском синедрионе она пользовалась непререкаемым авторитетом, в основе которого не было и следа поклонения или чьего-то пристрастия. Вообще, заработать авторитет у детей фараоновых не так-то просто. Здесь все решается по справедливости, и отношение к каждому члену общины зависит от того, какова в действительности ему цена.

Цена Луны была очень высока. На ярмарках только за то, чтобы взглянуть на нее, надо было заплатить один мараведи[72]. Цыгане уверяли доверчивых крестьян, что она родилась на Луне, была изгнана c небесного светила, но продолжала носить на земле его имя. Пока толпа, раскрыв рты, созерцала это чудо, подающая надежды цыганская молодежь опустошала карманы ротозеев. Во время ярмарок Луна могла собрать за день и положить в железное кольцо от двух до трех сотен реалов.

Железное кольцо, которое во время заседаний совета лежало у ног Луны, считалось символом чрезвычайно таинственной и возвышенной цыганской философии. К сожалению, мы, ввиду своего невежества, вынуждены ограничиться лишь вульгарным описанием его практического применения. Выглядело кольцо, как большой железный круг, весивший порядка тонны. Его использовали в качестве своего рода сейфа или копилки и почитали, как святыню, без которой невозможен справедливый дележ наворованного.

Кража за пределами кольца считалась почетным делом, но воровство внутри кольца расценивалось, как святотатство. За такое немедленно карали смертью. Все это лишний раз свидетельствует о том, что в любом, даже самом разнузданном, сообществе существуют свои правила и свой закон.

Ежевечерне, после подведения итогов трудового дня, каждый рома кидал свою добычу в середину железного кольца, а человек, считавшийся в племени самым честным, раздевался догола (чтобы никто не заподозрил его в жульничестве) и специальными щипцами по справедливости делил наворованное.

Во время этого действа Луна восседала в массивном кресле и покуривала трубку. Она неизменно была пьяна. Рядом с ней сидел на корточках какое-то чудной тип в английском полковничьем мундире. На фоне яркой ткани мундира его худое землистое лицо выглядело, как маска. За этим человеком закрепилась кличка адмирал Кастилии. По правую руку от адмирала восседал смазливый командор Алькантары, который слыл сердцеедом и демонстративно кутался в шаль французского производства.

По левую руку от адмирала неизменно находилась племянница Магомеда. Ее авторитет зиждился на умении ловко воровать маленьких детей, за которых родители платили выкуп. Здесь же находились астролог, фармацевт, изготавливающий приворотные зелья, и еще несколько важных персон, которых мы не станем упоминать, хотя они, несомненно, этого заслуживают.

Но истинный вождь племени никогда не показывался перед своим народом. Упомянутый нами совет играл в племени роль кабинета министров, а самодержец всегда оставался в тени и пребывал в величественном одиночестве.

В дальнем углу крипты на возвышении, огороженном ржавой решеткой, прямо на голых плитах, прислонившись к последней ступеньке заброшенного алтаря, сидела на корточках женщина. Выражение ее лица было строгим, а черты лица удивительно правильными.

Пышные белоснежные волосы женщины были разделены пробором на две равные части, ее лоб избороздили многочисленные глубокие морщины, нос у нее был орлиный, рот, изломанный старческими складками, сохранял властное выражение, взгляд черных подвижных глаз был жестким и пронизывающим, а посадка головы гордая и прямая.

Судя по длине ее торса, она была очень высокого роста. Старейшины племени уверяли, что когда-то она была до того красива, что все богачи и испанские гранды валялись у нее в ногах и умирали от любви.

Много лет тому назад цыгане железного кольца признали ее своей королевой. Звали ее Антиох-Амур по прозвищу Высокая Женщина.

Известно, что все люди, зарабатывающие на суевериях, сами являются суеверными. Чтобы заработать, они прибегают к обману и в результате сами оказываются обманутыми. Вот и под сводами монастыря Святого Франциска не было ни одного цыгана, который искренне и свято не верил бы в пророческие способности Высокой Женщины. И, как нетрудно догадаться, она и сама в них верила.

Перед ней на плитах был разложен костер. Над головой с высокого свода свисала длинная нить, к которой была привязана мертвая птица. Она медленно вращалась под действием потоков воздуха, разгуливающих по подземелью. Рядом с женщиной стояла массивная хрустальная ваза, наполненная чистой водой, а в высохшей руке она держала над огнем большую железную ложку, в которой плавился свинец. Время от времени расплавленный свинец сбрасывался в воду, и тогда в подземелье слышался хлопок, сопровождавшийся громким шипением.

Сбросив свинец, Высокая Женщина подзывала к себе юношу по имени Андази. Он был красив, как женщина, одет во все белое и держал в руке потухший факел. Юноша зажигал факел от пламени костра и держал его над вазой, а в это время Антиох-Амур сосредоточенно расшифровывала таинственные знаки, которые охлажденный металл оставлял на дне хрустальной вазы. Считалось, что таким способом какой-то невидимый оракул изъяснялся с ней на неведомом языке, понять который была способна лишь пророчица.

По окончании действа Андази гасил факел, задувая его в сторону востока, и отходил в сторону, а Высокая Женщина предавалась медитации.

Беспокоить Высокую Женщину было строжайше запрещено. Всем жителям подземелья разрешалось входить в крипту только во время дележа. В остальное время мало кто осмеливался бросить любопытный испуганный взгляд на брешь в толстой стене. Что касается членов совета, то они ничего не боялись, не страдали любопытством и лишь умолкали, когда расплавленный свинец с шипением падал в холодную воду.

Во время одной из таких пауз адмирал Кастилии пробормотал:

– Похоже, что сегодня металл не желает раскрывать свой секрет. Андази уже пять раз зажег и погасил факел, а Высокая Женщина так и не заговорила.

– У нас еще есть время, – отозвалась Луна и вылила в свой огромный рот содержимое стакана с пряным вином.

– Теперь мы можем спать спокойно, – заявил командор Алькантары, кокетливо поправляя шаль. – В прошлом расплавленный свинец сообщал, что к нам могут нагрянуть люди из Санта-Эрмандады или альгвазилы. Но сейчас Эрмандада, это Святое братство правопорядка, отправилась вслед за Святой инквизицией и нам не интересна ее судьба, а альгвазилы заняты только тем, что изымают имущество у офранцузившихся… Могущественная председательша, расскажите нам о том, как вы жили на Луне.

– Вино там дрянное, – добродушно ответила луноликая. – Его даже сравнить нельзя с хересом или аликанте.

– Говорили, что завтра нам предстоит работа в замке Кабаниля, – воскликнул астролог. – Вот где можно пополнить запасы нашего винного погреба!

– А кто это говорил? – спросила племянница Магомеда.

Она на секунду задумалась и добавила:

– В замке Кабаниля я украла своего первого ребенка… Давно это было!

– Ребенка маркиза? – спросил командор.

– Я восемнадцать лет храню это в тайне, – отозвалась племянница Магомеда, уронив отяжелевшую голову на колени. – Теперь и подавно я не стану раскрывать свой секрет.

– Храни сколько хочешь свой секрет, кормилица. Ребенок уже большой, если он еще жив, а ты в то время была красивой девицей… А кто сегодня был в замке Кабаниля?

– Я, – ответил командор. – Разве вы не видели, как я бросил в кольцо двадцать унций золота?

– А кто тебе дал эти двадцать унций золота?

– Старый знакомый Высокой Женщины… Кто-нибудь помнит ту авантюру в Гибралтаре?

– Это я отнесла красивую блондинку в фелуку, – отозвалась Луна.

– А кто был в фелуке?

– Какой-то мерзавец. Я сроду не видала такой гнусной физиономии.

– Луна, – с нажимом произнес командор, – тебе ли судить о красоте человеческого лица?.. Так вот, сейчас замком Кабаниля владеет тот самый португальский контрабандист, который был на фелуке. Он и дал мне двадцать унций золота.

Послышалось удивленное перешептывание.

– А почему, – спросили его, – он дал тебе двадцать унций золота?

– Потому, что, братья, он очень хитрый негодяй. Он боится англичан и не осмеливается напасть на жену и дочь старого маркиза Бласа, которого посадили в тюрьму в Талавере… Мне смешно смотреть, как они пожирают друг друга. Вот увидите, мы еще прищемим хвост последнему из них. Он хочет добраться до дочери Кабаниля и до его сокровищ, но так, чтобы не запятнать себя. Поэтому он надумал взбунтовать местных жителей. Но, на его беду, во всей округе остались только женщины и дети… Потому-то мы ему и понадобились. Он хочет, чтобы мы изобразили бунт испанцев.

– А что говорит Высокая Женщина.

– Высокая Женщина пока ничего не говорит.

Внимательно слушавшая его племянница Магомеда спросила:

– У девушки, о которой ты говоришь, черные волосы и смуглая кожа?

– Меня эта девушка интересует не больше, чем разбитая бутылка, – ответил командор Алькантары. – Я заглядывался на девиц, когда ты еще только воровала своего первого младенца. Теперь я солидный человек и занимаюсь серьезными вещами. Я тщательно изучил этот старый добрый замок, в котором еще остается много замечательных вещей. Теперь я мечтаю, чтобы португалец хоть ненадолго открыл нам его двери. Мы нанесем туда визит вежливости и нам, уверяю вас, хватить полфунта воска, чтобы сделать слепки со всех замков.

Свинец с громком хлопком плюхнулся в вазу с водой, и Высокая Женщина позвала:

– Андази!

– Я восемнадцать лет храню это в тайне…

Едва зажегся факел, как Антиох-Амур тут же разглядела на дне вожделенные знаки. После этого она взглянула на птицу, вращавшуюся на конце нити.

Сразу вслед за этим она хлопнула в ладоши. Послышался звук, напоминающий треск сухого пергамента.

Все присутствующие в крипте поднялись. Луна отложила в сторону свою длинную трубку и спросила:

– Какие будут указания от нашей матери?

В подземелье разом стихли все голоса, и наступила мертвая тишина.

– В камышах на кастильской дороге поставили часового? – спросила Высокая Женщина.

– Мать, там находится мой сын, – ответила Воровка детей.

Со всех сторон послышался шепот:

– Она увидела, как кто-то приближается с южной стороны.

– Женщина, если твой сын заснул на посту, то он будет наказан – строго сказала Антиох-Амур.

Едва она закончила фразу, как по долине разнеслось пронзительное завывание, похожее на крик ночной птицы.

Вновь повисла тишина. Каждое новое доказательство ясновидения королевы производило на цыган сильнейшее впечатление.

– Ну, хорошо, – смягчилась королева. – Молодой человек был начеку.

Многие уже успели схватить мушкеты.

– Оставьте оружие! – приказала Высокая Женщина.

Затем она добавила:

– Пусть два сеньора выйдут наружу и с почтением встретят гостя. В его жилах течет кровь египетских королей.

Когда Черный Комин после разговора с гонцом вышел из палатки и отправился через поле в сторону гор, его узнал солдат Макферсон. Но подполковник не обратил на него внимания, поскольку знал, что солдаты давно привыкли к его таинственным ночным прогулкам. Скрывал он только цель своей вылазки.

Пройдя мимо родника Сан-Хулиан, он двинулся по тропе, ведущей к берегу реки Тьетар[73], а потом минут пять быстрым шагом шел по берегу. На повороте дороги он неожиданно скрылся в купе стоявших за обочиной олив, затем остановился и стал озираться и прислушиваться. Все было тихо. Не было слышно ничьих шагов. Но он еще какое-то время выжидал и, лишь убедившись, что все спокойно, решительно зашагал по полю в направлении горной тропы.

Опустив голову и испытывая стеснение в груди, лэрд де Комин шел по залитой лунным светом тропе. Его преследовали все те же духи, которые еще на родине, в Бен-Невисе, не давали ему покоя по ночам. Он еще больше ускорил шаг, словно пытался сбежать от обуявшего его страха. Время от времени Комин останавливался и напряженно вслушивался в гнетущую тишину. В такие моменты его сердце начинало стучать до того громко, что он еще больше пугался.

А ведь он был храбр. Его боевые товарищи могли поклясться, что в жизни не встречали такого отважного воина. Но что может сделать клинок против тех, кого опасался лэрд де Комин?

Он готов был пожертвовать своим кошельком и месячным жалованьем в придачу, лишь бы не появляться в одном ужасном месте, от воспоминания о котором у него леденела кровь. Но там, где он шел, не было обходных дорог, а все горные тропы, словно бегущие к реке ручейки, стекались к скалистым уступам, окружавшим замок Кабаниль.

Потому и шел лэрд де Комин по единственной тропе, которая вела его к месту, через которое он непременно должен был пройти.

Выпитый женевер туманил его взгляд, но совершенно не согревал сердце.

Наконец он добрался до ущелья, в котором квадратные башни Кабаниля нависали над округой, загораживая собой все окружающее пространство. Где-то на равнине ярко светила луна, а здесь было царство непроглядной тьмы. Рука Комина безотчетно потянулась к кобуре. Он выхватил пистолет и вновь ускорил шаг.

В определенной точке горная дорога раздваивалась, и ее ответвления, как могло показаться людям несведущим, огибали замок слева и справа. Но левое ответвление дороги вело в тупик, образованный скальной стеной, примыкавшей к крепостному валу. Из рассказа курьера нам хорошо знакомо это место. Именно здесь бедняжка Бланш сбросила с крепостной стены шелковую лестницу, причем сделала это в тот самый момент, когда чья-то умелая рука нанесла Сезару де Шабанелю удар кинжалом.

Добравшись до места, в котором было совершено нападение на Сезара, лэрд де Комин почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он отвел взгляд, но сковавший его страх был так же прилипчив, как и угрызения совести. Внезапно Комин увидел тень, скользнувшую вдоль крепостной стены. Он бросился бежать и бежал до тех пор, пока не обогнул башню Фердинанда Католического.

Здесь его гордость наконец взбунтовалась против проявленной слабости. Он обернулся и взглянул на пройденный путь. Тут же возникло желание повернуть обратно, но на это не хватило решимости, и он, изрыгнув проклятье, двинулся в прежнем направлении.

Выйдя на равнину, он взбодрился и подошел к руинам монастыря Святого Франциска с высоко поднятой головой.

Дорога среди каменных обломков была хорошо ему известна, и он уверенно направился к бывшему крыльцу древнего монастыря. Там его ждали два человека, завернутые в плащи. Точно такой же плащ был на Комине. Встречавшие обратились к нему на языке, который не был ни испанским, ни французским, ни английским, ни шотландским. На этом языке мужчины сказали:

– Добро пожаловать, наш брат и господин.

Он ответил им на том же языке:

– Мир вам, братья и господа. Отведите меня к Высокой Женщине Антиох-Амур.

Двое сыновей фараоновых, одним из которых был адмирал Кастилии, а другим командор Алькантары, помогли ему спуститься по ступенькам и провели между рядами цыган, которые стоя приветствовали гостя. Все трое остановились перед входом в крипту.

Лэрд де Комин пролез в брешь, и она тут же задернулась упавшим сверху занавесом, который отгородил его от оставшихся снаружи адмирала и командора.

Крипта освещалась одним лишь костром, на котором Высокая Женщина плавила свой свинец. Сама она не сменила позу и по-прежнему сидела на корточках, прислонившись к последней ступени алтаря. На ее лице в красном отблеске костра контрастно пролегла граница между светом и тенью. Глаза королевы были уставлены в пустоту, а выражение лица оставалось мрачным и строгим.

Лэрд де Комин твердым шагом пересек крипту. Здесь он ничего не боялся. Комин поднялся по ступенькам, прошел по возвышению и остановился у костра.

Встав напротив королевы, он произнес:

– Приветствую вас, Антиох, мать моя.

Только когда он заговорил, Высокая Женщина удосужилась взглянуть на него.

Голос, которым она ответила, был еще более мрачным, чем ее взгляд.

– Приветствую вас, Фарес, сын мой.

После этих слов лэрд де Комин снял наконец плащ, за воротником которого он все это время прятал лицо. От быстрой ходьбы на его висках блестел пот, но он по-прежнему был очень бледен. Пронизывающий взгляд Высокой Женщины лишь скользнул по его лицу. Она сказала:

– Ночные часы нехороши для тех, кто пролил кровь, даже если это было сделано для отмщения.

– Мы здесь одни? – спросил Черный Комин, тщетно пытаясь свыкнуться с окружающей полутьмой.

В этот момент с железной ложки свалился расплавленный свинец.

Антиох вместо ответа позвала:

– Андази!

Одетый во все белое молодой человек исполнил свои обязанности, задул пламя в сторону востока и исчез, при этом занавес на бреши даже не шелохнулся. Комин проводил его взглядом и сказал:

– Если мы не одни, то я не смогу говорить.

– Тогда не говори, Фарес, – ответила Высокая Женщина. – Эта ночь послужит и мне, и тебе, потому что в наших жилах течет одна и та же кровь. В каждое мгновение судьба раскрывает какой-нибудь новый секрет. Вспомни, как бывает в августе, когда с неба падают звезды, и с каждым таким падением угасает чья-нибудь жизнь. Момент сейчас благоприятный, и я завершу обряд еще до восхода солнца.

– Значит, ты доверяешь этому молодому человеку?

– Я никому не доверяю… Но разве ты забыл гэльский язык?

– Мать, – немедленно ответил Комин на шотландском языке, – что ты сделала с теми девушками, которых я оставил у тебя?

– Ты имеешь в виду невестку Менсию де Кабаниль и ее дочь?

– Мать, я говорю о Жанне и Бланш.

На лице Высокой Женщины появилось выражение холодного безразличия.

– Они мне нужны для мести, – ответила она. – Моя месть – это мое дело. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что, мать, от вашего ответа зависит моя жизнь.

– Ты так же держишься за жизнь, как и вся твоя новая семья?

– Я дорожу честью, состоянием… будущим моей дочери.

Губы Антиох растянулись в горькой улыбке.

– Честь, состояние, будущее, – повторила она. – Для меня эти слова ничего не значат.

Внезапно морщины на ее лбу стали еще глубже, и она продолжила:

– Честь! Люди каждый раз произносят это слово, когда изрекают свои гнусные наставления. А вот у нас нет чести. Ты сказал состояние! Это цена, за которую продают то, что люди называют душой. Но мы, в отличие от них, живем сегодняшним днем. Мы не знаем, что было вчера и плюем на то, что случится завтра. У нас нет души и нам не нужны богатства. Будущее! Знаешь ли ты, Фарес, сколько часов отделяют нас от небытия?

Комин вздрогнул и пробормотал:

– А вы, мать? Вы это знаете?

Затем, призвав все свое мужество, он, не дожидаясь ответа, произнес:

– Я всегда действовал так, как вы мне советовали. Вы говорили мне, что одна из звезд на небе расположена выше моей звезды, и это звезда моего врага. Профессия солдата обучила меня военной хитрости. Я мог бы убить Жанну и Бланш, но предпочел оставить их в качестве заложниц. Теперь мне предстоит столкновение с вражеской звездой, которая расположилась на небе выше моей звезды. Поэтому мне нужны мои заложницы. Я пришел, чтобы просить вас вернуть их мне.

Антиох-Амур положила на каменную плиту ложку, в которой застыл свинец.

– Ты теперь не наш, – прошептала она. – Ты убил, потому что тебя обуяла жадность, и просишь вернуть заложниц, потому что тебя гложет страх. Ты стал человеком!

– Я убил из-за своей дочери! – воскликнул Комин. – Моя дочь живет в моем сердце!

– Ты лжешь! – с непередаваемым презрением произнесла Высокая Женщина.

Глаза ее подернулись поволокой, словно она предалась приятным воспоминаниям. Затем она продолжила:

– Ты тоже жил в моем сердце! Я была совсем молодой, а ты был воплощением моего материнского счастья. У меня был сын, и я все готова была сделать для него, даже передать ему бессмертное знание, доставшееся нам от наших предков. Совесть меня не мучила, хоть я и отдала свою молодость человеку, который не был близок мне по крови. Я стала женой христианина, врага, которого моя мать велела мне ненавидеть. Я стала женой Богатого Человека, дона Бласа де Кабаниля… Я любила его, а он со слезами на глазах клялся мне в вечной любви…

– Мать, вы уже говорили мне об этом, – сурово и нетерпеливо перебил ее Комин.

– Старые люди всегда все повторяют, сын мой. Выигрывает тот, кто внимательно их слушает, потому что секреты слетают с губ постепенно, капля за каплей. Только так незнание смешивается со знанием. Вспомни, в тот день, когда я сообщила тебе имя твоего отца, ты в своем слепом бунтарстве воскликнул: «Мать, вы мне это уже говорили!»

– Вы правы, – пробормотал Комин, сложив руки на груди. – Сейчас я очень спешу, но готов слушать.

– В те годы Блас де Кабаниль был еще несовершеннолетним и находился под опекой, – заговорила Антиох. – Его семья была очень богатой и влиятельной. Я тоже пролила кровь, но я не смыла ее со своих рук и горжусь этим. Разве наш закон отрицает месть? Я убила опекуна Бласа, который был отцом моей соперницы. Моя соперница родила красивых детей… Я не имею в виду донью Менсию, потому что Кабаниль по возрасту годится ей в отцы… Я говорю о том, что было давно… Эти красивые дети умерли… как и моя соперница. Я поступила правильно. Я имела на это право… Менсиа появилась позже. Она тоже заняла мое место. У меня есть право мстить Менсии де Кабаниль, и я заставлю ее страдать!

Эти слова были произнесены громким голосом и с дикой яростью. Антиох-Амур вздернула голову и широко раскрыла глаза. Она ни в чем не раскаивалась. Она была горда тем, что последовала главной заповеди своего народа.

– Люди из его семейства были сильны, – продолжила Антиох. – Они воспользовались моей слабостью и напали на меня. Они сами совершили преступление, в каких обычно обвиняют нас: в тот раз христиане украли ребенка у цыганки! Блас уехал в дальнее путешествие и забыл обо мне. Ребенка увезли далеко за море. И что оказалось? Оказалось, что твои якобы благородные шотландцы продают все, что можно продать: тот, чье имя ты носишь, продал все, что у него было, включая еще не остывшую колыбель своего первенца, который незадолго до этого умер… Он был бедным шотландским дворянином, разорившимся из-за собственного упрямства, потому что ему непременно хотелось, чтобы на троне сидел именно такой король, а не другой, хотя между тем и другим не было никакой разницы, и чтобы в молитвах произносились такие слова, а не другие. Для них это, видите ли, стало поводом к войне! Не правда ли, жалкий тип? Звали его Манро, лэрд де Комин.

И вот за небольшие деньги ты был признан его старшим сыном. А я потратила двадцать лет на то, чтобы найти тебя. Ты уже успел отрастить бороду, и у тебя подрастала дочь. Я поведала тебе историю твоего рождения. Перед тобой открывался прямой и свободный путь, которым прошли твои предки. Но ты уже успел заразиться рабством. У тебя уже была честь, эта гордыня, порожденная злом. У тебя уже были амбиции, которые ничем не отличаются от детского желания обладать погремушкой. Ты верил в Бога, который не наказывает за преступления. Ты уже был человеком. Ты был потерян для меня, и я покинула тебя.

Прошло еще пятнадцать лет, Фарес, и мы нашли друг друга. В твоей бороде уже было много седых волос. Вокруг твоих глаз появились морщины. Тебя поразило безумие, свойственное твоим соотечественникам: ты обладал ясновидением, и тебе казалось, что ты все видишь лучше других.

Ты принял решение мстить нашим врагам, и это было правильное решение. Ты похитил их дочь и обрек ее на жалкое существование в бандитском гнезде в Арагоне. Это было правильно. Но на этом ты не остановился, потому что создан ты не для мести. Ты создан для жадности, потому что ты человек! Место похищенной дочери в доме врагов заняла твоя дочь. Плоть от твоей плоти, Фарес! По какому праву ее тоже обрекли на страдания?.. Молчи! Я знаю, что ты ответишь… Тебя, видите ли, ограбили, у тебя отняли наследство твоего отца, отняли поместья Кабаниля, которые считаются самыми дорогими в Европе. Ты хотел, чтобы они достались твоей дочери, ведь так?

– Так и есть, – сказал Комин. – Я и сейчас этого хочу.

– И тогда ты пришел ко мне за советом. В тот момент ты был похож на обезумевшее животное. Ты спросил у меня, как тебе выкупить свою душу… Сокровища Кабаниля – вот твоя единственная душа, Фарес… Я составила твой гороскоп. Могла ли я отказать своему сыну в том, в чем не отказываю другим? Тем более, что звезды никогда не лгут.

Звезды ответили на вопрос, который ты к ним обратил, но ответили не на твои слова, а на твои желания. Для них был важен дух, а не буква твоего вопроса. Поэтому они буквально кричали, что ты должен забрать свою душу у того, кому она досталась. Кто в тот момент занимал твое место? Это был Анхель де Кабаниль. Звезды сказали тебе, чтобы ты забрал у Анхеля де Кабаниля его кровь, его жену, его сестер, его золото, то есть все. Ничего другого ты не мог услышать от оракула, потому что оракул знает, в чем состоит истинная страсть вопрошающего. Ответ, который мы получаем с небесного свода, есть лишь эхо нашей страсти. Поэтому я запрещаю тебе говорить, что ты руководствовался моими советами!

– Женщина, – гневно произнес Черный Комин, – если ты меня покинешь, тогда я скоро буду побежден.

Вместо ответа она издала презрительный смешок и взялась за свою железную ложку.

– Это ты все устроила! – продолжал Черный Комин. – Мое безумство заставляло меня действовать вслепую, а ты сорвала с моих глаз повязку. Сколько времени ушло на подготовку к этому убийству, которое с виду и не похоже на убийство? Разве не пришлось мне дюйм за дюймом измерять расстояние, чтобы правильно навести пушку? Разве не пришлось выдумать предлог, чтобы мои канониры зажгли фитиль?.. Для этого потребовались долгие дни и недели. И я приходил к тебе и просил, чтобы ты проявила жалость. Но ты всегда давала один и тот же неумолимый ответ… Еще накануне бракосочетания ты написала на каменном столе свое последнее указание, и через несколько часов я забрал у Анхеля его кровь и его жену!

Анитиох-Амур поднесла ложку к затухающему огню.

– И вот теперь ты молчишь! – воскликнул лэрд де Комин, у которого от негодования дрожали губы. – Я тоже пророк и знаю, что ждет мою дочь. Моей дочери достанется все то, что я приобрел столь дорогой ценой!

– А что ждет тебя, Фарес? – тоном, исполненным глубокого презрения, спросила Высокая Женщина. – Говорят, что ясновидящие могут увидеть свою жизнь и свою смерть. Что видел ты?

– Ничего, – тихо ответил Комин. – Разве ты не знаешь, что фэй видит все вокруг, но не себя?

– Как бы то ни было, – пробормотала Антиох-Амур, – ты исполнил лишь половину предсказания оракула.

– После получения предсказания, я сделал лишь один шаг, закончившийся убийством. Вторая сестра Анхеля, казавшаяся совершенно беззащитной, ускользает от меня, словно ее бережет чья-то волшебная рука. Два раза я был в шаге от достижения своей цели: один раз в мадридском монастыре и второй раз на фелуке Самуэля да Кошта в акватории Балеарских островов… Но ты сама сказала, женщина, что в небе есть звезда, расположенная выше моей звезды!

Он приблизился к ней и тихо спросил:

– Мать, ты готова ответить на один-единственный вопрос?

– Какой?

– Сезар де Шабанель жив или мертв?

Высокая Женщина бросила в огонь охапку сухого хвороста, и костер ярко запылал. В тот же момент из темноты показалось ее строгое лицо, на котором появилось насмешливое выражение.

– Разве не ты переоделся монахом, чтобы участвовать в его казни? – спросила она.

– Так и есть. Я рисковал свободой, но желал обрести покой и все увидеть своими глазами.

– И что ты увидел?

– Я видел, как человека поразили двенадцать пуль, я видел, как перевозили тело в повозке, затем я видел могилу, вырытую на кладбище Кампо-Санто.

– Разве этого недостаточно?

– Нет… Сегодня вечером я услышал угрозы… У человека было совсем другое лицо, но все мое существо кричало: «Это он!» Тебе известно, что могила на мадридском кладбище оказалась пустой?

На лице Антиох-Амур появилась еще более саркастическая улыбка.

– Если это не он, – дрожащим голосом закончил лэрд де Комин, – то значит, легенда не лжет, и я повстречался с призраком.

Высокая Женщина презрительно ответила:

– Человек умирает полностью. У него нет никакой души. А значит, и никаких призраков тоже нет.

– Тогда он жив! – воскликнул Комин. – Тогда отдай мне его сестру и его возлюбленную. Они мои заложницы, и благодаря им я обрету силу в борьбе с ним.

Антиох-Амур медленно поднялась во весь рост. Перед тем, как ответить, она вся внутренне собралась.

– Эти девушки, – произнесла она ледяным тоном, в котором на этот раз не было насмешки, – живут в сердце Менсии де Кабаниль, и в них воплощена моя месть. Закон запрещает отказываться от мести. Для тебя, как и для всех, кто их любил, Жанна де Шабанель и Бланш де Кабаниль мертвы.

Комин уже собрался ее перебить, но она царственным жестом заставила его замолчать.

– То, что я скажу, станет моим последним словом, – продолжила она. – Я не закончила, слушай внимательно и запоминай. Только что ты обвинил меня в том, что я тебя бросила. Я уже давно не являюсь твоей матерью. Я двадцать лет оплакивала тебя. В тот день, когда ты отказался жить среди нас, мои слезы высохли навсегда. Я, не колеблясь, сделаю выбор между тобой и самым жалким из моих соплеменников. Ты человек!.. Говорю тебе, не перебивай меня, мое слово – закон…

В моей груди бьется закаленное сердце дочери фараона, но во мне кое-что еще осталось от прежних чувств. Ты был дитя любви, этого я не забываю. Я не только не бросила тебя. Я сохранила надежду вновь обрести своего сына и дочь моего сына.

Я знаю твою дочь. Она не раз, как это свойственно людям, пыталась заглянуть за спасительную вуаль, скрывающую то, что должно произойти в будущем. Она красивая и смелая. Лицом она пошла в нашу породу. Я видела ее кровь сквозь голубые жилки вен. Я могла бы полюбить ее… Но ты, Фарес, до сих пор не победил своих врагов и не изменил свою участь. Твоя мать была не на твоей стороне, потому что она надеялась, что, потерпев поражение, ты вернешься к ней.

– Я так и догадался! – сквозь сжатые зубы процедил Комин. – Спасибо за откровенность, женщина!

– Молчи! Сегодня я в последний раз дам тебе в руки оружие, которого тебе недостает. Ты получишь щит, который защитит тебя не хуже, чем могут защитить две эти женщины, за которыми ты хочешь спрятать свой страх. Посмотри вокруг себя, Фарес. Разве не видишь ты то, что предвещает скорую смену всего и вся? Разве ты не догадываешься, что скоро наше процветание сменится катастрофой?

Мы, цыгане, самый древний и самый славный народ на земле. Жизнь продолжается миллионы лет. В ней есть периоды, длящиеся по нескольку часов, которые называются день и ночь, есть периоды, которые длятся несколько месяцев и называются лето и зима. А есть и другие периоды, продолжительность которых мы не можем определить нашим ограниченным восприятием. У них нет названия, и они длятся веками.

Все течет, все нескончаемо меняется, подчиняясь вечному движению, имя которому жизнь. Все, что существует, умрет, все, что умерло, вновь родится. Смена сна и бодрствования управляет вселенной и объясняет его законы.

Фарес, приказываю тебе, посмотри вокруг себя! Раскрой пошире глаза! Взгляни на людей, стремящихся раздавить друг друга. Посмотри на нации, которые, как кровожадные звери, нападают друг на друга. Разве не слышишь ты стон агонизирующей Европы? Мы пришли из Африки, Фарес, а вышли из Азии. Мы, словно зрители, ждем, когда прекратятся эти конвульсии, и тогда мы завладеем всем… Возвращайся к нам, и ты станешь нашим королем, сыном королевы и отцом будущей королевы!

Слова Высокой Женщины звучали странно, но по-настоящему величественно.

– Теперь я могу ответить? – спросил Черный Комин, сдерживаясь из последних сил.

– Тебе бы следовало сначала поразмыслить, – заметила Антиох-Амур.

– Я уже обо всем подумал. Ты закончила свою речь? Я могу ответить?

– Говори, мне больше нечего тебе сказать.

– Ну что ж! – с грубым вызовом воскликнул лэрд де Комин. – Вот мой ответ. Я предпочту, чтобы моя дочь скорее стала полковой девкой, чем королевой твоих канатных плясунов и кокоток. А лично я скорее предпочту чистить униформу своего последнего гренадера, чем командовать твоими оборванными мошенниками! Как у тебя язык поворачивается, женщина, предлагать подполковнику английской армии водрузить на голову твою смехотворную корону и взять в руку твой картонный жезл!

Антиох-Амур повернула голову и взглядом указала на белый крест, прислоненный к соседней колонне, который служил символом ее власти.

– Стоит мне ударить им по земле, – спокойно и высокомерно произнесла она, – как от тебя мокрого места не останется.

Черный Комин пожал плечами.

– Твой приемный отец, – продолжала Антиох, – чье имя ты носишь, был другом короля таких же нищих, как мы. Я слышала, что последний отпрыск этого короля умер монахом. Где теперь короли Франции, короли Неаполя и все прочие короли? Где король страны, в которой мы находимся? Слепец! Ты смеешь смеяться над моим жезлом, который поныне цел и невредим в то время как жезлы призраков обратились в пыль. Моя рука открыла тебе дверь, а ты закрыл ее ударом ноги. Теперь твоя судьба в твоих руках!

Она резким движением сбросила в вазу свинец и подозвала Андази. Комин с жадным беспокойством следил за каждым ее движением. Она долго смотрела в воду. После того как молодой человек погасил факел и удалился, она сказала:

– Фарес, без меня ты никогда не доберешься до сокровищ. Я вижу сокровища так же ясно, как вижу тебя. Они находятся под охраной статуи. Если ты присоединишься к нам, тогда я открою для тебя дверь, в которой нет замка, расколдую железного человека, и ты будешь купаться в золоте!

Черный Комин презрительно улыбнулся.

– Фарес, – произнесла Антиох-Амур, – обе женщины, за которыми ты намерен укрыться, погибнут от твоей руки.

Черный Комин вздрогнул, но не стал отвечать.

Но он содрогнулся всем телом, когда Антиох-Амур взглянула на висевшую над ее головой мертвую птицу и неожиданно сказала:

– Фарес, человек, с которым ты должен здесь встретиться, уже в пути.

Взгляд лэрда теперь выражал ужас и восхищение. Так было всегда, когда Высокая Женщина предъявляла неопровержимые доказательства своего могущества.

– Ты хорошо знаешь этого человека? – спросила она.

– Он всем известен, – ответил Комин.

– Кто он?

– А разве ты не видишь?

– Нет, я не могу его разглядеть… Такие звезды редко встречаются на небе. Они либо слишком малы, либо расположены слишком высоко.

– Он жалкий тип. Он такой же король, как ты королева, – ответил Комин, пытаясь за откровенной грубостью скрыть свое замешательство. – У таких людей вообще может не быть звезд.

– Как его зовут?

– Урбан Морено.

– Вот как!.. – задумчиво произнесла Антиох-Амур.

Помолчав, она заметила:

– Он быстро приближается.

Лэрд взглянул на часы и сказал:

– Потому что он опаздывает.

– Как прекрасна его лошадь, – отметила Высокая Женщина.

– Он считается самым умелым наездником во всей Испании.

– А зачем, Фарес, тебе понадобился этот Урбан Морено?

– Самуэль да Кошта предал меня.

– Так и должно было случиться, – пробормотала Антиох. – Он тянет руки к твоей дочери и настойчиво ищет сокровища. Хоть ты и презираешь мои советы, но на этот раз послушай меня: если считаешь себя вправе мстить, тогда сам разделайся с Самуэлем да Кошта, но не проси помощи у человека, который направляется сюда.

– Я не могу разделаться с Самуэлем, – с нескрываемым отвращением произнес Комин.

– Неужели ты утратил даже обычную отвагу твоих горцев? – спросила Антиох.

– Он раскрыл мои тайны и принял против меня надлежащие меры.

– Наши братья без всяких последствий употребляют то, что составляет главную радость для людей, – с триумфом в голосе произнесла Высокая Женщина. – Но не зря вы, люди, именуете пороком то высшее наслаждение, которое дает нам вино. Вам всем есть, что скрывать. Потому-то вы и считаете вино ядом, ведь оно заставляет вас раскрыть правду, в которой заключена ваша погибель.

Комин склонил голову.

– Я пытался не пить, – сказал он, – но бывает, что мне необходимо забыться.

Снаружи вновь послышался крик ночной птицы, означавший, что к табору приближается чужак.

– Скажи, ты хочешь, чтобы мы его прогнали или приняли у себя? – спросила Антиох-Амур – Для выбора еще есть время.

Комин колебался лишь мгновенье.

– Он мне нужен, – произнес он, – потому что я не могу рассчитывать на тебя. Пусть он войдет!

Антиох протянула руку, схватила свой жезл и коснулась им края металлического сосуда, подвешенного к вбитому в колонну стержню. Сосуд завибрировал и издал громкий звук, после чего немедленно поднялся занавес, загораживавший брешь.

– Впустите чужака! – приказала Высокая Женщина.

Затем она поднялась и добавила:

– Ты свободен, Фарес. Чтобы принять окончательное решение, у тебя есть время до полудня. До этого часа можешь считать меня своим другом.

Затем она позвала Андази, который забрал свинец, факел и вазу, после чего направился к закрытой двери, расположенной слева от алтаря. Антиох, опираясь на свою белую палку, последовала за ним. Ее шаг был величественным и твердым.

Пока она шествовала, за занавеской раздались громкие звуки. Все жители подземелья выкрикивали приветствия и громко восхищались новым гостем.

Высокая Женщина перед тем, как переступить порог, сказала:

– Помни, лучше тебе самому заколоться кинжалом, чем пытаться победить меня!

Приветствия зазвучали еще громче, занавес упал и в крипту вошел человек, вслед которому неслось:

– Браво, сеньор Морено! Браво, бандит Эстремадуры! Браво, El Verdugo! [74]

Как отмечалось в предыдущей главе, цыгане презирали людей, но к бандитам они во все времена испытывали глубокое почтение, граничащее с любовью. Не исключено, что цыгане просто боялись их, но одновременно они считали бандитов своими коллегами, причем коллегами более удачливыми, смелыми и талантливыми.

В Испании имена бандитов обрастают такими легендами, какие и не снились самым отважным воинам, не жалеющим себя на поле боя. Подобная героизация характерна только для Испании, где бандиты окружены таким же ореолом славы, каким удостаивают красавцев-мясников, оскверняющих свои шпаги смертельными ударами в бычьи сердца.

Здесь происходит своего рода переворот моральных ценностей, который удивил бы нас, если бы у нас не было тысячи романсов для фортепьяно, пытающихся привить нашим юным барышням эту нелепую веру. Наши девицы любят романсы, благосклонно относятся к бандитам, и с удовольствием воспевают их так называемые подвиги. Только таких бандитов у нас почти не осталось – разве что в самих романсах.

Зато в Испании бандитов хоть отбавляй, и все они завзятые сердцееды. Соперничать с бандитами могут только тореро. Девушки бегают за бандитами и матадорами, словно няньки за детьми. Получается, что какого-нибудь прощелыгу делают популярным именно женщины. В Испании бандиты и матадоры пользуются такой же славой, какой у нас пользуются театральные герои-любовники, а это, как вы понимаете, и есть вершина славы.

Сеньор Урбан Морено, без всякого сомнения, привык к подобным почестям и принимал их с таким видом, словно был принцем крови. Он крепко жал руки мужчинам, расточал улыбки женщинам и даже не поскупился на поцелуи, чем довел жителей подземелья до полного экстаза.

Имя Урбана Морено гремело по всей стране. Он был самой яркой звездой на бандитском небосклоне. В его честь даже слагались песни. При этом никого не волновало, что человек, носивший это имя, уже умер, а его слава досталась преемнику. В конце концов, Гомер тоже появлялся под разными обличьями, а тайны, сопутствующие жизни знаменитого разбойника, лишь увеличивают его популярность.

Луна и похитительница детей, она же племянница Магомеда, предложили триумфально пронести его на руках по всему подземелью. Адмирал Кастилии и командор Алькантары выставили почетный караул, сопровождавший гостя до самой бреши, на пути к которой цыгане скандировали:

– Браво, сеньор бандит! Браво, El Verdugo!

Почетный караул покинул его у самой бреши, потому что никто не смел проникать в крипту без особого распоряжения Высокой Женщины. Луна лишь передала лампу Черному Комину, после чего занавес за ним задернулся.

Черный Комин поставил лампу рядом с бывшей купелью и, как только задернулся занавес, сбросил свой плащ, оставшись в мундире подполковника английской армии. В ответ Урбан Морено, по достоинству оценивший такую откровенность, поприветствовал Комина, после чего оба какое-то время смотрели друг другу в глаза. Комин все устроил таким образом, чтобы свет от лампы падал только на его собеседника.

Но, судя по всему, сеньора Урбана Морено это совершенно не волновало. На вид он был здоровенным малым, силой не уступавшим быку. Его лицо пересекал черный пластырь, под которым, скорее всего, скрывался свежий шрам. Пластырь начинался над правой бровью, проходил между глаз и заканчивался у левого уголка рта. Эта гигантская кокетливо наложенная повязка придавала бандиту невероятно воинственный вид.

Волосы у бандита были рыжие, как и огромные бакенбарды. Усов он не носил, но на подбородке у него курчавился толстый пучок волос такого же рыжего цвета. Роста он был невысокого, что особым образом гармонировало с невероятной шириной его плеч.

Его одеяние было не менее пестрым, чем мундир Черного Комина, но отличалось совершенно особым стилем. Я даже не уверен, что нечто подобное продается в Париже в магазине при Опера-Комик, где можно подобрать костюм для любого театрального злодея. Бандит был одет в коричневый бархатный кафтан, надетый сразу на три бархатных жакета, вокруг которых был намотан пышный пояс из ярко-красного шелка. Его кюлоты были того же цвета, что и кафтан, а дополняли их огромные гетры из ганноверской кожи.

Кафтан, три жилета и галуны кюлот были перегружены серебряными пуговицами, которых насчитывалось несколько сотен. Кроме того, сеньор Морено носил сомбреро с кокардой местных властей и большой зеленый фуляр, бахрома которого доходила ему до середины спины.

Стоит ли удивляться, что с появлением этого красавца-бандита неистово забились сердца дочерей фараона? Конечно, его фигура выглядела слишком приземистой, это факт, но, с другой стороны, разве это не свидетельствует о громадной мужской силе и необыкновенной ловкости?

Прикрытый пластырем шрам немного менял черты его лица. Говорят, что такие шрамы делают лицо жестче. Однако на этот раз шрам всего лишь придавал лицу сеньора Морено немного грубоватой решимости, которая проглядывала сквозь толстый слой жизнерадостности. В целом же наш бандит производил впечатление человека жовиального и совершенно беззаботного.

Черный Комин, не забывший слова Антиох-Амур, долго и внимательно изучал собеседника. Для начала он перебрал в памяти всех, кто когда-то был или оставался его врагом. Затем он безуспешно сравнивал всплывшие в памяти образы с физиономией ночного гостя, но так и не вспомнил никого, кто был бы похож на Палача.

Сеньор Урбан Морено поначалу переносил устроенную ему проверку с исключительным терпением и полнейшим безразличием, но внезапно кровь бросилась ему в лицо, и он многозначительно взглянул на внушительный арсенал, висевший на его восхитительном поясе.

– Карамба, сеньор полковник! – прорычал он и сделал шаг назад. – Я испанец и идальго, а по женской линии я кузен Гусмана[75], Медины-Сидония[76] и Портокарреро[77]. Я мог бы зарезать короля, если бы королю вздумалось смеяться надо мной!

Лэрд де Комин добродушно улыбнулся и снял шляпу.

– Господин Урбан, – произнес он, – по сравнению с вами я лишь мелкий дворянин. Прошу простить мне мою рассеянность, вызванную большой загруженностью важными делами.

Грозное лицо Палача немедленно смягчилось.

– Я благодарю ваше превосходительство за проявленную учтивость, – сказал он, прикоснувшись к краю огромного сомбреро. – Всем в Европе известна болезненная гордость моих соотечественников. Но мне также известно, что вы являетесь важным лицом, ведь вы отвечаете за перехват курьеров, доставляющих сообщения из штаба французской армии в их линейные части и армейские корпуса. Поэтому неудивительно, что вы взяли паузу для размышлений.

– Черт побери! – улыбнувшись, произнес лэрд. – Похоже, сеньор Морено, вы хорошо осведомлены о наших делах.

– Мы неплохо осведомлены, ваше превосходительство.

– Позвольте спросить, тот ли вы Урбан Морено, имя которого гремело от Медины до Сигуэнсы и который когда-то прославился своими подвигами на большой дороге между Мадридом и французской границей?

Палач во второй раз прикоснулся к сомбреро и ответил:

– А разве были на свете второй Юлий Цезарь и второй Александр Великий?

– Нет, конечно. Значит, это вы и есть?.. Не испытали ли вы опасения, получив наше послание?

– Я, Урбан Морено, никогда ничего не опасаюсь! Как можно такое подумать! Ведь я испанец и идальго!

– Я неправильно выразился… Я имел в виду определенное недоверие.

Глаза бандита насмешливо сверкнули.

– Я никогда ни к кому не испытываю недоверия, ваше превосходительство, – ответил он. – Но действую я так, словно не доверяю никому.

– Следует ли из этого, что вы приняли меры предосторожности? – тут же спросил лэрд.

Палач многозначительно поклонился.

– Могу ли я из этого сделать вывод, что где-то поблизости скрываются ваши люди?

– Делайте сколько угодно выводов, ваше превосходительство. Самое большое, чем вы рискуете, это возможностью ошибиться. Я не готов преподать урок такому человеку, как вы, и заявить ему, что он задает нескромные вопросы. Я предпочитаю ответить прямо, как подобает испанцу и идальго. Сообщаю вам, что мои люди действительно кое-где прячутся, быть может, там или здесь. Они не далеко и не близко, это факт… Возможно, после выстрела из моего пистолета сюда явится ватага хороших парней, которая доставит немалые хлопоты вашему превосходительству, но такое, естественно, возможно лишь в том случае, если ваше превосходительство замыслило что-то нехорошее против бедного дворянина… Но требуются ли для этого мои люди?.. Разве есть в Кастилии или Арагоне, в Леоне или Эстремадуре хоть один уголок, где крик Палача о помощи не будет услышан?

– Сеньор Урбан, – несколько высокомерно произнес лэрд, – мне бы хотелось, чтобы ваши люди были неподалеку, вот, собственно говоря, и все.

– У испанца душа нараспашку! Вам это известно, ваше превосходительство. Они, возможно, неподалеку, а быть может, и нет… Впрочем, я полагаю, что мы слишком долго переливаем из пустого в порожнее, и хотел бы узнать, по какой причине его превосходительство просило меня нанести ему визит вежливости.

Лэрд немедленно сменил тон. Теперь он всем своим видом давал понять, что не испытывает никакого беспокойства и озабочен лишь тем, чтобы внятно и честно объяснить гостю, какое у него к нему дело. Он даже по-свойски взял Палача под руку. Тот нисколько не сопротивлялся.

– Вы правы, сеньор Урбан, – сказал Комин, – нам пора поговорить. Я позволил себе взять вас под руку, потому что хочу, чтобы, кроме вас, меня никто не слышал, ведь у колонн, как и у стен, могут быть уши. Давайте пройдемся и поговорим.

– Ваше превосходительство оказывает мне большую честь, – холодно произнес бандит. – Я весь обратился в слух.

Черный Комин увлек Палача в уединенное пространство и, понизив голос, спросил:

– Связаны ли вы каким-либо образом с португальцем Самуэлем да Кошта, который недавно приобрел замок и земли Кабаниля?

– Португалец провернул неплохое дельце, господин полковник… После окончания войны он получит от четырехсот до пятисот процентов прибыли… Я бы тоже хотел так вложить свои скромные накопления… Что касается моих связей с ним, то их нет и в помине!

– Как бы вы отнеслись к такой мысли: схватить его и держать у себя в качестве пленника?

– Эта мысль не вызывает у меня ни малейшего отвращения.

– Но действовать надо будет открыто.

– Отлично… Только так и действует испанец и идальго!.. А что натворил этот субъект?

– Чего он только не натворил! – воскликнул лэрд. – Невозможно перечислить все преступления, совершенные этим мерзавцем.

– Ваше превосходительство, – обиженным тоном спросил Палач, – понимает под словом «преступление» некоторые действия, которые не всегда одобряются законом и которые такой дворянин, как я?..

– Вовсе нет, сеньор, вовсе нет! – перебил его Черный Комин. – Мы ведь с вами не дети… К тому же я родом из Шотландии, и у нас на больших дорогах тоже встречаются отважные вооруженные люди, которым нет дела до закона.

– Прекрасная страна, судя по всему, господин полковник… Так что натворил этот да Кошта?

– Ей-богу, даже не знаю, с чего начать, – воскликнул Черный Комин. – Приходилось ли вам слышать о том мерзавце, который курсировал на фелуке у острова Кабрера, делал вид, что помогает сбежать французским пленным, а потом убивал их?

У Палача загорелись глаза.

– Так это он?.. – резко спросил Морено.

Однако сразу после этого вопроса бандит издал смешок и решительно заявил:

– Сеньор, нет никакого греха в том, чтобы убивать французов… Говорю вам, как есть… Расскажите что-нибудь еще, чтобы успокоить мою совесть.

– Хорошо, – продолжил лэрд, которому и в голову не могло прийти, что у его собеседника случаются угрызения совести. – Дорога ли вам честь Испании?

– Я ведь испанец и идальго, ваше превосходительство… Мне честь страны в пятьдесят раз дороже моей собственной жизни!

Произнося эти слова, сеньор Урбан прижимал руку к сердцу.

– Так знайте, – наудачу продолжил лэрд, – что да Кошта покусился на честь Испании…

– Карамба! Мерзавец! – воскликнул Палач. – Ни слова больше, господин полковник! Если он покусился на честь Испании, то подробности меня не интересуют… Вот вы, англичане, вы находитесь здесь, чтобы защитить честь Испании, это очевидно… А не будет ли вам угодно, ваше превосходительство, вместо этого негодяя самому купить замок Кабаниль?

Сказано это было с такой бесстыдной прямотой, что лэрд не смог не рассмеяться.

Сеньор Урбан тоже рассмеялся и добавил:

– У меня ведь душа нараспашку, вы знаете…

– Правильно ли я понял, что в принципе вы принимаете мое предложение? – спросил лэрд.

– Конечно, конечно! Слово идальго – закон.

– Где находятся ваши люди?.. Отныне этот вопрос не должен вас удивлять.

– Ни в коей мере!.. Они в Сараисе… в Гарганте… везде понемногу… рядом с Пласенсией и в других местах.

– Много ли требуется времени, чтобы собрать их в одном месте?

– О! – воскликнул Палач. – Я никогда не юлю, ваше превосходительство… Это зависит…

– От чего это зависит?

– У меня душа нараспашку… Нам следует обсудить условия, не так ли?

– Разумеется, но вопрос времени имеет принципиальное значение.

– Тем лучше! Люди, которые торопятся, более сговорчивы… Надеюсь, вы не считаете, что я позволяю себе вольности…

– Вы великолепно изъясняетесь, сеньор Морено… Я слышал, что вы великолепный наездник.

– Ваше превосходительство льстит мне, – три раза поклонившись, ответил Палач.

– Сколько вам требуется часов, чтобы добраться до ваших людей?

– На хорошей лошади… думаю, одного дня будет достаточно.

– Давайте спустимся на землю, – очень серьезно произнес лэрд. – Необходимо, чтобы вы возвратились сегодня и достаточно рано. Если это не получится, тогда наша сделка отменяется.

– Придется постараться, сеньор.

– Давайте без околичностей!.. Мне нужна ясность!

– Раз так, то душа нараспашку… Давайте сразу обсудим цену вопроса.

– Назначайте вашу цену, – не скрывая своего нетерпения, ответил Комин, – и не забудьте вставить в счет разграбление замка.

– Ваше превосходительство гарантирует мне, что из-за этого у нас не будет неприятностей?

– Клянусь честью.

Палач принял торжественную позу.

– Честь благородного рыцаря, – сказал он проникновенным голосом, – дороже любых контрактов и подписей… Но спишь спокойнее, знаете ли, когда имеется письменный документ… хотелось бы получить от вас письмецо со словами уважения и крепкой дружбы…

– Если вам нужно письменное подтверждение, сеньор Морено, – сухим тоном перебил его лэрд, – тогда давайте сразу все забудем. Вы требуете невозможного.

Палач демонстративно заколебался. Комин, следивший за ним краем глаза, не уставал восхищаться этим бандитом из Эстремадуры. Он был невероятно оборотистым, когда речь шла о деловых вопросах, и во всем, кроме своего костюма, был похож на чиновника из Эдинбургской прокуратуры. Минуту подумав, сеньор Урбан почесал за ухом и процедил сквозь зубы:

– Испанец… идальго… положа руку на сердце! Я доверяю вашему превосходительству, как собственному отцу.

– Так назовите вашу цену.

– Платить будет правительство?

– Я сам вам заплачу.

Бандит задумался. Наконец он промолвил:

– Будете потом вспоминать бедного дворянина, сеньор. Для вас мы все сделаем бесплатно…

Комин бросил на него удивленный взгляд.

– Боюсь, мне это дорого встанет! – пробормотал он.

– А вот и нет, вы имеете дело со мной! – отозвался Палач. – У меня ведь душа нараспашку! Никакой задней мысли! Ваше слово против моего, не так ли? В замке проживают две дамы…

Комин нахмурился.

– Не сердитесь, ваше превосходительство, – с милой улыбкой продолжил бандит. – Если у вас есть на них виды, то постарайтесь не ревновать. Что делать, если бедному дворянину нравится прекрасный пол. А когда дело доходит до любовных похождений, то он не станет спрашивать разрешение даже у английского полковника. Это будет его личным делом. Этих дам, как я понимаю, держат в плену или вроде того. За работу я прошу отдать нам замок на разграбление и отпустить дам на свободу.

Глаза Черного Комина потемнели. У него явно возникли нехорошие подозрения.

– Зачем вам это надо? – резко спросил он.

– У нас, испанцев и идальго, – гордо ответил Урбан, – не принято задавать нескромные вопросы. В обществе отношения между благородными людьми становятся приятными, если они хорошо воспитаны. Мне говорили, что Шотландия не такая уж дикая страна. Я охотно прощаю вас, ваше превосходительство, ведь вы не имели намерения оскорбить меня.

– Благодарю вас за готовность простить меня, сеньор Морено, – твердо и холодно ответил лэрд, – но я продолжаю настаивать на том, чтобы вы ответили на мой вопрос.

– Почему бы и нет, сеньор полковник? Если вы будете оставаться в рамках приличия, то делайте со мной, что хотите. Отвечаю: разграбление замка необходимо моим отважным товарищам, а я всего лишь получу свою долю. Видите, я с вами совершенно искренен. Зато обе сеньоры предназначаются мне. Вы меня поняли?

– Нет… если только вы не имеете каких-то планов в отношении этих дам…

– Сеньор, вы имеете дело с испанцем и идальго! – сурово перебил его бандит. – Я не встаю с колен, когда имею дело с прекрасным полом!.. Но если желаете поставить точки над i, то извольте: у Богатого Человека достаточно денег, чтобы озолотить бедного дворянина…

– У него было достаточно денег… – поправил его Черный Комин.

Палач улыбнулся в знак согласия и слегка кивнул головой.

– Конечно, конечно! – сказал он. – Вы абсолютно правы, ваше превосходительство. В настоящий момент все состояние Богатого Человека находится в руках правительства, да благословит его Бог, ведь оно состоит из испанцев и идальго… Но… положа руку на сердце, говорят, что отважный главнокомандующий английской армией готовится дать решающее сражение то ли в Альберче, то ли в Талавера-де-ла-Рейна, то ли где-то еще… Вы информированы лучше меня, сеньор. Правдивы ли эти слухи?

– Король Жозеф не может сколько-нибудь долго избегать решающего сражения, – туманно ответил Комин.

– У нас утверждают, что он упорно стремится к этому…

Черный Комин сделал нетерпеливый жест.

– Как бы то ни было! – воскликнул он. – Какое отношение имеет готовящееся сражение?..

– Сейчас ваше превосходительство все поймет, – сладчайшим тоном перебил его Палач, давая понять, что он самым серьезным образом подходит к обсуждаемому вопросу. – Мы, истинные патриоты, конечно же, желаем, чтобы неустрашимый сэр Артур Уэлсли одержал победу над французскими демонами… но…

– Что еще за но, черт побери! – взревел лэрд.

– Не стоит кипятиться, сеньор полковник! Сами видите, у меня ведь душа нараспашку! Когда французы опрокинут ваши боевые порядки, тогда все пространство между Тахо и горами перейдет под власть короля Жозефа…

– То есть как, мерзавец! Ты полагаешь, что наши боевые порядки будут опрокинуты!..

Палач сжал ручку ножа.

– Мерзавец! – повторил он, отступив назад. – Сейчас вы поймете – карамба! – что бывает, когда тычут истинному идальго!

Черный Комин тоже схватился за роговую рукоятку своего скин-ду[78]. Ему страшно хотелось проучить этого наглого болтливого мародера, но пришлось взять себя в руки. Все, что раздражало Комина, одновременно усиливало его доверие. Было очевидно, что этим паяцем движут лишь пустое фанфаронство и обычная жадность.

– Прошу принять мои извинения, сеньор Морено, – сказал он. – Вы первый нехорошо отозвались об английской армии, которую я имею честь представлять…

– Нет-нет, сеньор! – с жаром воскликнул бандит. – Какие могут быть извинения? Я униженно прошу оказать мне честь и разрешить пожать вашу благородную руку. Английская армия не имеет себе равных в мире, не считая войск испанского правительства. Испанский идальго легко обижается, но и легко остывает. Так гневаться способны только львы!

Он сердечно пожал руку лэрда и добавил:

– Бог и Пресвятая Богородица помогут вам победить, а Испания воспользуется плодами вашей победы. Но… позвольте мне, ваше превосходительство, коротко выразить суть высказанного мной сомнения, которое вызвало ваш гнев… Говорю прямо, ведь у меня душа нараспашку. Так вот, если после битвы сэр Артур Уэлсли отступит в Португалию, то я даже за четыре тысячи унций золота не стану оказывать небольшую услугу, которую мог бы оказать дочери Богатого Человека. Вот вам искренний ответ настоящего идальго!

Черный Комин встретил эти слова молчанием. После того, как стала ясна подоплека дела, рана, нанесенная его самолюбию, затянулась сама собой. Он невольно вспомнил последние слова Антиох-Амур, которая советовала ему опасаться этого бандита.

Пророчицы могут ошибаться, и Комин страшно радовался тому, что пророчество Высокой Женщины оказалось небезупречным. Спрашивается, чего стоят после этого все ее угрозы?

– Жена и дочь Кабаниля считаются офранцузившимися… – выговорил он.

– Хочу обратить внимание вашего превосходительства, – перебил его Палач, – что именно на этом и строятся мои рассуждения… Впрочем, если сеньору полковнику угодно отсчитать мне половину от того, на что я рассчитываю, то есть две тысячи унций золота… тогда я, как испанец и идальго, чтобы доставить удовольствие шотландскому дворянину, охотно оставлю ему обеих дам.

В кошельке шотландского офицера редко обнаруживается такая сумма, а что касается лэрда, то за такие деньги он даже с аукциона не смог бы продать свое поместье. Поэтому он не стал реагировать на намек бандита.

– Если считать, что ваше условие принято, сеньор Морено, – спросил Комин, – тогда в котором часу я смогу рассчитывать на вашу помощь?

– А мое условие принято?

– Да… даю слово джентльмена, донья Менсиа и ее дочь будут отпущены на свободу.

– Этого достаточно, ваше превосходительство. Назначайте время.

– Вы готовы начать действовать в полдень?

– Даже до полудня.

– Судя по всему, у вашей лошади выросли крылья! Сколько человек вы готовы привести?

– Пятьсот. Этого достаточно?

– Хватило бы и четверти от этого числа, но тут уж вы сами решайте. Сеньор Морено, вам предстоит бороться за правое дело. Офицер английской армии не может участвовать в этой операции, потому что португальца опекает правительство Севильи. Будьте осторожны, но сохраняйте твердость духа. Нам надо обсудить еще один вопрос.

– Пока мы не перешли к обсуждению, – сказал Урбан, – позвольте спросить, ваше превосходительство: что прикажете делать с Самуэлем да Кошта?

– Делайте, что хотите, лишь бы он не приближался к замку Кабаниля.

– Содержание пленных стоит денег и за ними требуется уход. Обычно мы не держим у себя пленных.

– Вы слышали, что я сказал: делайте с ним, что хотите… А теперь будьте добры подойти ко мне… ближе. Скажите, сеньор Морено, вы суеверный?

Палач удивленно взглянул на Комина и ответил:

– Я добрый христианин, ваше превосходительство, и вам не удастся втянуть меня в предприятие, от которого разит грехом. Это вы, еретики…

– Я не об этом… Верите ли вы в сверхъестественные способности, которыми, якобы, обладает та, у которой мы сейчас находимся?

– Карамба! Я всегда ношу с собой четки, а в подкладке у меня зашиты мощи ученика святого Иакова… Поэтому мне плевать на демонов с высокой колокольни!

– Говорите тише! Вы не боитесь действовать наперекор Антиох-Амур?

Эти слова были произнесены с превеликой осторожностью прямо в ухо бандиту.

– Нет! Могу поклясться! – ответил Палач. – Сколько бы мне ни аплодировали эти комедианты, все равно я считаю их паразитами, сеющими голод в нашей стране. Где бы мы ни появились, все уже украдено ими до последней крошки. Они загребают самое жирное сало и самые лучшие вина. Только дайте команду, и я освобожу Леон от этой язвы египетской…

– Говорите тише! – повторил Комин.

Сам же он говорил так тихо, что Палач с трудом разбирал его слова. Холодные губы лэрда касались уха бандита, а его изменившийся голос сильно дрожал. Лэрд проговорил минут пять, после чего отодвинулся от уха Морено. Бандит прошептал:

– Хорошо, ваше превосходительство. Вы можете рассчитывать на меня.

Они пожали друг другу руки и расстались.

Как только Палач оказался по ту сторону занавеса, немедленно раздались те же восклицания, какими было встречено его появление. При этом зычный голос бандита перекрывал хор славословий. Он несколько раз повторил:

– Спасибо, друзья, спасибо! Я испанец и идальго! У меня душа нараспашку! В моем лице вы имеете настоящего друга!

Лэрд де Комин остался один. Он слушал и улыбался.

– Вот уж действительно испанец! – тихо пробормотал он. – Заносчивый и лживый, как лакей! Какое самодовольство и сколько претензий на деликатные манеры… а сам за деньги готов на все… Непросто было найти такое послушное орудие.

Тем временем овации смолкли, но лэрд так и не тронулся с места. Он скрестил руки на груди и погрузился в размышления.

Внезапно он содрогнулся всем телом. В уши ему ударил знакомый звук. Это расплавленный свинец плюхнулся в холодную воду. В ужасе он обернулся. Казалось, что это был сон. Горел костер, и пламя освещало Высокую Женщину, которая сидела на корточках, прислонившись к последней ступеньке алтаря.

Она позвала:

– Андази!

Из-за колоны вышел одетый во все белое молодой человек и зажег факел.

Сколько же времени она находилась на этом месте? Ее возвращение было абсолютно бесшумным. И почему пламя костра не указало на ее присутствие? У лэрда кровь застыла в жилах. Все терзавшие его страхи вновь накинулись на него и, словно стальной обруч, стянули взмокшие виски.

Высокая Женщина наклонилась и долго смотрела на дно вазы.

Затем она повернулась к дрожащему Комину и погрозила ему пальцем.

– Расплавленный свинец не желает ничего говорить, – медленно произнесла она, – не считая того, что ты доверился врагу, от которого теперь зависят твои жизнь и смерть. Свинец не желает сообщать мне, о чем ты говорил с этим человеком, но, когда говорят совсем тихо, это значит, что совершается предательство. Ты говорил совсем тихо, Фарес. Теперь берегись!

В тот час, когда сеньор Урбан Морено, краса и гордость бандитов Эстремадуры, покинул подземелье, в котором завершалась каждодневная оргия детей фараона, утренняя заря уже расцветила розовой краской серую линию горизонта. Перед уходом Палач отверг все заманчивые предложения цыганских вельмож. Напрасно адмирал и командор пытались соблазнить его наполненными до краев кубками. Он даже не пожелал пригубить из стаканов, протянутых местными красавицами.

Даже такие великие соблазнительницы, как Луна и Воровка детей, не уговорили его попробовать хотя бы каплю агуардьенте, их любимого напитка. Тем не менее его, как священную персону, проводили до самого крыльца, а овации продолжались, пока он не сел на лошадь, которая в ночной тьме казалась абсолютно черной.

Уже сидя в седле, он, как истинный любимец публики, продолжал улыбаться и благодарить, но быстро распрощался и через несколько минут мчался галопом между берегом заросшего озера и подножием горы. Казалось, что он совсем не гордится своим триумфом. Наоборот, он выглядел озабоченным и бросал нетерпеливые взгляды в сторону горизонта.

Палач не поехал по дороге, которая проходила мимо замка Кабаниля и вела прямиком в лагерь шотландских гренадеров. Вместо этого, как только умолк шум оваций, он резко взял вправо. Морено галопом промчался вверх по склону, по которому недавно спустился к монастырю, и направился к той части руин, в которой нам уже довелось побывать, когда мы присутствовали на ужине четырех драгун.

Он не стал подъезжать к зарослям, раскинувшимся у главного входа в убежище драгун, а вместо этого поскакал в объезд и спешился у бывших бань, служивших конюшней. Здесь он привязал свою лошадь и прошел через конюшню, соединенную проходом с жилым помещением наших бравых драгун. Через пару минут он оказался в сводчатом подземелье, где еще чувствовался аромат образцового рагу, приготовленного Жаном Кутаром.

В очаге уже догорал огонь. Последние языки пламени освещали лежавшие вперемешку тела. О том, что тела не принадлежали покойникам, свидетельствовал дружный ужасающий храп. Огонь выхватывал из тьмы то одну голову, то другую, и большинство из этих голов были хорошо нам знакомы.

Здесь, тесно прижавшись друг к другу, лежали завернутые в пледы солдат Макферсон и капрал Грант. Неподалеку от них мирно дремали извечные соперники в славе и любви: парижанин Новый Мост и Тулузец. Пламя высветило энергичное лицо сержанта Морена, подложившего под голову камень, вместо подушки, и лежавшего у него в ногах Никчемного, которому, скорее всего, снилось, что его наконец произвели в капралы. Сразу за ним лежал Милый Августин, у которого во сне выражение лица казалось одновременно лукавым и наивным.

На походной кровати разместились три мужские фигуры. Читатель уже догадался, что это были Малыш Эсташ, Сарлюк и Лафлер. Все трое спали, не снимая драгунской униформы. В отличие от них стоявший на посту Жан Кутар был одет в испанские лохмотья, которые в обычное время служили ему домашней одеждой.

Именно с ним собирался встретиться Урбан Морено. О его появлении в подземном коридоре драгуна известил особый протяжный свист. Судя по тому, с какой скоростью Жан Кутар бросился навстречу Палачу, он давно свыкся с манерами этого сеньора. Их встреча ознаменовалась короткой беседой, при этом бандит говорил коротко и властно, а драгун демонстрировал полную готовность к подчинению.

По окончании беседы Палач отправился восвояси, а Жан Кутар разбудил Малыша Эсташа, которые заступил вместо него на пост. После этого Жан Кутар, не сменив костюма, отправился в конюшню и запряг своего коня. Несколько минут спустя он, словно вихрь, мчался в сторону Эстремадуры.

Урбан Морено также мчался галопом по той самой дороге, которую он не так давно покинул. Он не погонял свою лошадь, но мчался на удивление быстро. Это гордое стремительное животное, казавшееся в ночи абсолютно черным, скакало так же легко, как олень. Лошадь буквально стелилась над землей, бесшумно касаясь ее своими копытами.

Тем временем вставало солнце, и его свет все больше менял облик окружающего пейзажа. Когда Урбан Морено добрался до подножия горы, лошадь уже не казалась черной, как ночь.

В утреннем свете ее силуэт стал более грациозным и совершенным, а круп оказался темно рыжим с оттенком бронзы, характерным для окраса алазанской породы.

В тот самый момент, когда окружающие предметы уже приобрели свои истинные форму и цвет, по хорошо знакомой нам тропе, проходившей под укреплениями замка Кабаниль, шли два путника, которых издали можно было принять за мужчину и маленькую девочку. В отличие от мчавшегося стрелой Палача, эти двое шли очень медленно, потому что девочка так сильно устала, что едва передвигала ноги.

Но стоило подойти к ним ближе, как тут же выяснилось бы, что существо, казавшееся девочкой, было вовсе не девочкой, а старой горбатой женщиной, которая шла, прихрамывая, и громко проклинала каждый лежавший на дороге камень. Ее спутником был совсем молодой человек, красивый кавалер, носивший униформу французских пехотинцев.

– Знала бы я, что так обернется дело, – стенала горбунья, – ни за что не отпустила бы того здоровенного балбеса, на котором разъезжала этой ночью. А еще я вовремя бы остановилась, когда припала к тому бурдюку с вином… Лейтенант, я ни за что не дойду, если вы не дадите мне руку.

Эктор де Шабанель с готовностью выполнил это требование, после чего довольная горбунья воскликнула:

– Пресвятая Дева! Могу поспорить, что любая прекрасная дама из числа придворных короля Жозефа мечтала бы оказаться на моем месте!

– Далеко ли еще назначенное место встречи? – спросил Эктор. – Уже рассвело, и я боюсь опоздать.

– Еще несколько сотен шагов, господин лейтенант. Будь мои ноги в порядке, мы бы уже полчаса, как были бы на месте.

Они двинулись дальше, и Эктору пришлось буквально тащить на себе стенающую горбунью. Из-за поворота появились зубцы башни Фердинанда Католического, которая полностью загородила небо.

– Это и есть замок Кабаниль? – спросил офицер.

– Слава Богу, да, господин лейтенант… Жаль, что вы мне ночью не сказали, куда надо идти. Мы бы уже давно были на месте… Перед нами южные укрепления и большая скала. Я сделала свое дело.

Она отпустила руку лейтенанта, и тот ускорил шаг.

Эктор на ходу с жадным любопытством рассматривал величественную громаду башни Фердинанда Католического, пытаясь обнаружить огонек в одном из высоких узких окон, за которыми в это время все, разумеется, спали. В тусклом предрассветном свете все окна казались черными.

Как только они обогнули бастион и оказались в темном углу, образованном стенами замка и скальной породы, у Эктора бешено забилось сердце. После услышанного им рассказа гонца не узнать это место было просто невозможно.

Именно здесь, у подножия южной оконечности замка Кабаниль, ему была назначена встреча, но по странному совпадению здесь же разыгралась страшная ночная драма, по ходу которой его брат Сезар пролил свою кровь, а его кузина Бланш, скорее всего, погибла. Он сразу узнал этот тупик, где дорога упиралась в сомкнувшуюся со скалой стену замка.

Эктор поднял взгляд и на выбор определил тот самый зубец на стене, с которого свесилась шелковая лестница. Нежная девушка сбросила ее дрожащей рукой, сделав роковой шаг навстречу своей гибели.

Эктор отвел взгляд и обнаружил черную дыру – то самое убежище, в котором Сезар ждал свою возлюбленную и получил удар кинжалом.

Он решительно направился к убежищу и громко произнес:

– Это здесь! Это произошло здесь!

Обращался он вовсе не к себе, а к горбатой старухе, потому что в минуты наивысшего накала чувств человек всегда стремится поделиться с кем-нибудь своими мыслями. Но старуха, которая всю дорогу болтала без остановки, ничего ему не ответила. Эктор обернулся, чтобы окликнуть ее, и не обнаружил горбунью ни в тупике, ни на дороге. Он был один.

Молодой человек оперся о скалу, невольно выбрав то самое место справа от убежища, где стоял, опершись о скалу, его брат. В ту роковую ночь кровь Сезара оросила песок, который был у него под ногами. Однако умер Сезар не здесь. Избежав смерти в этой западне, он через несколько недель погиб от французских пуль неподалеку от королевского дворца в Мадриде.

Странные чувства овладели Эктором. Он находился рядом с замком, в котором скрывалась та, которую он любил больше жизни, но в эти минуты юноша думал только о своем брате. Семейное горе заслонило образ прекрасной улыбчивой Хоакины. Молодого человека терзали о мысли о какой-то таинственной связи между нанесенным в этом месте ударом кинжала и ружейными выстрелами, прогремевшими рядом с королевским дворцом в Мадриде. Даже теперь, когда Эктор оказался в полном одиночестве и скорбел об ушедших родных людях, он невольно пытался проследить таинственный путь, соединивший первую пролитую кровь с трагическим финалом.

Потому-то и повторял он со слезами на глазах:

– Это здесь! Это произошло здесь!

– Так и есть, – прозвучал рядом с ним чей-то голос. – Вы правы, лейтенант де Шабанель, это произошло здесь!

Неожиданно прозвучавший отрывистый голос был подобен хлесткому удару, и Эктор резко обернулся. За его спиной внутри убежища стоял какой-то человек. В этот утренний час уже хорошо были видны высившиеся за дорогой горы, вершины которых блестели в лучах восходящего солнца, но само убежище пока оставалось в густой тени, которая еще больше сгущалась под каменным навесом, образовавшимся над входом в пещеру. Незнакомец стоял прямо под этим навесом.

Опешивший Эктор с изумлением уставился на него. Потребовалось время, чтобы разглядеть здоровенного детину, который стоял, уперев в него нахальный и беззаботный взгляд. Лицо незнакомца прикрывали поля широкополой шляпы, а его буйная шевелюра и огромные бакенбарды были ярко-рыжего цвета. Вы уже поняли, что это был сеньор Урбан Морено собственной персоной. Выглядел бандит точно так же, как и несколько часов назад, когда он вышел из монастыря Святого Франциска, с той лишь разницей, что теперь у него на поясе не было оружия.

Эктора де Шабанеля удивили и взволновали услышанные им слова. Судя по всему, это был тот самый человек, с которым он должен был встретиться. Но появился он так неожиданно, что Эктору потребовалась целая минута, чтобы вновь обрести хладнокровие.

– Кто вы? – спросил он наконец.

– Я ваш начальник, – ответил незнакомец.

– Тогда скажите пароль.

– Испания…

– Надежда… – немедленно произнес Эктор.

Сказав отзыв, он застыл в ожидании последнего секретного слова.

Однако сеньор Урбан Морено намеренно взял паузу. Он с подчеркнутым вниманием рассматривал молодого французского офицера, и при этом его суровая физиономия выражала сложную гамму чувств, смысл которых невозможно было понять.

Наконец он протянул Эктору руку и с нескрываемой печалью произнес последнее слово:

– Шпион!

Эктор немедленно расстегнул китель и достал тщательно заклеенное письмо без каких-либо официальных печатей.

На конверте была сделана надпись: «Капитану Луи».

Перед тем, как отдать письмо, Эктор спросил:

– Это вы капитан Луи?

Урбан Морено утвердительно кивнул.

Он распечатал письмо и ознакомился с его содержанием.

Вслед за этим он оторвал часть письма и передал ее Эктору. На обрывке листа остались две строчки, в которых указывалось:

«Приказываю лейтенанту Эктору де Шабанелю подчиняться капитану Луи, как своему непосредственному начальнику».

– Капитан, – произнес Эктор, возвращая обрывок листа, – мне знаком почерк маршала. Я готов исполнять ваши приказы.

– На все приказы потребуется много времени, а здесь сейчас появятся люди, лейтенант, – задумчиво и серьезно произнес Палач. – Следуйте за мной.

Они пересекли дорогу и двинулись по одной из троп. Вскоре оба добрались до хибары, крытой соломой и окруженной древней изгородью. Палач громко крикнул:

– Эй, Сюзанна! Эй, вдова!

На пороге немедленно появилась растрепанная седовласая женщина. При виде французской униформы она невольно отступила и бросила взгляд, исполненный нескрываемой ненависти. Но узнав бандита, она изобразила улыбку, одновременно радостную и жутковатую.

– Где вы откопали этого типа, Палач? – спросила она. – Благослови вас Бог, вы трудитесь днем и ночью. Неужели сбылось пожелание бедной старухи? Я давно прошу все святых, чтобы они послали мне такого французика.

– Сюзанна, – тихо сказал Палач, – твой муж был птицеловом. Помнишь, каким способом он ловил коноплянок?

– Муж хорошо знал свое дело. Он сажал в открытую клетку подсадную птицу, а коноплянки слышали ее пение и сами лезли в ловушку.

– Разве, Сюзанна, он соглашался продать подсадную птицу?

– Боже упаси! Ни за какие деньги!

– Залезай на вершину Белого Быка, Сюзанна, и расположись там таким образом, чтобы я видел тебя, стоя у двери твоего дома. Ты будешь часовым. Если увидишь кого-то на тропе, маши мне шейным платком… Сюзанна, дорогая моя, я не отдам тебе мою птицу, потому что она подсадная, но у тебя сегодня будет много дел в замке Кабаниль, а завтра мы завалим рынок пойманными птицами… Иди, куда я сказал!

Сюзанна с понимающим видом подмигнула, набросила на плечи накидку и ушла, предварительно смерив молодого пленника взглядом, каким людоед оценивает человеческую плоть.

Беседовали они совсем тихо. Эктор в это время стоял в сторонке. Когда Сюзанна удалилась, Палач провел Эктора в хижину.

– Здесь мы в полной безопасности, словно в покоях короля, – сказал Морено. – Садитесь, лейтенант, и отвечайте на мои вопросы. Возможно, тут имеет место совпадение, но я был поражен, услышав ваше имя. Скажите, являетесь ли вы родственником драгунского капитана Сезара де Шабанеля?

– Я его брат, сударь, – ответил Эктор.

Капитан Луи нахмурил рыжие брови.

– Не может быть, чтобы в штабе об этом не знали! – буркнул он с явным недовольством. – Тут какое-то недоразумение. Я в этом уверен!

Эктор холодно взглянул на него и промолчал.

– Значит, в штабе знали, что вы брат капитана Сезара? – неожиданно спросил Палач.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, сударь.

– В таком случае, молодой человек, это оплошность! Грубая и непростительная оплошность! Только такие оплошности и совершаются в штабах. Это даже больше, чем оплошность. Это беспощадная необъяснимая жестокость.

– Капитан, – несколько высокомерно произнес Эктор, – признаюсь, что я вас не понимаю.

– Это мне и так понятно, молодой человек! Да и как тут можно догадаться… Но для начала давайте познакомимся. Я предпочитаю самостоятельно представляться людям, которые видят меня в первый раз. Я занимаюсь здесь таким делом, господин де Шабанель, которым вряд ли можно гордиться, и уж тем более, занимаясь им, невозможно стать маршалом Франции. При этом мое дело дьявольски опасно, вызывает непреодолимое отвращение к самому себе и до такой степени утомительно, что я сыт им по уши. Я являюсь шпионом во вражеской стране.

Эктор сделал жест, объяснить смысл которого было бы весьма затруднительно.

– Да-да! – с грубым смешком подтвердил капитан Луи. – Так и есть, черт побери! Вы, конечно же, как и я, предпочли бы командовать гвардейским полком… Не сочтите меня тщеславным, но мне знакомы несколько неплохих парней, которые командуют гвардейскими полками, и от которых в этой кошмарной стране давно остались бы только рожки да ножки. Здесь требуются хладнокровие, трезвый расчет и много других талантов всего лишь для того, чтобы вечером лечь спать, а утром проснуться целым и невредимым.

Обычно я не выгляжу таким, каким вы меня видите, но у меня много самых разнообразных масок. Я только что исполнил роль натурального бандита, зато вчера я был монахом, а завтра, возможно, стану английским полковником или испанским алькальдом… Но если, исполняя очередную роль, я сфальшивлю, то в конце комедии заработаю букет из свинца… Впрочем, Бог с ним, лейтенант, но если мое ремесло кажется вам постыдным, то мне остается только пожалеть вас.

– Ваше ремесло не кажется мне постыдным, сударь, – ответил побледневший Эктор. – Я понимаю, что в некоторых случаях исполнение малопочетных обязанностей требует истинного величия души. А еще я понимаю, что выгляжу жалко со всеми свалившимися на меня несчастьями, однако я не боюсь будущего, потому что теперь мне нечего терять.

Капитан Луи взглянул на него так, словно не решался продолжить разговор.

– Конечно, – сказал он наконец, – ваше положение не из приятных… Но после того, что я вам скажу, оно может стать еще хуже. Знаете, если бы мне постоянно приходилось говорить то, что эти штабные тупицы вынуждают меня сказать вам, то, клянусь честью солдата, я бы давно дезертировал!

Эти слова капитан произнес с такой яростью, что у Эктора невольно сжалось сердце.

– Тогда бейте быстрее, капитан, – сказал он. – Проявите милосердие, будто вы палач.

– Между прочим, Палач – это тоже мое имя. Палач! Шпион! Французы не любят ни тех, ни других. В общем, дьявол поджаривает меня со всех сторон. И только одно меня успокаивает, молодой человек: моя совесть чиста. Когда вечерами, закончив свою тяжкую работу, я остаюсь один, то вспоминаю свой полк и знамя, которому имел честь присягнуть. И тогда я говорю себе: «Дружище, не унывай, родине нужна не только твоя кровь, но и кое-что еще. Какие могут быть счеты, когда речь идет о родине?» С этими мыслями я засыпаю и мне снится, что император вернул мне мою драгунскую саблю… Впрочем, есть и такие, кто гораздо несчастнее, чем я. Например те, кто шпионят в пользу врага, которые предали мундир французского солдата и продали свои души англичанам.

– Неужели есть такие люди? – спросил Эктор.

– Да, такие люди встречаются.

– Офицеры…

– По меньшей мере один офицер… Когда-то он был храбрым офицером… Но Уэлсли хорошо платит изменникам. Для шпионов он Бог… Кто-то соглашается на это по необходимости… кто-то из мести…

– По необходимости… – повторил молодой лейтенант.

– Я понимаю вас, молодой человек! Какая может быть необходимость, если у человека свободны руки, и он может пустить себе пулю в лоб? Мне незачем его жалеть, потому что в шкуре шпиона я оказался из-за него… Да, да, я здесь из-за этого офицера, который один приносит больше вреда, чем все разведчики Уэлсли и все эти испанские гверильясы, которыми тут все кишмя кишит. Я один мог бы пожалеть его или простить, и только поэтому вы все еще не догадались, как его зовут.

Эктор покрылся смертельной бледностью, но сказанные им в ответ слова были абсолютно искренними:

– Я действительно не догадываюсь, сударь, и вряд ли когда-нибудь догадаюсь, потому что во всей французской армии у меня нет ни родственников, ни друзей.

В этот момент он сидел на табурете рядом с дверью, а Палач стоял, опираясь о дверной наличник. Проникший в хижину солнечный луч освещал бледное лицо Эктора, оставляя в тени лицо его собеседника. Тот время от времени бросал взгляд в сторону вершины Белого Быка, на которой, завернувшись в накидку, неподвижно стояла Сюзанна.

Но гораздо чаще он бросал взгляды на бледные щеки лейтенанта, по которым катились капли пота. Наконец он уперся взглядом в пол и срывающимся голосом заговорил:

– Господин де Шабанель, я не могу арестовать этого офицера по причинам, о которых не имею права вам сообщать. Я знаю, где он скрывается. Теперь он не уйдет от меня. Именно для его задержания я просил генеральный штаб, чтобы мне в помощь прислали отряд опытных пехотинцев.

– Я исполню свой долг, сударь, – произнес Эктор, старясь, чтобы его голос звучал как можно тверже.

Палач, понизив тон, спросил:

– Вам известна история вашего брата?

Отвечая на этот вопрос, Эктор не отводил от собеседника печальный, но решительный взгляд.

– Еще вчера утром, сударь, – сказал он, – я знал эту историю наполовину, а вчера вечером, как мне кажется, узнал ее в полном объеме.

– Человек, чей рассказ вы услышали, лейтенант, – странно выговаривая слова, произнес капитан, – вряд ли мог рассказать ее в полном объеме.

– Разве вы были там и слушали его? – удивленно спросил Эктор.

– Я уже сказал вам, – ответил Палач, – что в мою задачу входит слежка за шпионом, который очень ловок, очень смел и, одним словом, очень опасен. Вчера этот шпион ужинал вместе с вами.

– Так это гонец!

– Это сеньор Педро де Томар, которого сэр Артур Уэлсли не променяет на целую роту лучших разведчиков.

– И этот человек француз?

– Как мы с вами, лейтенант… Я обязан следовать за ним, как тень… Между прочим, это я вчера вечером вызволил вас из ловушки, в которую вы угодили…

– Капитан, – перебил его Эктор, – я вас узнал и только ждал намека с вашей стороны на то, что вы и были тем безымянным спасителем. От всего сердца благодарю вас. Я ваш должник.

– Ладно, ладно, молодой человек! Согласитесь, что идея залезть на деревья была неплоха, не так ли?.. Пришлось, правда, поводить за нос бедных шотландцев, храбрейших из храбрых, но на войне как на войне, а шпион не может вести себя по-рыцарски… Помните, как в тот вечер, когда шотландцы разбивали лагерь, а вы сидели, прижавшись спиной к дереву, позади вас послышался чей-то голос?

– Конечно! – живо ответил Шабанель. – Этот голос сказал: «Ничего не обещайте и не давайте слова!..»

– Этот голос принадлежал вашему покорному слуге, молодой человек. Если бы вы дали слово, то, сами понимаете, на этом все было бы кончено. Я не стал бы усыплять ваших часовых, проникать в этот ваш навес, карабкаясь, как змея, и передавать вам инструкции… Кстати, я слышал, как вы кричали all right. В следующий раз старайтесь больше говорить в нос… Но для начала неплохо, совсем неплохо!

Создавалось впечатление, что благородный капитан Луи специально тянет время и не торопится сообщить ужасную новость, о которой он упомянул. Таковы все добросердечные люди, но, по правде говоря, так поступать нехорошо. Для того, кто ждет, когда прозвучат роковые слова, ожидание превращается в пытку. Вот и Эктор воспринимал происходящее как пытку.

– Значит, вы слышали все, что сказал гонец? – спросил он, пытаясь подтолкнуть собеседника к откровению.

– Я все слышал, молодой человек. Я был одним из ваших сотрапезников.

– Он не сказал ничего такого, что могло бы задеть честь моего брата.

– И это понятно! Он старался представить его легендарным героем. И у него, черт побери, были на то основания.

– Полагаете, сударь, что причиной тому был я?

– Конечно, вы… но также и он сам… Придется вам, молодой человек, все выслушать до конца. Сейчас уже не те времена, когда люди верили в привидения. Полагаю, что вы согласны со мной, ведь вы человек образованный. В общем, если говорить по существу… Просто я хотел вас подготовить, чтобы вы поняли…

– Богом заклинаю вас, сударь! – воскликнул Эктор. – Не надо ни к чему меня готовить. Относитесь ко мне как к мужчине!

– Хорошо, – ответил Палач. – Но, какого черта, нельзя же будить человека ударом дубины! Заглянем в суть вещей. Ведь чем, в сущности, является рассказ этого чертового Томара? Это просто сказочка, с помощью которой он проникает на бивуаки французской армии… Вы так и не догадались, что кое-кто исполняет роль капитана Фантома?

– Мне приходило такое в голову.

Палач пожал плечами.

– И вы полагаете, что такие роли исполняют для собственного удовольствия?

– Я не понимаю… – начал было Эктор.

– Ладно, ладно… Чтобы глаз стал зорким, надо долго пожить на этом свете… Но пусть меня лучше четвертуют, чем я стану продолжать в том же духе!.. Поглядите, лейтенант де Шабанель, не машет ли Сюзанна шейным платком?

– Нет, сударь, она неподвижна, как статуя.

– Пусть идет к черту, ведьма проклятая!.. Ну, ладно, лейтенант, думаю, что на вашем месте я бы давно догадался. Помните, как вы с вашей благородной матерью отправились на кладбище Кампо-Санто, и не обнаружили тело в могиле вашего брата?..

Эктор еще больше побледнел.

– А ведь сеньор Педро де Томар мог бы объяснить вам, почему могила оказалась пустой, – продолжил Палач, – и почему старая цыганка, за которой гонялся Сезар, проникла к нему в тюрьму. Сэр Артур Уэлсли грамотно тратит денежки английского парламента. Правда состоит в том, что могила Сезара де Шабанеля на кладбище Кампо-Санто пуста именно потому, что сеньор Педро де Томар разъезжает на своем прекрасном алазане. На этом берегу Альберче он гонец, а на том берегу – призрак. И повсюду он шпион, только для Франции он лжешпион, а для Англии истинный шпион.

Палач перевел дух и вытер взмокший лоб.

– Ну, теперь вы все поняли, молодой человек? – спросил он.

– Нет, – еле слышно ответил Эктор.

– Вы готовы участвовать в задержании Педро де Томара?

Эктор сделал над собой огромное усилие и ответил:

– Да, я готов.

Палач отвернулся и сдвинул рыжие брови.

– Молодой человек, – заметно волнуясь, сказал он, – а вот я считаю, что вам следовало бы отказаться. Причина абсолютно уважительная. Сержант Морен является умным и опытным унтер-офицером. Сезар де Шабанель будет застигнут врасплох и не сможет сопротивляться. Бывают такие мгновения, после которых жизнь не в радость. Я старше вас, и я ваш начальник. Я советую вам не участвовать в задержании.

Лицо Эктора окаменело.

– Благодарю вас, капитан, – тихо произнес он. – Капитан Сезар де Шабанель мертв. Я ношу траур по нему и по своей матери. Я лично арестую шпиона Педро де Томара.

Палач какое-то время молчал, а потом воскликнул:

– В конце концов, это ваш выбор, молодой человек! Семейный позор смывается только собственным героизмом. Возможно, вы и есть герой, во всяком случае, я на это надеюсь… К тому же многие считают кровные узы предрассудком. В основе братской любви лежит духовная близость, а ваш брат стал для вас чужим человеком. Вы не видели его с самого детства, и, встретив его на улице, скорее всего, не узнали бы. Скажем честно: вы не можете любить своего брата.

Могло показаться, что в его словах звучит упрек, и этот упрек органично сочетался с благородной, доброй и несколько простецкой натурой капитана Луи.

Эктор выслушал его не дыша и ничего не ответил.

Несколько минут Палач прохаживался у двери. Неожиданно Эктор зашатался на своем табурете. Капитан бросился к нему, чтобы не дать ему упасть, но Эктор сказал:

– Со мной все в порядке.

Он попытался улыбнуться, но внезапно разразился рыданиями и залился слезами.

– Мой брат! – пробормотал он, закрыв лицо руками. – Мой любимый брат!

Палач не был готов к такому и тоже сильно побледнел.

– Будет вам… – начал было он.

– Сударь, – перебил его молодой лейтенант, – у вас благородное сердце, и я не держу на вас обиды, но вы убили бы меня, если бы я хоть на секунду поверил вам. Я не буду говорить вам, как сильно я любил брата, и почему я его любил… почему я и сейчас люблю его, и почему люблю еще больше. Все дело в моей памяти, которая умрет вместе со мной. Это невозможно выразить словами.

Всю жизнь моя душа была открыта только для двух близких мне людей: для моей матери и моего брата. Только их я любил, и вся моя молодость прошла вместе с ними. Расставание не разлучило нас. Они всегда были со мной, и даже сейчас, когда они умерли, мое сердце не опустело. Никто не способен занять их место. Та, что станет моей женой, если так будет угодно Богу, займет место рядом с ними и расскажет мне о них. Она любила их, и, возможно, поэтому я ее полюбил.

Вы правы, я не знал своего брата и с самого детства страстно желал прижать его к своей груди. Я знаю, что он любил меня и как брат, и одновременно как отец. Я знаю, что никто лучше него не защитил бы меня, что его любовь сделала бы меня сильнее и храбрее, и что, если бы я был рядом с ним, то он не растратил бы так бездумно свою слишком бурную молодость.

Прошу, не обращайте внимания на мои слезы! Я часто так плачу. Я плачу вовсе не от стыда, которого нет и быть не может, а от реальной утраты. Сезар де Шабанель английский шпион! Я даже не чувствую гнева, когда слышу эту клевету или ошибочное суждение. Смотрите, я смеюсь над вами! Я хочу своими руками арестовать человека, который украл его имя. Мне заранее жаль того, кто, пока я жив, осмелится оскорбить меня. Я также буду безжалостен к тому, кто осмелится оскорбить моего покойного брата!

Палач застыл пораженный силой такого упрямства. Не имело значения, было ли это взрывом семейной гордости или умопомешательством на почве братской любви. Спорить тут было бесполезно.

– Два факта, – продолжил Эктор, – будят мое воображение и не дают покоя даже во сне. Я говорю о пустой могиле и о слепой вере военных в призрака, у которого такой же рост, такая же шевелюра и такая же униформа, какие были у моего брата… но главное такого же мужественного и героического, как мой брат… Пустую могилу я видел собственными глазами и слышал на бивуаках немало разных историй. Если бы каким-то необъяснимым образом я смог убедить себя в том, что человек может выжить после того, как его тело изрешетили двенадцать мушкетных пуль, если бы выяснилось, что мой брат каким-то чудом остался жив, то даже Бог на небе услышал бы радостный крик, который вырвался бы из моей груди.

Вас взволновали мои слезы. А знакомы ли вам слезы, которые потоком льются от радости?.. Послушайте, капитан, вы заставили меня томиться ожиданием, и я вас прощаю, потому что вы по своей сердечной доброте опасались причинить мне страдание. Но если бы ваши слова оказались правдой, я не простил бы вам того, что вы отняли у меня хотя бы несколько мгновений моего счастья.

Если мой брат жив, то горе тому, кто встанет между нами! Я солдат и до конца жизни буду верен своему знамени. Я француз и готов положить свою жизнь за Францию. Но мое сердце и мои мысли принадлежат одному только мне. Я пойду к Сезару и скажу ему: «Это я, брат. Тебя обвиняют, но я тебя люблю!»

Палач вновь стал прохаживаться, но теперь шаги его ускорились.

– Преувеличение! – буркнул он, обращаясь к самому себе. – Громкие слова! Пустые фразы!

Эктор тоже заговорил сам с собой. Казалось, что он погрузился в истерический экстаз.

– Дорогой брат! Брат мой! Вот я перед тобой! На тебя клевещут, но я еще больше тебя люблю. Они говорят, что храбрец Шабанель струсил! Они говорят, что благородный и верный Шабанель предал! Они говорят, что ты вражеский шпион. Так говорят о человеке, который отдал всего себя за свою родину. О, мой брат, сын моей обожаемой благословенной матери, я хочу стать таким же трусом, как ты, таким же предателем, как ты, таким же шпионом, как ты. Я хочу принять на себя твой позор и обратить его в славу. Я горжусь своим именем, потому что это и твое имя!

Сидя на табурете, он прижимал руки к груди и улыбался, обратив взор к небу. Казалось, что он готов встать на колени и исполнить гимн братской любви.

Палач резко остановился перед ним.

– К черту! – гневно воскликнул он. – Все это прекрасно, но как же быть с долгом, сударь?

Эктор медленно поднялся и мягко ответил:

– Долг никто не отменял, капитан. Я не считал необходимым уточнять, что исполню свой долг.

– Вы арестуете Сезара де Шабанеля?

– Признаться, я и думать об этом забыл, – со спокойной и высокомерной улыбкой ответил лейтенант. – Разумеется, капитан, я арестую Сезара де Шабанеля.

– И вы отведете его в суд?

– Почему бы и нет, если он невиновен?

– Что значит, – зарычал Палач, стукнув кулаком по двери, – что значит, если он невиновен?

– Невозможно ведь предположить, что он виновен.

– А если станет очевидным, что он виновен?

– Я откажусь в это верить.

– А если вы поверите?

Палач тяжело дышал. Вся кровь прихлынула к его голове. Подвернись ему в тот момент что-нибудь под руку, он бы тут же это сломал. Эктор, продолжая улыбаться, ответил:

– Я не боюсь поверить, потому что даже сомнение сразу убьет меня!

Палач топнул ногой, повернулся к нему спиной и воскликнул:

– Безумие! Безумие!

– Согласен, это безумие, – отозвался Эктор.

Он вновь уселся на табурет. Его лицо было бледным, как у мертвеца. Правая рука Эктора безжизненно повисла, и на пол сочились капли крови. Он этого не замечал и с трудом держал глаза открытыми.

– Безумие! – повторил он, еле шевеля языком. – Сезар умер, и я остался один на земле!

Он умолк. Глаза его закрылись, губы побелели. Он еще дышал, но кровотечение не останавливалось.

Палач не сразу взглянул на него. Но, повернувшись к нему, он хрипло вскрикнул и в ужасе пробормотал:

– Я убил его!

Одним прыжком он преодолел расстояние, отделявшее его от лейтенанта, поднял его на руки, омыл слезами, покрыл поцелуями и возопил:

– Эктор! Эктор! Брат мой любимый! Очнись! Это я!

Продолжение следует