Если читателю будет угодно ненадолго обратиться к нашему роману «Анж Питу» и, открыв второй том, заглянуть на мгновение в главу «Ночь с 5 на 6 октября», он обнаружит там несколько немаловажных подробностей, которые недурно было бы освежить в памяти перед тем, как приступить к настоящему повествованию, потому что оно начинается как раз с утра шестого числа того же месяца.

Мы процитируем здесь несколько строк из этой главы, имеющих важное значение, а потом как можно более сжато подытожим факты, коими необходимо предварить продолжение нашей истории.

Вот эти строки:

«Как мы уже сказали, в три часа все кругом стихло. Даже Национальное собрание разошлось, успокоенное рапортами приставов. Можно было надеяться, что до утра все будет спокойно.

Но не тут-то было.

Во время всех народных движений, ведущих к революциям, наступают такие передышки, когда кажется, что все уже позади и отныне можно спать спокойно.

Но это заблуждение.

За спинами тех, кто производит первые движения, прячутся те, кто ждет этих первых движений, ждет, когда передовой отряд удалится на покой, не желая идти дальше – быть может, от усталости, а то и удовлетворясь достигнутым.

И тогда эти невидимки, таинственные носители пагубных страстей, крадутся в потемках, возобновляют движение с того самого места, на котором оно застыло, и, толкая колесницу все дальше и дальше, к самому краю, готовят страшное пробуждение тем, которые проторили им дорогу и улеглись спать, полагая, что главное уже сделано и цель достигнута».

В книге, из которой заимствованы вышеприведенные строки, мы назвали по именам троих из этих людей.

Позвольте же теперь вывести на сцену, то есть к дверям кабачка у Севрского моста, еще одно действующее лицо, которого мы до сих пор не назвали, хотя оно сыграло важную роль в событиях той ужасной ночи.

Это был человек лет сорока пяти – сорока восьми, одетый, как одеваются мастеровые, – в короткие бархатные штаны, прикрытые кожаным передником с карманами, наподобие тех, какие носят кузнецы и слесари. Он был в серых чулках и башмаках с медными пряжками, на голове у него было нечто вроде мехового колпака, напоминавшего вполовину укороченную уланскую шапку; из-под колпака выбивалась буйная седеющая шевелюра, пряди которой ниспадали до необыкновенно густых бровей и вкупе с ними укрывали от света дня большие, навыкате, глаза, живые и умные, с таким переменчивым, ускользающим взглядом, что невозможно было установить, какого они цвета – зеленые или серые, синие или черные. Кроме них, на его лице обращали на себя внимание нос размером крупнее среднего, мясистые губы, белые зубы и смуглый загар.

Человек этот, хоть и невысокого роста, был необычайно ладно скроен; запястья у него были тонкие, ступни маленькие, и, не будь его руки покрыты темным загаром, как у мастерового, привычного к работе с железом, легко было бы заметить, что кисти у него невелики и даже изящны.

Но стоило поднять взгляд от кистей к локтям и еще выше, туда, где под засученными рукавами рубахи вырисовывались могучие мускулы, можно было разглядеть, что при всей своей мощи мускулы эти были обтянуты тонкой, нежной и даже аристократической кожей.

Человек этот стоял перед входом в кабачок у Севрского моста, и на плече у него висело двухзарядное ружье, богато инкрустированное золотом, на стволе которого читалось имя Леклера, оружейника, как раз входившего в самую моду у парижских охотников-аристократов.

Нас спросят, быть может, каким образом столь прекрасное оружие оказалось в руках у простого мастерового. На это мы ответим, что в дни смуты – а мы, слава богу, видели, что это такое! – самое лучшее оружие попадает далеко не в самые холеные руки.

Человек этот около часу назад прибыл из Версаля и был великолепно осведомлен о том, что произошло, поскольку на вопросы кабатчика, подавшего ему бутылку вина, которой он даже не почал, дал такие ответы.

Королева едет вместе с королем и дофином; в путь они пустились около полудня; поселиться они в конце концов решили во дворце Тюильри, а значит, отныне в Париже хлеба будет вдосталь, потому что пекарь, пекарша и пекаренок в руках парижан.

А сам он, мол, ждет кортежа, чтобы поглазеть.

Это последнее утверждение было похоже на правду, хотя взгляд незнакомца с куда большим любопытством явно устремлялся в сторону Парижа, чем в сторону Версаля; это давало повод заключить, что он не считал себя обязанным давать полный отчет в своих намерениях достойному кабатчику, посмевшему его расспрашивать.

Впрочем, спустя несколько минут любопытство его, казалось, было удовлетворено. На вершине холма, по которому взбиралась дорога, появился силуэт человека, одетого примерно так же, как он сам, и занимавшегося, судя по внешнему виду, тем же ремеслом, что и он.

Этот человек шагал, тяжело переставляя ноги, словно проделал уже долгий путь.

По мере того как он приближался, все легче было разглядеть его черты и догадаться о возрасте.

Он был примерно в тех же годах, что и незнакомец: можно было с уверенностью утверждать, что ему уже, как говорится в народе, сорок с большим хвостом.

Черты его лица свидетельствовали о заурядности, низких наклонностях и грубых замашках.

Незнакомец пристально вглядывался в него со странным выражением на лице, словно единым взглядом хотел оценить, много ли низости и злобы таится в сердце этого человека.

Когда мастеровому, шагавшему из Парижа, оставалось не более двадцати шагов до человека, поджидавшего его у кабачка, тот вошел в дом, плеснул из непочатой бутылки вино в два стакана, стоявшие на столе, и, подняв один из стаканов, приблизился к дверям.

– Эй, приятель! – окликнул он. – Погода студеная, дорога долгая; не пропустить ли нам вместе по стаканчику вина, чтобы поддержать силы да погреться?

Мастеровой, шедший из Парижа, огляделся по сторонам, словно желая убедиться, что приглашение относится именно к нему.

– Это вы мне? – спросил он.

– Кому же еще, скажите на милость? Тут больше и нет никого.

– И вы предлагаете мне стаканчик вина?

– А что такого?

– Вот оно что!

– Мы ведь одним ремеслом занимаемся, разве не так?

Мастеровой во второй раз глянул на незнакомца.

– Одним и тем же ремеслом могут заниматься какие угодно люди, – возразил он, – все дело в том, кто мастер, а кто подмастерье.

– Вот пропустим по стаканчику, побеседуем и все выясним.

– Что ж, будь по-вашему, – отозвался мастеровой, направляясь к дверям кабачка.

Незнакомец указал ему стол и кивнул на стакан.

Мастеровой взял стакан, заглянул в него с таким видом, словно налитое в него вино внушало ему некоторое сомнение, но сомнение его рассеялось, когда незнакомец налил себе второй стакан до самого краешка, как и первый.

– Ну, – осведомился он, – мы, что ли, слишком гордые и гнушаемся выпить с тем, кому ставим выпивку?

– Да нет, ей-богу, напротив. За нацию!

Серые глаза мастерового на мгновение задержались на человеке, провозгласившем этот тост.

Потом он повторил:

– Да, черт побери, это вы хорошо сказали: за нацию!

И он одним духом осушил стакан. Затем утер себе губы рукавом.

– Ишь ты, ишь ты! – вырвалось у него. – Бургундское!

– Причем отменное, верно? Мне хвалили это питейное заведение; я завернул сюда по дороге и не раскаиваюсь. Да вы присядьте, приятель, в бутылке еще кое-что есть, а кончится бутылка, так в погребе найдется другая.

– Вот как, – отозвался мастеровой, – а что вы-то здесь делаете?

– Да видите, иду из Версаля, жду кортеж, хочу вместе с ним вернуться в Париж.

– Какой кортеж?

– Да какой же еще, если не тот, с которым король, королева и дофин возвращаются в Париж, а с ними придворные дамы и две сотни членов Собрания под охраной национальной гвардии и господина де Лафайета.

– Выходит, наш буржуа решился переехать в Париж?

– У него не было другого выхода.

– Так я и думал нынче ночью, в три часа, когда отправлялся в Париж.

– Ах так! Вы пустились в путь в три часа ночи и покинули Версаль? И вам не любопытно было узнать, что там происходит?

– Отчего же, мне очень даже хотелось узнать, что будет с нашим буржуа, тем более что – не сочтите за хвастовство – мы с ним знакомы, да только сами знаете, работа прежде всего! Тут и жена, и дети, и кормить всю эту ораву надо, особливо теперь, когда королевской кузницы больше нет.

Незнакомец пропустил оба намека, никак на них не отозвавшись.

– Значит, в Париже вас ждала спешная работа? – продолжал он допытываться.

– Ну да, сдается мне, что так, да и заплатили недурно, – добавил мастеровой, позвенев в кармане несколькими экю, – хотя со мною расплачивался простой слуга, что не слишком-то вежливо, да притом этот слуга еще и немец, так что с ним ни единым словцом не перекинешься.

– А вы не прочь поболтать о том о сем?

– Да, чтоб мне провалиться! Если не злословить, то почему бы и не поболтать?

– А если и позлословишь, тоже не беда, верно?

Собеседники расхохотались, незнакомец при этом продемонстрировал белоснежные зубы, а мастеровой – гнилые.

– Итак, – подхватил незнакомец, который не торопясь, шажок за шажком, двигался в нужную сторону, – вы исполнили срочную работенку, за которую хорошо заплатили?

– Все так.

– Надо думать, трудная была работенка?

– Правда, трудная.

– Небось замок с секретом?

– Потайная дверь… Представьте себе дом внутри дома; если кому-нибудь придет нужда скрываться – понимаете, о чем я? – он там, но его как бы и нет. В дом звонят; слуга отворяет. «Хозяин? А его нет дома». – «Как бы не так. Здесь он!» – «Ищите, если угодно!» Те принимаются искать. Да только держи карман! Нипочем они не найдут. Железная дверь аккуратненько прикрыта деревянной резьбой, понимаете? Поверх двери они наткнутся на слой старого дуба, так что железо будет не отличить от дерева.

– А если простукать?

– Еще чего! Когда поверх железа слой древесины в два пальца толщиной, этого хватает, чтобы звук был повсюду одинаковый. Тук-тук, тук-тук… Знаете что, когда все было готово, я сам не мог найти это место.

– Где же, черт возьми, вы все это делали?

– Вот в том-то и дело!

– Не хотите говорить?

– Да нет, не могу, потому как и сам не знаю.

– Вам что же, глаза завязали?

– Вот именно! У заставы меня ждала карета. Мне сказали: «Вы такой-то?» – «Да», – говорю. «Хорошо. Вас-то мы и ждем. Садитесь в карету». – «Мне в карету?» – «Да». Сажусь, мне завязывают глаза, карета катит с полчаса, потом распахнулись ворота, большие такие ворота, я споткнулся о первую ступеньку крыльца, поднялся на десять ступеней, вошел в вестибюль; тут выходит немец-слуга, говорит остальным: «Отшен корошо, ступайт фон, фы уше не нушны». Все, кроме меня, ушли. Он развязал мне глаза и показал, что надо делать. Я взялся за работу засучив рукава. За час все сделал. Мне заплатили полновесными золотыми луидорами, опять завязали глаза, усадили в карету и высадили там же, где подобрали, потом пожелали счастливого пути – и вот я здесь!

– И вы совсем ничего не видели, хоть краешком глаза? Черт побери, как туго ни завязывай глаза, всегда можно подглядеть в щелочку.

– Какое там!

– Да ладно вам скрытничать… Признайтесь, признайтесь, что подсматривали! – настойчиво произнес незнакомец.

– Ну, когда я споткнулся о первую ступеньку лестницы, я, воспользовавшись случаем, взмахнул руками и немножко сдвинул повязку.

– И когда вы сдвинули повязку… – с тою же настойчивостью подхватил незнакомец.

– Я заметил слева ряд деревьев и подумал, что дом стоит на бульваре, вот и все.

– Все?

– Честное слово, ничего больше!

– Это не слишком-то надежная примета.

– Еще бы: бульвары длинные, и от кафе Сент-Оноре до Бастилии много домов с большими воротами и крыльцами.

– Так что, вы бы не признали тот дом?

Мастеровой немного подумал.

– Нет, ей-богу, – сказал он, – это мне не под силу.

На лице незнакомца, изобличавшем обычно только то, что он хотел показать, на сей раз отразилось удовлетворение.

– Подумать только, – неожиданно произнес он, словно направление его мыслей переменилось, – неужто в Париже уже слесарей не осталось, коль скоро люди, которым понадобились потайные двери, посылают за слесарями в Версаль?

Одновременно он до краев наполнил стакан своего собеседника и постучал по столу пустой бутылкой, давая понять хозяину заведения, что пора тащить полную.

Слесарь поднял стакан до уровня глаз и с удовольствием полюбовался на вино.

Затем отхлебнул и удовлетворенно заметил:

– Отчего же, слесари в Париже имеются.

Тут он сделал еще глоточек.

– Есть и мастера.

И снова отпил.

– Вот я о том и толкую!

– Да ведь мастера бывают разные.

– Вот как! – улыбаясь, заметил незнакомец. – Вижу, вы точь-в-точь святой Элуа[12]: не просто мастер, но мастер из мастеров.

– И самый главный мастер. Вы сами-то из нашего сословия будете?

– Более или менее.

– А кто вы?

– Оружейник.

– У вас при себе ваши изделия?

– Взгляните на это ружье.

Слесарь принял из рук незнакомца ружье, внимательно осмотрел его, попробовал пружины, кивком головы одобрил сухое щелканье курков, а затем, прочитав имя, обозначенное на стволе и на замке, сказал:

– Леклер? Не может быть, дружище! Леклеру лет двадцать восемь, самое большее, а нам с вами уже под пятьдесят подпирает, не в обиду вам будь сказано.

– Верно, – отвечал тот, – я-то не Леклер, да это все равно.

– Как так – все равно?

– Разумеется, все равно: я его учитель.

– Вот здорово! – со смехом вскричал слесарь. – Этак и я мог бы сказать: «Я не король, да это все равно».

– Как так – все равно? – повторил незнакомец.

– Еще бы, ведь я его учитель, – был ответ.

– Ну и ну! – воскликнул незнакомец, встав и шутливо отдавая честь по-военному. – Неужто я сподобился говорить с мастером Гаменом?

– С ним самим собственной персоной, – отвечал слесарь, польщенный впечатлением, которое произвело его имя. – Рад вам служить, чем смогу.

– Черт побери! – признался незнакомец. – Не думал я, что говорю с таким влиятельным лицом.

– Скорее, с таким значительным, хотели вы сказать.

– В самом деле, простите, – посмеиваясь, подхватил незнакомец, – но знаете, где уж бедному оружейнику говорить по-французски так же складно, как мастер, да какой еще мастер, – обучавший мастерству самого короля Франции!

Затем он продолжал уже другим тоном:

– Скажите-ка, не слишком-то это было приятно – учить короля?

– Да нет, отчего же.

– Разрази меня гром! Надо было вечно разводить церемонии, ни поздороваться попросту, ни попрощаться?

– Ничуть не бывало.

– Небось приходилось говорить: «Ваше величество, извольте взять в левую руку вот этот ключ, а в правую руку, государь, благоволите взять этот напильник…»

– Вовсе нет, и потому-то иметь с ним дело было чистое удовольствие, ведь в душе он милейший человек, представьте себе. Придет в мастерскую, повяжет фартук, закатает рукава сорочки – и нипочем не скажешь, что это старший сын Людовика Святого, как его именуют.

– В самом деле, вы правы, король необычайно похож на совсем другого человека.

– Ага, вы тоже так считаете? Близкие к ним люди давно уже это приметили.

– Ну, если бы это приметили только близкие люди, оно бы еще ничего, – со странным смешком произнес незнакомец, – но это начали примечать главным образом те, кто держится от них подальше.

Гамен взглянул на собеседника с некоторым удивлением.

Но тот, почувствовав, что вышел из роли и неправильно истолковал слова слесаря, поспешил придать разговору новое направление, чтобы собеседник не оценил всей серьезности его намека.

– Тем более, – сказал он, – если такого же человека, как все, надо звать «государь» и «величество», – по-моему, это унизительно!

– Да в том-то и дело, что его не надо было звать ни государем, ни величеством! Стоило ему войти в мастерскую, и все это исчезало. Я его звал «хозяин», он меня «Гамен», только я с ним был на «вы», а он со мной на «ты».

– Но когда приходило время завтрака или обеда, Гамена отправляли подкрепиться на кухню, вместе с лакеями, вместе с челядью?

– Ничего подобного, вот уж ничего подобного, никогда такого не бывало; напротив, он приказывал, чтобы мне приносили накрытый стол прямо в мастерскую, а часто, особенно за завтраком, присаживался за тот же стол сам и заявлял: «Вот что, не пойду-ка я завтракать к королеве, по крайней мере, не придется руки мыть».

– Что-то я не совсем понял.

– Как! Разве не понятно, что король, когда работал вместе со мной и возился с железом, то руки у него, чтоб мне провалиться, становились такие же, как у всех нас? Это, конечно, не мешает нам оставаться честными людьми. А королева говорила ему с этакой своей ужимкой: «Фи, государь, у вас руки грязные!» Как будто после работы в слесарной мастерской руки бывают чистыми!

– И не говорите, – отозвался незнакомец, – впору слезы лить.

– Видите ли, в сущности, ему только там и было хорошо, там да в географическом кабинете, со мной и с библиотекарем, и сдается мне, что меня он все-таки любил больше.

– И все равно – что за радость быть учителем при неспособном ученике.

– При неспособном? – воскликнул Гамен. – Да что вы, дело обстоит совсем не так. Больше того, знаете ли, очень жаль, что он родился на свет королем и ему пришлось заниматься множеством всяких глупостей вместо того, чтобы работать и совершенствоваться в ремесле. Королем он всегда будет негодным – слишком честен! – а вот слесарем он был бы превосходным. Одного человека я просто возненавидел – так много времени у нас из-за него пропадало попусту: это господин Неккер. Сколько времени он отнял у короля, боже ты мой, сколько времени отнял!

– Со своими счетами, надо думать?

– Да, со своими счетами; все говорили, что они дутые и ничего не стоят.

– Ладно, дружище, а скажи-ка…

– Что?

– Такой высокопоставленный ученик – это, наверное, было выгодное дельце, а?

– Вот уж нет, тут вы ошибаетесь, и я за это в большой обиде на вашего Людовика Шестнадцатого, на этого отца Отечества, кормильца французской нации; все думают, будто я богат, как Крез, а я беден, как Иов.

– Вы бедны? На что же он в таком случае тратил деньги?

– Эх, половину раздавал бедным, другую богатым, а сам сидел без гроша. Все эти Куаньи, Полиньяки и Водрейли тянули соки из него, бедняги! Однажды он задумал уменьшить господину де Куаньи жалованье, а господин де Куаньи подкараулил его у дверей мастерской; король на пять минут вышел и вернулся весь бледный, сказав: «Ох, право слово, я думал, что он набросится на меня с кулаками». – «А как с его жалованьем, государь?» – спрашиваю. «Оставил прежнее, – ответил он. – А что мне было делать?» В другой раз он хотел выразить королеве неудовольствие по поводу шкатулки госпожи де Полиньяк, шкатулки с тремястами тысячами франков, вы только подумайте!

– Ничего себе!

– Так вот, этого оказалось недостаточно: королева заставила его подарить ей шкатулку с пятьюстами тысячами! И теперь полюбуйтесь на этих Полиньяков: десять лет назад у них за душой не было ни гроша, а теперь они уехали из Франции с миллионами! И если бы они хоть были на что-то способны! Ну-ка, дайте всем этим пройдохам наковальню да молот, они не сумеют выковать и подковы, дайте им напильник, они вам и винт для замка не изготовят… зато они болтуны, сами себя называют рыцарями; они науськивали короля, а теперь пускай-де он сам выпутывается, как сумеет, вместе с господином Байи, господином Лафайетом и господином Мирабо; а меня, который мог бы дать ему столько добрых советов, захоти он их выслушать, меня он оставил с полутора тысячами ливров ренты – это меня-то, его учителя, друга, человека, вложившего ему напильник в руки!

– Да, но когда вы работаете вместе с ним, это все-таки приработок.

– Полноте, да разве я теперь с ним работаю? Во-первых, это не пошло бы на пользу моей репутации. С тех пор как пала Бастилия, я во дворец ни ногой. Разок-другой мы с ним встретились: один раз на улице было людно, и он ограничился тем, что просто кивнул мне. Другой случай произошел на дороге в Сатори, мы были одни, он велел остановить карету. «Ну здравствуй, бедный мой Гамен, – сказал он со вздохом. – Не правда ли, дела пошли совсем не так, как вам бы хотелось? Зато будете знать… – Тут он сам себя перебил. – А как жена, детишки, здоровы?» – «В полном здравии, только аппетит волчий, а так все хорошо…» – «Возьми, – сказал король, – это им от меня подарок». Перерыл себе все карманы и набрал девять луидоров. «Вот все, что у меня есть при себе, бедняга Гамен, – сказал он, – и мне очень стыдно, что я делаю тебе такой убогий подарок». И впрямь, согласитесь, впору стыдиться: что это за король, у которого в карманах всего девять луидоров и который дарит своему приятелю, своему другу, девять луидоров! И тогда…

– И тогда вы отказались?

– Нет, я себе сказал: «Все равно нужно взять, иначе он повстречает кого-нибудь не столь совестливого, и уж тот-то возьмет!» Но как бы то ни было, беспокоиться ему не о чем, ноги моей больше не будет в Версале, если только он сам за мной не пришлет, да и то еще посмотрим.

– Благодарное сердце! – прошептал незнакомец.

– Что вы сказали?

– Я говорю, как отрадно, мастер Гамен, видеть преданность, подобную вашей, сохранившуюся несмотря на удары судьбы! Последний стакан вина за здравие вашего ученика!

– Эх, не заслужил он, право слово, да чего уж там! Ладно, за его здоровье!

Гамен выпил.

– Как подумаю, – продолжал он, – что в погребах у него было больше двух тысяч бутылок, из которых худшая была вдесятеро лучше вот этой, а он ни разу не сказал своему лакею: «Такой-то, возьмите корзинку с вином и снесите моему другу Гамену». Да, конечно, ему больше нравилось, чтобы вино выдули его гвардейцы, швейцарцы да солдаты фландрского полка – и так оно и вышло!

– Чего вы хотите! – отозвался незнакомец, понемногу отхлебывая из стакана. – Короли вообще неблагодарны. Но тсс! Мы тут не одни.

В самом деле, тем временем в кабачок вошли трое – два простолюдина и рыночная торговка; они уселись за такой же столик, как тот, за которым незнакомец вместе с мастером Гаменом приканчивали вторую бутылку.

Слесарь перевел на них взгляд и стал рассматривать этих людей так внимательно, что незнакомец улыбнулся.

И впрямь, трое новоприбывших казались достойны некоторого внимания.

Первый из мужчин весь словно состоял из одного торса, второй был сплошные ноги. Что до женщины, то понять, что она собой представляет, было и вовсе не легко.

Человек, состоявший из одного торса, был почти карлик: росту в нем было не больше пяти футов; быть может, он выглядел еще на дюйм-другой короче из-за кривизны ног, колени которых соприкасались, когда он стоял, хотя ступни были расставлены. Черты его лица не столько смягчали это уродство, сколько усугубляли его: бесцветные сальные волосы словно прилипли к вдавленному лбу; неровные кустистые брови состояли, казалось, из сплошных клочков; глаза его почти всегда казались стеклянными; мутные, безжизненные, как у жабы, они лишь в минуты возбуждения загорались и метали пламя, как суживающиеся зрачки разъяренной гадюки; нос у него был приплюснутый, и тем сильнее выделялись торчащие скулы; довершая общее отталкивающее впечатление, в искривленном рту из-под бескровных губ выглядывали редкие, порченые и черные зубы.

Казалось, в жилах у этого человека течет не кровь, а желчь.

В противоположность первому, кривоногому коротышке, второй человек напоминал цаплю на ходулях. Его сходство с вышеупомянутой птицей усугублялось еще и тем, что он был горбат, как цапля, – голова его глубоко уходила в плечи и обращала на себя внимание только двумя глазами, похожими на два пятнышка крови, да длинным и острым, как птичий клюв, носом. Похоже было, что он, опять-таки наподобие цапли, обладал способностью вытягивать шею, словно пружину, чтобы добраться до намеченной жертвы и клюнуть ее. Но на самом деле ничего подобного: судя по всему, такой эластичностью обладала не шея его, а только руки: усевшись, он, казалось, не пошевелился, а между тем одним пальцем дотянулся до платка, который обронил после того, как утер себе лоб, взмокший от пота и дождя.

Третье лицо в этой компании было существо, от которого так и веяло двуличием, хотя трудно было решить, мужчина это или женщина. Ему – или ей – было на вид от тридцати до тридцати четырех лет; на нем был кокетливый наряд рыбной торговки, золотые цепочки и сережки, чепец, кружевной платочек; черты лица этого создания, насколько можно было разглядеть сквозь слой белил и румян, усеянный множеством мушек разной формы, были слегка расплывчаты, как бывает у отпрысков вырождающихся племен. При виде этого существа, своим обликом сразу вызывавшего сомнения, которые мы сейчас выразили, всем и каждому начинало хотеться, чтобы оно разверзло уста и произнесло несколько слов: звук его голоса мог придать характеру этой подозрительной личности хоть сколько-нибудь определенности. Но ничуть не бывало: голос ее, сопрано, способен был разве что посеять в любопытствующем наблюдателе еще бо́льшие сомнения; уху открывалось не больше, чем глазу, слух ничем не помогал зрению.

Чулки и башмаки обоих мужчин, а также башмаки женщины свидетельствовали, что вся троица долго брела по дороге.

– Странное дело! – заметил Гамен. – Сдается мне, я знаю эту женщину.

– А хоть бы и так; если эти трое собрались вместе, любезный господин Гамен, – возразил незнакомец, берясь за ружье и натягивая шапку поглубже на уши, – значит у них какие-то дела, а если у них дела, значит надо оставить их в покое.

– Так вы их знаете? – осведомился Гамен.

– Да, в лицо, – отвечал незнакомец. – А вы?

– А я ручаюсь, что женщину где-то видел.

– Вероятно, при дворе? – предположил незнакомец.

– Рыбную торговку? Еще чего!

– С недавних пор там можно повстречать и рыбных торговок.

– Раз вы их знаете, скажите мне, кто эти двое мужчин, тогда я наверняка припомню и женщину.

– Кто эти двое мужчин?

– Да.

– Кого из них назвать вам первым?

– Кривоногого.

– Жан Поль Марат.

– Да ну?

– Что вас еще интересует?

– Кто такой этот горбун?

– Проспер Веррьер.

– Да ну!

– Ну что же, это наводит вас на след рыбной торговки?

– Ей-богу, нет.

– Подумайте.

– Провалиться мне на этом месте.

– Ну, кто же эта торговка?

– Погодите… Хотя нет, или это… Нет, нет.

– Отчего же?

– Но… Этого не может быть!

– Да, на первый взгляд этого не может быть.

– Неужели…

– Ну, вижу, вы никогда не назовете этого имени и придется мне самому его произнести: рыбная торговка – это герцог д’Эгюийон.

При звуке этого имени рыбная торговка вздрогнула, и вся троица обернулась.

Они сделали такое движение, словно собирались встать, как встают перед начальником, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение.

Но незнакомец поднес палец к губам и прошел мимо.

Гамен последовал за ним: ему казалось, что он спит и видит сон.

В дверях его толкнул какой-то человек, который убегал от преследователей, вопивших:

– Парикмахер королевы! Парикмахер королевы!

Двое из этих бежавших и вопивших людей держали в руках пики с насаженными на них окровавленными головами.

То были головы двух несчастных гвардейцев, Варикура и Дезютта; их отсекли от тела с помощью предмета, называемого «длинный Никола», и насадили на пики.

Эти головы, как мы уже сказали, находились во власти толпы людей, гнавшихся за беднягой, который налетел на Гамена.

– Да это же господин Леонар! – воскликнул Гамен.

– Тише, не называйте меня по имени! – воскликнул парикмахер, вбежав в кабачок.

– Что же нужно от него этим людям? – спросил слесарь у незнакомца.

– Кто их знает? – отвечал тот. – Может быть, они хотят, чтобы он завил волосы на головах этих бедняг. Что только не приходит людям на ум во время революции!

И он смешался с толпой, считая, очевидно, что вытянул из Гамена все, что ему было нужно, и не препятствуя ему более возвратиться к себе в мастерскую в Версале, как тот и собирался.

Незнакомцу нетрудно было затеряться в толпе: она была весьма многочисленна.

То был авангард кортежа, сопровождавшего короля, королеву и дофина.

Как сказал король, они выехали из Версаля около часу дня.

Королева, дофин, ее королевское высочество[13], граф Прованский, Мадам Елизавета[14] и Андреа[15] ехали в карете короля.

Члены Национального собрания, заявившие, что не расстанутся с королем, получили сто экипажей.

Граф де Шарни и Бийо остались в Версале, чтобы отдать последний долг барону Жоржу де Шарни, убитому, как мы уже рассказали, в ужасную ночь с пятого на шестое октября, и не позволили совершить надругательство над его телом, как надругались над гвардейцами Варикуром и Дезюттом.

Вышеупомянутый авангард вышел из Версаля двумя часами ранее короля и теперь опережал его примерно на четверть часа; он, можно сказать, сплотился вокруг двух голов на пиках, которые служили ему знаменем.

Когда головы остановились у кабачка близ Севрского моста, одновременно с ними остановился и весь авангард.

Он состоял из жалких оборванцев, половина которых была пьяна, – то была пена, появляющаяся на поверхности во время любого стихийного бедствия, будь то наводнение или извержение вулкана.

Внезапно в этой толпе началась отчаянная суматоха. Люди завидели штыки национальной гвардии и белого коня Лафайета, ехавшего прямо перед экипажем короля.

Лафайет обожал скопления народа: он воистину царил среди парижан, видевших в нем идола.

Но черни он не любил.

В Париже, как в Риме, были свой плебс и своя чернь.

Более всего Лафайет не любил расправ, чинимых чернью. Как мы видели, он сделал все, что мог, чтобы спасти Флесселя, Фулона и Бертье де Совиньи.

Поэтому авангард принял меры предосторожности, желая спрятать от него свои трофеи, но в то же время не желая расставаться с этими кровавыми символами своей победы.

Но казалось, обретя подкрепление в виде триумвирата, который им посчастливилось встретить в кабачке, знаменосцы нашли способ ускользнуть от Лафайета: они отказались следовать за своими товарищами и решили, что, коль скоро его величество не желает расставаться со своими верными гвардейцами, они дождутся его величества и примкнут к его свите.

Между тем авангард, передохнув, с новыми силами пустился в путь.

Толпа, которая текла по большой дороге из Версаля в Париж, подобная разлившемуся после грозы потоку, в своих черных мутных волнах влачащему обитателей дворца, попавшегося ему на пути и сметенного его яростным напором, – эта толпа по обе стороны дороги вихрилась водоворотами, состоявшими из жителей окрестных деревень, которые прибегали поглазеть, что же такое происходит. Некоторые из любопытных – правда, немногие – вливались в толпу, сопровождавшую короля, и крики их и вопли смешивались с общими криками и воплями; но большинство молча и недвижно стояло по обочинам.

Решимся ли мы утверждать, что все эти люди сочувствовали королю и королеве? Нет, потому что, за исключением аристократии, весь народ, в том числе буржуазия, в большей или в меньшей степени страдал от ужасного голода, распространившегося по Франции. Поэтому люди если уж не оскорбляли короля, королеву и дофина, то просто молчали, а молчание толпы, быть может, еще хуже, чем ее ярость.

Зато эта толпа во всю мощь легких кричала: «Да здравствует Лафайет!» – причем тот время от времени левой рукой снимал шляпу, а правой, в которой держал шпагу, салютовал толпе – и «Да здравствует Мирабо!» – а Мирабо время от времени высовывался из кареты, куда втиснулся шестым, и набирал в легкие свежий воздух, которого не хватало его широкой груди.

Таким образом, несчастный Людовик XVI, которого встречали молчанием, слышал, как впереди него рукоплещут популярности, которую он утратил, и гению, которого он никогда не имел.

Жильбер, единственный из всех, способствовавших отъезду короля, шагал, смешавшись с толпой, у правой дверцы королевской кареты, с той стороны, где ехала королева.

Мария-Антуанетта, никогда не понимавшая удивительного стоицизма, который исповедовал Жильбер и который после Америки стал у него еще тверже и непримиримее, с удивлением смотрела на этого человека, не питавшего к своим монархам ни любви, ни преданности, а просто исполнявшего по отношению к ним то, что почитал своим долгом, но готового ради них на все, что делают под влиянием преданности и любви.

И даже на большее, потому что он был готов умереть, а до этого доходит не всякая любовь и не всякая преданность.

По обеим сторонам кареты короля и королевы – помимо череды пеших, которые держались за свое место в цепочке, кто из любопытства, кто с готовностью при случае прийти на помощь августейшим путешественникам, а некоторые и с дурным умыслом, – по обочинам дороги, утопая в грязи дюймов в шесть глубиной, брели рыночные торговки и крючники, и в их поток, расцвеченный букетами и лентами, время от времени вливались более плотные волны.

Волны эти состояли из телег или повозок, набитых женщинами, распевавшими во всю глотку и оравшими как оглашенные.

Пели они старинную народную песенку:

А выкриками они выражали свою последнюю надежду:

«Теперь у нас будет вдоволь хлеба: мы везем с собой Пекаря, Пекаршу и Пекаренка».

Королева слушала, но, казалось, ничего не понимала. Между колен она держала маленького дофина, который стоя испуганно смотрел на толпу, как всегда смотрят на толпу во время революций королевские дети; мы видели, что так же смотрели на нее Римский король, герцог Бордоский и граф Парижский[17].

Однако современная толпа все же более надменна и более великодушна, чем та, которую мы изображаем, потому что сознает свою силу и чувствует за собой право на милосердие.

Король, со своей стороны, смотрел на все происходящее тусклым и тяжелым взглядом. Минувшей ночью он почти не спал, за завтраком почти не ел, ему не хватило времени как следует причесать и напудрить волосы, борода у него отросла, белье измялось, – словом, выглядел он далеко не лучшим образом. Увы! Бедный король был не из тех, кто умеет держаться в трудных обстоятельствах. В таких случаях он всякий раз склонял голову. И только один раз он высоко поднял ее – на эшафоте, перед тем как она скатилась с его плеч.

Мадам Елизавета была ангел нежности и смирения, которого Бог послал этим двоим обреченным; она утешала короля в Тампле, когда он был разлучен с королевой, утешала королеву в Консьержери, когда король умер.

Граф Прованский, как всегда, смотрел искоса, ускользающим взглядом; он хорошо понимал, что сейчас по крайней мере ему не грозит никакая опасность; невесть почему он единственный из всей семьи оказался народным любимцем; быть может, это объяснялось тем, что он остался во Франции, в то время как брат его, граф д’Артуа, уехал.

Но если бы король мог читать в глубине сердца графа Прованского, неизвестно, что осталось бы от той благодарности, которою Людовик платил ему за то, что принимал за преданность.

Андреа была похожа на мраморное изваяние; спала она не лучше королевы, ела не больше короля, но казалось, жизненные потребности не властны над этой исключительной натурой. У нее не было времени позаботиться о прическе и переменить туалет, однако ни один волосок у нее на голове не выбивался из прически, а на платье не было ни единой морщинки. Волны, ходившие ходуном вокруг нее и на которые она даже не обращала внимания, лишь оттеняли ее мраморную неподвижность и белизну; сердцем или умом этой женщины, очевидно, владела единственная всепоглощающая мысль, таимая от всех и притягивавшая к себе все силы ее души, как притягивает магнитную стрелку Полярная звезда. Она походила бы на привидение среди живых, когда бы не единственный признак жизни: всякий раз, когда глаза ее встречались с глазами Жильбера, в ее взгляде вспыхивала невольная молния.

Не доезжая примерно ста шагов до кабачка, о котором мы говорили, кортеж остановился; крики вдоль дороги усилились.

Королева слегка наклонилась и выглянула из кареты; это движение, которое можно было истолковать как приветствие, вызвало в толпе долгий ропот.

– Господин Жильбер! – позвала она.

Жильбер приблизился к дверце кареты. Поскольку с самого Версаля он держал шляпу в руке, ему не пришлось снимать ее в знак почтения к королеве.

– Государыня? – произнес он.

И это единственное слово да та интонация, с которой оно было произнесено, дали понять, что Жильбер душой и телом готов служить королеве.

– Господин Жильбер, – продолжала она, – что такое распевает, твердит и выкрикивает ваш народ?

По тому, как составлена эта фраза, было сразу видно, что королева приготовила ее заранее и, несомненно, долго отшлифовывала ее, крутила и так и сяк, прежде чем пустить, как плевок, прямо в лицо толпе.

Жильбер испустил вздох, означавший: «Опять она за свое!»

Потом с выражением глубокой печали на лице он ответил:

– Увы, государыня, этот народ, который вы называете моим, был когда-то вашим народом, и менее двух десятилетий тому назад господин де Бриссак, очаровательный придворный кавалер, которого я нынче напрасно ищу здесь, показал вам с балкона ратуши этих самых людей, кричавших: «Да здравствует дофина!», и сказал: «Сударыня, вот двести тысяч человек, влюбленных в вас».

Королева закусила губу: у этого человека на все находился ответ, а между тем упрекнуть его в недостатке почтения было невозможно.

– Да, это правда, – сказала она, – и это доказывает лишь, что народы переменчивы.

На сей раз Жильбер поклонился, но не ответил.

– Я задала вам вопрос, господин Жильбер, – сказала королева с той настойчивостью, которую она вкладывала даже в самые неприятные для нее дела.

– Да, государыня, – отозвался Жильбер, – и, коль скоро ваше величество настаивает, я отвечу. Народ поет:

Вы знаете, кого народ называет Пекаршей?

– Да, сударь, знаю, что эту честь оказывают мне; я уже привыкла к подобным прозвищам; меня называли «мадам Дефицит». Имеется ли что-нибудь общее между первой кличкой и второй?

– Да, государыня, и, чтобы убедиться в этом, вам стоит только вдуматься в смысл тех двух начальных строчек, которые я вам сейчас привел:

Королева повторила:

– Они легко ей достаются… Сударь, я не понимаю.

Жильбер молчал.

– Ну, – нетерпеливо продолжала королева, – разве вы не слышали: я не понимаю.

– И вы по-прежнему настаиваете на разъяснениях, ваше величество?

– Безусловно.

– Это означает, ваше величество, что у вас были весьма снисходительные министры, в первую очередь министры финансов, например господин де Калонн; народу известно, что вы получали все, о чем просили, а поскольку для королевы не составляет великого труда попросить, потому что просьба ее равняется приказу, то вот народ и поет:

то есть ей стоит только попросить их.

Королева судорожно стиснула свою белую руку, лежавшую на красном бархате кареты.

– Ну ладно, – сказала она, – теперь мне понятно, что они поют. В таком случае, господин Жильбер, раз вы так хорошо умеете давать пояснения, перейдем к тому, что они твердят.

– Они твердят, государыня: «Теперь у нас будет вдоволь хлеба, мы везем с собой Пекаря, Пекаршу и Пекаренка».

– Не правда ли, эту вторую дерзость вы растолкуете мне так же хорошо, как и предыдущую? Я на это надеюсь.

– Государыня, – все так же мягко и печально ответил Жильбер, – если вы соизволите вдуматься не столько в сами слова, сколько в намерения народа, вы убедитесь, что у вас меньше оснований для недовольства, чем вам кажется.

– Ну-ка, ну-ка, – с нервным смешком отозвалась королева, – вы знаете, я жажду, чтобы меня просвещали, господин доктор. Итак, я слушаю, я жду.

– Дело в том, государыня, что народу сказали, справедливо ли, нет ли, будто в Версале имеется большой запас муки и якобы поэтому муку более не доставляют в Париж. Кто кормит этот несчастный народ? Пекарь и пекарша, живущие по соседству. К кому простирают в мольбе руки отец, муж, сын, когда у них нет денег, а дитя, жена или отец умирают с голоду? К этому пекарю, к этой пекарше. Кого они молят, кроме Бога, благословляющего урожай? Тех, кто раздает хлеб. И разве вы, государыня, и король, и даже ваш августейший сын, разве вы не наделяете хлебом Господним? Так не удивляйтесь ласковому прозвищу, которым называет вас народ, и будьте благодарны ему за его надежду: ведь он верит, что, как только король, королева и дофин окажутся посреди миллиона двухсот тысяч голодающих, те перестанут терпеть нужду.

Королева на мгновение прикрыла глаза; челюсть и горло ее дернулись, словно с терпкой слюной, обжигавшей ей горло, она пыталась проглотить свою ненависть.

– А что кричит народ там, впереди и позади? Мы и за это должны его благодарить, как за прозвища, которыми он нас награждает, и куплеты, которые он нам поет?

– О да, государыня, и еще горячей, потому что песенки его свидетельствуют лишь о его благодушном настроении, прозвища, которыми он вас награждает, выражают его надежды, а в крик он вкладывает свои желания.

– Вот как! Народ желает господам де Лафайету и Мирабо доброго здравия?

Как видим, королева прекрасно расслышала пение, толки и даже крики.

– Да, государыня, – сказал Жильбер, – ведь, покуда живы и здоровы господа де Лафайет и де Мирабо, которых теперь, как вы видите, разделяет пропасть, разверзшаяся под вашими ногами, они могут еще объединиться, и, если это произойдет, они спасут монархию.

– Так, значит, сударь, – воскликнула королева, – монархия опустилась так низко, что спасти ее могут только эти двое?

Жильбер хотел ответить, но тут послышались крики ужаса вперемежку с раскатами свирепого хохота, и в толпе началась суматоха, которая не оттерла Жильбера от кареты, а прижала к ней вплотную, так что он взобрался на подножку, догадываясь, что сейчас происходит или вот-вот произойдет нечто такое, что королеву потребуется защищать словом, а то и силой.

Дело было в тех двоих, что несли головы на пиках: они заставили несчастного Леонара завить и напудрить эти головы и теперь желали устроить себе жестокую потеху и продемонстрировать свою ношу королеве, как до того другие люди – а возможно, и те же самые – для потехи принесли Бертье голову его тестя Фулона.

При виде этих голов толпа разразилась криками, потеснилась, устроив давку, и расступилась, давая им дорогу.

– Ради всего святого, государыня, – взмолился Жильбер, – не смотрите направо!

Но королева была не из тех женщин, которые покорились бы подобному указанию, не выяснив, чем оно вызвано.

Поэтому она немедля взглянула туда, куда запретил ей смотреть Жильбер. Она испустила страшный вопль.

Но вдруг глаза ее оторвались от ужасного зрелища, словно наткнулись на нечто еще более ужасное, и, вперившись в лицо Медузы, уже не в силах были от нее отвернуться.

Это лицо Медузы было на самом деле лицом того незнакомца, который еще недавно болтал и пил вино с мастером Гаменом в кабачке близ Севрского моста, чему мы были свидетелями; теперь он стоял, прислонившись к дереву и скрестив руки на груди.

Рука королевы оторвалась от обтянутой бархатом дверцы и, опершись на плечо Жильбера, на мгновение сжалась так, что ногти вонзились в кожу.

Жильбер оглянулся.

Он увидел, что королева побелела; с губ ее сбежала краска, взгляд застыл.

Может быть, он приписал бы это нервное перевозбуждение виду двух голов, будь глаза Марии-Антуанетты прикованы к одной из них.

Но она смотрела прямо, а не вверх.

Он проследил направление ее взора; королева вскрикнула от ужаса, и в тот же миг Жильбер вскрикнул от удивления.

Потом оба одновременно прошептали:

– Калиостро!

Со своего места человек, прислонившийся к дереву, прекрасно видел королеву.

Он махнул рукой Жильберу, словно делая ему знак приблизиться.

В этот миг кареты дернулись и пришли в движение.

Королева машинально, инстинктивным жестом бессознательно столкнула Жильбера с подножки, чтобы он не угодил под колесо.

Ему показалось, что она толкает его к этому человеку.

Впрочем, если бы королева и не толкнула Жильбера, он, узнав Калиостро, уже не мог не подойти к нему.

Поэтому он застыл на месте, пропуская кортеж; затем вслед за мнимым мастеровым, который время от времени оглядывался, проверяя, поспевает ли за ним Жильбер, он свернул в узкий переулок, круто спускавшийся в сторону Бельвю, и скрылся за оградой в тот самый миг, когда направлявшийся в Париж кортеж окончательно пропал из виду, спустившись с холма, так что могло показаться, будто он канул в бездну.

Жильбер следовал за своим вожатым, который до середины проулка шел шагов на двадцать впереди него. Когда они поравнялись с большим и красивым домом, тот, кто шагал впереди, извлек из кармана ключ и отпер дверцу, предназначавшуюся для тех случаев, когда хозяин дома хотел выйти или войти без ведома слуг.

Дверцу он оставил полуоткрытой, и это яснее ясного свидетельствовало, что человек, вошедший первым, приглашает спутника последовать за ним.

Жильбер вошел и осторожно притворил дверь, которая бесшумно повернулась на петлях и захлопнулась, хотя не слышно было, чтобы лязгнул замок.

Мастер Гамен пришел бы в восторг от такого замка.

Войдя, Жильбер очутился в коридоре, по обеим стенам которого на высоте человеческого роста, так чтобы легко было разглядеть каждую из восхитительных деталей, были укреплены бронзовые панно – копия тех, коими Гиберти украсил двери флорентийского баптистерия[18].

Ноги утопали в мягком турецком ковре.

Налево виднелась отворенная дверь.

Жильбер истолковал это как приглашение войти и вступил в гостиную, стены которой были обтянуты индийским атласом; тою же материей была обита и мебель. По потолку раскинула свои лазурные с золотом крылья одна из тех фантастических птиц, каких рисуют и вышивают китайцы; эта птица сжимала в когтях люстру со светильниками великолепной работы, представлявшими собой пучки лилий.

Гостиную украшала одна-единственная картина, висевшая напротив каминного зеркала.

То была Мадонна кисти Рафаэля.

Восхищенно рассматривая этот шедевр, Жильбер услышал или, вернее, почувствовал, что дверь у него за спиной отворилась. Обернувшись, он узнал Калиостро, выходившего из смежного кабинета, который служил чем-то вроде туалетной комнаты.

За считаные мгновения он успел смыть грязь с рук и лица, причесать на более изысканный манер свою все еще черную шевелюру и переодеться с головы до ног.

Исчез мастеровой с грязными руками, с прямыми космами волос, в перепачканных башмаках, в коротких штанах грубого бархата и рубашке сурового полотна.

Теперь это был изящный вельможа, которого мы уже дважды представляли нашим читателям – сперва в «Жозефе Бальзамо», затем в «Ожерелье королевы».

Его пышно расшитый наряд, его руки, на которых поблескивали бриллианты, разительно отличались от черного платья Жильбера и его простого золотого кольца, полученного в дар от Вашингтона.

Калиостро приблизился к нему с сердечной улыбкой; он простер руки навстречу Жильберу.

Жильбер бросился к нему в объятия.

– Дорогой учитель! – вскричал он.

– Полноте, – со смехом возразил Калиостро, – с тех пор как мы расстались, мой любезный Жильбер, вы добились таких успехов, особенно в философии, что теперь вы сами учитель, а я едва достоин называться вашим учеником.

– Благодарю за комплимент, – сказал Жильбер. – Но допустим даже, что я добился таких успехов, вы-то откуда об этом знаете? Мы с вами не виделись восемь лет.

– А по-вашему, дорогой доктор, вы принадлежите к тем людям, о которых ничего нельзя узнать, коль скоро не видишься с ними? Я и впрямь не видел вас восемь лет, но могу день за днем пересказать вам почти все, что вы делали в эти годы.

– Вот как! Ну например?

– Значит, вы по-прежнему сомневаетесь в моем даре ясновидения?

– Вы знаете, я математик.

– То есть скептик… Ну ладно, слушайте: в первый раз вы приехали во Францию для устройства семейных дел; ваши семейные дела меня не касаются, следовательно…

– Нет-нет, говорите, любезный учитель, – возразил Жильбер, надеясь поставить Калиостро в тупик.

– Что ж, в тот раз дела ваши заключались в том, чтобы позаботиться о воспитании вашего сына Себастьена, поместить его в пансион в одном маленьком городке, в восемнадцати-двадцати лье от Парижа, и договориться с вашим арендатором, славным человеком, которого вы удерживаете в Париже, в сущности, против его воли, между тем как ему очень нужно ехать домой, к жене.

– Сущая правда, учитель, вы творите чудеса!

– Погодите же… Во второй раз вы вернулись во Францию, потому что вас, как многих, призывали дела политические; затем вы сочинили несколько брошюр и послали их королю Людовику Шестнадцатому, а поскольку в вас еще немало осталось с прежних времен и поскольку одобрением короля вы дорожите, быть может, больше, чем дорожили бы одобрением моего предшественника в деле вашего воспитания – я имею в виду Жана Жака Руссо, который, кстати, будь он жив сегодня, смотрел бы на вещи совсем по-иному, чем король, – вам захотелось узнать, что думает о докторе Жильбере праправнук Людовика Четырнадцатого, потомок Генриха Четвертого и Людовика Святого; к несчастью, вы не подумали об одном пустячном обстоятельстве, которому, к слову сказать, я обязан тем, что когда-то нашел вас в пещере на одном из Азорских островов, когда мой корабль случайно причалил к нему для отдыха. Это пустячное обстоятельство касалось мадемуазель Андреа де Таверне, ныне графини де Шарни, питавшей, без сомнения, самые добрые намерения и желавшей оказать услугу королеве. Королева же ни в чем не могла отказать женщине, которая вышла замуж за графа де Шарни, поэтому она потребовала приказа о вашем аресте и получила такой приказ; вас арестовали по дороге из Гавра в Париж и препроводили в Бастилию, где бы вы сидели и поныне, любезный доктор, когда бы в один прекрасный день народ не смел ее с лица земли. Будучи добрым роялистом, мой любезный Жильбер, вы немедля пробились к королю, и теперь вы его дежурный лейб-медик. Вчера, а вернее, нынче утром вы сыграли решающую роль в спасении королевской семьи: вы разбудили славного Лафайета, спавшего сном праведника, и только что, когда вы меня увидели и подумали, что королеве грозит опасность – а королева, к слову сказать, вас ненавидит, мой дорогой Жильбер, – вы были готовы прикрыть ее собственным телом… Может быть, я упустил какую-нибудь маловажную подробность, вроде сеанса магнетизма в присутствии короля или изъятия некой шкатулки из неких рук, которые заполучили ее при содействии некоего Тихой-Сапой? Что ж, скажите об этом, и если я ошибся или что-то забыл, готов принести публичное покаяние.

Жильбер был повергнут в изумление перед лицом этого странного человека, так хорошо умевшего подготавливать свои откровения, что свидетелю их начинало казаться, будто этот человек, подобно Господу Богу, обладает даром охватывать очами весь мир во всех подробностях и читать в людских сердцах.

– Да, все так, – сказал он, – и вы все тот же волшебник, колдун, чародей Калиостро!

Калиостро удовлетворенно улыбнулся; он явно гордился тем, что произвел на Жильбера впечатление, которое непроизвольно отразилось на лице доктора.

– А теперь, – продолжал Жильбер, – поскольку я люблю вас уж никак не меньше, чем вы меня, дорогой учитель, и нисколько не меньше горю желанием знать, что сталось с вами со времени нашей с вами разлуки, чем хотели этого вы, разузнавая то же самое обо мне, не соблаговолите ли открыть мне, если просьба моя не покажется вам нескромной, куда, в какие края направили вы свой гений и простерли свое могущество.

Калиостро улыбнулся.

– О, я занимался тем же, чем вы, – отвечал он, – встречался с королями, и даже часто, но с другой целью. Вы сближаетесь с ними, чтобы их поддержать, а я – чтобы низвергнуть; вы хотите конституционной монархии, но не преуспеете в этом, а я создаю императоров, королей, государей-философов и добиваюсь успеха…

– В самом деле? – с сомнением в голосе перебил Жильбер.

– Полного успеха! Правда, эти новые Мезентии[19], эти возвышенные презрители богов превосходно подготовлены Вольтером, Даламбером и Дидро, а также примером разлюбезного короля Фридриха, которого мы, к сожалению, утратили. Но в конце концов, знаете ли, за исключением тех, кто не умирает, – меня, например, или графа де Сен-Жермена, – все мы смертны. Как бы то ни было, королева прекрасна, мой дорогой Жильбер, вот она и вербует солдат, которые сражаются против собственных интересов, и королей, которые колеблют троны еще сильнее, чем Бонифаций Тринадцатый, Климент Восьмой и Борджиа колебали алтарь. Итак, в нашем распоряжении находится прежде всего император Иосиф Второй, брат нашей возлюбленной королевы, уничтожающий три четверти монастырей, захватывающий церковное имущество и даже кармелитов изгоняющий из их келий, а сестре своей Марии-Антуанетте посылающий гравюры, на которых изображены монашки, скинувшие клобуки и занятые примеркой модных туалетов, да монахи-расстриги, коим парикмахер завивает волосы. В нашем распоряжении король Дании, который начал с того, что был палачом собственного медика Струэнсе[20] и, сызмальства будучи философом, в семнадцать лет говорил: «Господин де Вольтер сделал из меня человека и научил меня мыслить». В нашем распоряжении императрица Екатерина, которая делает в философии столь поразительные успехи, хоть, само собой, и расчленяет в то же самое время Польшу, что Вольтер написал ей: «Мы с Дидро и Даламбером воздвигаем Вам алтари». В нашем распоряжении королева Швеции и, наконец, многие государи Германии.

– Остается лишь обратить в вашу веру папу, мой дорогой учитель, и надеюсь, это вам удастся, потому что, на мой взгляд, для вас нет невозможного.

– Ну, с ним справиться нелегко! Я насилу вырвался из его когтей: полгода назад я сидел в замке Святого Ангела, точно так же как вы три месяца назад – в Бастилии.

– Ну да! И трастеверинцы[21] разгромили замок Святого Ангела так же, как народ Сент-Антуанского предместья – Бастилию?

– Нет, любезный доктор, римский народ еще до этого не дозрел. Но не беспокойтесь – дозреет: папству тоже придется пережить свои пятое и шестое октября, и Версаль с Ватиканом окажутся товарищами по несчастью.

– Но я полагал, что те, кто угодил в замок Святого Ангела, никогда не выходят оттуда…

– Что вы! А Бенвенуто Челлини?[22]

– Значит, вы, как он, смастерили себе пару крыльев и, подобно Икару, перепорхнули через Тибр?

– Это было бы нелегко, принимая в расчет, что меня для вящей надежности бросили в самый глубокий и темный каменный мешок.

– И вы все-таки выбрались оттуда?

– Как видите. Я перед вами.

– Прибегли к могуществу золота? Подкупили тюремщика?

– На беду, тюремщик мне попался неподкупный.

– Неподкупный? О дьявол!

– Да, но, к счастью, оказалось, что он смертен: по воле случая – а человек более набожный сказал бы: по воле Провидения, – он умер на другой день после того, как в третий раз отказался отворить мне ворота тюрьмы.

– Внезапно умер?

– Да.

– А!

– Пришлось прислать ему замену, на его место прислали другого.

– И тот уже не был неподкупен?

– Новый тюремщик в тот самый день, как заступил на место, сказал мне, когда принес ужин: «Ешьте хорошенько, набирайтесь сил; этой ночью нам предстоит дальняя дорога». Черт побери, этот молодец не солгал. В ту же ночь каждый из нас загнал трех коней, мы проскакали сто миль.

– А как правительство отозвалось на ваш побег?

– Никак не отозвалось. Первого тюремщика еще не успели похоронить; его нарядили в мое платье, выстрелом из пистолета размозжили ему лицо, пистолет бросили рядом и объявили, что я неизвестно каким образом раздобыл себе оружие и застрелился; врач удостоверил мою смерть, и тюремщика похоронили под моим именем; таким образом, я покоюсь в могиле, мой любезный Жильбер, и если я объявлюсь, в ответ мне продемонстрируют свидетельство о моей кончине и докажут, что я мертв; впрочем, никому ничего не придется доказывать, потому что теперь исчезновение пришлось мне как нельзя более кстати. Итак, я погрузился в воды, несущие меня к темному берегу, как выразился знаменитый аббат Делиль, и выплыл под новым именем.

– Можно ли полюбопытствовать, как же вас теперь зовут?

– Отчего же! Я зовусь Дзаннони, я генуэзский банкир, веду денежные дела сильных мира сего; недурной документ, не правда ли, вроде того, которым располагал кардинал де Роган. Но к счастью, выдавая ссуды, я не успокаиваюсь на получении барыша… Кстати, не надобно ли вам денег, мой дорогой Жильбер? Как вы знаете, теперь и всегда кошелек мой, так же как сердце, в вашем распоряжении.

– Благодарю.

– А вы, быть может, боитесь затруднить меня просьбой, потому что, когда мы встретились, я был одет как бедный мастеровой? Об этом не заботьтесь: то было одно из моих обычных переодеваний. Вы же знаете мои представления о жизни: это долгий карнавал, а мы все – более или менее ряженые на нем. Во всяком случае, запомните, мой милый Жильбер: если у вас приключится нужда в деньгах, здесь, в секретере, хранятся мои личные деньги, понимаете? Основная касса в Париже, на улице Сен-Клод на Болоте[23]; и ежели вам понадобятся деньги, здесь я или в другом месте, все равно – входите, я покажу вам, как отпирается маленькая дверца; нажмите вот эту пружину – видите, вот здесь, – и в любое время найдете у меня около миллиона.

Калиостро нажал пружину; передняя панель секретера опустилась сама собой и явила взору груду золота и множество пачек банковских билетов.

– Вы в самом деле чародей! – со смехом сказал Жильбер. – Но знаете, с моими двадцатью тысячами ливров ренты я чувствую себя богаче короля. А вы не боитесь, что в Париже вас не оставят в покое?

– Это по поводу дела об ожерелье? Полноте, не посмеют! При нынешнем состоянии умов мне довольно произнести слово, чтобы поднять мятеж; не забудьте, что я в добрых отношениях со всеми, кто нынче популярен: с Лафайетом, с господином де Неккером, с графом де Мирабо, с вами, наконец.

– А зачем вы приехали в Париж?

– Кто знает? Быть может, затем же, зачем вы ездили в Соединенные Штаты, – чтобы учредить республику.

Жильбер покачал головой.

– Франции чужд республиканский дух, – сказал он.

– Мы ей его привьем, вот и все.

– Король будет сопротивляться.

– Возможно.

– Знать возьмется за оружие.

– Вероятно.

– Что вы тогда будете делать?

– Тогда не станем учреждать республику, а поднимем революцию.

Жильбер низко опустил голову.

– Если дойдет до революции, Жозеф, это будет ужасно! – сказал он.

– Да, ужасно, если на нашем пути встанет много таких сильных людей, как вы, Жильбер.

– Я не силен, друг мой, – возразил Жильбер, – я просто честен.

– Увы, это куда хуже. Вот потому-то я и силюсь вас убедить, Жильбер.

– Я уже убежден.

– В том, что станете нам препятствовать в наших трудах?

– Или по крайней мере попытаемся вас остановить.

– Жильбер, вы с ума сошли. Вы не понимаете, в чем состоит миссия Франции: ведь Франция – это мозг мира; Франция должна мыслить, и мыслить свободно, а весь мир так же свободно будет претворять ее мысли в действия. Знаете ли вы, кто взял Бастилию, Жильбер?

– Народ.

– Вы не понимаете меня, вы принимаете следствия за причины. На протяжении пяти столетий, друг мой, в Бастилию запирали графов, вельмож, принцев, и Бастилия устояла. Но однажды безумному королю пришло в голову запереть мысль, мысль, которой необходимо пространство, простор, бесконечность! Мысль взорвала Бастилию, а в открывшуюся брешь вошел народ.

– Это правда, – прошептал Жильбер.

– Вы помните, что написал Вольтер господину де Шовлену второго марта тысяча семьсот шестьдесят четвертого года, двадцать шесть лет тому назад?

– Что же он написал?

– А вот что: «Все, что я вижу, сеет семена революции, которая неизбежно придет, но мне уже не выпадет радость быть ее свидетелем. Французы всегда приходят с опозданием, но все же приходят. Просвещение распространяется все ближе и ближе, и при первой возможности произойдет взрыв, тут-то и поднимется великий шум.

Тем, кто молод сейчас, посчастливилось: они увидят великие события!» Что вы скажете о вчерашнем и нынешнем великом шуме?

– Ужасно!

– А о событиях, которые вы видели?

– Чудовищно!

– А ведь это только начало, Жильбер.

– Вы, как всегда, пророчите беды.

– Представьте себе, три дня тому назад я повстречался с одним замечательным врачом-филантропом; знаете ли, чем он сейчас занят?

– Ищет лекарство от какой-нибудь тяжкой хвори, слывущей неизлечимой?

– Вот именно, он ищет средство исцеления, но только не от смерти, а от жизни.

– Что вы имеете в виду?

– Если говорить серьезно, я имею в виду вот что: он считает, что, несмотря на чуму, холеру, желтую лихорадку, оспу, сокрушительные апоплексические удары, сотни и сотни болезней, слывущих неизлечимыми, а также больше тысячи хворей, которые оказываются неизлечимыми, если их принимаются лечить хорошенько; несмотря на пушки, ружья, шпаги, сабли, кинжалы, воду, огонь, падение с крыш, дыбу, колесо – несмотря на все это, он считает, что у нас слишком мало способов расстаться с жизнью, притом что способ явиться в жизнь нам известен один-единственный, а посему он сейчас изобретает весьма замысловатую машину, которою, уж поверьте, хочет облагодетельствовать нацию, машину, которая сможет менее чем за час предавать смерти пятьдесят, шестьдесят, восемьдесят человек! И как вы думаете, мой дорогой Жильбер, коль скоро такой отменный врач, такой гуманный филантроп, как доктор Гильотен, занимается подобной машиной, не следует ли нам признать, что в машине этой в самом деле ощущается нужда? Тем более что она, эта машина, была мне известна и раньше, она не нова, а лишь позабыта, и я могу это подтвердить: однажды, когда я был в замке у барона де Таверне – да вы же, черт возьми, тоже там были, только вы тогда не сводили глаз с одной крошки по имени Николь, – и когда по воле случая туда явилась королева, которая, правда, тогда была всего лишь дофиной, вернее, она и дофиной еще не была, так вот, я показал ей эту машину в хрустальном графине, и она так перепугалась, что закричала и лишилась чувств. Так вот, мой дорогой, если вы захотите посмотреть, как работает эта машина, которая в те времена существовала еще только в замысле, то в скором времени ее опробуют; я предупрежу вас, когда это будет, и если вы не слепы, то распознаете перст Провидения, предусмотревшего, что наступит день, когда у палача станет чересчур много работы, и придумавшего нечто новое, чтобы он управился с этой работой, которую невозможно исполнить старыми способами.

– Граф, граф, в Америке вы были лучшим утешителем.

– Еще бы, черт побери! Тогда вокруг меня был пробуждающийся народ, а теперь – общество при последнем издыхании: знать, монархия – все здесь спешит прямиком к своей могиле, а могила эта – бездонная пропасть.

– Что ж, уступаю вам знать, любезный граф, тем более что знать сама себя обрекла в достопамятную ночь четвертого августа; но давайте спасем монархию – это палладиум[24] нации.

– Громкие слова, дорогой Жильбер! Разве палладиум спас Трою? Спасать монархию? По-вашему, легко спасти монархию при таком короле?

– Но в конце концов, он потомок великого рода.

– Да, рода орлов, выродившихся в попугаев. Для того чтобы утопистам вроде вас, мой милый Жильбер, удалось спасти монархию, надобно прежде всего, чтобы монархия приложила хоть какие-то усилия, чтобы спасти себя самое. Скажите по совести, вот вы видели Людовика Шестнадцатого, вы видите его часто, а вы имеете обыкновение изучать тех, кого видите. Ну, положа руку на сердце, скажите, может ли выжить монархия, воплощенная в таком короле? Таким ли вы представляете себе венценосца? Как по-вашему, у Карла Великого, у Людовика Святого, у Филиппа Августа, у Франциска Первого, у Генриха Четвертого и у Людовика Четырнадцатого тоже были такие дряблые икры, отвислые губы, безучастный взгляд, неуверенная осанка? Нет, то были мужчины; под своими королевскими мантиями они были полны жизни, крови, силы; они еще не выродились, передавая из поколения в поколение одни и те же наследственные черты; все дело в том, что эти недальновидные люди пренебрегли простейшим медицинским понятием. Сама природа учит, что для того, чтобы животные и даже растения сохраняли долгую молодость и неизбывную силу, необходимо смешение пород и скрещение разных семей. В растительном царстве здоровье и красота каждого экземпляра сохраняются благодаря прививке; точно так же у людей браки между слишком близкими родственниками влекут за собой вырождение отдельных особей; когда несколько поколений сменяют друг друга без притока свежей крови, природа страдает, чахнет и вырождается; когда же в зачатии участвует новый и сторонний элемент крови, природа, напротив, обновляется, оживает и возрождается. Взгляните, каковы из себя герои, от которых ведут свое начало знаменитые роды, и сколь слабые люди завершают эти роды: взгляните на Генриха Третьего, последнего Валуа, взгляните на Гастоне, последнего Медичи, взгляните на кардинала Йоркского, последнего Стюарта, взгляните на Карла Шестого, последнего Габсбурга! И эта первая причина вырождения семей, браки между родственниками, сказывающаяся на всех родах, о которых мы сейчас упоминали, еще более отразилась на доме Бурбонов, чем на всех остальных. Так, если проследить родословную Людовика Пятнадцатого до Генриха Четвертого и Марии Медичи, окажется, что Генрих Четвертый – прадед Людовика Пятнадцатого по пяти линиям, а Мария Медичи – по пяти линиям его прабабка. А если проследить его родословную по отношению к Филиппу Третьему Испанскому и Маргарите Австрийской, выйдет, что Филипп Третий по трем линиям его прадед, а Маргарита Австрийская – по трем линиям его прабабка. Как-то на досуге я произвел подсчет: из тридцати двух прадедов и прабабок Людовика Пятнадцатого шестеро принадлежат к дому Бурбонов, пятеро к дому Медичи, одиннадцать к дому австрийских Габсбургов, трое к Савойскому дому, трое к дому Стюартов и одна – датская принцесса. Подвергните такому испытанию самого лучшего породистого пса, самую лучшую породистую лошадь, и в четвертом поколении получите шавку и клячу. Как же, черт побери, вы хотите, чтобы этого закона избежали мы, двуногие? Вы же математик, Жильбер, что вы скажете о моих выкладках?

– Скажу, дорогой колдун, – отвечал Жильбер, вставая и берясь за шляпу, – скажу, что ваши вычисления меня пугают и укрепляют в мысли, что место мое – возле короля.

И Жильбер сделал несколько шагов по направлению к двери.

Калиостро остановил его.

– Послушайте, Жильбер, – сказал он, – вы знаете, как я вас люблю, вы знаете, что я готов на неисчислимые страдания, лишь бы уберечь от страданий вас. Так поверьте же мне. Примите один совет.

– Каков совет?

– Королю нужно бежать, королю нужно покинуть Францию… пока еще есть время! Через год, через полгода, быть может, через три месяца будет уже поздно.

– Граф, – возразил Жильбер, – посоветуете ли вы солдату уйти с поста на том основании, что оставаться на посту опасно?

– Если этого солдата окружили, обложили, теснят со всех сторон, выбили у него из рук оружие, так что он не в силах обороняться, а главное, если, рискуя собой, он подвергает опасности полмиллиона человеческих жизней, – да, в этом случае я посоветую ему бежать. И вы, вы, Жильбер, скажете это королю. И король потом уже прислушается к вам, но будет поздно. Так не откладывайте на завтра, скажите ему это сегодня; не дожидайтесь вечера, скажите ему это через час.

– Вы знаете, граф, по убеждениям я фаталист. Будь что будет! Если я буду иметь влияние на короля, король останется во Франции, а сам я останусь рядом с королем. Прощайте, граф, увидимся на войне и, быть может, уснем бок о бок на поле брани.

– Что ж, – прошептал Калиостро, – видно, как бы ни был умен человек, от судьбы ему никуда не уйти. Я искал вас, чтобы сказать вам то, что сказал, и вы меня слышали. Мои пророчества бесполезны, как пророчества Кассандры. Прощайте!

– Ну скажите откровенно, граф, – попросил Жильбер, остановившись на пороге гостиной и пристально глядя на Калиостро, – неужели и здесь, как в Америке, вы хотите меня уверить, что читаете судьбы людей по их лицам?

– Да, Жильбер, – отвечал Калиостро, – так же безошибочно, как ты прочитываешь в небе путь, по которому движутся светила, которые большинству людей кажутся неподвижными или блуждающими по воле случая!

– Но послушайте, кто-то стучится в дверь.

– Да, правда.

– Откройте мне судьбу человека, который стучит в дверь, кто бы он ни был; скажите, какой смертью он умрет и когда это случится.

– Хорошо, – произнес Калиостро, – идемте откроем ему вместе.

Когда Жильбер миновал коридор, описанный выше, он трепетал и не мог унять сердцебиения, хоть и сказал сам себе потихоньку, что принимать всерьез это шарлатанство просто нелепо.

Дверь отворилась.

На пороге показался человек благородной внешности, высокий, с волевым выражением лица; он бросил на Жильбера быстрый взгляд, в котором сквозило беспокойство.

– Добрый день, маркиз, – сказал Калиостро.

– Добрый день, барон, – отозвался вошедший.

Заметив, что взгляд посетителя вновь обратился на Жильбера, Калиостро произнес:

– Маркиз, это доктор Жильбер – один из моих друзей. Дорогой Жильбер, маркиз де Фаврас – один из моих клиентов.

Мужчины обменялись поклонами.

– Маркиз, – продолжал Калиостро, – благоволите пройти в гостиную и немного подождать, через пять секунд я буду к вашим услугам.

Маркиз, вторично поклонившись, прошел мимо Жильбера и Калиостро и скрылся в гостиной.

– Ну что? – спросил Жильбер.

– Вы хотите знать, какой смертью умрет маркиз?

– А разве вы не обещали мне это сказать?

Калиостро улыбнулся странной улыбкой, потом оглянулся, чтобы убедиться, что его не подслушивают, и произнес:

– Вы видали, как вешают дворянина?

– Нет.

– Любопытное зрелище. Приходите на Гревскую площадь в тот день, когда вздернут маркиза де Фавраса.

Потом, подведя Жильбера к двери, ведущей на улицу, он добавил:

– Посмотрите: когда пожелаете прийти ко мне, не звоня в дверь, так, чтобы никто вас не видел и чтобы вы сами никого не видели, кроме меня, нажмите кнопку сперва справа налево, а потом снизу вверх, вот так… Прощайте, извините меня: нехорошо заставлять ждать тех, кому недолго осталось жить на свете.

И он ушел в дом, ошеломив Жильбера такой уверенностью, которая возбудила в нем изумление, но не смогла победить его недоверие.

Все это время король, королева и королевское семейство следовали далее по пути в Париж.

Из-за всех этих гвардейцев, которые шли пешком, из-за рыбных торговок, которые восседали на лошадях, одетые в латы, из-за всех этих рыночных торговцев и торговок, оседлавших разукрашенные лентами пушки, из-за сотни карет с депутатами, из-за двух или трех сотен повозок с зерном и мукой, захваченных в Версале и покрытых пожелтелой осенней листвой, кортеж двигался так медленно, что королевский экипаж, в избытке отягченный горем, ненавистью, страстями и невинностью, добрался до заставы только к шести часам.

Маленький принц в дороге проголодался и попросил есть. Королева оглянулась по сторонам: раздобыть для дофина немного хлеба было легче легкого, потому что каждый простолюдин нес хлеб, наколотый на штык.

Она поискала глазами Жильбера.

Жильбер, как мы знаем, последовал за Калиостро.

Если бы Жильбер был здесь, королева без колебаний обратилась бы к нему за куском хлеба.

Но она не желала обращаться с подобной просьбой к простонародью, внушавшему ей отвращение.

Поэтому она прижала дофина к груди и со слезами сказала ему:

– Дитя мое, у нас нет хлеба; потерпи до вечера, может быть, он появится у нас вечером.

Дофин указал ручонкой на мужчин, которые несли целые хлебы на остриях штыков.

– А у тех людей есть, – сказал он.

– Да, дитя мое, но это их хлеб, а не наш, и они явились за ним в Версаль, потому что, по их словам, в Париже его нет уже три дня.

– Уже три дня? – отозвался ребенок. – Значит, они не ели уже три дня, мама?

Обычно дофин, согласно требованиям этикета, звал мать государыней, но теперь бедный ребенок был голоден, как дети простых бедняков, и, проголодавшись, назвал свою мать «мамой».

– Да, сын мой, – отвечала королева.

– Стало быть, они очень голодные! – со вздохом заключил мальчик.

И, более не жалуясь, он попытался уснуть.

Бедный принц! Перед тем как умереть, ему не раз еще предстояло, как теперь, напрасно просить хлеба!

У заставы снова остановились, на сей раз не ради отдыха, а для того, чтобы отпраздновать прибытие.

Празднование выражалось в песнях и плясках.

Странная это была остановка: всеобщая радость была, пожалуй, не менее угрожающей, чем прежние ужасы.

И впрямь, рыбные торговки слезли с лошадей, принадлежавших прежде гвардейцам; к лукам седел они привязали сабли и карабины; базарные бабы и крючники слезли с пушек, которые явились в своей грозной наготе.

Все они стали в хоровод, окружив карету короля и отделив ее от национальной гвардии и депутатов, что как нельзя лучше символизировало грядущие события.

Этот хоровод с самыми лучшими намерениями, желая выказать королевской семье свою радость, распевал, кричал, выл, женщины чмокали мужчин, мужчины подбрасывали женщин, словно на циничных кермессах Тенирса[25].

Тем временем уже почти стемнело, а день был пасмурный и дождливый, так что хоровод, освещенный только пушечными фитилями да шутихами, представлял собой благодаря всем этим оттенкам света и тени фантастическое и едва ли не адское зрелище.

После криков, воплей, пения, плясок в грязи, продолжавшихся с полчаса, процессия оглушительно проорала «ура»; все, у кого только были заряженные ружья, – мужчины, женщины, дети – дали по выстрелу в воздух, не думая о пулях, которые мгновение спустя с хлюпаньем попадали в лужи, как крупные градины.

Дофин и его сестра заплакали: было так страшно, что они забыли про голод.

Проследовав по череде набережных, кортеж въехал на площадь Ратуши.

Там были выстроены в каре войска, которые должны были не допустить в ратушу никого, кроме королевской семьи и членов Национального собрания.

Тут королева заметила Вебера, своего доверенного лакея и молочного брата, австрийца, который прибыл вместе с ней из Вены; он силился миновать пикет и проникнуть вместе с ней в ратушу.

Она окликнула его.

Вебер бросился к ней.

Заметив в Версале, что национальная гвардия нынче в чести, Вебер оделся волонтером национальной гвардии и дополнил простой мундир знаками отличия офицера штаба: благодаря этому он выглядел внушительнее и мог принести больше пользы королеве.

Шталмейстер королевы дал ему коня.

Чтобы ни в ком не возбуждать подозрений, он всю дорогу держался в стороне, готовый, разумеется, тут же приблизиться к королеве, если в том будет нужда.

И едва королева его узнала и окликнула, он мигом очутился с ней рядом.

– Зачем ты так стараешься миновать пикет, Вебер? – спросила королева, по привычке обращаясь к нему на «ты».

– Чтобы быть рядом с вами, ваше величество.

– В ратуше ты мне совершенно не нужен, Вебер, – сказала королева, – а вот в другом месте мог бы принести пользу.

– Где же это, ваше величество?

– В Тюильри, дорогой Вебер, в Тюильри: там никто нас не ждет и, если ты не поспешишь туда прежде нас, мы не найдем там ни постели, ни спальни, ни куска хлеба.

– А! Превосходная мысль, государыня! – заметил король.

Королева говорила по-немецки, а король, понимавший немецкий язык, но не говоривший на нем, ответил ей по-английски.

Народ слышал их разговор, но не понял. В ответ на чужеземную речь, к которой народ питал инстинктивное отвращение, вокруг кареты поднялся ропот, грозивший перерасти в рев, но тут каре расступилось, пропуская карету королевы, и сомкнулось за ней.

Байи[26] – один из трех самых популярных людей в те дни, уже появлявшийся в поле нашего зрения во время первого путешествия короля, – теперь, в конце этого второго путешествия, во время которого штыки, ружья и жерла пушек прятались под позабытыми букетами цветов, ждал короля и королеву у подножия наспех приготовленного для них трона, непрочного, кое-как сбитого, поскрипывавшего под бархатной обивкой, воистину временного трона!

По поводу этого второго приезда мэр Парижа сказал примерно то же, что и по поводу первого.

Король отвечал:

– Я всегда с радостью и доверием возвращаюсь к жителям моего доброго города Парижа.

Король говорил тихо, голос у него сел от усталости и голода. Чтобы его слова услышали все, Байи громко повторил их.

Однако он – не то с умыслом, не то невольно – пропустил два словца: «и доверием».

Это не ускользнуло от королевы.

Горечь ее была рада обнаружить хоть какую-то щелку и прорваться сквозь нее наружу.

– Простите, господин мэр, – вмешалась королева достаточно громко, чтобы окружающие расслышали все, что она говорит, – но вы или недослышали, или у вас короткая память.

– Что вы имеете в виду, ваше величество? – пролепетал Байи, обратив на королеву взор астронома, ясно различающего все, что происходит на небе, но скверно видящего то, что творится на земле.

У нас в каждой революции участвует свой астроном, а на пути у этого астронома предательски маячит колодец, в который ему предстоит свалиться.

Королева продолжала:

– Король сказал, сударь, что всегда с радостью и доверием возвращается к жителям своего доброго города Парижа. Можно усомниться в том, что он испытывает радость, но по крайней мере пускай люди знают, что он возвращается с доверием.

Затем она поднялась по трем ступеням трона и села рядом с королем, готовая выслушать речи выборщиков.

Тем временем Вебер, перед лошадью которого благодаря его мундиру офицера штаба расступалась толпа, добрался до дворца Тюильри.

С давних пор королевская резиденция в Тюильри, как называли когда-то этот дворец, выстроенный Екатериной Медичи, которая жила в нем совсем недолго, после чего Карл IX, Генрих III, IV, Людовик XIII отвергли его ради Лувра, а Людовик XIV, Людовик XV, Людовик XVI – ради Версаля, оставалась всего лишь запасным помещением при королевских дворцах; там жили некоторые придворные, но ни король, ни королева никогда там не показывались.

Вебер обошел покои и, зная привычки короля и королевы, выбрал те, в которых обитала графиня де ла Марк, а также апартаменты маршалов де Ноайля и де Муши.

В том, что выбор пал на покои г-жи де ла Марк, которая немедля их освободила, были свои преимущества: помещение было полностью пригодно для приема королевы, в том числе мебель, белье, шторы и ковры, которые Вебер откупил.

Часов в десять послышался стук кареты, в которой прибыли их величества.

Все было готово, и Вебер, выбежав навстречу своим августейшим хозяевам, воскликнул:

– Услужайте королю!

Вошли король, королева, ее высочество принцесса, дофин и Мадам Елизавета.

Граф Прованский вернулся в Люксембургский замок.

Король беспокойно озирался по сторонам, но, вступив в гостиную, он сквозь полуприоткрытую дверь, ведущую в галерею, увидел, что в конце галереи приготовлен ужин.

Тут же дверь распахнулась, и появился придверник со словами:

– Ваше величество, кушать подано.

– О, до чего распорядителен этот Вебер! – радостно ахнул король. – Государыня, скажите ему от моего имени, что я весьма им доволен.

– Не премину, государь, – отвечала королева.

И, вторя вздохом королевскому восклицанию, она вошла в столовую.

Приборы были приготовлены для короля, для королевы, для ее королевского высочества, для дофина и для Мадам Елизаветы.

Для Андреа прибора не было.

Подхлестываемый голодом, король не заметил этого упущения, в котором, впрочем, не было ничего обидного, поскольку оно диктовалось строжайшим исполнением этикета.

Но королева, от которой ничто не ускользало, заметила это с первого взгляда.

– Не правда ли, ваше величество, вы позволите графине де Шарни отужинать вместе с нами? – сказала она.

– А как же! – воскликнул король. – Мы ужинаем нынче в семейном кругу, а графиня – член нашей семьи.

– Государь, – осведомилась графиня, – король приказывает мне ужинать с вами?

Король удивленно взглянул на графиню.

– Нет, сударыня, – отвечал он, – король просит вас об этом.

– В таком случае, – возразила графиня, – прошу у короля прощения, но я не голодна.

– Как! Вы не голодны? – вскричал король, который не мог понять, как это можно не испытывать голода в десять часов вечера после столь изнурительного дня, притом что в последний раз ели в десять утра, да и то кое-как.

– Не голодна, государь, – подтвердила Андреа.

– И я тоже, – сказала королева.

– И я, – повторила Мадам Елизавета.

– О, вы не правы, сударыня, – возразил король, – от состояния желудка зависит состояние всего тела и даже духа, об этом есть притча у Тита Ливия, которую пересказали Шекспир и Лафонтен; советую вам поразмыслить над нею.

– Мы знаем, ваше величество, – сказала королева, – эту басню старец Менений[27] рассказал римскому народу в день мятежа. В тот день римский народ восстал, как нынче французский. Так что вы правы, ваше величество, эта басня как нельзя лучше подходит к случаю.

– И что же, – осведомился король, протягивая тарелку за второй порцией овощного супа, – эта историческая параллель вас не убеждает, графиня?

– Нет, ваше величество, мне стыдно вам признаться, но при всем желании, государь, я не в силах вам противиться.

– Напрасно, графиня, суп в самом деле отменный! Почему мне никогда прежде его не готовили?

– Да ведь у вас нынче другой повар, это повар графини де ла Марк, чьи покои мы заняли.

– Я оставляю его у себя на службе и желаю видеть его в числе своей челяди. Этот ваш Вебер воистину волшебник, государыня!

– Да, – печально шепнула королева, – какое несчастье, что нельзя назначить его министром.

Король не расслышал или не пожелал расслышать, но когда он увидел, что Андреа, очень бледная, стоит на ногах, в то время как королева и Мадам Елизавета хоть едят не больше, чем Андреа, но все же сидят за столом, то обернулся к графине де Шарни.

– Сударыня, – сказал он, – пускай вы не голодны, но не станете же вы утверждать, будто не устали; если от еды вы отказались, то, быть может, не откажетесь поспать?

Затем он обратился к королеве:

– Государыня, прошу вас, отпустите графиню де Шарни: сон заменит ей пищу. – И добавил для прислуги: – Надеюсь, что с постелью для графини де Шарни не получилось то же, что с прибором, и ей не забыли приготовить спальню?

– О, государь, – вступилась Андреа, – разве посреди всех этих тревог кому-нибудь могло быть дело до меня? Достаточно будет кресла.

– Ну нет, ну нет, – возразил король, – вы уже не спали или почти не спали прошлую ночь, и теперь вам нужно выспаться; королева нуждается не только в собственных силах, но и в силах своих друзей.

Тем временем вошел лакей, который отправился все разузнать.

– Господин Вебер, – сказал он, – зная величайшую благосклонность, которой королева удостаивает графиню, и полагая, что королева будет довольна таким распоряжением, велел приготовить ее сиятельству графине спальню, смежную со спальней ее величества.

Королева содрогнулась: ей сразу пришло в голову, что, коль скоро графине отведена только одна спальня, значит эту спальню будет делить с графиней и граф.

Андреа заметила дрожь, пробежавшую по членам королевы.

Каждая из обеих женщин неуклонно замечала любое чувство другой.

– Я согласна, но только на эту ночь, государыня. Покои ее величества и так слишком скромны, и я не хотела бы занимать в них спальню, стесняя ее удобства. В верхнем этаже замка наверняка найдется для меня уголок.

Королева невнятно пролепетала несколько слов.

– Вы правы, графиня, – заключил король, – поищем завтра и разместим вас, насколько это возможно, самым наилучшим образом.

Графиня присела в почтительном реверансе перед королем, королевой, Мадам Елизаветой и вышла вслед за лакеем.

Король мгновение провожал ее взглядом, забыв опустить повисшую в воздухе вилку.

– В самом деле, очаровательное создание эта женщина! – сказал он. – Какая удача для графа де Шарни – найти при этом дворе редкостное чудо!

Королева откинулась на спинку кресла, чтобы скрыть бледность – не от короля, который бы ничего не заметил, а от Мадам Елизаветы, которая перепугалась бы.

Мария-Антуанетта была близка к обмороку.

Как только дети завершили трапезу, королева попросила у короля позволения удалиться к себе в спальню.

– Охотно разрешаю, государыня, – ответил король, – ведь вы, должно быть, устали; но только до утра вы наверняка проголодаетесь, так что велите, чтобы вам приготовили какие-нибудь закуски.

Королева, не отвечая, вышла с обоими детьми.

Король остался за столом, он еще не кончил ужинать. Принцесса Елизавета, чьей преданности не могла поколебать даже вульгарность, с какой вел себя подчас Людовик XVI, осталась возле короля, чтобы позаботиться о нем в мелочах, которые ускользают от самых вышколенных слуг.

Очутившись у себя в спальне, королева перевела дух: никто из камеристок не сопровождал ее, потому что королева приказала им оставаться в Версале впредь до ее распоряжений.

Итак, она принялась подыскивать для себя достаточно просторное канапе или кресло, поскольку в свою постель она собиралась уложить детей.

Маленький дофин уже спал: как только бедное дитя утолило голод, его сморил сон.

Ее королевское высочество не спала и в случае надобности готова была не спать всю ночь: ее высочество очень многое унаследовала от матери.

И вот принцесса и королева, оставив маленького принца в кресле, стали осматриваться в поисках необходимого.

Королева приблизилась к одной из дверей и уже хотела было ее отворить, как вдруг из-за двери до нее донесся тихий вздох. Она прислушалась и различила еще один вздох. Тогда она склонилась к замочной скважине и увидела Андреа: та молилась, преклонив колени на низком стульчике.

Королева на цыпочках отступила, не отрывая от двери взгляда, в котором застыло какое-то горестное выражение.

Напротив этой двери была другая. Королева отворила ее и очутилась в хорошо натопленной спальне, освещенной ночником, в свете которого она с радостным трепетом обнаружила две постели, белоснежные и чистые, как два алтаря.

На душе у нее полегчало, и из-под ее пересохших, бесчувственных век выкатились две слезы.

– Ах, Вебер, Вебер, – прошептала она, – королева изъявила королю сожаление, что тебя нельзя назначить министром, но мать скажет, что ты заслужил большего.

Затем она решила, что первым делом надо уложить в постель ее королевское высочество, поскольку маленький дофин уже спал. Но та со всем почтением, которое она неизменно питала к матери, попросила у нее дозволения остаться на ногах и помочь самой королеве поскорее лечь в постель.

Королева печально улыбнулась: дочь ее воображала, будто она сможет уснуть после целой ночи смертной тоски, после целого дня унижений! Но она предпочитала оставить принцессу в этом приятном заблуждении.

Итак, сначала уложили дофина.

Потом ее высочество, по обыкновению, опустилась на колени у изножья постели и стала молиться.

Королева ждала.

– Мне кажется, ты молишься дольше обычного, Тереза? – сказала она юной принцессе.

– Это потому, что мой брат уснул, забыв помолиться, бедное дитя! – отвечала ее королевское высочество. – А поскольку он привык всякий вечер молиться за вас и за короля, я после своей стала читать его коротенькую молитву, чтобы ничего из наших просьб к Богу не оказалось пропущено.

Королева обняла дочь и прижала ее к груди.

Заботы доброго Вебера дали выход ее слезам, а благочестие принцессы исторгло из глаз ее целый их поток, живой и обильный, и слезы эти, напоенные глубокой печалью, но не горечью, заструились по щекам.

Неподвижно застыв над постелью ее высочества, она стояла, подобно ангелу Материнства, покуда глаза юной принцессы не сомкнулись и мать не почувствовала, как руки девочки, любовно и ласково сжимавшие ее руки, расслабились и разжались.

Тогда она тихонько опустила руки дочери, укрыла ее, чтобы принцесса не замерзла, если спальня за ночь выстудится; потом, запечатлев на лбу будущей мученицы поцелуй, легкий, как дуновение, и нежный, как сон, она вернулась к себе в спальню. Эту комнату освещал канделябр с четырьмя свечами.

Канделябр стоял на столе.

Стол был покрыт красным ковром.

Королева присела к столу и, уронив голову, стиснула ее обеими руками, сжатыми в кулаки; ее неподвижный взгляд был устремлен прямо, так что в поле ее зрения попадал только расстеленный перед ней красный ковер.

Два-три раза она машинально встряхнула головой, раздраженная этим красным отблеском: ей казалось, что глаза ее наливаются кровью, в висках раздается лихорадочный стук, а в ушах шумит.

Потом, словно в зыблющемся тумане, перед ней прошла вся ее жизнь.

Она вспомнила, что родилась 2 ноября 1755 года, в день лиссабонского землетрясения, от которого погибло более пятидесяти тысяч человек и рухнуло двести церквей.

Она вспомнила, что в той первой спальне, где она ночевала в Страсбурге, был гобелен, изображавший избиение младенцев, и в ту самую ночь, в неверном свете ночника, ей почудилось, будто у всех этих несчастных детей течет кровь из ран, а на лицах убийц проступает такая страшная жестокость, что она в ужасе стала звать на помощь и приказала с первыми лучами рассвета ехать прочь из этого города, оставившего у нее столь ужасные воспоминания о первой ночи, проведенной во Франции.

Она вспомнила, что по дороге в Париж остановилась в доме барона де Таверне; там она впервые встретила этого негодяя Калиостро, который потом, во время истории с ожерельем, оказал такое ужасное влияние на ее судьбу; и во время этой остановки – она и теперь так живо помнилась ей, словно это случилось накануне, хотя с тех пор протекло уже двадцать лет, – по настоянию Марии-Антуанетты он показал ей в графине какое-то чудовищное изображение – ужасную и незнакомую машину смерти, а у подножия машины – покатившуюся отрубленную голову, и то была голова Марии-Антуанетты!

Она вспомнила, что, когда г-жа Лебрен[28] писала портрет с нее, молодой тогда женщины, прекрасной и еще счастливой, она – несомненно, по небрежности, но какая зловещая примета! – придала ей ту же позу, что на портрете Генриетты Английской, жены Карла I.

Она вспомнила, что в день, когда она впервые въехала в Версаль и, выходя из кареты, ступила на унылые плиты, которыми был вымощен мраморный двор, где вчера у нее на глазах пролилось столько крови, слева от нее небо прочертила молния, а затем прогремел столь ужасный раскат грома, что маршал де Ришелье, человек не робкого десятка, покачал головой и произнес: «Дурная примета!»

И покуда она все это вспоминала, перед глазами у нее клубился красноватый туман, становясь, как ей казалось, все гуще и гуще.

В комнате сделалось столь явно темнее, что королева подняла взгляд на канделябр и убедилась, что одна из свечей ни с того ни с сего только что погасла.

Мария-Антуанетта вздрогнула: свеча еще дымилась и совершенно непонятно было, в чем причина ее угасания.

С удивлением глядя на канделябр, королева заметила, что соседняя с потухшей свеча постепенно тускнеет и пламя ее мало-помалу из белого становится красным, из красного – голубоватым; потом оно истончилось, вытянулось вверх, затем словно оторвалось от фитиля и взлетело и, наконец, поколебавшись один миг от чьего-то дыхания, угасло.

Королева растерянным взглядом следила за агонией этой свечи, грудь ее все сильнее трепетала, простертые руки все ближе тянулись к канделябру с догоравшей свечой. Когда она наконец угасла, Мария-Антуанетта закрыла глаза, откинулась на спинку кресла и провела руками по лбу, обнаружив, что по нему струится пот.

Так, с закрытыми глазами, просидела она не меньше десяти минут, а когда она их открыла, то в ужасе обнаружила, что уже третья свеча начала мигать, как первые две.

Сперва Мария-Антуанетта подумала, что это сон и что она очутилась во власти какой-то роковой галлюцинации. Она попыталась встать, но ей показалось, будто она прикована к креслу. Она попыталась позвать принцессу, которую десять минут назад не согласилась бы потревожить ценой еще одной короны; но голос замер у нее в гортани; она попыталась повернуть голову, но осталась неподвижна, словно третья умирающая свеча притягивала к себе ее взор и дыхание. Наконец ее пламя, так же как пламя второй свечи, стало менять цвет, принимать разные оттенки, затем побледнело, вытянулось, качнулось справа налево, слева направо и погасло.

Тогда королеву обуял такой непреодолимый ужас, что она почувствовала, как к ней вернулся дар речи. Она заговорила сама с собой, чтобы вернуть себе храбрость, которая покинула ее.

– Я не тревожусь, – произнесла она вслух, – о том, что случилось с первыми тремя свечами, но если и четвертая погаснет, как те три, тогда горе мне, горе!

Внезапно без всякого перехода, как то было прежде, пламя четвертой свечи, не изменившись в цвете, не вытянувшись, не заколебавшись, погасло, словно его походя задело крыло смерти.

Королева испустила ужасный крик, вскочила, дважды повернулась, колотя руками темноту, и рухнула без чувств.

Едва раздался стук от падения тела, как дверь в соседнюю комнату отворилась и на пороге показалась Андреа в батистовом пеньюаре, белая и бессловесная, как призрак.

На мгновение она остановилась, словно перед ее взором посреди темноты клубился туман; она прислушалась, словно уловила в воздухе шорох, с каким разворачивают складки савана.

Затем, потупив взгляд, она заметила на полу распростертую в обмороке королеву.

Она отступила на шаг, словно первым ее движением было удалиться; но, сразу же овладев собой, без единого слова, без расспросов – да расспросы были бы, в сущности, бесполезны, – не спрашивая у королевы, что с ней такое, она подняла Марию-Антуанетту с пола и с неожиданной силой, при свете только тех двух свечей, что горели в ее спальне и сквозь дверной проем скудно освещали комнату королевы, перенесла ее в постель.

Затем, достав из кармана флакон с нюхательной солью, она приблизила его к ноздрям Марии-Антуанетты.

Обморок был настолько глубок, что, несмотря на действенность соли, лишь на исходе десяти минут Мария-Антуанетта испустила вздох.

Услышав этот вздох, возвещавший, что королева возвращается к жизни, Андреа снова испытала соблазн удалиться, но в этот раз, как и в прошлый, ее удержало сознание долга, которое было в ней так сильно.

Она только убрала руку, которой поддерживала голову Марии-Антуанетты, приподнимая ее, чтобы на лицо или на грудь королевы не капнул едкий уксус, в котором была растворена соль. Одновременно ей пришлось убрать от ее лица флакон.

Голова королевы упала на подушку; едва флакон отодвинули, Мария-Антуанетта вновь погрузилась в обморок, казалось еще более глубокий, чем в прошлый раз.

Все так же холодно, скупыми движениями, Андреа опять приподняла ее и подставила ей нюхательную соль, которая вновь оказала свое действие.

По всему телу королевы пробежала легкая дрожь, Мария-Антуанетта вздохнула, открыла глаза; собравшись с мыслями, она вспомнила зловещую примету и, чувствуя, что рядом с ней другая женщина, обняла ее обеими руками за шею с криком:

– Ох, защитите меня! Спасите меня!

– Ваше величество, вы не нуждаетесь в защите, потому что вы здесь среди друзей, – отвечала Андреа, – а от обморока, который с вами приключился, вы, как мне кажется, уже спасены.

– Графиня де Шарни! – вскричала королева, разжимая объятия, в которые она заключила Андреа, и непроизвольно почти отталкивая ее.

От Андреа не ускользнуло ни это движение, ни чувство, которым оно было вызвано.

Но в первое мгновение она осталась неподвижна и словно бесчувственна.

Потом, отступив на шаг, она осведомилась:

– Ваше величество, прикажете помочь вам раздеться?

– Нет, графиня, благодарю, – неверным голосом ответила королева, – я разденусь сама. Ступайте к себе, вы, должно быть, сильно нуждаетесь в сне.

– Я вернусь к себе, но не с тем, чтобы спать, государыня, – возразила Андреа, – а чтобы охранять сон вашего величества.

И, присев перед королевой в почтительном поклоне, она удалилась к себе медленной, торжественной поступью, какой ходили бы статуи, если бы статуи умели ходить.

В тот же вечер, когда свершились события, о которых мы только что рассказали, случилось еще одно, не менее важное происшествие, взволновавшее весь коллеж аббата Фортье.

Часов в шесть вечера исчез Себастьен Жильбер, и, несмотря на то что сам аббат и его сестра, м-ль Александрина Фортье, усердно искали его по всему дому, он не нашелся до полуночи.

Расспросили всех, но никто не знал, что случилось с мальчиком.

Только тетя Анжелика, когда около восьми вечера выходила из церкви, где она расставляла стулья, как будто заметила его: мальчик свернул в переулок между церковью и тюрьмой и бегом бежал к Цветнику.

Вместо того чтобы успокоить аббата Фортье, это сообщение встревожило его еще больше. Он знал, что Себастьеном порой овладевали странные галлюцинации, во время которых ему являлась женщина, называвшая себя его матерью, и много раз на прогулках аббат, помня об этих его припадках, следовал за ребенком глазами, когда замечал, что тот слишком углубился в лес, а если опасался потерять его из виду, тут же отряжал за ним лучших в коллеже бегунов.

И всегда они находили мальчика запыхавшимся, на грани обморока, прислонившимся к какому-нибудь дереву или растянувшимся во мху, на зеленом ковре, который устилал густые лесные заросли.

Но такие припадки никогда не настигали Себастьена вечером; никогда не приходилось разыскивать его по ночам.

Должно быть, с мальчиком приключилось нечто необычайное, но напрасно аббат Фортье ломал себе голову – он не мог догадаться, что же произошло.

Тетя Анжелика не ошиблась: она видела именно Себастьена Жильбера, когда он скользнул в темноту и во всю прыть понесся через ту часть парка, которую именовали Цветником.

Добравшись до Цветника, он направился на Фазаний двор; затем, миновав Фазаний двор, бросился в узкую просеку, которая вела прямиком в Арамон.

Через три четверти часа он был в деревне.

Теперь, когда мы знаем, что целью побега Себастьена была деревня Арамон, нам нетрудно догадаться, что ему было там нужно.

Себастьен хотел повидать Питу.

К несчастью, Питу выходил из деревни с одной стороны в тот миг, когда Себастьен входил в нее с другой стороны.

Как мы помним, Питу после пира, который задала сама себе национальная гвардия Арамона, по окончании которого он, наподобие античного воина, устоял на ногах, когда все остальные были повержены наземь, устремился на поиски Катрин, как мы опять-таки помним, обнаружил ее на дороге из Виллер-Котре в Писле в обмороке, всю застывшую, словно с последним жарким поцелуем Изидора из тела ее ушло все тепло.

Жильбер всего этого не знал; он пошел прямиком к хижине Питу и обнаружил, что она стоит отворенная.

Питу жил в такой простоте, что не имел необходимости держать дверь на запоре, был он дома или в отсутствии. Впрочем, даже будь у него привычка тщательно затворять дверь, нынче вечером на него навалились такие заботы, что он наверняка позабыл бы соблюсти эту предосторожность.

Себастьен знал жилище Питу как свое собственное, он разыскал трут и кремень, нашел нож, служивший Питу огнивом, поджег трут, от трута засветил свечу и стал ждать.

Но Себастьен был слишком возбужден, чтобы ждать спокойно, а главное, чтобы ждать долго. Он без конца метался от очага к двери, от двери до угла улицы; потом, как сестрица Анна, никого не видя на дороге, возвращался к дому, чтобы убедиться, что Питу не вернулся в его отсутствие.

Наконец, видя, что время идет, он приблизился к хромоногому столу, на котором были чернила, перья и бумага.

На верхнем листе бумаги были написаны имена, фамилии и возраст тридцати трех мужчин – весь личный состав арамонской национальной гвардии, находившийся под началом у Питу.

Себастьен аккуратно снял этот верхний лист, шедевр каллиграфии главнокомандующего, который для пользы дела не брезговал подчас опускаться до работы штабного писаря.

На следующем листе Себастьен написал:

Мой дорогой Питу!

Я приходил, чтобы рассказать, что неделю назад слышал между аббатом Фортье и викарием Виллер-Котре один разговор. Похоже, аббат Фортье находится в преступных сношениях с парижскими аристократами; он говорил викарию, что в Версале готовится контрреволюция.

Позже мы узнали о том жесте королевы, когда она нацепила черную кокарду, а трехцветную растоптала ногами.

Эта угроза контрреволюции и то, что нам стало известно позже о событиях, последовавших за банкетом, уже сильно встревожили меня из-за моего отца; ведь ты знаешь, что он враг аристократов, но нынче вечером, милый Питу, я узнал кое-что похуже.

Викарий пришел повидать кюре, а поскольку я боюсь за отца, я подумал, что ничего худого не будет, если я подслушаю продолжение того, что на днях услыхал случайно.

Говорят, мой милый Питу, что народ пошел на Версаль; он перебил много людей, и в их числе господина Жоржа де Шарни.

Аббат Фортье добавил:

– Давайте будем говорить тише, чтобы не встревожить маленького Жильбера: его отец уехал в Версаль и его тоже могли убить, как других.

Как ты понимаешь, мой милый Питу, больше я слушать не стал. Я тихонько выскользнул из своего укрытия, так что никто меня не услышал; пробрался через сад, очутился на площади перед замком и бегом припустил к тебе, чтобы просить тебя отвезти меня в Париж, что и не преминул бы сделать, причем от всей души, если бы ты оказался здесь.

Но тебя нет дома, и, может быть, ты вернешься поздно, если отправился в лес Виллер-Котре ставить силки; а если ты пробудешь там до утра, то я тебя не дождусь, потому что тревога моя слишком велика.

Поэтому я отправлюсь один; будь спокоен, дорогу я знаю. Впрочем, у меня осталось два луидора из денег, которые мне дал отец, и я сяду в первую же карету, какую встречу по дороге.

P. S. Я написал такое длинное письмо, во-первых, чтобы объяснить тебе причину моего отъезда, а потом, я все-таки надеялся, что ты вернешься, пока я его пишу.

Но я дописал, ты не вернулся, и я ухожу! Прощай или, вернее, до свидания: если с моим отцом ничего не случилось и если он не подвергается никакой опасности, я вернусь.

В противном случае я твердо решил изо всех сил просить его, чтобы он разрешил мне остаться с ним.

Успокой аббата Фортье насчет моего отъезда, только сделай это не сегодня, а завтра, когда пускаться за мной в погоню будет уже поздно.

Что поделать, ты не возвращаешься, и я ухожу. Прощай или, вернее, до свидания.

Затем Себастьен Жильбер, зная бережливость своего друга Питу, погасил свечу, отворил дверь и вышел.

Утверждать, будто Себастьен Жильбер пустился в столь дальнее путешествие без малейшего волнения, значило бы кривить душой; но волновался он совершенно не так, как другой ребенок на его месте: он не испытывал страха, просто он в полной мере сознавал значение своего поступка, состоявшего в том, что он ослушался приказов отца, но в то же время доказывавшего его сыновнюю любовь, а такое ослушание должен простить любой отец.

Впрочем, за то время, что мы не занимались Себастьеном, он вырос. Себастьену было уже почти пятнадцать, он был, пожалуй, чуть-чуть более бледным, хрупким, нервным, чем положено в его возрасте. Принимая в расчет темперамент Себастьена и то, что он был сыном Жильбера и Андреа, он был уже почти мужчиной.

Итак, юноша, охваченный этим чувством, неотделимым от поступка, на который он решился, бегом устремился в сторону деревни Ларни, которую мигом заметил в той млечной белизне, что звезды льют с небес, как сказал старик Корнель. Он миновал деревню, пошел по огромному оврагу, который тянется от Ларни до деревни Восьенн и включает в себя пруды Валю; в Восьенне он вышел на большую дорогу и зашагал уже спокойнее, сознавая, что следует путем королей.

Себастьен был очень рассудительный мальчик, он прибыл из Парижа в Виллер-Котре, ведя беседу по-латыни, и потратил на путешествие три дня; он прекрасно понимал, что за одну ночь до Парижа ему не добраться, и не тратил сил попусту на разговоры на каком бы то ни было языке.

Итак, он не спеша спустился с первого восьеннского холма и взошел на второй; затем, выбравшись на ровную дорогу, прибавил шагу.

Быть может, Себастьена подгоняли мысли о том, что приближается весьма неприятный отрезок пути, который в те времена пользовался скверной репутацией, ныне совершенно утраченной, как идеальное место для засады. Это место зовется Чистый Ключ, потому что там бьет прозрачный источник, а в двадцати шагах от него на дорогу выходят разверстые устья двух каменоломен, подобные двум адским вратам.

Трудно сказать, боялся ли Себастьен, проходя этот кусок пути, потому что он не ускорил шаг и, хотя мог перейти на противоположную сторону дороги, продолжал идти по самой ее середине, а чуть дальше даже зашагал медленнее – несомненно, потому, что дорога пошла немного в гору, – и наконец достиг перекрестка, от которого отходили два пути – в Париж и в Крепи.

Тут он внезапно остановился. Когда он ехал из Парижа, то не приметил, по какой из двух дорог; возвращаясь в Париж, не знал, какую дорогу выбрать.

Идти направо? Или налево?

Обе были обсажены одинаковыми деревьями, обе одинаково вымощены. Обратиться с вопросом было не к кому.

Выходя из одной точки, дороги на глазах быстро расходились в разные стороны; это означало, что в случае, если Себастьен ошибется, наутро он сильно отклонится от верного пути.

Себастьен в нерешительности остановился.

Он пытался найти какую-нибудь примету, которая позволила бы ему узнать дорогу, по которой он прибыл, но если уж он средь бела дня не мог бы распознать эту примету, то в темноте он тем более не мог бы ее найти.

В растерянности он уселся на перепутье, отчасти чтобы передохнуть, отчасти чтобы поразмыслить, как вдруг издали, со стороны Виллер-Котре, ему послышался галоп одной или двух лошадей.

Он навострил уши и привстал.

Никакой ошибки: цоканье лошадиных подков по дороге доносилось все отчетливее.

Теперь у Себастьена было к кому обратиться с вопросом.

Он приготовился остановить всадников и узнать у них дорогу.

Вскоре он завидел в темноте очертания их фигур; из-под копыт лошадей снопами сыпались искры.

Тогда он встал на ноги, пересек ров и стал ждать.

Кавалькада состояла из двух человек, один из них галопом скакал на три-четыре шага впереди другого.

Себастьен с полным основанием решил, что один из них господин, а другой слуга.

Итак, он подошел на три шага, собираясь обратиться к первому.

Тот заметил человека, вынырнувшего, так сказать, изо рва, и, подумав, что это засада, потянулся к седельной кобуре.

Себастьен заметил это движение.

– Сударь, – сказал он, – я не грабитель, я мальчик, которого недавние версальские события призывают в Париж: мне нужно разыскать там отца; я не знаю, по какой из этих двух дорог идти; укажите мне, которая из них ведет в Париж, и это будет для меня огромной услугой.

Изысканность, с которой выражался Себастьен, и юношеская звонкость его голоса, показавшегося всаднику знакомым, заставили его придержать коня, невзирая на спешку.

– Дитя мое, – благосклонно спросил он, – кто вы и почему пустились в столь дальний путь среди ночи?

– Я же не спрашиваю вас, сударь, кто вы. Я спрашиваю у вас дорогу – дорогу, в конце которой узнаю, жив мой отец или умер.

В его почти еще ребяческом голосе послышалась твердость, поразившая всадника.

– Друг мой, дорога, по которой мы едем, ведет в Париж, – сказал он, – я сам ее плохо знаю, потому что был в Париже только два раза, но все же совершенно уверен, что это та самая дорога.

Себастьен, поблагодарив, отступил на шаг. Лошадям не хватало дыхания; всадник, который казался господином, снова пустился в путь, но уже не столь быстрым аллюром.

Лакей последовал за ним.

– Господин виконт, – спросил он, – вы узнали этого мальчика?

– Нет, но мне сдается…

– Неужели, господин виконт, вы не узнали юного Себастьена Жильбера, питомца аббата Фортье?

– Себастьена Жильбера?

– Ну да, того самого, что время от времени приходил на ферму к мадемуазель Катрин вместе с долговязым Питу.

– В самом деле, ты прав.

Затем, придержав коня, он обернулся и спросил:

– Так это вы, Себастьен?

– Да, господин Изидор, – отозвался мальчик, поскольку он-то прекрасно узнал всадника.

– Но подойдите же, мой юный друг, – сказал всадник, – и расскажите мне, с какой стати вы очутились один на дороге в столь поздний час.

– Я все вам сказал, господин Изидор: я иду в Париж узнать, жив мой отец или убит.

– Увы, бедное дитя, – с непритворной печалью произнес Изидор, – я еду в Париж по сходной причине, только у меня более нет сомнений!

– Да, я знаю. Ваш брат?..

– Один из моих братьев, мой брат Жорж, был вчера утром убит в Версале!

– Ах! Господин де Шарни!

Себастьен шагнул вперед и простер к Изидору руки.

Изидор взял их в свои и сжал.

– Что ж, милое дитя мое, – заговорил Изидор, – раз уж судьба у нас схожа, нам не стоит разлучаться; должно быть, вы так же, как я, спешите в Париж.

– Очень спешу, сударь!

– Не можете же вы идти пешком.

– Я готов идти пешком, но это было бы слишком долго, поэтому я собираюсь завтра сесть в первую же карету, с которой мне будет по дороге, и, уплатив за проезд, проделать в ней как можно большую часть пути до Парижа.

– А если вы не повстречаете кареты?

– Пойду пешком.

– Лучше, дитя мое, садитесь на лошадь позади моего лакея.

Себастьен отнял руки от рук Изидора.

– Благодарю вас, господин виконт, – сказал он.

Эти слова прозвучали столь выразительно, что Изидор понял, какую обиду нанес мальчику, предложив ему сесть на круп лошади позади его лакея.

– А еще лучше, – сказал он, – вот что: садитесь-ка на его место; он нагонит нас в Париже. Спросит в Тюильри, там ему всегда сообщат, где я.

– Благодарю вас, сударь, – возразил Себастьен уже мягче, потому что ценил деликатность этого нового предложения, – благодарю, но я не хочу, чтобы из-за меня вы лишались его услуг.

Теперь им ничего не оставалось, кроме как прийти к согласию, потому что первые мирные шаги были уже сделаны.

– Ладно, вот что будет лучше всего, Себастьен: забирайтесь-ка на лошадь позади меня. Уже светает; в десять утра мы будем в Даммартене, то есть на полпути; там оставим обеих лошадей под присмотром Батиста – все равно они не смогут скакать дальше, а сами сядем в почтовую карету, которая отвезет нас в Париж. Я так и намеревался поступить, вы ничуть не нарушите моих планов.

– Это правда, господин Изидор?

– Клянусь честью!

– Тогда… – протянул юноша в нерешительности, сгорая от желания согласиться.

– Слезай, Батист, и помоги господину Себастьену сесть на лошадь.

– Благодарю, это лишнее, господин Изидор, – возразил Себастьен и с проворством школяра вскочил, а вернее, взлетел на круп коня.

Затем трое людей и две лошади галопом пустились дальше и вскоре скрылись за гондревильским холмом.

Как было условлено, трое всадников проследовали верхом до Даммартена.

Они прибыли в Даммартен часов в десять.

Всем им необходимо было подкрепиться; к тому же следовало раздобыть карету и почтовых лошадей.

Покуда Изидор и Себастьен сидели за завтраком, протекавшим в молчании, потому что Себастьена снедало беспокойство, а Изидора печаль, Батист распорядился, чтобы лошадей его хозяина почистили, и пустился на поиски двуколки и почтовых лошадей.

В полдень трапеза была завершена, а у дверей ждали лошади и двуколка.

Но Изидор, всегда ездивший на почтовых в собственной карете, не знал, что, когда путешествуешь в почтовых каретах, следует менять экипаж на каждом перегоне.

Поэтому у смотрителей, которые строго заставляли путешественников соблюдать правила, однако отнюдь не стремились соблюдать их сами, не всегда оказывались наготове кареты в каретном сарае и лошади на конюшне.

Так и случилось, что, выехав в полдень из Даммартена, путешественники лишь в половине пятого добрались до заставы, а к воротам Тюильри подкатили только в пять вечера.

Там им еще пришлось доказать, кто они такие: г-н де Лафайет выставил своих людей на все посты и, покуда продолжались беспорядки, добросовестно охранял короля, отвечая перед Национальным собранием за его безопасность.

Тем не менее, едва Шарни назвался и произнес имя брата, препятствия оказались устранены, и Себастьена с Изидором провели во двор Швейцарцев, откуда они перешли во внутренний двор.

Себастьен хотел, чтобы его немедля проводили на улицу Сент-Оноре, в дом, где жил его отец. Но Изидор возразил, что доктор Жильбер – врач, несущий службу при короле, и при дворе лучше, чем где бы то ни было, известно, что с ним произошло.

Себастьен, судивший всегда непредвзято, сдался на этот довод.

Посему он последовал за Изидором.

В Тюильри, хотя двор прибыл туда только накануне, уже установилось некое подобие этикета. Изидора ввели по парадной лестнице, и придверник предложил ему подождать в большой гостиной, обитой зеленой материей и слабо освещенной двумя канделябрами.

Остальные помещения тонули в полумраке; во дворце всегда жили частные лица, поэтому там пренебрегали ярким освещением, какое бывало в королевских резиденциях.

Придверник должен был разузнать и о графе де Шарни, и о докторе Жильбере.

Мальчик присел на канапе; Изидор принялся расхаживать взад и вперед.

Спустя десять минут вернулся придверник.

Его сиятельство граф де Шарни у королевы.

Что касается доктора Жильбера, с ним ничего не случилось; можно предположить, хотя это и не точно, что он у короля, – дежурный лакей сказал, что король заперся со своим врачом.

Но поскольку у короля, помимо лейб-медика, было еще четыре врача, дежуривших по очереди, никто не знал наверное, находился ли у короля именно г-н Жильбер.

Если это он, то, как только он выйдет, его предупредят, что какой-то человек ждет его в передней у королевы.

Себастьен вздохнул с облегчением: бояться больше нечего, его отец жив, цел и невредим.

Он подошел к Изидору, чтобы поблагодарить его за то, что тот привез его.

Изидор со слезами обнял мальчика.

При мысли о том, что Себастьен вновь обрел отца, ему еще дороже делался брат, которого он утратил и никогда не обретет снова.

В этот миг дверь отворилась; один из придворных стражей прокричал:

– Господин виконт де Шарни?

– Это я, – отозвался Изидор, выступая вперед.

– Господина виконта просят к королеве, – объявил придверник, отступая в сторону.

– Вы меня дождетесь, Себастьен, не правда ли? – спросил Изидор. – Если вас, конечно, не заберет доктор Жильбер. Помните, что я отвечаю за вас перед вашим отцом.

– Да, сударь, – ответил Себастьен, – и еще раз примите мою благодарность.

Изидор последовал за провожатым, и дверь затворилась.

Себастьен вновь уселся на канапе.

Теперь, когда он не беспокоился больше за жизнь отца и за себя, благо не сомневался, что доктор простит его, оценив его добрые намерения, мысли мальчика обратились на аббата Фортье, на Питу и на те волнения, которые причинило, должно быть, одному из них бегство Себастьена, а другому – его письмо.

Он не мог взять в толк, почему Питу – тем более что они так задержались в дороге, – почему Питу, которому довольно было лишь раздвинуть циркуль своих длинных ног, чтобы перегнать любую почту, не настиг их.

И разумеется, по естественной логике мышления, думая о Питу, он призадумался о том, что его окружает, – об огромных деревьях, о тенистых лесных дорогах, о затянутых синеватой дымкой лесных далях; затем, все более углубляясь в воспоминания, вспомнил он те странные видения, что являлись ему под этими огромными деревьями, под их густой необъятной сенью.

Он думал о женщине, которую столько раз видел во сне и только единожды – по крайней мере, так ему казалось – наяву, в день, когда он гулял по лесам Сатори, а та женщина проехала по лесу и растаяла, как облако, в своей роскошной коляске, влекомой двумя великолепными лошадьми, шедшими галопом.

Он вспомнил глубокое чувство, которое испытал при виде ее, и, наполовину уйдя в эту грезу, тихонько прошептал:

– Матушка! Матушка! Матушка!

Внезапно дверь, затворившаяся за Изидором де Шарни, вновь распахнулась. На сей раз в ней появилась женщина.

Случилось так, что во время этого явления глаза ребенка были устремлены на дверь.

Явление это так точно совпало с течением его мыслей, что мальчик содрогнулся, видя, что его греза материализовалась и ожила.

Но еще большее потрясение он испытал, когда узнал в вошедшей даме одновременно и призрак, и реальную женщину.

Призрак из его грез – и незнакомку из Сатори.

Он вскочил и вытянулся, словно подброшенный пружиной.

Губы его распахнулись, глаза округлились, зрачки расширились.

Задыхаясь, он тщетно пытался издать хотя бы звук.

Не обращая на него внимания, женщина величественно, гордо, надменно прошла мимо.

При всем наружном спокойствии эта женщина, должно быть, находилась в сильном нервном возбуждении: об этом свидетельствовали нахмуренные брови, шумное дыхание, бледность.

Она пересекла залу наискосок, отворила дверь, противоположную той, в которую вошла, и скрылась в коридоре.

Себастьен понял, что, если он не поспешит, она вновь от него ускользнет. Он растерянно взглянул на дверь, в которую она вошла, на другую, за которой скрылась, словно желал удостовериться в том, что она на самом деле была здесь, и ринулся по ее следам прежде, чем шлейф ее шелкового платья исчез за углом коридора.

Но она, слыша шаги за спиной, прибавила шаг, словно опасаясь преследования.

Себастьен понесся что было сил; в коридоре было темно; он боялся, что дорогое видение снова упорхнет от него.

Слыша, что шаги у нее за спиной стали приближаться, она заспешила еще больше и оглянулась.

Себастьен тихо вскрикнул от радости: это была она, в самом деле она!

Дама же, видя мальчика, с простертыми руками бегущего к ней, и не понимая причин этой погони, бегом бросилась вниз по лестнице, на которую выходил коридор.

Однако не успела она спуститься на один этаж, как Себастьен тоже добежал до конца коридора с криком:

– Сударыня! Сударыня!

Этот голос удивительным образом поразил молодую женщину до глубины ее существа: этот голос, горестный, как ей показалось, и в то же время бесконечно милый, проник к ней в самое сердце, от сердца, вместе с кровью пробежав по жилам, – в каждую частичку ее плоти, и она затрепетала с головы до ног.

Но в то же время, не понимая, зачем он ее зовет и что за чувства ею овладели, она снова ускорила шаг и ударилась в самое настоящее бегство.

Но теперь расстояние между ней и мальчиком сократилось настолько, что ей было не ускользнуть.

До низа лестницы они добежали почти одновременно.

Молодая женщина ринулась во двор; там ее поджидала карета, слуга держал наготове распахнутую дверцу.

Она проворно вскочила в карету и села.

Но прежде чем дверца кареты захлопнулась, Себастьен скользнул между слугой и дверцей и, схватив беглянку за край платья, страстно поцеловал его и воскликнул:

– О сударыня! Сударыня!

Тут молодая женщина посмотрела на очаровательного мальчика, сначала так ее испугавшего, и голосом более мягким, чем обычно, хотя в нем еще слышались и испуг, и волнение, произнесла:

– В чем дело, друг мой? Почему вы за мной бежите, почему вы меня зовете, что вам от меня нужно?

– Я хочу, – задыхаясь, отвечал мальчик, – хочу вас видеть, хочу вас обнять.

И так тихо, чтобы не услышал никто, кроме молодой женщины, добавил:

– Хочу назвать вас матушкой.

Молодая женщина вскрикнула, двумя руками обхватила его голову и, словно в озарении, поспешно притянула его к себе, прижала пылающие губы к его лбу.

Потом, словно в свой черед испугавшись, как бы кто-нибудь не пришел и не отнял у нее дитя, которое она только что нашла, она притянула Себастьена к себе, так что он оказался в карете, толкнула его на сиденье напротив, сама захлопнула дверцу и, на мгновение опустив окошко, приказала:

– Ко мне домой, на улицу Цапли, дом девять, первые ворота от улицы Платриер.

Повернувшись к мальчику, она спросила:

– Как тебя зовут?

– Себастьен.

– Иди ко мне, Себастьен, иди ко мне… Сюда, поближе к сердцу…

Потом, откинувшись назад, словно на грани обморока, она прошептала:

– О, что же это за неведомое чувство? Может быть, это и есть счастье?

Вся дорога превратилась в череду поцелуев, которыми осыпали друг друга мать и сын.

Итак, это дитя – ибо сердце ее ни на миг не усомнилось, что это ее сын, – дитя, которое было похищено в страшную ночь, полную тоски и бесчестья, дитя, которое исчезло без следов, не считая отпечатков, оставшихся на снегу от шагов похитителя, дитя, которое она сперва ненавидела, проклинала, пока не услыхала его первый крик, не уловила первый плач; дитя, которое она звала, искала, требовала, за которым ее брат, преследуя Жильбера, гнался до самого океана; это дитя, о котором она грустила пятнадцать лет, которое уже отчаялась когда-нибудь увидеть, о котором привыкла думать, как думают об умерших любимых людях, о дорогих тенях; это дитя чудом нашлось, и как раз там, где она меньше всего ожидала его встретить! Чудом сын узнал ее, сам побежал за ней, погнался, назвал ее матушкой! И вот она держит сына в объятиях, прижимает к сердцу! И вот он, ни разу не видевший матери, любит ее сыновней любовью, а она любит его любовью материнской! И губы ее, не ведавшие поцелуев, обретают все радости, каких не было в ее погибшей жизни, в первом поцелуе, который она дарит своему ребенку!

Значит, есть над головами людей нечто большее, нежели пустота, сквозь которую мчатся миры; значит, есть в жизни еще что-то, кроме случая и рока.

«Улица Цапли, дом девять, первые ворота от улицы Платриер», – сказала кучеру графиня де Шарни.

Странное совпадение: спустя четырнадцать лет оно привело мальчика в тот самый дом, где он родился, где сделал первый в жизни вдох и откуда был похищен отцом!

Этот небольшой дом был куплен стариком Таверне в те времена, когда королева почтила семью своей великой милостью и жизнь барона сделалась привольнее; Филипп де Таверне сохранил это жилище, его охранял старик-привратник, который словно был продан прежними владельцами в придачу к дому. Здесь было пристанище молодого человека, когда он возвращался из странствий, и молодой женщины, когда она ночевала в Париже.

После последней сцены, разыгравшейся между Андреа и королевой, после ночи, проведенной рядом с ее величеством, Андреа решила удалиться от соперницы, рикошетом отсылавшей ей все свои страдания, – соперницы, для которой все несчастья, обрушившиеся на королеву, как бы они ни были велики, все же оставались чем-то второстепенным по сравнению с женскими треволнениями.

И вот еще с утра Андреа отрядила служанку в дом на улицу Цапли с приказанием привести в порядок павильон, состоявший, как мы помним, из передней, маленькой столовой, гостиной и спальни.

Когда-то Андреа переделала гостиную во вторую спальню, чтобы разместить Николь рядом с собой; но потом эта надобность отпала и всем комнатам было возвращено их первоначальное предназначение; первый этаж целиком оставался в пользовании Андреа, которая, впрочем, наезжала сюда весьма редко и всегда одна, а горничная довольствовалась небольшой мансардой под самой крышей.

Итак, Андреа извинилась перед королевой за то, что отказывается от спальни, смежной с ее собственной, объяснив, что королева и так живет в тесноте и нуждается скорее в одной из своих горничных, чем в особе, не слишком тесно связанной с королевской службой.

Королева ничуть не настаивала на том, чтобы Андреа осталась при ней, а вернее, настаивала ровно столько, сколько подразумевали самые строгие требования приличий; около четырех часов пополудни, когда горничная Андреа явилась с сообщением, что павильон готов, та велела ей немедля ехать в Версаль, собрать ее вещи, которые Андреа в предотъездной спешке оставила в покоях, занимаемых ею во дворце, и на другой день привезти все эти вещи на улицу Цапли.

Соответственно, в пять часов графиня де Шарни покинула Тюильри, сочтя, что простилась с королевой утром, когда отказалась от прав на спальню, служившую ей пристанищем одну ночь.

Выходя от королевы, а вернее, из спальни, смежной со спальней королевы, она прошла через Зеленую гостиную, где ждал Себастьен, и, убегая от него, поспешно миновала дворцовые коридоры, а Себастьен настиг ее в карете, которая была заранее заказана горничной и ждала у ворот Тюильри во дворе Принцев.

Все складывалось таким образом, чтобы этот вечер принес Андреа ничем не омраченное счастье. Вместо версальских покоев или спальни в Тюильри, где она не могла бы принять чудом обретенного сына или, во всяком случае, не могла бы без помех предаться излияниям материнской любви, Андреа очутилась в собственном доме, в отдельном павильоне, без слуги, без горничной, без единого соглядатая!

Поэтому она с нескрываемой радостью назвала адрес, который мы привели выше и который послужил поводом ко всему этому отступлению.

Когда по окрику кучера ворота распахнулись и карета остановилась перед павильоном, пробило шесть часов.

Андреа не дождалась даже, когда кучер спустится со своего сиденья; она распахнула дверцу и спрыгнула на первую ступеньку крыльца, увлекая за собой Себастьена.

Затем, поспешно вручив кучеру чуть не вдвое больше денег, чем ему причиталось, она устремилась в дом, по-прежнему не выпуская руки мальчика, и тщательно затворила за собой дверь передней.

Войдя в гостиную, она остановилась.

Гостиная была освещена только пламенем очага да двумя свечами, горевшими на камине.

Андреа усадила сына рядом с собой на козетку, освещенную лучше всего и свечами, и огнем очага.

Потом в порыве радости, к которой примешивались последние остатки сомнения, она произнесла:

– О дитя мое, дитя мое, это в самом деле ты?

– Матушка! – отозвался Себастьен, лучась радостью, живительной росой окропившей лихорадочно бьющееся сердце Андреа.

– И здесь, здесь! – воскликнула Андреа, обводя глазами ту самую гостиную, где она произвела на свет Себастьена, и с ужасом бросив взгляд в сторону соседней комнаты, откуда он был похищен.

– Здесь? – переспросил Себастьен. – Что это значит, матушка?

– Это значит, дитя мое, что вот уже скоро пятнадцать лет, как ты родился в этой самой комнате, и я благословляю милосердие Всевышнего, чудом вернувшего тебя сюда спустя пятнадцать лет.

– О да, чудом, – сказал Себастьен, – ведь если бы я не тревожился за жизнь отца, я ни за что не пустился бы в Париж один на ночь глядя; если бы я не пустился так поздно и один, я не задумался бы, по какой из двух дорог пойти; я не стал бы ждать на перекрестке, я не обратился бы с вопросом к проезжавшему мимо господину Изидору де Шарни; он бы не узнал меня, не пригласил ехать в Париж вместе с ним, не привез во дворец Тюильри; а значит, я не увидел бы вас, когда вы проходили через Зеленую гостиную; я не узнал бы вас, не побежал бы за вами, не догнал бы вас и, наконец, я не назвал бы вас матушкой – а до чего приятно, до чего сладостно произносить это слово!

Когда Себастьен произнес «если бы я не тревожился за жизнь отца», у Андреа болезненно сжалось сердце, она закрыла глаза и откинулась назад.

На словах «господин Изидор де Шарни не узнал бы меня, не пригласил ехать в Париж вместе с ним, не привез во дворец Тюильри» глаза ее открылись, у нее отлегло от сердца, а взор обратился к небу: ведь и в самом деле, Себастьен был возвращен ей чудом, и привез его брат ее мужа.

Наконец, когда он сказал «я не назвал бы вас матушкой, а до чего приятно, до чего сладостно произносить это слово», она вновь прижала Себастьена к груди.

– Да, да, ты прав, дитя мое, – сказала она, – и впрямь, сладостно! Быть может, есть только одно слово, которое произносить еще приятнее и сладостнее, и это слово я твержу, обнимая тебя: сын, сын мой!

И оба примолкли – только губы матери трепетали, прижавшись к сыновнему лбу.

– Но в конце концов, – внезапно воскликнула Андреа, – я не в силах долее терпеть все эти тайны, переполняющие и окружающие меня: ты объяснил мне, как очутился здесь, но не объяснил, как ты меня узнал, почему побежал за мной, почему назвал матушкой.

– Как я могу объяснить? – отвечал Себастьен, устремив на Андреа взгляд, исполненный неизъяснимой любви. – Я сам этого не знаю. Вы говорите о тайнах – я так же, как и вы, окружен тайнами.

– Но кто-то же сказал тебе, когда я шла мимо: «Дитя, вот твоя мать».

– Да, мне это сказало сердце.

– Сердце?

– Послушайте, матушка, я расскажу вам нечто воистину чудесное.

Андреа еще ближе придвинулась к мальчику, возведя глаза к небу и словно благодаря за то, что сын возвращен ей таким чудесным образом.

– Матушка, я знаю вас уже десять лет.

Андреа вздрогнула.

– Вы не понимаете?

Андреа покачала головой.

– Позвольте мне рассказать: у меня иногда бывают странные грезы, отец называет их галлюцинациями.

При упоминании о Жильбере, подобно стальному острию скользнувшем из уст мальчика в ее сердце, Андреа содрогнулась.

– Я видел вас уже раз двадцать, матушка.

– Как это так?

– В тех самых грезах, о которых я вам сейчас говорил.

Андреа в свой черед вспомнила о тех ужасных сонных грезах, омрачавших ее жизнь, – одной из них обязан был жизнью ее мальчик.

– Вообразите, матушка, – продолжал Себастьен, – в самые ранние года, когда я играл с деревенскими детьми и жил в деревне, я видел и слышал то же, что все дети, и окружали меня обыкновенные, настоящие люди и вещи; но как только я покидал деревню, как только миновал последние сады, как только пересекал опушку леса, я чувствовал рядом словно бы шуршание платья; я простирал руки, чтобы за него ухватиться, но хватал только воздух – и тут призрак удалялся. Сперва он оставался незрим, но мало-помалу становился мне виден: в первый миг это был прозрачный туман, облако, похожее на то, каким Вергилий окутал мать Энея, когда она явилась сыну на берегу Карфагена; вскоре этот туман сгущался и принимал форму человеческой фигуры; эта фигура – в ней угадывалась женщина – не ступала по земле, а словно скользила над землей. И неведомая, странная, неодолимая сила влекла меня к ней. Она углублялась в самые темные уголки леса, а я, простирая руки, поспешал следом, молча, как она; и если я пытался ее позвать, голос отказывался повиноваться мне, и так я бежал за ней, а она не останавливалась, и я не мог ее догнать, а потом каким-то чудом понимал, что ее уже нет здесь, как до того чудом чувствовал ее присутствие.

Мало-помалу призрак таял. Но казалось, она так же, как я, страдает оттого, что Небеса не хотят даровать нам встречу: она удалялась, оглядываясь на меня, а я, изнемогая от усталости, словно ее присутствие и придавало мне сил, падал как подкошенный на том месте, где терял ее из виду.

Эта вторая жизнь Себастьена, эти грезы наяву, преследовавшие его, слишком были похожи на то, что доводилось переживать самой Андреа; могла ли она не узнать своего сына?

– Дружок мой! – сказала она, прижимая его к сердцу. – Выходит, ненависть напрасно тебя от меня оторвала. Господь сблизил нас, хоть я и не догадывалась об этом; только мне не посчастливилось так, как тебе, дорогое дитя, и я не видела тебя ни в грезах, ни наяву; но все же, когда я проходила через Зеленую гостиную, меня охватила дрожь; когда услыхала за спиной твои шаги, сердце и разум мои словно помутились; когда ты сказал мне сударыня, я чуть было не остановилась; когда сказал матушка, чуть не лишилась чувств; когда я коснулась тебя, я тебя узнала!

– Матушка! Матушка! Матушка! – трижды повторил Себастьен, словно желая вознаградить Андреа за то, что она так долго не слышала этого ласкового слова.

– Да, да, я твоя матушка! – подхватила молодая женщина в неописуемом порыве любви.

– И теперь, когда мы нашли друг друга, – сказал мальчик, – раз ты так счастлива и так радуешься нашей встрече, мы уже больше не расстанемся, правда?

Андреа содрогнулась. Она с головой окунулась в настоящее, наполовину закрыв глаза на минувшее и совсем отвернувшись от грядущего.

– Бедное дитя, – со вздохом прошептала она, – как я буду благословлять тебя, если ты сумеешь сотворить подобное чудо!

– Предоставь это мне, – сказал Себастьен, – я сам все улажу.

– Но как? – спросила Андреа.

– Я не знаю, по каким причинам вы с отцом расстались.

Андреа побледнела.

– Но как бы ни были вески эти причины, – продолжал Себастьен, – они не устоят против моей мольбы, а если понадобится – моих слез.

Андреа покачала головой.

– Ни за что! Ни за что! – проговорила она.

– Послушай же, – сказал Себастьен, который, услышав однажды от Жильбера слова: «Дитя, никогда не говори мне о своей матери!», полагал, что вина за разрыв лежит на ней, – послушай же, отец меня обожает!

Руки Андреа, сжимавшие руки сына, разжались; сын словно не заметил этого, а может быть, и впрямь не заметил.

Он продолжал:

– Я подготовлю его к встрече с тобой; я расскажу ему, какое счастье ты мне подарила; потом в один прекрасный день возьму тебя за руку, приведу к нему и скажу: «Вот она! Отец, погляди, как она прекрасна!»

Андреа оттолкнула Себастьена Жильбера и встала.

Мальчик удивленно посмотрел на нее; она была так бледна, что он испугался.

– Ни за что, – повторила она, – ни за что!

И на сей раз в голосе ее зазвучало нечто большее, чем страх: в нем прозвучала угроза.

Мальчик в свой черед отпрянул, не вставая с канапе: в лице матери он заметил страшные черты, какие Рафаэль придает разгневанным ангелам.

– А почему, – глухим голосом спросил он, – почему ты отказываешься видеть моего отца?

От этих слов, словно от столкновения двух грозовых туч, вспыхнула молния.

– Почему? – сказала Андреа. – Ты спрашиваешь – почему? В самом деле, бедное дитя, ты ничего не знаешь!

– Да, – твердо отвечал Себастьен, – я спрашиваю: почему?

– Ну что ж, – повторила Андреа, не в силах долее сдерживаться от боли, которую причиняло ей жало ненависти, змеи, впившейся ей в сердце, – потому что твой отец негодяй, потому что твой отец ничтожество!

Себастьен вскочил с кушетки, на которой сидел сжавшись, и во весь рост встал перед Андреа.

– Вы говорите это о моем отце, сударыня! – воскликнул он. – О моем отце, о докторе Жильбере, о человеке, который меня воспитал, которому я обязан всем, которого знаю только я? Я ошибся, сударыня, вы мне не мать!

Мальчик ринулся к двери.

Андреа остановила его.

– Послушай, – сказала она, – ты ничего не знаешь, ты не можешь понять, ты не можешь судить!

– Не могу! Но я могу чувствовать и чувствую, что не люблю вас больше.

Андреа застонала от боли.

Но тут же какой-то шум извне отвлек ее от страдания, на миг всецело ею завладевшего.

Это скрипнули, распахнувшись, ворота и громыхнула, остановившись у крыльца, карета.

При этих звуках по телу Андреа пробежала дрожь, передавшаяся и мальчику.

– Подожди, – сказала она ему, – подожди, замолчи!

Мальчик безропотно подчинился.

Было слышно, как отворилась дверь в переднюю и все ближе к гостиной зазвучали шаги.

Андреа выпрямилась, безмолвно застыв и не сводя глаз с двери, бледная и холодная, как статуя Ожидания.

– Как доложить о вас ее сиятельству? – произнес голос старика-привратника.

– Доложите, что явился граф де Шарни, и узнайте у ее сиятельства, соблаговолит ли она принять меня.

– Ох! – воскликнула Андреа. – В этой комнате! Дитя, в этой комнате! Нельзя, чтобы он тебя увидел! Ему нельзя знать, что ты существуешь!

И в растерянности она втолкнула мальчика в соседнюю комнату.

Потом, затворяя за ним дверь, добавила:

– Подожди здесь! А когда он уедет, я все тебе скажу, я все объясню! Я поцелую тебя, и ты поймешь, что я в самом деле твоя мать!

Себастьен только простонал в ответ.

В этот миг дверь из передней отворилась, и старенький привратник, держа в руке свой колпак, приступил к исполнению поручения, которое ему было дано.

За ним пронизывающий взгляд Андреа различил в полумраке мужскую фигуру.

– Просите графа де Шарни войти, – проговорила она, пытаясь придать голосу твердость.

Старик-привратник отступил назад, и на пороге со шляпой в руке показался граф де Шарни.

Граф де Шарни носил траур по брату, убитому два дня назад, и был весь в черном.

Но траурными были не только его одежды, у него, как у Гамлета, и в сердце был траур, поэтому на его побледневшем лице видны были следы пролитых слез и пережитых страданий.

Графиня заметила все это с первого взгляда. Прекрасные лица прекраснее всего после слез. Никогда еще Шарни не был столь хорош собой.

На мгновение она прикрыла глаза, слегка откинула голову назад, словно так ей легче было дышать, и прижала руку к сердцу, чувствуя, что оно вот-вот выпрыгнет из груди.

Когда спустя секунду она вновь открыла глаза, Шарни стоял на том же месте.

Жестом и взглядом Андреа так ясно спросила у него, отчего же он не входит, что он совершенно естественно ответил:

– Я ждал, сударыня.

– Отослать карету его сиятельства? – осведомился привратник, которого послал с этим вопросом слуга графа.

Выразительный взгляд графа впился в Андреа с немым вопросом; словно ослепленная, она вновь закрыла глаза и замерла, затаив дыхание, словно не слыша слов привратника и не замечая устремленного на нее взгляда.

Между тем и слова, и взгляд проникли ей прямо в сердце.

Вглядываясь в эту живую статую, Шарни пытался угадать, какой ответ дать привратнику. Приметив, что Андреа слегка вздрогнула – не то от страха, что он не уедет, не то от желания, чтобы он остался, – граф промолвил:

– Велите кучеру подождать.

Дверь затворилась, и впервые, быть может, со дня бракосочетания граф и графиня остались наедине.

Граф первый прервал молчание:

– Простите, сударыня, но, может быть, явившись нежданно, я все же совершил нескромность? Я на ногах, карета моя у ворот, и я готов уехать так же, как приехал.

– Нет, сударь, – поспешно возразила Андреа, – напротив. Я знала, что вы целы и невредимы, но от этого я ничуть не меньше рада повидать вас после всего, что произошло.

– Значит, вы были так добры, что справлялись обо мне, сударыня? – спросил граф.

– Разумеется. Вчера и нынче утром мне сообщили, что вы в Версале; а нынче вечером сказали, что вы у королевы.

Произнесла она последние слова без всякого умысла или в них таился упрек?

Несомненно, что даже граф, понятия не имевший, как к этому отнестись, задал себе этот вопрос.

Но почти сразу, решив, по-видимому, что продолжение разговора так или иначе разгонит овладевшие им сомнения, Шарни отозвался:

– Сударыня, вчера и сегодня меня удерживали в Версале печальные и угодные Богу заботы; а когда я приехал в Париж, долг, который я почитаю священным при нынешних обстоятельствах, в каких очутилась королева, привел меня к ее величеству.

Андреа, в свой черед, явно пыталась разгадать, какие намерения таятся за столь простыми с виду последними словами графа.

Потом, рассудив, что прежде всего следует ответить на первые его слова, она произнесла:

– Да, сударь, увы! Я знаю о тяжкой утрате, которую… – И после мгновенной заминки докончила: – Которую вы понесли.

Андреа готова была сказать «которую мы понесли», но не посмела. Она продолжала:

– К прискорбию, вы лишились брата, барона Жоржа де Шарни.

Шарни словно ждал этих двух слов, которые мы подчеркнули: каждое из них заставило его вздрогнуть.

– Да, сударыня, – отвечал он, – как вы сказали, смерть юноши – тяжкая утрата для меня; к счастью, вы не можете постичь всей тяжести этой утраты, ведь вы так мало знали бедного Жоржа.

В этих словах – «к счастью» – сквозил мягкий и печальный упрек.

Андреа поняла это, но ничем не показала, что обратила на него внимание.

– В сущности, лишь одно утешило бы меня в этой потере, если бы я мог утешиться: это мысль, что бедный Жорж умер, как умрет Изидор, как умру, вероятно, и я сам, – он погиб, исполняя долг.

Слова «как умру, вероятно, и я сам» глубоко растрогали Андреа.

– Увы, сударь, – спросила она, – неужели, по вашему мнению, придется умилостивить гнев Господень новыми кровавыми жертвами?

– Полагаю, сударыня, что час королей вот-вот пробьет, если уже не пробил. Полагаю, что какой-то злой гений толкает монархию к пропасти. Наконец, я полагаю, что, если монархия низринется в эту пропасть, в падении своем она увлечет за собой всех, кто делил с нею ее великолепие.

– Это правда, – отозвалась Андреа, – и, когда наступит этот день, поверьте, сударь, я так же, как вы, сумею доказать свою преданность монархии.

– О, сударыня, – возразил Шарни, – вы уже и так с избытком доказали вашу преданность, и негоже кому бы то ни было, а тем более мне, подвергать ее сомнению в будущем; и я имею меньше всего прав сомневаться в вашей преданности, потому что моя собственная впервые, быть может, дрогнула перед приказом королевы.

– Не понимаю вас, сударь, – сказала Андреа.

– Прибыв из Версаля, сударыня, я получил приказ немедля явиться к ее величеству.

– О! – с печальной улыбкой проронила Андреа.

Потом, после минутного молчания, она добавила:

– Это так понятно: королева, как и вы, видит в грядущем неизвестность и угрозы и хочет собрать вокруг себя людей, на которых можно рассчитывать.

– Вы заблуждаетесь, сударыня, – возразил Шарни, – королева призвала меня вовсе не для того, чтобы приблизить, а для того, чтобы удалить.

– Удалить вас! – невольно воскликнула Андреа, делая шаг по направлению к графу.

Но тут она спохватилась, что с самого начала разговора граф так и стоит у дверей.

– Простите, граф, – сказала она, указывая ему на кресло, – что же это я заставляю вас стоять!

С этими словами она сама, не в силах больше держаться на ногах, опустилась на то канапе, где совсем недавно сидела рядом с Себастьеном.

– Удалить вас! – повторила она с волнением, к которому примешивалась радость; мысль о том, что Шарни расстался с королевой, была ей приятна. – Но с какой целью?

– Она желала послать меня с миссией в Турин, к графу д’Артуа и герцогу Бурбонскому, покинувшим Францию.

– И вы согласились?

Шарни пристально посмотрел на Андреа.

– Нет, сударыня, – отвечал он.

Андреа так побледнела, что Шарни шагнул к ней, словно собираясь поддержать ее, но она, заметив это движение графа, собрала силы и пришла в себя.

– Нет? – пролепетала она. – Вы ответили «нет» на приказ королевы?.. Вы, сударь?

В последние два слова она вложила неописуемое недоверие и изумление.

– Я ответил, сударыня, что мое присутствие, как мне представляется, более необходимо в Париже, чем в Турине; что миссию, которую ее величество собиралась мне поручить, может исполнить кто угодно и что как раз сейчас прибыл из провинции еще один мой брат, который отдает себя в распоряжение королевы и готов поехать вместо меня.

– И конечно, сударь, королева с удовольствием согласилась на такую замену? – воскликнула Андреа с нескрываемой горечью, которую, казалось, уловил Шарни.

– Нет, сударыня, напротив, и мой отказ явно глубоко ее уязвил. Мне бы пришлось уехать, если бы, на мое счастье, в это время не вошел король, которого я попросил вынести свое суждение.

– И король рассудил в вашу пользу, сударь? – с иронической улыбкой подхватила Андреа. – И король так же, как вы, решил, что вам надлежит остаться в Тюильри? До чего же его величество добр!

Шарни и глазом не моргнул.

– Король сказал, – продолжал он, – что мой брат Изидор в самом деле как нельзя лучше подходит для этой миссии, тем более что он впервые явился ко двору и едва ли не впервые приехал в Париж, а посему его отсутствие будет не слишком ощутимо; еще он добавил, что со стороны королевы было бы жестоко требовать, чтобы в такую минуту я расстался с вами.

– Со мной? – вскричала Андреа. – Король так и сказал?

– Передаю вам его собственные слова, сударыня. Затем он оглянулся по сторонам и спросил у меня: «Но в самом деле, где же графиня де Шарни? Я не видел ее со вчерашнего вечера». Поскольку вопрос был обращен главным образом ко мне, я счел себя обязанным ответить. «Государь, – сказал я, – мне так редко выпадает счастье видеть госпожу де Шарни, что не могу вам сказать, где теперь находится графиня, но если ваше величество желает это знать, обратитесь к королеве: ей это известно, она вам ответит». Я настаивал, потому что заметил, как нахмурилась королева, и предположил, что между вами и нею произошло нечто, мне неизвестное.

Андреа слушала с такой жадностью, что ей и в голову не пришло что-либо сказать.

Шарни между тем продолжал:

– Королева ответила: «Государь, час тому назад графиня де Шарни покинула Тюильри». – «Как, – переспросил король, – графиня де Шарни покинула Тюильри?» – «Да, государь». – «Но она скоро вернется?» – «Не думаю». – «Не думаете, государыня? – подхватил король. – Но какова причина отъезда графини де Шарни, вашей лучшей подруги?..» Королева сделала уклончивый жест. «Да, ведь она ваша лучшая подруга и покинула вас в такую минуту?» – «Кажется, – отвечала королева, – ей отвели неудобное жилье». – «Разумеется, неудобное, коль скоро мы намеревались оставить ее в этой комнатке, смежной с нашей опочивальней, но ведь мы подыскали бы ей апартаменты, черт возьми! Апартаменты для нее и для графа. Не правда ли, граф, вы не проявили бы чрезмерной несговорчивости, надеюсь?» – «Государь, – произнес я, – вашему величеству известно, что я довольствуюсь любым постом, который вы мне укажете, лишь бы я мог служить вам на этом посту». – «Э, я в этом не сомневался! – подхватил король. – Но если графиня де Шарни уехала… А куда, государыня? Вы знаете?» – «Нет, ваше величество, не знаю». – «Не может быть! Ваша подруга уезжает, а вы даже не спросили куда?» – «Когда мои друзья покидают меня, я даю им полную свободу ехать, куда им угодно, и не выспрашиваю их, куда они направляются: это было бы нескромно». – «Понимаю, – обратился ко мне король, – женские капризы… Господин де Шарни, мне нужно сказать королеве несколько слов; ступайте в мои покои и подождите; вы представите мне своего брата. Нынче же вечером он поедет в Турин; я согласен с вами, господин де Шарни, вы нужны мне, и я вас оставляю здесь». Я послал за братом, который только что прибыл и, как мне сказали, дожидался в Зеленой гостиной.

На этих словах «в Зеленой гостиной» Андреа, успевшая почти забыть о Себастьене, поскольку ее внимание было отдано мужу, припомнила разом все, что произошло между нею и сыном, и бросила тревожный взгляд на дверь спальни, в которой она его спрятала.

– Но простите, сударыня, – произнес Шарни, – то, о чем я вам толкую, едва ли сильно вас занимает, и вы наверняка гадаете, как я здесь очутился и зачем приехал.

– Нет, сударь, – возразила Андреа, – совсем напротив, то, что вы соблаговолили мне рассказать, весьма для меня важно; что же до вашего появления у меня в доме, то вы знаете: я очень за вас тревожилась; а ваше появление подтверждает то, что с вами не случилось ничего худого, и посему оно для меня очень приятно. Прошу вас, продолжайте: итак, король велел вам ждать у него в покоях, и вы послали за братом.

– Мы явились в покои короля, сударыня. Он пришел десятью минутами позже нас. Поскольку миссия в Турин не терпела отлагательств, король с нее и начал. Цель миссии состояла в том, чтобы сообщить их высочествам о последних событиях. Спустя четверть часа после прихода его величества мой брат отбыл в Турин. Мы остались одни. Король с минуту в задумчивости расхаживал по комнате; потом внезапно остановился напротив меня и сказал: «Господин граф, известно ли вам, что произошло между вашей женой и королевой?» – «Нет, государь», – отвечал я. «Тем не менее между ними что-то произошло, – добавил он, – поскольку я застал ее в убийственном настроении; мне даже показалось, что она несправедлива к графине, что расходится с ее привычками по отношению к друзьям, которых она защищает, даже если они не правы». – «Я могу только повторить вашему величеству то, что уже имел честь вам сказать, – возразил я. – Понятия не имею, что произошло между графиней и королевой, и не знаю, в самом ли деле что-то произошло. Во всяком случае, государь, смею заранее заверить вас, коль скоро одна из сторон в чем-либо не права, если предположить, что королева может быть в чем-то не права, то графиня не могла совершить ничего предосудительного».

– Благодарю вас, сударь, – сказала Андреа, – за доброе мнение обо мне.

Шарни поклонился.

– «Как бы то ни было, – продолжал король, – пускай королева не знает, где графиня, но вы-то должны это знать». Мне было известно о вас не больше, чем королеве, однако я отвечал: «Государь, насколько мне известно, у графини есть пристанище на улице Цапли; несомненно, она удалилась туда». – «Да, разумеется, она там, – подхватил король. – Ступайте туда, граф, отпускаю вас до утра с условием, что утром вы привезете нам графиню».

Произнося эти слова, Шарни так пристально впился взглядом в Андреа, что ей стало не по себе, и, чувствуя, что не в силах избежать этого взгляда, она прикрыла глаза.

– «Вы скажете ей, – продолжал Шарни, по-прежнему от имени короля, – что мы подыщем ей здесь, даже если мне придется заниматься этим самому, покои, хоть и теснее, конечно, чем в Версале, но достаточно просторные для мужа и жены. Ступайте, господин де Шарни, ступайте!» Я было пошел к двери, но он меня окликнул: «Кстати, господин де Шарни, – сказал он, протянув мне руку, которую я поцеловал, – вы в трауре, и мне следовало бы начать с этого… У вас горе, вы потеряли брата; даже король не в силах утешить вас в этом горе, но король может спросить: ваш брат был женат? Есть у него жена, дети? Могу ли я принять их под свое покровительство? Если жена и дети есть, привезите их сюда, представьте мне, о матери позаботится королева, а о детях – я сам».

Тут на глаза Шарни навернулись слезы.

– И конечно, – предположила Андреа, – король лишь повторил вопрос, который уже задавала вам королева?

– Сударыня, – дрогнувшим голосом отвечал Шарни, – королева не оказала мне чести промолвить хоть слово на этот предмет; потому-то предложение короля и тронуло меня настолько, что, видя мои слезы, его величество сказал: «Полно, полно, господин де Шарни, быть может, мне не следовало говорить с вами об этом, но я почти всегда действую по подсказке сердца, а сердце подсказало мне сделать то, что я сделал. Возвращайтесь, граф, к нашей дорогой Андреа: быть может, люди, которых мы любим, и не могут нас утешить, но они могут плакать вместе с нами, а мы можем плакать вместе с ними, и это всегда приносит большое облегчение». Вот я и приехал к вам по приказу короля, сударыня, – заключил Шарни, – и надеюсь, что это послужит мне извинением.

– Ах, сударь, – воскликнула Андреа, поспешно вставая и протягивая графу обе руки, – неужто вы сомневались в этом?

Шарни проворно взял ее руки в свои и поднес их к губам.

Андреа вскрикнула, словно губы его были из раскаленного железа, и вновь опустилась на канапе.

Но ее судорожно сжатые пальцы не выпускали рук графа, и, опускаясь, она привлекла к себе графа, который помимо своей и ее воли присел на канапе рядом с ней.

Но тут Андреа почудился шум в соседней комнате, и она так поспешно отстранилась от Шарни, что граф, не понимая, чем объяснить крик графини и ее порывистое движение, поспешил встать и застыл перед ней.

Шарни со вздохом облокотился на спинку канапе.

Андреа поникла головой на руку.

Слыша, как вздохнул Шарни, она подавила собственный вздох.

Невозможно описать то, что творилось в этот миг в сердце у молодой женщины.

Уже четыре года она была замужем за человеком, которого обожала, а человек этот, постоянно поглощенный заботой о другой женщине, не имел ни малейшего представления об ужасной жертве, которую она ему принесла, выходя за него замуж, и Андреа, самоотверженно исполняя долг по отношению к мужу и королеве, все видела, все терпела и все держала в себе; наконец с некоторых пор по более нежным взглядам мужа, по более суровому обращению королевы ей стало казаться, что преданность ее не осталась бесплодной. За последние ужасные дни, полные для всех непрестанных тревог, она, быть может, единственная среди растерянных придворных и слуг испытывала радостное волнение, и сердце ее сладостно замирало; это бывало всякий раз в минуту крайней опасности, когда Шарни жестом, взглядом, словом давал понять, что заботится о ней, с беспокойством искал ее и радовался, когда находил; порой он украдкой слегка пожимал ей руку, делясь с ней чувством, незаметным для всей этой толпы вокруг, и поверял ей одной какую-нибудь мысль; и подчас ей на долю доставались восхитительные ощущения, неведомые прежде ее белоснежному телу и алмазному сердцу, познавшему доныне в любви лишь печальную ее сторону – одиночество.

И вот внезапно в тот миг, когда бедная одинокая женщина нашла свое дитя и обрела материнство, на ее горизонте, доныне унылом и мрачном, забрезжил свет, похожий на зарю любви. Но странное совпадение! Словно в подтверждение того, что счастье не для нее, оба этих события как бы сводили на нет друг друга: возвращение мужа с неизбежностью лишало ее сыновней любви, а появление сына убивало зарождающуюся любовь мужа.

Шарни не мог догадаться обо всем этом по крику, вырвавшемуся из уст Андреа, по движению оттолкнувшей его руки и по тому горестному молчанию, в которое погрузилась Андреа; а между тем то был не крик боли, а крик любви, и оттолкнула она его не из отвращения, а из страха.

Некоторое время Шарни вглядывался в Андреа с выражением, которое о многом сказало бы молодой женщине, подними она глаза на мужа.

Затем граф вздохнул и возобновил прерванный разговор.

– Что мне передать королю, сударыня? – спросил он.

При звуке его голоса Андреа содрогнулась, а затем, устремив на графа ясный и прозрачный взгляд, ответила:

– Сударь, с тех пор как я живу при дворе, я много страдала, а потому, когда королева в доброте своей меня отпустила, я приняла это с признательностью. Я не рождена для светской жизни; одиночество всегда дарило мне если не счастье, то покой. Самые счастливые часы в жизни я провела в юности в замке Таверне, а позже в уединении монастыря Сен-Дени, близ благородной принцессы, которую звали Мадам Луиза. Но с вашего разрешения, сударь, я останусь жить в этом павильоне, где меня обступают воспоминания, хоть и печальные, но подчас не лишенные сладости.

Пока Андреа испрашивала позволения, Шарни склонился в поклоне, выражая готовность не столько уступить мольбе, сколько повиноваться приказу.

– Ваше решение окончательно, сударыня? – осведомился он.

– Да, сударь, – кротко, но с твердостью в голосе отвечала Андреа.

Шарни еще раз поклонился.

– А теперь, сударыня, – сказал он, – мне остается задать вам только один вопрос: дозволено ли мне будет навещать вас здесь?

Андреа устремила на Шарни широко распахнутые ясные глаза, обычно такие невозмутимые, холодные, а теперь, напротив, полные удивления и нежности.

– Разумеется, сударь, – отвечала она, – поскольку я ни с кем не стану видеться, то всякий раз буду благодарна вам, когда вы уделите мне минуту-другую, когда ваши обязанности позволят вам хотя бы ненадолго вырваться из Тюильри.

Никогда Шарни не замечал у Андреа взора, исполненного такого очарования, никогда не слыхал у нее такого нежного голоса.

По жилам его пробежало волнение, похожее на тот легкий трепет, который дарят первые ласки.

Взгляд его упал на место на кушетке, где он сидел рядом с Андреа, – оно оставалось свободно.

Шарни отдал бы год жизни, чтобы присесть на кушетку и чтобы Андреа не оттолкнула его, как в прошлый раз.

Но он оробел, как ребенок, и без одобрения не отваживался на эту первую дерзость.

Что до Андреа, то она бы не год, а десять лет жизни отдала, чтобы почувствовать рядом с собой человека, так долго державшегося в отдалении.

К несчастью, они не знали друг друга, и оба не двигались, застыв в мучительном ожидании.

И снова Шарни первый прервал молчание, истолковать которое сумел бы только тот, кто умеет читать в сердцах.

– Вы сказали, сударыня, что изведали много страданий с тех пор, как живете при дворе? – спросил он. – Но разве король не оказывал вам постоянного почтения, граничащего с восхищением, а королева – нежности, доходящей до обожания?

– О, еще бы, сударь, – отозвалась Андреа, – король всегда обходился со мной безупречно.

– Позвольте заметить, сударыня, что вы ответили только на половину моего вопроса; или королева обращалась с вами не столь безупречно, как король?

Андреа стиснула зубы: само ее естество словно отказывалось от ответа на этот вопрос. Наконец она проговорила с усилием:

– Мне не в чем упрекнуть королеву, и я была бы несправедлива, если бы не отдавала справедливости ее величеству.

– Я заговорил с вами об этом, – настойчиво продолжал Шарни, – потому что с некоторых пор… быть может, я ошибаюсь, но мне кажется, что ее дружба к вам несколько поостыла.

– Пожалуй, сударь, – согласилась Андреа, – вот потому-то, как я имела честь вам сообщить, мне хотелось бы покинуть двор.

– Но, сударыня, вы окажетесь в полном одиночестве, совсем одна!

– Да ведь я всегда была одна, – со вздохом возразила Андреа, – и в детстве, и в юности, и…

Андреа осеклась, чувствуя, что зашла слишком далеко.

– Доканчивайте, сударыня, – произнес Шарни.

– О, вы меня разгадали, сударь. Я хотела сказать: и в браке…

– Смею ли я понимать это так, что вы соблаговолили меня упрекнуть?

– Упрекнуть, сударь? – поспешно подхватила Андреа. – Боже милостивый, да какое право я имею вас упрекать? Неужто вы полагаете, я забыла, при каких обстоятельствах мы с вами соединились? В отличие от тех, что у подножия алтаря клянутся любить и беречь друг друга, мы с вами принесли обет вечного равнодушия и полного отчуждения. Значит, мы вправе упрекать друг друга лишь в том случае, если позабудем свою клятву.

Слова Андреа заставили графа подавить вздох; сердце у него сжалось.

– Вижу, сударыня, что решение ваше незыблемо, – сказал он, – но, по крайней мере, вы позволите мне побеспокоиться о том, каково вам будет здесь жить? Вам не придется терпеть неудобства?

Андреа печально улыбнулась.

– Дом моего отца был так беден, – сказала она, – что по сравнению с ним этот павильон, как бы скудно вам здесь ни показалось, обставлен с непривычной для меня роскошью.

– И все-таки после очаровательного Трианона, после Версальского дворца…

– Ах, сударь, я прекрасно сознавала, что все это временно.

– Есть ли у вас здесь хотя бы все необходимое?

– Я обрету здесь все, что у меня когда-то было.

– Посмотрим, – сказал Шарни, желавший составить представление о покоях, в которых предстояло жить графине; он стал озираться по сторонам.

– Что вы хотите посмотреть, сударь? – спросила Андреа, проворно поднимаясь и бросая беглый тревожный взгляд в сторону спальни.

– Да просто хочу взглянуть, не слишком ли вы непритязательны. Этот павильон не годится для жилья, сударыня. Через переднюю я проходил, сейчас я в гостиной, эта дверь… – и он отворил боковую дверь, – а, эта дверь ведет в столовую, а эта…

Андреа бросилась между графом и дверью, к которой он направился и за которой она в мыслях представляла себе Себастьена.

– Сударь, – воскликнула она, – умоляю, ни шагу дальше!

И, вытянув руки, она загородила ему дорогу.

– Да, понимаю, – со вздохом сказал Шарни, – это дверь вашей спальни.

– Да, сударь, – сдавленным голосом пролепетала Андреа.

Шарни взглянул на графиню: ее била дрожь, она побледнела; на ее лице запечатлелся такой непритворный страх, что ошибиться было невозможно.

– Ах, сударыня, – прошептал он со слезами в голосе, – я прекрасно знал, что вы меня не любите, но не думал, что внушаю вам такую ненависть.

Чувствуя, что не в силах долее сдерживаться, если останется рядом с Андреа, он пошатнулся, как пьяный, а потом, собравшись с силами, ринулся прочь из покоев со стоном, проникшим в самое сердце Андреа.

Молодая женщина проводила его взглядом, пока он не скрылся из виду, она настороженно прислушивалась, покуда не затих стук его кареты, отъезжавшей все дальше и дальше; сердце ее разрывалось, и она чувствовала, что всей материнской любви едва ли достанет ей, чтобы заглушить эту, другую любовь, а потому она ринулась в спальню с криком:

– Себастьен! Себастьен!

Но ничей голос не откликнулся на ее зов, на этот крик боли, напрасно она ждала утешительного эха.

В свете ночника, теплившегося в комнате, она тревожно оглянулась по сторонам и убедилась, что комната пуста.

И все же ей было трудно поверить своим глазам.

Она позвала во второй раз:

– Себастьен! Себастьен!

Тишина.

И только теперь она заметила, что окно открыто и огонек в ночнике дрожит от потока воздуха, идущего с улицы.

Это самое окно осталось открытым пятнадцать лет назад, когда ребенок исчез в первый раз.

– Да, поделом мне! – вскричала она. – Ведь он же сказал, что я ему не мать!

И, поняв, что утратила разом сына и мужа в тот самый миг, когда чуть было не обрела их, Андреа бросилась на кровать, раскинув руки, судорожно стиснув пальцы; силы ее были исчерпаны, смирение исчерпано, молитвы исчерпаны.

Ей остались только крики, слезы, рыдания и безысходное горе.

Около часа пролежала она в глубоком изнеможении, забыв обо всем на свете, желая погибели всему сущему. Те, кто несчастен, часто испытывают такое желание в надежде исчезнуть вместе со всей вселенной.

Внезапно Андреа показалось, что к ее горю и слезам примешивается нечто еще более ужасное, чем боль. Всеми еще не заглохшими в ней жизненными силами медленно завладевало ощущение, которое ей довелось испытать только три или четыре раза и которое всегда предшествовало моментам наиострейших переломов в ее существовании. Движением, почти не зависевшим от ее воли, она медленно поднялась с постели; стоны замерли у нее в гортани; она повернулась на месте, словно влекомая какой-то внешней силой. Сквозь влажную пелену слез она разглядела, что в комнате кто-то есть. Слезы высохли, взгляд стал пристальным и прояснился: перед ней стоял человек, который только что, казалось, перемахнул через подоконник, чтобы проникнуть в спальню. Она хотела позвать, закричать, протянуть руку к шнурку колокольчика, но не могла. Она снова почувствовала непреодолимое оцепенение, которое когда-то предупреждало ее о появлении Бальзамо. И наконец в человеке, стоявшем перед ней и гипнотизировавшем ее взором и жестом, она узнала Жильбера.

Каким образом на месте обожаемого сына, которого она искала, очутился его отец, ненавистный Жильбер?

Постараемся объяснить это читателю.

В самом деле, человек, с которым заперся король, когда придверник по приказу Изидора и по просьбе Себастьена пошел за сведениями, был доктор Жильбер.

Спустя примерно полчаса Жильбер вышел. Король доверял ему все больше и больше; справедливое сердце Людовика не могло не оценить преданного сердца Жильбера.

Когда он выходил, придверник сказал ему, что в передней у королевы его ждут.

Когда он вступил в коридор, который вел в покои королевы, в нескольких шагах от него отворилась дверь черного хода, пропуская молодого человека, явно не знавшего дворцовых покоев: он колебался, направо ему свернуть или налево.

Увидев Жильбера, шедшего к нему, молодой человек остановился, чтобы спросить дорогу. Внезапно Жильбер и сам остановился: прямо на лицо молодому человеку упал свет масляной лампы.

– Господин Изидор де Шарни! – воскликнул Жильбер.

– Доктор Жильбер! – отозвался Изидор.

– Это вы изволили меня спрашивать?

– Да, я, я, доктор… и еще кое-кто…

– Кто же?

– Человек, которого вы будете рады повидать, – продолжал Изидор.

– Не будет ли с моей стороны нескромно спросить, кто же он?

– Нет! Но жестоко было бы вас задерживать. Идите же, а лучше проводите меня в те покои королевы, где расположена Зеленая гостиная.

– Право же, – улыбаясь, заметил Жильбер, – я не лучше вас разбираюсь в топографии дворцов, особенно дворца Тюильри, но все же попробую послужить вам провожатым.

Жильбер пошел вперед и, ткнувшись на ощупь туда-сюда, отворил какую-то дверь. Эта дверь вела в Зеленую гостиную.

Но в Зеленой гостиной было пусто.

Изидор поискал глазами в комнате и кликнул придверника.

– Подождем минутку, – сказал Жильбер, – служитель не мог уйти далеко, а тем временем, сударь, если, конечно, у вас нет причин для умолчания, откройте мне, прошу вас, кто меня ждал?

Изидор беспокойно озирался по сторонам.

– Вы не догадываетесь? – спросил он.

– Нет.

– Человек, которого я повстречал по дороге; он беспокоился, что с вами сталось, и шел в Париж пешком. Я посадил его на круп своей лошади и привез сюда.

– Уж не хотите ли вы сказать, что это Питу?

– Нет, доктор. Я имею в виду вашего сына Себастьена.

– Себастьена! – вскричал Жильбер. – Но где же он?

И взгляд его проворно обежал просторную гостиную.

– Он был здесь, он обещал меня ждать. Вероятно, лакей, которому я его поручил, не хотел оставлять его одного и увел с собой.

В этот миг вернулся придверник. Он был один.

– Куда делся юноша, которого я оставил здесь? – спросил Изидор.

– Какой юноша? – удивился придверник.

Жильбер изумительно владел собой. Он чувствовал, что его пробирает дрожь, но держал себя в руках.

Он тоже подошел к слуге.

– О господи! – невольно прошептал барон де Шарни, начиная тревожиться.

– А ну, сударь, – повелительно произнес Жильбер, – соберитесь-ка с мыслями. Этот мальчик – мой сын. Он совсем не знает Парижа, и если он, к несчастью, вышел из замка, то, не зная города, может заблудиться.

– Мальчик? – переспросил, входя, второй слуга.

– Да, мальчик, почти юноша.

– Лет пятнадцати?

– Вот именно!

– Я видел его в конце коридора, он шел за дамой, вышедшей от ее величества.

– А вы знаете, кто эта дама?

– Нет. Ее лицо скрывала вуаль.

– По крайней мере, что она делала?

– Она словно бы убегала, а мальчик гнался за ней и кричал: «Сударыня!»

– Спустимся вниз, – сказал Жильбер, – привратник скажет нам, выходил ли он из дворца.

Изидор и Жильбер проследовали по тому самому коридору, где час тому назад бежала Андреа, за которой спешил Себастьен.

Они подошли к воротам двора Принцев.

Расспросили привратника.

– Да, в самом деле, – был ответ, – я видел женщину, которая шла так быстро, что почти бежала; за ней спешил мальчик. Она села в карету, мальчик бросился к ней.

– А потом?

– Потом дама втащила мальчика в карету, крепко обняла его, сказала кучеру адрес, закрыла дверцу и карета уехала.

– Вы запомнили адрес? – тревожно спросил Жильбер.

– Да, прекрасно запомнил: улица Цапли, дом девять, первые ворота от улицы Платриер.

Жильбер содрогнулся.

– Да это же адрес моей невестки, – заметил Изидор, – графини де Шарни.

– Судьба! – прошептал Жильбер.

В те времена люди были слишком проникнуты философией, чтобы сказать: «Провидение!»

Затем он добавил еще тише:

– Должно быть, он узнал ее…

– Что же, – сказал Изидор, – поедемте к графине де Шарни.

Жильбер представил себе, в какое положение поставит Андреа, если явится к ней с братом ее мужа.

– Сударь, – сказал он, – если мой сын у графини де Шарни, значит он в безопасности, и поскольку я имею честь быть с ней знакомым, то, полагаю, вам не стоит сопровождать меня: лучше отправляйтесь в путь, поскольку из того, что я слышал у короля, я заключаю, что в Турин послали именно вас.

– Да, сударь.

– В таком случае примите мою признательность за все, что вы соблаговолили сделать для Себастьена, и отправляйтесь, не теряя ни минуты.

– И все же, доктор…

– Сударь, если уж я, отец, говорю вам, что не беспокоюсь, значит отправляйтесь в путь. Где бы сейчас ни был Себастьен, у графини де Шарни или в другом месте, не тревожьтесь ни о чем: мой сын найдется.

– Ну, если вам так угодно, доктор.

– Я прошу вас.

Изидор протянул Жильберу руку, которую тот пожал сердечнее, чем это было принято у людей его круга; затем Изидор вернулся в замок, а он дошел до площади Карусели, свернул на Шартрскую улицу, пересек наискосок площадь перед Пале-Роялем, миновал улицу Сент-Оноре и, поблуждав некоторое время по лабиринту улочек, сбегавшихся к Рынку, очутился на перекрестке.

То был перекресток улиц Платриер и Цапли.

Обе улицы навевали Жильберу ужасные воспоминания; очень часто на этом самом месте его сердце начинало колотиться еще яростнее, чем теперь; несколько мгновений он, казалось, колебался, а затем, решившись, быстро пошел по улице Цапли.

Ворота дома номер девять, ворота Андреа, были хорошо ему знакомы; он не остановился возле них, но, разумеется, не потому, что боялся ошибиться адресом. Нет, он явно искал предлога проникнуть в дом и, не находя этого предлога, раздумывал, как ему поступить.

Он толкнулся в ворота в надежде, что благодаря счастливой случайности, какие чудом выпадают иногда на долю людей в затруднительных положениях, они окажутся отперты, но ворота не поддавались.

Он пошел вдоль стены.

Стена была в десять футов высотой.

Он прекрасно это знал, но надеялся обнаружить какую-нибудь брошенную возчиком телегу, с которой он мог бы дотянуться до верха стены.

Он был ловок и силен и, забравшись на стену, с легкостью бы спрыгнул с другой стороны.

Но никакой телеги не было.

Следовательно, никакой возможности проникнуть внутрь.

Он приблизился к воротам, протянул руку к молотку, приподнял его, но потом, покачав головой, осторожно опустил его без малейшего стука.

Очевидно было, что его осенила новая мысль, а с нею вместе ожила и почти утраченная надежда.

– В самом деле, – шепнул он, – почему бы и нет?

И зашагал в сторону улицы Платриер, на которую немедля свернул.

Проходя мимо, он со вздохом оглядел фонтан, в воду которого шестнадцать лет тому назад столько раз обмакивал черствый черный хлеб, достававшийся ему от щедрости Терезы и гостеприимства Руссо.

Руссо уже умер, Тереза тоже умерла; сам он вырос, добился уважения, известности, благополучия. Но увы! Разве теперь он был счастливее, спокойнее, разве увереннее смотрел в грядущее, чем в те времена, когда, снедаемый безумной страстью, макал хлеб в этот фонтан?

Он пошел дальше.

Наконец он без колебаний остановился перед входной дверью, верхняя часть которой была забрана решеткой.

Судя по всему, он добрался до цели.

Однако он постоял мгновение, прижавшись к стене: возможно, все воспоминания, связанные с этой дверкой, давили на него огромной тяжестью, возможно, он боялся, что надежда, которая привела его сюда, обернется разочарованием.

Проведя по двери рукой, он с невыразимой радостью нащупал в небольшом круглом отверстии шнурок, с помощью которого днем можно было открыть эту дверь.

Жильбер помнил, что иногда этот шнурок забывали втянуть внутрь на ночь и однажды вечером, припозднившись и торопясь вернуться в мансарду, которую занимал в доме Руссо, он воспользовался этой забывчивостью и попал к себе.

Судя по всему, в доме, как и тогда, жили люди небогатые, которым нечего было бояться воров: все та же беспечность влекла за собой все ту же забывчивость.

Жильбер дернул за шнурок. Дверь отворилась, и он очутился в темном и сыром проходе, в конце которого начиналась скользкая и липкая от грязи лестница, змеиными кольцами поднимавшаяся ввысь.

Жильбер осторожно затворил за собой дверь и на ощупь стал взбираться по ступеням.

Через десять ступеней он остановился.

Слабый свет, пробивавшийся сквозь грязное стекло, указывал, что здесь в стене имелось окно, и как бы ни была темна ночь, за окном все же было светлее, чем в доме.

Сквозь мутное стекло можно было разглядеть краешек неба, на котором сверкали звезды.

Жильбер поискал маленький засов, на который запиралось окно, отодвинул его и тем же путем, которым пользовался уже дважды, спустился в сад.

Миновало пятнадцать лет, но Жильбер так помнил этот сад, что узнал здесь деревья, грядки – все вплоть до винограда, увивавшего угол дома, где садовник оставлял лесенку.

Он не знал, заперта ли ночью дверь, не знал, находится ли г-н де Шарни там же, где его жена, и есть ли в доме по крайней мере лакей или горничная.

Готовый на все, лишь бы найти Себастьена, он тем не менее твердо решил, что не станет без самой крайней необходимости компрометировать Андреа и прежде всего сделает попытку повидать ее с глазу на глаз.

Сперва он попытался проникнуть через дверь, к которой вело крыльцо; он нажал на ручку, и дверь подалась.

Из этого он сделал вывод, что коль скоро дверь не заперта, значит Андреа не одна.

Женщина, которая живет одна в доме, не забывает запереть дверь, разве что она уж очень поглощена другими заботами.

Он тихо и осторожно притворил дверь, радуясь уже и тому, что, на худой конец, может проникнуть в павильон этим путем.

Он спустился с крыльца и, подбежав к окну, приблизил глаза к тем самым жалюзи, которые пятнадцать лет назад, внезапно отворившись под рукой Андреа, стукнули его в лоб в ту ночь, когда он, имея при себе полученные от Бальзамо сто тысяч экю, явился к надменной девушке, чтобы сделать ей предложение.

Это было окно гостиной.

В гостиной горел свет.

Но шторы на окнах были задернуты, и заглянуть внутрь оказалось невозможно.

Жильбер пошел дальше вокруг дома.

Вдруг ему показалось, что на земле и на деревьях дрожит слабый отблеск света, падающего из раскрытого окна.

То было окно спальни: его он тоже узнал, ведь через это самое окно он похитил ребенка, которого теперь искал.

Он посторонился, чтобы свет из окна не падал на него; оставаясь в темноте, он мог все видеть, а сам был невидим.

Добравшись до места, откуда можно было заглянуть внутрь спальни, он увидел сначала распахнутую дверь в гостиную, затем взгляду его открылась кровать.

На кровати была простерта женщина – бесчувственная, растерзанная, чуть не умирающая; из ее уст вырывались гортанные звуки, похожие на предсмертный хрип; они перемежались криками и рыданиями.

Жильбер медленно приближался, избегая полоски света, в которую он не смел вступить из опасения быть обнаруженным.

Наконец он прижался побледневшим лицом к дверному косяку.

Теперь у Жильбера не оставалось сомнений: эта женщина была Андреа, и Андреа была одна.

Но почему она была одна? Почему она плакала?

Это Жильбер мог узнать только от нее самой.

Тогда он бесшумно забрался в окно и предстал перед ней в тот самый миг, когда сила магнетизма, имевшая над Андреа такую власть, заставила ее повернуться.

Итак, старые враги встретились еще раз!

Едва Андреа заметила Жильбера, она почувствовала не только безмерный ужас, но и непобедимое отвращение.

Жильбер-американец, Жильбер – сподвижник Вашингтона и Лафайета, облагороженный наукой и учением аристократ духа, остался для нее все тем же ничтожным мальчишкой, гномом, копающимся в садовой земле Трианона.

А Жильбер, напротив, несмотря на презрение со стороны Андреа, на все нанесенные ею оскорбления и даже на те гонения, которым она его обрекла, сохранил к ней если уж не пылкую любовь, толкнувшую в свое время юношу на преступление, то, во всяком случае, нежное участие, под влиянием которого он, зрелый мужчина, готов был помочь ей, даже рискуя головой.

Дело в том, что, руководствуясь сокровенным чутьем, которым Жильбера одарила природа, и представлением о справедливости, приобретенным вместе с образованием, он осудил себя сам; он понял, что все несчастья Андреа исходили от него и, чтобы сквитаться с ней, он должен был бы принести ей столько же счастья, сколько горя причинил до сих пор.

Но как, каким образом мог Жильбер оказать благотворное влияние на судьбу Андреа?

Он бессилен был это понять.

Итак, видя, что эта женщина, столько раз изнемогавшая под бременем бед, снова стала жертвой отчаяния, он почувствовал, как душа его переполняется состраданием перед лицом этого великого горя.

И вместо того чтобы внезапно пустить в ход силу магнетизма, которую он уже однажды на ней испробовал, Жильбер попытался ласково заговорить с ней – готовый вернуться к этой исправительной мере, всегда ему доступной, коль скоро он встретит в Андреа прежнюю строптивость.

Это привело к тому, что Андреа, которую вначале окутывали магнетические флюиды, почувствовала, как мало-помалу по воле и даже с позволения Жильбера флюиды рассеиваются, подобно туману, который истаивает, открывая взгляду новые просторы.

Она заговорила первая.

– Что вам нужно от меня, сударь? – спросила она. – Как вы сюда попали? Каким путем вошли?

– Каким путем, сударыня? – отозвался Жильбер. – Да тем же, что и когда-то. А потому не беспокойтесь, никто не узнает, что я здесь… Почему я пришел? Я пришел потому, что хочу потребовать у вас сокровище, которое вам безразлично, а для меня бесценно, – моего сына… Что мне от вас нужно? Мне нужно, чтобы вы сказали, где мой сын, которого вы увлекли за собой, увезли в своей карете и доставили в этот дом.

– Что с ним сталось? – подхватила Андреа. – Но разве я знаю? Он убежал от меня. Вы так хорошо научили его ненавидеть его мать!

– Его мать, сударыня? Да разве вы в самом деле его мать?

– О! – вскричала Андреа. – Вы видите мое горе, вы слышали мои стоны, вы любовались моим отчаянием, и вы еще спрашиваете, в самом ли деле я его мать!

– Значит, вы не знаете, где он?

– Но я же говорю вам: он убежал, он был в этой комнате, я вошла, думая найти его здесь, но окно было распахнуто, а в комнате никого не оказалось.

– О боже! – вскричал Жильбер. – Куда же он мог уйти? Несчастный не знает Парижа, а время уже за полночь!

– Ох, – в свой черед возопила Андреа, шагнув к Жильберу, – вы думаете, с ним стряслось несчастье?

– Мы это узнаем, – сказал Жильбер, – вы мне это скажете.

И он простер к Андреа руку.

– Сударь! Сударь! – воскликнула она, отступая назад, чтобы избавиться от магнетических чар.

– Сударыня, – произнес Жильбер, – не бойтесь ничего: я буду вопрошать мать о том, что сталось с ее сыном. Вы для меня священны.

Андреа испустила вздох и упала в кресло, шепотом повторяя имя Себастьена.

– Спите, – сказал Жильбер, – но во сне велите своему сердцу видеть.

– Сплю, – отозвалась Андреа.

– Надо ли мне употребить власть моей воли, – спросил Жильбер, – или вы расположены отвечать добровольно?

– А вы будете еще говорить моему сыну, что я ему не мать?

– Посмотрим… Вы его любите?

– О, вы еще спрашиваете, люблю ли я сына, плоть от плоти своей! Да, да, да, я люблю его пламенной любовью.

– Тогда вы его мать, точно так же как я его отец, сударыня: вы любите его так же, как я.

– Ах! – выдохнула Андреа.

– Итак, – продолжал Жильбер, – вы будете отвечать добровольно.

– Вы позволите мне его повидать, когда найдете его?

– Разве я не сказал вам, что вы его мать, точно так же как я его отец? Вы любите свое дитя, сударыня, и вы его увидите.

– Благодарю, – с невыразимой радостью отвечала Андреа, всплеснув руками. – Теперь спрашивайте, я вижу. Но только…

– Что?

– Следуйте за ним от самого дома, чтобы я была уверена, что не собьюсь со следа.

– Ладно. Где он вас увидел?

– В Зеленой гостиной.

– Где погнался за вами?

– По коридорам.

– Где он вас догнал?

– Во дворе, когда я садилась в карету.

– Куда вы его отвели?

– В гостиную… здесь, за стеной.

– Где он сел?

– Рядом со мной, на канапе.

– Долго ли он там оставался?

– Около получаса.

– Почему он вас покинул?

– Потому что послышался стук кареты.

– Кто был в этой карете?

Андреа заколебалась.

– Кто был в этой карете? – повторил Жильбер уже настойчивее, напрягая волю.

– Граф де Шарни.

– Где вы спрятали мальчика?

– Я втолкнула его в эту комнату.

– Что он сказал вам, выходя сюда?

– Что я ему не мать.

– А почему он вам это сказал? Говорите, я так хочу.

– Потому что я сказала ему…

– Что вы ему сказали?

– Потому что я сказала ему… – Андреа сделала над собой усилие, – что вы негодяй и ничтожество.

– Загляните в сердце бедного мальчика, сударыня, и осознайте, какое зло вы ему причинили.

– О господи! Господи! – прошептала Андреа. – Прости меня, дитя мое, прости меня!

– Господин де Шарни догадывался, что мальчик здесь?

– Нет.

– Вы убеждены?

– Да.

– Почему он не остался?

– Потому что господин де Шарни никогда у меня не остается.

– Тогда зачем он приезжал?

Андреа на мгновение задумалась, устремив взгляд в пространство, словно пытаясь что-то разглядеть в темноте.

– О боже мой, – произнесла она. – Боже мой!.. Оливье, милый Оливье!

Жильбер посмотрел на нее с удивлением.

– Горе мне, горе! – прошептала Андреа. – Он хотел вернуться ко мне. Он отказался от миссии, чтобы остаться со мной. Он любит меня! Любит!

Жильбер начинал смутно догадываться об ужасной драме, в которую он проник первый.

– А вы его любите? – спросил он.

Андреа вздохнула.

– Вы его любите? – повторил Жильбер.

– Почему вы задаете мне этот вопрос? – спросила Андреа.

– Прочтите у меня в мыслях.

– О да, вижу, намерения у вас добрые: вы хотите дать мне такое счастье, чтобы я забыла зло, которое от вас претерпела, но я отказалась бы от счастья, если бы оно исходило от вас. Я ненавижу вас и хочу ненавидеть всегда.

– О жалкий род человеческий! – прошептал Жильбер. – Неужто тебе на долю достается столько блаженства, что ты вправе выбирать, из чьих рук его принимать? Итак, вы его любите, – заключил он.

– Да.

– С каких пор?

– С тех пор, как я его увидела, с того дня, когда он ехал из Парижа в Версаль в той же карете, что королева и я.

– Значит, вы знаете, что такое любовь, Андреа? – печально прошептал Жильбер.

– Знаю, – отозвалась молодая женщина, – любовь ниспослана человеку, чтобы он знал меру страданий, которые может вынести.

– Хорошо, вы стали женщиной, вы стали матерью. Необработанный алмаз, вы прошли огранку в руках ужасного шлифовщика, имя которому – страдание. Вернемся же к Себастьену.

– Да, да, вернемся к нему! Запретите мне думать о господине де Шарни, это сбивает меня, и я готова вместо моего мальчика последовать за графом.

– Хорошо же! Супруга, забудь о своем супруге! Мать, думай только о сыне.

Выражение мягкой ласки, на мгновение завладевшее не только лицом, но, казалось, и всем обликом Андреа, исчезло, сменившись обычным ее выражением.

– Где он был, пока вы беседовали с господином де Шарни?

– Он был здесь, он слушал… там, там, под дверью.

– Что из вашего разговора он услышал?

– Всю его первую половину.

– В какой момент он решил покинуть эту комнату?

– В тот момент, когда господин де Шарни…

Андреа осеклась.

– Когда господин де Шарни?.. – безжалостно допытывался Жильбер.

– Когда господин де Шарни поцеловал мне руку и я вскрикнула.

– Вы хорошо видите его в тот миг?

– Да, вижу: лоб у него нахмурен, губы кривятся, он прижимает к груди руку, стиснутую в кулак.

– Так не спускайте же с него глаз и начиная с этой минуты следуйте за ним повсюду, не теряя из виду.

– Вижу его, вижу! – воскликнула Андреа.

– Что он делает?

– Озирается по сторонам в поисках двери, ведущей в сад; потом, не обнаружив ее, подходит к окну, открывает его, бросает последний взгляд на дверь гостиной, перелезает через подоконник и скрывается из виду.

– Следуйте за ним в потемках.

Жильбер приблизился к Андреа и провел рукой у нее перед глазами.

– Вы прекрасно знаете, что темнота вам не помеха, – сказал он. – Смотрите.

– Ах, вот он бежит по аллее вдоль стены; добрался до ворот, распахнул их, никем не замеченный, и несется в сторону улицы Платриер… А, остановился, разговаривает с женщиной, которая идет мимо.

– Прислушайтесь хорошенько, – сказал Жильбер, – и услышите, о чем он спрашивает.

– Слышу.

– Что он спрашивает?

– Где находится улица Сент-Оноре.

– Да, там я живу; вероятно, он пришел ко мне домой. Бедный мальчик, он ждет меня!

Андреа покачала головой.

– Нет, – возразила она с нескрываемой тревогой. – Нет, не пришел… нет… он вас не ждет…

– Тогда где же он?

– Позвольте мне следовать за ним, или я потеряю его.

– Да, следуйте за ним! Следуйте за ним! – вскричал Жильбер, понимая, что Андреа предугадывает какое-то несчастье.

– А! – произнесла она. – Вижу его! Вижу!

– Хорошо.

– Вот он сворачивает на улицу Гренель… Вот он уже на улице Сент-Оноре. Бегом пересекает площадь перед Пале-Роялем. Еще раз спрашивает дорогу, снова пускается бежать. Вот он на улице Ришелье… вот он на улице Фрондеров… На улице Нев-Сен-Рок. Остановись, дитя! Остановись, несчастный!.. Себастьен! Себастьен! Разве ты не видишь этой кареты, которая мчится по улице Сурдьер? А я вижу ее, вижу!.. Лошади!.. Ах!..

Андреа испустила ужасный вопль и вскочила на ноги; материнская тревога отразилась у нее на лице, по которому тяжелыми каплями струились слезы и пот.

– О! – вскричал Жильбер. – Если его постигнет несчастье, помни: это несчастье падет на твою голову.

– Боже милостивый! – выдохнула Андреа, не слушая и не слыша того, что говорил ей Жильбер. – Боже всемогущий, хвала тебе! Лошадь толкнула его грудью, отбросила в сторону, колесо его не задело… Вот он упал, распростертый без сознания, но он не умер… о нет, нет… он не умер!.. Обморок… Простой обморок! На помощь! На помощь! Это мой сын… Это мой сын!..

И с душераздирающим криком Андреа упала в кресло, сама едва не лишившись чувств.

Несмотря на все желание узнать как можно больше, Жильбер дал задыхающейся Андреа минутную передышку, которая воистину была ей необходима.

Он опасался, что, если он принудит ее продолжать, сердце у нее не выдержит или в голове лопнет сосуд от напряжения.

Но как только он решил, что дальнейшие вопросы уже не представляют для нее опасности, он продолжал:

– А что дальше?

– Погодите, погодите… – отозвалась Андреа, – вокруг него собралась толпа. О, во имя милосердия, пропустите меня, дайте мне взглянуть: это же мой сын, мой Себастьен!.. Ах, Боже милостивый, неужели среди вас не найдется хирурга или врача?

– О, я поспешу туда! – вскричал Жильбер.

– Погодите, – повторила Андреа, останавливая его движением руки. – Толпа расступается. Это, конечно, тот, кого звали, тот, кого ждали… Подойдите, сударь, подойдите: вы же видите, он не умер, вы же видите, его можно спасти.

Вдруг у нее вырвалось восклицание, похожее на крик испуга.

– О! – воскликнула она.

– Господи, что такое? – спросил Жильбер.

– Я не хочу, чтобы этот человек прикасался к моему сыну! – возопила Андреа. – Это не человек, это карлик, гном, вампир… О, урод! Гнусный урод!

– Сударыня, сударыня… – прошептал Жильбер, дрожа всем телом, – во имя всего святого, не упускайте из виду Себастьена!

– Да, – трясущимися губами отвечала Андреа, устремив в пространство взгляд и вытянув вперед палец, – я слежу за ним, слежу…

– Что делает тот человек?

– Уносит его… Он уходит по улице Сурдьер, сворачивает налево, в тупик Сент-Иасент, приближается к низкой полуоткрытой двери; толкает ее, пригнувшись, спускается по лестнице. Кладет мальчика на стол, где видны перья, чернила, рукописи, корректуры; снимает с него сюртук, закатывает рукав; стягивает ему руку бинтом, который принесла женщина, такая же грязная и мерзкая, как он; открывает саквояж, достает ланцет, сейчас отворит ему кровь… О, не хочу на это смотреть! Не хочу видеть кровь своего сына!

– Ладно, тогда спуститесь еще раз по лестнице, – сказал Жильбер, – и сосчитайте ступени.

– Я сосчитала: их одиннадцать.

– Осмотрите как следует дверь и скажите мне, имеются ли у нее какие-нибудь особые приметы.

– Да, маленькое квадратное оконце, крест-накрест забранное прутьями.

– Прекрасно, вот все, что мне нужно.

– Бегите туда, бегите, и вы найдете его там, где я сказала.

– Хотите проснуться немедленно и все помнить? Или предпочитаете проснуться завтра утром и все забыть?

– Разбудите меня сейчас и сделайте так, чтобы я все помнила!

Жильбер провел обоими большими пальцами по бровям Андреа, следуя их изгибу, дунул ей в лоб и произнес только одно слово:

– Пробудитесь.

Глаза молодой женщины сразу ожили; члены ее обрели гибкость, она устремила на Жильбера взгляд, в котором почти не было ужаса, и продолжила то, что говорила во сне.

– Бегите туда, бегите, – сказала она, – и вырвите его из рук этого человека, который внушает мне страх!

Жильбера не надо было подгонять. Он ринулся прочь из комнаты, и, поскольку возвращаться тем же путем, каким он попал сюда, было бы слишком долго, он бросился прямо к воротам, выходившим на улицу Цапли, отворил их без помощи привратника, закрыл за собой и очутился там, откуда его уже нельзя было выгнать.

Он превосходно запомнил путь, начертанный Андреа, и устремился по следам Себастьена.

Как мальчик, он пересек площадь перед Пале-Роялем, миновал улицу Сент-Оноре, где в первом часу ночи не было уже ни души. На углу улицы Сурдьер он свернул направо, потом налево и очутился в тупике Сент-Иасент.

Теперь он начал внимательно озирать дом за домом.

В третьей двери по правой стороне он, благодаря забранному решеткой оконцу, признал ту самую дверь, которую описала Андреа.

Примета была столь несомненна, что невозможно было ошибиться. Он постучал.

Никто не ответил. Он постучал еще раз.

Тут ему послышались нерешительные боязливые шаги; кто-то взбирался по лестнице, приближаясь к двери.

Он постучал в третий раз.

– Кто там? – спросил женский голос.

– Отворите, – отвечал Жильбер, – и ничего не бойтесь: я отец раненого ребенка, которого вы подобрали.

– Отвори, Альбертина, – произнес другой голос, – это доктор Жильбер.

– Отец! Отец! – воскликнул третий голос, и Жильбер узнал Себастьена.

Жильбер перевел дух.

Дверь отворилась. Пролепетав слова благодарности, Жильбер бросился вниз по лестнице.

Спустившись по ступеням, он очутился в каком-то подвале, освещенном лампой, которая стояла на столе, заваленном рукописями и корректурами, которые видела Андреа.

В полумраке, на убогом ложе Жильбер увидел сына: Себастьен звал его, тянул к нему руки. При всем незаурядном самообладании Жильбера отцовская любовь взяла в нем верх над выучкой философа: он бросился к мальчику и прижал его к груди, стараясь не задеть его кровоточащую руку и ушибленную грудь.

Потом, когда, не произнеся ни единого слова, отец и сын все сказали друг другу долгим ласковым поцелуем, Жильбер обернулся к хозяину дома, на которого раньше едва взглянул.

Тот стоял, расставив ноги и облокотившись рукой на стол, а другую уперев в бок; он был освещен лампой, с которой снял абажур, дабы полнее насладиться сценой, разыгравшейся у него на глазах.

– Посмотри, Альбертина, – сказал он, – и возблагодари вместе со мной случай, позволивший мне оказать услугу одному из своих братьев.

Покуда хирург произносил эти несколько выспренные слова, Жильбер, как мы уже сказали, обернулся и бросил первый взгляд на безобразное существо, стоявшее перед ним.

То было изжелта-зеленое создание с серыми выпученными глазами – один из тех селян, на коих обрушился гнев Латоны[29], так что они, не в силах довершить свою метаморфозу, перестали быть людьми, но не успели превратиться в жаб.

Жильбер невольно содрогнулся: ему почудилось, что он уже видел этого человека в каком-то отвратительном сне, сквозь кровавую пелену.

Он вновь приблизился к Себастьену и обнял его еще нежнее.

Тем временем Жильбер оправился от первого впечатления и, подойдя к странному человеку, которого Андреа видела в своем магнетическом сне и к которому прониклась таким отвращением, сказал:

– Сударь, примите величайшую благодарность от отца, которому вы сохранили сына; признательность моя неподдельна и исходит из глубины сердца.

– Сударь, – отвечал хирург, – я всего лишь исполнял долг, как подсказывало мне сердце и как требовала наука. Я человек, и, как говорит Теренций[30], ничто человеческое мне не чуждо; к тому же сердце у меня мягкое, я не могу смотреть даже на мучения насекомого, а уж тем более, разумеется, на страдания своего ближнего.

– Не удостоюсь ли я чести узнать имя того почтенного филантропа, с которым имею честь беседовать?

– Вы не знаете меня, собрат? – спросил хирург, разразившись добродушным, как ему казалось, а на самом деле отвратительным смехом. – А вот я вас знаю: вы доктор Жильбер, друг Вашингтона и Лафайета, – это последнее имя он произнес со странным нажимом, – человек, принадлежащий Америке и Франции, почтенный филантроп, сочинивший великолепные трактаты о конституционной монархии и пославший их из Америки его величеству Людовику Шестнадцатому, трактаты, за которые его величество Людовик Шестнадцатый вознаградил вас, отправив в Бастилию в тот миг, когда вы ступили на французскую землю. Вы хотели спасти его, заранее расчистив перед ним путь в грядущее, а он открыл вам путь в тюрьму – воистину королевская благодарность!

И хирург опять рассмеялся, на сей раз ужасным, угрожающим смехом.

– Коль скоро вы меня знаете, сударь, я тем более настаиваю на своей просьбе и хотел бы в свой черед иметь честь познакомиться с вами.

– Да ведь мы давно уже знакомы, сударь, – возразил хирург. – Вот уже двадцать лет, с ужасной ночи тридцатого мая тысяча семьсот семидесятого года. Вам было столько лет, сколько теперь этому мальчику; вас принесли ко мне, как его, раненого, умирающего, раздавленного, вас принес мой учитель Руссо, и я отворил вам кровь на столе, вокруг которого было полно трупов и отрезанных рук и ног. О, в ту страшную ночь – я дорожу этим воспоминанием! – благодаря железу, которое знало, насколько глубоко ему надо проникнуть, чтобы исцелить, и что надо отсечь, чтобы зарубцевать, я спас немало жизней.

– Вот как! – воскликнул Жильбер. – Так, значит, сударь, вы – Жан Поль Марат.

И он невольно отступил на шаг назад.

– Видишь, Альбертина, – произнес Марат, – мое имя производит впечатление.

И закатился зловещим хохотом.

– Но почему вы здесь, – поспешно продолжал Жильбер, – почему в этом подвале, при свете этой чадной лампы? Я полагал, что вы лекарь графа д’Артуа.

– Вы хотите сказать, ветеринар в его конюшне? – возразил Марат. – Но принц эмигрировал: не стало принца, не стало и конюшен, а значит, не стало и ветеринара. Впрочем, я и так уже подал в отставку: не хочу служить тиранам.

И карлик выпрямился во весь свой ничтожный рост.

– Но все-таки почему вы оказались здесь, – допытывался Жильбер, – в этой норе, в этом подвале?

– Почему, господин философ? Потому что я патриот, потому что в своих статьях разоблачаю честолюбцев, потому что Байи меня опасается, Неккер ненавидит, Лафайет травит, потому что он науськал на меня национальную гвардию, потому что этот диктатор, этот честолюбец назначил награду за мою голову; но я не боюсь его! Из глубины своего подвала я преследую, разоблачаю этого диктатора! Вы знаете, что он недавно проделал?

– Нет, – простодушно признался Жильбер.

– Недавно он велел изготовить в Сент-Антуанском предместье пятнадцать тысяч табакерок со своим портретом; по-моему, тут что-то кроется, не так ли? И вот я обращаюсь ко всем добрым гражданам с просьбой их разбивать, как только они попадут к ним в руки. Эти табакерки – пароль великого роялистского заговора, потому вам, несомненно, известно: покуда бедный Людовик Шестнадцатый оплакивает горючими слезами те глупости, на которые его подбила Австриячка, Лафайет вместе с королевой плетет интриги.

– С королевой? – задумчиво переспросил Жильбер.

– Да, с королевой. Не будете же вы утверждать, что она не плетет интриг! За последние дни она раздала столько белых кокард, что локоть белой ленты подорожал на три су. Сведения у меня верные, я получил их от одной из мастериц королевской модистки Бертен, той самой, которая слывет премьер-министром королевы и говорит: «Нынче утром я работала с ее величеством».

– И где же вы публикуете свои разоблачения? – осведомился Жильбер.

– В собственной газете: я ведь недавно основал газету и выпустил уже двадцать номеров; в независимой политической газете «Друг народа, или Парижский публицист». Чтобы оплатить бумагу и печать для первых номеров, я продал все – вы только посмотрите по сторонам – все, вплоть до одеял и простыней с постели, на которой лежит ваш сын.

Жильбер оглянулся и увидел, что мальчик в самом деле лежит и спит, сморенный болью и усталостью, прямо на полосатом тиковом матрасе, ничем не прикрытом.

Доктор приблизился к ребенку, желая убедиться, что это не обморок, а сон, но, слыша спокойное, ровное дыхание мальчика, успокоился и вернулся к человеку, который внушал ему непреодолимое любопытство, словно какой-нибудь дикий зверь – тигр или гиена.

– А кто ваши помощники в этом гигантском труде?

– Помощники? – произнес Марат. – Ха-ха-ха! Только индюки сбиваются в кучу, орел же летает в одиночестве. Вот они, мои помощники.

И Марат указал на свою голову и руку.

– Видите этот стол? – продолжал он. – Это кузница, в которой Вулкан (недурное сравнение, как по-вашему?) кует громы и молнии. Каждую ночь я пишу восемь страниц ин-октаво, а утром их продают; часто восьми страниц оказывается недостаточно, и я удваиваю выпуск; случается, что и шестнадцати страниц бывает мало: начинаю я крупным шрифтом, а заканчиваю почти всегда мелким. Другие газетчики оставляют промежутки между выпусками, дают себе отсрочку, прибегают к чужой помощи, а я никогда: «Друг народа» – вот, можете взглянуть на оригинал, – «Друг народа» с начала до конца написан одним почерком. И это не просто газета, нет, это человек, это личность, это я сам!

– Но как вас хватает на этот титанический труд? – спросил Жильбер.

– Ну, это тайна природы! Договор между мною и смертью. Я дарю ей десять лет своей жизни, а она взамен освобождает меня от потребности отдыхать днем и спать ночью. Существование мое просто и однообразно: я пишу, пишу ночью, пишу днем. Полиция Лафайета вынуждает меня жить в укрытии, взаперти, душой и телом отдаваться работе: она удваивает мое рвение. Сперва такая жизнь меня угнетала, теперь я словно для нее создан. Мне нравится смотреть на ничтожное общество сквозь узкое кривое окно моего подвала, сквозь запотевшую мутную отдушину. Таясь в темноте, я властвую над миром живых; я вершу безапелляционный суд над наукой и политикой. Одной рукой я уничтожаю Ньютона, Франклина, Лапласа, Монжа, Лавуазье, другой – сотрясаю Байи, Неккера, Лафайета. Я сокрушил бы все вокруг… да, как Самсон сокрушил храм… и под обломками, которые, быть может, раздавят меня самого, я похоронил бы монархию.

Жильбер невольно содрогнулся: этот человек, сидящий в подвале и одетый в жалкие лохмотья, повторил почти слово в слово то, что говорил ему во дворце нарядный Калиостро.

– Но почему, при той народной любви, которую вы стяжали, – спросил он, – вы не пытались стать депутатом Национального собрания?

– Потому что день еще не настал, – изрек Марат и сразу же добавил с явным сожалением: – О, если бы я был народным трибуном, если бы меня поддерживали несколько тысяч решительных людей, ручаюсь, что через полтора месяца мы располагали бы образцовой конституцией, политическая машина работала бы безупречно и ни один мошенник не посмел бы мешать ее работе; что нация обрела бы свободу и счастье, что менее чем за год она достигла бы мощи и процветания и сохранила бы их, покуда я живу.

И на глазах у Жильбера тщеславный человечишко преобразился: взгляд его налился кровью, желтое лицо залоснилось от пота; этот урод был велик в своем безобразии, как другие бывают велики в своей красоте.

– Да, но… – подхватил Марат, продолжая свою мысль, прерванную восторженной вспышкой, – да, но я не трибун, и у меня нет необходимых нескольких тысяч человек. Нет, зато я журналист. Нет, зато у меня есть чернильница, бумага, перья. Нет, зато у меня есть подписчики, читатели, для которых я оракул, прорицатель, пророк. У меня есть мой народ, я друг народа, и, трепеща, он следом за мной вникает во все новые предательства, разоблачения, ужасы. В первом номере «Друга народа» я разоблачил аристократов; я сказал, что во Франции шестьсот преступников, что достаточно будет шестисот веревок… Ха! Ха! Ха! Месяц тому назад я слегка ошибся. Пятое и шестое октября раскрыли мне глаза. Не шестьсот преступников надо было предать суду, нет, – надо вздернуть десять тысяч, двадцать тысяч аристократов!

Жильбер улыбнулся. Такая неистовая ярость, на его взгляд, граничила с безумием.

– Берегитесь, – сказал он, – во Франции не хватит пеньки для ваших замыслов, а веревка неслыханно вздорожает.

– Надеюсь, – возразил Марат, – что найдутся новые, более быстрые способы… Знаете ли, кого я жду нынче вечером, кто минут через десять должен постучаться ко мне в дверь?

– Нет, сударь, не знаю.

– Так вот, я жду одного из своих собратьев. Одного из членов Национального собрания, чье имя вам известно: это гражданин Гильотен.

– Да, – подтвердил Жильбер, – это он предложил депутатам собраться в зале для игры в мяч, когда их выгнали из зала заседаний; он весьма ученый человек.

– А знаете, что за изобретение сделал гражданин Гильотен? Недавно он изобрел чудодейственную машину, которая убивает, не причиняя страданий, потому что смерть должна быть карой, а не истязанием; он изобрел такую машину, и на днях мы ее испытаем.

Жильбер содрогнулся. Вот уже во второй раз этот человек в подвале напомнил ему Калиостро. Несомненно, Калиостро имел в виду эту самую машину.

– Ага, слышите? – произнес Марат. – В дверь стучат, это он. Ступай, Альбертина, отвори ему.

Женщина или, вернее, баба, к которой обратился Марат, встала со ступеньки, на которой скорчилась, подремывая, и машинально, шатаясь на ходу, побрела к двери.

А оглушенный и потрясенный Жильбер ощутил дурноту и инстинктивно подошел к Себастьену, собираясь взять его на руки и унести домой.

– Представьте себе, – с увлечением продолжал Марат, – представьте себе машину, которая работает сама, которою управляет всего один человек, которая может отсечь за день триста голов, всего трижды требуя замены ножа!

– И добавьте, – подхватил за спиной у Марата нежный и мелодичный голос, – что эти триста голов будут отсечены без боли, а только с ощущением легкого холодка в области шеи.

– А, это вы, доктор! – воскликнул Марат, обернувшись к низкорослому человеку лет сорока – сорока пяти, изысканностью наряда и кротким видом разительно отличавшемуся от самого Марата; в руках у него была коробка, размерами и формой напоминавшая те, в которые кладут детские игрушки. – Что это вы мне принесли?

– Модель своей знаменитой машины, любезный Марат. Но я не ошибся? – добавил человечек, вглядываясь в темноту. – Я в самом деле вижу доктора Жильбера?

– Его самого, сударь, – с поклоном отозвался Жильбер.

– Счастлив видеть вас, сударь, вы здесь как нельзя более кстати, слава богу, и я с восторгом выслушаю мнение столь просвещенного человека, как вы, об изобретении, которое сейчас продемонстрирую; должен вам сказать, любезный Марат, что я отыскал искуснейшего плотника, некоего мастера Гидона, который строит мою машину в натуральную величину. Это недешево! Он запросил пять тысяч пятьсот франков, но для блага человечества я не остановлюсь ни перед какими жертвами. Через два месяца моя машина будет готова, любезный друг, и мы сможем ее испытать; затем я предложу ее Национальному собранию. Надеюсь, вы в своей газете поддержите мое изобретение, хотя, по правде сказать, моя машина не нуждается в похвалах, господин Жильбер, достаточно посмотреть на нее собственными глазами, но несколько строк в «Друге народа» ей не повредят.

– Можете не беспокоиться! Я посвящу ей не несколько строк, а целый номер.

– Вы очень добры, любезный Марат, но я, как говорится, не хочу продавать вам кота в мешке.

И он извлек из-за пазухи другую коробку, на четверть меньше первой; внутри ее раздавался шорох, свидетельствовавший, что там таится какой-то зверек, а может быть, зверьки.

Тонкий слух Марата уловил этот шорох.

– Ну-ка, ну-ка, что там у вас внутри? – спросил он.

– Сейчас увидите, – отвечал доктор.

Марат протянул руку к коробке.

– Осторожнее! – поспешно вскричал Гильотен. – Осторожнее, а не то они разбегутся и мы их не поймаем: это мыши, и мы им сейчас отрубим головы… Куда же вы, доктор Жильбер? Вы нас покидаете?..

– Увы, сударь, – отвечал Жильбер, – к величайшему сожалению, мне пора: нынче вечером моего сына сбила лошадь; раненый, он упал на мостовую, но доктор Марат подобрал его, отворил ему кровь, наложил повязку; когда-то при сходных обстоятельствах он уже спас жизнь мне самому, и вот я вновь приношу ему свою благодарность. Теперь мальчику нужны свежая постель, покой и забота, а потому я не смогу присутствовать при вашем интересном опыте.

– Но вы будете присутствовать при испытаниях в натуральную величину спустя два месяца, не правда ли, вы обещаете мне, доктор?

– Обещаю, сударь.

– Итак, вы даете мне слово?

– Даю слово.

– Доктор, – обратился к Жильберу Марат, – вероятно, я могу и не просить вас сохранить в тайне мое убежище?

– Разумеется, сударь.

– Если его обнаружит ваш друг Лафайет, он велит застрелить меня, как собаку, или вздернуть, как воришку.

– Застрелить! Вздернуть! – вскричал Гильотен. – Скоро мы покончим с этими людоедскими казнями: смерть станет приятной, легкой, мгновенной! Старики, уставшие от жизни, желающие окончить дни свои философами и мудрецами, предпочтут такую смерть естественному концу. Смотрите же, любезный Марат, смотрите!

И, не обращая больше внимания на Жильбера, Гильотен открыл свою большую коробку и принялся устанавливать машину на столе у Марата, смотревшего на него со смесью любопытства и восхищения.

Воспользовавшись тем, что о нем забыли, Жильбер взял на руки уснувшего Себастьена и вынес его из подвала. Альбертина проводила его до дверей и тщательно заперла за ним.

На улице он ощутил, что в лицо ему повеяло холодом, и понял, что покрылся потом, который стынет у него на лбу под ночным ветром.

– О господи, – прошептал он, – что станется с этим городом, подвалы которого сейчас, быть может, приютили полторы тысячи филантропов, занятых таким же делом, как то, что я сейчас видел, если в один прекрасный день творения их рук выйдут на божий свет?

От улицы Сурдьер до дома на улице Сент-Оноре, где жил Жильбер, было рукой подать.

Этот дом стоял чуть дальше церкви Успения, напротив мастерской столяра Дюпле.

Холод и тряска разбудили Себастьена. Он хотел идти сам, но отец воспротивился этому и продолжал нести его на руках.

Дойдя до дверей, доктор на миг спустил Себастьена на землю и громко стукнул в дверь, чтобы привратник, даже если он крепко спит, услышал и не заставил их слишком долго дожидаться на улице.

И в самом деле, вскоре по ту сторону дверей послышались быстрые, хоть и тяжелые шаги.

– Это вы, господин Жильбер? – спросили из-за дверей.

– Да это же голос Питу! – сказал Себастьен.

– Слава тебе господи! – воскликнул Питу, отпирая дверь. – Себастьен нашелся!

Затем, обернувшись к лестнице, в глубине которой забрезжил огонек свечи, Питу вскричал:

– Господин Бийо! Господин Бийо! Себастьен нашелся, и, кажется, с ним не произошло ничего дурного, не правда ли, господин Жильбер?

– Во всяком случае, ничего страшного, – сказал доктор. – Иди, Себастьен, иди ко мне!

И, предоставив Питу запирать дверь, он на глазах у пораженного привратника, который в полотняном колпаке и ночной рубашке появился на пороге привратницкой, снова подхватил Себастьена на руки и стал подниматься по лестнице.

Бийо пошел вперед, светя доктору; Питу замыкал шествие.

Доктор жил в третьем этаже; широко распахнутые двери свидетельствовали о том, что дома его ждут. Он уложил Себастьена на свою постель.

Питу, волнуясь, робко вошел следом. Его башмаки, чулки, штаны были в грязи, вся одежда покрыта брызгами грязи; видно было, что недавно он проделал дальний путь.

Проводив безутешную Катрин к ней домой и узнав из уст девушки, под влиянием обрушившегося на нее удара и не думавшей скрывать свое горе, что горе это причинил ей отъезд в Париж г-на Изидора, Питу, которому ее излияния причиняли двойную боль – как влюбленному и как другу, – простился с девушкой, лежавшей в постели, и с мамашей Бийо, рыдавшей у нее в ногах, и поплелся в сторону Арамона куда медленнее, чем шагал на ферму.

Он брел еле-еле и столько раз печально оглядывался на ферму, откуда уходил с тяжелым сердцем, горюя, во-первых, о Катрин, а во-вторых, о себе самом, что лишь на рассвете добрался до Арамона.

Его настолько поглощали заботы, что, подобно Сексту, заставшему жену мертвой, он присел на кровать, вперив взор в пространство и обхватив колени руками.

Наконец он встал, словно очнувшись, но не от сна, а от задумчивости, оглянулся по сторонам и рядом с листом бумаги, исписанным его рукой, увидал еще один листок с другим почерком.

Он подошел к столу и прочел письмо Себастьена.

К чести Питу нужно сказать, что в тот же миг он позабыл о собственных бедах, вообразив себе, какие опасности грозят его другу на пути в Париж.

Затем, не тревожась о том, что мальчик, уйдя накануне, мог намного его обогнать, Питу доверился своим длинным ногам и припустил ему вдогонку в надежде настигнуть его, если Себастьену не подвернется какая-нибудь карета и он будет идти пешком.

К тому же Себастьен непременно будет делать передышки, а он, Питу, безостановочно пойдет вперед.

Питу и не подумал брать с собой какие-нибудь вещи. Он стянул талию кожаным поясом, как делал всегда перед длинным перегоном, сунул под мышку четырехфунтовую краюху хлеба, в которую вложил целую колбасу, и, прихватив дорожную палку, пустился в дорогу.

Когда Питу шагал своей обычной походкой, он делал в час полтора лье, а если торопился, то и все два.

Правда, ему все же приходилось останавливаться, чтобы попить, завязать шнурки на башмаках, навести справки о Себастьене, а поэтому ему потребовалось десять часов, чтобы от последних домов улицы Ларни добраться до заставы Ла-Виллет, а потом еще час, из-за скопления карет, добирался он от заставы Ла-Виллет до дома доктора Жильбера – итого одиннадцать часов. Вышел он в девять утра, а пришел в восемь вечера.

В это самое время, как мы помним, Андреа похитила из Тюильри Себастьена, а доктор Жильбер беседовал там с королем. Поэтому Питу не нашел ни доктора Жильбера, ни Себастьена, зато он нашел Бийо.

Бийо ничего не слыхал о Себастьене и понятия не имел о том, когда вернется Жильбер.

Несчастный Питу так всполошился, что ему и в голову не пришло рассказать Бийо о Катрин. Вся его речь состояла из долгих стенаний о том, какое горе, что Себастьен не застал его дома, когда пришел.

Затем – благо он прихватил с собой письмо, чтобы в случае надобности оправдаться перед доктором, – он перечел это письмо, совершенно напрасно кстати, поскольку читал и перечитывал его уже столько раз, что вытвердил наизусть.

Таким образом, с восьми вечера до двух часов ночи время для Питу тянулось медленно и уныло.

Шесть часов – долгий срок! Питу потребовалось немногим больше, чтобы из Виллер-Котре добраться до Парижа.

В два часа ночи, в десятый раз с тех пор, как Питу был в Париже, раздался стук молотка.

Всякий раз Питу сбегал по ступеням, и, несмотря на то что ему приходилось преодолевать целых четыре пролета, он всякий раз поспевал в тот миг, когда привратник отпирал дверь.

Но его всякий раз настигало разочарование: ни Жильбер, ни Себастьен не появлялись, и он медленно и уныло плелся к Бийо.

Наконец, как мы уже рассказали, в последний раз он сбежал по лестнице еще быстрее, и его нетерпение было вознаграждено: перед ним одновременно явились отец и сын, доктор Жильбер и Себастьен.

Жильбер, как и следовало, отблагодарил Питу крепким рукопожатием; затем, рассудив, что после перехода в восемнадцать лье и шестичасового ожидания путешественник нуждается в отдыхе, он пожелал ему доброй ночи и отправил спать.

Но Питу, успокоившись насчет Себастьена, понимал, что пора начистоту рассказать Бийо все как есть. Итак, он поманил Бийо за собой, и тот последовал за ним.

Жильбер ни с кем не собирался делиться правом уложить Себастьена и хранить его сон. Он самолично осмотрел кровоподтек на груди у мальчика, приложил ухо к телу сына в нескольких местах, а затем, убедившись, что дыхание совершенно чистое, растянулся в шезлонге рядом с Себастьеном, который, несмотря на довольно сильную лихорадку, тут же заснул.

Но вскоре Жильбер подумал, что Андреа, должно быть, тревожится не меньше, чем тревожился он сам; он кликнул лакея и велел ему немедля пойти в ближайшую почтовую контору и отправить, чтобы оно пришло с первой почтой, письмо, содержавшее всего несколько слов:

Не беспокойтесь, мальчик нашелся, и с ним все благополучно.

На другой день с утра Бийо испросил позволения зайти к Жильберу и был к нему допущен.

В дверях за спиной у него маячила сияющая физиономия Питу, однако Жильбер заметил, что у самого Бийо лицо унылое и серьезное.

– Что с вами, друг мой, что стряслось? – спросил доктор.

– То и стряслось, господин Жильбер, что вы-то, конечно, правильно поступили, когда удержали меня здесь, поскольку я могу пригодиться и вам, и стране, да только покуда я сижу в Париже, там у нас дела идут худо.

Пускай из этих слов читатель не сделает вывода, что Питу раскрыл секреты Катрин и рассказал о любви девушки к Изидору. Нет, честное сердце храброго командира арамонской национальной гвардии не способно было на такой донос. Он только сказал Бийо, что урожай плохой, что ржи не хватило, что часть пшеницы побило градом, что амбары наполнены едва на треть и что он наткнулся на Катрин на дороге из Виллер-Котре в Писле.

Бийо не слишком обеспокоила нехватка ржи и побитая градом пшеница, но ему самому едва не стало худо, когда он услышал об обмороке Катрин.

Славный папаша Бийо прекрасно понимал, что Катрин, девушка сильная и с характером, не станет падать в обморок на дороге ни с того ни с сего.

К тому же он с пристрастием допросил Питу, и хотя тот отвечал по возможности сдержанно, Бийо несколько раз покачал головой, приговаривая:

– Ладно, чего там, пора мне, видно, возвращаться домой.

Жильбер, недавно на собственном опыте узнавший, что такое отцовские тревоги, на сей раз понял беспокойство Бийо, когда тот поделился с ним вестями, доставленными Питу.

– Ступайте же, любезный Бийо, – ответил он, – коль скоро вас призывают ферма, земля и семейство, но не забудьте, что я прибегну к вам, когда вы понадобитесь родине.

– По первому вашему слову, господин Жильбер, – заверил славный фермер, – я через двенадцать часов прибуду в Париж.

Затем он обнял Себастьена, который хорошо провел ночь и находился вне всякой опасности, сжал тонкую изящную руку Жильбера своими здоровенными ручищами и пустился к себе на ферму, с которой расставался на неделю, а получилось так, что покинул ее на три месяца.

Питу ушел вместе с ним, приняв в дар от доктора Жильбера двадцать пять луидоров, предназначенных на обмундирование и экипировку арамонской национальной гвардии.

Себастьен остался с отцом.

Неделя протекла между событиями, которые мы сейчас описали, и тем днем, когда мы вновь берем читателя за руку, чтобы повести его во дворец Тюильри, ставший отныне главной сценой, на которой предстоит разыграться катастрофе.

О Тюильри! Роковое наследство, перешедшее от вдохновительницы Варфоломеевской ночи чужеземки Екатерины Медичи к ее потомкам и преемникам, головокружительный дворец, заманивающий, чтобы после поглотить, – какою же притягательной силой обладает твой разверстый вход, поглощающий всех этих коронованных безумцев, которые желают называться королями и только после того, как выспятся под твоим цареубийственным кровом, начинают верить в то, что их особа священна! А ты отшвыриваешь их одного за другим – одних обезглавленными, в могилу, других без короны, в изгнание.

Несомненно, в твоих камнях, отделанных, как драгоценные творения Бенвенуто Челлини, таятся некие роковые чары; несомненно, под твоим порогом зарыт некий роковой талисман. Сочти последних государей, коих ты принял под свой кров, и скажи, что ты с ними сделал! Из пятерых монархов только один был препровожден тобою в усыпальницу, где ждали его предки, а из остальных четверых, за которых история требует тебя к ответу, один был отправлен на эшафот, а трое – в изгнание!

Однажды целое собрание людей пожелало бросить вызов опасности и занять место королей, по народному волеизъявлению воссесть там, где восседали носители короны[31]. Но у этих людей немедля закружилась голова; они тут же принялись истреблять сами себя – и одних пожрал эшафот, других поглотило изгнание, и это странное родство связало Людовика XVI с Робеспьером, Колло д’Эрбуа с Наполеоном, Бийо-Варенна с Карлом X, Вадье с Луи Филиппом[32].

О Тюильри! Тюильри! Как же безумен тот, кто посмеет переступить твой порог и войти в те двери, куда входили Людовик XVI, Наполеон, Карл X и Луи Филипп, – ведь рано или поздно он выйдет через те же двери, что и они.

Однако же, зловещий дворец, каждый из них входил в твою ограду под приветственные клики народа, и твой двойной балкон видел, как они, сменяя друг друга, улыбались в ответ на эти клики и верили искренности и дружелюбию кричащей толпы; и потому, едва усевшись на трон, каждый из них принимался трудиться на благо народа; а народ, спохватившись, вышвыривал их прочь, как неверных арендаторов, как неблагодарных депутатов.

Итак, на другой день после ужасного путешествия 6 октября среди грязи, крови и криков бледный рассвет застал на дворе перед Тюильри толпу народа, взволнованную возвращением короля и жаждущую его видеть.

Весь день Людовик XVI принимал депутации; все это время толпа ждала снаружи, искала его, высматривала сквозь окна; если кому-нибудь казалось, что он разглядел короля, он испускал радостный крик и указывал на него соседу, приговаривая:

– Видите? Видите? Вот он!

В полдень королю пришлось спуститься в сад, и встретили его уже не просто с криками и рукоплесканиями, но с умилением и слезами.

Мадам Елизавета, с ее юным, праведным и неискушенным сердцем, указала брату на толпу и сказала:

– Мне все-таки кажется, что управлять такими людьми нетрудно.

Ее покои были на первом этаже. Вечером она велела распахнуть окна и ужинала на глазах у всех.

Мужчины и женщины смотрели, рукоплескали, кланялись ей в оконные проемы, особенно усердствовали женщины: они поднимали детей на подоконники и велели невинным малюткам, чтобы те посылали воздушные поцелуи высокородной даме и говорили ей, как она прекрасна.

Дети послушно повторяли: «Вы очень красивы, Мадам» – и посылали ей своими пухленькими ручонками бесчисленные поцелуи.

Каждый твердил: «Революции пришел конец, теперь король избавился от Версаля с его придворными и советниками. Сброшено заклятье, которое держало монарха вдалеке от столицы в плену у этих автоматов, безжизненных статуй и чучел гороховых, которыми полон Версаль. Теперь, слава богу, король вернулся к жизни и правде, то есть к истинной сущности человека. Придите, государь, придите к нам! До сих пор вы в вашем окружении были вольны творить лишь зло, а ныне здесь, среди нас, среди своего народа, вы вольны творить добро!»

Нередко массы и даже отдельные личности заблуждаются на свой счет, вернее, не знают, какими им суждено стать. Страх, который испытали люди в течение пятого и шестого октября, привлек на сторону короля не только множество сердец, но и немало людей умных и деловитых. Крики среди мрака, ночное пробуждение, факелы, горевшие в мраморном дворе и бросавшие мрачные отблески на версальские стены, – все это потрясло воображение честных людей. Учредительное собрание было сильно напугано, и не столько угрозой в адрес короля, сколько в свой собственный адрес. Тогда еще ему казалось, что оно зависит от короля, но не пройдет и полугода, как оно почувствует, что это король зависит от него. Сто пятьдесят его членов выправили паспорта для выезда за границу, а Мунье и Лалли – сын Лалли, казненного на Гревской площади, – сбежали[33].

Два самых популярных во Франции человека, Лафайет и Мирабо, вернулись в Париж роялистами.

Мирабо заявил Лафайету: «Давайте объединимся и спасем короля!»

К несчастью, Лафайет, человек, в общем-то, честный, но не отличавшийся дальновидностью, презирал Мирабо за его характер и не понимал гения этого человека.

Он согласился лишь на то, чтобы пойти к герцогу Орлеанскому.

О его королевском высочестве говорили много чего. Ходили, к примеру, слухи, что кое-кто видел, как герцог ночью, в надвинутой на глаза шляпе и с тросточкой в руке, подстрекал людей на мраморном дворе разграбить дворец – в надежде, что разграблению будет сопутствовать убийство.

Мирабо был обеими руками за герцога Орлеанского.

Лафайет, вместо того чтобы действовать заодно с Мирабо, отправился к герцогу Орлеанскому и предложил тому покинуть Париж. Герцог Орлеанский возражал, спорил, сопротивлялся, но правил бал тогда в стране Лафайет, и ему следовало подчиняться.

– И когда же я должен буду вернуться? – осведомился он у Лафайета.

– Когда я скажу вам, что пора, ваше высочество, – отвечал тот.

– А ежели мне надоест и я вернусь без вашего позволения, сударь? – высокомерно спросил герцог.

– В таком случае, – отвечал Лафайет, – я надеюсь, что на следующий же день после своего возвращения ваше высочество окажет мне честь и сразится со мною.

Герцог Орлеанский уехал и вернулся, только когда был позван.

Лафайет и до шестого октября был немного роялистом, но после этого дня стал искренним приверженцем монархии, поскольку спас королеву и защитил короля.

Услуга, оказанная нами, привязывает гораздо сильнее, чем та, которую оказали нам. Ведь в сердце человека всегда больше места для гордыни, чем для признательности.

Король и Мадам Елизавета чувствовали, что за всем этим народом, а быть может, и над ним стоит какая-то роковая сила, действующая независимо от него, что-то грозное и мстительное, напоминающее ласкового, но при этом рычащего тигра, и были тронуты до глубины души.

Но Марии-Антуанетте все представлялось иначе. Скверное расположение духа отражалось и на мыслях королевы. В ее слезах были досада, боль, ревность. Она проливала их как по Шарни, который выскальзывал у нее из объятий, так и по скипетру, который выскальзывал у нее из рук.

Поэтому она смотрела на весь этот люд и слушала его крики с сухим сердцем и в раздражении. Она была моложе Мадам Елизаветы, вернее, почти одного с нею возраста, но если та благодаря целомудрию души и тела еще не сбросила с себя одежд свежести и невинности, то пылкие страсти королевы, ее ненависть и любовь уже заставили пожелтеть некогда белые руки, которые теперь стали походить на слоновую кость, сжаться бледные губы и начертали под глазами перламутрово-фиолетовые круги, свидетельство изнурительной и неизлечимой болезни.

Королева тяжко страдала от болезни, от которой нет лекарства, потому что единственное средство от нее – счастье и покой, а бедная Мария-Антуанетта чувствовала, что счастье и покой ушли от нее безвозвратно.

И вот среди всего этого смятения, возгласов и криков «ура!», когда король простирал руки к своим подданным, а Мадам Елизавета улыбалась сквозь слезы женщинам и детям, королева ощущала, как ее глаза, увлажнившиеся было от горя, высыхают перед лицом всеобщего ликования.

К ней явилась делегация покорителей Бастилии, но она отказалась ее принять.

Затем пришли рыночные торговки; королева приняла их, но держалась на расстоянии благодаря своим громадным фижмам, а также фрейлинам, которые, словно бдительные стражи, встали между нею и посетительницами.

Это была серьезная ошибка со стороны Марии-Антуанетты. Торговки были роялистками, и многие из них не одобряли событий шестого октября.

Тогда женщины решили обратиться к ней с речью – в делегациях подобного рода всегда найдется хоть один вития.

Самая отважная из торговок решила взять на себя роль советчицы.

– Ваше величество, – сказала она, – позвольте дать вам совет, он исходит из самого сердца, черт возьми!

Королева кивнула головой, но столь неуловимо, что женщина этого не заметила.

– Вы не отвечаете? – продолжала она. – Не важно, я все равно выскажусь. Сейчас вы с нами, среди своего народа, в лоне своей семьи, если можно так выразиться. И теперь вы должны удалить от себя всех придворных, которые губят короля, и хоть немного полюбить несчастных парижан, которые за двадцать лет, что вы живете во Франции, видели вас едва ли раза четыре.

– Сударыня, – сухо возразила королева, – вы говорите так, потому что не знаете, что делается у меня в сердце. Я любила вас, находясь в Версале, буду любить и в Париже.

Обещание было не слишком серьезным.

Тогда взяла слово еще одна златоустая торговка:

– Да уж, в Версале вы нас любили! Выходит, вы только из любви к нам хотели четырнадцатого июля осадить и обстрелять город? Из любви к нам вы хотели шестого октября сбежать за границу под предлогом, что вам среди ночи приспичило отправиться в Трианон?

– Дело просто в том, – отвечала королева, – что вам так сказали, а вы и поверили. В этом-то и кроется беда и для народа, и для короля.

Но несмотря на ее неуемную гордыню и разрывающееся сердце, на несчастную женщину, вернее, несчастную королеву внезапно низошло счастливое озарение.

Одна из торговок, уроженка Эльзаса, обратилась к ней по-немецки.

– Сударыня, – ответила ей королева, – я стала до такой степени француженкой, что позабыла свой родной язык.

Эти прелестные слова были произнесены, к сожалению, не самым удачным образом.

Рыночные торговки могли бы удалиться с громкими криками: «Да здравствует королева!»

В результате же они удалились, едва попрощавшись и ворча сквозь зубы.

Когда вечером члены августейшей семьи собрались вместе, король и Мадам Елизавета, чтобы утешить и поддержать друг друга, принялись вспоминать все, что они нашли в народе хорошего и доброго. Королева же сумела добавить к этому лишь одно – вырвавшиеся у дофина слова, которые она неустанно повторяла весь вечер, да и в последующие дни тоже.

Услышав шум, произведенный торговками, когда они входили в покои королевы, мальчик подбежал к матери и, прижавшись к ней, воскликнул:

– Господи, матушка, неужто вчера еще не кончилось?

Маленький дофин, слыша, как мать говорит о нем, и преисполнившись гордости, как любой ребенок, который видит, что на него обратили внимание, подошел к королю и задумчиво стал на него смотреть.

– Чего тебе, Людовик? – осведомился король.

– Я хотел бы, – отвечал дофин, – задать вам очень серьезный вопрос, отец.

– Ну, – проговорил король, ставя мальчика между колен, – что же ты хотел спросить? Я слушаю.

– Я хочу знать, – продолжал мальчик, – почему ваш народ, который так вас любит, вдруг рассердился на вас? Что вы сделали, что он так разгневался?

– Людовик! – с упреком в голосе проговорила королева.

– Позвольте мне ответить ему, – сказал король.

Мадам Елизавета улыбнулась ребенку.

Людовик XVI усадил сына на колени и принялся доступно объяснять ребенку вопросы текущей политики.

– Сын мой, – начал он, – я хотел сделать свой народ еще счастливее. Но мне нужны были деньги на расходы, связанные с войной, и я попросил их у своего народа, как всегда делали короли до меня. Но сидящие в моем парламенте люди стали возражать и заявили, что только народ может решить, давать мне эти деньги или нет. Тогда я собрал в Версале лучших людей из каждого города – лучших по своей знатности, богатству и способностям, – это так называемые Генеральные штаты. Собравшись, они стали требовать от меня того, чего я никак не мог сделать, – это навредило бы и мне, и вам, моему наследнику. И тут нашлись злые люди, которые стали возмущать народ, и все случившееся в последние дни – это их рук дело. Сын мой, сердиться за это на народ не следует.

Услышав последний совет, Мария-Антуанетта поджала губы: воспитание ребенка было поручено ей и она никогда не учила его забывать оскорбления.

На следующий день город Париж и национальная гвардия пригласили королеву на спектакль, дабы ее с королем присутствие подтвердило, что монархи радуются своему переезду в столицу.

Королева ответила, что с радостью приняла бы приглашение города Парижа, однако ей нужно время, чтобы тяжкие воспоминания о последних днях изгладились у нее из памяти.

Народ, который обо всем уже позабыл, очень удивился, что кто-то может еще помнить о происшедшем.

Узнав, что ее враг герцог Орлеанский покинул Париж, королева обрадовалась, однако не испытывала благодарности к Лафайету, полагая, что это вопрос личных отношений между принцем и генералом.

Она так считала или делала вид, что считает, не желая быть чем-либо обязанной Лафайету.

Злопамятная и надменная, как истинная принцесса Лотарингского дома, она желала лишь победы и мщения.

«Королева утонуть не может», – сказала однажды во время шторма Генриетта Английская[34], и Мария-Антуанетта разделяла ее мнение.

К тому же разве Мария Терезия не была ближе к смерти, чем она, когда взяла своего сына на руки и показала верным венграм?[35]

Этот героический эпизод из жизни матери придал бодрости дочери, и зря: слепо сравнивать две разные ситуации – дело опасное!

За Марию Терезию стоял ее народ, а для Марии-Антуанетты ее народ был врагом.

И потом, она была прежде всего женщиной и, возможно, трезвее оценила бы свое положение, не будь ее сердце так растревожено; люби ее Шарни хоть чуточку крепче, она, быть может, менее ненавидела бы народ.

Так прошли в Тюильри несколько дней, когда ход революции приостановился, когда страсти немного улеглись, а друзья и враги, словно во время перемирия, пришли в себя, чтобы при первом же признаке враждебности снова вступить в бой, еще более ожесточенный и смертельный.

А этот более чем вероятный бой был уже не за горами – мы ведь показали читателю не только то, что происходило на поверхности общества, но и то, что таилось в его глубинах.

В течение нескольких истекших дней, когда новые обитатели Тюильри устраивались и привыкали, Жильбер, которого король не вызывал к себе, не считал нужным являться без приглашения, но когда настал день его дежурства, он счел, что на сей раз долг повелевает ему сделать то, на что он, несмотря на всю свою преданность, до сих пор не осмеливался.

В королевских прихожих была та же челядь, что и в Версале, поэтому Жильбер и в Тюильри пользовался известностью.

К тому же король хоть и не приглашал к себе Жильбера, но вовсе о нем не забыл: Людовик XVI обладал достаточным умом, чтобы с легкостью отличать друзей от врагов.

В самой глубине сердца Людовик XVI, несмотря даже на предубеждение королевы против Жильбера, понимал, что этот врач не только друг короля, но – что самое главное – друг монархии.

Поэтому, припомнив, что настал день дежурства Жильбера, король велел, чтобы доктора сразу же провели к нему, как только тот появится.

Поэтому, едва Жильбер возник на пороге прихожей, камердинер встал и провел его в королевскую спальню.

Король мерил шагами комнату и был настолько озабочен, что не заметил появления Жильбера и даже не слышал, как о нем доложили.

Жильбер молча и неподвижно застыл у двери, ожидая, когда король обратит на него внимание и заговорит с ним.

На сей раз предметом озабоченности короля – понять это было несложно, поскольку Людовик время от времени останавливался перед ним, – был большой портрет Карла I в полный рост работы Ван Дейка[36], тот самый, что находится сейчас в Лувре и который англичане предлагали купить за столько золотых монет, сколько их уляжется на холсте, чтобы закрыть его целиком.

Вы, разумеется, знаете этот портрет, если не в подлиннике, то во всяком случае по репродукциям.

Карл I изображен на нем под хилым деревцем, которые порою встречаются на песчаном берегу. Стоящий рядом паж держит его коня под попоной, на горизонте синеет море.

Лицо короля полно невыразимой грусти. О чем думает этот представитель династии Стюартов, чьей предшественницей была прекрасная и злополучная Мария и чьим наследником будет Яков II?[37]

А вернее, о чем думал гениальный художник, который выразил обуревавшие его мысли на лице Карла I?

О чем думал он, заранее изображая короля таким, каким тот был в последние дни своего бегства, – простым «кавалером», готовым выступить в поход против «круглоголовых»?[38]

О чем думал он, изображая короля, прижатого к грозному Северному морю, рядом с конем – готового к атаке и к бегству?

А может быть, если перевернуть картину, в которую Ван Дейк вложил столько глубокой печали, то на обратной стороне холста мы увидим набросок плахи в Уайтхолле?

Должно быть, этот холст говорил достаточно внятно, чтобы его мог услышать столь приземленный человек, как Людовик XVI, чело которого было омрачено мыслями, навеянными портретом, – так облако бросает тень на зеленые луга и золотое жнивье.

Трижды король останавливался перед портретом, к которому его так и тянуло каким-то роковым образом, и трижды со вздохом снова принимался расхаживать по спальне.

Наконец Жильбер понял, что бывают обстоятельства, когда посторонний зритель может проявить бо́льшую скромность, дав знать о своем присутствии, нежели продолжая молчать.

Он переступил с ноги на ногу. Людовик XVI вздрогнул и обернулся.

– А, это вы, доктор, – проговорил он. – Входите же, входите, я очень рад вас видеть.

Жильбер поклонился и подошел ближе.

– Как долго вы уже здесь, доктор?

– Несколько минут, государь.

– Вот как, – заметил король и снова задумался.

Затем, после долгой паузы, он подвел Жильбера к шедевру Ван Дейка и спросил:

– Доктор, вам известен этот портрет?

– Известен, государь.

– Где же вы его видели?

– Еще ребенком, у госпожи Дюбарри, но даже в том возрасте он меня крайне поразил.

– Да-да, у госпожи Дюбарри, правильно, – пробормотал Людовик XVI.

Затем, помолчав несколько секунд, продолжил:

– А вы знаете историю этого портрета, доктор?

– Вы, ваше величество, имеете в виду историю короля, который на нем изображен, или самого портрета?

– Я говорю об истории портрета.

– Нет, государь, знаю только, что он был написан в Лондоне, году в тысяча шестьсот тридцать пятом или тридцать шестом, и все. Но каким образом он попал во Францию и почему находится теперь в комнате у вашего величества – понятия не имею.

– Я расскажу вам, как он попал во Францию, но почему он оказался здесь – сам не знаю.

Жильбер бросил на Людовика XVI удивленный взгляд.

– Итак, как он попал во Францию, – повторил король. – В сущности, ничего нового, кроме кое-каких подробностей, я вам не сообщу, но вы поймете, почему я все время останавливаюсь у этого портрета и о чем при этом размышляю.

Жильбер поклонился в знак того, что внимательно слушает.

– Лет тридцать назад во Франции было правительство, деяния которого оказались пагубными для страны и в первую очередь для меня, – со вздохом начал Людовик XVI, вспомнив о своем отце, которого, по его мнению, отравили австрийцы. – Я говорю о правительстве господина де Шуазеля. Было решено заменить его правительством Эгюйона и Мопу и одновременно покончить с парламентами. Однако отмена парламентов всегда пугала моего деда, Людовика Пятнадцатого. Чтобы покончить с ними, нужна была воля, которой у него уже не было. Из старой развалины, коей он тогда являлся, нужно было сделать нового человека, а для этого имелось лишь одно средство: разогнать гарем, который назывался Оленьим парком и стоил так дорого Франции и монархии; следовало всех этих девиц, что высасывали из короля последние соки, заменить одной любовницей, у которой не было бы достаточного влияния, чтобы заставить Людовика Пятнадцатого следовать какой-либо политической линии, но которая обладала бы хорошей памятью и не уставала долбить ему раз затверженный урок. Старый маршал Ришелье знал, где искать такую женщину, и нашел ее. Вы ведь были с ней знакомы, доктор, раз видели у нее этот портрет, не так ли?

Жильбер поклонился.

– Мы с королевой не любили эту женщину, королева даже в большей степени, чем я: посвященная Марией Терезией во все тонкости европейской политики, центром которой была Австрия, она видела в господине д’Эгюйоне гибельного соперника ее другу Шуазелю. Да, мы ее не любили, но вместе с тем я не могу не отдать ей должного: ее разрушительные действия отвечали моим желаниям и, признаюсь, шли на всеобщее благо. Эта ловкая комедиантка прекрасно справлялась со своей ролью: она ошеломила Людовика Пятнадцатого неслыханной доселе дерзкой фамильярностью, забавляла его своими насмешками и сделала его мужчиной, заставив поверить, что он таковым и является…

Внезапно король остановился, словно упрекая себя за столь нескромные высказывания о своем предке в присутствии постороннего, однако, взглянув на прямое и открытое лицо Жильбера, решил, что этому так хорошо умеющему все понимать человеку он может говорить что угодно.

Жильбер угадал мысли короля и, не выказывая ни малейшего нетерпения, спокойно стоял под пытливым взором собеседника.

– Наверное, сударь, – продолжал Людовик XVI, с достоинством вскинув голову, что было ему, в общем-то, несвойственно, – я не должен был говорить вам всего этого, поскольку король имеет право поверять свои мысли только тем, у кого в сердцах он может читать. Вы вручите мне свое сердце, господин Жильбер? Если король будет всегда с вами откровенен, станете ли вы платить ему той же монетой?

– Государь, – ответил Жильбер, – клянусь, что если вы окажете мне такую честь, то я вас не подведу. Врач отвечает за тело человека, так же как священник за его душу, и, оставаясь нем и непроницаем для остальных, я сочту за преступление не говорить королю всей правды, если он соизволит спросить ее у меня.

– Стало быть, господин Жильбер, вы никогда не проболтаетесь?

– Государь, если вы скажете мне, что через четверть часа я буду по вашему приказу умерщвлен, я не сочту себя вправе бежать, разве что вы сами добавите: «Спасайтесь!»

– Хорошо, что вы ответили именно так, господин Жильбер. Даже с лучшими друзьями, даже с самой королевой я часто говорю лишь шепотом, а с вами могу высказывать свои мысли в полный голос.

И король продолжал:

– Ну так вот, эта женщина, понимая, что с Людовиком Пятнадцатым можно рассчитывать лишь на его робкие поползновения, не отходила от него ни на шаг, чтобы в полной мере воспользоваться ими. Когда он шел на совет, она следовала за ним и стояла, облокотись о его кресло; когда он беседовал с канцлером, другими важными персонами, старцами из судейского сословия, она сидела у его ног и, гримасничая, словно обезьянка, болтая, словно попугай, денно и нощно внушала ему, что он король. Но это еще не все. Возможно, эта необычная Эгерия[39] только даром теряла бы время, если бы маршалу Ришелье не пришла в голову мысль подкрепить ее устные, а поэтому неосязаемые уроки чем-то вещественным. Под предлогом того, что изображенный на картине паж назывался Барри, герцог купил для графини это полотно якобы как семейную реликвию. Этот грустный человек, прозревающий тридцатое января тысяча шестьсот сорок девятого года, слышал взрывы дерзкого смеха в будуаре у графини, был свидетелем ее сладострастных забав, потому что его портрет служил вот для чего: графиня со смехом поворачивала голову Людовика Пятнадцатого в его сторону и, указывая на Карла Первого, говорила: «Видишь, француз, это король, которому отрубили голову, потому что он не сумел справиться с собственным парламентом, так что ты уж держи свой парламент в руках!» Людовик Пятнадцатый разогнал в конце концов парламент и спокойно умер на троне. Тогда мы прогнали эту женщину, хотя должны были проявить к ней бо́льшую снисходительность. Картина осталась где-то на версальских мансардах, и мне даже в голову не приходило поинтересоваться, что с нею стало… Интересно, как все же она оказалась здесь? Кто велел ее сюда принести? Почему она следует за мной, вернее, преследует меня?

И, печально покачав головой, Людовик XVI спросил:

– Доктор, не находите ли вы, что это какой-то рок?

– Если портрет ни о чем вам не говорит, это и впрямь рок, государь; в противном случае – это промысел Божий.

– Неужели вы полагаете, что этот портрет может ни о чем не говорить королю, оказавшемуся в моем положении?

– После того как вы, ваше величество, позволили мне говорить правду, можно мне вас кое о чем спросить?

Людовик XVI на секунду задумался, после чего ответил:

– Спрашивайте, доктор.

– Государь, так о чем же говорит вам этот портрет?

– Он говорит о том, что Карл Первый потерял голову, поскольку развязал войну против собственного народа, а Яков Второй лишился трона, поскольку его народ был ему безразличен.

– В таком случае, государь, портрет похож на меня – он тоже говорит правду.

– Так что же? – вопросительно глядя на Жильбера, произнес король.

– А вот что. Раз ваше величество позволяет, я хочу спросить: что вы ответите этому столь откровенному портрету?

– Господин Жильбер, – отозвался король, – слово дворянина, я еще ничего не решил. Я поступаю по обстоятельствам.

– Народ опасается, как бы король не повел войну против него.

Людовик XVI покачал головой:

– Нет, сударь, я могу воевать со своим народом только с иностранной помощью, а мне слишком хорошо известно нынешнее состояние Европы, чтобы рассчитывать на нее. Король Прусский предлагает войти во Францию со стотысячной армией, но я знаю, насколько честолюбива и привержена ко всяческим интригам эта крошечная монархия, которая, желая стать большим королевством, суется в любые свары в надежде, что ей удастся ухватить еще какую-нибудь Силезию. Австрия тоже готова предоставить в мое распоряжение стотысячную армию, но очень уж я не люблю своего шурина Леопольда, этого двуликого Януса, философа и пустосвята, чья мать Мария Терезия велела отравить моего отца. Мой братец д’Артуа предлагает мне поддержку Сардинии и Испании, но я не доверяю этим державам, которыми правит мой братец д’Артуа, – ведь рядом с ним пребывает господин де Калонн, жесточайший враг королевы, снабдивший примечаниями – я сам видел рукопись – памфлет госпожи де Ламотт, написанный против нас в связи с этой гнусной аферой с ожерельем. Я знаю все, что происходит вокруг. На позапрошлом совете встал вопрос о моем низложении и назначении регента, которым должен стать, скорее всего, другой мой любезный братец, граф Прованский; на прошлом совете мой кузен господин де Конде предложил вступить во Францию и идти на Лион, что бы ни случилось с королем! Что же до Екатерины Великой – это другое дело, она ограничивается советами. Вы же знаете, что она уже села за стол и готовится закусить Польшей и, пока не доест, не встанет; так вот, она дала мне совет, который считает, должно быть, возвышенным, но на самом деле он просто нелеп, особенно после того, что произошло в последние дни. «Короли, – пишет она, – должны идти вперед, не обращая внимания на вопли народа, точно так же как луна следует своим путем, не обращая внимание на лай собак». Похоже, русские собаки только лают; пусть-ка поинтересуются у Дезютта и Варикура, не кусаются ли наши.

– Народ боится, не пришло бы королю в голову сбежать, покинуть Францию.

Король медлил с ответом.

– Ваше величество, – с улыбкой продолжал Жильбер, – люди вечно делают одну и ту же ошибку, понимая буквально данное королем разрешение. Я вижу, что проявил нескромность, выразив в своих вопросах известные опасения.

Король положил руку на плечо Жильбера.

– Сударь, – проговорил он, – я обещал вам правду и выскажу ее всю без утайки. Да, вопрос об этом уже возникал, да, мне предлагали уехать, да, этого мнения придерживаются многие верные мне люди. Однако ночью шестого октября, рыдая в моих объятиях, прижимая к груди детей и ожидая вместе со мною смерти, королева заставила меня поклясться, что если я уеду, то лишь вместе с нею, чтобы мы или вместе спаслись, или вместе погибли. Я дал такую клятву, сударь, и сдержу ее. Но если мы попытаемся скрыться все вместе, нас успеют арестовать раз десять, пока мы доберемся до границы, поэтому мы не станем бежать вовсе.

– Государь, – промолвил Жильбер, – ясность вашего ума приводит меня в восхищение. Ну почему сейчас вас слышу только я, а не вся Франция? Как смягчились бы испытываемые к вам чувства! Как быстро отвратились бы окружающие вас опасности!

– Злоба! – подхватил король. – Так вы считаете, что народ питает ко мне злобу? Опасности! Если отбросить мрачные мысли, которые навевает мне этот портрет, я думаю, что самые серьезные опасности уже позади.

Жильбер посмотрел на короля с чувством глубочайшей грусти.

– Разве вы так не считаете, господин Жильбер? – осведомился Людовик XVI.

– Я считаю, государь, что вы только вступили в борьбу и что четырнадцатое июля и шестое октября – лишь первые акты трагедии, которую разыгрывает Франция перед лицом всех народов.

Людовик XVI слегка побледнел.

– Надеюсь, вы ошибаетесь, сударь, – проговорил он.

– Нет, государь, не ошибаюсь.

– Как же вы можете знать больше меня, у которого есть и обычная, и тайная полиция?

– Государь, никакой полиции у меня нет, это верно, но зато я занимаю промежуточное положение между теми, кто касается головой неба, и теми, кто скрывается пока еще в земных недрах. Ваше величество, то, что мы испытали, всего лишь землетрясение; теперь нам предстоит бороться с пламенем, лавой и пеплом вулкана.

– Вы сказали «бороться», сударь. А не лучше ли было бы сказать «бежать от них»?

– Да, государь, я сказал «бороться».

– Вы знаете мое мнение относительно иностранных держав. Я никогда не призову во Францию ни одну из них, если только жизни моей жены и детей не будет грозить серьезная опасность – о своей жизни я не говорю, я принес ее в жертву.

– Я готов упасть ниц у ваших ног, государь, чтобы поблагодарить за подобные чувства. Нет, государь, иностранные державы не нужны. К чему их звать, если вы еще не исчерпали собственных ресурсов? Вы опасаетесь, государь, что революция вас обгонит, не так ли?

– Признаюсь, да.

– Так вот, осталось еще два средства, чтобы спасти и короля, и Францию.

– Назовите их, сударь, и за оба вам воздастся по заслугам.

– Во-первых, государь, вы должны возглавить революцию и направлять ее.

– Революционеры увлекут меня за собой, господин Жильбер, а я не желаю идти вместе с ними.

– А во-вторых, вы должны вставить ей в рот мундштук достаточно прочный, чтобы ее укротить.

– И как же называется этот мундштук, сударь?

– Популярность и талант.

– А кто его выкует?

– Мирабо!

Людовик XVI с непонимающим видом уставился на Жильбера.

Жильбер видел, что ему предстоит выдержать борьбу, но он был к ней готов.

– Мирабо, – повторил он. – Да, государь, Мирабо.

Король повернулся к портрету Карла I.

– Что бы ты сказал, Карл Стюарт, – проговорил он, глядя на поэтичный холст Ван Дейка, – если бы в ту минуту, когда ты почувствовал, что земля уходит у тебя из-под ног, тебе предложили бы опереться на Кромвеля?

– Карл Стюарт отказался бы, и правильно, – возразил Жильбер, – потому что между Кромвелем и Мирабо нет ни малейшего сходства.

– Я не знаю, доктор, как вы смотрите на все это, – сказал король, – но я не различаю предательство по степеням. Для меня предатель есть предатель, и я не вижу разницы между тем, кто предает чуть-чуть, и тем, кто предает целиком и полностью.

– Государь, – отозвался Жильбер почтительно, но с непоколебимой твердостью, – ни Кромвель, ни Мирабо предателями не являются.

– Кто же они тогда такие? – вскричал король.

– Кромвель – мятежный подданный, а Мирабо – недовольный дворянин.

– Чем недовольный?

– Да всем. Своим отцом, который заточал его в замок Иф и башню Венсенской крепости; судами, которые приговаривали его к смерти; королем, который не признавал его талантов, да и теперь не признает.

– Талант политика, – живо парировал король, – заключается в его честности, господин Жильбер.

– Ответ хорош, государь, он достоин Тита, Траяна или Марка Аврелия[40], но, к несчастью, опыт свидетельствует об обратном.

– Что вы хотите этим сказать?

– А разве был честным человеком Август, который разделил мир между собой, Лепидом и Антонием, а потом изгнал Лепида и умертвил Антония, чтобы мир принадлежал ему одному?[41] Разве был честным человеком Карл Великий, который отправил своего брата Карломана умирать в монастырь, а потом, чтобы покончить со своим врагом Видукиндом, велел отрубить головы всем саксам, которые оказались ростом выше его меча? Разве был честным человеком Людовик Одиннадцатый, который хотел было свергнуть с престола своего отца, но, потерпев неудачу, внушил несчастному Карлу Седьмому такой ужас, что тот из боязни быть отравленным умер с голоду? Разве был честным человеком Ришелье, который в альковах Лувра и на лестницах кардинальского дворца строил заговоры, обычно кончавшиеся на Гревской площади? Разве был честным человеком Мазарини, который заключил с лордом-протектором договор, а потом не только отказал Карлу Второму в полумиллионе золотых и пятистах тысячах солдат, но и прогнал его из Франции? Разве был честным человеком Кольбер, который обвинял и предавал своего покровителя Фуке, а когда тот был брошен в темницу, откуда впоследствии его вынесли вперед ногами, сразу же нагло уселся в его еще теплое кресло?[42] А между тем никто из них не причинил вреда ни королям, ни королевской власти.

– Но, господин Жильбер, вы же знаете, что господин Мирабо не может быть на моей стороне, поскольку он принял сторону герцога Орлеанского!

– Ах, ваше величество, теперь, когда герцог Орлеанский изгнан, господин Мирабо ни на чьей стороне.

– Как же я могу довериться человеку, который продается?

– Купив его. Разве вы не можете дать ему больше других?

– Да эта ненасытная утроба потребует миллион!

– Если Мирабо продается за миллион, значит он его получит. Не считаете ли вы, что это по крайней мере на два миллиона дешевле, чем стоит вам какой-нибудь из Полиньяков?

– Господин Жильбер!

– Вы лишаете меня слова, государь, я умолкаю, – поклонившись, проговорил Жильбер.

– Напротив, сударь, говорите.

– Я уже все сказал, государь.

– Тогда давайте обсудим это.

– Ничего другого я и не хочу. Я ведь знаю этого Мирабо насквозь, ваше величество.

– Так вы с ним в дружбе?

– К сожалению, я не удостоен этой чести; к тому же у Мирабо есть лишь один друг, который, кстати, дружит и с королевой.

– Да, я знаю, это граф де ла Марк. Мы вечно корим его за дружбу с Мирабо.

– Напротив, ваше величество, вы должны под страхом смерти запретить ему ссориться с Мирабо.

– Но, сударь, неужто вы думаете, что дворянчик вроде господина Рикетти де Мирабо может играть какую-то роль в важных общественных делах?

– Во-первых, государь, позвольте вам заметить, что господин Мирабо не дворянчик. У нас слишком мало семейств, ведущих свой род с одиннадцатого века; именно поэтому, чтобы быть в окружении дворян, наши короли разрешили садиться в королевскую карету тем из них, кто может подтвердить свою родословную с тысяча триста девяносто девятого года. Нет, государь, Мирабо не дворянчик, его предки – Аригетти, которые переселились из Флоренции в Прованс после падения партии гибеллинов. Его нельзя назвать дворянчиком только потому, что его родственник занимается торговлей в Марселе: дворяне этого города, как и в Венеции, имеют право быть торговцами, не унижая этим своего достоинства…

– Да он скандалист, – перебил король, – человек с ужасной репутацией, мот!

– Ах, ваше величество, следует принимать людей такими, какими сотворила их природа, а все Мирабо, смолоду неистовые и необузданные, к старости остепеняются. В молодые годы они, к несчастью, таковы, какими вы их назвали, государь, но, став отцами семейства, делаются властными, надменными и суровыми. Недооценивать их – неблагодарность со стороны короля: из них выходят неустрашимые воины и отважные моряки. Я прекрасно знаю, что, будучи по натуре провинциалами, они ненавидят всяческую централизацию и, пребывая в своей наполовину феодальной, наполовину республиканской оппозиции, бросают, сидя у себя в замках, вызов министрам, а порой даже королям; знаю, что не раз они приказывали швырнуть в Дюранс[43] сборщиков налогов, которые пытались действовать на их землях; я знаю, что в своем презрении они не делают разбора между придворными и мелкими торговцами, откупщиками и учеными и ценят лишь две вещи на свете: стальную шпагу и стальной плуг; один из них даже написал, что придворным с гипсовыми сердцами и лицами так же свойственно лакействовать, как уткам – плескаться в луже. Но все это, государь, вовсе не свидетельствует об их убожестве, напротив: пусть их мораль не самой высшей пробы, но она говорит об их родовитости.

– Ну полно, полно, господин Жильбер, – с неудовольствием прервал король, считавший, что знает лучше, чем кто бы то ни было, всех значительных людей своей страны, – вы говорите, что знаете этого Мирабо насквозь. Я его не знаю, так что продолжайте. Нужно сперва изучить человека получше, а потом уж пользоваться его услугами.

– Да, ваше величество, – снова заговорил Жильбер, подстрекаемый легкой иронией, слышавшейся в голосе короля, – я хочу вам сказать вот что. Когда господин де ла Фейад открывал на площади Победы статую с закованными в цепи четырьмя народами[44], именно один из Мирабо, я имею в виду Брюно де Рикетти, проходя со своим гвардейским полком по Новому мосту, остановил его перед статуей Генриха Четвертого и, сняв шляпу, сказал: «Друзья, давайте отдадим ему честь, он ничуть не хуже нынешнего короля!» Другой Мирабо, Франсуа де Рикетти, вернувшись в семнадцатилетнем возрасте с Мальты и застав свою мать, Анну де Понтев, в трауре, поинтересовался его причиной, поскольку его отец умер к тому времени уже десять лет назад. «Меня оскорбили», – ответила мать. «Кто же, сударыня?» – «Шевалье де Гриаск». – «И вы ему не отомстили?» – хорошо зная нрав матушки, спросил Франсуа. «Мне так этого хотелось! Как-то раз, застав его в одиночестве, я приставила ему к виску заряженный пистолет и сказала: „Не будь у меня сына, я вышибла бы тебе мозги, это я могу, однако сын у меня есть, и он отомстит за меня более достойно“». – «Вы прекрасно поступили, матушка», – отвечал молодой человек. И вот, не снимая дорожных сапог, он берет шляпу, снова надевает перевязь со шпагой, идет к бретеру и забияке шевалье де Гриаску, вызывает его на дуэль, запирается с ним в саду и, выбросив ключ через ограду, убивает его. Еще один Мирабо, маркиз Жан Антуан, был шести футов росту, красив, как Антиной, и могуч, как Милон[45], хотя его бабка, истинная уроженка Прованса, говаривала: «Вы, нынешние, не мужчины, а недомерки какие-то». Воспитанный этой бой-бабой, он отличался, по словам своего внука, чудовищной энергией и аппетитом, в восемнадцать лет вступил в мушкетеры, любил опасности не менее страстно, чем иные любят наслаждения, и командовал полком, состоявшим из таких же буйных и неукротимых людей, как он сам, про которых другие солдаты говорили: «Видите этих людей с красными отворотами на мундирах? Это люди Мирабо, легион дьяволов под командованием самого Сатаны». Но, называя командира Сатаной, они заблуждались: это был до такой степени набожный человек, что однажды, когда загорелся лес, он, вместо того чтобы велеть попробовать потушить огонь обычными средствами, приказал принести Святые Дары, и пожар тут же утих. Конечно, набожность маркиза была набожностью феодального барона, а военачальник в нем порой приходил на выручку святоше – как это случилось однажды, когда дезертиры, которых он хотел расстрелять, укрылись в церкви итальянского монастыря. Маркиз уже велел своим солдатам взломать двери, но тут они распахнулись, и на пороге появился аббат in pontificalibus[46] со Святыми Дарами в руках…

– И что же? – спросил Людовик XVI, явно захваченный живым и ярким рассказом.

– Положение было затруднительным, и маркиз на секунду задумался. И тут его внезапно осенило. «Дофен, – обратился он к своему знаменосцу, – позовите полкового священника – пусть он заберет всеблагого Господа из рук у этого негодяя». Полковой священник со всем надлежащим благочестием так и поступил, государь, имея у себя за спиной мушкеты этих дьяволов с красными отворотами.

– Да, – проговорил Людовик XVI, – я тоже кое-что припоминаю о маркизе Антуане. Это ведь он заявил генерал-лейтенанту Шамийару, который, после того как маркиз отличился в очередной схватке, пообещал поговорить о нем с Шамийаром-министром: «Сударь, ваш брат, должно быть, очень рад, что у него есть вы, ведь в противном случае он был бы самым глупым человеком в королевстве».

– Да, государь, и когда открылась вакансия бригадного генерала, министр поостерегся назначить маркиза на эту должность.

– А как ушел из жизни этот герой, которого можно, по-моему, назвать настоящим Конде[47] рода Рикетти? – смеясь, спросил король.

– Государь, – серьезно ответил Жильбер, – кто красиво жил, тот красиво и умирает. Когда в битве при Кассано[48] ему было поручено защищать от имперцев мост, он по своей привычке велел солдатам лечь на землю, а сам остался стоять, возвышаясь, словно гигантская мишень для неприятельского огня. Пули свистели вокруг него, но он стоял твердо, как придорожный столб. Одна из пуль раздробила ему правую руку, но для маркиза, сами понимаете, государь, это был пустяк. Он повязал ее платком, повесил на сделанную из шарфа перевязь и взял топор в левую руку – сабли и шпаги он не признавал, считая, что настоящего удара ими не нанести. Однако едва он закончил эти манипуляции, как следующим залпом ему перебило яремную вену и шейные нервы. Это было уже серьезнее. Но несмотря на страшную рану, колосс устоял на ногах; когда же кровь хлынула у него из горла, он рухнул на мост, как дерево с подрубленными корнями. При этом зрелище полк дрогнул и пустился в бегство, хотя со своим начальником солдаты не боялись ни Бога ни черта. Пробегая мимо, старый сержант в надежде, что его командир еще жив, прикрыл ему лицо своим котелком, после чего вся кавалерия и пехота принца Евгения, преследовавшие полк, прошлись по маркизу. Наконец битва закончилась, пришло время заняться трупами. Великолепный наряд маркиза привлек внимание, и один из пленных солдат узнал его. Принц Евгений, видя, что гигант еще дышит, вернее, хрипит, велел отнести его в лагерь герцога Вандомского. Так и сделали. Бесчувственного маркиза внесли в палатку принца, где волею случая находился в это время знаменитый хирург Дюмулен. Это был человек с причудами, и ему пришло в голову попытаться вернуть этот труп к жизни, тем более что это казалось делом совершенно невероятным. Голова маркиза держалась лишь на позвоночном столбе и нескольких обрывках мускулов, да и все тело его представляло собой одну сплошную рану после того, как по нему прошлись три тысячи конников и шесть тысяч пехотинцев. В течение трех дней никто не верил, что маркиз хотя бы придет в сознание. Но через три дня он открыл глаза, еще через два – пошевелил рукой и после этого стал с таким упорством помогать Дюмулену, что через три месяца маркиз Жан Антуан вышел в свет – со сломанной рукой на перевязи из черного шарфа, двадцатью семью ранами на теле – это на пять больше, чем было у Цезаря, – и с серебряным воротником, который поддерживал голову. Свой первый визит он сделал в Версаль, куда отвез его герцог Вандомский и где маркиз был представлен королю, который спросил, почему он, человек такого мужества, еще не бригадный генерал. «Государь, – ответствовал маркиз Антуан, – если бы вместо того, чтобы защищать мост в Кассано, я явился бы ко двору и заплатил бы какой-нибудь бездельнице, у меня уже был бы этот чин и гораздо меньше ран». Таких ответов Людовик Четырнадцатый не любил и, повернувшись на каблуках, отошел от маркиза. «Друг мой Жан Антуан, – сказал ему на выходе герцог Вандомский, – отныне я лучше буду представлять тебя врагам, но только не королю». Через несколько месяцев маркиз со своими двадцатью семью ранами, сломанной рукой и серебряным воротником женился на мадемуазель Кастеллан-Норан, от которой в промежутках между семью новыми военными походами прижил семерых детей. О битве при Кассано он вспоминал не часто, как это присуще подлинным героям, и, говоря о ней, обычно замечал: «Это сражение, в котором я был убит».

– Вы рассказали, – проговорил Людовик XVI, которого весьма позабавил этот экскурс в историю семейства Мирабо, – вы рассказали, милый доктор, как маркиз Жан Антуан был убит, но не промолвили ни слова о том, как он умер.

– Он умер в донжоне фамильного замка, этого сурового убежища, расположенного на отвесном утесе, которое нависает над двойным ущельем и постоянно подвержено напору северного ветра, умер, приобретя наружность властную и грубую – такими к старости становятся все Рикетти, умер, воспитав своих детей в таком почтении к своей особе и держа их на таком расстоянии, что старший сын говорил: «Я ни разу не имел чести прикоснуться к руке, губам или телу этого почтенного человека». Этот старший сын и есть отец нынешнего Мирабо; он человек весьма независимый, который, по его выражению, не желает «оверсаливаться» – потому-то ваше величество его не знает и не может отдать ему должное.

– Напротив, сударь, – возразил король, – я его знаю, он глава экономической школы. Он тоже приложил руку к этой революции, когда дал сигнал к реформам в обществе и сделал популярными множество заблуждений и несколько истин. Вина его тем значительнее, что он предвидел, к чему это все приведет, ведь сказал же он как-то: «Сегодня ни одна женщина не носит в своем чреве Артевелде или Мазаньелло»[49]. И он не ошибся: даже его жена не родила человека, им подобного.

– Государь, если в Мирабо вас что-то отталкивает или пугает, то виноват в этом деспотизм – как личный, так и королевский.

– Королевский деспотизм? – вскричал Людовик XVI.

– Вот именно, государь! Без короля отец был бы бессилен, а какое такое уж серьезное преступление совершил наследник этого славного рода, что, когда ему было лишь четырнадцать лет, отец отправил его в исправительную школу, где для пущего унижения его называли не Рикетти де Мирабо, а Бюффьером? За что, когда ему исполнилось восемнадцать, отец, добыв у короля соответствующий указ, заточил его на острове Ре? За что его в двадцатилетнем возрасте отправили в составе дисциплинарного батальона воевать на Корсику с напутственным словом отца: «Шестнадцатого апреля он пустится в плавание по бескрайнему морю, и пусть Господу будет угодно, чтобы он поскорее отправился на дно!»? За что через год после женитьбы отец выслал его в Маноск? За что через полгода этого изгнания отец перевел его в крепость Жу? За что, после того как он сбежал, его арестовали в Амстердаме и заточили в Венсенской башне, где ему, так любящему свободу, милостью короля и отца, вместе взятых, была предоставлена каморка в десять футов в поперечнике, в которой целых пять лет этот молодой и страстный человек бился и рычал, как лев, и в которой между тем расширился его кругозор и укрепилось сердце? Я скажу вашему величеству – за что. Он пленил понятливостью своего учителя Пуассона, вгрызся в самые недра экономической науки; выбрав военную карьеру, он захотел ее продолжать; живя с женой и ребенком всего на шеститысячную ренту, он наделал долгов на тридцать тысяч франков; он нарушил запрет покидать Маноск, чтобы избить палкой нахала, который оскорбил его сестру; наконец – и это самое страшное его преступление, государь, – он, не устояв против чар молодой и красивой женщины, похитил ее у дряхлого, угрюмого и мрачного мужа.

– Да, сударь, – перебил король, – но потом он ее бросил, и несчастная госпожа де Монье, оставшись один на один с его преступлением, умертвила себя.

Жильбер возвел очи горе и вздохнул.

– Ну, сударь, что вы на это скажете и как будете защищать вашего Мирабо?

– С помощью правды, ваше величество, правды, с таким трудом доходящей до королей, правды, которую вы ищете, просите, призываете, но которой почти никогда не знаете. Нет, государь, госпожа де Монье погибла вовсе не оттого, что Мирабо ее бросил, ведь, едва выйдя из Венсена, он сразу же отправился к ней. Переодевшись разносчиком, он проникает в Жьенский монастырь, где она попросила предоставить ей убежище, но Софи встречает его весьма сдержанно, даже холодно. Из последовавшего объяснения Мирабо узнает, что госпожа де Монье любит уже не его, а другого, шевалье де Рокура. Оказавшись свободной после смерти мужа, она собирается выйти за шевалье замуж. Мирабо слишком рано вышел из тюрьмы: любовники рассчитывали на его заточение, благодаря которому могли без помех нанести урон его чести. Мирабо уступает место счастливому сопернику и удаляется, госпожа де Монье собирается замуж за господина де Рокура, но тот скоропостижно умирает! Бедная женщина вложила в последнюю любовь все свое сердце, всю свою жизнь. Через месяц, девятого сентября, она запирается в кабинете и лишает себя жизни. Враги Мирабо поднимают крик, что она погибла из-за предательства своего первого возлюбленного, хотя на самом деле во всем виновата ее любовь ко второму… Ах, история, история, вот так тебя и пишут!

– Понятно, – проговорил король. – Значит, именно поэтому он с таким равнодушием встретил известие о ее гибели?

– Я могу рассказать вашему величеству, как он его встретил, потому что знаком с человеком, принесшим ему печальную весть. Это один из членов Учредительного собрания. Можете расспросить его сами, он не посмеет солгать; это жьенский кюре аббат Валле, его место в Собрании находится против скамьи, на которой обычно сидит Мирабо. В тот день, к изумлению графа, он пересек залу и уселся рядом с ним. «Какого черта вам здесь нужно?» – осведомился Мирабо. Аббат Валле молча протянул ему письмо, содержавшее скорбную новость во всех подробностях. Граф вскрыл письмо и долго его читал, не в силах поверить собственным глазам. Затем стал перечитывать во второй раз, и все это время по его исказившемуся лицу пробегала судорога; он то проводил рукой по лбу, то утирал глаза, то покашливал, то сплевывал, пытаясь изо всех сил овладеть собой. Но через несколько минут он все же не выдержал. Он встал, поспешно вышел из залы, после чего не показывался в ней дня три… Простите, государь, что я вхожу во все эти подробности, но ведь даже о человеке скромных способностей клевещут на всех углах, а уж о гении – и говорить нечего.

– Но почему все так, доктор? Какой людям интерес клеветать мне на господина Мирабо?

– Какой интерес, государь? А такой, что любая посредственность стремится во что бы то ни стало сохранить свое место у трона. Мирабо вовсе не из тех, кто может вступить в храм и при этом не прогнать продающих и покупающих[50]. Мирабо подле вас, государь, – это смерть всем мелким интригам и погибель всех мелких интриганов, это гений, идущий честным путем. И что вам за дело, государь, что Мирабо скверно жил с женой? Что вам за дело, что он похитил госпожу де Монье? Что вам за дело до его полумиллионного долга? Заплатите его, государь, прибавьте к его пятистам тысячам франков еще миллион, два, три, если нужно! Мирабо на свободе, так не дайте же ему ускользнуть, забирайте его и делайте советником, министром; прислушайтесь к его могучему голосу и повторите эти слова своему народу, Европе, миру!

– Господин Мирабо, который сделался в Эксе торговцем сукнами, чтобы быть избранным народом, не может солгать своим доверителям, променяв партию народа на партию двора.

– Государь, повторяю вам: вы не знаете Мирабо. Мирабо прежде всего аристократ, дворянин, роялист. Он заставил народ избрать себя, поскольку дворянство презирает его, а им владеет возвышенная потребность достичь своей цели любым способом, что свойственно гениальным людям. Он не был бы избран ни дворянством, ни народом, войди он в парламент, как Людовик Четырнадцатый, – в сапогах со шпорами, попирая божественное право. Вы говорите, он не променяет партию народа на партию двора? Но, государь, почему у нас есть и партия народа, и партия двора?

Почему бы не объединить их в одну партию? Именно это Мирабо и сделает. Приблизьте к себе Мирабо, государь! Завтра, когда вы оттолкнете его своим презрением, он повернется против вас, и тогда, государь, – это говорю вам я, это говорил и теперь повторяет за мной портрет Карла Первого, – тогда все погибнет.

– Вы говорите, Мирабо повернется против меня? Но разве он уже этого не сделал, сударь?

– На первый взгляд – возможно, но в глубине души Мирабо на вашей стороне, государь. Спросите у графа де ла Марка, что Мирабо сказал ему после знаменитого заседания двадцать первого июня, когда он один с невероятной прозорливостью сумел предсказать будущее.

– Ну и что же он сказал?

– Ломая от горя руки, он вскричал, государь: «Вот так королей и приводят на эшафот!» А три дня спустя добавил: «Эти люди не понимают, какую пропасть они открывают перед монархией. Король с королевой сгинут в ней, а народ будет хлопать в ладоши над их трупами!»

Король вздрогнул, побледнел, взглянул на портрет Карла I; какую-то секунду казалось, что решение им уже принято, однако он вдруг сказал:

– Я поговорю с королевой, возможно, она согласится встретиться с господином Мирабо, но сам я на это не пойду. Я имею привычку пожимать руку своим собеседникам, господин Жильбер, но пожимать руку господину Мирабо мне не хотелось бы даже ради трона, ради свободы, даже ради собственной жизни.

Жильбер собрался было что-то возразить, даже настаивать, но в этот миг вошел придверник.

– Государь, – объявил он, – особа, которую ваше величество должны принять сегодня утром, прибыла и ждет в передней.

Людовик XVI с беспокойством взглянул на Жильбера.

– Государь, – сказал он, – если я не должен видеть особу, которая дожидается вашего величества, я выйду через другую дверь.

– Нет, сударь, – возразил король, – ступайте через эту. Вам же известно, что я почитаю вас своим другом и секретов от вас у меня нет. К тому же эта особа – простой дворянин, который был в свое время связан с домом моего брата и рекомендован мне им. Это человек верный, и я хочу посмотреть, нельзя ли сделать что-нибудь – если не для него, то по крайней мере для его жены и детей. Ступайте, господин Жильбер, и знайте, что я всегда вам рад, даже когда вы приходите поговорить о господине Рикетти де Мирабо.

– Государь, – осведомился Жильбер, – значит ли это, что я разбит наголову?

– Я уже сказал, сударь: поговорю с королевой, подумаю, а там будет видно.

– Там будет видно? С этой минуты, государь, я стану молить Бога, чтобы не было слишком поздно.

– О, неужто вы полагаете, что опасность так близка?

– Государь, – отозвался Жильбер, – пусть портрет Карла Стюарта постоянно будет у вас в комнате, это добрый советчик.

Он поклонился и вышел как раз в тот миг, когда к двери приблизился ожидаемый королем человек.

Жильбер не сумел сдержать удивленного возгласа: это был маркиз де Фаврас, которого чуть больше недели назад он встретил у Калиостро и которому тот предсказал близкую и неминуемую гибель.

Пока Жильбер шел по коридорам, охваченный ужасом, который внушила ему не внешняя, а невидимая и таинственная сторона событий, маркиз де Фаврас, как мы уже сказали в предыдущей главе, предстал перед Людовиком XVI.

Точно так же как доктор Жильбер, он остановился у двери, но король сразу его заметил и сделал знак подойти.

Приблизившись, Фаврас поклонился и стал почтительно ждать, когда король заговорит с ним.

Людовик XVI устремил на него испытующий взгляд, которому, похоже, обучают всех королей и который в зависимости от их способностей бывает проницательным или не слишком.

Тома де Маи, маркиз де Фаврас, был сорокалетним дворянином надменной наружности, с изящными и вместе с тем твердыми манерами и открытым, искренним лицом.

Осмотр произвел на короля благоприятное впечатление, и на его уже раскрывшихся для первого вопроса губах скользнула легкая улыбка.

– Вы и есть маркиз де Фаврас? – осведомился он.

– Да, государь, – ответил маркиз.

– Вы хотели мне представиться?

– Я выразил его королевскому высочеству господину графу Прованскому желание засвидетельствовать свое почтение вашему величеству.

– Мой брат вполне доверяет вам?

– Надеюсь, государь, и жажду, чтобы это доверие разделили и вы, ваше величество.

– Мой брат знает вас давно, господин де Фаврас…

– Тогда как ваше величество не знает вовсе. Понимаю. Но благоволите расспросить меня, и через десять минут вы будете знать меня не хуже своего августейшего брата.

– Говорите же, маркиз, говорите, – промолвил Людовик XVI, бросая взгляд на портрет Карла I, который никак не шел у него из головы, потому что все время попадался на глаза.

– Что ваше величество хотели бы знать?

– Кто вы и что успели совершить.

– Кто я, государь? Придверник уже это объявил, я – Тома де Маи, маркиз де Фаврас, родился в Блуа в тысяча семьсот сорок пятом году, в пятнадцать лет вступил в мушкетеры и в их составе проделал кампанию шестьдесят первого года, потом был произведен в капитаны и служил помощником командира Бельзенского полка, затем лейтенантом швейцарцев гвардии господина графа Прованского.

– В этом качестве вы и познакомились с моим братом? – поинтересовался король.

– Государь, я имел честь быть ему представленным годом раньше, так что он меня уже знал.

– И вы оставили эту службу?..

– В семьдесят пятом году, когда отправился в Вену, где встретил свою будущую жену – единственную и законную дочь принца Ангальт-Шауэнбургского.

– Ваша супруга не была представлена ко двору?

– Нет, государь, но сейчас она вместе с моим старшим сыном имеет честь находиться у королевы.

У короля вырвался тревожный жест, который должен был означать: «А, значит, королева тоже в курсе!»

После минутного молчания король, пройдясь по комнате и бросив украдкой взгляд на портрет Карла I, спросил:

– Ну а дальше?

– Дальше, государь, я три года назад во время восстания против штатгальтера командовал полком и внес свою лепту в восстановление законной власти[51], после чего обратил взоры на Францию и, увидев, что злобные силы начинают сеять там смуту, вернулся в Париж, чтобы предложить королю свою шпагу и жизнь.

– Стало быть, сударь, вы были свидетелем печальных событий?

– Государь, я видел пятое и шестое октября.

Король поспешил сменить тему.

– Так вы говорите, господин маркиз, – заметил он, – что мой брат, его высочество граф Прованский, доверяет вам до такой степени, что поручил взять в долг крупную сумму?

Присутствуй при этой беседе кто-нибудь третий, он увидел бы, как после этого неожиданного вопроса заколыхалась штора, наполовину закрывавшая королевский альков, и как вздрогнул г-н де Фаврас, который был явно не готов к такому повороту в разговоре.

– Да, государь, – ответил он, – заниматься денежными делами – знак большого доверия, и его королевское высочество соизволил облечь меня таким доверием.

Глядя на Фавраса, король ждал продолжения: новая тема беседы занимала его гораздо больше, нежели предыдущая.

Слегка разочарованный маркиз продолжал:

– Оставшись из-за различных действий Собрания без доходов, его королевское высочество решил, что для собственной безопасности принцы должны располагать значительной суммой, и поручил мне провести соответствующие переговоры.

– В результате которых вы нашли деньги?

– Да, ваше величество.

– Причем крупную сумму, как вы сказали.

– Два миллиона.

– А у кого?

Фаврас медлил с ответом; разговор, по его мнению, принял нежелательный оборот, перейдя с общих интересов на личные, с политики на дела полицейские.

– Я спрашиваю, у кого вам удалось взять в долг, – повторил король.

– Государь, сперва я обратился к банкирам Шаумелю и Сарториусу, но, когда сделка не состоялась, прибегнул к помощи одного иностранца, который, зная о желании его королевского высочества, сам предложил свои услуги из любви к принцам крови и почтения к королю.

– Вот оно что. И как же зовут этого банкира?

– Государь! – промолвил в нерешительности Фаврас.

– Вы же понимаете, сударь, – настаивал король, – что такого человека следует знать и что мне нужно его имя, чтобы при случае поблагодарить за преданность.

– Государь, – решился наконец Фаврас, – его зовут барон Дзанноне.

– Так он итальянец? – спросил Людовик XVI.

– Генуэзец, государь.

– А живет он?..

– В Севре, государь, – ответил Фаврас, желая немного пришпорить разговор, – как раз напротив того места, где шестого октября по пути из Версаля карета вашего величества остановилась, когда эти душегубы, предводительствуемые Маратом, Верьером и герцогом Эгюйоном, заставили парикмахера королевы побрить в кабачке у моста отрубленные головы Варикура и Дезютта.

Король побледнел; взгляни он в этот миг в сторону алькова, то увидел бы, как штора заколыхалась еще сильнее, чем в первый раз.

Разговор этот явно тяготил короля, и продолжать его ему не хотелось.

Поэтому Людовик XVI решил поскорее положить ему конец.

– Прекрасно, сударь, – проговорил он. – Я вижу, вы наш верный слуга, и обещаю при случае не забыть вас.

С этими словами он кивнул головой, что у августейших особ означает: «Я уже достаточно долго оказываю вам честь, беседуя с вами, поэтому теперь вы можете откланяться».

Фаврас мгновенно понял короля.

– Простите, государь, – сказал он, – но мне казалось, что ваше величество желали спросить меня еще кое о чем.

– Нет, сударь, – задумчиво покачал головой король, словно вспоминая, о чем он еще хотел спросить собеседника, – это все, что я хотел знать, маркиз.

– Ошибаетесь, сударь, – послышался голос, заставивший короля и маркиза обернуться к алькову. – Вы желали узнать, как родственник маркиза де Фавраса взялся спасти находившегося в Данциге короля Станислава[52] и доставить его целым и невредимым на прусскую границу.

У собеседников вырвался удивленный возглас: в их разговор внезапно вмешалась королева – бледная, с дрожащими губами, опасаясь, что король не осмелится пойти до конца, она пришла сюда потайным коридором и лестницей и, не удовлетворенная краткими ответами Фавраса, поддержала разговор, который король по своей слабости уже заканчивал.

Впрочем, благодаря тому, что королева перевела разговор на бегство короля Станислава, Людовик понял, что, скрываясь за этой прозрачной аллегорией, Фаврас делает ему предложение относительно его собственного бегства.

Фаврас же тотчас сообразил, что ему предоставился способ рассказать о своем плане, и, хотя никто из его семейства не помогал польскому королю бежать из Данцига, поспешно поклонился и ответил:

– Ваше величество, должно быть, говорит о моем свойственнике генерале Штайнфлихте, который прославился, оказав своему королю столь важную услугу, в результате чего король Станислав вырвался из вражеских рук, а позже, благодаря чудесному стечению обстоятельств, стал родственником вашего величества?

– Вот именно, сударь! – с живостью подтвердила королева, тогда как Людовик XVI вздохнул и посмотрел на портрет Карла Стюарта.

– Вашему величеству… прошу прощения, вашим величествам, несомненно, известно, что тогда король Станислав находился в Данциге, окруженном войсками московитов, и должен был бежать как можно скорее, чтобы не погибнуть.

– Да, господин де Фаврас, – перебила королева, – его ждала неминуемая гибель.

– Сударыня, – не без суровости откликнулся Людовик XVI, – Провидение, хранящее государей, никогда не допускает их неминуемой гибели.

– Ах, государь, – возразила королева, – я считаю себя не менее религиозной, чем вы, и тоже верю в Провидение, но полагаю, что порой оно само нуждается в небольшой помощи.

– Точно так же считал и король польский, государь, – добавил Фаврас. – Он заявил своим друзьям, что больше не считает возможным подвергать свою жизнь опасности и хочет, чтобы каждый из них представил ему собственный план бегства. Невзирая на сложности, ему было предложено три варианта; я говорю «невзирая на сложности», государь, поскольку вы сами понимаете, что королю Станиславу было гораздо сложнее выбраться из Данцига, нежели вашему величеству из Парижа, приди вам в голову такая фантазия. В почтовой карете – если б вашему величеству захотелось покинуть город тихо и без скандала, – в почтовой карете вы могли бы за сутки добраться до границы, а захоти вы покинуть Париж как король, вы могли бы приказать своим дворянам, и они сочли бы за честь собрать тысяч тридцать войска и забрать вас хоть из самого Тюильри. В любом случае в успехе сомневаться не приходится.

– Государь, – вмешалась королева, – вы сами понимаете, что господин де Фаврас рассуждает совершенно правильно.

– Конечно, – согласился король, – но мое положение вовсе не такое отчаянное, какое было у Станислава: Данциг, как верно заметил маркиз, находился в окружении московитов, последний оплот короля – крепость Везельмюнде пала, тогда как я…

– Тогда как вы, – нетерпеливо перебила королева, – находитесь среди парижан, которые четырнадцатого июля взяли Бастилию, в ночь с пятого на шестое октября хотели вас убить, а шестого силой доставили в Париж, в течение всего пути подвергая оскорблениям вас и вашу семью. Но вы считаете, что ваше положение великолепно и гораздо более выгодно, нежели у короля Станислава!

– Но сударыня…

– Король Станислав рисковал своей свободой, быть может, жизнью, тогда как мы…

Король взглядом остановил Марию-Антуанетту.

– Впрочем, – спохватилась она, – вы государь, вам и решать.

С этими словами она в раздражении уселась напротив портрета Карла I.

– Господин де Фаврас, – через секунду снова начала она, – я только что поговорила с госпожой маркизой и вашим старшим сыном. Мне показалось, что они полны мужества и решимости, как и подобает жене и сыну отважного дворянина. Что бы ни произошло – если, конечно, допустить, что так или иначе что-то должно произойти, – они могут рассчитывать на королеву Франции: королева Франции их не оставит, потому что она дочь Марии Терезии и умеет ценить мужество и вознаграждать за него.

Короля словно подхлестнула эта тирада его супруги, и он снова принялся за расспросы:

– Так вы говорите, сударь, что королю Станиславу было предложено три способа скрыться из Данцига?

– Да, ваше величество.

– И что же это были за способы?

– Первый заключался в том, чтобы переодеться крестьянином. Кастелянша Поморская-Чапская, говорившая по-немецки так, словно это был ее родной язык, предложила довериться испытанному человеку, который прекрасно знал те места, и решила, тоже переодевшись крестьянкой, выдать короля за своего мужа. Это и есть тот простой способ, о котором я говорил на случай, если ваше величество решит, что ему нужно покинуть страну инкогнито, ночной порой.

– А второй способ? – спросил Людовик XVI в раздражении оттого, что его положение могут сравнить с положением польского короля.

– Второй способ, государь, – это взять тысячу человек и попытаться пробиться с ними через армию московитов. И о нем я уже говорил вашему величеству, заметив при этом, что у вас в распоряжении есть не тысяча, а тридцать тысяч человек.

– Вы сами видели, господин де Фаврас, пригодились мне эти тридцать тысяч человек четырнадцатого июля или нет, – ответил король. – Ладно, перейдем к третьему способу.

– Третий способ, который король Станислав и принял, заключается в том, чтобы покинуть Данциг в обличье крестьянина, но только не с женщиной, которая может быть обузой в дороге, и не с тысячным отрядом, который может быть полностью перебит, прежде чем прорвется, а лишь с несколькими надежными людьми, способными пройти где угодно. Этот способ был предложен господином Монти, французским послом, и поддержан моим свойственником генералом Штайнфлихтом.

– Именно этот способ и был принят?

– Да, государь, и, если ваше величество сочтет, что его положение такое же, какое было у польского короля, или похожее, и поручит осуществление этого плана мне, как в свое время ваш августейший предок поручил его генералу Штайнфлихту, я готов отвечать за все головой – тем более на таких пустынных дорогах, как во Франции, и с таким замечательным наездником, как ваше величество.

– Все понятно, – согласилась королева. – Но только в ночь с пятого на шестое октября король поклялся, сударь, никуда не уезжать без меня и даже не строить никаких планов бегства, которые бы на меня не распространялись. Так что слово дано, сударь, и король от него не откажется.

– Государыня, – ответил Фаврас, – это, разумеется, затрудняет предприятие, но не делает его невозможным, и если мне выпадет честь руководить им, я берусь доставить королеву и короля с семейством в Монмеди или Брюссель целыми и невредимыми – точно так же, как генерал Штайнфлихт доставил короля Станислава в Мариенвердер.

– Слышите, государь? – воскликнула королева. – Мне кажется, с таким человеком, как господин де Фаврас, нам бояться нечего.

– Верно, сударыня, – отозвался король, – я тоже придерживаюсь этого мнения, но час еще не настал.

– Что ж, государь, – ответила королева, – тогда ждите, как тот, что взирает на нас с этого портрета; надеюсь, он сумеет дать вам надлежащий совет. Ждите, пока вы не будете вынуждены вступить в битву, ждите, пока вас не захватят в плен, ждите, пока у вас под окном не воздвигнут эшафот, – вот тогда-то вы, который считает, что сейчас слишком рано, будете вынуждены признать, что уже поздно.

– Как бы там ни было, в любой час по первому же вашему слову я буду готов, – с поклоном проговорил Фаврас, испугавшись, как бы его присутствие, приведшее к небольшой стычке между королем и королевой, не утомило Людовика XVI. – Я могу предложить своему государю лишь собственную жизнь и хочу сказать, что она принадлежит ему, он может распорядиться ею, как сочтет нужным.

– Прекрасно, сударь, – проговорил король, – а я при случае помогу королеве выполнить обещание, которое она дала вам в отношении вашей жены и детей.

На сей раз король и вправду отсылал маркиза, и тот, вынужденный повиноваться, с поклоном удалился; ему хотелось бы проявить больше настойчивости, но поддержку он нашел лишь во взгляде королевы.

Мария-Антуанетта следила за ним глазами до тех пор, пока он не скрылся за шторой.

– Ах, государь, – сказала она, указывая на полотно Ван Дейка, – когда я велела повесить у вас в спальне эту картину, я надеялась, что она внушит вам правильные мысли.

Затем, словно считая ниже своего достоинства продолжать разговор, она направилась к расположенным в алькове дверям, но внезапно остановилась и проговорила:

– Признайтесь, государь, маркиз де Фаврас – не первый, кого вы приняли сегодня утром.

– Да, сударыня, вы правы: перед ним я принял доктора Жильбера.

Королева вздрогнула:

– Ах, так я и знала! И доктор Жильбер, сдается мне…

– Согласен со мною, сударыня: мы не должны покидать Францию.

– Но если он считает, что мы должны остаться, то у него, наверное, есть мнение относительно того, как сделать наше существование приемлемым?

– Совершенно верно, сударыня, он дал мне совет, но, увы, он мне кажется если не плохим, то, во всяком случае, невыполнимым.

– Но что же это за совет?

– Он хочет, чтобы мы хотя бы на год купили Мирабо.

– И за сколько? – осведомилась королева.

– За шесть миллионов… и вашу улыбку.

На лице королевы отразилась глубокая задумчивость.

– В сущности, – начала она, – быть может, это и выход…

– Но ведь вы, сударыня, на него не согласитесь, не так ли?

– Я не отвечу вам ни да ни нет, государь, – отвечала королева с суровым выражением одержавшего победу злого демона, – это надо обдумать.

И, уходя, она вполголоса добавила:

– Я это непременно обдумаю!

Оставшись один, король замер на несколько секунд, потом, словно засомневавшись, на самом ли деле королева ушла, подошел к двери, отворил ее и выглянул в прихожую и коридор.

Не увидев там никого, кроме челяди, он тихонько позвал:

– Франсуа!

Камердинер, который встал, когда дверь королевских покоев распахнулась, и теперь ожидал приказаний, приблизился и вслед за королем вошел в спальню.

– Франсуа, – осведомился Людовик XVI, – вы знаете, где разместился граф де Шарни?

– Государь, – ответил камердинер (тот самый, который после десятого августа был призван к королю и оставил мемуары о последних днях его царствования), – господин де Шарни занимает всего-навсего мансарду в павильоне Флоры.

– Но почему же офицер такого ранга живет в мансарде?

– Господину графу хотели предоставить лучшие покои, но он отказался, заявив, что мансарды ему вполне довольно.

– Ладно, – сказал король, – вы знаете, где эта мансарда?

– Знаю, государь.

– Тогда сходите за господином де Шарни, мне нужно с ним поговорить.

Выйдя и затворив за собою дверь, камердинер поднялся в мансарду к г-ну Шарни, который стоял, опершись рукою о раму окна, и смотрел на бескрайний океан крыш, уходивший к горизонту волнами черепицы и шифера.

Камердинер дважды постучался, но погруженный в мысли Шарни его не слышал, тогда слуга, увидев в дверях ключ, решился войти без приглашения, тем более что он явился по приказу короля.

Услышав стук двери, граф обернулся.

– А, это вы, господин Гю, – проговорил он. – Вас послала за мною королева?

– Нет, господин граф, – ответствовал камердинер, – меня послал король.

– Король? – удивленно переспросил Шарни.

– Да, король, – подтвердил камердинер.

– Хорошо, господин Гю, передайте его величеству, что я сейчас буду.

Вышколенный и чопорный камердинер удалился; при этом Шарни проводил его до двери с любезностью, свойственной истинным родовитым дворянам по отношению к посланцам короля, независимо от того, носят они на шее серебряную цепь или облачены в ливрею.

Оставшись один, Шарни сжал голову руками, словно стремясь привести в порядок мятущиеся мысли, затем, немного придя в себя, взял брошенную на кресло шпагу, сунул под мышку шляпу и спустился вниз.

Людовика XVI он нашел в спальне: тот, стоя спиной к полотну Ван Дейка, распоряжался относительно завтрака.

Заметив графа, король обернулся.

– А, это вы, господин де Шарни, – проговорил он, – прекрасно. Не хотите ли разделить со мною завтрак?

– Государь, я вынужден отказаться от этой чести, я только что позавтракал, – с поклоном отвечал граф.

– В таком случае, – отозвался Людовик XVI, – поскольку я хочу побеседовать с вами о делах, причем серьезных, подождите немного – я не люблю обсуждать дела за едой.

– Как прикажет ваше величество, – ответил Шарни.

– Тогда давайте поговорим не о делах, а о чем-нибудь другом – о вас, к примеру.

– Обо мне? Но чем же я заслужил, что государь будет заниматься моей особой?

– Несколько минут назад я спросил у Франсуа, какие покои в Тюильри вы занимаете, и знаете, мой милый граф, что он мне ответил?

– Откуда же мне знать, государь?

– Он сказал, что вы отказались от предоставленных вам покоев и согласились лишь на мансарду.

– Это верно, ваше величество.

– Но почему же, граф?

– Понимаете ли, ваше величество, поскольку я полагаю себя человеком незначительным и нахожусь здесь лишь благодаря вашей милости, я не счел возможным занимать покои во дворце, тем более что мансарды мне вполне достаточно.

– Простите, дорогой граф, вы говорите так, словно вы до сих пор просто молодой офицер, однако вы несете при дворе важную службу – слава богу, в минуту опасности вы о ней не забыли! – и, кроме того, вы женаты. Что же вы станете делать с графиней в вашей мансарде?

– Государь, – ответил Шарни с легкой грустью, которая не ускользнула от короля, как ни чуждо было ему это чувство, – я не думаю, что госпожа де Шарни окажет мне честь разделить со мною покои, будь они просторные или тесные, все равно.

– Но, граф, хотя графиня не исполняет при королеве никаких обязанностей, она остается ей другом, и королева, а вам это известно, не может обойтись без госпожи де Шарни, даже несмотря на то, что какое-то время назад между ними появился холодок; где же станет жить ваша супруга, явившись во дворец?

– Государь, я не думаю, что без нарочитого повеления вашего величества госпожа де Шарни явится когда-либо во дворец.

– Вот даже как?

Шарни поклонился.

– Но этого не может быть! – воскликнул король.

– Простите, ваше величество, – отозвался Шарни, – но я в этом уверен.

– В сущности, я удивлен гораздо меньше, чем вы могли бы предположить, милый граф. Кажется, я уже говорил, что заметил между королевой и ее подругой какой-то холодок.

– Да, ваше величество, говорили.

– Женские капризы! Попробуем все это уладить. Однако выходит, что пока я невольно поступаю с вами, дорогой граф, как тиран.

– Что вы хотите этим сказать, государь?

– Заставляю вас жить в Тюильри, в то время как графиня живет… где, граф?

– На улице Цапли, государь.

– Я интересуюсь этим просто по привычке спрашивать да еще потому, что хочу узнать адрес графини: Париж я знаю не лучше, чем если бы жил в Москве или Вене, и понятия не имею, далеко ли отсюда улица Цапли.

– Близко, государь.

– Тем лучше: теперь понятно, почему у вас в Тюильри лишь временное пристанище.

– Комната, которую я занимаю в Тюильри, государь, – ответил Шарни с грустью, уже замеченной королем, – вовсе не временное пристанище, напротив, это мое постоянное жилье, где меня найдут в любое время суток, если вашему величеству будет угодно за мной послать.

– Вот как, – развалившись в кресле, заметил король, завтрак которого подошел к концу. – Однако что все это значит, господин граф?

– Прошу меня извинить, государь, но я не совсем понимаю, почему вы изволили учинить мне этот допрос?

– Как! Разве вы не знаете, что я – человек добродушный, в первую очередь отец и муж, и что меня почти в одинаковой степени беспокоит происходящее и во дворце, и в королевстве? Что же все это значит, милый граф? После трех лет супружества граф Шарни постоянно живет в Тюильри, а графиня Шарни – на улице Цапли?

– Я могу ответить вам лишь одно, ваше величество: госпожа де Шарни предпочитает жить одна.

– Но, я надеюсь, вы ежедневно ее навещаете? Или хотя бы раза два в неделю?

– Государь, я не имел удовольствия видеть госпожу де Шарни со дня, когда вы поручили мне съездить и узнать, как она поживает.

– Да, но ведь это было больше недели назад?

– Десять дней, ваше величество, – несколько смущенно ответил Шарни.

Горе было для короля понятней, чем грусть, и теперь он уловил в словах графа этот новый оттенок, который раньше от него ускользал.

– Граф, – проговорил Людовик XVI с добродушием, которое так подходило семьянину, каким иногда он сам себя называл, – в этом есть и ваша вина.

– Моя вина? – с живостью воскликнул Шарни и невольно покраснел.

– Да, да, ваша вина, – настаивал король. – Когда женщина отдаляется от мужчины, да еще такая безупречная, как графиня, в этом всегда отчасти виноват сам мужчина.

– Государь!

– Вы можете мне сказать, дорогой граф, что это меня не касается. А я вам отвечу: «Нет, касается, и слово короля значит немало». Ну же, будьте откровенны и признайтесь, что были неблагодарны к бедной мадемуазель де Таверне, которая так вас любит!

– Так меня любит?.. Простите, ваше величество, – с легкой горечью отозвался Шарни, – вы сказали, что мадемуазель де Таверне меня очень любит?

– Мадемуазель де Таверне или графиня де Шарни – это ведь одно и то же, я полагаю.

– И да и нет, государь.

– Ну да, я сказал, что графиня де Шарни вас любит, и от своих слов не отказываюсь.

– Государь, вы же знаете, что спорить с королем не положено.

– Да спорьте, сколько вам угодно, я свое знаю.

– И вы, ваше величество, по каким-то признакам, заметным только вам, определили, что госпожа де Шарни меня очень любит?

– Я не уверен, что эти признаки были заметны лишь мне, и знаю только одно: в страшную ночь на шестое октября, когда графиня была с нами, она не сводила с вас глаз, в которых отражалась вся тоска ее сердца, а когда двери гостиной едва не были взломаны, она готова была броситься вперед и заслонить вас от опасности.

Сердце Шарни сжалось: ему казалось, что король не так уж не прав, однако в его уме были еще слишком свежи все подробности последней встречи с Андреа, чтобы не поддаться смутной догадке своего сердца и только что высказанным утверждениям короля.

– И я уверился в этом еще больше, – продолжал Людовик XVI, – когда по дороге в Париж королева послала вас в ратушу. Потом она уверяла меня, что графиня во время вашего отсутствия едва не умерла от горя, а когда вы вернулись – от радости.

– Государь, – печально улыбнувшись, ответил Шарни, – людям высокородным Господь в знак их превосходства дарует возможность прозревать в сердцах тайны, скрытые от простых смертных. Король и королева видели то, о чем они говорят, но я по слабости своего зрения видел иное и поэтому умоляю ваше величество не слишком беспокоиться относительно любви, испытываемой ко мне госпожой де Шарни. Если вам угодно поручить мне какую-либо опасную или требующую моего отъезда миссию, я буду только рад отъезду или опасности.

– Но ведь когда неделю назад королева пожелала отправить вас в Турин, вы предпочли остаться в Париже?

– Я счел, что мой брат вполне справится с этим поручением, и остался ожидать другого, более трудного или опасного.

– Вот потому-то, дорогой граф, что настал час поручить вам трудную, а в будущем, возможно, и опасную миссию, я и заговорил с вами об уединении графини – раз я вас отсылаю, мне хотелось бы иметь возле себя верного друга.

– Я напишу графине, государь, о благорасположении к ней вашего величества.

– Напишете? А вы не считаете нужным повидаться с нею до отъезда?

– Я только однажды явился к госпоже графине без спросу и по тому, как она меня приняла, не считаю, что должен сейчас просить у нее позволения ее повидать, если, конечно, ваше величество не прикажет мне это сделать.

– Ну ладно, довольно об этом. А во время вашего отсутствия я поговорю о вас с королевой, – проговорил король, поднимаясь из-за стола.

Затем, откашлявшись с удовлетворением человека, который плотно поел и уверен в своем пищеварении, король заметил:

– Ей-богу, врачи правы, когда утверждают, что на голодный желудок человек все видит в мрачном свете, а на сытый – в радостном… Пройдемте в кабинет, граф, я хочу побеседовать с вами начистоту.

Граф последовал за Людовиком XVI, размышляя о том, насколько вредит величию коронованной особы грубость и вульгарность, за которую Мария-Антуанетта вечно укоряла своего супруга.

Хотя король обосновался в Тюильри всего недели две назад, в его покоях уже были две полностью обставленные и оборудованные комнаты, где разместилось все необходимое.

Это были королевские кузница и кабинет.

Позже нам представится случай – кстати, не менее важный для судьбы несчастного государя, чем описываемый сейчас, – познакомить читателя с королевской кузницей, но в настоящий момент нас интересует его кабинет; войдем же туда вслед за Шарни, который стоит перед столом, за коим только что устроился король.

Письменный стол Людовика XVI завален картами, книгами по географии, английскими газетами и всевозможными бумагами, среди которых есть и написанные рукою короля – их легко отличить по плотности строчек и полному отсутствию полей.

Характер человека часто проявляется в мелких деталях: бережливый Людовик XVI не только не выбрасывал ни единого клочка чистой бумаги, но и умещал на листах совершенно невероятное количество букв.

Шарни, проживший уже несколько лет бок о бок с августейшими супругами, привык ко всем этим мелочам и не обращал на них внимания. Поэтому он просто почтительно ждал, когда король заговорит с ним, а взгляд его рассеянно скользил по комнате.

Однако теперь, когда дошло до дела, король, несмотря на обещанную откровенность, казалось, испытывал известную неловкость.

Прежде всего, чтобы набраться смелости, он открыл ящик стола и извлек из потайного отделения несколько конвертов, которые положил на стол и накрыл рукой.

– Господин де Шарни, – наконец начал он, – я кое-что заметил…

Он замолк и пристально посмотрел на Шарни, но тот почтительно ждал, когда королю будет угодно продолжить.

– В ночь с пятого на шестое октября, когда вам пришлось выбирать, кого охранять – меня или королеву, вы отправили своего брата к королеве, а сами остались со мной.

– Государь, – ответил Шарни, – вы глава государства, а я – глава семьи, поэтому у меня есть право умереть подле вас.

– И я подумал, – продолжал Людовик XVI, – что, если у меня появится тайное, трудное и вместе с тем опасное поручение, я могу вам довериться как истинному французу и сердечному другу.

– О государь, – воскликнул Шарни, – как бы высоко вы меня ни вознесли, я, смею думать, все равно останусь вашим верным и благодарным подданным!

– Господин де Шарни, вы человек обстоятельный, хотя вам всего тридцать шесть, и, по всей вероятности, сделали какие-то выводы из происходящего. Скажите, что вы думаете о моем нынешнем положении? Что бы вы посоветовали мне в смысле его улучшения, если были бы первым министром?

– Государь, – не столько смутившись, сколько не решаясь высказаться, начал Шарни, – я солдат, моряк, не мое дело решать столь высокие проблемы.

– Сударь, – произнес король, протягивая руку в сторону Шарни с достоинством, необычайным для положения, в котором он оказался, – вы – человек, и другой человек, считающий вас своим другом, просто спрашивает, что сделали бы на его месте вы, честный и здравомыслящий подданный.

– Государь, – ответил Шарни, – в положении не менее серьезном, чем теперешнее, королева, так же как сейчас вы, ваше величество, изволила спросить у меня совета. Это было в день взятия Бастилии; она хотела бросить несколько тысяч иностранных солдат против сотни тысяч парижан, вооруженных и, словно гидра из огня и металла, расползшихся по бульварам и улицам Сент-Антуанского предместья. Если бы королева знала меня не так хорошо, если бы она не видела в моем сердце столько преданности и почтения, мой ответ, без сомнения, рассорил бы меня с ее величеством. Увы, государь, не следует ли мне сегодня опасаться, что мой слишком откровенный ответ оскорбит ваше величество?

– А что вы ответили тогда королеве, сударь?

– Что, поскольку у вашего величества недостаточно сил, чтобы войти в Париж победителем, вы должны войти туда как отец.

– А разве я не последовал этому совету, сударь? – спросил Людовик XVI.

– Последовали, государь.

– Хотелось бы знать, правильно ли я поступил. Скажите, на сей раз я вошел в город как король или как пленник?

– Государь, вы позволите мне говорить без обиняков?

– Разумеется, сударь, я же спрашиваю ваше мнение, хочу услышать ваш совет.

– Государь, мне было не по душе пиршество в Версале, я умолял королеву не ходить в тот день в театр без вас, я был в отчаянии, когда ее величество сменила национальную кокарду на черную, австрийскую.

– Так вы полагаете, господин де Шарни, – осведомился король, – что именно в этом и кроется истинная подоплека событий пятого и шестого октября?

– Нет, государь, но это был повод. Вы ведь справедливы по отношению к народу, не так ли, ваше величество? Народ добр, он вас любит и стоит за монархию, но вместе с тем ему холодно и голодно; скверные советчики, которых везде полно, толкают его вперед, и он идет, сметая все на своем пути, потому что сам не знает своей силы, а выпущенный на свободу, он, словно наводнение или пожар, все затопляет или сжигает.

– Ну хорошо, господин де Шарни, предположим, что я – а это вполне естественно – не хочу ни тонуть, ни гореть. Что же мне нужно делать?

– Государь, не следует давать повод наводнению разлиться, пожару вспыхнуть… Но простите меня, – спохватился Шарни, – я забыл, что даже по приказу короля…

– Понимаю, вы хотите, чтобы вас попросили. Продолжайте, господин де Шарни, продолжайте, прошу вас.

– Что ж, государь, вы видели народ Парижа, так давно лишенный своих государей и так жаждущий лицезреть их вновь; вы видели в Версале грозную толпу подстрекателей и убийц, вернее, вам казалось, что видели, потому что в Версале был не народ! Вы видели, как в Тюильри люди, стоя под балконом, приветствовали вас, королеву и все ваше семейство, проникали в ваши покои в качестве депутаций от рыночных торговок, национальной гвардии, муниципалитета, а те, кому не посчастливилось войти в депутации, проникнуть к вам в покои и побеседовать с вами, – те толпились у окон вашей столовой, и матери посылали вам чу́дные приношения – поцелуи своих детей.

– Да, – согласился король, – я все это видел, оттого-то и сомневаюсь. Я все время задаюсь вопросом: где истинный народ – тот, который жжет и убивает, или тот, который приветствует и рукоплещет?

– Конечно последний! Доверьтесь ему, государь, и он защитит вас от того, другого.

– Граф, вы дословно повторяете то, что двумя часами раньше сказал мне доктор Жильбер.

– Но как же так, государь? Вы посоветовались с таким глубоким, знающим и серьезным человеком, как доктор, а теперь спрашиваете мнение простого офицера?

– Я отвечу вам, господин де Шарни, – сказал Людовик XVI. – Дело в том, что между вами и доктором есть большая разница. Вы преданы королю, а доктор Жильбер – монархии.

– Я не совсем вас понимаю, государь.

– Я полагаю, что, если монархия, то есть принцип, будет в безопасности, доктор Жильбер охотно бросит короля, то есть человека.

– В таком случае вы правы, ваше величество, – отозвался Шарни, – это и вправду отличает нас друг от друга: ведь вы для меня одновременно и король, и монархия. Потому-то я и прошу вас располагать мною.

– Вот мне и хотелось узнать, господин де Шарни, к кому бы вы обратились в этот миг затишья между двумя бурями, кто, по вашему мнению, может помочь справиться с последствиями бури прошедшей и предотвратить грядущую.

– Будь я, к чести своей и в то же время на свою беду, королем, государь, я вспомнил бы крики, которые раздавались вокруг моей кареты во время возвращения из Версаля, и протянул бы правую руку господину де Лафайету, а левую – господину де Мирабо.

– Граф, – с живостью воскликнул король, – как вы можете так говорить, если ненавидите одного и презираете другого?

– Государь, здесь идет речь не о моих симпатиях или антипатиях, но о спасении короля и будущем монархии.

– Точно то же самое сказал мне и доктор Жильбер, – как бы про себя пробормотал король.

– Государь, – отозвался Шарни, – я счастлив, что сошелся во мнении с таким выдающимся человеком, как доктор Жильбер.

– Значит, вы считаете, дорогой граф, что объединенные усилия этих двух людей помогут восстановить мир среди народа и обеспечить безопасность короля?

– С Божьей помощью, государь, я очень надеюсь на союз этих двух политиков.

– А если я соглашусь на этот союз, но вопреки моему желанию и желанию этих людей новое правительство потерпит неудачу, что, по-вашему, мне делать тогда?

– Я считаю, что, исчерпав все средства, дарованные вам Провидением, исполнив долг, к коему обязывает вас ваше положение, вы будете должны позаботиться о собственной безопасности, равно как безопасности своей семьи.

– Стало быть, вы предлагаете мне бежать?

– Я предлагаю вашему величеству с помощью тех полков и дворян, на которых вы можете рассчитывать, удалиться в какую-нибудь крепость вроде Меца, Нанси или Страсбурга.

Король просиял:

– А скажите откровенно, Шарни, вы ведь всех знаете: кому из преданных мне генералов вы поручили бы опасную миссию увезти короля из Парижа или принять его у себя?

– Ох, государь, – тихо проговорил Шарни, – это очень большая ответственность – давать королю подобные советы… Нет, государь, я слишком слаб и несведущ, я не могу.

– Ладно, сударь, я облегчу вашу задачу, – сжалился король. – Такой человек найден, к нему я и хочу вас послать. Вот письмо, которое вам будет поручено вручить ему, и названное вами имя никак не повлияет на мое решение, я просто буду знать еще одного надежного человека, которому в будущем может представиться случай доказать свою преданность. Ну так как же, господин де Шарни, какому смелому, верному и умному человеку вы доверили бы своего короля?

– Государь, – поразмыслив несколько секунд, отвечал Шарни, – клянусь вам, я говорю это не потому, что меня с ним связывают дружеские, почти семейные узы, но в армии есть один человек, известный своей безграничной преданностью королю. Будучи во время войны с Америкой губернатором Подветренных островов, он весьма удачно защищал наши владения в Антильском море и даже отобрал многие из них у англичан. Потом он занимал различные важные командные посты, а сейчас он, если не ошибаюсь, генерал-губернатор Меца – я говорю о маркизе де Буйе[53], государь. Будь я отцом, я доверил бы ему своего сына, как сын, я доверил бы ему своего отца, а как подданный, я готов доверить ему своего государя.

Как ни скрытен был Людовик XVI, он с явным волнением следил за речью Шарни, и по мере того, как до него доходило, о ком говорит граф, его лицо прояснялось. Когда граф назвал имя, Людовик не смог сдержать радостного восклицания.

– Погодите-ка, граф, – проговорил он, – вот письмо, прочтите, кому оно адресовано, а потом скажите, не само ли Провидение надоумило меня обратиться к вам.

Шарни взял из рук короля письмо и прочитал:

Господину Франсуа Клоду Амуру, маркизу де Буйе, коменданту города Мец.

На глаза Шарни навернулись слезы счастья и гордости.

– Государь! – воскликнул он. – Теперь я могу сказать лишь одно: я готов умереть за ваше величество!

– А я, сударь, скажу, что с этих пор считаю себя не вправе иметь от вас секреты, и когда придет час, то именно вам – вы понимаете? – я доверю свою особу, равно как свою супругу и детей. Теперь послушайте, что мне предлагают и от чего я отказываюсь.

Шарни поклонился и приготовился внимательно слушать.

– Уже не в первый раз, как вы сами понимаете, господин де Шарни, мне и людям, меня окружающим, приходит в голову мысль осуществить план, подобный тому, о котором мы говорим. В ночь с пятого на шестое октября я намеревался отправить королеву в карете до Рамбуйе, там я собирался присоединиться к ней верхом, и мы легко добрались бы до границы, потому что тогда за нами еще не следили так пристально, как сейчас. План не удался – королева отказалась ехать без меня и взяла с меня клятву не уезжать без нее.

– Государь, я присутствовал при этой священной клятве, которую дали друг другу король и королева или, вернее, супруг и супруга.

– Потом через графа Иннисдаля со мною вступил в переговоры господин де Бретейль[54], а неделю назад я получил письмо из Золотурна[55].

Король остановился и, видя, что Шарни никак не реагирует на его слова, осведомился:

– Вы молчите, граф?

– Государь, – с поклоном отвечал Шарни, – я знаю, что барон де Бретейль – сторонник Австрии, и не хочу оскорблять короля в его законных симпатиях к королеве и шурину, императору Иосифу Второму.

Король схватил Шарни за руку и, наклонившись к нему, тихо проговорил:

– Ничего не бойтесь, граф, Австрию я люблю не больше вашего.

Рука Шарни, которую король держал в своих ладонях, вздрогнула.

– Граф, когда столь достойный человек, как вы, готов пожертвовать своей жизнью ради другого человека, печальное преимущество которого состоит лишь в том, что он король, нужно знать того, ради кого ты собой жертвуешь. Граф, я сказал и повторю еще раз: я не люблю Австрию, не люблю Марию Терезию, которая втравила нас в Семилетнюю войну, где мы потеряли двести тысяч человек, а также двести миллионов семьсот лье территории в Америке; Марию Терезию, которая называла госпожу Помпадур – эту публичную женщину! – своей кузиной и по приказу которой господин де Шуазель отравил святого человека, моего отца; Марию Терезию, которая пользовалась своими дочерьми в качестве дипломатических агентов, через посредство эрцгерцогини Каролины управляла Неаполем и рассчитывала через посредство эрцгерцогини Марии-Антуанетты управлять Францией.

– Государь, – воскликнул Шарни, – не забывайте, что я – чужой человек, обычный подданный короля и королевы Франции!

Шарни голосом подчеркнул слово «королевы» – точно так же, как это сделали мы с помощью пера.

– Я уже сказал вам, граф, – продолжал король, – что вы друг, и поэтому я могу вам признаться, что предубеждение, которое я испытывал к королеве, теперь совершенно исчезло. Но ведь я вопреки своей воле взял жену из дома, являющегося врагом Франции вдвойне, потому что он связан и с Австрией, и с Лотарингией; вопреки моей воле при моем дворе появился этот аббат Вермон – официально воспитатель дофина, а на самом деле шпион Марии Терезии, на которого я наталкивался по нескольку раз на дню, потому что ему было поручено путаться у меня под ногами, и с которым за девятнадцать лет не сказал ни слова; против воли, после десятилетней борьбы, мне пришлось назначить господина де Бретейля начальником королевской гвардии и губернатором Парижа; против воли я назначил первым министром богоотступника архиепископа Тулузского, и, наконец, опять-таки против воли, я заплатил Австрии миллионы, которые она хотела отнять у Голландии. И даже сегодня, в эту самую минуту, кто вертит нашей королевой взамен скончавшейся Марии Терезии? Брат королевы Иосиф Второй, который, по счастью, набивает себе при этом шишки. А через кого он дает ей советы? Вам это известно не хуже моего: через того же аббата Вермона, барона де Бретейля и австрийского посла Мерси д’Аржанто. Но за этим старцем прячется еще один. Кауниц[56], семидесятилетний министр столетней Австрии. Эти два старых хлыща, вернее, две вдовушки направляют королеву Франции с помощью ее портнихи мадемуазель Бертен и парикмахера Леонара, которым платят содержание. И куда они ее ведут? К союзу с Австрией! О Австрия, эта вечная пагуба для Франции – не важно, друг она ей или враг, Австрия, которая вложила нож в руку и Жаку Клеману[57], и Равальяку, и Дамьену. Австрия, когда-то католическая и набожная, а теперь, при Иосифе Втором, ставшая отступницей, где чуть ли не каждый второй – философ; безрассудная Австрия, которая размахивает перед собой своею шпагой – Венгрией; недальновидная Австрия, позволившая бельгийским священникам отнять лучшую часть ее короны – Южные Нидерланды[58]; зависимая Австрия, которая поворачивается спиной к Европе, но так, чтобы не терять ее из виду, и бросает против союзной нам Турции свои лучшие войска на благо России. Нет, нет, господин де Шарни, я терпеть не могу Австрию и не верю ей.

– Государь, – проговорил Шарни, – подобная откровенность для меня почетна, но вместе с тем и опасна. В один прекрасный день вы можете в ней раскаяться.

– Нет, сударь, я этого не боюсь и в качестве доказательства буду продолжать.

– Раз ваше величество приказывает, я слушаю.

– Это предложение бежать – не единственное, которое мне было сделано. Граф, вы знаете господина де Фавраса?

– Маркиза де Фавраса, бывшего капитана Бельзенского полка и бывшего же лейтенанта гвардейцев Месье? Да, знаю.

– В том-то и дело, что бывшего лейтенанта гвардейцев Месье, – с нажимом произнес король. – Что вы о нем думаете?

– Это отважный солдат и преданный дворянин, ваше величество. К несчастью, он разорен, не в силах из-за этого найти себе места и пускается во всяческие опасные авантюры и безумные предприятия, однако он человек чести и, чтобы сдержать данное слово, умрет, не отступив ни на шаг, не издав ни стона. На помощь этого человека ваше величество может рассчитывать, но как руководитель он, я боюсь, никуда не годен.

– Но руководит всем этим, – с некоторой горечью заметил король, – вовсе не он, а Месье. Да, Месье достает деньги, все подготавливает и, как человек, преданный мне до конца, останется в Париже в случае, если я уеду с Фаврасом.

Шарни сделал удивленный жест.

– А собственно, в чем дело, граф? Тут ведь Австрией и не пахнет, это партия принцев, эмиграции и дворянства.

– Простите, государь, я уже сказал, что не сомневаюсь в верности и смелости господина де Фавраса: куда бы он ни пообещал вас доставить, он слово сдержит или погибнет, защищая вас в пути. Но почему Месье не уезжает вместе с вашим величеством? Почему он остается?

– Я же говорил – из преданности, а еще, наверное, для того, чтобы народу не пришлось далеко ходить за регентом, если возникнет нужда в низложении короля и установлении регентства.

– Государь, что за ужасные вещи вы говорите! – вскричал Шарни.

– Да об этом, дорогой граф, говорят все вокруг: в письме, которое я получил вчера, ваш брат сообщает, что на последнем совете принцев в Турине встал вопрос о моем низложении и назначении регента, а мой кузен, господин Конде, предложил идти на Лион, что бы ни произошло при этом с королем. Теперь вы видите, что выбирать между Фаврасом и Бретейлем, принцами и Австрией мне придется лишь в случае крайней нужды. Этого, дорогой граф, я не говорил никому, кроме вас, и, если кто-либо, пусть даже королева, – Людовик сделал особое ударение на выделенных нами словах, – случайно или намеренно окажет вам такое же доверие, какое оказал я, мне нужно, чтобы вы, несмотря на это, были верны в первую очередь мне.

– Государь, – с поклоном осведомился Шарни, – должен ли я держать свою поездку в тайне?

– Если о вашем отъезде, милый граф, узнают, это не суть важно, главное, чтобы никто не знал цели поездки.

– И я могу открыть ее только господину де Буйе?

– Да, только ему, и то лишь после того, как будете уверены в его умонастроении. То, что я вам дал для него, всего лишь рекомендательное письмо. Вы знаете мою позицию, мои опасения и надежды лучше, чем королева, моя жена, чем господин Неккер, мой министр, чем господин Жильбер, мой советник. Вот и действуйте, в ваших руках и нить, и ножницы, так что отмеряйте и режьте.

Король протянул Шарни развернутое письмо и сказал:

– Прочтите.

Шарни взял послание и начал читать:

Дворец Тюильри, 29 октября

Надеюсь, сударь, что Вас удовлетворяет пост губернатора Меца. Граф де Шарни, лейтенант моей гвардии, будет проезжать через Ваш город и осведомится у Вас, нет ли у Вас ко мне каких-либо просьб. В случае если таковые будут, я непременно сделаю все, чтобы их удовлетворить, а сейчас, пользуясь случаем, хочу еще раз засвидетельствовать Вам свое уважение.

Людовик

– А теперь ступайте, господин де Шарни, – подытожил король. – Вы вправе делать господину де Буйе всякого рода обещания, если в них возникает необходимость, однако, разумеется, соизмеряя их с моими возможностями.

С этими словами король снова протянул Шарни руку.

Граф поцеловал ее с чувством, которое было красноречивей любых уверений, и вышел из кабинета, оставив короля в убеждении, впрочем соответствовавшем действительности, что своими признаниями он завоевал сердце Шарни гораздо надежнее, чем если бы прибегнул к помощи денег и прочих благодеяний, коими располагал в дни своего могущества.

Шарни вышел от короля с противоречивыми чувствами. Прежде всего из теснившихся у него в голове мыслей выплыло чувство глубокой признательности за оказанное ему королем безграничное доверие.

Возложенный на него долг был свят для графа еще и потому, что в нем проснулись угрызения совести при воспоминании о том, как он бывал несправедлив к этому достойному государю, который в минуту опасности положился на него, видя в нем верную и надежную опору.

Чем больше Шарни признавал в глубине души свою несправедливость по отношению к королю, тем сильнее росло в нем чувство преданности.

И с ростом этой почтительной преданности в сердце графа угасло иное, не столь чистое чувство, которое он в течение дней, месяцев, даже лет питал к королеве.

Вот почему Шарни, в котором впервые среди пережитых опасностей родилась робкая надежда, похожая на цветок, растущий у обрыва и наполняющий своим благоуханием бездну, надежда, невольно возникшая у него подле Андреа и так скоро утраченная, – вот почему Шарни схватился за поручение, позволяющее ему удалиться от двора, где он испытывал двойную муку: быть любимым женщиной, которую он разлюбил, и не любимым – так, по крайней мере, ему казалось – той, которую он полюбил.

Поэтому, воспользовавшись холодком, который уже несколько дней сквозил в его отношениях с королевой, граф вернулся к себе, намереваясь сообщить ей о своем отъезде письмом, однако увидел, что у дверей его поджидает Вебер.

Королева желала говорить с графом и просила явиться немедленно.

Не выполнить желание королевы было невозможно: желания коронованных особ – не что иное, как приказы.

Шарни отдал камердинеру распоряжение закладывать лошадей и отправился вслед за молочным братом Марии-Антуанетты.

Королева находилась в совсем ином, чем Шарни, расположении духа: она вспоминала свою суровость по отношению к графу, преданность, продемонстрированную им в Версале, и когда перед ее мысленным взором вставал образ – а он преследовал ее постоянно – брата Шарни, который, весь залитый кровью, лежал в коридоре у дверей ее спальни, тогда она чувствовала нечто вроде угрызений совести и признавала, что она плохо отплатила графу за его преданность.

Но разве у нее нет права требовать от Шарни не только преданности?

И если хорошо подумать, то так ли уж был он не прав по отношению к ней, как ей казалось?

Быть может, безразличие, которое чувствовалось в нем по его возвращении из Версаля, следует отнести на счет скорби по брату? К тому же это безразличие было, скорее всего, напускным, и она в своей тревоге влюбленной женщины поспешила обвинить Шарни, когда дала ему поручение в Турин, чтобы разлучить с Андреа, а он отказался. Первая мысль, которая пришла ей в голову, мысль дурная, вызванная ревностью, заключалась в том, что отказ этот вызван нарождающейся любовью графа к Андреа и его желанием остаться подле жены; да и то сказать, Андреа покинула Тюильри и отправилась к себе на улицу Цапли в семь утра, а ее муж через два часа последовал за ней. Но с другой стороны, отсутствие его не было долгим: в девять утра он уже вернулся во дворец, а там сразу же отказался от трех комнат, приготовленных для него по приказу короля, и удовольствовался мансардой, предназначенной для его слуги.

Вначале эта комбинация показалась королеве унизительной для ее самолюбия и любви, однако дальнейший ход событий показал, что Шарни отлучался из дворца лишь по делам службы, да и сама королева, равно как другие обитатели Тюильри, убедилась, что он вообще почти не выходит из своей комнаты.

Знала королева и то, что после своего отъезда Андреа в замке больше не появлялась.

Так что если Андреа и виделась с графом, то лишь в течение часа, в тот день, когда он отказался ехать в Турин.

Правда, в течение всего этого времени Шарни не искал встреч с королевой, но разве в этом нельзя усмотреть не безразличие, а если быть повнимательнее, доказательство любви?

Разве Шарни, оскорбленный несправедливыми подозрениями королевы, не мог держаться в отдалении из-за своей любви к ней, а вовсе не из-за холодности?

А королева сама признавала, что была по отношению к графу несправедлива и жестока: несправедлива, когда упрекала его за то, что в страшную ночь с пятого на шестое октября он находился не с нею, а с королем, и за то, что из трех взглядов два он бросал на нее, а один на Андреа; жестока, когда ее обычно нежное сердце осталось холодным при виде горя, которое испытывал Шарни по своему погибшему брату.

Но так, впрочем, всегда и бывает, когда любовь подлинна и глубока: если предмет истинных или мнимых жалоб находится рядом, сразу становятся видны все его мелкие недостатки. На близком расстоянии все наши упреки в его адрес кажутся обоснованными, на все его изъяны характера, странности ума, забывчивость мы смотрим словно через увеличительное стекло и не отдаем себе отчета в том, что уже давно видели и сносили все это. Но стоит предмету столь неблагоприятного для него исследования вольно или невольно отдалиться, как все мелкие недостатки исчезают, его бывшие столь четкими черты расплываются, слишком жестокая реальность тускнеет под поэтическим воздействием расстояния и ласковым взглядом из прошлого; человек более не судит, он сравнивает и спрашивает с себя тем строже, чем снисходительнее относится к тому, кого, как ему кажется, он встретил в штыки, и в результате такой работы сердца по прошествии недели или полутора отсутствующий кажется нам милее и нужнее, чем когда бы то ни было раньше.

Мы, понятное дело, исходим при этом из предположения, что за время отсутствия другая любовь не заняла место первой.

Таковы были чувства королевы по отношению к Шарни, когда дверь распахнулась и граф, который, как нам известно, недавно покинул кабинет короля, застыл на пороге в позе безупречного офицера.

Но вместе с тем в его позе, хотя и весьма почтительной, чувствовался какой-то холодок, который, казалось, преградил путь магнетическим флюидам, готовым вырваться из сердца у королевы и лететь в душу Шарни, где четыре года копились сладкие и горькие воспоминания, по мере того как время, то убыстряя, то замедляя свой бег, превращало настоящее в прошлое и будущее в настоящее.

Шарни поклонился и остался стоять у порога.

Королева оглянулась вокруг, словно спрашивая себя, какая причина могла остановить графа на другом конце комнаты, и, удостоверившись, что таково было желание Шарни, проговорила:

– Подойдите, господин де Шарни, мы одни.

Шарни приблизился и голосом тихим, но вместе с тем таким твердым, что в нем при всем желании нельзя было услышать и тени волнения, сказал:

– К услугам вашего величества.

– Как! – нежным тоном отозвалась королева. – Разве вы не слышали, что мы одни?

– Слышал, государыня, – отвечал Шарни, – но я не понимаю, какое отношение это имеет к манере, в которой подданный должен говорить с августейшей особой.

– Поскольку я посылала за вами, граф, и узнала от Вебера, что вы сейчас будете, мне казалось, что у нас будет дружеский разговор.

На губах Шарни заиграла чуть заметная горькая улыбка.

– Да, граф, – продолжала королева, – я понимаю вашу улыбку и прекрасно знаю, какие слова вы произносите сейчас в душе. Вы считаете, что в Версале я была несправедлива, а в Париже стала капризна.

– Женщине, а тем более королеве позволительно быть и несправедливой, и капризной.

– Господи, друг мой, – проговорила Мария-Антуанетта, вкладывая в свой голос и взгляд все присущее ей очарование, – вам же прекрасно известно, что, от кого бы ни исходил каприз – от женщины или королевы, – королеве вы нужны как советчик, а женщине – как друг.

С этими словами она протянула ему свою узкую белую руку, немного сухощавую, но тем не менее достойную служить моделью для скульптора.

Шарни взял ее, почтительно поцеловал и уже хотел было отпустить, как вдруг почувствовал, что королева задержала свою ладонь в его пальцах.

– Ну ладно, – сказала бедняжка, отвечая на непроизвольное движение Шарни, – я была к вам несправедлива, даже жестока. На службе у меня вы потеряли брата, которого любили, как отец. Он умер ради меня, и я должна была оплакивать его вместе с вами, но в тот миг ужас, гнев, ревность – что вы хотите, Шарни, я ведь женщина! – иссушили мои глаза. Но, оставаясь одна в течение этих десяти дней, что мы не виделись, я вернула этот долг слезами – взгляните на меня, друг мой, я плачу до сих пор.

И Мария-Антуанетта чуть откинула назад свою прекрасную голову, чтобы Шарни увидел две слезы, прозрачные, словно бриллианты, которые катились по двум горестным морщинкам, уже появившимся у нее на лице.

Ах, если бы Шарни знал, сколько слез еще суждено пролить королеве, то, охваченный безграничной жалостью, он пал бы к ее ногам и попросил прощения за ее несправедливость к нему!

Но воля нашего милосердного Господа скрыта за непроницаемой завесой, которую не в силах приподнять ничья рука и которая непроницаема для любого взгляда, и эта черная завеса, таящая за собою судьбу Марии-Антуанетты, была пока еще слишком богато расшита золотом, чтобы различить, что это – траурный креп.

К тому же Шарни совсем недавно поцеловал руку короля, и поцелуй, запечатленный им на руке королевы, был простой данью уважения.

– Поверьте, государыня, – произнес он, – что я крайне признателен вам за обращенные ко мне воспоминания и за ваше горе по поводу моего брата, но, к несчастью, я едва ли успею должным образом выразить эту признательность.

– О чем вы говорите, граф? – с удивлением осведомилась Мария-Антуанетта.

– Я хочу сказать, государыня, что через час меня в Париже уже не будет.

– Вы через час уезжаете из Парижа?

– Совершенно верно, государыня.

– Господи, значит, вы тоже покидаете нас? – вскричала королева. – Вы оставляете Францию, господин де Шарни?

– Увы, – промолвил граф, – этот жестокий вопрос только доказывает, что я очень провинился перед вами.

– Простите, друг мой, но вы сказали, что уезжаете… Зачем?

– Чтобы выполнить поручение, которое король изволил мне доверить.

– И вы уезжаете из Парижа? – в волнении переспросила королева.

– Да, государыня, уезжаю.

– И на какой срок?

– Этого я не знаю.

– Но ведь если я не ошибаюсь, неделю назад вы отказались от поручения?

– Это верно, государыня.

– Почему же тогда вы отказались, а теперь соглашаетесь?

– Потому что за неделю в обстоятельствах человека могут произойти существенные перемены, которые влияют на его поступки.

Казалось, королеве стоило больших усилий собрать всю свою волю и не выйти из себя.

– Вы едете… один? – выдавила она.

– Да, государыня, один.

Мария-Антуанетта перевела дух.

Затем, словно обессилев на секунду, она закрыла глаза и, проведя батистовым платком по лбу, спросила:

– И куда же вы направляетесь?

– Государыня, – почтительно отозвался Шарни, – я знаю, что у короля от вас секретов нет, и если ваше величество поинтересуется у своего августейшего супруга относительно цели моего путешествия и данного мне поручения, я не сомневаюсь ни на секунду, что он вам обо всем расскажет.

Мария-Антуанетта открыла глаза и с удивлением уставилась на Шарни.

– Но зачем же мне спрашивать у него, когда я могу спросить у вас? – спросила она.

– Потому что этот секрет принадлежит королю, а не мне.

– Мне кажется, сударь, – довольно высокомерно проговорила Мария-Антуанетта, – что он в такой же мере принадлежит и мне.

– Нисколько не сомневаюсь в этом, государыня, – с поклоном ответил Шарни, – поэтому я и осмелился предположить, что его величество охотно доверит его вам.

– Но скажите хотя бы, это поручение вы будете исполнять во Франции или за границей?

– Пояснить это вашему величеству может только король.

– Итак, – сказала королева с глубокой грустью, которая мгновенно сменила раздражение, вызванное скрытностью Шарни, – вы уезжаете от меня, будете, конечно, подвергаться опасности, а мне даже не дано знать, где вы и какие тучи над вами сгущаются!

– Государыня, где бы я ни был, я – клянусь вам в этом! – останусь верным и преданным вашим подданным, и какие опасности я ни встречу на своем пути, они будут мне в радость, поскольку я подвергаюсь им ради двух людей, которых чту больше всего на свете.

Поклонившись, граф стал ждать, когда королева его отпустит.

Мария-Антуанетта испустила вздох, похожий на сдавленное рыдание, и, обхватив ладонью горло, словно желая проглотить подступившие к глазам слезы, сказала:

– Хорошо, сударь, ступайте.

Шарни поклонился еще раз и твердой поступью направился к двери.

Но едва он взялся за ручку, как Мария-Антуанетта, простирая к нему руки, воскликнула:

– Шарни!

Граф вздрогнул, побледнел и обернулся.

– Шарни, – продолжала королева, – идите же сюда!

Граф неуверенно приблизился.

– Идите же сюда, ближе, – добавила королева, – и посмотрите мне в глаза. Вы меня больше не любите, да?

По жилам Шарни пробежала дрожь, на какую-то секунду ему показалось, что он вот-вот упадет без чувств.

Впервые в жизни эта надменная женщина, государыня, смирилась перед ним.

В другое время и других обстоятельствах он упал бы на колени перед Марией-Антуанеттой и попросил бы у нее прощения, однако, помня о недавнем разговоре с королем, он сдержался и, собрав все силы, произнес:

– Государыня, после знаков доверия и доброты, которыми осыпал меня король, я был бы просто негодяем, если бы выказывал сейчас вашему величеству нечто иное, нежели почтение и преданность.

– Хорошо, граф, ступайте, вы свободны, – отозвалась королева.

На секунду Шарни охватило непреодолимое желание броситься королеве в ноги, однако жившая в нем непоколебимая верность преградила путь искоркам любви (хотя и не погасила их), которые еще жили у него в сердце и грозили превратиться в пылающий костер, какого раньше еще не было.

Он прижал одну ладонь ко лбу, другую к груди и бросился вон из комнаты, что-то неразборчиво бормоча, однако при всей их бессвязности эти слова, услышь их королева, превратили бы струившиеся у нее по щекам слезы отчаяния в торжествующую улыбку.

Королева не отрывала от него глаз, все еще надеясь, что он вернется.

Но дверь за ним затворилась, и лишь из прихожей и коридора смутно доносилось его неразборчивое бормотание.

Прошло уже пять минут с тех пор, как шаги его затихли, а королева все смотрела в пространство и к чему-то прислушивалась.

Внезапно ее внимание привлек раздавшийся во дворе шум.

Это отъехала карета.

Мария-Антуанетта подбежала к окну и узнала дорожную карету Шарни, которая, проехав через двор Швейцарцев, удалялась по улице Карусели.

Она дернула за сонетку.

Вошел Вебер.

– Если бы я не сидела здесь взаперти, – спросила она, – и захотела отправиться на улицу Цапли, какой дорогой мне было бы лучше ехать?

– Государыня, – ответствовал Вебер, – вам следовало бы выйти на двор Швейцарцев, проехать по улице Карусели, потом по улице Сент-Оноре до…

– Хорошо. Довольно… Он отправился попрощаться с нею, – прошептала королева.

Прислонившись на секунду лбом к стеклу, она процедила вполголоса сквозь зубы:

– Ах, знать бы, как мне держаться. – Затем громко добавила: – Вебер, отправляйся в дом номер девять по улице Цапли, к графине де Шарни, и скажи, что сегодня вечером я желаю говорить с ней.

– Простите, государыня, – возразил камердинер, – но мне казалось, что сегодня вечером ваше величество уже назначили доктору Жильберу?

– Верно, – заколебалась королева.

– Так каковы же будут распоряжения вашего величества?

– Предупредите доктора Жильбера, чтобы он явился завтра утром.

Помолчав, королева вполголоса проговорила:

– Да, политикой будем заниматься завтра утром. К тому же разговор с графиней де Шарни может повлиять на мое решение.

С этими словами королева движением руки отпустила Вебера.

Королева ошиблась. Шарни поехал вовсе не к графине. Он отправился на королевскую почтовую станцию, чтобы заложить свежих лошадей.

Пока запрягали, он зашел к смотрителю станции, спросил перо, чернил и бумаги и, написав графине письмо, велел слуге, который должен был отвести назад его лошадей, захватить письмо к г-же де Шарни.

Графиня, полулежа на софе, стоявшей в углу гостиной подле небольшого столика, как раз читала это письмо, когда в комнату без предварительного доклада вошел Вебер – такова была привилегия посланцев короля или королевы.

– Господин Вебер, – открывая дверь, объявила горничная.

Вебер переступил через порог.

Графиня поспешно сложила письмо и прижала к груди, словно камердинер королевы явился затем, чтобы отобрать его.

Вебер доложил, что ему было поручено, по-немецки. Славный малый всегда с удовольствием пользовался случаем поговорить на родном языке и знал, что Андреа, выучив немецкий еще в юности, за десять лет, проведенных подле королевы, стала изъясняться на нем совершенно свободно.

Вебер сожалел о том, что Андреа отдалилась от королевы, еще и потому, что лишился возможности разговаривать с молодой женщиной на своем родном языке.

Поэтому, надеясь, что после беседы женщины снова сблизятся, он принялся уговаривать Андреа обязательно прийти и несколько раз повторил, что королева, чтобы освободить вечер, отменила аудиенцию, назначенную доктору Жильберу.

Андреа просто ответила, что повинуется воле ее величества.

Когда Вебер ушел, графиня закрыла глаза и несколько секунд просидела неподвижно, как человек, желающий прогнать все посторонние мысли, после чего, придя в себя, снова взялась за письмо.

Дочитав, она запечатлела на нем нежный поцелуй и спрятала поближе к сердцу.

Затем, печально улыбнувшись, графиня проговорила:

– Храни вас Господь, милый мой друг! Мне неизвестно, где вы, но это известно Господу, а мои молитвы знают, как его достичь.

Несмотря на то что догадаться, зачем королева вызвала ее, было невозможно, Андреа терпеливо и без страха стала дожидаться часа, когда придет пора отправиться во дворец.

Не то было с королевой. Оказавшись во дворце своего рода пленницей, она, не находя себе места от нетерпения, расхаживала между павильонами Флоры и Марсан.

На какой-то час ее немного отвлек Месье, который явился в Тюильри, чтобы узнать, как Фаврас был принят королем.

Королева, не знавшая цели поездки Шарни и очень надеявшаяся на предложенный Фаврасом путь спасения, который казался ей заманчивым гораздо более, нежели королю, сказала Месье, что тот может продолжать и, когда придет час, она возьмет все в свои руки.

Месье же испытывал радость и уверенность. Переговоры с генуэзским банкиром, которого мы видели мельком в загородном доме Месье в Бельвю, прошли удачно, и накануне посредник, г-н де Фаврас, вручил ему два миллиона, из которых Месье заставил его взять сотню луидоров, совершенно необходимых для подкупа двух субъектов – Фаврас клялся, что в деле тайного отъезда короля на них можно будет положиться.

Фаврас хотел рассказать Месье об этой парочке поподробнее, однако по обыкновению осторожный Месье отказался не только встретиться с ними, но даже знать, как их зовут.

Предполагалось, что Месье понятия не имеет о всей этой затее. Он дал Фаврасу деньги, поскольку тот ранее служил у него, но что Фаврас собирался с ними делать, он не знал и не желал знать.

К тому же, как мы уже говорили, в случае отъезда короля Месье должен был остаться в Париже. Он устроил все так, чтобы казалось, что к заговору он никакого отношения не имеет. Он стал бы кричать, что семья его бросила, а поскольку ему удалось стать весьма популярным, было вполне возможно – в сердцах большинства французов еще жила глубоко укоренившаяся приверженность к монархии – было вполне возможно, как заявил Людовик XVI Шарни, что Месье назначат регентом.

В случае же, если похищение не удастся, Месье ничего не ведает, все отрицает, а быть может, с оставшимися у него в кармане полутора миллионами сумеет сбежать в Турин и присоединиться там к графу д’Артуа и принцам Конде.

Когда Месье уехал, королева провела еще час у принцессы де Ламбаль. К бедной принцессе, которая была готова отдать жизнь за королеву – мы имели случай в этом убедиться, – Мария-Антуанетта обращалась, лишь когда ей больше некуда было деваться, и постоянно бросала ее то ради Андреа, то ради дам из семейства Полиньяк. Но королева прекрасно знала: стоит ей сделать лишь шаг навстречу этой верной подруге, как та сама кинется к ней с распростертыми объятиями и открытым сердцем.

В Тюильри после приезда из Версаля принцесса де Ламбаль занимала павильон Флоры, где устроила истинный салон Марии-Антуанетты, какой был в Трианоне у г-жи де Полиньяк. Всякий раз, когда королева находилась в горе или тревоге, она отправлялась к принцессе де Ламбаль, зная, что ее там любят. Ей не нужно было ничего говорить, даже объяснять причины своего горя или тревоги, – достаточно было склонить голову на плечо этой ласковой женщины, этой ожившей статуи дружбы, и слезы, струящиеся из глаз королевы, тотчас же смешивались со слезами принцессы.

О несчастная мученица! Кто осмелится заглянуть в темные альковы, пытаясь выяснить, чистый или преступный источник питал эту дружбу, когда история, страшная и неумолимая, явится с обагренными твоею кровью ногами и сообщит тебе цену, которую придется заплатить тебе за это чувство.

Еще час занял обед. Королева обедала в семейном кругу – в обществе Мадам Елизаветы, принцессы де Ламбаль и детей.

За обедом оба августейших сотрапезника выглядели озабоченными. У каждого был свой секрет: у королевы – относительно Фавраса, у короля – относительно Буйе.

В отличие от короля, который предпочитал быть обязанным своим спасением кому и чему угодно, даже революции, но только не загранице, королева предпочитала заграницу чему угодно.

Кроме того, следует отметить следующее обстоятельство: то, что мы, французы, зовем заграницей, было для королевы родным домом. Разве могла она сравнивать этот народ, убивающий ее солдат, этих женщин, что толпились в версальских дворах, оскорбляя ее, этих мужчин, что ворвались к ней в покои и хотели ее убить, всю эту толпу, обзывавшую ее Австриячкой, с королями, у которых она просила помощи, со своим братом Иосифом II, со своим зятем Фердинандом I, со своим двоюродным братом по линии короля Карлом IV, который приходился ей более близким родственником, чем даже королю – герцоги Орлеанский и принцы Конде?

Поэтому в готовящемся ею бегстве она не видела никакого преступления, в чем ее обвиняли впоследствии; напротив, для нее это было единственным средством сохранить королевское достоинство, а в возвращении во Францию с войсками – единственное искупление нанесенных ей оскорблений.

Мы продемонстрировали читателю, что творилось в сердце у Людовика XVI: он не доверял королям и принцам. Он вовсе не был в руках у королевы, как полагали многие, несмотря даже на то, что его мать была немкой – в Германии австрийцев за настоящих немцев не считают.

Нет, король был в руках у священников.

Он утвердил все декреты, направленные против королей, принцев и эмигрантов. Но он наложил вето на декрет, направленный против священников.

Ради священников он рисковал двадцатого июня, выдержал десятое августа и двадцать первое января.

Вот почему папа причислил его если не к лику святых, чего он сделать не мог, то по крайней мере к лику мучеников.

Вопреки своему обыкновению королева в этот день лишь ненадолго задержалась с детьми. Она чувствовала, что, поскольку ее сердце не лежит к их отцу, она не имеет права на их ласки. Только женскому сердцу, этому загадочному тайнику, в котором копятся страсти и созревает раскаяние, знакомы столь странные противоречия.

Королева ушла к себе довольно рано и заперлась; объявив, что ей нужно кое-что написать, она поставила Вебера сторожить дверь.

Впрочем, король не обратил внимания на ее ранний уход: он был озабочен происходящими в городе достаточно серьезными событиями, о которых сообщил дожидавшийся его начальник полиции.

Вкратце события были таковы.

Как нам уже известно, Собрание объявило себя неотделимым от короля и, когда тот прибыл в Париж, решило открыть свои заседания.

В ожидании, пока будет готов предназначенный для этого зал Манежа, Собрание выбрало для себя Архиепископский зал.

Там специальным декретом оно изменило титул «король Франции и Наварры» на «король Французов».

Оно заменило королевскую формулу «Мы, в своей мудрости и своем могуществе…» на «Людовик, милостию Божией и согласно конституции…».

Это доказывает лишь одно: Национальное собрание, как и все парламентские собрания до и после него, часто занималось пустяками, вместо того чтобы обратить внимание на вещи серьезные.

К примеру, ему следовало бы подумать, как накормить Париж, который буквально умирал с голоду.

Возвращение из Версаля в Тюильри «Пекаря, Пекарши и Пекаренка» не дало ожидаемого эффекта.

Муки и хлеба продолжало не хватать.

Каждый день у дверей булочных собирались толпы, вызывавшие сильные беспорядки. Но как быть с этими толпами?

Право собраний было освящено Декларацией прав человека.

Но члены Собрания понятия не имели обо всем этом. Им не было нужды выстраиваться в очереди у булочных, а если кто-то из них вдруг чувствовал во время заседания голод, он всегда мог сбегать за сотню шагов к булочнику Франсуа за свежими хлебцами. Булочник этот жил на улице Марше-Палю, неподалеку от собора Парижской Богоматери, и, ежедневно делая до восьми выпечек, всегда имел запас для господ из Собрания.

Начальник полиции как раз излагал Людовику XVI свои опасения по поводу беспорядков, которые в один прекрасный день могли вылиться в бунт, когда Вебер отворил дверь маленького кабинета королевы и объявил вполголоса:

– Графиня де Шарни.

Королева сама вызвала Андреа и ждала ее, но, когда Вебер произнес три этих слова, она вздрогнула всем телом.

Дело было вот в чем: королева не могла утаить от себя самой, что с первых дней, когда они еще молоденькими девушками познакомились в замке Таверне, между ней и Андреа был заключен, если так можно выразиться, договор об обмене дружбой и услугами и Мария-Антуанетта всегда оказывалась должницей.

А ничто так не смущает августейших особ, как взятые на себя обязательства, особенно если они идут из глубины сердца.

В результате королева, которая вызвала Андреа и собралась осыпать ее упреками, оказавшись с графиней один на один, сумела вспомнить лишь то, чем была ей обязана.

Что же до Андреа, то она была все та же: холодная, спокойная, чистая, как бриллиант, и такая же твердая и неуязвимая.

Королева секунду помедлила, выбирая, как обратиться к белому видению, которое, возникнув на фоне темной двери, проплыло сквозь полумрак комнаты и наконец оказалось в круге света от трехсвечного канделябра, стоявшего на столе, за которым сидела Мария-Антуанетта.

В конце концов она протянула своей давней подруге руку и проговорила:

– Как всегда, добро пожаловать, Андреа.

Как ни готовилась графиня к своему появлению в Тюильри, но теперь и она вздрогнула. В словах королевы она услышала отзвук речей юной дофины.

– Не знаю, ваше величество, – по обыкновению сразу и без обиняков начала Андреа, – следует ли мне упоминать о том, что, говори вы так со мною всегда, вам не пришлось бы сейчас посылать за мной за пределы дворца, где вы изволите жить?

Прямота, с какою Андреа приступила к делу, была королеве на руку, и она решила тут же ею воспользоваться.

– Увы, – отозвалась она, – вы столь прекрасны и чисты, Андреа, что никакая ненависть не тревожит ваше сердце, никакая любовь не смущает вам душу, вы – словно звезда, которая скрывается за грозовыми тучами, а когда ветер разгонит их, вновь появляется на небосклоне все такая же сияющая; так кому же как не вам знать, что никакая женщина, даже занимающая самое высокое положение, не обладает вашей неколебимой безмятежностью, и уж тем более я, которая попросила вас когда-то спасти меня, и вы так благородно это сделали…

– Королева говорит о временах, – отвечала Андреа, – которые я давно позабыла, да и вы, кажется, тоже, ваше величество.

– Ваш ответ суров, Андреа, – проговорила королева, – но я его заслужила, и вы совершенно правы. Все верно: когда я была счастлива, я не вспоминала о вашей преданности, возможно, потому, что никакая власть, пусть даже королевская, не могла предоставить мне средство отблагодарить вас; то, что вы приняли за неблагодарность, было всего лишь бессилием.

– Я могла бы обвинять вас, государыня, – парировала Андреа, – если бы чего-нибудь пожелала или попросила, а вы бы мне отказали. Но на что же мне жаловаться, если я ни о чем не просила.

– Что ж, Андреа, я вам отвечу. Меня пугает в вас именно это ваше безразличие, вы мне кажетесь сверхчеловеком, существом из иных сфер, которое какой-то ураган забросил к нам, словно один из тех оплавленных камней, что падают на землю бог знает с какого светила. Оказавшись рядом с тем, кому неведома слабость, человек сначала пугается собственного малодушия, но потом успокаивается и говорит себе, что существам совершенным присуща высшая снисходительность и в этом чистейшем источнике можно омыть свою душу. И в миг глубочайшей печали человек делает то, что сделала я, Андреа, – посылает за этим неземным существом, чьего порицания он страшится, чтобы попросить у него утешения.

– Увы, государыня, – ответила Андреа, – если вы ждете от меня именно этого, я боюсь, что не смогу оправдать ваших ожиданий.

– Андреа, Андреа, не забывайте, при каких страшных обстоятельствах вы когда-то поддержали и утешили меня! – воскликнула королева.

Андреа побелела как мел. Королева, видя, что она закрыла глаза и покачнулась, словно теряя последние силы, схватила ее за рукав и попыталась усадить на диван рядом с собой, но Андреа удержалась на ногах и осталась стоять.

– Государыня, – проговорила она, – имей вы жалость к своей покорной слуге, вы избавили бы ее от воспоминаний, которые ей почти удалось позабыть. Как может утешить та, которая сама не просит утешения ни у кого, даже у самого Господа, ибо сомневается, что даже Он сумеет утешить ее в известных горестях?

Королева устремила на Андреа ясный и проницательный взгляд.

– Известные горести! – повторила она. – Значит, кроме тех, которые вы мне поверяли, у вас есть и другие горести?

Андреа промолчала.

– Вот что, – решилась королева, – пришло время нам объясниться, для этого я вас сюда и пригласила. Вы любите графа де Шарни?

Лицо Андреа покрылось смертельной бледностью. Она молчала.

– Вы любите графа де Шарни? – повторила королева.

– Да, – тихо проговорила Андреа.

Королева зарычала, словно раненая львица.

– О, этого-то я и боялась! – воскликнула она. – И как давно вы его любите?

– С тех пор, как его увидела.

Мария-Антуанетта в испуге отшатнулась от этой мраморной статуи, у которой вдруг оказалась душа.

– И вы все время молча страдали?

– Вы знаете это лучше, чем кто бы то ни было, государыня.

– А почему?

– Потому что видела, что он любит вас.

– Вы хотите сказать, что, раз я ничего не видела, вы любите его сильнее, чем я?

– Ах, да вы ничего не видели, потому что он вас любил, государыня, – с горечью отозвалась Андреа.

– Понятно… А теперь я вижу, значит он меня больше не любит? Вы это имели в виду, да?

Андреа безмолвствовала.

– Да отвечайте же! – воскликнула королева, схватив ее за локоть. – Признайте, что он меня больше не любит!

Андреа не отвечала: ни словом, ни жестом, ни взглядом.

– Это наконец невозможно! – вскричала королева. – Убейте же меня на месте, скажите, что он меня больше не любит! Это ведь так, не правда ли?

– Любовь или безразличие графа де Шарни – его тайна, и не мне открывать ее, – ответила Андреа.

– Но эта тайна, должно быть, принадлежит не ему одному – он ведь поверил ее вам, не так ли? – с горечью осведомилась королева.

– Граф де Шарни никогда не говорил мне ни слова относительно того, любит он вас или нет.

– И даже сегодня утром?

– Сегодня утром я не виделась с графом де Шарни.

Королева пристально посмотрела на Андреа, стараясь проникнуть в самую глубину ее сердца.

– Вы хотите сказать, что не знаете об отъезде графа?

– Нет, этого я не говорю.

– Но откуда же тогда вам об этом известно, если вы с ним не виделись?

– Он написал мне об этом.

– Ах вот как, написал?..

И, словно Ричард III, в отчаянный миг воскликнувший: «Полцарства за коня!» – Мария-Антуанетта чуть было не вскричала: «Полцарства за письмо!»

Андреа разгадала, какое желание сжигает королеву, но ей захотелось хоть несколько секунд насладиться терзаниями соперницы.

– Но этого письма у вас, разумеется, с собой нет?

– Ошибаетесь, государыня, вот оно.

С этими словами графиня достала из-за корсажа письмо, хранящее тепло ее тела и благоухающее духами, и протянула его королеве.

Та, вся дрожа, схватила сложенный листок и сжала в пальцах, не зная, развернуть его или отдать назад; нахмурившись, она взглянула на Андреа, но потом, отбросив сомнения, воскликнула:

– Нет, искушение слишком сильно!

Она развернула письмо и, наклонившись к свету, принялась читать:

Узнав все, что ей было нужно, королева протянула письмо Андреа, но графиня, словно распоряжалась здесь она, проговорила:

– Нет, дочитайте до конца, государыня.

Королева стала читать дальше:

Королева протянула письмо Андреа, и та, взяв его, со вздохом бессильно уронила руку.

– Так как же, государыня, – тихо произнесла Андреа, – разве я вас предала? Разве я нарушила обещание, которое, по вашему мнению, я вам дала, хотя на самом деле ничего подобного не было?

– Простите меня, Андреа, – прошептала королева. – Ах, я так страдала!

– Вы страдали? Вы осмеливаетесь говорить мне, государыня, что вы страдали? А что ж тогда прикажете говорить мне? Нет, я не скажу, что страдала: не хочу пользоваться словом, употребленным другою женщиной для выражения той же мысли. Нет, мне нужно новое, неизвестное, небывалое слово, которое вобрало бы в себя все горе, все муки! Вы страдали… Но ведь это не вы, государыня, видели, как любимый вами, но безразличный к вам человек коленопреклоненно подносит свое сердце другой женщине; это не ваш брат, ревнующий эту женщину, которую он тихо обожал, словно какой-нибудь язычник своего божка, дрался с человеком, которого вы любите; это не вы слышали, как любимый вами человек, которому ваш брат нанес чуть ли не смертельную рану, зовет в горячечном бреду другую женщину, сделавшую вас своею наперсницей; это не вы наблюдали, как эта другая женщина, словно тень, проскальзывает в коридор, где прятались и вы сами, чтобы услышать горячечный бред, доказывавший, что эта безумная любовь проживет если не вечно, то по крайней мере до смертного порога; это не на ваших глазах раненый, вернувшийся к жизни благодаря чудесным силам природы и науки, поднялся с постели, чтобы пасть к ногам вашей соперницы, – да, государыня, соперницы, потому что перед величием любви все равны; это не вы, впав в отчаяние, в двадцать пять лет удалились в монастырь в желании потушить у ледяного распятия сжигающую вас любовь; потом же, после года молитв, бессонницы, поста, бессильных желаний, горестных криков, когда появилась надежда, что пламя удалось хоть немного пригасить, это ведь не к вам явилась соперница, бывшая ваша подруга, которая ничего не поняла, ни о чем не догадалась, – явилась нарушить ваше одиночество, чтобы попросить вас – и о чем же? – во имя прежней дружбы, которую не могут нарушить никакие страдания, ради спасения своей супружеской чести и королевского достоинства стать женою – кого бы вы думали? – человека, которого вы обожали к тому времени уже три года, безмужней женою, понятное дело, простою ширмой, заслоняющей от взоров толпы счастье двоих, словно саван, скрывающий покойника от всего мира; это не вы, повинуясь чувству не жалости – ревнивая любовь не знает милосердия, вам, принесшей меня в жертву, это известно, государыня, – а чувству долга, согласились на столь невероятное выражение преданности; это не вас священник спрашивал, согласны ли вы взять в мужья человека, который никогда не будет вам мужем; это не вам надел он на палец золотое кольцо, залог вечного союза, а для вас – пустой и ничего не значащий символ; это не вы через час после брачных торжеств расстались со своим супругом, чтобы позже встретить его как любовника своей соперницы! Ах, государыня, государыня! Поверьте, это были три очень жестоких года!

Королева протянула Андреа свою ослабевшую руку, но та не пожелала пожать ее.

– Я ничего не обещала, и вот что пришлось мне вынести, – проговорила молодая женщина, и в ее голосе зазвучали обвинительные нотки, – а вот вы обещали мне две вещи…

– Андреа! Андреа! – взмолилась королева.

– Вы обещали мне не видеться с графом де Шарни – обещание тем более священное, что я вас об этом не просила.

– Андреа!

– И потом, вы обещали мне, и на сей раз письменно, относиться ко мне как к сестре – обещание опять-таки священное, потому что и об этом я вас не просила.

– Андреа!

– Неужели я должна напоминать вам слова, в которые вы облекли обещание, данное мне в торжественную минуту, когда я только что пожертвовала всей своей жизнью, более того, своей любовью, своим счастьем в этом мире и спасением в мире ином? Да, своим спасением, потому что человек грешит не только поступками, государыня, а кто может поручиться, что Господь простит мне мои безумные желания, мои кощунственные чаяния? Так вот, когда я пожертвовала для вас всем, вы дали мне записку, и каждая ее буква до сих пор горит перед моими очами! Вот что там говорилось:

Андреа, Вы меня спасли. Я обязана Вам честью, жизнь моя принадлежит Вам. Честью моей, стоившей Вам так дорого, клянусь, что Вы можете звать меня Вашей сестрой. Попробуйте, и убедитесь, что я не покраснею.

Отдаю это письмо в Ваши руки: оно – залог моей благодарности; вот приданое, которое я Вам даю.

Ваше сердце благороднее всех сердец на свете; оно сумеет оценить мой дар.

Мария-Антуанетта

Королева в изнеможении вздохнула.

– Я понимаю, – продолжала Андреа, – записка сожжена, и вы решили, что я о ней позабыла? Нет, государыня, вы видите, что я помню каждое ее слово, и по мере того, как вы забывали о ней, она врезалась мне в память все сильнее.

– Ах, Андреа, прости меня, прости! Я думала, что он тебя любит!

– Стало быть, вы полагаете, что по законам сердца раз он вас разлюбил, значит полюбил другую?

Андреа испытала такие страдания, что теперь тоже сделалась жестокой.

– Значит, и вы заметили, что он меня разлюбил? – с мукой в голосе проговорила королева.

Андреа не ответила. Она лишь взглянула на обезумевшую от горя королеву, и на ее губах заиграла слабая улыбка.

– Господи, но что же делать? Как удержать уходящую любовь, а значит, и жизнь? Андреа, если ты знаешь это, скажи, скажи, друг мой, сестра моя, умоляю, заклинаю тебя!

И королева протянула к Андреа руки.

Графиня отступила на шаг:

– Как я могу это знать, государыня, если он меня никогда не любил?

– Но он еще может тебя полюбить. Однажды он бросится к твоим ногам и покается в прошлом, попросит у тебя прощения за причиненные тебе страдания, а они – о господи! – так скоро забываются в объятиях того, кого любишь, и тот, кого мы заставили страдать, так скоро дарует прощение!

– Что ж, если эта беда случится – а это будет беда для нас обеих, государыня, – мне придется открыть графу де Шарни страшную тайну относительно того, что случилось со мной еще до замужества, – помните, ваше величество? – и тогда его любовь ко мне, которой вы так опасаетесь, погибнет в ту же секунду. Вы же знаете, мне придется рассказать ему то, о чем я когда-то поведала вам, государыня.

– Вы признаетесь, что Жильбер овладел вами? Скажете, что у вас есть ребенок?

– Ей-же-ей, государыня, я не понимаю, за кого вы меня принимаете? И вы еще сомневаетесь?

Королева вздохнула:

– Итак, вы не будете предпринимать ничего, чтобы вернуть себе графа де Шарни?

– Ничего, государыня. И раньше не предпринимала, и теперь не стану.

– И не скажете ему, никак не дадите понять, что любите его?

– Если только он сам не скажет, что любит меня.

– Но если он признается вам в любви и вы ответите ему тем же, поклянитесь, что…

– Государыня! – перебила королеву Андреа.

– Ну да, – опомнилась королева, – вы правы, Андреа, друг мой, сестра моя, – я несправедлива, жестока и слишком многого от вас требую. Но теперь, когда я остаюсь без всего – без друзей, власти, доброго имени, – мне хотелось бы по крайней мере сохранить любовь, ради которой я пожертвовала всем этим.

– Итак, государыня, – проговорила Андреа с ледяной сдержанностью, покинувшей ее лишь на миг, когда она рассказывала о своих страданиях, – что еще вы желали бы у меня узнать, какие дать поручения?

– Нет, это все, благодарю. Я лишь хотела предложить вам свою дружбу, но вы отказываетесь… Прощайте, Андреа, и примите хотя бы мою признательность.

Взмахнув рукой, словно отталкивая от себя и это чувство тоже, Андреа склонилась в глубоком и холодном поклоне и удалилась неторопливо и тихо, как привидение.

– Ах, ты права, ледяная статуя с алмазным сердцем и пламенной душой, не зря ты отказываешься от моей дружбы и признательности, потому что я чувствую – прости меня, Господи! – к тебе такую ненависть, какой не испытывала никогда: ведь если он тебя еще не любит, то, я уверена, полюбит!

Затем королева позвала Вебера и спросила:

– Вебер, ты виделся с господином Жильбером?

– Да, ваше величество, – ответил камердинер.

– В котором часу он должен завтра прийти?

– В десять утра, государыня.

– Хорошо, Вебер, предупреди горничных, что я лягу сегодня сама. Мне плохо, я измучилась и хочу проспать до десяти. Первый и единственный, кого я завтра приму, будет доктор Жильбер.

Мы не возьмем на себя смелость описать, как обе женщины провели ночь.

Но если бы заглянули к королеве в девять утра, то увидели бы, что глаза ее красны от слез, а лицо бледно от бессонницы. В восемь утра, то есть чуть ли не на рассвете, поскольку все это происходило в ту печальную пору года, когда дни коротки и темны, – в восемь утра она встала с постели, в которой тщетно пыталась найти отдых в первую половину ночи и забылась тревожным сном лишь под утро.

Поскольку ею был отдан приказ, чтобы в спальню никто не входил, королева несколько секунд прислушивалась к раздававшимся в прихожей и коридорах шагам, непонятным шумам и шорохам, свидетельствовавшим, что там происходит что-то необычное.

Когда королева закончила свой туалет, пробило девять.

В этот миг она услышала за дверью голос Вебера, требовавшего сохранять тишину.

Она тут же окликнула своего верного камердинера.

Шум тотчас же прекратился.

Дверь отворилась.

– В чем дело, Вебер? – осведомилась королева. – Что тут у нас происходит, откуда этот шум?

– Государыня, – ответил Вебер, – похоже, что на Сите[59] неспокойно.

– Неспокойно? – переспросила королева. – А что там такое?

– Точно пока ничего не известно, государыня, но говорят, что народ бунтует из-за хлеба.

Прежде королеве и в голову не приходило, что люди могут умирать с голоду, но после путешествия из Версаля, когда дофин попросил у нее хлеба, а она не смогла ему его дать, она стала понимать, что такое нужда и голод.

– Бедняги! – прошептала она, вспоминая выкрики, слышанные ею по пути из Версаля, и объяснения Жильбера. – Теперь они видят, что ни Пекарь, ни Пекарша не виноваты в том, что у них нет хлеба.

Затем, уже в полный голос, Мария-Антуанетта спросила:

– И что же, есть опасения, что это серьезно?

– Не могу сказать, государыня. Сведения поступают очень противоречивые, – ответил Вебер.

– Тогда добеги до Сите, Вебер, – велела королева, – это отсюда недалеко, посмотри, что там творится, и потом расскажешь.

– А как же доктор Жильбер? – осведомился камердинер.

– Предупреди Кампан или Мизери, что я его жду, и пусть одна из них доложит, когда он придет.

Вебер уже повернулся к двери, но королева добавила:

– И скажи там, чтобы его не заставляли ждать: доктор в курсе всех событий и объяснит нам, что происходит.

Вебер вышел из дворца, миновал калитку Лувра, очутился на мосту, затем, прислушиваясь к выкрикам, двинулся вместе с толпой к собору Парижской Богоматери и вскоре оказался на его паперти.

По мере того как он приближался к старой части Парижа, толпа становилась все многочисленнее, возгласы все громче.

В этих возгласах, вернее, воплях появлялись грозные нотки, которые можно слышать на небесах лишь во время бури, а на земле – во время революции; это были истошные голоса, кричавшие:

– Он морит нас голодом! Смерть ему! На фонарь!

И тысячи других голосов, обладатели которых – а в их числе были и женщины – даже не знали, о чем идет речь, доверчиво повторяли в ожидании одного из тех спектаклей, что заставляют трепетать сердца толпы:

– Морит голодом! Смерть! На фонарь!

Внезапно Вебер ощутил сильный толчок: он влился в движение людской массы и увидел, как с улицы Каноника хлынул человеческий водопад, посреди которого бился какой-то бледный мужчина в изодранной одежде.

Это и был предмет всеобщей злобы, к нему и были обращены все эти вопли и угрозы.

От нападок толпы его защищал только один человек, только он пытался преградить путь людскому потоку.

Это был Жильбер: чувство сострадания придало ему силы десяти, двадцати, ста человек.

Кое-кто из толпы узнал его, и тут же послышались возгласы:

– Это доктор Жильбер, он патриот, друг господина Лафайета и господина Байи. Послушаем, что он скажет.

При этих словах толпа на секунду замерла – это напоминало минутное затишье между двумя порывами бури.

Вебер воспользовался наступившей паузой и стал пробираться к доктору.

Это ему удалось с большим трудом.

– Доктор Жильбер! – окликнул камердинер.

Жильбер обернулся.

– А, это вы, Вебер! – воскликнул он.

Затем знаком велел камердинеру приблизиться и вполголоса сказал:

– Ступайте, доложите королеве, что я, видимо, задержусь. Я тут пытаюсь спасти одного человека.

– О да, да! – воскликнул несчастный, услышав последние слова. – Вы ведь спасете меня, доктор, не правда ли? Скажите им, что я ни в чем не виноват! Скажите, что у меня жена беременна! Клянусь, я не прячу никакого хлеба!

Однако эти жалобы и мольбы, казалось, вновь разожгли потухший было огонь ненависти: вопли возобновились, а угрозы начали переходить в действия.

– Друзья мои! – возопил Жильбер, с нечеловеческой силой отражая атаки наиболее яростных представителей толпы. – Это такой же, как вы, француз и гражданин! Нельзя лишать человека жизни, не выслушав его. Отведите его в участок, а там будет видно.

– Правильно! – согласилось несколько человек, узнавших доктора.

– Господин Жильбер, – проговорил камердинер королевы, – продержитесь немного, а я сбегаю в участок: он отсюда в двух шагах, через пять минут уполномоченные будут здесь.

С этими словами он повернулся и мгновенно скрылся в толпе, даже не ожидая одобрения Жильбера.

Тем временем на помощь доктору пришли несколько человек, которые своими телами отгородили несчастного от яростной толпы.

Как ни хрупка была эта преграда, она какое-то время сдерживала озверевших людей, заглушавших своими воплями голос Жильбера и присоединившихся к нему добропорядочных граждан.

По счастью, минут через пять толпа пришла в движение, послышался ропот, в котором можно было различить слова:

– Уполномоченные! Из участка!

Угрозы тут же стихли, и толпа расступилась. Жаждавшие крови решающего слова пока еще не имели.

Несчастного повели в ратушу.

Он вцепился в руку доктора и ни за что не хотел ее отпускать.

Но кто же был этот человек?

Сейчас объясним.

Это был бедняга-булочник Дени Франсуа, о котором мы говорили, что он снабжает хлебцами господ из Собрания.

Этим утром в его лавочку на улице Марше-Палю вошла какая-то старуха, как раз когда он распродал шестую выпечку и начал готовить очередную партию.

Старуха спросила хлеба.

– Больше нет, – ответил Франсуа, – подождите, когда испечется следующая партия, и будете первой.

– Мне нужно сейчас, вот деньги, – настаивала старуха.

– Но ведь говорю вам: у меня все кончилось, – принялся убеждать ее булочник.

– А вот я сейчас проверю!

– Да пожалуйста, заходите, ищите, сколько вам угодно!

Старуха зашла в лавку, принялась повсюду рыться и шарить и, открыв один из шкафов, обнаружила там три черствых четырехфунтовых хлеба, которые подручные булочника оставили себе.

Она взяла один из них себе и, не уплатив, направилась к выходу, а когда булочник стал требовать деньги, стала вопить на всю улицу, что он морит людей голодом и прячет половину всей выпечки.

Подобное обвинение означало для булочника почти верную смерть.

В этот миг бывший вербовщик драгун, некий Флер д’Эпин, который выпивал в кабачке напротив, выскочил на улицу и стал своим пропитым голосом вторить старухе.

На их крик с воплями сбежались люди и, узнав, в чем дело, бросились в булочную, сметя по пути выставленную, как и у всех подобных лавочек, охрану из четырех человек, и, кроме двух черствых хлебов, обнаруженных старухой, нашли десять дюжин свежих хлебцев, оставленных для депутатов, которые заседали в расположенном в сотне шагов оттуда Архиепископском дворце.

Несчастный булочник был приговорен: уже не один, а сто, двести, тысяча голосов закричали: «Он морит нас голодом!»

Громадная толпа загремела: «На фонарь!»

В это время доктор, возвращавшийся от сына, которого он снова водворил к аббату Берардье, в коллеж Людовика Святого, увидел толпу, собирающуюся разорвать человека, и бросился ему на выручку.

Франсуа в нескольких словах рассказал ему, что произошло, и доктор, убедившись в невиновности булочника, встал на его защиту.

Тогда толпа с проклятиями набросилась на обвиняемого и защитника и повлекла их с собой, готовая в любой момент убить обоих.

Именно в эту минуту посланный королевой Вебер, очутившись на площади перед собором Парижской Богоматери, узнал Жильбера.

Мы видели, как вскоре после ухода Вебера появились стражи порядка из участка и несчастный булочник под их охраной был препровожден в ратушу.

Когда обвиняемый в окружении конвоя и взбешенной черни вошел в здание, площадь перед ним мгновенно заполнилась безработными и другими голодными беднягами из тех, что всегда готовы вмешаться в уличные беспорядки и выместить свою злобу на ком-то, кто подозревается как виновник всех их несчастий.

Едва несчастный Франсуа скрылся в открытых дверях ратуши, как крики загремели с удвоенной силой.

Людям показалось, что у них отняли принадлежащую им по праву добычу.

В толпе стали шнырять какие-то мрачные личности, твердившие вполголоса:

– За то, что он морит нас голодом, ему платит двор. Потому-то его и хотят спасти.

Слова «морит голодом» поползли среди давно не евших досыта людей, словно огонь по труту, разжигая ненависть и гнев каждого.

К несчастью, было еще довольно рано, и никого, кто мог совладать с народом, – ни Байи, ни Лафайета – в ратуше еще не было.

И появлявшиеся то тут, то там в толпе подстрекатели прекрасно это знали.

Обвиняемый все не появлялся, и в конце концов отдельные выкрики постепенно превратились в грозный неумолчный рев.

А упомянутые нами подстрекатели проскользнули тем временем в дверь, поднялись по лестнице и добрались до залы, где находился несчастный булочник, которого изо всех сил защищал Жильбер.

Между тем сбежавшиеся на шум соседи Франсуа заявили, что с самого начала революции он выказывает необычайное усердие: делает до десяти выпечек ежедневно; когда кое у кого из его собратьев кончилась мука, он снабдил их своею, а для лучшего служения народу он заимообразно пользуется еще и печью пирожника, в которой тот сушит дрова.

Короче, все их показания сводились к тому, что булочник достоин не кары, а награды.

Однако на площади, на лестнице и даже в самой зале не стихали крики «Он морит нас голодом!» и требования казнить негодяя.

Внезапно зала пришла в движение: национальные гвардейцы двойным кольцом окружили Франсуа, отгородив его таким образом от защитников. Отброшенный новоявленными судьями в сторону, Жильбер увидел, как к несчастному потянулся целый лес рук. Его схватили и поволокли, он принялся звать на помощь, но тщетно. Напрасно Жильбер силился до него добраться: толпа уже сомкнулась вокруг бедняги. Словно попавший в водоворот пловец, тот еще какое-то время пытался бороться. Жильбер видел его стиснутые руки, полные отчаяния глаза, слышал его пресекающийся голос, но через несколько секунд людская волна поглотила и накрыла его с головой.

Теперь минуты жизни булочника были сочтены.

Осыпая ударами, его стащили вниз по лестнице. Когда он оказался у выхода из ратуши, тело его представляло собой одну сплошную рану.

Он молил уже не о жизни, а о смерти.

А в те времена смерть всегда была под рукой и мгновенно являлась к тому, кто ее звал.

Не прошло и секунды, как голова несчастного Франсуа была отделена от туловища и поднята на пику.

Когда на площади раздались крики, находившиеся на лестнице и в зале мятежники поспешили наружу: им хотелось досмотреть спектакль до конца.

А что может быть любопытнее, чем человеческая голова, надетая на пику? Такого в Париже не видели с шестого октября, а теперь было уже двадцать первое.

– Ах, Бийо, Бийо, – прошептал Жильбер, бросаясь вон из залы, – как тебе повезло, что ты сейчас не в Париже!

Он пересек Гревскую площадь и двинулся берегом Сены, в то время как пика с окровавленной головой в сопровождении ревущей толпы уже колыхалась над мостом собора Парижской Богоматери; на набережной Пельтье кто-то тронул доктора за рукав.

Он поднял голову, удивленно вскрикнул и, остановившись, начал было что-то говорить, но узнанный им человек сунул ему в руку записку, приложил палец к губам и поспешил прочь, в сторону Архиепископского дворца.

Не было никакого сомнения в том, что человек этот желал сохранить инкогнито, однако какая-то торговка, взглянув на него, захлопала в ладоши и воскликнула:

– Да это же наш родной Мирабо!

– Да здравствует Мирабо! – тотчас же подхватили несколько сотен голосов. – Да здравствует защитник народа! Да здравствует оратор и патриот!

Услышав эти возгласы, задняя часть кортежа, сопровождавшего голову несчастного Франсуа, повернулась и двинулась вслед за Мирабо, так что к Архиепископскому дворцу тот подошел вместе с огромной ревущей толпой.

Это был и впрямь Мирабо: отправляясь на заседание Собрания, он встретил Жильбера и сунул ему в руку записку, которую только что написал в винном погребке, чтобы доктор передал ее по назначению.

Жильбер наскоро пробежал записку Мирабо, затем перечел еще раз, уже медленнее, после чего сунул ее в карман кафтана, кликнул извозчика и велел тому ехать в Тюильри.

Там он обнаружил, что все ворота заперты и стража усилена – это было сделано по приказу г-на Лафайета, который, узнав, что в Париже беспорядки, прежде всего озаботился безопасностью короля и королевы, а уж потом отправился на место происшествия.

Часовой, стоявший у ворот, которые выходят на улицу Лестницы, узнал Жильбера, и тот прошел во дворец.

Завидя Жильбера, г-жа Кампан, получившая приказ королевы, немедленно провела его в покои. Вебер по распоряжению Марии-Антуанетты отправился за свежими новостями.

При виде доктора у королевы вырвался изумленный возглас.

Его кафтан и жабо были изорваны в борьбе, которую доктор вел за жизнь несчастного Франсуа, на сорочке запеклось несколько капель крови.

– Государыня, – начал Жильбер, – прошу меня простить, что я являюсь перед вашим величеством в таком виде, но я и так уже задержался не по своей воле и не хотел заставлять вас ждать меня еще дольше.

– А что с этим беднягой, господин Жильбер?

– Он погиб, государыня. Его убили, буквально разорвали на куски.

– Но по крайней мере за дело?

– Нет, государыня, он был ни в чем не виновен.

– Вот вам плоды вашей революции, сударь! Сперва они уничтожали вельмож, должностных лиц, гвардейцев, а теперь уже принялись друг за друга. Но неужели этих убийц нельзя никак наказать?

– Попробуем, ваше величество, однако лучше предотвратить убийства, нежели наказывать убийц.

– Но как этого достичь, господи? Ничего иного нам с королем и не нужно.

– Ваше величество, все эти беды проистекают из сильнейшего недоверия, питаемого народом к представителям власти: поставьте во главе правительства людей, которым народ верит, и ничего подобного более не случится.

– Ну да, вы имеете в виду Мирабо и Лафайета, не так ли?

– Я надеялся, ваше величество, что вы пригласили меня для того, чтобы сообщить, что вам удалось убедить короля не противиться комбинации, которую я предложил.

– Прежде всего, доктор, – ответила королева, – хочу вам сказать, что вы впадаете, как, впрочем, и многие другие, в серьезную ошибку, полагая, что я имею влияние на короля и могу ему что-либо внушить. Это заблуждение: если кто-то и может повлиять на его величество, то это Мадам Елизавета, а не я. И вот вам доказательство: не далее как вчера король отправил одного из моих приближенных, господина де Шарни, с каким-то поручением, а я не знаю ни куда тот уехал, ни с какою целью.

– И все же, если бы ваше величество смогли преодолеть свое отвращение к господину Мирабо, я заставил бы короля согласиться со мною.

– Но позвольте, господин Жильбер, – с живостью откликнулась Мария-Антуанетта, – разве мое отвращение так уж необоснованно?

– В политике, государыня, не должно быть симпатий и антипатий, тут следует действовать в соответствии с принципами или руководствуясь соображениями выгоды, и, к стыду рода человеческого, я должен признать, что соображения выгоды гораздо надежнее любых принципов.

– Неужели, доктор, вы всерьез полагаете, что я должна довериться человеку, устроившему пятое и шестое октября и публично оскорбившему меня с ораторской трибуны?

– Поверьте, ваше величество, пятое и шестое октября устроил вовсе не Мирабо: в том, что произошло днем, виноваты голод, нужда, нищета, тогда как ночью действовала чья-то могучая и жестокая рука. Быть может, однажды и мне придется защищать вас от этой темной силы, которая преследует всех коронованных особ и раскачивает троны не только во Франции, но и во всем мире. Я в любой миг готов сложить свою жизнь к ногам ваших величеств, и это так же верно, как то, что господин Мирабо не имеет никакого касательства к тем страшным дням – о том, что народ движется к Версалю, он узнал, сидя в Собрании, вместе с другими, может быть, чуть раньше, из записки, которую ему передали.

– Неужто вы станете отрицать и то, что он оскорбил меня с трибуны, – это ведь всем известно?

– Ваше величество, господин Мирабо принадлежит к людям, которые знают себе цену и раздражаются, когда видят, что короли упрямо не желают пользоваться их услугами. Да, государыня, господин Мирабо, желая обратить на себя ваш взор, может дойти до оскорблений, поскольку предпочитает, чтобы дочь Марии Терезии, женщина и королева, бросала на него гневные взгляды, чем вовсе не желала смотреть на него.

– Итак, господин Жильбер, вы полагаете, что этот человек согласится стать на нашу сторону?

– Да он и так на нашей стороне, ваше величество. Мирабо не хочет двигаться вместе с монархией только потому, что похож на горячую лошадь, которой нужно чувствовать узду и шпоры всадника, чтобы следовать нужным путем.

– Но ведь он – человек герцога Орлеанского? Не может же он принадлежать сразу всем?

– Вот тут вы ошибаетесь, ваше величество.

– Как! Разве Мирабо не на стороне герцога Орлеанского? – удивилась королева.

– До такой степени, что, узнав об отъезде герцога в Англию вследствие угроз господина де Лафайета, он смял в руке записку господина де Лозена, в которой тот сообщал о бегстве герцога, и проговорил: «А еще утверждает, что я на его стороне!»

– Что ж, это до известной степени примиряет меня с господином Мирабо, – чуть улыбнувшись, сказала королева. – Вот если б я еще была уверена, что на него можно рассчитывать…

– Что ж тогда?

– Тогда, возможно, я пошла бы на сближение с ним охотнее, чем король.

– Ваше величество, на следующий день после того, как народ вернул вас вместе с его величеством и семейством из Версаля, я повстречал господина Мирабо…

– Опьяненного одержанной накануне победой.

– Отнюдь нет – напуганного опасностями, которым вы подвергались и еще можете подвергнуться.

– Да неужто? – с сомнением проговорила королева.

– Хотите знать, что он тогда мне сказал?

– Еще как!

– Вот его слова, они врезались мне в память, так как я надеялся, что смогу когда-нибудь повторить их вашему величеству: «Если у вас есть средство снестись с королем и королевой, убедите их, что если королевская семья не покинет Париж, то и они, и Франция погибли. У меня есть план их спасения. Вы сумеете уверить их, что они могут на меня рассчитывать?»

Королева задумалась, после чего спросила:

– Стало быть, господин Мирабо тоже считает, что нам следует уехать из Парижа?

– Тогда он так и считал.

– А разве с тех пор что-нибудь изменилось?

– Да, если верить записке, которую я получил с полчаса назад.

– От кого?

– Да от Мирабо!

– Могу я на нее взглянуть?

– Она предназначена вашему величеству.

С этими словами Жильбер достал из кармана послание.

– Извините, ваше величество, но она написана на ученической бумаге в винном погребке.

– О, пусть вас это не беспокоит: и бумага, и место, где на ней писали, вполне соответствуют нынешней политике.

Королева взяла записку и принялась читать:

Сегодняшнее событие в корне изменило ситуацию.

Из этой отрубленной головы можно извлечь большую выгоду.

Собрание испугается и потребует введения военного положения.

Г-н Мирабо сумеет поддержать это предложение и заставить проголосовать за него.

Г-н Мирабо сумеет убедить Собрание, что единственное спасение в том, чтобы исполнительная власть применила силу.

Г-н Мирабо может обрушиться на г-на Неккера за дела с продовольствием и свалить министра.

Если место правительства г-на Неккера займет правительство г-д Мирабо и Лафайета, г-н Мирабо отвечает за все.

– Но записка не подписана? – усомнилась королева.

– Но я, кажется, уже имел честь сообщить вашему величеству, что ее передал мне сам господин Мирабо.

– И что же вы обо всем этом думаете?

– По моему мнению, ваше величество, господин Мирабо совершенно прав: только предлагаемый им союз в силах спасти Францию.

– Ладно, пусть господин Мирабо передаст мне через вас записку относительно положения вещей и проект нового кабинета, и я покажу ее королю.

– И поддержите?

– Поддержу.

– А пока, в качестве первого жеста к сближению, господин Мирабо может поставить вопрос о военном положении и применении силы исполнительной властью, не правда ли?

– Разумеется, может.

– А взамен, если падение правительства Неккера станет неизбежным, министерство Лафайета и Мирабо не будет отвергнуто?

– Мною? Нет. Я хочу доказать, что готова пожертвовать своими личными пристрастиями ради блага страны. Но вы сами понимаете, ручаться за короля я не могу.

– А Месье нас в этом деле не поддержит?

– У Месье свои планы, поэтому поддерживать чужие он не станет.

– А вы, ваше величество, не знаете, в чем заключаются планы Месье?

– По-моему, он придерживается первоначального мнения господина Мирабо и считает, что король должен покинуть Париж.

– Вы позволите сказать Мирабо, что это вы просите записку о положении дел и проект министерства?

– Господин Жильбер, я предоставляю вам самому решить, как держать себя с человеком, который со вчерашнего дня нам друг, а завтра может снова стать врагом.

– О, на сей счет можете на меня положиться, ваше величество. Однако положение серьезно, времени терять нельзя: позвольте мне сейчас же отправиться в Собрание и попытаться встретиться с господином Мирабо. Если мне это удастся, через два часа у вашего величества будет ответ.

Королева в знак согласия махнула рукой. Жильбер ушел.

Через четверть часа он уже был в Собрании.

Собрание находилось в смятении по причине совершенного у его дверей убийства, жертвой которого пал в известном смысле слуга депутатов.

Депутаты сновали между трибуной, скамьями и коридором.

Один Мирабо неподвижно сидел на своем месте. Устремив взгляд на трибуну для публики, он ждал.

Когда он увидел Жильбера, его львиный лик озарила улыбка.

Доктор сделал знак, и Мирабо кивнул.

Жильбер вырвал листок из записной книжки и написал:

Ваши предложения приняты – если не обоими, то по крайней мере той, которую мы с Вами считаем наиболее влиятельной из двоих.

От Вас сегодня требуется проект министерства, завтра – записка о положении дел.

Сделайте так, чтобы исполнительная власть применила силу, и помянутая особа будет опираться на Вас.

Сложив записку в виде конверта, Жильбер надписал «Господину де Мирабо» и велел приставу отнести ее по адресу.

С трибуны, где сидел Жильбер, ему было видно, как пристав вошел в зал и, подойдя к депутату от Экса, вручил ему послание.

Мирабо прочел его с видом столь безразличным, что даже ближайший его сосед не догадался бы, что записка отвечала самым страстным его желаниям; затем с тем же безразличием Мирабо написал несколько строк на лежавшем перед ним листке, небрежно сложил его и, беззаботно вручив его приставу, проговорил:

– Передайте это тому, кто послал мне записку.

Жильбер поспешно развернул сложенный листок.

Там были следующие строки, заключавшие в себе, быть может, совершенно иное будущее Франции, если бы их суть удалось привести в исполнение:

Я буду говорить.

Завтра передам записку о положении дел.

Вот требуемый список, несколько имен можно будет изменить.

Г-н Неккер – премьер-министр…

Увидев это имя, Жильбер даже засомневался, что послание написано рукою Мирабо.

Однако, поскольку далее в скобках шло примечание, а потом и другие имена, Жильбер снова принялся за чтение:

Г-н Неккер – премьер-министр. (Его следует сделать настолько же безвластным, насколько он бездарен, но оставить, так как его любит король.)

Архиепископ Бордоский – канцлер. (Ему мы порекомендуем подбирать себе сотрудников с большой осторожностью.)

Герцог де Лианкур – военный министр. (Он отличается честью, твердостью и предан королю, что обеспечит безопасность последнего.)

Герцог де Ларошфуко – министр двора и отвечает за Париж (Туре будет за него.)

Граф де ла Марк – морской министр. (Военное министерство ему отдавать нельзя, оно должно принадлежать Лианкуру. Граф де ла Марк человек верный, решительный и исполнительный.)

Епископ Отенский[60] – министр финансов. (Он заслужил эту должность своим предложением относительно духовенства. За него будет Лаборд.)

Граф Мирабо – советник короля. Без портфеля. (Нынче нам не до щепетильности: правительство должно признать во всеуслышание, что отныне его главными помощниками будут люди нравственные, твердые и талантливые.)

Тарже – мэр Парижа. (Судейские всегда сумеют наставить его на путь истинный.)

Лафайет – советник, маршал Франции, временный главнокомандующий для переустройства армии.

Г-н де Монмореп – губернатор, герцог и пэр. (Долги его следует оплатить.)

Г-н де Сегюр (из России) – министр иностранных дел.

Г-н Мунье – заведующий королевской библиотекой.

Г-н Шапелье – министр строительства.

Внизу содержалась следующая приписка:

Сторонники Лафайета:

Министр юстиции герцог де Ларошфуко.

Министр иностранных дел епископ Отенский.

Министр финансов Ламбер, Алле или Клавьер.

Морской министр…

Сторонники королевы:

Военный или морской министр граф де ла Марк.

Председатель совета народного просвещения и образования аббат Сийес.

Хранитель королевской печати…

В приписке явно содержались варианты изменений, которым мог подвергнуться план Мирабо без ущерба для его целей[61].

Поспешно прочтя записку, Жильбер вырвал из записной книжки еще один листик, написал на нем несколько следующих строк и передал его приставу, которого перед тем попросил задержаться.

Возвращаюсь к хозяйке покоев, которые мы собираемся снять, чтобы сообщить ей условия, на коих Вы согласны заняться ремонтом означенного дома.

Как только закончится заседание, сообщите мне о его результатах. Записку отправьте ко мне домой на улицу Сент-Оноре, подле церкви Успения, напротив столярной мастерской Дюпле.

Жадная до действий и треволнений, в надежде заглушить политическими интригами свои сердечные страсти, королева нетерпеливо ждала возвращения Жильбера, слушая рассказ только что вернувшегося Вебера.

Камердинер рассказывал о развязке страшной сцены, свидетелем начала и завершения которой он оказался.

Посланный королевой узнать новости, он очутился на одном конце моста собора Парижской Богоматери как раз в ту минуту, когда на другом его конце появилось омерзительное шествие, несшее, словно знамя смерти, голову булочника Франсуа, которую – явно вспомнив ставшую уже популярной шутку, когда на Севрском мосту отрубленные головы гвардейцев были побриты и причесаны, – некий убийца-шутник украсил белым колпаком, взятым у одного из собратьев жертвы.

Какая-то молодая женщина – бледная, испуганная, с каплями пота на лице, которая, несмотря на заметную полноту, довольно быстро бежала в сторону ратуши, не одолев и трети моста, внезапно остановилась.

Женщина не могла еще разглядеть черты лица отрубленной головы, однако застыла, словно узрела голову Горгоны[62] на античном щите.

Но по мере того как голова к ней приближалась, по исказившимся чертам бедняжки было заметно, что она вовсе не обратилась в камень.

Когда жуткий трофей оказался не более чем в двадцати шагах от нее, она вскрикнула, простерла в отчаянии руки и как подкошенная рухнула на землю.

Это была жена Франсуа, на пятом месяце беременности.

Когда ее уносили, она так и не пришла в сознание.

– Господи, – прошептала королева, – что за страшный урок преподал ты своей верной слуге, дабы она знала, что при всех ее бедах есть люди много несчастнее, чем она!

В этот миг вошел Жильбер, ведомый г-жой Кампан, которая сменила Вебера у двери королевских покоев.

Он увидел перед собою не королеву, а просто женщину и мать, до глубины сердца потрясенную услышанным.

Момент был более чем благоприятным: ведь Жильбер – так, во всяком случае, ему казалось – собирался предложить средство покончить с этими страшными убийствами.

Утерев катившиеся из глаз слезы и выступивший на лбу пот, королева взяла принесенную Жильбером записку.

Но при всей важности послания Мария-Антуанетта, прежде чем приступить к чтению, обратилась к Веберу:

– Если эта несчастная не умрет, я завтра ее приму и, если она и впрямь в тягости, я буду крестной ее ребенка.

– Ах, государыня, – воскликнул Жильбер, – ну почему все французы не могут так, как я, видеть слезы, что струятся из ваших глаз, и слышать произносимые вами слова!

Королева вздрогнула. Почти с теми же словами, но не в такой критической ситуации к ней обращался и Шарни.

Она пробежала взглядом записку Мирабо, однако была слишком расстроена, чтобы сразу дать должный ответ.

– Хорошо, доктор, – проговорила Мария-Антуанетта, – оставьте мне этот листок. Я поразмыслю и завтра отвечу.

Затем, не слишком-то понимая, что делает, она протянула Жильберу руку, и тот, не скрывая удивления, почтительно взял ее и прикоснулся к ней губами.

Мы должны согласиться, что гордая Мария-Антуанетта сильно изменилась, раз дошла до того, что стала обсуждать правительство во главе с Мирабо и Лафайетом и протянула доктору Жильберу руку для поцелуя.

В семь часов вечера серокафтанный лакей передал Жильберу записку следующего содержания:

Заседание выдалось горячим.

Закон о военном положении принят.

Бюзо и Робеспьер потребовали создания Верховного суда.

Я добился, чтобы преступления против народа (это только что изобретенный нами термин) были подсудны королевскому суду в Шатле.

Я без околичностей поставил спасение Франции в зависимость от прочности королевской власти, и три четверти Собрания мне рукоплескало.

Сейчас 21 октября. Надеюсь, что после 6 октября королевская власть прошла добрый путь.

Vale et те ата[63].

Подпись внизу отсутствовала, однако почерк был тот же, что на заметках о кабинете и утренней записке, – почерк Мирабо, так что никаких сомнений возникнуть не могло.

Чтобы стала понятнее вся серьезность победы, одержанной Мирабо и, соответственно, королевской властью, представителем которой он стал, мы должны объяснить читателю, что такое Шатле.

К тому же одно из первых решений этого суда станет причиной страшной сцены на Гревской площади, происшедшей в 1790 году; сцена эта, имеющая отношение к нашему повествованию, непременно займет в нем соответственное место.

Шатле приобрел важное историческое значение как суд и тюрьма пять столетий назад, еще в XIII веке, во времена правления славного короля Людовика IX[64].

Другой король, Филипп Август[65], был несравненным строителем.

Он построил собор Парижской Богоматери – почти до конца.

Он основал больницы Троицы, Святой Екатерины и Святого Николая в Лувре.

Он замостил парижские улицы, которые были так грязны, что, как указывают хроники, исходившая от них вонь не давала славному королю постоять у окна.

Он, правда, имел могучий источник для оплаты всех своих начинаний, источник, который его преемники, увы, исчерпали, – это были евреи.

В 1189 году он поддался всеобщему безумию того времени.

Безумие это заключалось в желании отобрать Иерусалим у азиатских султанов. Объединившись с Ричардом Львиное Сердце[66], Филипп Август отправился отвоевывать Святую землю.

Однако перед отъездом, желая, чтобы парижане не теряли даром время и не имели досуга, во время коего им могло бы прийти в голову взбунтоваться против него – как бунтовали, подстрекаемые им самим, подданные и даже сыновья Генриха II Английского[67], – король оставил им план и приказал, чтобы к его возвращению он был выполнен.

План этот заключался в том, чтобы обнести столицу еще одной стеной – настоящей стеной XII века с башнями и воротами.

Это была уже третья стена, окружавшая Париж.

Инженеры, которым была поручена эта работа, понятное дело, не смогли как следует оценить размеры своей столицы, со времен Гюга Капета[68] разраставшейся весьма быстро и грозившей вскорости выйти за пределы новой стены, как она уже вышла за пределы двух предыдущих.

Короче, стеной, которая получилась довольно хлипкой, была с расчетом на будущее обнесена масса бедных деревушек – впоследствии им суждено было стать частями большого города.

При всей своей бедности каждая из этих деревушек имела собственный сеньориальный суд.

И вот все эти суды, которые и так-то бо́льшую часть времени спорили друг с другом, оказались внутри одной стены, и противоборство их достигло такого уровня, что необычная столица пришла в замешательство.

Сеньор Венсена, коему, судя по всему, пришлось из-за этих распрей солонее других, решил положить им конец.

Этим сеньором был Людовик IX.

Да будет известно как малым, так и старым, что Людовик IX, отправлявший правосудие под своим знаменитым дубом, делал это как сеньор, а не как король.

Поэтому, став королем, он повелел, чтобы решения всех этих мелких сеньориальных судов рассматривались в порядке апелляции его судом, помещавшимся в Шатле.

Таким образом, Шатле в качестве последней инстанции получил весьма большую власть.

Верховный суд находился в Шатле до тех пор, пока парламент, в свою очередь отнявший судебную власть у короля, не заявил, что сам будет рассматривать апелляции по приговорам, вынесенным Шатле.

Однако Учредительное собрание лишило парламент полномочий.

– Мы похоронили его живьем, – заметил Ламет, покидая зал заседаний.

По настоянию Мирабо к Шатле вернулась его прежняя власть, усиленная дополнительными полномочиями.

Поэтому вновь появившаяся у Верховного суда возможность рассматривать преступления против народа, да еще по законам военного времени, была действительно большой победой королевской власти.

Первым делом, которым пришлось заниматься Шатле, и было описанное нами убийство булочника Франсуа.

В день утверждения закона двое убийц Франсуа были повешены на Гревской площади только на основании того, что преступление их общеизвестно.

Третий, которым оказался уже упоминавшийся нами вербовщик Флер д’Эпин, был судим по всем правилам и по приговору Шатле разжалован и отправлен в вечность тою же дорогой, что и два его сотоварища.

Верховному суду оставалось рассмотреть два дела: дело откупщика Ожара и дело генерального инспектора швейцарцев Пьера Виктора де Безанваля.

Это были преданные двору люди, поэтому их дела поспешили передать в Шатле.

Ожар обвинялся в предоставлении средств, с помощью которых камарилья королевы уплатила в июле собравшимся на Марсовом поле войскам; Ожара почти никто не знал, его арест шуму не наделал, поэтому люди не точили на него зуб.

Шатле оправдал его без особого скандала.

Оставался Безанваль.

Это было совсем другое дело – имя этого человека пользовалось большой популярностью в самом худшем смысле этого слова.

Ведь именно Безанваль командовал швейцарцами в Версале, когда там был устроен торжественный ужин, у Бастилии и на Марсовом поле. Народ помнил, что во всех трех случаях Безанваль велел стрелять в людей, и теперь люди горели желанием ему отомстить.

В заседавший в Шатле суд полетели самые точные распоряжения: король и королева не желали, чтобы офицер был осужден на каком бы то ни было основании.

Без такой двойной защиты его было не спасти.

Сам Безанваль признал свою вину, так как после взятия Бастилии бежал; его схватили на половине дороги к границе и препроводили назад в Париж.

И теперь, когда он вошел, зал почти единодушно разразился требованиями предать его смерти.

– Безанваля на фонарь! На виселицу его! – слышалось со всех сторон.

– Тише! – кричали судебные приставы.

Наконец с большим трудом удалось водворить молчание.

Им тут же воспользовался один из присутствующих.

– Я требую, – великолепным баритоном провозгласил он, – чтобы его разрезали на тринадцать кусков и разослали по куску в каждую провинцию.

Но несмотря на тяжесть обвинения и враждебность присутствующих, Безанваль был оправдан.

Возмущенный оправдательными решениями по обоим делам, один из находившихся в зале написал на листке четыре строчки, скатал листок в шарик и кинул его председательствующему.

Тот развернул листок и прочитал следующее четверостишие:

Четверостишие было подписано.

Председательствующий поднял голову, ища глазами его автора.

Тот стоял на скамье, пытаясь жестами привлечь внимание председательствующего.

Тот взглянул на стихотворца и опустил взгляд.

Он не осмелился отдать приказ о его аресте.

Автором четверостишия был Камил Демулен – человек, который, взобравшись в саду Пале-Рояля на стул и размахивая пистолетом, призывал народ к восстанию и в качестве его символа выбрал зеленый каштановый лист.

Некто, выбиравшийся вместе с толпой из зала заседаний, – по одежде его можно было принять за простого буржуа с Болота – обратился к шедшему с ним рядом человеку, положив ему руку на плечо, хотя тот явно принадлежал к высшим классам общества:

– Доктор Жильбер, что вы думаете об этих оправдательных приговорах?

Тот, к кому были обращены эти слова, вздрогнул, взглянул на собеседника и, узнав его в лицо, как секундой раньше узнал по голосу, ответил:

– Этот вопрос нужно задать вам, учитель, а не мне, вам, которому известно все – настоящее, прошлое и будущее.

– Что ж, после того как этих двух преступников оправдали, остается лишь сказать: «Горе тому невиновному, который появится здесь третьим».

– Но почему вы полагаете, что за ними последует невинный и что он будет наказан? – осведомился Жильбер.

– По той простой причине, – с присущей ему иронией ответствовал собеседник, – что в этом мире хорошие люди обычно расплачиваются за дурных.

– Прощайте, учитель, – проговорил Жильбер, протягивая руку Калиостро. (Читатель, надеюсь, хоть тот и сказал всего несколько слов, узнал великого скептика.)

– А почему «прощайте»?

– Потому что у меня дела, – с улыбкой отозвался Жильбер.

– Свидание?

– Вот именно.

– С кем же? С Мирабо, Лафайетом или королевой?

Жильбер остановился и с тревогой посмотрел на Калиостро.

– А вам известно, что порою вы меня пугаете? – спросил он.

– А должен бы, напротив, вселять в вас уверенность.

– Почему же?

– Разве я вам не друг?

– Надеюсь.

– Можете в этом не сомневаться. А если вам нужно доказательство…

– Да?

– Пойдемте со мной, и я расскажу вам о ваших переговорах, которые вы считаете тайными, такие подробности, каких не знаете даже вы, хотя вам кажется, что вы держите в руках все нити.

– Послушайте, – ответил Жильбер, – быть может, вы хотите подшутить надо мной с помощью какого-нибудь колдовства, но это не важно: мы вступили на столь опасный путь, что я согласен, чтобы меня просветил кто угодно, пусть даже сам Сатана. Ведите, я готов идти за вами, куда вам заблагорассудится.

– О, не беспокойтесь, это недалеко, да и место вам прекрасно известно. Только позвольте, я найму вот этого извозчика – в такой одежде я не мог воспользоваться собственным выездом.

С этими словами Калиостро подозвал извозчика, ехавшего по другой стороне набережной.

Экипаж подъехал, и спутники уселись.

– И куда ж вас отвезти, господа хорошие? – осведомился извозчик у Калиостро, поскольку догадался, что тот хотя и был одет проще, нежели его спутник, но раз подозвал его, то должен и сказать, куда ехать.

– Сам знаешь куда, – ответил Калиостро, сопровождая свои слова масонским знаком.

Извозчик изумленно вгляделся в Бальзамо и, сделав ответный знак, проговорил:

– Извините меня, ваша светлость, не признал.

– А я вот признал, – жестко и надменно ответил Бальзамо. – При всей их многочисленности, я запоминаю своих подданных с первого взгляда.

Извозчик захлопнул дверцу, забрался на козлы и погнал лошадей галопом по лабиринту улочек, ведущих от Шатле к бульвару Жен-мироносиц; там он направился в сторону Бастилии и остановился на углу улицы Сен-Клод.

Едва карета стала, как дверца ее тут же распахнулась, что свидетельствовало о почтении и усердии возницы.

Калиостро кивнул Жильберу, чтобы тот вылез первым, вышел вслед за ним и спросил у извозчика:

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Да, ваша светлость, – ответил извозчик, – я должен был сегодня вечером явиться к вам с докладом, если не встречу в течение дня.

– Ну так говори.

– То, что я должен сказать вашей светлости, не предназначено для ушей непосвященных.

– Нет, – с улыбкой возразил Калиостро, – тот, кто нас слушает, к ним не относится.

Жильберу ничего не оставалось, как скромно отойти в сторонку.

Однако он не мог удержаться, чтобы краем глаза не поглядывать на собеседников и краем уха не прислушиваться к их разговору.

Он заметил, что во время рассказа извозчика по лицу Бальзамо блуждала слабая улыбка.

До него донеслись два имени: Месье и Фаврас. Когда доклад был закончен, Калиостро извлек из кармана двойной луидор и протянул его извозчику.

Однако тот отрицательно покачал головой.

– Вашей светлости прекрасно известно, – проговорил он, – что верховной ложей нам запрещено брать деньги за сообщаемые сведения.

– Но я плачу тебе не за сведения, – возразил Бальзамо, – а за то, что ты нас отвез сюда.

– В таком случае согласен, – не стал упрямиться извозчик и, взяв монету, добавил: – Благодарю, ваша светлость, теперь мой день окончен.

Он легко вспрыгнул на козлы и пустил лошадей рысью, пощелкивая кнутом и оставив Жильбера удивляться увиденному и услышанному.

– Ну, доктор, – проговорил Калиостро, который уже несколько секунд назад распахнул дверь перед задумавшимся Жильбером, – идете вы или нет?

– Иду, иду, простите меня, – вышел из оцепенения Жильбер.

С этими словами он переступил через порог, покачиваясь от изумления, словно пьяный.

Однако мы знаем, что Жильбер отличался большой силой воли: идя просторным и пустынным двором, он взял себя в руки и по ступенькам крыльца поднялся шагом настолько же твердым, насколько неуверенно пересекал порог.

Дом, куда он входил, был уже известен ему по визиту, который он нанес сюда в пору своей жизни, оставившую у него в сердце неизгладимый след.

В прихожей его встретил все тот же слуга-немец, который открывал ему дверь шестнадцать лет назад; он стоял на том же месте и был одет все в ту же ливрею, разве что – так же, как и сам Жильбер, и граф, и даже прихожая, – постарел на шестнадцать лет.

Фриц – мы помним, что почтенный слуга носил именно это имя, – Фриц с первого взгляда догадался, куда его хозяин желает пригласить Жильбера, и, проворно открыв одну за другой две двери, замер на пороге третьей в ожидании дальнейших распоряжений.

Эта третья дверь вела в гостиную.

Калиостро жестом пригласил Жильбера войти и кивком головы отпустил Фрица, добавив по-немецки:

– До нового распоряжения меня ни для кого нет дома.

Затем он обратился к Жильберу:

– Я говорю со слугою по-немецки не потому, что хотел, чтобы вы не поняли, – мне известно, что вы знаете этот язык, – просто Фриц уроженец Тироля и по-французски понимает скверно. Но садитесь же, милый доктор, я всецело в вашем распоряжении.

Жильбер не удержался и осмотрелся вокруг; глаза его перебегали с мебели на украшавшие гостиную картины, и один за другим он припоминал каждый из предметов обстановки.

Гостиная выглядела точно так же, как и прежде: на стенах висели те же восемь картин мастеров кисти; на креслах, обтянутых китайским шелком вишневого цвета, все так же сверкали вытканные золотом цветы, поблескивая в полусвете, пробивавшемся сквозь толстые шторы; большой стол работы Буля стоял на своем месте, простенки между окнами все так же были украшены одноногими столиками, уставленными севрским фарфором.

Жильбер вздохнул и уронил голову на руки. Минутное любопытство уступило место воспоминаниям.

Калиостро смотрел на Жильбера взглядом, каким Мефистофель смотрел на Фауста, когда немецкий философ имел неосторожность погрузиться при нем в мечты.

Внезапно пронзительным голосом он осведомился:

– Похоже, милый доктор, вы узнаёте эту гостиную?

– Да, – ответил Жильбер, – узнаю, и она напоминает мне, что я кое-что вам должен.

– Полноте!

– Ей-ей, – как бы размышляя вслух, продолжал Жильбер, – вы необыкновенный человек, и, если бы разум позволял мне поверить в волшебные чудеса, о которых повествуют средневековые поэты и хроникеры, я был бы готов считать вас колдуном вроде Мерлина или алхимиком вроде Никола Фламеля[69].

– Верно, для всех так оно и есть, но только не для вас, Жильбер. Я никогда не пытался пустить вам пыль в глаза колдовскими уловками. Вы сами знаете, я всегда заставлял вас проникнуть в самую глубину вещей, и если вы видели, как по моему повелению из бездн поднималась истина, которая была несколько более приукрашена, чем обычно, то это говорит лишь о том, что я, как истый сицилиец, испытываю слабость ко всякого рода мишуре.

– Но вы же помните, граф, что именно здесь вы дали сто тысяч экю бедному оборванному мальчишке, причем с такою же легкостью, с какою я подал нищему монетку в одно су.

– Вы забываете кое о чем из ряда вон выходящем, Жильбер, – серьезно возразил Калиостро. – Ведь этот оборванный мальчишка сам принес мне эти сто тысяч экю за вычетом каких-то двух луидоров, на которые он купил себе платье.

– Мальчишка был всего-навсего честен, а вот вы проявили истинную щедрость.

– А кто вам сказал, Жильбер, что быть щедрым труднее, чем честным, что проще вернуть одолженные сто тысяч экю, когда у вас в кармане нет ни су, чем расстаться с ними, когда вы владеете миллионами?

– Наверное, вы правы, – согласился Жильбер.

– К тому же все зависит от расположения духа, в котором человек пребывает. Тогда меня только что постигла страшная беда, Жильбер, мне все опротивело, и потребуй вы, чтобы я отдал вам жизнь, я – да простит меня Господь! – подарил бы ее вам точно так же, как эти сто тысяч.

– Стало быть, беды не обходят вас стороной, как и всех остальных людей? – с удивлением взглянув на Калиостро, спросил Жильбер.

Калиостро тяжело вздохнул:

– Вы говорите о воспоминаниях, навеваемых вам этой гостиной. Заговори я о своих воспоминаниях… Но нет, лучше не надо, иначе к концу повествования волосы мои окончательно поседеют. Побеседуем о чем-нибудь другом и предоставим тому, что было, спать в саване забвения, в гробнице прошлого. Поговорим о настоящем, даже о будущем, если угодно.

– Граф, только что вы сами возвратили меня к действительности и отреклись при мне от шарлатанства, а теперь я слышу от вас это громкое слово – «будущее»! Можно подумать, что оно у вас в руках, что вы умеете читать его не поддающиеся расшифровке иероглифы!

– Вы забываете об одном – в моем распоряжении находится больше средств, чем у простых людей, поэтому нет ничего удивительного, что я вижу зорче и дальше, чем они.

– Слова, опять слова, граф!

– Не забывайте и о фактах, доктор.

– Что поделать, если мой разум отказывается в них верить.

– Помните философа, который отрицал движение?

– Помню.

– И что же сделал его противник?

– Прошелся перед ним…[70] Что ж, идите, я на вас смотрю, вернее, говорите, я вас слушаю.

– Да, за этим мы сюда и пришли, но потеряли уже много времени на другое. Скажите, доктор, как обстоят дела с нашим коалиционным кабинетом?

– Коалиционным кабинетом?

– Да, кабинетом Мирабо – Лафайета?

– А никак: просто до вас, как и до многих других, дошли какие-то смутные толки, и теперь вы хотите узнать у меня, насколько они соответствуют истине.

– Доктор, вы – воплощенное сомнение, но – и это самое ужасное – вы сомневаетесь не потому, что не верите, а потому, что не желаете верить. Значит, я должен рассказать вам то, что вам известно не хуже моего? Будь по-вашему. А потом я расскажу вам то, что мне известно лучше, чем вам.

– Я вас слушаю, граф.

– Две недели назад вы сказали королю, что Мирабо – единственный человек, способный спасти монархию. В тот день – припоминаете? – уходя от короля, вы столкнулись с господином де Фаврасом.

– Это доказывает лишь, что тогда он еще не был повешен, – со смехом отозвался Жильбер.

– Как вы торопливы, доктор! Я и не знал, что вы так жестоки. Дайте бедняге еще несколько дней: я сделал предсказание шестого октября, сейчас у нас шестое ноября, так что прошел всего месяц. Чтобы его душа рассталась с телом, вы должны дать ей по крайней мере такой же срок, какой дают жильцу, чтобы съехать с квартиры, – три месяца. Но, как я уже заметил, доктор, вы все время уводите меня в сторону.

– Возвращайтесь же на прямую дорогу, граф, я с удовольствием последую за вами.

– Итак, вы говорили королю о господине Мирабо как о единственном человеке, способном спасти монархию.

– Да, таково мое мнение, граф, потому-то я и предложил королю эту комбинацию.

– Я тоже придерживаюсь этого мнения, доктор, и потому-то предложенная вами комбинация провалится.

– Провалится?

– Несомненно. Вы же прекрасно знаете, что я не желаю спасения монархии.

– Продолжайте.

– Король, которого ваши слова заставили призадуматься, – простите, но я вынужден начать издалека, чтобы доказать вам, что и стадия переговоров мне тоже известна, – так вот, король призадумался и обсудил предлагаемую вами комбинацию с королевой. К великому изумлению людей поверхностных – а великая болтунья по имени История выскажет вслух все то, о чем мы говорим здесь шепотом, – королева отнеслась к вашему плану благосклоннее, чем король. Она пригласила вас, обсудила с вами все за и против и в конце концов поручила вам снестись с Мирабо. Все правильно, доктор? – подытожил Калиостро, глядя Жильберу прямо в глаза.

– Должен признать, граф, что пока вы ни разу не сбились с правильного пути.

– А после этого, господин гордец, вы удалились в совершенном восторге, поскольку были убеждены, что подобное обращение августейших особ следует приписать вашей железной логике и неопровержимым доводам.

Услышав в голосе Калиостро иронию, Жильбер невольно прикусил губу.

– А чему следует приписать их обращение, если не моей логике и доводам? Ответьте же, граф: я изучаю душу с тем же интересом, что и тело, а поскольку вы изобрели средство, с помощью которого можете читать в умах королей, то дайте мне, граф, этот чудесный телескоп – просто бесчеловечно никому не позволять им пользоваться.

– Я уже говорил, что от вас, доктор, у меня нет секретов. Поэтому я уступаю вашему желанию и вручаю вам свой телескоп – смотрите в него с любого конца и получайте какое вам угодно изображение, увеличенное или уменьшенное. Итак, королева уступила по двум причинам: во-первых, потому, что накануне она испытала сильное сердечное горе и возможность завязать интригу означает для нее хоть небольшое, но развлечение. А во-вторых, королева – женщина, и когда ей говорят, что Мирабо – лев, тигр, медведь, она не может не потешить свое самолюбие и не попытаться приручить столь грозного зверя. Она сказала себе: «Будет любопытно заставить ползать у моих ног человека, который меня ненавидит, заставить принести публичное покаяние оратора, который оскорбил меня. Я увижу его на коленях, и это будет моею местью, а если из этого коленопреклонения к тому же выйдет что-нибудь доброе для Франции и монархии – тем лучше!» Но сами понимаете, последняя ее мысль была вторичной.

– Вы основываете свои выводы на предположениях, граф, а ведь обещали убедить меня с помощью фактов.

– Вы отказываетесь от моего телескопа, значит оставим его в покое и перейдем к вещам материальным, к тому, что видно невооруженным глазом, к долгам господина Мирабо например. Да, уж их-то можно разглядеть и без телескопа!

– Что ж, граф, вот вам случай еще раз продемонстрировать свою щедрость.

– Заплатив долги господина Мирабо?

– А почему бы нет? Заплатили же вы когда-то долги кардинала де Рогана!

– Ах, не надо попрекать меня этой сделкой, она оказалась чуть ли не самой выгодной.

– И что же она вам принесла?

– Дело с ожерельем… по-моему, очень милое. За подобную цену я готов заплатить долги господина Мирабо. Но вы же знаете, что сейчас он рассчитывает вовсе не на меня, а на будущего генералиссимуса Лафайета, который заставляет его ходить на задних лапках ради каких-то жалких пятидесяти тысяч франков, словно пса, коего дразнят миндальным печеньем, а потом оставляют с носом.

– Да что вы, граф!

– Бедняга Мирабо! Как дураки и хлыщи, с которыми ему приходится иметь дело, заставляют этого талантливого человека расплачиваться за ошибки молодости! Конечно, все это предопределено Провидением и Господь вынужден прибегать ко вполне человеческим средствам. «Мирабо безнравствен!» – говорил Месье, бессильный сам что-либо сделать. «Мирабо – мот!» – говорит граф д’Артуа, чей брат трижды выплачивал его долги. Несчастный талант! Да, возможно, ты и спас бы монархию, но ей не суждено быть спасенной. «Мирабо – чудовищный болтун!» – говорит Ривароль. «Мирабо – прощелыга!» – говорит Мабли. «Мирабо – сумасброд!» – говорит ла Пуль. «Мирабо – злодей!» – говорит Гийерми. «Мирабо – убийца!» – говорит аббат Мори. «Мирабо – конченый человек!» – говорит Тарже. «Мирабо – живой труп!» – говорит Дюпор. «Мирабо – оратор, который чаще слышит шиканье, а не рукоплескания!» – говорит Пельтье. «У Мирабо душа больна оспой!» – говорит Шансене. «Мирабо следует отправить на галеры!» – говорит Ламбеск[71]. «Мирабо нужно повесить!» – говорит Марат. А умри завтра Мирабо, народ примется воздавать ему почести, и все эти карлики, которых он на голову выше и которых подавляет, пока жив, пойдут вслед за его гробом, вопия: «Бедная Франция, потерявшая своего трибуна! Бедная монархия, потерявшая свою опору!»

– Неужто вы хотите предсказать мне и смерть Мирабо тоже? – чуть ли не в ужасе воскликнул Жильбер.

– А вы рассудите чистосердечно, доктор: неужто вы можете посулить долгую жизнь этому человеку с его огненной кровью, бешеным сердцем и неистовым талантом? Неужто вы думаете, что его силы, какими громадными бы они ни были, в конце концов не иссякнут в вечной борьбе с посредственностью? Он взвалил на себя сизифов труд. Разве в течение последних двух лет его не клеймят постоянно словом «безнравственность»? Всякий раз, когда после невиданных усилий он, казалось бы, уже вкатил свой камень на вершину горы, это слово вновь падает на него, еще более тяжкое, чем прежде. Что, по-вашему, наговорили королю, который уже почти согласился с королевой насчет того, что Мирабо может стать премьер-министром? «Ах, ваше величество, Париж будет роптать на него за безнравственность, Франция будет роптать на него за безнравственность, вся Европа будет роптать на него за безнравственность!» Можно подумать, что Господь отливал великих людей в той же форме, что и простых смертных! Можно подумать, что, наградив их недюжинными достоинствами, он вместе с тем не усугубил их пороки! Жильбер, вы и еще несколько умных людей выбьетесь из сил, делая Мирабо министром, то есть помогая ему занять должность, которую занимали простак Тюрго, педант Неккер, хлыщ Калонн, атеист де Бриенн, и Мирабо все равно не станет министром, потому что у него сто тысяч франков долга, которые были бы уплачены, родись он сыном простого откупщика, и потому что он был приговорен к смерти за то, что увел жену от какого-то старого идиота, а та в результате повесилась из-за некоего красавчика-капитана! В какую комедию вылилась эта человеческая трагедия! И как бы я плакал, если бы не видел смешной стороны всего этого!

– Но какое предсказание вы все же сделаете? – спросил Жильбер, который, одобряя полет мысли Калиостро в страну воображаемого, был озабочен прежде всего тем, какие тот сделает выводы.

– Говорю вам, – присущим ему одному пророческим и не допускающим возражений тоном повторил Калиостро, – говорю вам, что Мирабо, этот талант, этот государственный муж, этот большой оратор, кончит свою жизнь, так и не добравшись до должности, которую на его месте занял бы любой другой, – я имею в виду кресло министра. Ах, как славно защищает человека посредственность, дорогой мой Жильбер!

– Выходит, король будет против? – осведомился тот.

– Да ему этого страшно не хочется, черт возьми! Он будет спорить с королевой, которой уже почти дал слово. Вам ведь известно, что политика короля заключена в слове «почти»: он почти за Конституцию, почти философ, почти популярен и даже почти тонок, когда следует советам Месье. Сходите завтра в Собрание, милый доктор, и вы увидите, что там произойдет.

– А сейчас вы не могли бы мне это сказать?

– Не хочу лишать вас приятной неожиданности.

– Но до завтра еще так долго!

– Тогда поступим еще лучше. Сейчас пять, через час открывается Якобинский клуб. Господа якобинцы, знаете ли, пташки вечерние. Вы состоите в их обществе?

– Нет. Благодаря Камилу Демулену и Дантону меня приняли в Клуб кордельеров.

– Ну так вот, как я говорил, через час откроется Якобинский клуб. Общество это довольно разношерстное, и вы не будете чувствовать там себя не на месте, пусть это вас не тревожит. Мы с вами пообедаем, потом возьмем извозчика и велим отвезти себя на улицу Сент-Оноре, а выйдя из бывшего монастыря, вы будете знать все. К тому же, имея в своем распоряжении двенадцать часов, вы, может быть, сумеете парировать готовящийся удар.

– Как! Вы обедаете в пять часов? – удивился Жильбер.

– Ровно в пять. Я – предтеча во всем: через десять лет во Франции будут есть два раза в день – в десять утра завтракать и в шесть вечера ужинать.

– И что же послужит причиною такого изменения привычек?

– Голод, мой дорогой.

– Нет, вы и впрямь пророк зла!

– Ошибаетесь: ведь я предрекаю вам недурной обед.

– Стало быть, у вас будут гости?

– Нет, я совершенно один, но вы же знаете, что говаривал античный гастроном: «Лукулл обедает у Лукулла».

– Кушать подано, – объявил лакей, распахивая двери в столовую, где в ярком свете Жильбер увидел роскошный и обильный стол.

– Пойдемте же, господин пифагореец, – проговорил Калиостро и взял Жильбера под руку. – От одного раза ваши привычки не переменятся.

Жильбер последовал за чародеем, покоренный магией его слов и влекомый надеждой, что во время застольной беседы блеснет хоть лучик света, который поможет ему выбрать путь среди окружающей его кромешной тьмы.

Через два часа после описанного нами разговора карета без ливрейных лакеев и гербов на дверцах остановилась у паперти церкви Святого Роха, чей фасад еще не был тогда обезображен картечью тринадцатого вандемьера[72].

Из кареты вылезли двое мужчин в черном платье, в какое одевались в те времена представители третьего сословия, и в желтоватом свете фонарей, кое-где разгонявших туман улицы Сент-Оноре, влившись в людской поток, по правой стороне улицы дошли до небольшой двери монастыря доминиканцев.

Поскольку наши читатели, скорее всего, догадались, что этими мужчинами были доктор Жильбер и граф Калиостро, или, как он тогда именовал себя, банкир Дзанноне, нам нет нужды объяснять, почему они остановились перед этой дверью – она ведь была целью их поездки.

Впрочем, как мы уже отмечали, двоим новоприбывшим оставалось лишь следовать вместе с толпой: людей в этом направлении двигалось великое множество.

– Вы хотите пройти в неф или просто займете место на трибуне? – осведомился у Жильбера Калиостро.

– Мне казалось, – отозвался Жильбер, – что в нефе имеют право находиться только члены общества.

– Это так, но разве я не состою во всех обществах? – со смехом возразил Калиостро. – А коли так, то и мои друзья тоже. Вот вам входной билет, если хотите, а мне достаточно будет шепнуть одно словечко.

– В нас распознают чужаков и выставят вон, – засомневался Жильбер.

– Во-первых, милый доктор, я хочу сказать вам кое-что, чего вы, по-видимому, не знаете: основанное три месяца назад, Общество якобинцев насчитывает по всей Франции почти шестьдесят тысяч членов, а к концу года будет насчитывать все четыреста тысяч. Кроме того, мой дорогой, – улыбнувшись, добавил Калиостро, – именно здесь и помещается Восточная ложа, средоточие всех тайных обществ, а вовсе не у этого остолопа Фоше, как полагают многие. Поэтому если вы не имеете права войти сюда как якобинец, то как розенкрейцер[73] вы просто обязаны это сделать.

– Это не имеет значения, – ответил Жильбер, – я предпочитаю сесть на трибуну. Оттуда нам будет видно все собрание, и если на нем появится какая-нибудь нынешняя или будущая знаменитость, вы мне ее покажете.

– Тогда пойдемте на трибуну, – согласился Калиостро.

С этими словами он свернул направо и стал подниматься по деревянной лестнице на импровизированные трибуны.

Народу там было полно, однако стоило Калиостро, обратившись к двум первым попавшимся людям, сидевшим спереди, что-то сказать вполголоса и сделать какой-то знак, как те, словно были заранее посланы, чтобы занять места для него и доктора, встали и ушли.

Двое вновь прибывших уселись.

Заседание еще не началось; участники собрания беспорядочно толпились в нефе: кто беседовал, кто прогуливался, с трудом протискиваясь среди коллег, кто в одиночестве размышлял, сидя на скамье или прислонившись к массивной стене.

Тусклый свет лился полосами из редких светильников на эту толпу, причем узнать человека можно было лишь тогда, тогда его лицо или фигура попадали под эти неверные лучи.

Но несмотря на полумрак, даже не возникало никаких сомнений в том, что здесь собрались аристократы. Расшитые кафтаны и мундиры пехотных и морских офицеров искрились в толпе золотыми и серебряными блестками.

В те времена ни рабочий, ни человек из народа, ни даже буржуа не придавали демократичности этому высокому собранию.

Под главной залой для низших слоев общества была устроена еще одна. Открывалась эта зала в другие часы, чтобы народ и аристократия не толкали друг друга локтями. Для просвещения простых людей было основано другое, сопутствующее первому общество.

Задачей его членов было разъяснять людям конституцию и растолковывать им права человека.

Что же до собственно якобинцев, то, как мы уже отметили, в их число входили в ту пору военные, аристократы, люди умственного труда, и в первую очередь литераторы, художники и артисты.

Больше всего там было литераторов и людей искусства.

Из литераторов это были Лагарп, автор «Мелании»; Шенье, автор «Карла IX»; Андрие, автор «Ветреников», который тогда, в тридцатилетнем возрасте, подавал такие же надежды, как и в семидесятилетнем, но так и умер, не оправдав их; Седен, бывший каменотес и протеже королевы, как и большинство якобинцев, роялист в душе; Шамфор, поэт-лауреат, бывший секретарь принца Конде и чтец Мадам Елизаветы; Лакло, приверженец герцога Орлеанского и автор «Опасных связей», который находился здесь вместо своего патрона и имел задачу, смотря по обстоятельствам, или напоминать о нем его друзьям, или заставлять забывать о нем его врагов.

Из людей искусства это был прежде всего Тальма, уроженец Рима, который своей ролью Тита еще сделает революцию и благодаря которому люди начнут коротко обрезать волосы[74], точно так же как благодаря его коллеге по обществу Колло д’Эрбуа им позже будут отрезать головы; это и Давид, еще обдумывающий «Леонида» и «Сабинянок», Давид, который уже сделал набросок большой картины «Клятва в зале для игры в мяч» и, быть может, только что купил кисть, которой он напишет свое самое прекрасное и вместе с тем отталкивающее полотно «Смерть Марата»; это и Верне, два года назад принятый в Академию за картину «Триумф Павла Эмилия», который забавляется, рисуя лошадей и собак, и не подозревает, что в нескольких шагах от него, рядом с Тальма, сидит молодой корсиканский лейтенант с гладко зачесанными ненапудренными волосами, еще не ведающий о том, что даст ему пищу для пяти самых лучших его картин, на коих будет изображен переход через Сен-Бернар, а также битвы при Риволи, Маренго, Аустерлице и Ваграме; это Ларив, последователь декламационной школы, который еще не видит в Тальма своего соперника и предпочитает Вольтера Корнелю и Беллуа Расину; это Лаис, певец, прославивший оперу партиями Купца в «Караване», Консула в «Траяне» и Цинны в «Весталке»; это, наконец, Лафайет, Ламет, Дюпор, Сийес, Туре, Шапелье, Рабо-Сен-Этьен, Ланжюине, Монлозье; среди них с видом подстрекателя и держа нос по ветру, с лицом, выражающим самодовольство, сидел Барнав[75], депутат от Гренобля, которого люди недалекие считали соперником Мирабо и которого Мирабо смешивал с грязью всякий раз, когда изволил наступить на него.

Жильбер неспешно оглядел блистательное собрание, узнал каждого и, оценив в уме, на что способен каждый, не смог прийти к утешительным выводам.

И все же это скопище роялистов его немного успокоило.

– В сущности, – внезапно обратился он к Калиостро, – кто здесь, по вашему мнению, и впрямь настроен против королевской власти?

– А как вы хотите, чтобы я смотрел: глазами заурядного человека, глазами господина Неккера и аббата Мори или своими собственными?

– Вашими собственными, – ответил Жильбер. – Ведь вы смотрите глазами чародея, разве не так?

– Что ж, таких людей тут двое.

– Ну, на четыреста человек это немного.

– Вполне достаточно, если один из них станет убийцей Людовика Шестнадцатого, а другой – его преемником.

Жильбер вздрогнул и прошептал:

– Стало быть, здесь присутствуют будущий Брут и будущий Цезарь?

– Ни более ни менее, милый доктор.

– Вы мне их покажете, не так ли, граф? – недоверчиво улыбнувшись, проговорил Жильбер.

– Эх ты, пророк с бельмами на глазах![76] – вполголоса сказал Калиостро. – Я сделаю даже лучше – ты сможешь прикоснуться к ним пальцем. С которого начнем?

– Думаю, что с ниспровергателя: я весьма чту хронологический порядок. Посмотрим сперва на Брута.

– Ты ведь знаешь, – увлеченный порывом вдохновения, заговорил Калиостро, – что для достижения одной и той же цели люди пользуются совершенно разными средствами? Наш Брут вовсе не похож на того, античного.

– Тем более было бы любопытно на него взглянуть.

– Что ж, смотри – вот он! – сказал Калиостро.

С этими словами он указал на человека, который сидел, прислонившись к кафедре; вся его фигура находилась в тени, освещено было лишь лицо.

Оно отличалось невероятной бледностью, и казалось, что голова этого человека, словно в древние времена проскрипций[77], отрублена и просто прибита к трибуне.

На лице жили одни глаза: с выражением ненависти и презрения, с выражением гадюки, знающей, что в зубах у нее таится смертельный яд, они неотрывно следили за шумным и многословным Барнавом.

По телу Жильбера пробежала дрожь.

– Хорошо, что вы предупредили меня, – проговорил он, – этот человек не похож ни на Брута, ни даже на Кромвеля.

– Верно, – согласился Калиостро, – но, пожалуй, он скорее похож на Кассия. Вспомните, мой дорогой, что говорил Цезарь: «Я не боюсь жирных людей, проводящих дни за столом, а ночи в оргиях, нет, я боюсь тощих и бледных мечтателей».

– Тот, кого вы мне показали, вполне соответствует описанию Цезаря.

– Вы его не знаете? – осведомился Калиостро.

– Пожалуй, знаю, – внимательно вглядевшись, признал Жильбер, – вернее, видел его среди членов Национального собрания.

– Правильно!

– Он один из самых вялых и многословных левых ораторов.

– Правильно.

– Которого никто не слушает.

– Правильно.

– Адвокатишка из Арраса по имени Максимильен Робеспьер, не так ли?

– Совершенно верно. Итак, вглядитесь повнимательнее в его лицо.

– Вгляделся.

– И что скажете?

– Граф, но я же не Лафатер[78].

– Однако вы его ученик.

– Я вижу выражение ненависти, какую испытывает посредственность к таланту.

– Значит, вы о нем такого же мнения, как и все… Да, его слабый и порой неприятный голос, высохшая и печальная физиономия, желтая пергаментная кожа, словно приклеенная к черепу, остекленевший взгляд, в котором порой вспыхивает зеленоватое пламя, впрочем тут же гаснущее, постоянная напряженность мышц и голоса, натянутое лицо, утомляющее своей неподвижностью, неизменный бледно-зеленый фрак, единственный, потертый и тщательно вычищенный, – да, я понимаю, все это не может произвести сильного впечатления на столь богатое ораторами собрание, которое имеет право привередничать, постоянно сталкиваясь то с львиным рыком Мирабо, то с наглым самодовольством Барнава, то с колкими репликами аббата Мори, то с горячностью Казалеса, то с логикой Сийеса; но вот этого оратора никто не упрекнет в безнравственности, как Мирабо, этот человек благопристойный, не отступающий от принципов и отходящий от закона только затем, чтобы сменить его новоизобретенным.

– Но что же он такое, этот Робеспьер? – не вытерпел Жильбер.

– Ты прямо как какой-нибудь аристократ семнадцатого века! «Что он такое, этот Кромвель? – поинтересовался граф Страффорд, которому протектор впоследствии отрубит голову. – Кажется, торговец пивом».

– Вы хотите сказать, что моя голова подвергается такому же риску, как голова сэра Томаса Уэнтуорта?[79] – спросил Жильбер, тщетно пытаясь выдавить улыбку.

– Кто знает? – отозвался Калиостро.

– Тогда мне тем более нужно узнать, что это за человек, – сказал доктор.

– Что за человек Робеспьер? Пожалуй, во Франции это никому, кроме меня, не известно. Мне нравится знать, откуда берутся люди, избранные роком: это помогает мне догадываться, куда они движутся. Семейство Робеспьеров родом из Ирландии. Быть может, их предки жили в тех ирландских колониях, чьи жители в шестнадцатом веке стали заполнять монастыри и семинарии нашего северного побережья; там отцы иезуиты сделали из них въедливых спорщиков – такое воспитание они давали всем ученикам; из поколения в поколение Робеспьеры были нотариусами. Одна из ветвей семейства, из которой и происходит наш герой, осела в Аррасе – средоточии дворянства и духовенства, как вам известно. В этом городе было два сеньора, вернее, короля: аббат Сен-Вааст и епископ Аррасский, чей дворец отбрасывал тень на полгорода. Тот, кого вы сейчас видите перед собой, родился в Аррасе в тысяча семьсот пятьдесят восьмом году. Что он делал ребенком, молодым человеком и что он делает сейчас, я расскажу вам в двух словах, а что он будет делать, я уже поведал, причем вам одному. В семье у них было четверо детей. Будучи адвокатом и поверенным дома д’Артуа, отец семейства остался вдовцом; он впал в грусть, перестал вести судебные дела, уехал куда-то, чтобы развлечься, и больше не вернулся. В одиннадцать лет старший сын – вот этот самый – стал в свою очередь главой семейства, ответственным за другого брата и двух сестер, и, как это ни странно, понял в столь нежном возрасте свою задачу и мгновенно сделался мужчиной. За двадцать четыре часа он превратился в человека, которого вы видите: лицо его хоть изредка, но озаряется улыбкой, сердце же не смеется никогда. В коллеже он был первым учеником. Для него удалось выхлопотать стипендию у аббата Сен-Вааста, и его послали учиться в коллеж Людовика Святого. В Париж Робеспьер приехал один как перст, имея в кармане рекомендацию к канонику собора Парижской Богоматери, который через год скончался. Примерно в то же время в Аррасе умерла его младшая, самая любимая сестра. Тень иезуитов, которых к тому времени изгнали из Франции, еще витала в стенах коллежа Людовика Святого. Вы же знаете это здание, где теперь растет ваш юный Себастьен; его дворы, мрачные и глубокие, словно в Бастилии, могут лишить румянца даже самые свежие лица, и бледное лицо молодого Робеспьера сделалось мертвенным. Другие дети время от времени выходили за стены коллежа, для них в году были и воскресенья, и праздники, но для сироты-стипендиата, не имевшего покровителей, все дни были одинаковы. В то время как другие вдыхали воздух семьи, он дышал воздухом одиночества, печали и скуки, а эта вредная атмосфера разжигает в сердце зависть и ненависть и иссушает душу. Ребенок увял в ней и превратился в бесцветного молодого человека. Когда-нибудь никто не поверит, что есть портрет Робеспьера, где ему двадцать четыре года: он стоит с розой в одной руке, а в другой, приложенной к груди, держит ленту с девизом: «Все для моей подруги!»

Жильбер взглянул на Робеспьера и печально улыбнулся.

– Правда, – продолжал Калиостро, – когда он взял себе этот девиз и заказал описанный мною портрет, его барышня поклялась, что судьба никогда их не разлучит, он тоже дал такую клятву и был полон решимости не отступить от нее. Но, вернувшись из трехмесячного путешествия, он нашел ее замужней дамой. Впрочем, аббат Сен-Вааст продолжал оказывать ему покровительство: пожаловал его брату стипендию для учения в коллеже Людовика Святого, а ему самому выхлопотал место судьи в уголовном суде. Пришел день, когда нужно было покарать убийцу, и Робеспьер, терзаясь угрызениями совести, что осмелился сам-третей распоряжаться жизнью человека, подал в отставку, несмотря даже на то, что подсудимый был признан виновным. Наш герой стал адвокатом – ведь нужно же было на что-то жить и кормить младшую сестру; брата в коллеже хотя и плохо, но все же кормили. Едва его внесли в список адвокатов, как крестьяне попросили его вести их дело против епископа Аррасского. Изучив материалы дела, Робеспьер убедился, что крестьяне в своем праве, выиграл дело и не успел остыть от успеха, как его послали в Национальное собрание. В Собрании на Робеспьера с одной стороны обрушилась страшная ненависть, а с другой – глубочайшее презрение: ненависть духовенства к адвокату, осмелившемуся выступить против епископа Аррасского, и презрение дворян д’Артуа к крючкотвору, вышедшему в люди по чьей-то милости.

– Но что он делал здесь до сих пор? – прервал Жильбер.

– Господи, для других – почти ничего, для меня – не так уж мало. Если бы в мои намерения не входило оставить его в бедняках, я завтра же подарил бы ему миллион.

– Спрашиваю вас еще раз: что он все-таки сделал?

– Помните тот день, когда духовенство явилось в Собрание, чтобы лицемерно просить третье сословие, находившееся в нерешительности из-за королевского вето, продолжать работу?

– Помню.

– Ну так прочтите речь, которую произнес в тот день маленький адвокат из Арраса, и вы увидите: его язвительность и пылкость вселяют надежду, он был просто красноречив.

– Но потом?

– Потом? Ах да. Остается еще промежуток с мая по октябрь. Когда пятого числа Майар, посланный парижскими женщинами, пришел держать речь перед Собранием, все сидели, словно бессловесные истуканы, и только наш адвокатишка оказался не только самым язвительным, но и самым отважным. Все так называемые защитники народа молчали, а он взял слово дважды: в первый раз среди всеобщего гама, во второй – среди гробовой тишины. Он поддержал Майара, выступавшего от имени голодных и требовавшего хлеба.

– Да, это уже серьезнее, – в раздумье произнес Жильбер, – но он, быть может, изменится.

– Ах, милый доктор, не знаете вы этого Неподкупного, как его скоро назовут, да и кому придет в голову покупать этого крючкотвора, над которым все смеются? Этот человек, который позже – прислушайтесь хорошенько к моим словам, Жильбер! – станет бичом Собрания, сейчас лишь всеобщее посмешище. Наши благородные якобинцы полагают, что господин де Робеспьер играет в Собрании роль шута, который забавляет и должен всех забавлять и над которым всякий может, даже чуть ли не обязан измываться. В больших собраниях порою бывает скучно, должен же какой-нибудь дурачок их веселить. В глазах Ламета, Казалеса, Мори, Варнава, Дюпора господин Робеспьер просто дурачок. Друзья предают его, смеясь в кулак, враги шикают ему во всеуслышание; когда он говорит, все тоже говорят, когда поднимает голос – начинают кричать, когда же он наконец заканчивает речь – всегда выступая на стороне права, всегда защищая какой-нибудь принцип, – которой никто не слушал, то какой-нибудь никому не ведомый член Собрания, на котором оратор останавливает на секунду свой угрожающий взгляд, иронически интересуется у коллег, какое впечатление произвела произнесенная речь. Лишь один из коллег разгадал и понял его – и догадайтесь кто? Мирабо. «Этот человек далеко пойдет, – сказал он мне позавчера, – потому что верит всему, о чем говорит». Сами понимаете, Мирабо это кажется странным.

– Но я читал его речи, – возразил Жильбер, – и нашел их весьма посредственными и вялыми.

– Боже мой, я и не говорю, что это Демосфен или Цицерон, Мирабо или Барнав. Нет, это просто господин де Робеспьер, как его подчеркнуто все называют. К тому же в типографиях к его речам относятся с таким же почтением, как и в Собрании: в Собрании их перебивают, а в типографиях коверкают. Журналисты не называют его господином де Робеспьером, они даже не знают его имени и просто пишут: «г-н Б.», или «г-н Н.», или просто «г-н***». О, только мы с Господом знаем, сколько желчи копится в этой тощей груди, какие бури бушуют в этом ограниченном мозгу – наш освистываемый оратор не может забыть обо всех этих оскорблениях и предательствах ни в вихре светской жизни, ни в тихом лоне семьи. В своей грустной квартирке на грустном Болоте, в своем зябком, бедном и пустом жилье на Сентонжской улице, где он ведет нищенскую жизнь на депутатское жалованье, он так же одинок, как когда-то в промозглых дворах коллежа Людовика Святого.

До прошлого года лицо его выглядело молодым и свежим, а теперь оно высохло и напоминает засушенные головы туземцев, привезенные из Океании Куком и Лаперузом; он безвылазно сидит в Якобинском клубе и из-за испытываемых им втайне от всех переживаний страдает кровотечениями, от которых уже несколько раз падал в обморок. Вы сильны в математике, Жильбер, так вот подсчитайте с помощью самых сложных вычислений: каким количеством крови заплатят дворяне, которые его оскорбляют, священники, которые его преследуют, король, который его игнорирует, за кровь, теряемую Робеспьером.

– Но зачем же он ходит к якобинцам?

– А затем, что в Собрании его освистывают, а здесь слушают. Якобинский клуб, дорогой доктор, – это Минотавр в детстве: сейчас он сосет материнские сосцы, завтра будет пожирать людей. А Робеспьер – типичный якобинец. Общество сосредоточено в нем, а он является выражением общества, ни больше ни меньше: он идет тою же поступью, что и оно, не отставая, но и не обгоняя. Я, кажется, обещал вам показать машинку, которую сейчас придумывают, – машинку, что будет отрубать в минуту одну-две головы; так вот, из всех здесь присутствующих больше всего работы задаст ей скромный адвокат из Арраса господин де Робеспьер.

– Уж очень вы мрачно настроены, граф, – проговорил Жильбер, – и если ваш Цезарь хоть немного не утешит меня после этого Брута, то я готов забыть, зачем я сюда пришел. Так кто же будущий Цезарь?

– Смотрите – вон там, видите? Он беседует с человеком, которого пока не знает и который впоследствии сыграет заметную роль в его жизни. Этого человека, кстати, зовут Баррас[80]: не забудьте это имя и припомните его при случае.

– Не знаю, граф, ошибаетесь вы или нет, – отозвался Жильбер, – но выбираете типов вы превосходно. Голова вашего Цезаря просто создана, чтобы носить корону, а глаза – никак не могу уловить их выражение…

– Да, потому что их взгляд направлен внутрь, эти глаза прозревают будущее, доктор.

– А что он говорит Баррасу?

– Что защищай он Бастилию, она не была бы взята.

– Стало быть, он не патриот?

– Люди его покроя стремятся не быть никем, прежде чем станут всем.

– Так вы расположены шутить по адресу этого младшего лейтенанта?

– Жильбер, – проговорил Калиостро, указывая на Робеспьера, – как верно то, что этот человек восстановит эшафот Карла Первого, так можете не сомневаться и в том, что вон тот человек, – и он протянул руку в сторону корсиканца с прилизанными волосами, – восстановит трон Карла Великого.

– Значит, мы напрасно боремся за свободу? – воскликнул обескураженный Жильбер.

– А кто вам сказал, что один сделает для свободы с помощью своего трона меньше, чем другой с помощью эшафота?

– Выходит, это будет Тит, Марк Аврелий, бог мира, который явится утешить людей бронзового века?

– Это будет одновременно Александр и Ганнибал. Рожденный в лоне войны, он будет ею возвеличен и падет тоже из-за нее. Я предложил вам подсчитать, сколько крови будет стоить дворянству и духовенству кровь, которую теряет Робеспьер: возьмите кровь, пролитую дворянством и духовенством, умножайте ее на что угодно, и все равно вы не получите того потока, озера, моря крови, которую прольет этот человек с помощью своей пятисоттысячной армии; он не раз будет биться в многодневных сражениях, и его пушки дадут в общей сложности сто пятьдесят тысяч залпов.

– И что получится в результате всего этого грохота, дыма и хаоса?

– То, что получается в результате любого рождения, Жильбер. Нам суждено похоронить старый мир, наши дети увидят рождение нового мира, а этот человек, этот гигант, охраняющий вход в него, даст, подобно Людовику Четырнадцатому, Льву Десятому[81] или Августу, свое имя открытому им веку.

– А как зовут этого человека? – спросил Жильбер, подчиняясь силе убеждения Калиостро.

– Пока что имя его Бонапарт, – отозвался пророк, – но настанет день, когда его будут звать Наполеоном.

Жильбер опустил голову на руки и впал в такую глубокую задумчивость, что не заметил, как началось заседание и на трибуну поднялся оратор.

Прошел час, но, несмотря на бурное заседание, на гомон собрания и зрителей, Жильбер продолжал размышлять. Внезапно он ощутил на плече чью-то мощную руку.

Обернувшись, он увидел, что Калиостро исчез, а на его месте сидит Мирабо.

Да, Мирабо, с лицом, искаженным от гнева.

Жильбер вопросительно взглянул на него.

– Ну что? – осведомился граф.

– А что? – в свою очередь спросил Жильбер.

– А то, что нас обвели вокруг пальца, осрамили, предали – двору я больше не нужен, так что вы теперь выглядите простофилей, а я – глупцом!

– Я не понимаю вас, граф.

– А вы разве не слышали?

– Да о чем вы?

– О решении, которое только что принято.

– Где?

– Да здесь же!

– О каком решении вы говорите?

– Значит, вы все проспали?

– Нет, – возразил Жильбер, – я просто задумался.

– Ну так вот: завтра в ответ на мое сегодняшнее предложение пригласить министров присутствовать на заседаниях Национального собрания трое приятелей короля потребуют, чтобы член Собрания не имел права быть назначен министром, пока идет сессия. И теперь с таким трудом составленная комбинация рушится от одного капризного дуновения его величества Людовика Шестнадцатого. Но, – продолжал Мирабо, грозя, словно Аякс, кулаком небу, – клянусь именем Мирабо, я им отомщу, и если от их дуновения может пасть министр, то от моего заколеблется трон, они в этом убедятся!

– Значит, вы все же отправитесь в Собрание и будете биться до последнего? – спросил Жильбер.

– Отправлюсь и буду биться! Я принадлежу к людям, которых можно похоронить лишь под руинами.

И глубоко потрясенный Мирабо удалился, став еще более прекрасным и ужасным благодаря борозде, словно оставленной ударом молнии на этом челе небожителя.

И верно: на следующий день, несмотря на нечеловеческие усилия Мирабо, Национальное собрание подавляющим большинством приняло внесенное Ланжюине следующее предложение: «Никто из членов Собрания не имеет права быть назначен министром, пока идет сессия».

– А я, – вскричал Мирабо, когда декрет был утвержден, – вношу дополнение, которое никак не повлияет на ваш закон! Вот оно: «Все члены настоящего Собрания могут стать министрами, за исключением графа Мирабо!»

Остолбеневшие от подобной дерзости депутаты принялись переглядываться, и среди всеобщего молчания Мирабо сошел с трибуны тем же шагом, каким он подходил к Дре-Брезе, перед тем как заявить: «Мы находимся здесь волею народа и уйдем отсюда не прежде, чем нас наколют на штыки!»

Мирабо покинул зал заседаний.

Другому поражение Мирабо показалось бы триумфом.

Жильбер даже не был в Собрании.

Оставшись дома, он все думал о необычных предсказаниях Калиостро; он был не в силах им поверить, но и выкинуть их из головы тоже не мог.

Рядом с такой картиной будущего настоящее показалось ему довольно ничтожным.

Может возникнуть вопрос: как я, простой историк прошедших времен, tempons acti[82], могу объяснить предсказания Калиостро относительно Робеспьера и Наполеона?

Того, кто задаст мне этот вопрос, я в свою очередь спрошу: а как он объяснит предсказание, сделанное мадемуазель Ленорман Жозефине?[83]

Мы на каждом шагу наталкиваемся на необъяснимое, и сомнение было придумано как раз для тех, кто не в силах объяснить и не желает поверить.

Как правильно сказал Калиостро и догадался Мирабо, именно король расстроил все планы Жильбера.

Королева, которая в сделанные ею Мирабо предложения вложила больше досады обманутой в своих чувствах возлюбленной и женского любопытства, нежели политических соображений, без особого разочарования встретила разрушение конституционной конструкции, так сильно ранившей ее гордыню.

Что же касается короля, то его политика всегда заключалась в том, чтобы выжидать, выигрывать время и пользоваться обстоятельствами; к тому же переговоры, в которые он вступил, так или иначе давали ему возможность оставить Париж и укрыться в какой-нибудь крепости, к чему всегда лежала его душа.

Переговорами, как нам уже известно, занимались, во-первых, Фаврас, человек Месье, и, во-вторых, Шарни, личный посланник самого Людовика.

Из Парижа до Меца Шарни добрался за два дня. В Меце он явился к г-ну де Буйе и вручил ему письмо короля. Мы помним, что письмо это было написано лишь для того, чтобы познакомить Шарни с де Буйе, и последний, выразив свое неудовольствие относительно происходящего, поначалу держался весьма сдержанно.

И немудрено: предложение, сделанное г-ну де Буйе, рушило все его планы. Недавно он получил приглашение от императрицы Екатерины и как раз собирался писать королю с просьбой отпустить его на службу в Россию, когда получил письмо Людовика XVI.

Вначале г-н де Буйе не знал, как ему поступить, однако, прочтя имя Шарни, вспомнил, что тот приходится родственником г-ну де Сюфрену и, по слухам, пользуется безграничным доверием королевы, и, как верный роялист, почувствовал желание избавить короля от мнимой свободы, которую многие считали на самом деле пленом.

Однако, прежде чем решать что-либо с Шарни, г-н де Буйе под предлогом того, что тот не обладает достаточными полномочиями, решил отправить в Париж своего сына графа Луи де Буйе, дабы тот обсудил столь важный план непосредственно с королем.

Тем временем Шарни оставался в Меце: лично его в Париж ничто не влекло, и к тому же его несколько преувеличенные понятия о чести заставляли его сидеть в Меце в качестве своего рода заложника.

Граф Луи прибыл в Париж в середине ноября. В то время г-н де Лафайет не спускал с короля глаз, а граф Луи приходился генералу кузеном.

Он остановился у одного из своих друзей, который был известен своими патриотическими настроениями и в ту пору находился в Англии.

Поэтому попасть во дворец без ведома Лафайета было для молодого человека делом если не невозможным, то весьма сложным и опасным.

С другой стороны, поскольку Лафайет ровно ничего не знал относительно того, что король через посредство Шарни снесся с г-ном де Буйе, граф Луи мог просто попросить самого г-на Лафайета представить его королю.

Выходило, что обстоятельства сами шли навстречу желаниям молодого человека.

Он пробыл в Париже уже три дня, еще не решив, как ему лучше добраться до короля, и подумывая, не следует ли ему все же прибегнуть к помощи г-на Лафайета, как вдруг ему принесли записку от последнего, в которой тот сообщал, что о приезде молодого человека в Париж уже известно, и просил приехать к нему в штаб национальной гвардии либо в особняк Ноайль.

Само Провидение отвечало на мольбы, возносимые ему шепотом де Буйе, словно добрая фея из прелестных сказок Перро взяла молодого человека за руку, чтобы отвести к желаемой цели.

Граф поспешил в штаб.

Оказалось, что генерал только что уехал в ратушу, где ему должен был сообщить что-то г-н Байи.

Таким образом, вместо генерала молодой человек повстречался с его адъютантом г-ном Ромефом.

Ромеф в свое время служил в одном полку с молодым графом, и, хотя один отличался демократическими убеждениями, а другой принадлежал к аристократии, молодые люди поддерживали отношения. Потом Ромеф оказался в полку, который был распущен после событий четырнадцатого июля, и с тех пор служил лишь в национальной гвардии, где сделался любимым адъютантом генерала Лафайета.

Молодые люди, имевшие совершенно различное мнение по многим вопросам, сходились в одном: оба любили и уважали короля.

Вот только один любил его как патриот, то есть при условии, что король присягнет Конституции, тогда как другой любил его как аристократ, то есть при условии, что король присягать не станет и в необходимости обратится к загранице, чтобы ему помогли справиться с мятежниками.

Под «мятежниками» г-н де Буйе подразумевал три четверти Собрания, национальную гвардию, выборщиков и так далее и тому подобное, то есть пять шестых всей Франции.

Ромефу было двадцать шесть, графу Луи – двадцать два, так что им было трудно долго говорить о политике.

К тому же граф Луи не хотел, чтобы кто-нибудь догадался, что его занимает какая-то серьезная мысль.

Под большим секретом он поведал своему приятелю Ромефу, что отпросился из Меца под честное слово, чтобы навестить в Париже любимую женщину.

Не успел граф Луи посвятить адъютанта в свою тайну во всех подробностях, как на пороге открытой двери возник генерал Лафайет; молодой человек сразу же увидел его в зеркале, висевшем напротив, однако как ни в чем не бывало продолжал свой рассказ и, сделав вид, что не понимает знаков, которые подавал ему Ромеф, даже повысил голос, чтобы генерал не пропустил ни словечка.

Генерал слышал все – этого-то и добивался граф Луи.

Лафайет сзади подошел к рассказчику и, положив руку ему на плечо, проговорил, когда тот умолк:

– Так вот, господин распутник, почему вы прячетесь от своих почтенных родственников!

Тридцатидвухлетний генерал не принадлежал к числу строгих моралистов и суровых менторов, напротив, он пользовался большим успехом у модных женщин своего времени; поэтому граф Луи не казался слишком уж напуганным ожидавшим его нагоняем.

– Я прячусь настолько плохо, дорогой мой кузен, что сегодня как раз собирался представиться самому прославленному из своих родственников, но он опередил меня своей запиской.

С этими словами он показал генералу его послание.

– Ну как, неплохо работает полиция в Париже, а, господа провинциалы? – проговорил генерал не без удовольствия, которое свидетельствовало, что этот предмет в известной степени тешил его самолюбие.

– Мы знаем, генерал, что невозможно скрыть что-либо от того, кто печется о свободе народа и спасении короля.

Лафайет искоса взглянул на кузена с тем добрым, умным и чуть насмешливым выражением, которое известно даже нам.

Он понимал, что эту ветвь его фамилии весьма заботит спасение короля, в то время как свобода народа ей вполне безразлична.

Поэтому он ответил лишь на часть сказанной ему фразы.

– И мой кузен, господин маркиз де Буйе, – проговорил он, делая ударение на титуле, от которого сам отказался после ночных событий четвертого августа, – отправил сына с поручением к королю, о спасении коего я пекусь?

– Он поручил мне засвидетельствовать его величеству самое глубокое почтение, – отвечал молодой человек, – если генерал Лафайет сочтет меня достойным быть представленным государю.

– Представить вас? Когда же?

– Как можно скорее, генерал. Кажется, я уже имел честь сообщить не то вам, не то Ромефу, что, находясь здесь без позволения…

– Вы говорили об этом Ромефу, но это одно и то же, потому что я все слышал. Ну что ж, добрые дела не следует откладывать в долгий ящик. Сейчас одиннадцать утра; каждый день в полдень я удостаиваюсь чести быть принятым у короля и королевы, так что давайте немного перекусим, если, кроме первого завтрака, вы ничего не ели, и я отвезу вас в Тюильри.

– Но достаточно ли пристойно я одет, дорогой кузен? – усомнился молодой человек, оглядывая свой мундир и сапоги.

– Прежде всего я должен вам сказать, мой бедный мальчик, – ответствовал Лафайет, – что весь этот этикет, который вы впитали в себя с молоком матери, уже давно очень серьезно, если не смертельно болен, а потом, по-моему, ваш сюртук безупречен, сапоги тоже, а какой наряд более приличествует дворянину, готовому умереть за своего короля, нежели военный мундир? Ромеф, взгляните-ка, накрыли нам уже или нет, а сразу после завтрака я везу господина де Буйе в Тюильри.

Эти планы слишком хорошо отвечали желанию молодого человека, чтобы у него могли найтись серьезные возражения, поэтому он лишь поклонился в знак согласия и благодарности.

Полчаса спустя часовые у ворот сделали «на караул» генералу Лафайету и юному графу де Буйе, даже не подозревая, что в их лицах они отдали военные почести и революции, и контрреволюции одновременно.

Г-н де Лафайет и граф Луи де Буйе поднялись по небольшой лестнице павильона Марсан и прошли в апартаменты второго этажа, где жили король и королева.

Все двери распахивались перед г-ном де Лафайетом. Часовые брали «на караул», лакеи сгибались в поклоне; все мгновенно узнавали владыку владык, «майордома»[84], как называл его Марат.

Сначала г-на де Лафайета проводили к королеве; король в это время был у себя в слесарной мастерской, и слуга отправился оповестить его величество о визите.

Уже три года, как г-н Луи де Буйе не видел Марию-Антуанетту.

За эти три года были созваны Генеральные штаты, была взята Бастилия и произошли события пятого и шестого октября.

Королеве исполнилось тридцать четыре года; она достигла, как выразился Мишле[85], «того трогательного возраста, который так любил писать Ван Дейк, возраста жены, возраста матери, а для Марии-Антуанетты главным образом возраста королевы».

За эти три года королева перенесла много сердечных и душевных страданий, которые причинили ей любовь и самолюбие. Возраст этой несчастной женщины, казалось, был написан жемчужно-лиловатыми тенями вокруг глаз, свидетельствующими о слезах, о бессонных ночах, а главное, о той глубокой душевной боли, от которой женщине, коль эта боль поразила ее, не удается избавиться, даже если эта женщина – королева.

Это возраст Марии Стюарт, находящейся в тюрьме, возраст, когда она возбуждала самые сильные, самые страстные чувства, возраст, когда Мортимер, Норфолк и Бабингтон[86] влюбились в нее, посвятили ей свои жизни и погибли за нее.

Вид королевы-пленницы, ненавидимой, оклеветанной, осыпаемой угрозами – день пятого октября доказал, что угрозы эти не были пустыми словами, – произвел самое глубокое впечатление на рыцарское сердце юного Луи де Буйе.

Женщины не ошибаются насчет воздействия, какое они производят, а поскольку королям и королевам присуща память на лица, что, впрочем, в каком-то смысле является частью их воспитания, стоило Марии-Антуанетте увидеть г-на де Буйе, как она тотчас узнала его, а стоило ей бросить на него всего один взгляд, как она поняла, что перед нею друг.

Потому не успел генерал представить его, не успел граф сделать и шага к дивану, на котором полулежала королева, как она встала и воскликнула, словно радуясь встрече со старым знакомым и вместе с тем с человеком, на верность которого можно положиться:

– О! Господин де Буйе!

И, не обращая внимания на генерала Лафайета, она протянула молодому человеку руку.

Граф Луи с секунду пребывал в нерешительности, он не мог поверить, что удостоен подобной милости.

Однако рука королевы была протянута ему, и граф, преклонив колено, прикоснулся к ней дрожащими губами.

Королева совершила ошибку, каких, впрочем, она совершила уже немало: г-н де Буйе и без того был предан ей, но милостью, коей она удостоила его и коей никогда не был удостоен г-н де Лафайет, она как бы провела между ними разграничительную черту и уязвила человека, которого ей более всего надо было бы сделать своим другом.

И Лафайет с обычной своей учтивостью, которая ни при каких обстоятельствах не покидала его, но тем не менее несколько изменившимся голосом промолвил:

– Дорогой кузен, я предложил вам представить вас ее величеству, но, право, мне кажется, что скорей уж это вы должны представить меня ей.

Королева была так рада, что видит одного из тех слуг, на кого можно рассчитывать; женщина была столь горда впечатлением, какое она, как ей показалось, произвела на графа, что, ощутив в сердце свет молодости, который она уже считала угасшим, а вокруг некое веяние весны и любви, давно уже умершей, как думалось ей, она повернулась к генералу Лафайету и с поистине версальской улыбкой заметила:

– Господин генерал, граф Луи не является суровым республиканцем вроде вас, он приехал из Меца, а не из Америки, и приехал в Париж не работать над конституцией, а засвидетельствовать мне свое почтение. Не удивляйтесь же, что я, несчастная, почти уже свергнутая королева, удостоила его милости, которая для него, бедного провинциала, еще, быть может, является таковой, меж тем как вы…

И королева с очаровательным, чуть ли не девичьим жеманством умолкла, как бы желая сказать: «Меж тем как вы, господин Сципион, вы, господин Цинциннат[87], смеетесь над подобными любезностями».

– Государыня, – ответил Лафайет, – я всегда буду почтителен и предан королеве, даже если королева так и не поймет моей почтительности и не оценит моей преданности. Это будет великим несчастьем для меня, но, возможно, еще бо́льшим несчастьем для нее.

И он поклонился.

Королева обратила на него бездонные светлые глаза. Не раз уже Лафайет говорил ей подобное, и не раз она задумывалась над его словами, но, к своему величайшему несчастью, как ей только что сказал генерал, она питала к своему собеседнику инстинктивную неприязнь.

– О генерал, – бросила она, – будьте великодушны и простите меня.

– Простить, государыня? Но что?

– Порыв чувств, какие я выказала к семье де Буйе, которую люблю всем сердцем. Этот молодой человек послужил как бы проводником, электрической цепью для моего порыва. Когда он вошел, я увидела его отца, его дядю, всю их семью, и это она его губами поцеловала мне руку.

Лафайет вновь поклонился.

– А теперь, – сказала королева, – когда вы меня простили, мир! Доброе рукопожатие, генерал, по-английски или по-американски.

Она протянула ему руку, но – ладонью кверху.

Лафайет неспешно коснулся своей холодной рукой ее ладони и произнес:

– Сожалею, государыня, что вы так и не желаете вспомнить, что я француз. А ведь шестнадцатое ноября отделяет от шестого октября не так уж много времени.

– Вы правы, генерал, я неблагодарна, – ответила королева и, сделав над собой усилие, пожала ему руку, после чего, опустившись на софу, словно под влиянием какого-то сильного чувства, заметила: – Впрочем, вас это не должно удивлять: меня часто упрекают в этом. – Она встряхнула головой и осведомилась: – Кстати, генерал, что новенького в Национальном собрании?

Лафайету предоставилась возможность отомстить, и он не упустил ее.

– Ах, государыня, – сказал он, – как я сожалею, что вас вчера не было в Национальном собрании! Вы увидели бы трогательнейшую сцену, которая, несомненно, взволновала бы ваше сердце. Явился один старец поблагодарить Национальное собрание за счастье, каким он обязан Собранию и королю, поскольку оно ничего не может решить без королевской санкции.

– Вы говорите, старец? – рассеянно переспросила королева.

– Да, государыня. Но какой старец! Старейший из живущих на свете, стодвадцатилетний крестьянин, бывший крепостной из Юры, явился в сопровождении пяти поколений своих потомков принести Национальному собранию благодарность за декреты четвертого августа. Представляете, государыня, человек, который чуть ли не полвека был рабом при Людовике Четырнадцатом и еще восемьдесят лет после него!

– И как же Национальное собрание почтило этого человека?

– Все члены его как один поднялись и настояли, чтобы этот старец сел и надел шляпу.

– Ах, – проговорила королева присущим только ей тоном, – это и впрямь, должно быть, было трогательно, но, к моему сожалению, я там не была. Вы же, дорогой генерал, лучше, чем кто-либо другой, знаете, что я не всегда могу бывать там, где хочу.

Генерал сделал движение, свидетельствовавшее, что он хочет что-то сказать, но королева продолжала, не дав ему возможности заговорить:

– Я была здесь, принимала бедную вдову того несчастного булочника Национального собрания, которого оно позволило убить у своих дверей. Кстати, господин де Лафайет, что делало Национальное собрание в тот день?

– Государыня, – отвечал Лафайет, – вы говорите об одном из тех несчастий, что больше всего опечалило представителей Франции. Национальное собрание не смогло предотвратить убийство, но оно хотя бы покарало убийц.

– Да, но кара, уверяю вас, ничуть не утешила несчастную женщину. Она едва не лишилась рассудка, и многие уверены, что она родит мертвого ребенка. Если же ребенок родится живым, я пообещала ей стать его крестной матерью, и пусть народ знает, что я вовсе не так бесчувственна, как говорят, к несчастьям, которые постигают ее. И я хотела бы узнать у вас, дорогой генерал, не будет ли каких-нибудь препятствий к тому, чтобы крестины состоялись в соборе Парижской Богоматери?

Лафайет поднял руку, словно человек, собирающийся взять слово и обрадованный тем, что оно ему предоставлено.

– Государыня, – сказал он, – только что вы вторично сделали намек на то, что я якобы держу вас в плену, в чем кое-кто желает уверить ваших верных слуг. Государыня, спешу заявить вам в присутствии моего кузена и готов, если будет нужно, повторить это всему Парижу, всей Франции, всей Европе – вчера я написал об этом господину Мунье из Дофине, который сетовал на пленение короля и королевы, – вы свободны, и у меня есть лишь одно желание, чтобы король возобновил свои поездки и выезды на охоту, а вы сопровождали его, и я умоляю вас дать этому подтверждение.

Королева недоверчиво улыбнулась.

– Что же касается крестин несчастного сироты, который должен родиться во время траура по отцу, королева, пообещав вдове быть крестной матерью, выказала доброту сердца, и это заставит чтить и любить ее всех, кто ее окружает. Когда придет день церемонии, королева сама выберет церковь, где она желает провести эту церемонию, отдаст распоряжения, и все будет сделано в соответствии с ними. А сейчас, – продолжал с поклоном генерал, – я жду, какие распоряжения ваше величество соблаговолит дать мне сегодня.

– Сегодня, дорогой генерал, – сказала королева, – у меня к вам одна просьба: пригласите своего кузена, если он еще несколько дней пробудет в Париже, сопровождать вас и посетить прием у госпожи де Ламбаль. Вы ведь знаете, что она принимает и за себя, и за меня?

– А я, государыня, – отвечал Лафайет, – обещаю вам, что мы с кузеном с удовольствием воспользуемся приглашением, и если ваше величество до сих пор не видели меня там, то, прошу верить, только лишь потому, что ваше величество забыли выказать свое желание увидеть меня у принцессы де Ламбаль.

Королева ответила на эти слова легким кивком и улыбкой.

Это означало: аудиенция закончена.

Каждый получил свое: генерал Лафайет – кивок, граф Луи – улыбку.

Оба, пятясь, вышли, унося в душе: один – горечь, второй – преданность.

У дверей покоев королевы визитеров ждал лакей короля Франсуа Гю.

Король просил передать г-ну де Лафайету, что он, дабы несколько отвлечься, слесарничает и просит генерала подняться к нему в мастерскую.

Прибыв в Тюильри, Людовик XVI первым делом осведомился, есть ли здесь слесарная мастерская, а узнав, что этот столь жизненно важный для него объект не был предусмотрен в планах Екатерины Медичи и Филибера Делорма[88], выбрал для мастерской на третьем этаже, как раз над его спальней, просторную мансарду, в которую вели внутренняя и наружная лестницы.

Среди серьезных забот, одолевавших Людовика XVI все пять недель, что он уже пробыл в Тюильри, король ни на минуту не забывал про мастерскую. Она стала его навязчивой идеей; он сам руководил ее планировкой, самолично выбрал место для мехов, горна и наковальни, для верстака и тисков. И вот вчера наконец мастерская была полностью оборудована; напильники, рашпили, надфили, зубила лежали на своих местах; молотки разной конфигурации висели на своих гвоздях; клещи, кусачки, плоскогубцы находились под рукой. Людовик XVI не мог дольше терпеть и уже с утра принялся слесарничать – это было для него лучшим отдыхом; в слесарном деле он мог бы достичь вершины мастерства, если бы, к великому, как мы имели возможность видеть, сожалению мэтра Гамена, куча бездельников вроде г-д Тюрго, де Калонна и Неккера не отрывала его от этого высокого занятия, беседуя с ним не только о делах Франции, что мэтр Гамен при всей своей строгости еще как-то стерпел бы, но и казавшихся ему совершенно бессмысленными делах Брабанта, Австрии, Англии, Америки и Испании.

Теперь читателям понятно, почему Людовик XVI, увлеченный слесарными трудами, не спустился к г-ну де Лафайету, но, напротив, попросил его подняться в мастерскую.

А быть может, позволив командующему национальной гвардией увидеть, сколь он слаб как король, Людовик XVI решил продемонстрировать ему свою силу как слесарь.

Поскольку лакей не решился провести визитеров в королевскую мастерскую через покои, дабы оттуда они поднялись по внутренней лестнице, г-ну де Лафайету и графу Луи пришлось обойти апартаменты коридорами и подняться по внешней лестнице, что изрядно удлинило их путь.

Благодаря такому отклонению от прямой у графа Луи было время подумать.

И он воспользовался этой возможностью.

Как ни радовал его радушный прием, который оказала ему королева, г-н де Буйе ничуть не сомневался, что его она не ждала. Он не услышал ни единого слова с тайным смыслом, не заметил ни единого тайного знака, которые дали бы ему понять, что августейшая узница, каковой считала себя Мария-Антуанетта, знает о возложенной на него миссии и хоть сколько-то рассчитывает на его помощь в спасении из плена. Впрочем, это вполне совпадало с утверждением Шарни, что король хранит в тайне от всех, даже от королевы, данное ему поручение.

И хоть граф Луи был счастлив видеть королеву, ему было совершенно ясно, что ответ на привезенное им сообщение он должен получить не у нее.

Поэтому при приеме у короля ему предстояло внимательно следить, не даст ли Людовик XVI понять – словом, жестом или знаком, понятным только им двоим, – что он гораздо лучше, чем г-н де Лафайет, осведомлен о причинах, приведших графа Луи в Париж.

У дверей мастерской лакей, не знавший фамилии г-на де Буйе, осведомился:

– Как доложить?

– Доложите о командующем национальной гвардией. Я сам буду иметь честь представить этого господина его величеству.

– Господин командующий национальной гвардией, – объявил лакей.

Король обернулся:

– А, это вы, господин де Лафайет! Прошу прощения, что заставил подниматься вас так высоко, но слесарь заверяет вас, что вы желанный гость в его мастерской. Однажды угольщик сказал моему предку Генриху Четвертому: «Угольщик – хозяин у себя дома». А я, генерал, говорю вам: «Вы хозяин у слесаря, равно как и у короля».

Как мы видим, Людовик XVI начал разговор почти в той же манере, что и Мария-Антуанетта.

– Государь, – отвечал Лафайет, – в каких бы обстоятельствах я ни имел честь предстать перед королем, на каком бы этаже и в какой бы одежде ни принял меня король, он всегда останется королем, а всякий, кто выражает ему в этот момент свое глубочайшее почтение, всегда будет его верным подданным и преданным слугой.

– Я нисколько не сомневаюсь в этом, маркиз. Но вы не один? Вы сменили адъютанта, и этот молодой офицер занял при вас место господина Гувьона или господина Ромефа?

– Этот молодой офицер, государь, – и я прошу позволения представить его вашему величеству – мой кузен граф Луи де Буйе, капитан драгунского полка Месье.

– А-а, – протянул король, слегка вздрогнув, что не укрылось от внимания графа Луи. – Как же, как же, граф Луи де Буйе, сын маркиза де Буйе, коменданта Меца.

– Так точно, государь, – подтвердил молодой граф.

– Простите мне, граф, что я вас не признал: я близорук… Давно ли вы из Меца?

– Я выехал оттуда пять дней назад и нахожусь в Париже без официального отпуска, но по особому разрешению моего отца. Прибыв в Париж, я попросил моего родственника господина де Лафайета оказать мне честь представить меня вашему величеству.

– Господина де Лафайета? Вы правильно сделали, граф. Никто, кроме него, не мог вас представить в любое время, и ничье представление не могло бы для меня быть более приятным.

Слова «в любое время» означали, что г-н де Лафайет сохранил право беспрепятственного доступа к королю, каковое ему было пожаловано в Версале.

Впрочем, тех нескольких слов, что произнес Людовик XVI, оказалось для графа вполне достаточно, чтобы понять: следует держаться настороже. Особенно вопрос: «Давно ли вы из Меца?» Его следовало понимать так: «Вы выехали из Меца после прибытия туда графа де Шарни?»

Ответ посланца должен был дать королю полную информацию. «Я выехал из Меца пять дней назад и нахожусь в Париже без официального отпуска, но по особому разрешению моего отца» означало: «Да, государь, я виделся с господином де Шарни, и мой отец послал меня в Париж, дабы снестись с вашим величеством и удостовериться, что граф прибыл по поручению короля».

Г-н де Лафайет с любопытством осматривался. Многие бывали в рабочем кабинете короля, в зале, где он собирал Государственный совет, в его библиотеке, даже в его молельной, но мало кто удостоился неслыханной милости быть допущенным в его мастерскую, где король становился подмастерьем, а подлинным королем, подлинным повелителем был г-н Гамен.

Генерал отметил порядок, в каком были разложены инструменты, что, впрочем, его не удивило: король принялся за работу только сегодня утром.

Гю служил ему за подмастерье и качал мехи.

– Ваше величество предприняли какую-нибудь сложную работу? – осведомился Лафайет, весьма смущенный темой, на какую ему приходилось говорить: король стоял перед ним в кожаном переднике, держа в руке напильник; рукава у него были закатаны.

– Да, генерал, очень сложную: я делаю замо́к. Говорю это вам, чтобы господин Марат, который считает, что я, закрывшись у себя в мастерской, кую цепи для Франции, знал это: вы сможете ему подтвердить, что это не так, поскольку сами видели. Господин де Буйе, а вы сведущи в слесарном деле?

– Только как подмастерье, государь, но если я могу быть в чем-то полезен вашему величеству…

– Верно, дорогой кузен, – прервал его Лафайет, – ведь муж вашей кормилицы, кажется, был слесарь? И ваш батюшка говаривал, что хоть он и не является большим поклонником автора «Эмиля»[89], но если бы ему пришлось следовать советам Жана Жака, он сделал бы из вас слесаря.

– Совершенно верно, сударь, и потому-то я имел честь сказать его величеству, что если ему требуется подмастерье…

– Подмастерье мне был бы не лишним, сударь, – ответил король, – но более всего мне нужен мастер.

– А какой замок делает ваше величество? – поинтересовался граф с некоторой долей фамильярности, на какую ему давали право наряд короля и место, где он трудился. – Винтовой, пружинный, репчатый, с вертикальным язычком, самозахлопывающийся или с защелкой?

– Бог мой, кузен! – воскликнул Лафайет. – Не знаю, как вы на деле, но по части теории в этом не скажу ремесле, потому что король облагородил его, но искусстве вы мне кажетесь весьма сведущим.

Людовик XVI с видимым удовольствием выслушал перечисление разновидностей замков.

– Нет, – сказал он, – просто дверной, открывающийся с двух сторон замок с секретом, но боюсь, я переоценил свои силы. Ах, если бы со мной был бедняга Гамен! Вот уж кто замечательный мастер, мастер из мастеров!

– Государь, он что, скончался?

– Нет, – отвечал король, бросив на молодого графа взгляд, как бы говорящий: «Постарайтесь понять с полуслова», – он живет себе в Версале на улице Резервуар, но не осмеливается навестить меня в Тюильри.

– Почему, государь? – удивился Лафайет.

– Боится навлечь на себя неприятности. Знаться с королем Франции нынче крайне опасно, мой дорогой генерал, и вот подтверждение тому: все мои друзья теперь кто в Лондоне, кто в Кобленце, а кто в Турине. Но если вы, дорогой генерал, не имеете ничего против того, чтобы он с одним из своих подмастерьев приехал помочь мне, я в ближайшие дни пошлю за ним.

– Государь, – мгновенно ответил г-н де Лафайет, – вашему величеству прекрасно известно, что вы вольны приглашать кого пожелаете и видеться с кем угодно.

– Да, при условии, что ваши часовые ощупают моего гостя, словно контрабандиста на границе. Как бы мой Гамен не умер от страха, что его готовальню примут за лядунку, а напильники – за кинжалы.

– Государь, я, право, не знаю, как мне оправдываться перед вашим величеством, но я отвечаю перед Парижем, перед Францией, перед Европой за безопасность короля и обязан принимать самые строгие предосторожности, чтобы его драгоценной жизни ничто не угрожало. Что же касается вашего славного Гамена, ваше величество можете дать относительно него какие вам угодно распоряжения.

– Хорошо. Благодарю вас, господин де Лафайет. Впрочем, это не к спеху, мне он понадобится дней через восемь – десять, не раньше, – пояснил король, бросив взгляд на г-на де Буйе, – он и его подмастерье. Я оповещу его через моего лакея Дюре, с которым он дружен.

– Ему стоит только назвать себя, и он будет тотчас же допущен к вашему величеству, сама его фамилия послужит ему пропуском. Избави меня боже государь, от репутации тюремщика, надзирателя, надсмотрщика! Никогда король не был свободней, нежели сейчас, и я пришел умолять ваше величество возобновить охоты и поездки.

– Охоты? Нет, нет, благодарю вас! Впрочем, вы сами видите, мои мысли заняты сейчас совершенно другим. Что же до поездок, тут дело обстоит иначе: последняя – из Версаля в Париж – излечила меня от охоты путешествовать, по крайней мере в столь многочисленном обществе.

И король вновь бросил взгляд на графа де Буйе, который, опустив веки, дал понять, что все понял.

– Скажите, сударь, – обратился Людовик XVI к графу, – вы скоро покидаете Париж и возвращаетесь к отцу?

– Государь, – отвечал молодой человек, – я уезжаю из Парижа дня через два-три, но еще не в Мец. В Версале на улице Резервуар у меня живет бабушка, и я обязан засвидетельствовать ей свое почтение. Кроме того, отец поручил мне завершить одно весьма важное семейное дело, а с человеком, который передаст мне распоряжения на этот счет, я смогу увидеться только дней через восемь – десять. Так что вернуться к отцу я смогу лишь в первых числах декабря, если только у вашего величества не будет особых соображений приказать мне, чтобы я ускорил отъезд в Мец.

– Нет, сударь, нет, – сказал король, – оставайтесь, сколько вам нужно, поезжайте в Версаль, занимайтесь делами, которые поручил вам маркиз, а когда завершите их, передайте ему, что я помню его, считаю одним из самых своих верных слуг и вскоре порекомендую его господину де Лафайету, дабы господин де Лафайет порекомендовал его господину дю Портайлю.

Чуть заметная улыбка тронула губы Лафайета при этом новом намеке на его всемогущество.

– Государь, – обратился он к королю, – я давно бы уже порекомендовал вашему величеству господ де Буйе, не имей я чести состоять с ними в родстве. Одни лишь опасения, что меня обвинят, будто я добиваюсь благосклонности короля к моим родственникам, удерживали меня от того, чтобы воздать им эту справедливость.

– Ну вот, теперь все устроилось как нельзя лучше, господин де Лафайет, и мы еще об этом поговорим, не правда ли?

– Ваше величество позволит мне сказать, что мой отец воспримет как немилость и даже как опалу любое повышение, которое полностью или хотя бы в какой-то мере лишит его возможности служить вашему величеству?

– О, это само собой разумеется, и я не допущу никаких перемен в положении маркиза де Буйе, если они не будут совпадать с его и моими желаниями. Позвольте заняться этим нам с господином де Лафайетом, а пока развлекайтесь, но не забывайте о делах. Всего хорошего, господа.

Король попрощался с обоими дворянами с самым величественным видом, который несколько контрастировал с его простонародным нарядом.

Когда дверь за ними захлопнулась, Людовик XVI пробормотал:

– Ну что ж, кажется, молодой человек понял меня, и дней через восемь – десять мэтр Гамен и его подмастерье придут помочь мне поставить мой замок.

Вечером того же дня, когда г-н Луи де Буйе имел честь быть представленным королеве, а потом королю, между пятью и шестью часами на четвертом и последнем этаже старого, маленького, грязного и мрачного дома на Еврейской улице произошли некоторые события, и мы умоляем наших читателей позволить нам сделать их свидетелями этих событий.

Первым делом мы просим их у въезда на мост Менял выйти из кареты или из фиакра, в зависимости от того, располагают они шестью тысячами ливров в год, чтобы оплатить кучера, двух лошадей и карету, или тридцатью су в день, чтобы заплатить за обычный наемный экипаж. Вместе с ними мы перейдем через мост Менял, выйдем на Скорняжную улицу и пройдем до Еврейской, где остановимся у третьей двери слева.

Мы прекрасно понимаем, что дверь эта, которую жильцы дома даже не дают себе труда закрывать, поскольку убеждены, что им ничуть не грозят ночные поползновения г-д грабителей с острова Сите, – так вот, мы прекрасно понимаем, что дверь эта выглядит не слишком привлекательно, но тем не менее, раз нам, как мы уже упоминали, люди, проживающие на чердаке этого дома, необходимы, а они не собираются прийти к нам, придется, дорогой мой читатель или любезная читательница, набраться духу и самим отправиться к ним.

Только ступайте как можно осторожнее, чтобы не поскользнуться на липкой грязи, покрывающей пол узкого и темного коридора, в который мы вошли; подберите одежды или потеснее запахнитесь, чтобы ненароком не коснуться сырых, грязных стен на лестнице, что извивается в глубине коридора, словно плохо пригнанные обрубки змеи; не забудьте поднести к носу флакончик с ароматным уксусом или прикрыть лицо надушенным платком, чтобы уберечь орган обоняния, самого тонкого и самого аристократического нашего чувства, от соприкосновения с воздухом, который насыщен азотом и который проникает в организм через нос, рот и глаза; а теперь давайте остановимся на площадке четвертого этажа у двери, на которой невинная рука юного рисовальщика изобразила мелом какие-то фигуры, каковые на первый взгляд могут показаться каббалистическими знаками, но на самом деле являются просто неловкими упражнениями в высоком искусстве Леонардо да Винчи, Рафаэля и Микеланджело.

Взойдя туда, дорогой читатель или любезная читательница, давайте заглянем, если вы не против, в замочную скважину, чтобы вы могли узнать, если у вас хорошая память, людей, с которыми вам уже доводилось встречаться. Впрочем, если вы не узнаете с виду, приложите ухо к двери и послушайте. Ежели вы читали нашу книгу «Ожерелье королевы», слух обязательно придет на помощь зрению, и оба этих чувства, дополнив друг друга, освежат вашу память.

Но прежде сообщим, что́ мы видим через замочную скважину.

Мы видим комнату, в которой все свидетельствует о бедности и в которой проживают трое: мужчина, женщина и ребенок.

Мужчине сорок пять лет, но выглядит он на все пятьдесят пять; женщине тридцать четыре, но выглядит она на сорок; ребенку пять лет, и он на них и выглядит: у него просто не было времени постареть вдвое.

Мужчина одет в старый мундир сержанта французской гвардии, мундир, окруженный всеобщим обожанием после 14 июля, когда французские гвардейцы объединились с народом и вступили в перестрелку с немцами г-на де Ламбеска и швейцарцами г-на де Безанваля.

Он держит в руках полную колоду карт от туза через двойки, тройки и четверки до короля во всех четырех мастях и в сотый, тысячный, десятитысячный раз пытается найти верный способ постоянного повышения ставок. Рядом с ним покоится кусок картона с таким количеством проколов булавкой, что его можно смело сравнить с числом звезд на небесах.

Мы сказали «покоится», но спешим поправиться: слово «покоится» совершенно не подходит к этому куску картона, так как игрок – а совершенно очевидно, что перед нами игрок, – поминутно хватает его и о чем-то справляется по нему.

На женщине старое шелковое платье; бедность ее выглядит особенно вопиющей, поскольку сочетается с остатками былой роскоши. Ее волосы убраны в шиньон с помощью медного гребня, с которого облезла позолота, руки выглядят исключительно опрятными и благодаря этой опрятности сохранили, а верней сказать, приобрели несколько даже аристократический вид; ногти ее, о которых барон де Таверне с присущим ему грубым реализмом говаривал, что они из рога, подпилены аккуратным полукругом; наконец, на ногах, обтянутых остатками прозрачных чулок, надеты разношенные туфли, уже потерявшие первоначальный цвет и расползшиеся в тех местах, где они когда-то были отделаны шелком и золотом.

Ну а что до лица, то, как мы уже упоминали, это было лицо женщины лет тридцати четырех – тридцати пяти, которое, если бы над ним художественно поработать в соответствии с модой того времени, могло бы попытаться сойти за двадцатидевятилетнее, а это тот возраст, за какой женщины, как утверждает аббат де Сель, упорно цепляются в продолжение пяти, а то и десяти последующих лет жизни, но которое, оставшись без румян и белил и, следовательно, лишенное способов скрыть последствия страданий и нищеты, этих третьей и четвертой линий времени, выглядит на четыре или пять лет старше, чем на самом деле.

И все же это лицо, даже такое, каким оно стало нынче, заставляло задуматься, и разум, бессильный ответить, как бы ни дерзок был его полет, не решался преодолеть открывшийся промежуток времени, но продолжал мучиться вопросом, где, в каком позолоченном дворце, в какой запряженной шестернею карете, у какой царственной особы он видел блистательный облик, бледным подобием которого является лицо этой женщины.

Мальчику же было, как мы сказали, пять лет; у него были кудрявые, как у херувима, волосы, круглые, как яблоко, щечки, бесовские, как у матери, глаза, рот лакомки, как у отца; к тому же он был ленив и капризен, как они оба, вместе взятые.

Он был в изношенном кафтанчике алого бархата и, жуя кусок хлеба с вареньем, купленный в соседней лавке, выдергивал нитки из старого трехцветного пояса, обшитого кожей, и из донышка вытертой шляпы серого фетра.

Сцену эту освещала вставленная вместо подсвечника в бутылку свеча, с которой давно уже не снимали нагар; она озаряла светом мужчину, занятого картами, оставляя комнату погруженной в полумрак.

Обозрев все это и убедившись, что, как мы и предвидели, осмотр ничего практически нам не дал, послушаем.

Первым нарушил молчание мальчик, бросивший за спину бутерброд, который приземлился у ножки кровати, чудом миновав матрац.

– Мам, – заявил он, – я больше не хочу хлеба с вареньем!

– А чего ты хочешь, Тусен?

– Красный леденец.

– Ты слышишь, Босир? – спросила женщина, но, видя, что Босир, погруженный в свои расчеты, не реагирует, повторила вопрос уже гораздо громче: – Ты слышишь, чего хочет бедное дитя?

Ответом было молчание.

Тогда она приподняла ногу, сняла туфлю, бросила ее в картежника и окликнула:

– Эй, Босир!

– Что такое? В чем дело? – осведомился он с явным неудовольствием.

– Тусен просит леденец: бедному мальчику больше не хочется варенья.

– Завтра получит.

– Хочу сегодня! Хочу сейчас! – закричал мальчишка плаксивым голосом, который вот-вот должен был стать плачущим.

– Тусен, дружок мой, советую тебе не шуметь, а не то ты будешь иметь дело с папой, – предупредил его отец.

Ребенок завопил, но крик этот скорей был капризным, чем испуганным.

– Только попробуй тронуть маленького, пьянчуга, и ты будешь иметь дело со мной! – заявила мать и протянула к Босиру белую руку, ногти которой, благодаря тому что она их подпиливала, при необходимости могли послужить когтями.

– Да на кой черт мне его трогать? Госпожа Олива, ты же прекрасно знаешь, что это просто так говорится и что ежели мне время от времени приходится выбивать пыль из платья жены, то к кафтанчику сына я и пальцем не прикоснусь… Ну подойди, поцелуй своего Босира, который через неделю станет богат, как король. Ну, Николь, подойди же.

– Вот когда вы станете богатым, как король, милый мой, тогда я вас и поцелую, а пока придется потерпеть.

– Но раз уж я тебе сказал, что скоро у меня будет миллион, поцелуй меня авансом, и это принесет нам счастье: булочник откроет нам кредит.

– Поди ж ты, ворочает миллионами и просит в кредит у булочника хлеб за четыре ливра!

– Я хочу леденец! – заорал младенец совсем уже угрожающим тоном.

– Ну-ка, миллионер, дай ребенку леденец.

Босир сделал движение, словно собираясь полезть в карман, но рука его замерла на полпути.

– Ты же знаешь, – сказал он, – что еще вчера я отдал тебе последнюю монету в двадцать четыре су.

– Мама, раз у тебя есть деньги, – обратился ребенок к женщине, которую Босир поочередно назвал Оливой и Николь, – дай мне су, и я сам схожу куплю леденец.

– На, вот тебе два су, скверный мальчишка, и осторожней спускайся по лестнице, не свались.

– Спасибо, мамочка! – воскликнул мальчик, протянув руку и от радости приплясывая.

– Ну-ка, подойди ко мне, бездельник, я надену тебе пояс и шляпу, чтобы не говорили, будто господин де Босир пускает своего сына на улицу неряхой, будто ему, бессердечному, все равно. Ведь если бы ты вышел без них, я умер бы от стыда.

Мальчишка как раз собирался пренебречь тем, что скажут соседи о гордом наследнике рода Босиров, и выбежать без пояса и без шляпы, единственную пользу от которых видел только в восторге, какой они вызывали у соседских ребятишек. Но поскольку пояс и шляпа были непременным условием получения монетки в два су, юному буяну оставалось только покориться, и он подошел к отцу.

Утешился он тем, что, уходя, сунул отцу в нос свою десятисантимовую монетку, но тот, погруженный в свои расчеты, ответил на эту милую шалость рассеянной улыбкой.

Затем за дверью раздались его осторожные шажки, но от желания поскорей заполучить леденец они стали убыстряться и наконец стихли.

Как только дверь за мальчиком закрылась, женщина, следившая за ним взглядом, перевела глаза на его отца и заметила:

– Кстати, господин де Босир, пора бы вам подумать, как вывести нас из того жалкого положения, в каком мы оказались, а иначе мне придется прибегнуть к своим средствам.

Последнюю часть фразы она произнесла весьма кокетливо, подобно женщине, которую зеркало по утрам убеждает: «Успокойся, при такой мордашке голод тебе не грозит».

– Ну ты же видишь, милая Николь, что я этим и занимаюсь, – отвечал Босир.

– Да, да, перетасовывая карты и прокалывая картонку.

– Так я ведь тебе сказал, что я нашел!

– Что?

– Верный способ увеличения ставок в игре.

– Ну вот, опять все снова. Господин Босир, предупреждаю вас, я буду вынуждена напомнить о себе своим старым знакомым и попросить их поискать кого-нибудь обладающего достаточной властью, чтобы засадить вас как сумасшедшего в Шарантон.

– Но я же тебе говорю, это безошибочный способ!

– Ах, если бы господин де Ришелье был жив!.. – пробормотала вполголоса Николь.

– Что ты сказала?

– Если бы господин кардинал де Роган не разорился!..

– А?

– Если бы госпожа де Ламот не бежала!..

– Что? Что?

– Тогда бы средства нашлись, и мне не приходилось бы делить нищету с таким старым солдафоном, как этот!

И м-ль Николь, она же г-жа Олива, царственным жестом презрительно указала на Босира.

– Но я же тебе говорю, – с полной убежденностью повторил он, – что завтра мы будем богаты.

– Миллионерами станем?

– Миллионерами.

– Господин де Босир, покажите мне первые десять луидоров из ваших миллионов, и я поверю в остальное.

– Извольте, завтра вечером вы увидите первые десять луидоров: как раз такая сумма обещана мне.

– И ты отдашь их мне, милый Босир? – встрепенулась Николь.

– Нет, я отдам тебе только пять, чтобы ты купила себе шелковое платье и бархатный кафтанчик мальчику, а на остальные пять…

– Что – на остальные пять?

– Я добуду тебе обещанный миллион.

– Ты опять собираешься играть, несчастный?

– Но я же сказал тебе, что нашел верный способ увеличивать ставки!

– Да, да, родного брата того способа, которым ты спустил шестьдесят тысяч ливров, что остались у тебя после португальского дела.

– Нечестно добытые деньги впрок не идут, – наставительно изрек Босир, – и я всегда считал, что метод, каким добыты эти деньги, принесет нам несчастье.

– Можно подумать, что эти десять луидоров ты получишь по наследству. У тебя что, умер богатый дядюшка в Америке или Индии и оставил тебе десять луидоров?

– Эти десять луидоров, мадемуазель Николь Леге, – с некоторым даже высокомерием объявил Босир, – прошу запомнить, будут заработаны не только честно, но и с честью. Они будут заплачены мне за дело, в котором я заинтересован точно так же, как все французское дворянство.

– Так вы, оказывается, дворянин, господин Босир? – рассмеялась Николь.

– Называйте меня де Босир, мадемуазель Леге. Де Босир! – подчеркнул он. – И это установлено в акте о рождении вашего сына, составленном в ризнице церкви Сен-Поль и подписанном вашим покорным слугой Жаном Батистом Тусеном де Босиром в тот день, когда он подарил вашему ребенку свое имя…

– Ничего не скажешь, ему вы сделали прекрасный подарок! – вставила Николь.

– И вдобавок свое состояние! – напыщенно произнес Босир.

– Если всемилостивый Бог не пошлет ему ничего другого, – заметила Николь, – бедному малышу суждено жить подаянием и окончить свои дни в больнице.

– Право же, мадемуазель Николь, вы просто нестерпимы, – негодующе заявил Босир. – Вечно вы недовольны.

– Ах вот как, нестерпима! – воскликнула Николь, давая выход давно сдерживаемому раздражению. – Господи, да кто вас просит терпеть меня? Слава богу, я никому не навязываюсь и сына своего тоже не навязываю. Все, с этого вечера я намерена искать средства существования сама!

Николь встала и сделала три шага по направлению к двери.

Но Босир ринулся ей наперерез и загородил дверь, раскинув руки.

– Но тебе же говорят, злюка, что эти деньги…

– Что – эти деньги?

– Да то, что я их получу сегодня вечером, потому что, если способ удваивать ставки, который я нашел, и неверен, чего, судя по моим расчетам, просто не может быть, я потеряю пять луидоров, только и всего.

– Бывают моменты, когда пять луидоров – целое состояние, зарубите это себе на носу, господин расточитель. Вам, конечно, этого не понять, вы уже пустили на ветер кучу золота размером больше этого дома.

– Это только доказывает мои способности, Николь. Раз я пустил на ветер такую кучу золота, значит я его добыл, а раз я сумел его добыть, значит смогу добыть снова. Бог всегда поможет… ловкому человеку.

– Ах, так вы рассчитываете на высшие силы?

– Мадемуазель Николь, – осведомился Босир, – уж не атеистка ли вы, случаем?

Николь пожала плечами.

– Уж не принадлежите ли вы к последователям господина де Вольтера, который отрицает Провидение?

– Босир, вы – дурак! – отрезала Николь.

– Впрочем, нет ничего удивительного, что вы, принадлежа к простонародью, разделяете подобные идеи. Но хочу вас предупредить, что они неприемлемы для моего социального класса и противоречат моим политическим убеждениям.

– Господин де Босир, вы – наглец, – добавила Николь.

– Я, прошу запомнить, верующий, и, если бы кто-нибудь мне сказал: «Твой сын Жан Батист Тусен де Босир, который пошел с монеткой в два су купить леденец, сейчас вернется с кошельком, полным золота», я ему ответил бы: «Это вполне возможно, если такова будет воля Божия».

И Босир набожно возвел глаза горé.

– Босир, вы – болван! – заметила Николь.

Продолжить она не успела, потому что с лестницы донесся голос Тусена.

– Папа! Мама! – кричал он.

Босир и Николь насторожились, услышав голос дорогого чада.

– Папа! Мама! – прокричал младенец, но уже ближе.

– Что случилось? – воскликнула Николь и распахнула дверь с истинно материнской заботливостью. – Иди сюда, маленький!

– Папа! Мама! – совсем близко вновь раздался голос, звучавший так, словно он доносился из колодца, и смахивавший немножко на голос чревовещателя.

– Я не удивлюсь, – со сдержанным ликованием произнес Босир, – если действительно произошло чудо и малыш нашел кошелек, о котором я только что говорил.

В этот момент ребенок преодолел последнюю ступеньку и устремился в комнату; во рту он держал леденец, левой рукой прижимал к груди кулечек со сладостями, а на ладони вытянутой правой руки у него лежал луидор, сверкавший в тусклом свете свечки, как звезда Альдебаран.

– Боже мой! Боже мой! – воскликнула Николь, отпустив дверь, и та сама закрылась. – Что с тобой случилось, маленький?

Она принялась покрывать студенистое лицо юного Тусена материнскими поцелуями, которые не брезгуют ничем, потому что способны все очистить.

– А ведь это настоящий луидор, стоящий двадцать четыре ливра, – объявил Босир, мгновенно схватив монету с ладони сына и исследовав ее при свете свечи, после чего он задал вопрос: – Где ты нашел ее, сынок? Папа пойдет туда и поищет, – может, там есть еще.

– Я не нашел, папа, – сообщил Тусен, – мне ее дали.

– Дали? – удивилась мать.

– Да, мамочка. Один господин дал.

Николь уже хотела было, следуя примеру Босира, заинтересовавшегося, где найден луидор, спросить, где этот господин, но, зная по опыту, сколь подозрителен и ревнив Босир, проявила осторожность и лишь переспросила:

– Один господин?

– Да, мамочка, один господин, – подтвердил Тусен, хрустя леденцом.

– Один господин? – в свой черед переспросил Босир.

– Да, папочка. Он вошел в лавку, когда я там был, и спросил у лавочника: «Сударь, не зовется ли этот юный дворянин, которого вы имеете честь обслуживать, де Босиром?»

Босир выпятил грудь, Николь передернула плечами.

– И что же ответил лавочник? – поинтересовался Босир.

– Он ответил: «Не знаю, дворянин ли он, но звать его действительно Босиром». – «Он живет, должно быть, где-то поблизости?» – спросил этот господин. «В доме слева, по лестнице на четвертый этаж». – «Дайте этому мальчику всяких сладостей, я заплачу, – велел господин, а потом обратился ко мне: – Вот тебе, малыш, луидор, купи себе на него конфет, когда съешь эти». Он вложил мне в руку луидор, лавочник протянул кулек, и я побежал к вам. Ой, а где же мой луидор?

Мальчик, не заметивший, как ловко похитил монету Босир, стал осматриваться, ища ее.

– Экий же ты разиня, потерял луидор, – заявил Босир.

– Нет! Нет! Нет! – завопил Тусен.

Спор этот мог бы стать крайне напряженным, но произошло событие, которое пригасило его в зародыше.

Покуда ребенок, еще не веривший самому себе, искал на полу луидор, который уже покоился в потайном кармане камзола Босира, пока Босир восхищался умом своего отпрыска, каковой ум тот продемонстрировал только что приведенным нами и, быть может, чуть-чуть приукрасившимся под нашим пером рассказом, покуда Николь разделяла восторг своего любовника столь рано и плодотворно развившимися способностями сына и втайне мучилась вопросом, кто же может быть этот даритель конфет и раздаватель луидоров, дверь медленно отворилась и раздался ласковый голос, произнесший:

– Добрый вечер, мадемуазель Николь, добрый вечер, господин де Босир, добрый вечер, юный Тусен.

Все трое обернулись на голос.

На пороге стоял изящно одетый мужчина и с улыбкой глядел на семейную картину.

– Ой, тот самый господин! – закричал юный Тусен.

– Граф Калиостро! – выдохнули одновременно Николь и Босир.

– У вас прелестный ребенок, господин де Босир, – промолвил граф, – и вы должны быть весьма счастливы своим отцовством.

После этих приветливых слов Калиостро наступила тишина; граф прошел на середину комнаты и обвел ее испытующим взглядом, с тем, надо думать, чтобы оценить нравственное, а главным образом материальное положение своих давних знакомцев, к которым его, вне всяких сомнений, нежданно привели страшные таинственные интриги, центром каковых он являлся.

Результат осмотра, проведенного столь проницательным человеком, как граф, не вызывал никаких сомнений.

Правда, и заурядный наблюдатель догадался бы, что у несчастного семейства осталась последняя монетка в двадцать четыре су.

Из трех действующих лиц, которых появление графа ввергло в состояние, близкое к ошеломлению, первым нарушил тишину тот, чья память была отягчена только лишь событиями этого вечера, а посему никакими угрызениями совести терзаться не могла.

– Ах, сударь, какое несчастье! – воскликнул юный Тусен. – Я потерял луидор!

Николь открыла рот, дабы установить истину, но подумала, что, быть может, ее молчание подвигнет графа вручить мальчику еще один луидор, обладательницей которого, вне всякого сомнения, теперь уже станет она.

И Николь не ошиблась.

– Бедняжка, ты потерял луидор? – спросил Калиостро. – Вот тебе два, и постарайся на этот раз их не терять.

Он вытащил из кошелька, округлость которого заставила алчно вспыхнуть глаза Босира, два луидора и положил их в липкую ладошку ребенка.

– На, мама, – сказал мальчик, подбежав к Николь. – Один тебе, один мне.

И сын разделил свое богатство с матерью.

Калиостро заметил, с какой цепкостью взгляд лжесержанта проследил за всеми этапами пути – от появления из кармана до возвращения в него же – кошелька, который он извлек на свет божий, дабы выпустить оттуда сорок восемь ливров.

Когда же кошелек вновь исчез в кармане камзола графа, любовник Николь вздохнул.

– А вы, господин де Босир, по-прежнему меланхоличны? – спросил Калиостро.

– А вы, ваше сиятельство, по-прежнему миллионер?

– Бог мой, уж вы-то, один из величайших философов, какого я когда-либо знал как в недавние эпохи, так и в древности, уж вы-то должны были бы помнить пословицу, бывшую в чести во все времена: «Не в деньгах счастье». Ведь я вас знал относительно богатым.

– Да, правда, – подтвердил Босир, – у меня было около ста тысяч франков.

– Вполне возможно, но, когда я вас встретил, вы спустили уже почти сорок тысяч, так что у вас оставалось около шестидесяти, а это, согласитесь, вполне приличная сумма для бывшего полицейского.

Босир вздохнул.

– Что такое шестьдесят тысяч франков в сравнении с суммами, которыми располагаете вы! – заметил он.

– В качестве хранителя, господин де Босир, потому что, начни мы считаться, думаю, вы окажетесь святым Мартином[90], а я бедняком и вам придется уделить мне половину своего плаща, чтобы не дать мне заледенеть от холода. Вы помните, драгоценнейший господин де Босир, обстоятельства, при каких мы с вами тогда встретились? Тогда в кармане у вас лежали, как я только что упомянул, примерно шестьдесят тысяч франков. И что, вы тогда были счастливей?

При воспоминании о тех временах Босир испустил вздох, более смахивающий на стенание.

– Ответьте же, – настаивал Калиостро, – хотели бы вы поменять на то состояние ваше нынешнее положение, хотя в кармане у вас всего один несчастный луидор, который вы похитили у юного Тусена?

– Сударь! – прервал его лжесержант.

– Не будем ссориться, господин де Босир. Как-то однажды мы с вами поссорились, и вам пришлось отправиться на улицу искать свою шпагу, которая улетела в окно. Припоминаете? Вижу, припоминаете, – заметил Калиостро, поскольку Босир смолчал. – Ну что ж, быть памятливым – это уже немало. Я снова спрашиваю вас: хотели бы вы сменить ваше нынешнее состояние, хотя в кармане у вас один несчастный луидор, да и тот вы похитили у юного Тусена, – на сей раз после этого утверждения не последовало протеста, – на то ненадежное положение, выбраться из которого я имел удовольствие помочь вам?

– Вы правы, ваше сиятельство, – отвечал Босир, – не сменил бы. Увы, тогда я был разлучен с моей дорогой Николь!

– А кроме того, вас преследовала полиция из-за дела в португальском посольстве. Чем, черт побери, закончилось это дело, господин де Босир? Грязное дело, насколько мне помнится.

– Теперь оно утонуло в пучине забвения, ваше сиятельство, – ответил Босир.

– Тем лучше, а то ведь тогда оно крайне тревожило вас. Хотя не больно-то рассчитывайте на забвение. В полиции имеются упорные ныряльщики, и как бы темна и глубока ни была вода, грязное дело всегда выловить куда легче, чем прекрасную жемчужину.

– В конце концов, ваше сиятельство, если не считать бедность, в которой мы оказались…

– Вы счастливы. Таким образом, чтобы счастье ваше было полным, вам нужно всего тысячу луидоров?

Глаза Николь заблестели, глаза Босира вспыхнули огнем.

– О, будь у нас тысяча луидоров, – воскликнул он, – то есть двадцать четыре тысячи ливров, за половину этой суммы мы купили бы в деревне домик и землю, а со второй половины получали бы маленькую ренту, и я стал бы земледельцем!

– Как Цинциннат[91].

– А Николь всецело занялась бы воспитанием нашего сына!

– Как Корнелия…[92] Черт побери, господин де Босир, это могло бы не только послужить прекрасным примером, но и было бы весьма трогательно. Кстати, вы надеетесь заработать эти деньги тем делом, каким занимаетесь сейчас?

Босир вздрогнул.

– Каким делом? – спросил он.

– Делом, в котором вы выдаете себя за сержанта французской гвардии. Короче, делом, в связи с которым у вас сегодня встреча под аркадами Королевской площади.

Босир стал бледен как смерть.

– Ваше сиятельство! – воскликнул он, молитвенно сложив руки.

– Что такое?

– Не погубите!

– Ну вот еще. Что вы такое придумываете? Разве я начальник полиции, чтобы губить вас?

– Ну вот! Я же тебе говорила, что ты ввязываешься в скверную историю! – воскликнула Николь.

– А, так вы знаете про это дело, мадемуазель Леге? – поинтересовался Калиостро.

– Нет, ваше сиятельство, просто, когда он от меня что-то скрывает, я могу быть уверена, что он опять впутался в скверную историю.

– Насчет этого дела, дражайшая мадемуазель Леге, вы заблуждаетесь: оно вполне может оказаться даже превосходным.

– Не правда ли? – воскликнул Босир. – Ваше сиятельство – дворянин, и ваше сиятельство понимает, что все дворянство заинтересовано…

– Чтобы оно удалось. Правда, весь народ, напротив, заинтересован, чтобы оно провалилось. А теперь, драгоценный господин де Босир, если вы мне верите – поймите, совет который я вам даю, – это совет подлинного друга, – так вот, если вы мне верите, не становитесь на сторону ни дворянства, ни народа.

– А на чью же сторону тогда мне встать?

– На свою.

– На свою?

– Разумеется, на свою, – поддержала графа Николь. – Господи, вечно ты думаешь о других, пора подумать и о себе!

– Послушайтесь ее, она говорит прямо как святой Иоанн Златоуст[93]. И запомните, господин де Босир, у всякого дела две стороны – хорошая и плохая: хорошая для одних, плохая для других. Ни одно дело не может быть одновременно хорошим или плохим для всех, так что речь идет только о том, как найти хорошую сторону.

– И похоже, я выбрал не лучшую, да?

– Не совсем так, господин де Босир, нет, даже совсем не так. Более того, если вы впутаетесь в это дело, а вы знаете, что я иногда бываю пророком, – так вот, если вы впутаетесь в это дело, то рискуете уже не счастьем, не состоянием, к которому стремитесь, а жизнью… Да, вероятней всего, вас повесят.

– Сударь, – заметил Босир, пытаясь сохранить самообладание, но тем не менее утирая пот, обильно выступивший у него на лбу, – дворян не вешают.

– Вы правы, но, чтобы добиться привилегии на казнь посредством отсечения головы, вам, дражайший господин де Босир, придется представить доказательства, а это, вероятней всего, окажется делом долгим, настолько долгим, что это может надоесть суду и он вынесет решение предварительно повесить вас. Вы, конечно, скажете мне, что за правое дело можно принять какую угодно казнь. «Не плахой, но стыдом чревато преступление»[94], как сказал один великий поэт.

– И тем не менее… – пробормотал растерянный Босир.

– Да, тем не менее вы не до такой степени преданы своим взглядам, чтобы жертвовать за них жизнью. Я понимаю вас. Черт возьми, «живем лишь раз», как сказал другой поэт, не столь великий, как первый, хотя правоты в его словах гораздо больше, чем у того.

– Ваше сиятельство, – заговорил наконец Босир, – я не часто имел удовольствие встречаться с вами, но заметил, что вам свойственно говорить об иных вещах так, что у робкого человека волосы на голове встают дыбом.

– Право же, пугать вас вовсе не входит в мои намерения, – заметил Калиостро, – да вы и не из робких.

– Я далеко не робок, – подтвердил Босир, – и тем не менее в определенных обстоятельствах…

– Я вас понял. Например, в обстоятельствах, когда за спиной – галеры за кражу, а впереди виселица за преступление против нации, как теперь станут называть преступление, которое, насколько я понимаю, имеет целью похищение короля.

– Сударь! Сударь! – вскричал совершенно перепуганный Босир.

– Несчастный! – воскликнула Николь. – Выходит, ты строишь свои мечты о богатстве на похищении короля?

– И он не так уж не прав, дорогая мадемуазель, но только, как я уже имел честь сообщить вам, у всякой вещи есть хорошая и плохая, светлая и темная сторона. Господин де Босир совершил ошибку и лелеет темную сторону, иными словами, он перепутал и выбрал плохую сторону, только и всего.

– А есть еще время? – спросила Николь.

– О, конечно!

– Что мне нужно сделать, ваше сиятельство? – осведомился Босир.

– Предположите, милейший мой, одну вещь, – задумчиво промолвил Калиостро.

– Какую?

– Предположите, что ваш заговор провалился, предположите, что сообщники человека в маске и человека в коричневом плаще арестованы, предположите – в нынешние времена следует предполагать все, – что их сообщники приговорены к смерти… Господи, оправдали же Безанваля и Ожара, так что предположить можно все… Итак, предположите, что их сообщники осуждены на смертную казнь; предположите – не торопитесь, от предположения к предположению мы дойдем до реальности, – что вы один из сообщников; предположите, что вам накинули на шею петлю и говорят в ответ на ваши стенания, поскольку как бы ни был отважен человек, но, ей-богу, в подобной ситуации он не может не стенать…

– Умоляю вас, ваше сиятельство, прекратите, а то мне уже кажется, что меня душит петля.

– Бог мой, в этом нет ничего удивительного: я ведь представил вас с петлей на шее. Так вот, представьте и вы, что вам говорят: «Ах, бедный господин де Босир, дорогой господин де Босир, вы сами виноваты!»

– То есть как? – вскричал Босир.

– Вот видите, от предположения к предположению мы дошли до реальности, потому что вы ответили мне именно так, как если бы стояли под виселицей.

– Да, верно.

– «Как? – ответил бы вам голос. – Ведь вы же могли не только избегнуть этой трагической смерти, в когтях у которой оказались, но и заработать тысячу луидоров и имели бы возможность купить маленький домик под сенью зеленых деревьев, в котором вам так хотелось жить вместе с мадемуазель Оливой и маленьким Тусеном, и получать пятьсот ливров ренты с двенадцати тысяч, оставшихся у вас после приобретения домика, жить как блаженный земледелец, о чем вы однажды говорили, летом ходить в домашних туфлях, а зимой в сабо. Однако вместо этого приятного окружения мы видим, а тем паче видите вы, Гревскую площадь и на ней несколько страшных виселиц, самая высокая из которых тянет свою руку к вам. М-да, дорогой господин де Босир, скверная перспектива!»

– Но как я мог бы избежать этой трагической смерти? Как я мог бы заработать тысячу луидоров, которые обеспечили бы безбедную жизнь мне, Николь и Тусену?

– Вы так спросили бы, да? «Очень просто, – ответил бы вам голос, – ведь неподалеку от вас находится граф Калиостро». – «Я знаю его, – ответили бы вы. – Это иностранный дворянин, который живет в Париже для собственного удовольствия и скучает до умопомрачения, ежели не узнает чего-нибудь новенького». – «Совершенно верно. И вам надо было всего лишь пойти к нему и сказать: „Ваше сиятельство…“»

– Но я же не знал, где он живет! – воскликнул Босир. – Не знал даже, в Париже ли он, да и вообще жив ли?

– «Вот потому-то, дорогой господин де Босир, – ответил бы вам голос, – он сам пришел к вам, а после того как он к вам пришел, согласитесь, для вас уже нет оправданий. Вы должны были ему сказать: „Ваше сиятельство, я знаю, как вы охочи до новостей, а у меня есть самые свежие. Месье, брат короля, вступил в заговор…“» – «Да ну?» – «Да, с маркизом де Фаврасом». – «Быть не может!» – «Совершенно точно, я говорю это с полным знанием, потому что являюсь агентом господина де Фавраса». – «Правда? И какова же цель заговора?» – «Похитить короля и увезти его в Перон. И ежели желаете, ваше сиятельство, я, дабы развлечь вас, буду час за часом, а если надо, минута за минутой оповещать вас, как развиваются события». И тогда, дорогой мой друг, граф, отличающийся щедростью, ответил бы вам: «Вы вправду хотите этого, господин де Босир?» – «Да». – «Ну что ж, всякий труд должен быть оплачен, а у меня тут лежат двадцать четыре тысячи ливров, которые я хотел использовать на одно доброе дело, но, право, я удовлетворю свой каприз, и если вы сдержите слово, в тот день, когда король будет похищен или господин де Фаврас арестован, вы придете ко мне, и, клянусь честью дворянина, эти двадцать четыре тысячи будут вручены вам, как сейчас вам будут вручены десять луидоров, но не в порядке задатка или ссуды, а как подарок».

Произнеся это, граф Калиостро, словно актер, репетирующий с бутафорией, вытащил из кармана весьма увесистый кошелек, сунул туда большой и указательный пальцы и с ловкостью, свидетельствующей о привычности к упражнениям подобного рода, извлек ровно десять луидоров, ни больше ни меньше, для принятия каковых Босир, отдадим ему в этом справедливость, тут же протянул руку.

Но Калиостро легонько отстранил ее.

– Прошу прощения, господин де Босир, – сказал он, – но мне кажется, мы делали предположения?

– Да, – согласился Босир, глаза которого пылали словно два угля, – но разве вы не говорили, ваше сиятельство, что от предположения к предположению мы придем к реальности?

– И мы пришли?

Какое-то мгновение Босир колебался.

Спешим сказать, что колебания были вызваны вовсе не честностью, не верностью данному слову, не укорами совести. Мы даже осмеливаемся утверждать это, поскольку наши читатели слишком хорошо знают г-на де Босира, чтобы опровергать нас.

Да, причиной был страх, что граф не сдержит обещания.

– Дорогой господин де Босир, я прекрасно вижу, что в вас происходит, – заметил Калиостро.

– Да, вы правы, ваше сиятельство, – сказал Босир, – я не решаюсь предать доверие благородного человека, положившегося на меня.

И он возвел глаза к небу и покачал головой, как бы говоря: «Ах, это так трудно!»

– Да нет же, вовсе не это, – возразил Калиостро, – и вы лишний раз доказали мне правоту слов мудреца: «Человек не знает самого себя».

– А что же? – поинтересовался Босир, несколько ошеломленный той легкостью, с какой граф читал в самых глубинах его сердца.

– Вы просто боитесь, что я, пообещав тысячу луидоров, не отдам их вам.

– О, ваше сиятельство!..

– Я вам первый скажу: это вполне естественно, но я предложу вам ручательство.

– И чье же ручательство? – несмело осведомился Босир.

– Мадемуазель Николь Оливы Леге.

– Если его сиятельство что-то пообещал, это все равно, как если бы мы уже получили обещанное, – пылко подтвердила Николь.

– Вот видите, сударь, что значит в точности исполнять свои обещания. Когда-то мадемуазель оказалась примерно в таком же положении, как вы сейчас, если не считать заговора, то есть ее разыскивала полиция, и тогда я сделал ей одно предложение, а именно укрыться у меня. Мадемуазель не решалась, она опасалась за свою честь. Но я дал слово и, несмотря на все соблазны, которым подвергался и которые вы, господин де Босир, поймете лучше, чем кто бы то ни было, сдержал его. Не правда ли, мадемуазель?

– Клянусь нашим крошкой Тусеном, это правда! – воскликнула Николь.

– И вы верите, мадемуазель Николь, что я сдержу данное сегодня господину де Босиру слово передать ему двадцать четыре тысячи ливров в тот день, когда будет похищен король или арестован господин де Фаврас? Я уж не говорю, разумеется, что развяжу петлю, которая душит вас сейчас, и что для вас не встанет больше вопрос ни о веревке, ни о виселице – по крайней мере, в связи с этим делом. За другие я не отвечаю, понимаете, существуют склонности…

– Что до меня, ваше сиятельство, то ваше слово – это все равно, как если бы его заверил нотариус, – объявила Николь.

– Прекрасно, мадемуазель, – сказал Калиостро, выкладывая на стол десять луидоров, но не отнимая от них руки, – перелейте свою уверенность в сердце господина де Босира, и считайте договор заключенным.

И граф сделал знак Босиру отойти посоветоваться с Николь.

Совещание продлилось всего минут пять, но следует сказать, что с каждой следующей минутой оно становилось все более жарким.

В ожидании результата Калиостро глянул на свечу через исколотую картонку и покачал головой, словно приветствуя старую знакомую.

– А-а, – протянул он, – вы нашли знаменитый способ удвоения ставок, по господину Лоу? Я на нем потерял миллион.

И он пренебрежительно бросил картонку на стол.

Это замечание Калиостро, похоже, придало еще большее оживление разговору Николь и Босира.

Наконец Босир решился.

Он подошел к Калиостро и протянул ему руку, словно маклер, желающий заключить нерасторжимую сделку.

Но граф, нахмурившись, уклонился от рукопожатия.

– Сударь, – заявил он, – между дворянами достаточно слова. Я вам дал его, дайте же мне свое.

– Клянусь честью Босира, ваше сиятельство, я согласен.

– Мне этого вполне достаточно, сударь, – бросил Калиостро.

После чего он вытащил из кармашка камзола украшенные бриллиантами часы с портретом короля Пруссии Фридриха и заметил:

– Без четверти девять, господин де Босир. Ровно в девять вас ждут под аркадами Королевской площади со стороны особняка Сюлли. Возьмите эти десять луидоров, спрячьте их в карман камзола, наденьте кафтан, перепояшьтесь шпагой, перейдите через мост собора Парижской Богоматери и ступайте по улице Сент-Антуан. Вы не должны заставлять себя ждать.

Босиру не нужно было повторять дважды. Он сгреб монеты, спрятал их в карман, надел кафтан, перепоясался шпагой.

– Где мне искать ваше сиятельство?

– На кладбище Сен-Жан. Если вы хотите поговорить по делу вроде этого, да так, чтобы никто не подслушал, лучше всего назначить встречу у мертвецов, а не у живых.

– В котором часу?

– Когда освободитесь. Кто первый придет, подождет.

– У вашего сиятельства есть еще какие-то дела? – осведомился Босир, обеспокоенный тем, что Калиостро, судя по всему, не собирается уходить вместе с ним.

– Да, мне нужно побеседовать с мадемуазель Николь, – ответил Калиостро.

Босир вздрогнул.

– О, можете быть спокойны, дражайший господин де Босир, я не покусился на ее честь, когда она была молодой девушкой, тем больше оснований у меня щадить ее честь, когда она стала матерью семейства. Ступайте, господин де Босир, ступайте.

Босир бросил на Николь взгляд, который, казалось, говорил: «Госпожа Босир, будьте же достойны моего доверия». Он нежно поцеловал юного Тусена, с почтением, к которому примешивалась тревога, поклонился графу Калиостро и вышел, когда часы собора Парижской Богоматери пробили без четверти девять.

Близилась полночь, когда какой-то мужчина свернул с Королевской улицы на улицу Сент-Антуан, прошел по ней до фонтана Святой Екатерины, на миг замер в его тени, проверяя, не следят ли за ним, после чего свернул в улочку, ведущую к особняку Сен-Поль, а около него повернул на почти неосвещенную и совершенно пустынную улицу Сицилийского Короля; чем дальше он продвигался по этой только что названной нами улице, тем медленнее становился его шаг; весьма нерешительно он завернул на улицу Белого Креста и с робостью приблизился к ограде кладбища Сен-Жан.

Около нее он, словно боясь, что сейчас из-под земли появится призрак, остановился и рукавом форменного кафтана французской гвардии вытер со лба обильный пот.

И действительно, как только начало бить полночь, между тисами и кипарисами скользнула некая тень, весьма смахивающая на привидение. Тень эта приблизилась к калитке, в замке заскрежетал ключ, и стало ясно, что она не только способна выйти из могилы, но, покинув ее, может выйти и за пределы кладбища.

Услышав скрежет, французский гвардеец нервно обернулся.

– Господин де Босир, вы что, не узнаете меня или забыли о нашем свидании? – раздался насмешливый голос Калиостро.

– А, это вы! – откликнулся Босир, с облегчением вздохнув, словно с сердца у него свалился тяжелый камень. – На этих чертовых улицах такая темнота, так пусто, что не знаешь даже, то ли безопасней дождаться какой-нибудь живой души, то ли идти в одиночестве.

– Да неужто вас способно что-то напугать ночью или днем? – изумился Калиостро. – Вас, такого храброго, да еще со шпагой на боку? Нет, вы не заставите меня поверить в это. Впрочем, пройдите за калитку и можете быть спокойны: здесь вы не встретите никого, кроме меня.

Босир воспользовался приглашением, и замок заскрежетал снова, но на сей раз его закрывали.

– А теперь, – сказал Калиостро, – идите по этой тропинке. Шагах в двадцати отсюда находятся развалины алтаря, и на его ступенях мы спокойно потолкуем о наших делишках.

Босир счел себя обязанным подчиниться Калиостро, однако лишь после некоторого колебания.

– Да где вы видите здесь тропу? – удивился он. – Я вижу только ежевику, которая цепляется за мои штаны, да траву по колено.

– Да, действительно, это одно из самых запущенных кладбищ, какие я знаю, но тут нет ничего удивительного; припомните: здесь в основном хоронят тех, кто был казнен на Гревской площади, а с этими беднягами можно не церемониться. И тем не менее, дражайший господин де Босир, здесь лежат знаменитейшие люди. Если было бы светло, я показал бы вам места, где погребены Бутвиль де Монморанси, обезглавленный за участие в дуэли, шевалье де Роган, обезглавленный как участник противоправительственного заговора, граф Горн, колесованный за убийство еврея, Дамьен, четвертованный за попытку покушения на Людовика Пятнадцатого, да мало ли еще кто. И вы, господин де Босир, зря скверно отзываетесь о кладбище Сен-Жан: оно плохо содержится, но весьма плотно населено.

Босир следовал за Калиостро, шагая с ним в ногу, точь-в-точь как солдат второй шеренги, привычный подлаживаться к направляющему.

– Взгляните! – внезапно остановился Калиостро, вследствие чего Босир, не ожидавший этого, ткнулся ему животом в спину. – Вот совсем свеженькая могилка, в ней похоронен ваш собрат Флер д’Эпин, один из убийц булочника Франсуа, повешенный неделю назад по приговору суда Шатле. Она должна заинтересовать вас, господин де Босир: он тоже был бывший полицейский, лжесержант и подлинный вербовщик.

Зубы Босира буквально выбивали дробь; ему казалось, что у зарослей ежевики, сквозь которые он продирался, сотни цепких рук, вылезших из-под земли и хватающих его за ноги, дабы дать понять, что именно тут судьба назначила ему упокоиться вечным сном.

– Ну вот мы и пришли, – объявил Калиостро, остановившись возле каких-то руин.

Усевшись на один из обломков, он указал Босиру на камень, который, казалось, был положен рядом с первым только затем, чтобы Цинна[95] не трудился придвигать свое сиденье к сиденью Августа.

Было самое время: ноги у лжесержанта стали ватными, и он не сел, а скорее рухнул на камень.

– Ну вот, дорогой господин де Босир, мы с вами удобно устроились, – заметил Калиостро, – и теперь не расскажете ли вы, что происходило под аркадами Королевской площади? Собрание, я полагаю, было весьма интересным.

– Должен признаться, ваше сиятельство, – ответствовал Босир, – сейчас голова у меня немножко идет кругом, и, по правде сказать, мы оба выиграли бы, если бы вы соблаговолили задавать мне вопросы.

– Хорошо, – согласился Калиостро. – Я великодушен, и уж коль мы добрались до того, что меня интересует, мне совершенно все равно, как это будет происходить. Сколько вас было под аркадами Королевской площади?

– Шестеро, считая меня.

– Значит, шестеро, считая вас, дражайший господин де Босир. А теперь посмотрим, те ли это люди, о которых я думаю. Итак, во-первых, вы, тут никаких сомнений быть не может.

Босир испустил глубокий вздох, свидетельствующий, что он предпочел бы, чтобы сомнения могли возникнуть.

– Вы делаете мне большую честь, начав с меня, ведь там были персоны куда важнее, чем я.

– Дражайший, я следую заветам Евангелия, а разве там не сказано: «Первые будут последними»?[96] А ежели первые станут последними, то, естественно, последние окажутся первыми. Так что я не отступаю от Евангелия. Значит, были вы?

– Да, – подтвердил Босир.

– Затем ваш друг Туркати, бывший офицер-вербовщик, который пообещал поднять Брабантский легион, не так ли?

– Да, был Туркати.

– Затем добрый роялист по фамилии Маркье, бывший сержант французской гвардии, а ныне младший лейтенант в одной из рот национальной гвардии?

– Да, ваше сиятельство, был и Маркье.

– Затем господин де Фаврас?

– Да, господин де Фаврас.

– Затем человек в маске?

– Человек в маске.

– Можете ли вы, господин де Босир, дать мне какие-нибудь сведения об этом человеке в маске?

Босир так пристально смотрел на Калиостро, что казалось, глаза его в темноте светятся.

– Но разве… – начал он и остановился, словно испугавшись, что совершит святотатство, ежели станет продолжать.

– Что – разве? – повторил Калиостро.

– Но разве это…

– Похоже, дражайший господин Босир, у вас узел на языке. Обратите на него внимание: узел на языке иногда превращается в узел на шее, а такой узел, будучи скользящим, – один из самых опасных для жизни.

– Но разве это не Месье? – выдавил окончательно припертый к стенке Босир.

– Что за месье? – спросил Калиостро.

– Месье… Месье, брат короля.

– Ах, дражайший господин де Босир, я понимаю, что маркиз де Фаврас, выдавая человека в маске за Месье, заинтересован, чтобы вы все поверили, будто в этом деле участвует принц крови: кто не умеет врать, тот не способен к заговорам, но совершенно невероятно, чтобы вы и ваш друг Туркати, два вербовщика, то есть люди, способные на глаз определить рост ближнего с точностью до линии, позволили себя так провести.

– Да, – буркнул Босир.

– Рост Месье, – продолжал Калиостро, – пять футов три дюйма семь линий, а у человека в маске почти пять футов и шесть дюймов.

– Верно, – согласился Босир, – и я уже об этом думал. Но если это не Месье, то кто же тогда?

– Право, дражайший мой господин де Босир, я счастлив и горд, что могу кое-что вам сообщить, хотя надеялся, напротив, кое-что узнать от вас, – усмехнулся Калиостро.

– Значит, вы знаете, кто этот человек, ваше сиятельство? – спросил Босир, который, постепенно приходя в себя, вернулся в свое привычное состояние.

– Еще бы!

– А не будет нескромностью спросить у вас?..

– Его имя?

Босир кивнул, подтверждая, что как раз его-то он и хочет узнать.

– Понимаете, имя всегда труднее всего произносить. По правде сказать, дражайший господин де Босир, я предпочел бы, чтобы вы сами догадались.

– Догадался? Я уже две недели ломаю себе голову.

– Это потому, что вам никто не помог.

– Так помогите мне, ваше сиятельство.

– Это я и собираюсь сделать. Знаете ли вы историю Эдипа?

– Не вполне, ваше сиятельство. Я видел эту пьесу в «Комеди Франсез», но к концу четвертого действия имел несчастье заснуть.

– Желаю вам и в дальнейшем таких же несчастий, дражайший.

– Но тем не менее вы видите, что сегодня я на этом проиграл.

– Хорошо, я расскажу вам в двух словах историю Эдипа. Я знал его ребенком при дворе царя Полиба и стариком при дворе царя Адмета, так что вы можете верить моему рассказу ничуть не меньше, чем тому, что могут вам сообщить Эсхил, Софокл, Сенека, Корнель, Вольтер или господин Дюси[97], которые рассказывают о нем, быть может, и пространнее, но которые тем не менее не имели чести его знать.

Босир сделал движение, как бы желая попросить у Калиостро объяснений насчет высказанной графом непонятной претензии на знакомство с человеком, который, как знал лжесержант, умер три тысячи шестьсот лет назад, но, видимо, решил, что нет смысла прерывать рассказчика из-за такого пустяка, и сменил это движение на жест, означающий: «Продолжайте, я слушаю».

Калиостро же, словно ничего не заметив, продолжал:

– Так вот, я знал Эдипа. Ему предсказали, что он станет убийцей своего отца и супругом своей матери. Поскольку Эдип считал Полиба своим отцом, он тайком покинул его и направился в Фокиду. Когда он уходил, я дал ему совет идти не по большой дороге из Давлиды, а по горной тропе, которую я знал. Он заупрямился, а поскольку я не мог сказать ему, почему даю такой совет, все мои уговоры пойти другой дорогой оказались тщетными. Ну а в результате его упрямства произошло то, что я и предвидел. На перекрестке дорог в Дельфы и Фивы он повстречал человека, едущего на колеснице, в сопровождении пяти рабов; колесница занимала все дорогу, но дело могло бы кончиться миром, если бы человек на колеснице согласился взять чуть правей, а Эдип чуть левей, однако каждый желал пройти по середине дороги. Ехавший на колеснице обладал холерическим темпераментом, Эдип же от природы был крайне задирист. Пятеро рабов, опередив господина, бросились на Эдипа и один за другим пали, после чего пал и господин их. Эдип прошел по трупам, среди которых находился и труп его отца.

– Черт побери! – бросил Босир.

– Он свернул на фиванскую дорогу, которая, поднявшись на гору Фикион, стала еще у́же, чем в том месте, где Эдип убил своего отца, и там в пещере жил один весьма своеобразный зверь. У него были орлиные крылья, грудь и лицо женщины, а тело и когти льва.

– Ваше сиятельство, и вы верите, что существуют такие чудища? – спросил Босир.

– Точно утверждать этого, дражайший господин Босир, я не могу, – весьма серьезно ответил Калиостро, – потому что, когда тысячу лет спустя, во времена Эпаминонда[98], я шел по этой же дороге в Фивы, сфинкс был уже мертв. Но во времена Эдипа он еще жил, и одним из его пристрастий было подкарауливать на дороге прохожих и загадывать им загадку, а если они не могли отгадать ее, он их пожирал. Но поскольку подобное продолжалось более трехсот лет, прохожие на дороге становились все более редкими, а сфинкс изрядно проголодался. Увидев Эдипа, сфинкс вышел на дорогу и поднял лапу, веля молодому человеку остановиться. «Путник, – объявил он, – я – сфинкс». – «Ну и что?» – спросил Эдип. «Я послан Судьбою на землю, дабы загадывать смертным загадку. Тот, кто не разгадает ее, принадлежит мне, а как только она будет разгадана, я покончу с собой, бросившись в пропасть, куда я доселе сбрасывал останки моих жертв». Эдип глянул в пропасть и увидел на дне белые кости. «Хорошо, – сказал молодой человек, – давай свою загадку». – «Вот она, – объявил птицелов. – Какое живое существо утром ходит на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех?» Эдип на секунду задумался и с улыбкой, несколько встревожившей сфинкса, хотя тот и не подал виду, спросил: «А если я угадаю, ты правда бросишься в пропасть?» – «Так предназначено», – отвечал сфинкс. «Ну что ж, – сказал Эдип, – вот разгадка: это человек».

– Как это – человек? – удивился Босир, весьма заинтересовавшийся рассказом, словно речь в нем шла о ком-то из современников.

– Да, человек! Человек в младенчестве, то есть на заре своей жизни, ползает на четвереньках, в зрелые годы, то есть в полдень, ходит на двух ногах, а вечером, то есть в старости, на склоне жизни, ходит, опираясь на палку.

– Чертовски правильно! – воскликнул Босир. – Вот, должно быть, огорчился сфинкс!

– Да, дражайший господин де Босир, он настолько огорчился, что тут же бросился головой вниз в пропасть и, поскольку честно, как и было ему назначено, не раскрыл крылья, за что вы, возможно, сочтете его глупцом, разбился о скалы. А Эдип продолжил путь, пришел в Фивы, встретил там овдовевшую Иокасту, женился на ней и тем самым исполнил пророчество оракула, который предсказал ему, что он убьет своего отца и женится на матери.

– Но, ваше сиятельство, какую вы видите связь между историей об Эдипе и человеком в маске? – недоуменно спросил Босир.

– О, весьма тесную… Погодите. Значит, вы хотите знать его имя?

– Да.

– Ну а я вам предложу одну загадку. Правда, в отличие от сфинкса, я добросердечен и не сожру вас, если вам не повезет и вы ее не разгадаете. Итак, я поднимаю лапу. Кто из придворных вельмож является внуком своего отца, братом своей матери и дядей своих сестер?

– Черт подери! – пробормотал Босир и впал в задумчивость, ничуть не меньшую, чем та, в которую впал Эдип.

– Думайте, дражайший, думайте! – подбодрил его Калиостро.

– Ваше сиятельство, хоть чуть-чуть подскажите.

– Охотно. Я спросил вас, знаете ли вы историю Эдипа.

– Да.

– А теперь от древней истории мы перейдем к священной. Вам доводилось слышать про Лота?[99]

– И его дочерей?

– Именно.

– Еще бы не слышал! Погодите-ка, погодите-ка… Ну да, что-то такое говорили про престарелого короля Людовика Пятнадцатого и его дочь принцессу Аделаиду!

– Горячо, дражайший!

– Значит, человек в маске – это…

– Пять футов шесть дюймов.

– Граф Луи…

– Ну, ну!

– Граф Луи де…

– Тсс!

– Но ведь вы говорите, что здесь только мертвые…

– Верно, но на их могилах растет трава, причем растет даже лучше, чем в других местах. А ну как эта трава, подобно тростнику царя Мидаса…[100] Кстати, вы знаете историю царя Мидаса?

– Нет, ваше сиятельство.

– Как-нибудь в другой раз я вам расскажу ее, а пока вернемся к нашим делам, – заметил граф и уже более серьезным тоном сказал: – Итак, я слушаю вас.

– Прошу прощения, но мне казалось, что вы намерены задавать мне вопросы.

– Да, вы правы.

И пока Калиостро думал над вопросами, Босир бормотал:

– Ей-богу, все правильно. Внук своего отца, брат своей матери, дядя своим сестрам – это граф Луи де Нар…[101]

– Осторожней! – остановил его Калиостро.

Босир прервал свой монолог.

– Итак, теперь, когда у нас не осталось больше сомнений насчет замаскированных и незамаскированных соучастников, перейдем к цели заговора.

Босир кивнул, давая понять, что готов отвечать.

– Цель заговора – похитить короля, не правда ли?

– Да, цель именно такова.

– И увезти его в Перон?

– В Перон.

– Ну а какие есть средства для этого?

– Деньги?

– Да, в первую очередь деньги.

– Два миллиона.

– Которые предоставляет один генуэзский банкир. Я знаю этого банкира. Других нет?

– Об этом мне ничего не известно.

– Хорошо, с деньгами покончили. Но, кроме денег, нужны и люди.

– Господин де Лафайет только что дал разрешение набрать легион, чтобы направить его на помощь Брабанту, восставшему против Империи.

– Узнаю Лафайета, – прошептал Калиостро и в полный голос произнес: – Легион – это прекрасно, но для исполнения подобного плана потребен не легион, а целая армия.

– Есть и армия.

– Вот как? Ну-ка, ну-ка!

– В Версале будет собрано тысяча двести сабель, в одиннадцать вечера в назначенный день они выступят и в два ночи тремя колоннами войдут в Париж.

– Отлично!

– Первая войдет в город через заставу Шайо, вторая – через заставу Руль, третья – через заставу Гренель. Колонна, которая пойдет по улице Гренель, прикончит генерала Лафайета, та, что войдет через заставу Шайо, прикончит господина де Неккера, а та, что войдет через заставу Руль, – господина Байи.

– Отлично! – повторил Калиостро.

– После этого они заклепают пушки, соединятся на Елисейских Полях и направятся в Тюильри, который будет в наших руках.

– Как – в ваших? А национальная гвардия?

– Там должна будет действовать брабантская колонна; она соединится с частью наемной гвардии, четырьмя сотнями швейцарцев и тремя сотнями заговорщиков из провинции и с помощью наших людей, которые имеются во дворце, захватит внешние и внутренние ворота и ворвется к королю с криками: «Государь, Сент-Антуанское предместье взбунтовалось… карета готова… необходимо бежать!» Если король согласится бежать, дело, почитай, сделано, а если нет, его похитят силой и увезут в Сен-Дени.

– Хорошо!

– Там находится двенадцать тысяч пехоты, к которым присоединяются тысяча двести кавалерии, Брабантский легион, четыреста швейцарцев, триста заговорщиков, десять, двадцать или тридцать тысяч роялистов, набранных по пути, и под охраной этих сил король поедет в Перон.

– Чем дальше, тем лучше. Ну а что же произойдет в Пероне, дражайший господин де Босир?

– В Пероне уже будут находиться двадцать тысяч человек, которые прибудут из Приморской Фландрии, Пикардии, Артуа, Шампани, Бургундии, Лотарингии, Эльзаса и Камбреза. А на подходе будут двадцать тысяч швейцарцев, двенадцать тысяч немцев и двенадцать тысяч сардинцев. В соединении с теми, кто будет сопровождать короля, они составят армию в сто пятьдесят тысяч человек.

– Кругленькая цифра! – бросил Калиостро.

– Эта стопятидесятитысячная армия выступает к Парижу и становится на Сене выше и ниже по течению, чтобы прекратить подвоз продовольствия в город. Голодающий Париж капитулирует. После этого разгоняют Национальное собрание, и король, подлинный король, возводится на трон предков.

– Аминь! – заключил Калиостро и, встав, сказал Босиру: – Беседовать с вами, дражайший господин де Босир, исключительно приятно, хотя вы, подобно великим ораторам, все сказав, не сказали ничего. Вы ведь все сказали, не так ли?

– Пока да, ваше сиятельство.

– В таком случае всего хорошего. Когда у вас возникнет потребность в следующих десяти луидорах, опять же, разумеется, в качестве подарка, приходите ко мне в Бельвю.

– В Бельвю, и спросить графа Калиостро?

– Графа Калиостро? Нет, что вы, там такой неизвестен. Спросите барона Дзанноне.

– Барона Дзанноне! – воскликнул Босир. – Но ведь это фамилия генуэзского банкира, который учел на два миллиона векселей Месье!

– Возможно, – заметил Калиостро.

– То есть как – возможно?

– Понимаете, я провожу столько сделок, что эта как-то затерялась среди других, вот почему я сразу не вспомнил о ней. Но теперь, кажется, припоминаю.

Босир потрясенно смотрел на человека, который способен забыть о двухмиллионной сделке; он начал понимать, что, пожалуй, лучше, даже опуская денежные соображения, служить заимодавцу, чем заемщику.

Но даже потрясение не заставило его забыть, где он находится, и потому стоило Калиостро сделать первый шаг к калитке, как Босир последовал за ним, настолько четко шагая в ногу, что, увидь их кто-нибудь со стороны, он непременно принял бы их за два автомата, движимые одной пружиной.

И только по другую сторону кладбищенской ограды, когда калитка была заперта, они явным образом разъединились.

– Ну-с, дражайший господин де Босир, – осведомился Калиостро, – в какую сторону направляетесь?

– А вы, ваше сиятельство?

– В сторону, противоположную вам.

– Я, ваше сиятельство, к Пале-Роялю.

– Ну а я к Бастилии.

На этом они разошлись – Босир попрощался с графом глубоким поклоном, Калиостро с Босиром – легким кивком, и оба почти сразу же растаяли в темноте – Калиостро, уходя по улице Тампль, а Босир по Стекольной.

Припомним, что король в присутствии г-на де Лафайета и графа де Буйе высказал желание, чтобы к нему вернулся мастер Гамен и помог завершить работу над замком; король добавил даже – и мы считаем необходимым подчеркнуть это, – что нелишним оказался бы и опытный подмастерье: дела хватит для трех слесарей. Число три, любезное богам, не показалось чрезмерным и г-ну де Лафайету, и он приказал предоставить мастеру Гамену с подмастерьем свободный вход во дворец, а как только они придут, тотчас проводить их в мастерскую.

Поэтому ни у кого не вызвало удивления, когда несколько дней спустя после этого разговора мэтр Гамен – нашим читателям он уже знаком, поскольку мы предусмотрительно представили его им утром 6 октября в процессе распития бутылки бургундского с каким-то оружейником в кабачке у Севрского моста, – да, ни у кого не вызвало удивления, когда несколько дней спустя после этого разговора мэтр Гамен в сопровождении подмастерья (оба в рабочей одежде) появился у ворот Тюильри; беспрепятственно пропущенные, они обогнули королевские покои по общему коридору, поднялись по лестнице и у дверей мастерской назвали королевскому лакею свои имена и звания.

Имена же были таковы: Никола Клод Гамен и Луи Леграф.

А звания: первого – мастер по слесарному делу, второго – подмастерье.

И хотя в их именах и званиях не было ничего аристократического, услышав их, Людовик XVI тут же устремился к дверям, крича:

– Входите!

– Вот и мы! – объявил Гамен, здороваясь с фамильярностью не столько помощника, сколько мастера.

Подмастерье же, то ли потому, что не был привычен общаться с королем, то ли потому, что питал больше почтения к венценосцам, в каком бы наряде они ни появлялись перед ним и в каком бы наряде ни представал он перед ними, приглашение принял молча, вошел в мастерскую, выдерживая приличествующее расстояние, после мэтра Гамена и остановился, держа шапку в руке, а куртку на руке, у двери, которую лакей тотчас же захлопнул.

Впрочем, с этого места ему, возможно, было легче, чем стоя рядом с Гаменом, поймать радостный блеск, вспыхнувший в тусклых глазах Людовика XVI, и ответить почтительным наклонением головы.

– А, это ты, дорогой Гамен! – воскликнул Людовик XVI. – Рад тебя видеть. Признаться, я уже не рассчитывал на тебя, думал, ты меня совсем забыл.

– Так вот почему вы взяли подмастерье! – сказал Гамен. – Что ж, правильно сделали, это ваше право, раз меня тут не было. Но как ни крути, – добавил он, насмешливо подмигнув, – подмастерье – это все-таки не мастер, а?

Подмастерье сделал знак королю.

– Чего же ты хочешь, Гамен? – заметил Людовик XVI. – Мне сказали, что ты решительно не желаешь видеть меня, боишься, что тебе это повредит…

– Да уж, государь, вы сами могли убедиться в Версале, что у вас не слишком много друзей, а я сам видел в кабачке у Севрского моста, как выглядели головы двух ваших гвардейцев, которым сам Леонар завивал волосы и которым довелось быть у вас в передней в момент, когда ваши добрые друзья парижане нанесли вам визит.

Лицо короля омрачилось, а подмастерье опустил голову.

– Но говорят, – продолжал Гамен, – что после того, как вы переехали в Париж, все переменилось к лучшему и теперь вы вьете из парижан веревки. Ей-богу, в этом нет ничего удивительного: ваши парижане так глупы, а королева так обходительна, когда хочет.

Людовик XVI опять ничего не ответил, хотя слегка побагровел.

Что же до молодого человека, он, похоже, весьма страдал от фамильярности, какую позволял себе мэтр Гамен.

Вытерев покрывшийся каплями пота лоб носовым платком, быть может слишком тонким для подмастерья слесаря, он приблизился к королю.

– Вы позволите, государь, – обратился он к Людовику XVI, – рассказать, почему мэтр Гамен имеет честь предстать перед вашим величеством и как я явился к нему?

– Да, мой дорогой Луи, – ответил король.

– Поди ж ты, мой дорогой Луи! – пробурчал Гамен. – Мой дорогой Луи! Ишь ты, какие церемонии с рабочим, подмастерьем всего после двухнедельного знакомства! А как вы обратитесь ко мне, который знает вас двадцать пять лет, ко мне, который научил вас держать в руках напильник, ко мне, мастеру? Вот что значит уметь гладко говорить да иметь белые руки!

– Обращусь так: мой славный Гамен. Я назвал этого молодого человека «мой дорогой Луи» не потому, что он изъясняется изящней, чем ты, и не потому, что он моет руки, быть может, чаще тебя – ты ведь знаешь, я не слишком-то ценю все эти деликатности, – а потому, что он сумел привести сюда тебя, моего друга, хотя меня убеждали, будто ты больше не хочешь меня видеть.

– Да это вовсе не я не хотел вас видеть, ведь, в сущности, несмотря на все ваши недостатки, я вас люблю, а просто моя жена госпожа Гамен все время зудила: «У тебя плохие знакомства, Гамен. Слишком они высокие для тебя. В нынешние времена лучше не встречаться с аристократами. У нас есть кое-какое добро, надо о нем позаботиться, у нас дети, надо их вырастить. А ежели дофину тоже захочется научиться слесарничать, пусть обращаются к кому другому – во Франции полно слесарей».

Людовик XVI глянул на подмастерье и, подавив вздох, полунасмешливый-полупечальный, сказал:

– Да, разумеется, слесарей во Франции в достатке, но таких, как ты, нет.

– То же самое я говорил мастеру, государь, когда пришел от вашего имени к нему, – вступил в разговор подмастерье. – Я сказал: «Дело, мастер, вот в чем: король трудится над замком с секретом и нуждается в помощи слесаря. Ему сказали про меня, и он взял меня к себе. Конечно, это большая честь, но уж за больно тонкую работу он взялся. Замок замку рознь: одно дело, когда речь идет о коробке, перегородке, шпеньках, потому как всякому известно, что трех шпеньков с закраиной ласточкиным хвостом достаточно, чтобы прочно закрепить перегородку в коробке, но когда речь заходит о язычке, вот тут начинаешь чесать затылок…»

– Ясное дело, – заметил Гамен, – язычок – душа замка.

– И верх слесарного мастерства, когда он хорошо сделан, – дополнил подмастерье. – Но язычок язычку тоже рознь. Бывает язычок неподвижный, бывает язычок, качающийся на пол-оборота, бывает язычок с зубчатой передачей, чтобы закрывать защелку. А теперь представьте, что у нас имеется высверленный ключ, бородка которого выполнена в виде плашки с бороздкой, простым выступом и выступом острием внутрь и двумя серповидными желобками, идущими в противоположных направлениях. Какой язычок нужен для такого ключа? На этом мы споткнулись.

– Да уж, – согласился Гамен, – не всякий способен решить такую задачу.

– Правильно! Вот почему, мэтр Гамен, я и пришел к вам. Всякий раз, попадая в затруднение, король вздыхал: «Ах, если бы тут был Гамен». Я и сказал королю: «Так пошлите за этим знаменитым Гаменом, и пусть он взглянет на вашу работу». Но король ответил мне: «Нет, Луи, бесполезно: Гамен забыл меня». – «Быть такого не может, чтобы человек, удостоенный чести работать с вашим величеством, забыл вас! – сказал я и предложил: – Я схожу за этим мастером из мастеров, за этим чудо-мастером». Король сказал: «Сходи, но все равно ты его не приведешь». А я сказал: «Приведу!» – и пошел. Ах, государь, я и не знал, какой труд взвалил на себя и с каким человеком мне придется иметь дело. Когда я пришел к нему и назвался подмастерьем, он устроил мне экзамен почище, чем при приеме в кадетское училище. Но вот я принят к нему в ученики. На следующий день я рискнул и сказал, что пришел по вашему поручению. Что тут было! Я уж думал, он вышвырнет меня за дверь. Он обзывал меня шпионом, соглядатаем. Как я ни убеждал его, что на самом деле прислан вами, он не желал верить. Только когда я признался, что мы вдвоем начали новую работу, но не можем с нею справиться, он стал меня слушать, но никак не мог решиться, все время твердил, дескать, это ловушка, которую ему подстроили враги. И лишь вчера, когда я вручил ему двадцать пять луидоров, которые ваше величество прислали мне для передачи ему, он сказал: «Пожалуй, это действительно прислано королем. Ладно, завтра пойдем; кто не рискует, тот не выигрывает». Весь вечер я поддерживал мастера в этом решении, а утром объявил: «Надо идти!» Он стал искать отговорки, но я настоял. Я надел на него фартук, дал в руки трость и вытолкал из дому. Мы пошли в Париж, и вот мы здесь.

– Добро пожаловать! – сказал король, поблагодарив взглядом молодого человека, которому создание этого рассказа и по форме, и по существу, похоже, стоило не меньших трудов, чем стоило бы мэтру Гамену сочинить речь Боссюэ или проповедь Флешье[102]. – А теперь, дружище Гамен, не будем терять время: мне кажется, ты торопишься.

– Точно, – подтвердил Гамен. – Я обещал госпоже Гамен вечером вернуться. Ну, где этот ваш знаменитый замок?

Король подал ему на три четверти завершенный замок.

– Слушай, а чего ты говорил мне, будто это дверной замок? – обратился Гамен к подмастерью. – Дверной замок закрывается с двух сторон, олух ты царя небесного! А это замок для сундука. Ну поглядим, поглядим… Что, не идет, а?.. Ничего, у мастера Гамена пойдет! – И Гамен попытался повернуть ключ. – Ну конечно! – бросил он.

– Дорогой Гамен, вы нашли изъян?

– Еще бы!

– Покажите же!

– Глядите! Это же проще простого. Кантик на бородке ключа зацепляет зубцы язычка, большой зубец описывает половину круга, но, дойдя досюда, упирается, потому как он не скошен, только и всего. Длина пути, который описывает зубец, – шесть линий, а высота заплечика должна быть в одну линию.

Людовик XVI и подмастерье переглянулись, словно восхищаясь тем, как Гамен все сразу понял.

– Господи, да это же яснее ясного, – заметил тот, ободренный молчаливым восхищением, – и я не понимаю, как вы могли про это забыть. Видно, с тех пор как мы не виделись с вами, вы думали о такой куче всяких глупостей, что у вас напрочь отшибло память! У вас три зубца, верно? Один большой и два маленьких, один в пять линий, два по две линии.

– Ну да, – подтвердил король, не без интереса следя за объяснениями Гамена.

– Значит, ключ вышел из зацепления с большим зубцом и теперь нужно, чтобы он открыл язычок, который только что закрыл, так?

– Да, – согласился король.

– Значит, надо, чтобы при повороте в обратную сторону он мог зацепить второй зубец сразу же, как выйдет из зацепления с первым.

– Правильно, – сказал король.

– Правильно! – передразнил Гамен. – А как, по-вашему, этот несчастный ключ может его зацепить, если зазор между большим и малым зубцом не равен толщине кантика плюс небольшой допуск?

– A-а! – протянул король.

– А-а! – снова передразнил его Гамен. – Вы можете быть королем Франции и сколько угодно твердить: «Я желаю!» – а этот крохотный зубчик говорит вам: «А я не желаю!» – и до свидания! Это все равно как при ваших спорах с Национальным собранием – оно всегда оказывается сильнее.

– Гамен, а исправить это можно? – спросил король.

– Отчего же нельзя, – ответил тот, – исправить всегда можно. Тут всего-то нужно скосить край у первого зубца, подточить заплечико до одной линии, отодвинуть первый зубец от второго на четыре линии и на таком же расстоянии установить третий зубец, который является частью закраины и останавливается на скобе, вот и все.

– Но наверное, на это потребуется целый день работы? – спросил король.

– Ну кому другому, может, потребуется целый день, а Гамену хватит и двух часов. Только нужно, чтобы меня оставили одного, не совались под руку с замечаниями, мол, Гамен это, Гамен то… Значит, вы оставляете меня одного. В мастерской, похоже, инструмент подходящий, а через два часа… – Тут Гамен ухмыльнулся и пояснил: – Ежели, конечно, работу найдется чем спрыснуть, можете возвращаться: все будет готово.

Требование Гамена оставить его в одиночестве было весьма на руку королю: за это время он мог побеседовать наедине с подмастерьем.

Тем не менее для отвода глаз он спросил:

– Гамен, а если тебе что-нибудь понадобится?

– Если что понадобится, я кликну лакея, вы только велите ему дать мне все, что я попрошу.

Король приоткрыл дверь и приказал:

– Франсуа, не уходите, пожалуйста, отсюда. Это Гамен, мой давний учитель слесарного дела, он исправляет одну работу. Дадите ему все, что потребуется, в частности пару бутылок лучшего бордо.

– Уж коль вы так добры, государь, то вспомните: я предпочитаю бургундское. А пить это чертово бордо – все равно что пить теплую воду.

– Да, я совсем забыл, – рассмеялся Людовик XVI. – Мы ведь не раз пивали его с тобой… Вы слышали, Франсуа? Бургундского, из Вольне!

– Отлично! – промолвил Гамен, облизываясь. – Помню, помню это название.

– От него у тебя не возникает привкуса воды?

– Не вспоминайте про воду, государь. Я не знаю, на что она годна, кроме как закаливать сталь. А пользоваться ею по другому назначению – тьфу!

– Можешь быть спокоен: пока ты здесь, о воде больше не услышишь, а чтобы ты не боялся, что кто-то из нас будет мешать тебе замечаниями, мы тебя оставляем. Когда закончишь, пошли за нами.

– А что вы будете в это время делать?

– Шкаф, для которого предназначен этот замок.

– Ну это работа как раз по вам. Желаю успеха!

– И тебе тоже.

Дружески кивнув Гамену, король вышел, уводя с собой подмастерье Луи Леграфа, или графа Луи, как, несомненно, предпочтут называть его читатели, у которых, уверен, хватило догадливости узнать в лжеподмастерье сына маркиза де Буйе.

На сей раз Людовик XVI ушел из мастерской не по наружной лестнице, которой пользовалась прислуга; он спустился по потайной, личной лестнице.

Она вела прямиком в рабочий кабинет короля.

На столе в кабинете была расстелена огромная карта Франции, и это свидетельствовало, что король уже не раз изучал ее в поисках самой короткой или самой легкой дороги, по которой он мог бы бежать из своего королевства.

Но только спустившись по лестнице, закрыв за собой дверь и осмотревшись в кабинете, Людовик XVI обратился к своему спутнику, следовавшему за ним в наброшенной на плечи куртке и с шапкой в руках, со следующими словами:

– Наконец-то, дорогой граф, мы одни. Позвольте мне прежде всего поздравить вас с придуманной вами хитростью и поблагодарить за преданность.

– А мне, государь, – сказал молодой человек, – позвольте принести извинения за то, что я даже ради исполнения королевской службы осмелился предстать перед вашим величеством в подобном наряде и говорил с вашим величеством в неподобающей манере.

– Вы говорили как честный дворянин, мой дорогой Луи, и как бы вы ни были одеты, под одеждой у вас всегда будет биться верное сердце. Но нам нельзя терять времени. Никто, даже королева, не знает, что вы здесь, никто нас не подслушивает, так что скажите мне, что вас привело сюда?

– Ваше величество, соблаговолили вы оказать моему отцу честь, прислав к нему одного из ваших придворных?

– Да, господина де Шарни.

– Правильно, господина де Шарни. Он привез письмо…

– Без подписи, – прервал его король. – Письмо это лишь предисловие к словесному поручению.

– Он принял это поручение, государь, и как раз для того, чтобы его исполнить, я по приказу отца прибыл в Париж в надежде поговорить с вашим величеством с глазу на глаз.

– Итак, вы все знаете?

– Я знаю, что король желает быть уверен, что в назначенный день он сможет покинуть Францию.

– И что он рассчитывает на маркиза де Буйе как на человека, наиболее способного помочь ему в исполнении этого плана.

– А мой отец безмерно горд и признателен вашему величеству за честь, которую вы ему оказали.

– Хорошо, вернемся к главному. Как он расценивает план?

– Он считает, что план рискован, требует величайших предосторожностей, но не безнадежен.

– Первым делом, – сказал король, – я хотел бы знать, не следует ли, чтобы содействие господина де Буйе было наиболее плодотворным и соответствующим его верности и преданности, передать ему, кроме губернаторства в Меце, еще и губернаторство в нескольких других провинциях, в частности во Франш-Конте?

– Таково же мнение и отца, государь, и я счастлив, что ваше величество первым высказали суждение на этот счет. Маркиз опасался, как бы король не счел это проявлением личных амбиций.

– О, разве я не знаю бескорыстия вашего батюшки? Ну а теперь, может быть, нам стоит обсудить маршрут следования?

– Прежде всего, государь, мой отец опасается одной вещи.

– Какой же?

– Что вашему величеству будут представлены различные планы бегства, будь то от Испании, будь то от Империи, будь то от эмигрантов в Турине, которые все будут противоречить и мешать друг другу, и что, если план вашего величества потерпит вследствие непредвиденных обстоятельств неудачу, это будет отнесено на счет неизбежности, хотя окажется результатом завистливого соперничества и неосмотрительности партий.

– Дорогой Луи, обещаю вам позволить всем, кому угодно, интриговать вокруг меня; впрочем, партии без этого не могут, да и к тому же это обязательное условие моего положения. И пока Лафайет и Национальное собрание будут следить за всеми этими нитями, единственная цель которых – ввести их в заблуждение, мы с помощью только тех доверенных лиц, которые совершенно необходимы для успешного исполнения нашего плана и на которых мы полностью можем полагаться, последуем нашим путем, и с тем большей гарантией, чем большей тайной он будет окружен.

– С этим мы покончили, государь, а теперь вот что имеет честь предложить вашему величеству мой отец.

– Я слушаю вас, – сказал король, склоняясь над картой, чтобы следить глазами за различными маршрутами, которые готовился предложить граф де Буйе.

– Государь, имеется много городов, куда ваше величество могли бы удалиться.

– Несомненно.

– Ваше величество уже сделали выбор?

– Еще нет. Я ждал мнения господина де Буйе и убежден, что вы привезли его.

Молодой человек почтительно кивнул, подтверждая убежденность короля.

– Говорите, – предложил Людовик XVI.

– Во-первых, Безансон, чья цитадель является весьма удобным пунктом для того, чтобы собрать армию и обратиться к швейцарцам. Швейцарцы, соединясь с армией, смогли бы, двигаясь через Бургундию, где немало роялистов, выступить на Париж.

Король покачал головой, что означало: «Я предпочел бы иной вариант».

Граф продолжил:

– Затем, государь, имеется Валансьен или любая другая крепость во Фландрии с надежным гарнизоном. Господин де Буйе мог бы подойти туда вместе с подчиненными ему частями либо до, либо после прибытия короля.

Людовик XVI вновь покачал головой, как бы предлагая: «Следующий вариант».

– Король мог бы также покинуть Францию через Арденны и австрийскую Фландрию, а потом пересечь вновь границу и обосноваться в одной из крепостей, которая будет передана под командование господина де Буйе и где он заранее сможет собрать войска.

– Через некоторое время я вам объясню, – сказал король, – что вынуждает меня задать вам вопрос: нет ли у вас более удачных предложений?

– Наконец, король может направиться прямиком в Седан или Монмеди. Тогда генерал, находящийся в центре подчиненных ему войск, имел бы полную возможность исполнить желание короля, каким бы оно ни было, будь то покинуть Францию или начать поход на Париж.

– Дорогой граф, – обратился к нему король, – сейчас я в нескольких словах объясню вам, что заставляет меня отвергнуть три первых предложения и, вероятней всего, остановиться на последнем. Во-первых, Безансон находится чересчур далеко, следовательно, слишком много шансов, что я буду арестован, не успев дотуда добраться; Валансьен – на приемлемом расстоянии, и он подошел бы мне благодаря своему удобному расположению, но господин де Рошамбо, командующий войсками в Эно, находящимися, так сказать, у ворот этого города, всецело придерживается демократических взглядов. Что же касается бегства через Арденны и Фландрию, чтобы затем воззвать к Австрии, – нет! Прежде всего, я не люблю Австрию, которая вмешивается в наши дела только затем, чтобы еще больше запутать их; к тому же сейчас и так уж слишком много забот – болезнь моего шурина Леопольда, война с Турцией, мятеж в Брабанте, – и я не намерен усугублять их, принуждая и к разрыву с Францией. Притом я совершенно не хочу покидать Францию: король, однажды оставивший свое королевство, никогда не сможет возвратиться. Вспомните Карла Второго, вспомните Якова Второго: один вернулся лишь через тринадцать лет, а второй так и не вернулся. Нет, я предпочитаю Монмеди: он находится на приемлемом расстоянии, на территории, подчиненной вашему батюшке. Передайте маркизу, что я сделал выбор и что я направлюсь в Монмеди.

– Ваше величество, вы окончательно решились на бегство или у вас есть еще иные планы? – осмелился поинтересоваться граф.

– Дорогой Луи, еще ничего не решено, все будет зависеть от обстоятельств, – отвечал Людовик XVI. – Если я увижу, что королеве и детям грозит опасность вроде той, что угрожала им в ночь с пятого на шестое октября, я приму решение, и передайте вашему батюшке: как только оно будет принято, я от него уже не отступлюсь.

– А сейчас, государь, позвольте мне дополнить мудрость вашего величества советом моего отца относительно маршрута.

– Да, говорите.

– Мнение его таково, государь: дабы уменьшить опасность, следует разделиться.

– Объяснитесь, пожалуйста.

– Ваше величество поедет с ее высочеством принцессой и Мадам Елизаветой, а королева поедет с его высочеством дофином, и таким образом…

Король не дал графу договорить:

– Дорогой Луи, этот вопрос не имеет смысла даже обсуждать. Мы с королевой решили не разлучаться. Если ваш отец хочет нас спасти, ему придется либо спасать нас вместе, либо отказаться от этого замысла.

– В назначенный день ваше величество отдаст приказ, и он будет выполнен, – с поклоном произнес граф де Буйе. – Я лишь позволю себе заметить, что будет нелегко найти достаточно поместительную карету, чтобы в ней могли удобно устроиться ваши величества, ваши августейшие дети, Мадам Елизавета и два или три человека из прислуги, которые должны будут вас сопровождать.

– Не беспокойтесь, мой дорогой Луи, все предусмотрено и будет заранее подготовлено.

– И еще одно, государь. В Монмеди ведут две дороги, мне остается спросить, по какой из них ваше величество предпочтет ехать, чтобы ее мог обследовать наш доверенный инженер.

– Такой доверенный инженер у нас уже имеется. Господин де Шарни, человек всецело нам преданный, в свое время снял карты окрестностей Чандранагора[103] с поразительной точностью и талантом. Чем меньше людей будет посвящено в тайну, тем лучше, а поскольку граф умен, отважен и, безусловно, верен нам, воспользуемся его услугами. Что же касается дороги, как видите, я уже думал над этим. Поскольку я заранее выбрал Монмеди, на карте обозначены обе дороги, которые ведут туда.

– Их даже три, ваше величество, – почтительно подсказал г-н де Буйе.

– Да, знаю, та, что ведет из Парижа в Мец и с которой после Вердена нужно свернуть на проходящую вдоль Мезы дорогу в Стэне, а от него до Монмеди меньше трех лье.

– Есть еще дорога через Реймс, Иль, Ретель и Стэне, – подсказал граф достаточно живо, чтобы король понял, что он отдает ей предпочтение перед остальными.

– Похоже, вы предпочитаете ее? – спросил король.

– Не я, государь. Избави меня бог при моей молодости брать на себя ответственность, высказывая мнение в столь важном деле! Нет, государь, это мнение не мое, а моего отца. Он основывает его на том, что места там бедные и почти пустынные, вследствие чего не потребуются чрезмерные предосторожности; отец также отмечает, что Королевский немецкий полк в армии, единственный, быть может, который остался полностью верен вашему величеству, расквартирован в Стэне и, после того как вы минуете Иль и Ретель, сможет сопровождать ваше величество; таким образом удастся избежать опасности слишком заметных перемещений войск.

– Да, но тогда придется проезжать через Реймс, где я короновался, – возразил Людовик XVI, – и где первый встречный может узнать меня. Нет, дорогой граф, тут я уже принял решение.

Король произнес эти слова столь твердым тоном, что граф Луи не осмелился оспаривать их.

– Итак, государь, вы выбрали? – осведомился он.

– Да, дорогу из Шалона через Варенн в объезд Вердена. Что же до войск, они будут размещены в деревушках, расположенных между Монмеди и Шалоном, и я не вижу никаких помех к тому, чтобы первый отряд дожидался меня в Шалоне.

– Государь, когда придет срок, – ответил граф, – мы обсудим, до какого города можно рискнуть выдвинуть наши войска. Но ведь вашему величеству известно, что на почтовой станции в Варенне нет сменных лошадей.

– Мне приятно убедиться, граф, что вы столь сведущи, – улыбнулся король, – это доказывает, что вы весьма серьезно работали над нашим планом. Но не тревожьтесь на сей счет: мы найдем способ подготовить подставу до или после города. Наш инженер скажет нам, где это удобнее сделать.

– А теперь, государь, когда мы почти обо всем договорились, – сказал граф Луи, – позвольте мне по поручению моего отца процитировать вашему величеству несколько строк одного итальянского автора, которые показались ему настолько подходящими к ситуации, в которой оказался король, что он приказал мне выучить их наизусть, чтобы я мог повторить эти строки вашему величеству.

– Я слушаю, сударь.

– Вот они: «Промедление всегда вредно, и для предпринимаемых дел никогда не бывает совершенно благоприятных обстоятельств; посему тот, кто дожидается, когда настанет всецело удобный случай, никогда ничего не предпринимает, а ежели предпримет, чаще всего терпит неудачу». Вот что говорит этот автор, государь.

– И этот автор, сударь, – Макиавелли. Поверьте мне, я буду иметь в виду советы посла Флорентийской республики… Но тсс! Я слышу шаги на лестнице. Это спускается Гамен, идемте встретим его, чтобы он не видел, что мы заняты не шкафом, а совсем другими делами.

Король открыл дверь на потайную лестницу.

И вовремя: мэтр Гамен с готовым замком в руках уже сходил на площадку.

Около восьми вечера того же дня человек, одетый как рабочий, крайне бережно прижимая рукою карман куртки, словно в нем лежала сумма куда большая, чем та, что обычно находится в кармане у рабочего, вышел из Тюильри через Поворотный мост, свернул налево и зашагал по широкой аллее, продолжающей в сторону Сены ту часть Елисейских Полей, которая когда-то звалась Мраморной или Каменной пристанью, а ныне называется проездом Королевы.

Дойдя до конца аллеи, он вышел на набережную Мыловаров.

В ту пору набережная Мыловаров была весьма оживленна днем и хорошо освещена по вечерам, так как на ней находилось множество кабачков, где мирные горожане покупали провизию и напитки, каковые загружали вместе с собой в наемные лодки, платя по два су с человека, и переправлялись в них на Лебединый остров, дабы провести там день; без такой предосторожности они рисковали умереть на этом острове с голоду, поскольку в будни тот был совершенно безлюден, а по воскресеньям переполнен народом.

Возле первого же кабачка, встретившегося на его пути, в человеке в одежде рабочего произошла яростная внутренняя борьба на предмет завернуть или не завернуть в кабачок, и в этой борьбе он одержал над собой победу.

Он прошел мимо кабачка.

Возле следующего искушение возобновилось, и на сей раз какой-то мужчина, следовавший за ним подобно тени, примерно от того места, где стояло таможенное судно, уже решил, что человек в рабочей одежде поддастся соблазну, поскольку он так отклонился от прямой в сторону храма Бахуса, как говаривали тогда, что почти подошел к его двери.

Однако и на сей раз воздержанность взяла верх, и, вполне возможно, не попадись на его дороге третий кабачок или не вздумай он возвратиться назад, чтобы нарушить зарок, похоже данный самому себе, он продолжил бы свой путь – нет, не в полной трезвости, так как по виду нашего героя было заметно, что он уже влил в себя изрядную дозу той жидкости, что веселит человеческое сердце, но вполне владея собой, то есть в том состоянии, когда голова еще управляет ногами, а те еще способны шагать по относительно прямой линии.

К несчастью, на этой дороге имелся не только третий, но и десятый и двадцатый кабачок, так что искушение все время возобновлялось, а сила сопротивления, не согласованная с мощью соблазна, третьего испытания не выдержала.

Надо, правда, признать, что в соответствии с неким внутренним соглашением, заключенным с самим собой, рабочий, так отчаянно и безуспешно боровшийся с бесом пьянства, взял лишь маленькую бутылочку и выпил ее у стойки.

Впрочем, бес пьянства, с которым он так героически боролся, похоже олицетворясь в незнакомце, столь пристально следил за ним, что, оставаясь незамеченным в темноте, все время следовал за нашим героем на известном расстоянии.

Надо полагать, именно для того, чтобы наслаждаться весьма приятной для него картиной, незнакомец уселся на парапет прямо напротив двери питейного заведения, где рабочий пил свою бутылочку вина, а когда тот, допив ее, вышел, секунд через пять последовал за ним.

Но кто может сказать, когда сомкнутся уста, хотя бы раз прильнувшие к роковой чаше пьянства и с удивлением, смешанным с присущим пьянчугам удовлетворением, познавшие, что ничто так не возбуждает жажду, как питье? Не прошел наш рабочий и сотни шагов, как его начала мучить такая жажда, что ему пришлось вновь остановиться, чтобы загасить ее; однако на этот раз он сообразил, что бутылочки будет мало, и потребовал полбутылки.

Тень, которая теперь казалась неотделимой от него, не выражала никакого недовольства задержками в пути, вызванными желанием утолить жажду. Теперь она устроилась у самого кабачка, и, хотя наш пьянчуга для полноты удовольствия уселся за стол и чуть ли не четверть часа смаковал свои полбутылки, неотлучная тень не выказывала никаких признаков нетерпения, сразу же двинувшись за ним следом, как только тот вышел.

Через сотню шагов долготерпение тени опять подверглось новому и куда более серьезному испытанию: рабочий сделал третью остановку и на сей раз потребовал целую бутылку, так как жажда его еще более усилилась.

Для терпеливого аргуса, следовавшего по пятам за рабочим, это вылилось в получасовое ожидание.

Вне всяких сомнений, пятиминутная, четвертьчасовая, а теперь получасовая остановка вызвала у пьянчуги угрызения совести; поэтому, не желая, видимо, больше задерживаться, но желая продолжать пить, он заключил с собой нечто вроде сделки, выразившейся в том, что, уходя, он прихватил заткнутую пробкой полную бутылку, взяв ее себе в попутчицы.

То было мудрое решение, и результаты его не замедлили сказаться, выразившись в том, что ноги нашего героя стали выделывать кренделя и зигзаги, причем частота их возрастала после каждого соприкосновения горлышка бутылки с томимыми жаждой устами.

Так, выписывая кренделя, он прошел через заставу Пасси, причем без всяких препятствий, поскольку, как известно, напитки при выезде из столицы не облагаются никакими пошлинами.

Незнакомец, как тень следовавший за ним, миновал заставу также без помех.

Уже в сотне шагов от заставы наш пьянчужка имел все основания благословлять свою предусмотрительность, так как питейные заведения здесь встречались все реже и реже, пока наконец вовсе не пропали.

Но какое это имело значение для нашего философа? Если древний мудрец все свое носил с собою[104], то наш герой нес с собой свою радость.

Мы говорим «радость», поскольку к середине бутылки он затянул песню, а никто не посмеет отрицать, что песня наряду со смехом – один из способов, какими человеку дано выражать радость.

Тень нашего пьяницы, казалось, весьма благосклонно воспринимала как благозвучное его пение, временами даже тихонько подпевая ему, так и саму его радость, за всеми фазами каковой она наблюдала с особым вниманием. Но увы, радость скоротечна, и песня длится недолго. Длилась же песня, пока в бутылке было вино, а чуть только она опустела и наш путник не смог ни вытряхнуть, ни выдавить из нее ни капли, пение сменилось ворчанием, а ворчание, становясь постепенно все громче и громче, – ругательствами и проклятиями.

Ругательства, которые выкрикивал, спотыкаясь, наш незадачливый путник, адресовались какому-то неизвестному недоброжелателю.

– Подлец! Ах подлец! – повторял он. – Старого друга, мастера напоить подмешанным вином! Тьфу!.. Ладно, пусть он теперь пришлет за мною, чтобы я исправлял его замки, пусть пришлет этого своего предателя-подмастерья, который бросил меня, я ему скажу: «Хватит, государь! Отныне твое величество само будет чинить свои замки! И тогда поглядим, будут ли они работать… Ты у меня получишь замок с тремя зубцами, с язычком с защелкой, с высверленным ключом и бородкой с бороздками…» Ах подлец! Ну подлец! Нет, они же отравили меня!

С этими словами, не в силах противиться действию яда, несчастная жертва отравления в третий раз растянулась на дороге и плюхнулась в мягкую грязь.

Первые два раза наш герой встал самостоятельно; дело это было нелегкое, но он все-таки с честью справился с ним; на третий же раз после многих отчаянных попыток ему пришлось признаться себе, что труд этот ему не по силам, и с горестным вздохом, смахивающим скорее на стон, он, похоже, решил воспользоваться в эту ночь в качестве постели лоном нашей общей матери-земли.

Вне всяких сомнений, именно такого состояния полного отчаяния и бессилия и дожидался незнакомец, который с величайшими предосторожностями незаметно следовал за нашим героем от самой площади Людовика XV, поскольку, едва бесплодные попытки подняться, которые мы только что попытались живописать, прекратились, он осторожно приблизился к упавшему, обозрел это рухнувшее величие и подозвал проезжающий фиакр.

– Друг мой, – обратился он к кучеру, – тут моему товарищу стало плохо. За двойное экю положите беднягу в экипаж и довезите до кабачка у Севрского моста. Я сяду рядом с вами.

В предложении сесть рядом с кучером, которое сделал оставшийся на ногах сотоварищ, не было ничего удивительного, так как, судя по его одежде, это был человек из народа. Кучер же с трогательной доверчивостью, которая присуща людям этого сословия в их взаимоотношениях с ближними, осведомился:

– Шесть ливров? А есть ли они у тебя, эти шесть ливров?

– Вот они, дружище, – предъявил монету наниматель фиакра, ничуть, похоже, не задетый недоверием.

– А как насчет небольших чаевых, когда доедем? – поинтересовался автомедон, смягченный видом королевского профиля.

– А это как договоримся. Положи беднягу к себе в фиакр, закрой надежно дверцы и постарайся, чтобы твои клячи бежали во весь опор, а когда будем у Севрского моста, поглядим… Как повезешь ты, так и тебе повезет.

– Договорились, – согласился кучер. – Вот это называется стоящий ответ. Можешь быть спокоен, приятель, я все понял. Садись на козлы и не позволяй этим индюшкам шалить: они уже чуют, что пора в конюшню, и торопятся туда вернуться. А я займусь остальным.

Благородный незнакомец молча последовал данным ему указаниям; кучер же со всей заботливостью, на какую только был способен, поднял пьяницу, затолкал его безвольное тело между сиденьями, закрыл дверцу, взгромоздился на козлы, где уже сидел незнакомец, развернул фиакр и хлестнул кнутом лошадей, которые затрюхали унылой рысью, свойственной этим несчастным четвероногим, проехали вскоре через деревню Пуэн-дю-Жур и примерно через час остановились возле кабачка, что у Севрского моста.

В этом-то кабачке через десять минут, потребовавшихся для выгрузки гражданина Гамена, которого читатель, несомненно, давно уже узнал, мы и увидим вновь достойного мастера из мастеров, чудо-мастера с тем же самым оружейником за тем же самым столом, за каким мы его видели в первой главе нашего повествования.

Но как происходила выгрузка и каким все-таки образом мэтр Гамен из состояния почти каталептического, в котором мы оставили его, перешел почти в нормальное, в каком мы его и видим?

Хозяин кабачка у Севрского моста спал, и ни единый лучик света не просачивался сквозь закрытые ставни, когда кулак человеколюбца, подобравшего мэтра Гамена, в первый раз стукнул в его дверь. И стук был таков, что, как бы крепко ни заснули хозяева дома, никто из них не усомнился бы, что им вряд ли удастся наслаждаться сном, когда к ним так колотят в двери.

Разбуженный хозяин, спотыкаясь и бормоча проклятия, сам пошел открыть дверь гостям, которые, столь рано и решительно разбудив его, надо полагать, щедро вознаградят за беспокойство, а иначе, как бормотал он под нос, игра не стоит свеч.

Но похоже, игра равнялась всего лишь стоимости свеч, потому что стоило человеку, столь решительно добивавшемуся, чтобы ему отворили дверь, войти в нее, как хозяин кабачка стянул с головы ночной колпак и, отвешивая почтительные поклоны, выглядевшие весьма нелепыми, ежели иметь в виду его наряд, проводил мэтра Гамена и его опекуна в небольшой кабинет, где, как мы когда-то были свидетелями, он однажды уже попивал свое любимое бургундское.

Правда, на сей раз, перебрав его, мэтр Гамен пребывал без малого в беспамятстве.

Для начала, поскольку и кучер, и лошади сделали все зависящее от них – один посредством кнута, вторые посредством ног, – незнакомец, расплачиваясь, прибавил в качестве чаевых монету в двадцать четыре су к обещанным шести ливрам.

Затем, видя, что мэтр Гамен сидит в полном бесчувствии за столом, припав затылком к стене, он велел хозяину принести две бутылки вина и графин воды, а сам распахнул окно, дабы несколько освежить смрадный воздух, которым приходилось дышать в кабачке.

Это его действие в других обстоятельствах могло бы оказаться опасным. И то сказать, всякому известно, что только люди определенного круга имеют потребность дышать именно таким воздухом, какой существует в природе, то есть состоящим из семидесяти частей кислорода, двадцати одной части азота и двух частей воды, меж тем как люди простого происхождения, привычные к своим вонючим жилищам, без всяких затруднений способны вдыхать воздух, даже состоящий из одного углекислого газа или азота.

К счастью, рядом не было никого, кто мог бы сделать подобное наблюдение. Хозяин, с поспешностью принесший две бутылки вина и с прохладцей – графин воды, тут же почтительно удалился, оставив незнакомца наедине с мэтром Гаменом.

Незнакомец же, как мы только что видели, первым делом озаботился проветрить, а потом, не закрыв еще даже окно, поднес флакон к яростно сопящему носу мастера из мастеров, с наслаждением вкушавшего пьяный сон в состоянии, вид которого, вне всяких сомнений, исцелил бы любителей выпить от пристрастия к вину, если бы чудом или по воле Всевышнего им дано было хоть разок увидеть себя спящими.

Вдохнув резкий запах жидкости, находящейся во флаконе, мэтр Гамен широко открыл глаза и тут же начал громогласно чихать, после чего пробормотал несколько невнятных слов, которые был способен понять разве что опытный филолог, каковой и сумел, прислушиваясь с напряженным вниманием, разобрать из них три или четыре:

– Подлец… отравил меня… отравил…

Оружейник с видимым удовлетворением убедился, что мэтр Гамен продолжает пребывать во власти все той же идеи, и вновь подсунул ему под нос флакон; это придало достойному потомку Ноя[105] сил и позволило дополнить уже произнесенные несколько слов следующими двумя фразами, еще более отягчающими страшное обвинение, поскольку они вскрывали бессердечие злодея и его злоупотребление доверием:

– Отравить друга!.. Друга-а!..

– Да, это ужасно! – заметил оружейник.

– Ужасно! – пробормотал Гамен.

– Отвратительно!

– Отвратительно!

– К счастью, – сообщил оружейник, – я был там и успел дать вам, мой друг, противоядие.

– Да, вот это к счастью, – согласился Гамен.

– Но так как первой дозы недостаточно при таком отравлении, выпейте еще вот это, – сказал незнакомец.

И он влил в полстакана воды несколько капель жидкости из флакона, каковой содержал всего-навсего нашатырный спирт.

После этого он поднес стакан ко рту Гамена.

– Ой, и это надо выпить? – пробормотал тот. – Я ограничился бы запахом…

Тем не менее он проглотил содержимое стакана.

Однако стоило ему проглотить этот дьявольский напиток, как глаза у него полезли из орбит, он принялся оглушительно чихать и с трудом прохрипел:

– Негодяй, что ты мне подсунул? Тьфу! Тьфу!

– Дорогой мой, – объяснил ему незнакомец, – я дал вам питье, которое спасет вам жизнь.

– А-а, – протянул Гамен. – Ежели оно спасет мне жизнь, то это вы правильно сделали, а вот назвали мерзость питьем неправильно.

И он опять расчихался, кривя рот и выпучив глаза наподобие маски из античной трагедии.

Пока шла эта пантомима, незнакомец закрыл, нет, не окно, а только ставни.

Гамен же раза два-три успел открыть глаза, причем не без пользы для себя. И хоть проделывал он это несколько конвульсивно, но, пока глаза у него были открыты, он осматривался вокруг и с чувством глубокого удовольствия, какое в пьяницах возбуждает вид питейного заведения, отметил, что здешние стены ему хорошо знакомы.

Действительно, редкая из многочисленных поездок, которые в связи со своей профессией ему приходилось совершать в Париж, обходилась без остановки в кабачке у Севрского моста. Подобная остановка с определенной точки зрения могла даже рассматриваться как необходимая, потому что кабачок этот находился примерно на половине пути.

Узнавание произвело на чудо-мастера благотворное действие, придав ему уверенности в себе и доказав, что он находится на дружественной земле.

– Э, – заметил он, – здорово! Похоже, я уже проделал половину пути.

– Да, благодаря мне, – подтвердил оружейник.

– Как это – благодаря вам? – пробормотал Гамен, переводя взгляд с неживых предметов на живой. – Благодаря вам… А кто вы такой?

Гамен взглянул на собеседника, но уже с бо́льшим вниманием.

– Погодите, погодите, – протянул он. – Кажется, я и вправду вас уже видел.

– Действительно? Очень приятно!

– Да, да, видел, только где и когда? Вот в чем вопрос.

– Где? Оглянитесь вокруг, возможно, вещи помогут вам вспомнить. Когда? Это уже другое дело. Быть может, придется вам влить еще дозу противоядия, чтобы вы могли сказать когда.

– Нет, спасибо, – бросил Гамен, протестующе вытянув руку, – хватит вашего противоядия. Так как жизнь моя почти спасена, я ограничусь уже принятым… Так где же я вас видел?.. Где я вас видел?.. А, здесь!

– Ну наконец-то.

– А когда я вас видел? Погодите, то был день, когда я возвращался из Парижа, сделав там одну вещицу… секретную. Нет, решительно, – рассмеялся Гамен, – можно подумать, что я взял подряд на секретные вещицы.

– Очень интересно. Но все-таки кто же я?

– Кто вы? Человек, который угостил меня, следовательно, хороший человек. Пожмем друг другу руки!

– С удовольствием, и тем бо́льшим, что от мастера-слесаря до мастера-оружейника рукой подать.

– Все, все, все! Вспомнил! Это было шестого октября, в тот день, когда король переезжал в Париж. Помню, мы тогда немножко даже потолковали с вами об этом.

– А мне было весьма интересно беседовать с вами, мэтр Гамен, и я хотел бы еще не раз получать подобное удовольствие, а потому, поскольку к вам вернулась память, я хотел бы спросить, ежели только это не будет с моей стороны нескромностью, по какой причине вы бросились на дорогу чуть ли не под колеса грузовой повозки, которая раздавила бы вас, если бы я не вмешался? Может, у вас какие-то неприятности, мэтр Гамен, и вы решили покончить с собой?

– Я – покончить с собой? Бог мой, конечно нет! Почему я упал на дорогу? А вы уверены, что это был я?

– Черт побери, да взгляните на себя.

Гамен взглянул.

– Ой! – простонал он. – Госпожа Гамен опять раскричится. Она вчера говорила мне: «Не надевай ты свой новый кафтан, надень старый, для Тюильри и он сойдет».

– Для Тюильри? – удивился незнакомец. – Значит, когда я вас встретил, вы шли из Тюильри?

Гамен почесал в затылке, пытаясь собрать воедино разбежавшиеся в разные стороны воспоминания.

– Ну да, точно, – сказал он. – Я действительно шел из Тюильри. Почему? Ни для кого же не тайна, что я учитель по слесарной части господина Вето.

– Господина Вето? Кого это вы так называете?

– Ничего себе! Вы что, не знаете, что так называют короля? Помилуй бог, откуда вы? Из Китая?

– Да нет, я просто занимаюсь своим делом и не интересуюсь политикой.

– Ваше счастье. А я вот интересуюсь, или, верней, меня заставляют интересоваться. Это меня и погубит.

И Гамен, возведя глаза к небу, горестно вздохнул.

– Так что же, – поинтересовался незнакомец, – вас вызвали в Париж для работы в том же роде, что вы делали в тот раз, когда мы впервые увиделись с вами?

– В точности, но в тот раз я не знал, куда еду, и глаза у меня были завязаны, а сегодня знал и глаза у меня были открыты.

– Таким образом, вы сразу распознали, что вы в Тюильри?

– В Тюильри? – переспросил Гамен. – А кто вам сказал, что я был в Тюильри?

– Черт побери, да вы же сами только что. Как бы я мог узнать, что вы возвращаетесь из Тюильри, если бы мне этого не сказали?

– Верно, – согласился Гамен, разговаривая сам с собой. – Как бы он смог это узнать, если бы я не сказал ему? – После чего, обратясь к незнакомцу, заметил: – Я, наверное, зря вам это сказал, но что сказано, то сказано. Вы не похожи на других. Так вот, раз я сказал, не стану отрицать: да, я был в Тюильри.

– И вы там работали с королем, который дал вам двадцать пять луидоров, лежащих у вас в кармане, – высказал предположение незнакомец.

– Верно, – подтвердил Гамен, – у меня в кармане было двадцать пять луидоров.

– Они и сейчас у вас, мой друг.

Гамен поспешно сунул руку в карман и извлек оттуда пригоршню золота, перемешанного с мелкими серебряными и несколькими медными монетами.

– Постойте, постойте, – бормотал он. – Пять, шесть, семь… Надо же, как же я забыл о них… Двенадцать, тринадцать, четырнадцать… Двадцать пять луидоров – это деньги… Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать… В нынешние времена такие деньги под ногами не валяются… Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять! Уф! – с облегчением вздохнул Гамен. – Слава богу, все здесь.

– Я же вам говорил. Мне кажется, вы могли бы поверить моим словам.

– Вашим словам? А откуда вам известно, что у меня с собой двадцать пять луидоров?

– Дорогой господин Гамен, я уже имел честь сообщить вам, что нашел вас лежащим на проезжей дороге шагах в двадцати от груженой повозки, которая вот-вот должна была вас переехать. Я крикнул возчику, чтобы он остановился, подозвал проезжий фиакр, снял с него один фонарь, посветил на вас и в его свете увидел на дороге несколько луидоров. Поскольку от них было недалеко до вашего кармана, я предположил, что они из него и выкатились. Я проверил и утвердился в своем мнении, так как в кармане у вас были еще двадцать луидоров. Но тут кучер покачал головой и сказал: «Нет, сударь, нет». – «Что – нет?» – «Нет, я не повезу этого человека». – «Почему не повезешь?» – «Слишком это большие деньги для человека в такой одежде. Двадцать пять луидоров в кармане плисового жилета, да от этого, сударь, попахивает виселицей». – «И вы что же, думаете, он вор?» Похоже, слово «вор» обидело вас. «Это что же, я – вор?» – спросили вы. «Само собой, вор, – отвечал кучер фиакра. – Не будь вы вором, откуда бы у вас взялись в кармане двадцать пять луидоров?» – «Эти двадцать пять луидоров у меня потому, что мне их дал мой ученик, король Франции», – объявили вы. Только я услышал эти слова, как мне показалось, что я узнаю вас. Я посветил фонарем вам в лицо и воскликнул: «Все объясняется просто! Это господин Гамен, слесарь из Версаля. Он работал с королем, и тот уплатил ему двадцать пять луидоров за труды. Поехали, я ручаюсь за него». После того как я поручился за вас, кучер перестал противиться. Я засунул вам в карман монеты, что оттуда выпали, потом мы осторожно положили вас в фиакр, я сел на козлы, и мы доехали до этого кабачка. Теперь вам, слава богу, не на что сетовать, кроме того, что вы потеряли своего подмастерья.

– Я говорил о своем подмастерье? Жаловался, что потерял его? – в крайнем изумлении возопил Гамен.

– Ну и ну! Да вы никак не помните, что сами совсем недавно говорили?

– Я?

– Ну да. Вы там сказали: «Во всем виноват этот прохвост…» Я не запомнил имя, которое вы произнесли.

– Луи Леграф.

– Вот-вот. Неужели вы не помните, как сказали: «Во всем виноват этот прохвост Луи Леграф. Он обещал пойти со мной в Версаль, а перед уходом взял и улизнул»?

– Да, я мог такое сказать, потому что так оно и было.

– Тогда почему, если так оно и было, вы это отрицаете? Вы не подумали, что в нынешние времена такая скрытность могла бы для вас плохо кончиться, окажись на моем месте кто-нибудь другой?

– Да, но с вами… – начал Гамен, подлещиваясь к незнакомцу.

– Со мной? Что вы хотите этим сказать?

– Что с вами можно говорить как с другом.

– О, вы выказываете огромное доверие другу. Сперва говорите ему «да», а потом «нет». Говорите: «Так оно и было», а потом: «Этого не было». Да и в прошлый раз вы мне сплели такую историю, что, честное слово, надо быть полным простофилей, чтобы хоть на миг поверить в нее.

– Какую историю?

– Про секретную дверь, которую вы поставили у какого-то вельможи, чей адрес даже не смогли назвать.

– Можете мне не верить, если хотите, но и в этот раз мне пришлось устанавливать дверь.

– У короля?

– Да, у короля. Только на этот раз дверь не на лестницу, а дверь шкафа.

– И вы хотите меня уверить, что король, который сам слесарничает, послал за вами, чтобы вы поставили ему дверь? Полноте!

– И тем не менее это так. Бедняга, он и вправду думает, что превзошел все и может обойтись без меня. И вот он тяп-ляп начал делать замок. «А на кой мне Гамен? Что тут ему толкаться? Какая кому нужда в Гамене?» Но тут он запутывается в зубцах, и приходится звать на подмогу Гамена.

– И он послал за вами кого-то из своих лакеев – Гю, Дюре или Вебера?

– А тут вы сели в лужу. Он взял себе в помощники какого-то подмастерья, который умеет еще меньше его, и вот в одно прекрасное утро этот его помощник является в Версаль и объявляет мне: «Такое вот дело, папаша Гамен, мы с королем начали делать замок, и привет: проклятый замок не работает». – «Ну а от меня чего вам надо?» – спрашиваю я. «Чтоб вы его наладили, чего же еще». А когда я ему заявил: «Враки это все, вы пришли не от короля, а хотите заманить меня в западню», он говорит: «В доказательство, чтобы вы не сомневались, король велел мне вручить вам двадцать пять луидоров». – «Двадцать пять луидоров? – сказал я. – Где же они?» – «Вот». И отдал их мне.

– А, так это те двадцать пять луидоров, что лежат у вас в кармане? – осведомился оружейник.

– Да нет, какие те. Другие. Первые двадцать пять не в счет.

– Черт побери! Пятьдесят луидоров за исправленный замок? Нет, мэтр Гамен, тут дело нечисто.

– То же самое подумал и я, а к тому же, представляете, его помощник…

– Ну, ну! И что же помощник?

– Мне показалось, что он – не настоящий подмастерье. Пришлось учинить ему допрос, выспросить в подробностях, где и у кого во Франции он работал, короче, вывернуть наизнанку.

– Думаю, вы не из тех, кто способен обмануться, посмотрев подмастерье в работе.

– Не сказал бы… Этот неплохо орудовал напильником и зубилом. С одного удара он перерубил раскаленную железную полосу, просверлил круглым напильником отверстие в рейке не хуже, чем сверлом. Но понимаете, в этом было больше от теории, чем от практики. Едва закончив работу, он тут же принялся мыть руки и мыл их, пока они не стали белыми. Да могут ли у слесаря быть белые руки? Да мои отмывай не отмывай…

И Гамен с гордостью продемонстрировал свои черные мозолистые руки, отмыть которые, похоже, не удалось бы, даже если бы на это пустили все мыло на свете.

– Хорошо, а что вы делали, придя к королю? – спросил оружейник, возвращая слесаря к тому, что особенно его интересовало.

– Все смахивало на то, что нас там ждали. Нас провели в мастерскую, король подал мне замок, честно сказать начатый неплохо, но он там запутался с зубцами; не так уж много слесарей, способных сделать замок с тремя зубцами, а королей, как сами понимаете, и того меньше. Ну я взглянул, увидел, в чем дело, и говорю: «Хорошо, оставьте меня одного на час, и все будет как надо». А король мне: «Гамен, друг мой, будь как дома. Вот тебе напильники, вот тиски, работай, а мы пойдем займемся шкафом». После этого они с этим чертовым подмастерьем ушли.

– По большой лестнице? – как бы невзначай поинтересовался оружейник.

– Нет, по маленькой, потайной, что ведет в его рабочий кабинет. Я же, закончив, сказал себе: «Шкаф – это для отвода глаз. Они там закрылись вместе и строят какие-нибудь козни. Спущусь-ка я тихонько вниз, распахну дверь кабинета и увижу, чем они там занимаются».

– И чем же они занимались? – спросил незнакомец.

– Да они, видать, слышали меня. Я ведь не танцовщик, сами понимаете. Как я ни старался ступать потише, лестница все равно скрипела у меня под ногами. Они поспешили мне навстречу, и, когда я взялся за ручку, дверь – хоп! – и распахнулась. Ну и кто же за нею? Гамен.

– И вы ничего не узнали?

– Погодите! «А, Гамен, это ты!» – говорит мне король. «Да, государь, – отвечаю. – Я закончил». – «И мы тоже закончили, – говорит он. – Пошли, я тебе сейчас дам другую работу». И он быстренько провел меня через кабинет, но не настолько быстро, чтобы я не заметил, что на столе у него расстелена большая карта, в которой я признал карту Франции: на одном из ее углов я увидел три линии.

– И ничего особенного вы в этой карте не заметили?

– Заметил. Три линии воткнутых в карту булавок, которые шли из центра в три разные стороны, точь-в-точь как солдаты, марширующие по трем разным дорогам к границе.

– Право же, мой дорогой Гамен, от вашей прозорливости ничто не укроется. Так вы думаете, что король и ваш подмастерье занимались вовсе не шкафом, а этой картой?

– Уверен в этом, – ответил Гамен.

– Нет, вы не можете быть в этом уверены.

– Уверен.

– Почему?

– Да очень просто: у булавок были головки из воска – черные, синие и красные. Так вот, король держал в руке и ковырял в зубах, сам того не замечая, булавкой с красной головкой.

– Ах, Гамен, друг мой, – заметил незнакомец, – если бы я изобрел что-нибудь новенькое в оружейном деле, то в кабинет бы к себе вас не впустил, а уж ежели нужно было бы провести вас через него, то я завязал бы вам глаза, как в тот день, когда вас привезли к вельможе, о котором вы мне рассказывали в прошлый раз. И все равно, несмотря на завязанные глаза, вы заметили, что у крыльца десять ступенек, а дом выходит на бульвар.

– Погодите, это еще не все, – остановил его разомлевший от похвал Гамен, – в этот раз тоже был потайной шкаф.

– Да ну? Где?

– Где? А вы подумайте немного… Выбитый в стене, дорогой мой!

– В какой стене?

– В стене внутреннего коридора, что соединяет альков короля с комнатой дофина.

– Знаете, это страшно интересно, все, что вы мне рассказываете. И что, этот шкаф на виду?

– Как бы не так! Я во все глаза смотрел и ничего не увидел. Тогда я спросил: «А где же этот шкаф?» Король осмотрелся и говорит мне: «Гамен, я всегда доверял тебе, и никому, кроме тебя, не открыл бы своей тайны». Сказав это, король, пока подмастерье светил нам, потому что свет в коридор не проникал, поднял одну панель обшивки, и я увидел в стене круглое отверстие диаметром примерно в два фута. Заметив мое удивление, король сказал мне, подмигнув подмастерью: «Мой друг, видишь этот тайник? Я устроил его, чтобы прятать здесь деньги. Этот молодой человек помогал мне все пять дней, что он находится во дворце. А теперь нужно установить замок на эту железную дверь, и она должна закрываться так, чтобы можно было поставить на место деревянную панель, скрывающую ее. Если тебе нужна помощь, этот молодой человек тебе поможет. Ну а если ты можешь обойтись без него, я ему дам работу в другом месте». – «Вы же знаете, – ответил я, – что ежели я могу сделать работу сам, то помощи не прошу. Для хорошего работника дела тут на четыре часа, ну а я как-никак мастер, а это значит, что через три часа все будет готово. Так что и вы, государь, и молодой человек можете заниматься своими делами, и, если у вас к тому времени будет что прятать, возвращайтесь сюда через три часа». Надо думать, король, как и сказал, дал подмастерью работу в другом месте, потому что больше я его не видел. Король один пришел через три часа и спросил: «Ну как, Гамен, наши дела?» – «Все кончено, государь», – ответил я ему. Я показал ему, что дверь закрывается без сучка без задоринки, прямо любо смотреть, и замок работает, словно автомат господина Вокансона[106]. «Превосходно, – сказал он. – А сейчас, Гамен, помоги мне пересчитать деньги, которые я хочу тут спрятать». По приказу короля лакей принес четыре мешка с двойными луидорами, и король сказал: «Давай считать». Я насчитал миллион, король насчитал миллион, двадцать пять луидоров осталось лишку, и он мне говорит: «Держи, Гамен, это тебе за труды». И ему ни капельки не совестно было заставить бедного человека, у которого пятеро детей, отсчитать миллион, а в награду дать всего двадцать пять луидоров. Ну, что вы на это скажете?

Незнакомец поджал губы.

– Скажу, что это не слишком-то щедро.

– Погодите, и это еще не все. Я взял двадцать пять луидоров, положил их в карман и говорю: «Спасибо, государь, но я не ел с утра и умираю от жажды». Не успел я закончить, как из потайной двери вдруг выходит королева. Я даже вздрогнул, когда она оказалась передо мной. В руках у нее тарелка, а на ней стакан вина и булочка. «Дорогой Гамен, – обращается она ко мне, – у вас жажда – вот вам стакан вина, вы голодны – вот вам булочка». – «Ваше величество, – поклонившись, говорю я ей, – не стоило вам, право, так беспокоиться из-за меня». Ну скажите, что вы думаете об этом? Дать человеку, который говорит, что голоден и умирает от жажды, булочку и стакан вина! Чего ж эта королева удивляется, что к ней так относятся? Ясное дело, что она никогда не знала ни голода, ни жажды. Стакан вина! Булочка!

– И что же, вы отказались?

– Уж лучше бы отказался… Нет, я выпил. А булочку завернул в носовой платок и сказал: «Что нехорошо для отца, хорошо для детей». Затем поблагодарил ее величество, как будто все это стоило благодарности, и пошел домой, поклявшись в душе, что больше они меня в Тюильри не заманят.

– А почему вы сказали, что лучше вам было бы отказаться от вина?

– Да потому, что они мне туда подмешали отраву! Только я перешел через поворотный мост, как почувствовал такую жажду, ну просто такую жажду! Справа от набережной была река, а слева торговали вином, и я даже подумал сперва, не спуститься ли мне к воде. Я понял, в чем вредность вина, которым меня угостили: чем больше я пил, тем сильней была жажда. И так было, пока я не потерял сознание. Но они могут быть уверены: ежели меня когда-нибудь вызовут давать показания против них, я заявлю, что они заплатили мне двадцать пять луидоров, заставив работать четыре часа и пересчитать миллион, а потом из страха, как бы я не выдал, где они прячут свои богатства, отравили меня, как собаку[107].

– А я, дорогой Гамен, – сказал, поднимаясь, оружейник, который явно узнал все, что его интересовало, – я поддержу ваше свидетельство, заявив, что дал вам противоядие, благодаря которому вы вернулись к жизни.

– Значит, отныне мы связаны на жизнь и на смерть! – пожал Гамен руку незнакомцу.

И с истинно спартанской воздержанностью отказавшись не то в третий, не то в четвертый раз от стакана вина, предложенного ему незнакомцем, которому он только что поклялся в вечной дружбе, а причина этой воздержанности объяснялась тем, что нашатырный спирт оказал на него свое обычное воздействие, мгновенно протрезвив и вызвав на сутки отвращение к вину, Гамен зашагал в Версаль, куда и пришел в два часа ночи с двадцатью пятью луидорами, полученными от короля, в кармане жилета и булочкой, полученной от королевы, в кармане кафтана.

Оставшись один в кабачке, лжеоружейник вынул из кармана записную книжку в инкрустированной золотом черепаховой обложке и записал:

За альковом короля в темном коридоре, ведущем в комнату дофина, несгораемый шкаф.

Проверить, не является ли подмастерье Луи Леграф на самом деле графом Луи, сыном маркиза де Буйе, прибывшим одиннадцать дней назад из Меца.

Через день, благодаря странным связям, которые были у Калиостро во всех классах общества вплоть до придворной прислуги, ему уже стало известно, что граф Луи де Буйе прибыл в Париж пятнадцатого или шестнадцатого ноября, восемнадцатого объявился у своего кузена де Лафайета, в тот же день был представлен королю, двадцать второго нанялся на службу к Гамену в качестве слесарного подмастерья, пробыл у него три дня, а на четвертый отправился с ним из Версаля в Париж, без всяких затруднений был допущен к королю, вернулся к своему другу Ашилю дю Шатле, у которого жил, переоделся и в тот же вечер уехал на почтовых в Мец.

С другой стороны, назавтра после ночной встречи Калиостро и г-на де Босира, имевшей место на кладбище Сен-Жан, бывший стражник в полнейшем смятении примчался в Бельвю к банкиру Дзанноне. А дело в том, что, сев в семь утра за игорный стол и, несмотря на вернейшую систему г-на Лоу, проиграв все до последнего луидора, Босир вернулся домой и обнаружил, что он пуст: м-ль Олива и юный Тусен испарились.

И тут в памяти Босира всплыло, что граф Калиостро отказался уйти вместе с ним, сказав, что он хочет кое о чем поговорить наедине с м-ль Оливой. Воспоминание дало почву для подозрений, что м-ль Олива похищена графом Калиостро, и Босир, подобно хорошей ищейке, ринулся по этому следу и дошел по нему до самого Бельвю; там он назвал себя и тотчас был допущен к барону Дзанноне, или графу Калиостро; предлагаем читателю выбор, как называть этого пусть не главного героя, но в данный момент, во всяком случае, важное приводное колесо драмы, о которой мы взялись рассказать.

Проведенный в гостиную, с которой мы уже знакомы, поскольку в начале нашего повествования видели в ней доктора Жильбера и маркиза де Фавраса, и оказавшись лицом к лицу с графом, Босир пребывал в нерешительности: Калиостро был для него таким важным вельможей, что он даже не осмеливался потребовать вернуть ему любовницу.

Но Калиостро, словно он читал в душе бывшего стражника, сам обратился к нему:

– Я заметил, господин де Босир, что вами правят две подлинные страсти – к игре и к мадемуазель Оливе.

– Ах, ваше сиятельство, – воскликнул Босир, – значит, вы знаете, что меня привело к вам?

– Да. Вы пришли потребовать мадемуазель Оливу. Она у меня.

– У вас?

– Да, в моем доме на улице Сен-Клод. Она заняла свои прежние покои, и если вы будете разумны, если я буду доволен вами и вы предоставите мне сведения, которые заинтересуют меня или развлекут, то в ближайшие дни мы загрузим ваши карманы двадцатью пятью луидорами, дабы вы смогли изображать в Пале-Рояле дворянина, а также снабдим новым нарядом, чтобы вы смогли поведать о своей любви на улице Сен-Клод.

Босир собирался повысить голос и потребовать вернуть м-ль Оливу, но Калиостро напомнил ему о злосчастном деле в посольстве Португалии, которое все так же висело, словно дамоклов меч, над его головой, и Босир замолчал.

В ответ на выраженное им сомнение, что м-ль Олива находится в доме на улице Сен-Клод, граф велел подать карету, вошел вместе с Босиром в особняк на бульваре и ввел его в sanctum sanctorum[108]; там, отодвинув картину, Калиостро позволил Босиру полюбоваться через ловко устроенное отверстие м-ль Оливой, которая, разряженная, как королева, читала на широкой козетке одну из дрянных книжонок, распространенных в ту эпоху, и выглядела такой же счастливой, как в давние времена, когда она была еще горничной м-ль де Таверне и повстречала его; возлюбленный же сын Босира Тусен, тоже разряженный, как принц, в белой шляпе с перьями и загнутыми полями, какие носили при Генрихе IV, и в голубых матросских штанишках, подпоясанных трехцветным поясом с золотой бахромой, играл с великолепным волчком.

Босир ощутил, что его сердце любовника и отца преисполнилось счастья, и пообещал делать все, что требовал граф, а граф, верный своему слову, разрешил г-ну де Босиру в те дни, когда тот будет приносить сколь-нибудь интересные известия, пытаться искать после получения из его рук оплаты в золоте дополнительной награды в форме любви в объятиях м-ль Оливы.

Одним словом, все шло, как того желал граф и, скажем, не вопреки желаниям Босира, и вот в конце декабря в весьма неурочный час для этой поры года, а именно в шесть утра, доктор Жильбер, уже часа полтора пребывавший в трудах, услышал, как в дверь его трижды постучали; по промежуткам между ударами он понял, что стучится масон.

Жильбер пошел открывать.

За дверью стоял улыбающийся граф Калиостро.

При встрече с этим таинственным человеком Жильбер всегда ощущал легкое содрогание.

– А, граф, это вы! – сказал он и, сделав над собой усилие, протянул ему руку. – Рад вас видеть, в какой бы час и по какому бы делу вы ни пришли.

– Дорогой Жильбер, – сообщил граф, – меня привело к вам намерение пригласить вас присутствовать при одном филантропическом опыте, о котором я уже вам рассказывал.

Жильбер безуспешно пытался вспомнить, о каком опыте граф беседовал с ним.

– Не припоминаю, – признался он.

– Поедемте, дорогой Жильбер. Будьте уверены, по пустякам я не стал бы вас тревожить. Кстати, там, куда я вас повезу, вы встретите знакомых.

– Дорогой граф, куда бы вы меня ни пригласили, я поеду прежде всего ради вас, а место и люди, которых я там встречу, имеют второстепенное значение.

– Тогда поехали, нам пора.

Жильбер был одет, ему оставалось только отложить перо и взять шляпу.

Проделав это, он сказал:

– Я в вашем распоряжении, граф.

– Едем, – просто ответил граф.

И Жильбер последовал за Калиостро.

Внизу ожидала карета, они сели в нее.

Карета тут же тронулась, не ожидая приказа графа: видимо, кучер знал, куда ехать.

Через четверть часа, за которые, как отметил Жильбер, они проехали через весь Париж и выехали на заставу, карета остановилась в квадратном дворе трехэтажного здания с маленькими зарешеченными окнами.

Как только карета въехала во двор, ворота за ней закрылись.

Выйдя из кареты, Жильбер понял, что находится во дворе тюрьмы, а осмотрев двор, распознал тюрьму Бисетр.

Место уже само по себе было достаточно унылым, но унылость эта еще усугублялась неверным светом, который, казалось, с неохотой проникал во двор.

Было около четверти седьмого утра – самое болезнетворное время, потому что в этот час холод чувствителен даже для самых крепких организмов.

Мелкий косой дождик линовал серые стены тюрьмы.

В центре двора несколько плотников во главе с мастером по указаниям невысокого человека в черном, который суетился, пожалуй, больше всех остальных, устанавливали машину непонятного, странного вида.

Заметив приехавших, человек в черном поднял голову.

Жильбер вздрогнул. Он узнал доктора Гильотена, которого встретил у Марата. А маленькую модель этой машины он видел в подвале у редактора газеты «Друг народа».

Человек в черном тоже узнал Калиостро и Жильбера.

Приезд этих двух людей он счел настолько важным, что ненадолго оставил даже руководство возведением сооружения и поспешил к ним.

Однако перед этим он наказал мастеру быть крайне внимательным в работе.

– Так, так, мэтр Гидон, – говорил он, – хорошо. Заканчивайте платформу, она основание всего сооружения, а потом установите обе стойки и следите по меткам, чтобы они оказались не слишком далеко и не слишком близко. Впрочем, я буду недалеко и присмотрю за вами.

И он пошел к Калиостро и Жильберу, которые сделали несколько шагов навстречу ему.

– Здравствуйте, барон, – поздоровался он. – Очень любезно с вашей стороны приехать первым и привезти доктора. Помните, доктор, я у Марата приглашал вас посмотреть на мой опыт, но только забыл спросить у вас адрес. Сегодня вы увидите нечто весьма интересное, самую человеколюбивую машину, которая когда-либо была изобретена.

И вдруг, повернувшись к этой машине, предмету самых его нежных забот, он закричал:

– Эй, Гидон, что вы делаете? Вы же всё ставите наоборот!

Он взлетел вверх по лестнице, которую двое рабочих только что приладили к платформе, и в несколько секунд исправил ошибку плотников, пока еще не слишком сведущих в тайнах устройства новой машины.

– Ну вот, – проговорил доктор Гильотен, с удовлетворением видя, что после его вмешательства все сделано как надо, – теперь осталось только вставить нож в пазы… Гидон! – вдруг закричал он, словно охваченный ужасом. – Почему пазы не облицованы медью?

– Да я подумал, доктор, что древесина у дуба гладкая, она ничуть не хуже меди.

– Ну да, конечно, бережливость! – с возмущением бросил Гильотен. – Бережливость, когда речь идет о прогрессе в науке и благе человечества! Гидон, если наше испытание сегодня не удастся, вся ответственность падет на вас. Господа, прошу вас в свидетели, – обратился он к Жильберу и Калиостро, – что я требовал облицевать пазы медью и протестую против ее отсутствия. Если сегодня нож застрянет или будет плохо скользить, я слагаю с себя вину и умываю руки.

И доктор, стоя на помосте, повторил почти через тысячу восемьсот лет тот же жест, что сделал Пилат на террасе своего дворца.

Но несмотря на все эти мелкие недоразумения, работа двигалась, и машина принимала свой окончательный человекоубийственный вид, так радовавший ее изобретателя и вызывавший содрогание у доктора Жильбера.

Калиостро же оставался бесстрастен; после смерти Лоренцы он, можно сказать, окаменел.

Вот какой облик обрела машина.

Во-первых, у нее был помост, на который поднимались по лестнице наподобие приставной.

Этот помост представлял собой нечто наподобие эшафота со стороною в пятнадцать футов; на нем на расстоянии примерно десяти футов от лестницы были установлены две параллельные стойки высотою футов десять-двенадцать.

Стойки имели пазы, на облицовку которых мастер Гидон пожалел меди, чем, как мы видели, вызвал сильнейшее негодование человеколюбивого доктора Гильотена.

В этих пазах скользил серповидный нож, который, когда отпускали пружину, падал вниз под действием собственного веса и добавленного груза.

К стойкам были прикреплены две створки с полукруглыми вырезами в торцах; когда створки соединялись, образовывалось круглое отверстие, зажимающее шею человека.

Имелась также качающаяся доска, по длине соответствующая среднему человеческому росту; в нужный момент она поднималась и устанавливалась на уровне этого отверстия.

Как мы видим, придумано все было с большой изобретательностью.

Покуда плотники, мэтр Гидон и доктор Гильотен завершали установку машины, а Калиостро и Жильбер спорили, насколько она нова, – граф оспаривал новизну изобретения доктора Гильотена, усматривая в его машине сходство с итальянской mannaya[109] и особенно с тулузской секирой, посредством которой был обезглавлен маршал де Монморанси[110], – во дворе появились новые зрители, приглашенные присутствовать при испытании.

Тут был знакомый нам старик, который некогда играл деятельную роль в нашей истории; сейчас он болел, и вскоре его ждала смерть; уступив настояниям своего брата Гильотена, он, несмотря на ранний час и скверную погоду, приехал сюда, чтобы увидеть, как действует машина.

Жильбер узнал его и почтительно пошел навстречу.

Старика сопровождал г-н Жиро, городской архитектор Парижа, удостоившийся особого приглашения благодаря должности, которую он исполнял.

Вторую группу, которая ни с кем не поздоровалась и с которой тоже никто не поздоровался, составляли четыре человека, одетые крайне скромно.

Тот, кто казался главным в этой четверке или, по крайней мере, кого остальные трое почтительно слушали, когда он тихо произносил несколько слов, выглядел лет на пятьдесят, может, чуть побольше; роста он был высокого, с благожелательной улыбкой и открытым лицом.

Звали этого человека Шарль Луи Сансон; он родился 15 февраля 1738 года, видел, как его отец четвертовал Дамьена, а впоследствии помогал ему, когда тот удостоился чести отрубить голову г-ну де Лалли-Толлендалю. Короче, то был палач города Парижа.

Рядом с ним стояли его сын, который вскоре поможет ему обезглавить Людовика XVI, и двое подручных.

Присутствие парижского палача, его сына и двоих подручных придавало машине г-на Гильотена жутковатую выразительность, свидетельствуя, что предстоящее испытание проводится если не по поручению, то во всяком случае с одобрения правительства.

Сейчас парижский палач выглядел весьма опечаленным: если машина, пробу которой его пригласили посмотреть, будет принята, он лишится в глазах общества всякой исключительности; исполнитель приговора уже не будет казаться толпе этаким ангелом-истребителем с огненным мечом, а станет всего лишь привратником, отворяющим двери смерти.

Таким образом, эта группа составляла возможную оппозицию.

Поскольку дождь оставался таким же мелким, но стал чаще, доктор Гильотен, явно опасавшийся, как бы дурная погода не вынудила кого-нибудь из зрителей уйти, обратился, словно директор театра, чувствующий нетерпение зрителей, к наиболее важной группе, то есть той, которую составляли Калиостро, Жильбер, доктор Луи и архитектор Жиро:

– Господа, мы ждем только доктора Кабаниса. Как только господин Кабанис приедет, мы начнем.

Едва он это произнес, во двор въехала третья карета, и из нее вышел мужчина лет тридцати восьми – сорока с открытым, умным лицом и живым проницательным взглядом.

То был доктор Кабанис[111].

Он приветливо поклонился каждому, как и должно поступать врачу-философу, и подошел пожать руку Гильотену, который крикнул ему с помоста:

– Наконец-то, доктор! Ждем только вас!

Поздоровавшись с Гильотеном, доктор Кабанис присоединился к группе, где были Жильбер и Калиостро.

Его карета встала в ряд с двумя другими.

А вот фиакр, в котором приехал парижский палач, скромно остался за воротами.

– Господа, – объявил доктор Гильотен, – больше ждать некого, поэтому начинаем.

По его знаку открылась дверь, и два человека в сером форменном одеянии вынесли на плечах накрытый холстиной мешок, под которым смутно угадывались очертания человеческого тела.

В каждом окне видны были бледные лица больных, с испугом смотревших, хотя никто не думал их приглашать, на этот нежданный, чудовищный спектакль, ни приготовлений к которому, ни цели которого они не способны были понять.

Вечером того же дня, то есть двадцать четвертого декабря, в сочельник, состоялся прием в павильоне Флоры.

Королева не желала устраивать приемы у себя, за нее принимала принцесса де Ламбаль, она играла роль хозяйки, пока не являлась королева.

Как только входила королева, все сразу же шло так, словно прием происходил в павильоне Марсан, а не в павильоне Флоры.

Утром молодой барон Изидор де Шарни возвратился из Турина и сразу же по приезде был принят сначала королем, а затем королевой.

Оба выказали ему крайнюю благожелательность, особенно королева, и тому были две причины.

Во-первых, Изидор был братом графа де Шарни, но граф отсутствовал, и королеве было приятно видеть хотя бы его брата.

Во-вторых, Изидор привез от графа д’Артуа и принца де Конде предложение, которое совпадало с тем, что подсказывало Марии-Антуанетте сердце.

Принцы сообщали королеве о планах г-на де Фавраса, советуя воспользоваться преданностью отважного дворянина, бежать и присоединиться к ним в Турине.

Кроме того, Изидор получил от принцев поручение передать г-ну де Фаврасу, что они со всей доброжелательностью относятся к его плану, и пожелания успеха в его осуществлении.

Королева целый час удерживала у себя Изидора, пригласила его прийти вечером к г-же де Ламбаль и отпустила только потому, что он попросил позволения откланяться, чтобы посетить г-на де Фавраса и исполнить данное ему поручение.

Никакого утвердительного ответа насчет бегства королева не дала. Она лишь велела Изидору повторить г-ну и г-же де Фаврас то, что сказала им, когда принимала г-жу де Фаврас и когда неожиданно вошла к королю, беседовавшему с г-ном де Фаврасом.

Выйдя от королевы, Изидор сразу же поехал к де Фаврасу, жившему в доме № 21 на Королевской площади.

Приняла барона де Шарни г-жа де Фаврас. Сперва она объявила ему, что мужа нет, но, узнав фамилию визитера, узнав, у каких августейших персон он только что был и с кем встречался дней пять-шесть назад, тотчас сказала, что маркиз дома, и велела его позвать.

Пришел улыбающийся маркиз; он уже получил сообщение из Турина и знал, от кого приехал Изидор.

Слова королевы, которые передал барон, безумно обрадовали заговорщиков. Действительно, все укрепляло ее надежду; заговор успешно развивался, в Версале были собраны тысяча двести кавалеристов, каждый должен был посадить на круп лошади одного пехотинца, что в результате давало две тысячи четыреста человек вместо тысячи двухсот. Что же до убийств Неккера, Байи и Лафайета, которые должны были одновременно совершить три колонны, вошедшие в Париж через заставы Руль, Гренель и Шайо, то от них отказались, решив, что достаточно будет покончить с одним Лафайетом. Но для этого хватит и четырех человек, главное, чтобы они были хорошо экипированы и вооружены. В одиннадцать вечера, когда Лафайет обыкновенно выезжает из Тюильри, они будут поджидать его карету; двое будут прогуливаться по правой и левой стороне улицы, а двое выйдут ей навстречу. Один из них, держа в руке бумагу, даст кучеру знак остановиться и скажет, что у него важное сообщение для генерала. Когда же карета остановится и Лафайет выглянет из дверцы, ему разнесут череп выстрелом из пистолета.

Впрочем, это было единственное серьезное изменение в плане заговора, в остальном все оставалось в прежнем состоянии; деньги были собраны, люди предупреждены, королю оставалось лишь сказать: «Да!» – и по знаку г-на де Фавраса дело будет сделано.

Одна-единственная вещь тревожила маркиза: молчание короля и королевы. Это молчание королева только что нарушила, воспользовавшись Изидором, и как бы ни были неопределенны слова, которые она велела передать г-ну и г-же де Фаврас, тем не менее они были произнесены королевскими устами и имели большое значение.

Изидор пообещал г-ну де Фаврасу сегодня же вечером передать королю и королеве заверения в его всецелой им преданности.

Как мы знаем, барон де Шарни, прибыв в Париж, в тот же день отправлялся в Турин, так что у него не было квартиры, кроме комнаты, которую занимал его брат в Тюильри. Брат уехал, и потому Изидор велел его лакею открыть комнату.

В девять вечера он явился к принцессе де Ламбаль.

Принцессе он не был представлен. Она его тоже не знала, но королева еще днем предупредила ее запиской, и потому, когда объявили его имя, г-жа де Ламбаль встала и с чарующей грацией, заменявшей ей ум, тотчас же подвела Изидора к кружку друзей королевы.

Король и королева еще не пришли. Месье с озабоченным видом беседовал в углу со своими приближенными г-ном де Лашатром и г-ном д’Аваре. Граф Луи де Нарбонн переходил от группы к группе с видом человека, везде чувствующего себя как дома.

Кружок близких друзей состоял из молодых дворян, противившихся мании эмиграции. То были г-да де Ламеты, многим обязанные королеве и еще не перешедшие в стан ее врагов, г-н д’Амбли, один из самых светлых или самых дурных умов той эпохи, это уж кому как будет угодно, г-н де Кастри, г-н де Ферзен, Сюло, главный редактор остроумной газеты «Деяния апостолов», короче, сплошь верные сердца, но пылкие головы, иные даже немножко сумасбродные.

Изидор никого из них не знал, но имя его было известно, а после исключительно благожелательного приема, какой ему оказала принцесса, все дружески пожимали ему руку.

Кроме того, он привез новости о второй Франции, жившей на чужбине. У каждого либо родственник, либо друг был вместе с принцами, Изидор всех их видел, так что он играл роль второй газеты.

А первой был Сюло.

Сюло рассказывал, и все очень смеялись. Сегодня днем он присутствовал на заседании Национального собрания. На трибуну поднялся г-н Гильотен и принялся расхваливать изобретенную им машину, сообщил об успешном ее испытании этим утром и попросил, чтобы ему оказали честь, постановив заменить ею все прочие орудия и способы казни – колесо, виселицу, костер, четвертование, – которые поочередно ужасали народ на Гревской площади.

Собрание, прельщенное человечностью новой машины, было готово принять ее.

Сюло сочинил на мотив менуэта «Экзоде»[112] песенку о Национальном собрании, г-не Гильотене и его машине, которую завтра собирался напечатать в своей газете.

Он вполголоса пел эту песенку, и молодые люди, окружавшие его, так искренне хохотали, что король, только что пришедший вместе с королевой, услышал их смех уже в передней, а поскольку несчастному монарху редко случалось смеяться в последние месяцы, он решил поинтересоваться, что в нынешние печальные времена могло вызвать такое веселье.

Стоит ли упоминать, что, как только один придверник объявил о приходе короля, а второй – королевы, разговоры, шушуканье, смех – все смолкло, сменившись почтительным молчанием.

Король и королева вошли в салон.

Чем больше революционный дух лишал королевскую власть внешнего престижа, тем больше возрастала почтительность подлинных роялистов из ближнего круга, что придавало несчастным сил. Восемьдесят девятый год видел проявления величайшей неблагодарности, зато девяносто третий – высочайшую преданность.

Принцесса де Ламбаль и Мадам Елизавета завладели королевой.

Месье подошел к королю, дабы засвидетельствовать ему почтение, и, кланяясь, сказал:

– Брат, не могли бы мы составить отдельную партию в карты, вы, королева, я и кто-нибудь из ваших приближенных, и под предлогом игры в вист конфиденциально поговорить?

– Охотно, брат, – согласился король. – Обсудите это с королевой.

Месье направился к Марии-Антуанетте. Шарни, свидетельствуя ей свое почтение, тихо сообщил:

– Государыня, я виделся с господином де Фаврасом, и у меня весьма важные известия для передачи вашему величеству.

– Дорогая сестра, – обратился к ней Месье, – король хочет, чтобы мы составили вчетвером вист. Мы будем играть против вас, и вам остается только выбрать себе партнера.

– Ну что же, мой выбор сделан, – сообщила королева, понимавшая, что вист – это всего лишь предлог. – Барон де Шарни, вы будете играть с нами и во время игры расскажете нам новости, привезенные из Турина.

– А, так вы приехали из Турина, барон? – спросил Месье.

– Да, монсеньор, и, вернувшись из Турина, отправился на Королевскую площадь, где виделся с человеком, всецело преданным королю, королеве и вашему высочеству.

Месье побагровел, закашлялся и отошел. Он был человек уклончивый и осторожный, и такая прямота и непосредственность напугали его.

Он бросил взгляд на де Лашатра, тот подошел, выслушал отданные шепотом приказания и удалился. А король в это время раскланивался с дворянами и дамами, еще продолжавшими посещать уже несколько поредевший кружок в Тюильри.

Королева взяла его под руку и увела играть.

Он подошел к карточному столу, поискал взглядом четвертого игрока, но увидел лишь Изидора.

– А, господин де Шарни! – сказал он. – В отсутствие вашего брата будьте нашим четвертым, о лучшей замене не приходится и мечтать. Прошу вас.

Жестом король пригласил королеву садиться, сел рядом с нею, а после него уселся Месье.

Королева в свой черед сделала приглашающий жест Изидору, и он сел за стол последним.

Мадам Елизавета встала на колени на козетку за спиной короля и облокотилась на спинку его кресла.

Сыграли три тура, произнося при этом только неизбежные в висте слова.

Затем, видя, что все почтительно держатся поодаль от королевского стола, королева рискнула обратиться к Месье:

– Брат, барон сказал вам, что он приехал из Турина?

– Да, – отвечал Месье, – он вскользь упомянул об этом.

– Он вам сказал, что граф д’Артуа и принц де Конде настоятельно приглашают нас присоединиться к ним?

Король не сумел удержаться от недовольного жеста.

– Брат мой, – ангельским голосом шепнула ему Мадам Елизавета, – прошу вас, послушайте.

– И вы тоже, сестра? – бросил король.

– Я больше, чем кто другой, дорогой Луи, потому что я больше всех люблю вас и тревожусь за вас.

– Я даже добавил, – решился вставить Изидор, – что съездил на Королевскую площадь и почти час пробыл там в двадцать первом номере.

– В двадцать первом номере? – повторил король. – А что там такое?

– В двадцать первом номере, государь, – пояснил Изидор, – живет дворянин, безмерно преданный вашему величеству и готовый, как все мы здесь, отдать жизнь за ваше величество, но только куда более деятельный, чем мы, и составивший некий план.

– И каков же, сударь, этот план? – поинтересовался король, поднимая голову.

– Когда бы я подумал, что буду иметь несчастье прогневать ваше величество, пересказывая этот план, я в ту же секунду умолк бы.

– Нет, нет, сударь, – поспешно вмешалась королева, – говорите. Слишком много людей задумывают планы, направленные против нас; стоит хотя бы знать и те, что задумываются ради нас, чтобы, прощая наших врагов, мы были признательны нашим друзьям. Скажите, барон, а как зовут этого дворянина?

– Маркиз де Фаврас, ваше величество.

– Как же, мы знаем его. И вы верите, барон, в его преданность?

– В его преданность, ваше величество, я не только верю, я уверен в ней.

– Осторожнее, сударь, – бросил ему король, – не слишком ли вы поспешны?

– Я верю своему сердцу, государь. Да, я ручаюсь за преданность господина де Фавраса. Что же до надежности его плана, есть ли у него шансы на успех, это уже другое дело. Я слишком молод, а когда дело идет о спасении короля и королевы, я слишком благоразумен, чтобы осмелиться высказать мнение на сей счет.

– Ну а как исполнится этот план? – осведомилась королева.

– Государыня, он уже исполняется, и, если король сегодня вечером соблаговолит сказать слово, сделать знак, завтра в это время его величество уже будет в Пероне.

Король хранил молчание. Месье терзал в руках ни в чем не повинного червонного валета.

– Государь, – спросила королева Людовика XVI, – вы слышали, что сказал барон?

– Разумеется, слышал, – нахмурясь, ответил король.

– А вы, брат? – обратилась королева к Месье.

– Я, как и король, тоже не глух.

– И что вы на это скажете? Как мне представляется, нам сделано предложение.

– Несомненно, – подтвердил Месье, – несомненно.

Он повернулся к Изидору:

– Барон, повторите нам этот прелестный куплет.

Изидор повторил:

– Я сказал, что королю достаточно молвить слово, сделать знак, и благодаря мерам, принятым господином де Фаврасом, через двадцать четыре часа он будет в безопасности в городе Пероне.

– Разве не заманчиво, брат, то, что вам предложил барон? – спросил Месье.

Король стремительно повернулся к Месье и, пристально глядя на него, ответил вопросом:

– Если я уеду, вы поедете со мной?

Месье переменился в лице; не сумев удержаться, он вздрогнул, и щеки у него затряслись.

– Я? – произнес он.

– Да, брат мой, вы, – подтвердил Людовик XVI. – Вы, который подстрекает меня покинуть Париж. И я спрашиваю вас: если я уеду, вы поедете со мной?

– Но меня никто не предупредил, – пробормотал Месье, – я совершенно не подготовился.

– Как! Вас не предупредили? Вас, который снабжает деньгами господина де Фавраса? Вы не подготовились, а меж тем знаете час в час, как продвигается заговор!

– Заговор? – побледнев, повторил Месье.

– Конечно же заговор. Да, это заговор, и до такой степени реальный, что, если он будет раскрыт, господина де Фавраса арестуют, препроводят в Шатле и приговорят к смерти, разве что ходатайствами и деньгами вы не спасете его, как мы спасли господина де Безанваля. Но то, что я сумел сделать для одного, для другого мне уже не сделать. К тому же господин де Безанваль был мой человек, а господин де Фаврас – ваш. Пусть каждый спасает своих, брат мой, и мы оба исполним свой долг.

Сказав это, король встал.

Королева удержала его за полу камзола.

– Государь, – сказала она, – вы должны дать какой-то ответ господину де Фаврасу: либо отказаться, либо согласиться.

– Да?

– Да. Что ответит барон де Шарни от имени короля?

– Он ответит, – промолвил король, освобождая полу из рук королевы, – что король не может позволить, чтобы его похитили.

И Людовик XVI ушел.

– Что означает, – продолжил Месье, – что, если маркиз де Фаврас похитит короля без его позволения, это будет воспринято более чем благожелательно, при условии, что он добьется успеха, ибо тот, кто не добился успеха, дурак, а в политике дурак заслуживает двойной кары.

– Барон, – сказала королева, – сегодня же вечером, не теряя ни минуты, поезжайте к господину де Фаврасу и передайте ему собственные слова короля: «Король не может позволить, чтобы его похитили». Он должен понять их, либо вы ему объясните… Поезжайте.

Барон, не без основания воспринявший ответ короля и наставления королевы как согласие, взял шляпу, стремительно выбежал и вскочил в фиакр, крикнув кучеру:

– Королевская площадь, номер двадцать один!

Встав из-за карточного стола, король направился к группе молодых людей, чей веселый смех привлек его внимание, когда он входил в салон.

При его приближении установилось глубокое молчание.

– Неужели, господа, – спросил он, – король столь несчастен, что нагоняет на вас печаль?

– Государь… – раздались голоса.

– Когда мы с королевой вошли, вы так веселились, так громко смеялись, – заметил он и покачал головой. – Да, горе королям, в присутствии которых не осмеливаются смеяться.

– Государь, – промолвил один из братьев Ламет, – почтение…

– Дорогой Шарль, – прервал его король, – когда вас по воскресеньям или четвергам выпускали из вашего пансиона и я приглашал вас приезжать развлечься в Версаль, разве вы старались не смеяться, потому что я был там?

Я только что сказал: «Горе королям, в присутствии которых не осмеливаются смеяться». А сейчас я скажу: «Счастливы короли, при которых смеются!»

– Государь, – принялся объяснять г-н де Кастри, – быть может, предмет, вызвавший наше веселье, не покажется вашему величеству забавным.

– О чем же вы беседовали, господа?

– Государь, – сказал Сюло, выступив вперед, – выдаю вам виновника.

– А, это вы, господин Сюло, – протянул король. – Я читал последний номер ваших «Деяний апостолов». Остерегитесь! Остерегитесь!

– Чего, государь? – спросил молодой журналист.

– Вы немножко чересчур роялист. У вас могут быть большие неприятности с возлюбленным мадемуазель Теруань[113].

– С господином Популусом?[114] – рассмеялся Сюло.

– Именно. А что стало с героиней вашей поэмы?

– С Теруань?

– Да. Я больше ничего не слышу о ней.

– Государь, думаю, она сочла, что наша революция продвигается не слишком быстро, и отправилась подталкивать революцию в Брабанте. Вашему величеству, очевидно, известно, что наша целомудренная амазонка родом из Льежа.

– Нет, я не знал. Так это над ней вы только что смеялись?

– Нет, государь, над Национальным собранием.

– Ну, господа, тогда вы правильно сделали, став серьезными, увидев меня. Я не могу позволить, чтобы у меня смеялись над Национальным собранием. Правда, – добавил, улыбнувшись, король, – сейчас я не у себя, а у принцессы де Ламбаль, так что, смеясь не слишком громко или вообще не смеясь, вы можете рассказать мне, что вас так позабавило.

– Вашему величеству известно, о чем шла речь сегодня в Национальном собрании на протяжении всего заседания?

– Да, и более того, это меня весьма заинтересовало. Обсуждался вопрос о новой машине, предназначенной для того, чтобы казнить преступников, верно?

– Которую господин Гильотен дарит нации… Да, государь, – подтвердил Сюло.

– Господин Сюло, да вы никак насмехаетесь над господином Гильотеном, над филантропом? Вы забываете, что я тоже филантроп.

– О, государь, я понимаю так: есть филантроп и филантроп. К примеру, во главе французской нации стоит филантроп, который отменил предварительную пытку. Мы его чтим, боготворим, более того, мы его любим, государь.

Все молодые люди склонились в поклоне.

– А есть, – продолжал Сюло, – другие, скажем те, кто, уже будучи врачом и имея множество более или менее ловких способов приканчивать больных, изыскивает еще и способ лишать жизни здоровых людей. Честное слово, государь, я буду умолять ваше величество позволить мне заняться ими.

– И как же вы с ними поступите, Сюло? Обезглавите их, не причиняя страданий? – поинтересовался Людовик XVI, намекая на то, как характеризовал свою машину Гильотен. – Им придется испытать всего лишь легкий холодок на шее?

– Это то, чего я им желаю, государь, – отвечал Сюло, – но вовсе не то, что я им обещаю.

– Как это – то, чего вы им желаете? – осведомился король.

– Государь, я предпочитаю, чтобы люди, изобретающие новые машины, испытывали их на себе. Я не слишком сочувствую мэтру Обрио[115], испытавшему на себе прочность стен Бастилии, или мессиру Ангерану де Мариньи[116], ставшему первой жертвой виселицы на Монфоконе. К несчастью, я не имею чести быть королем; к счастью, я не имею удовольствия быть судьей; однако, вероятно, я буду вынужден сдержать свое обещание в отношении почтенного Гильотена, верней, я уже начал его исполнять.

– Что же вы ему обещали или что вы начали уже исполнять?

– Государь, я подумал, что сей великий благодетель человечества должен немедля получить награду за свое благодеяние. И в завтрашнем номере «Деяний апостолов», который этой ночью печатается, состоится крещение. Будет справедливо, если дочь господина Гильотена, которую он сегодня представил Национальному собранию, станет называться мадемуазель Гильотиной.

Король не смог удержаться от улыбки.

– А поскольку, – заметил Шарль Ламет, – ни свадьба, ни крестины не могут обойтись без песни, господин Сюло сочинил в честь своей крестницы целых две.

– Целых две! – удивился король.

– Государь, надо угодить на все вкусы.

– На какой же мотив вы сочинили эти песенки? Мне в голову не приходит ничего, кроме De profundis[117].

– Что вы, государь! Ваше величество забыли о приятности усекновения головы посредством дочурки господина Гильотена. Это ничуть не болезненней, чем защемить шлейф в дверях. Поэтому, государь, одна из песенок написана на весьма модную мелодию менуэта «Экзоде», а вторая на разные мотивы, то есть это попурри.

– А нельзя ли познакомиться с вашими стихами, до того как они появятся в газете? – спросил король.

Сюло поклонился:

– Государь, я не являюсь членом Национального собрания и не притязаю на ограничение власти короля. Напротив, я – верноподданный вашего величества и считаю: король может все, чего он желает.

– Тогда я слушаю вас.

– Государь, – ответил Сюло, – я повинуюсь.

И он негромко запел на мотив, как мы уже сказали, менуэта «Экзоде» следующую песенку:

Молодые люди опять расхохотались. И хотя королю вcе это вовсе не показалось забавным, он, поскольку Сюло исполнял его просьбу, постарался не выказать странное, безотчетное чувство, от которого у него сжалось сердце.

– Дорогой господин Сюло, – обратился он к сочинителю, – вы говорили о двух песенках. Это крестный, а теперь давайте познакомимся с крестной.

– Государь, – отвечал Сюло, – крестная сейчас будет иметь честь представиться вам. Вот она:

– Вот вы смеетесь, господа, – заметил король, – а ведь эта машина господина Гильотена имеет целью избавить от ужасных страданий несчастных, приговоренных к смерти. Чего хочет общество, когда требует казнить преступника? Только лишь уничтожения его. Но если это уничтожение сопряжено с муками, как при колесовании или четвертовании, то это уже не свершение правосудия, это уже месть.

– Но, государь, – возразил Сюло, – кто сказал вашему величеству, что страдание ощущается только при отделении головы? Кто может утверждать, что жизнь не сохраняется в обеих частях тела и умирающий не страдает вдвойне, сознавая свою раздвоенность?

– Это проблема, которую должны обсуждать ученые, – заметил король. – Кстати, сегодня утром должна была состояться проба машины, кажется в Бисетре. Никто из вас не присутствовал при ней?

– Нет, государь! Нет! Нет! – ответило с десяток голосов.

– Я там был, государь, – прозвучало сзади.

Король обернулся и увидел Жильбера, который вошел во время спора и, почтительно приблизившись к группе, окружающей короля, до сих пор молчал.

– А, это вы, доктор, – вздрогнув, произнес король. – Так вы там были?

– Да, государь.

– И что, испытания прошли успешно?

– Двух первых – да, государь, но при третьем, хотя позвоночник и был перерублен, завершить отделение головы пришлось с помощью ножа.

Молодые люди слушали раскрыв рот, с растерянным видом.

– Так что же, государь, – спросил Шарль Ламет, – выходит, сегодня казнили трех человек?

– Да, господа, – отвечал король, – только это были три трупа, доставленные из Отель-Дье. И каково ваше мнение, господин Жильбер?

– О чем, государь?

– О механизме.

– Государь, несомненно, это прогресс в сравнении с изобретенными до сих пор машинами того же рода, но то, что произошло при третьем испытании, доказывает, что машину необходимо совершенствовать.

– А что она собой представляет? – спросил король, в котором пробудился любитель механики.

Жильбер пытался объяснить, но король так и не смог со слов доктора представить себе точный вид машины.

– Подойдемте-ка, доктор, к столу, – предложил он. – Вот вам перья, бумага, чернила. Вы, кажется, умеете рисовать?

– Да, государь.

– Сделайте набросок, мне будет понятней.

Поскольку молодые дворяне, удерживаемые почтительностью, не посмели последовать за королем, он пригласил их:

– Подойдите, господа, подойдите. Эти проблемы представляют интерес для всего человечества.

– И кто знает, – вполголоса бросил Сюло, – вдруг кому-нибудь из нас суждена честь сочетаться браком с мадемуазель Гильотиной? Так что, господа, пойдемте познакомимся с нашей суженой.

Все окружили стол, за который по приглашению короля сел Жильбер, чтобы сделать эскиз.

Жильбер начал рисовать машину, а Людовик XVI с напряженным вниманием следил за каждой проводимой линией.

На рисунке было изображено все: платформа, лесенка, по которой поднимался осужденный, две стойки, подъемная доска, отверстие, нож в форме полумесяца.

Едва Жильбер изобразил эту последнюю деталь, как король остановил его.

– Все ясно! – воскликнул он. – Ничего удивительного, что испытание не удалось, особенно в третий раз.

– Почему, государь? – удивился Жильбер.

– Все дело в форме ножа, – пояснил Людовик XVI. – Надо ничего не смыслить в механике, чтобы придать ножу, который должен перерубать оказывающий сопротивление материал, форму полумесяца.

– А какую форму придали бы ему вы, ваше величество?

– Ну разумеется, треугольника.

Жильбер попытался исправить рисунок.

– Нет, нет, не то, – остановил его король. – Дайте-ка мне перо.

– Вот перо, государь, и стул.

– Погодите, погодите, – бормотал Людовик XVI, предавшись своей страсти к механике. – Вот тут надо срезать… вот так… А теперь я вам гарантирую, что нож отрубит подряд двадцать пять голов, не отказав ни разу.

Вдруг за спиной у него раздался душераздирающий крик ужаса, вернее сказать, боли.

Король мгновенно обернулся и увидел, как побледневшая королева пошатнулась и без чувств упала на руки Жильбера.

Она, движимая любопытством, тоже подошла к столу и, склонившись над плечом короля, когда он исправлял главную деталь, узнала чудовищную машину, которую Калиостро показал ей двадцать лет назад в замке Таверне-Мезон-Руж.

При виде ее Мария-Антуанетта испустила душераздирающий крик и без признаков жизни, словно она сама стала жертвой этой машины, упала, как мы уже упомянули, на руки доктора Жильбера.

Само собой разумеется, после такого происшествия вечер закончился.

Хотя никто не понимал причин, по которым королева лишилась чувств, тем не менее она была без сознания.

Взглянув на рисунок Жильбера, исправленный королем, она издала крик и упала в обморок.

Так перешептывались в разных группках, и тотчас же все, кто не принадлежал к членам королевской семьи или хотя бы к их ближайшим друзьям, удалились.

Жильбер оказал королеве первую помощь.

Г-жа де Ламбаль не захотела, чтобы королеву перенесли в ее покои. Впрочем, это было бы и затруднительно: принцесса де Ламбаль жила в павильоне Флоры, а королева – в павильоне Марсан, так что пришлось бы пересечь весь дворец.

Августейшую больную уложили на кушетку в спальне принцессы, и та, догадавшись с присущей женщине интуицией, что за этим кроется какая-то мрачная тайна, велела уйти всем, даже королю, и, встав у изголовья кушетки, встревоженно смотрела на королеву, ожидая, когда благодаря заботам доктора Жильбера та придет в себя.

Лишь время от времени она задавала односложные вопросы доктору, но тот, бессильный ускорить возвращение королевы к жизни, давал принцессе обычные для врача утешительные ответы.

Чудовищный удар, потрясший всю нервную систему несчастной женщины, был столь силен, что ни флакончик с душистой солью, поднесенный к носу, ни растирание висков уксусом не помогали. Наконец легкая судорога рук показала, что к королеве начинает возвращаться чувствительность. Она чуть заметно повела головой справа налево, словно пробуждаясь от тяжелого сна, вздохнула и открыла глаза.

Однако чувствовалось: жизнь к ней вернулась, но память еще не пробудилась; несколько секунд Мария-Антуанетта осматривала спальню, и ее неуверенный взгляд доказывал, что она не понимает, где находится и что с нею случилось; вдруг легкая дрожь пробежала по ее телу, она чуть слышно вскрикнула и прикрыла рукою глаза, словно для того, чтобы заслониться от некоей чудовищной картины.

Она вспомнила.

И все-таки кризис миновал! Жильбер, для которого не было тайной, что причина обморока кроется в сфере душевного, и который прекрасно знал, сколь мало у медицины средств, дабы помочь в подобных случаях, собрался было уйти, но только он, пятясь, сделал первый шаг, как Мария-Антуанетта, внутренним чувством ощутившая его намерение, схватила его за руку и голосом столь же нервическим, как и это ее движение, попросила:

– Останьтесь.

Жильбер удивился, но задержался. Он знал, как мало симпатизирует ему королева, но, с другой стороны, замечал, что оказывает на нее непонятное, почти магнетическое влияние.

– Я всецело в вашем распоряжении, государыня, – сказал он, – но я подумал, что надо бы успокоить короля и всех, кто еще остался в салоне, и если ваше величество мне позволит…

– Тереза, – обратилась королева к принцессе де Ламбаль, – поди скажи королю, что я пришла в себя, и последи, чтобы мне никто не помешал: я должна поговорить с доктором Жильбером.

Принцесса исполнила просьбу с наивной кротостью, составлявшей главную черту ее натуры и даже внешности.

Опершись на локоть, королева взглядом следила за ней, словно ожидая, когда г-жа де Ламбаль исполнит ее поручение, а убедившись, что оно, как всегда, исполнено и она имеет возможность свободно поговорить с доктором Жильбером, повернулась к нему и, пристально глядя ему в глаза, спросила:

– Доктор, вас не удивляет, что случай сводит вас со мною почти всякий раз, когда в моей жизни случаются нравственные или физические кризисы?

– Увы, государыня, – отвечал Жильбер, – я даже не знаю, благословлять ли мне за это судьбу или сетовать?

– Почему, сударь?

– Потому что я достаточно хорошо читаю в глубинах сердца, чтобы заметить, что столь почетной для меня связи я обязан отнюдь не вашей воле и не вашему пожеланию.

– Вот я и сказала: случай… Вы знаете, я откровенна. И тем не менее, доктор, в нынешних обстоятельствах, вынудивших нас действовать совместно, вы выказали подлинную преданность мне. Я не забуду этого и благодарю вас.

Жильбер поклонился.

Королева не сводила глаз с его лица.

– А я ведь тоже физиономистка, – заметила она. – Знаете, что вы сейчас ответили мне, не промолвив ни слова?

– Государыня, – промолвил Жильбер, – я был бы безутешен, если бы мое молчание оказалось менее почтительным, чем мои слова.

– Вы только что ответили мне: «Прекрасно, вы поблагодарили меня, одно дело улажено, теперь перейдем к другому».

– Во всяком случае, я хотел бы, чтобы ваше величество подвергли мою преданность испытанию, которое позволит ей проявиться действенней, чем до сих пор. Возможно, выражение некоторого нетерпеливого ожидания ваше величество и заметили в моем лице.

– Господин Жильбер, – сказала королева, все так же не сводя глаз с доктора, – вы человек необыкновенный, и я должна покаяться перед вами: у меня были предубеждения против вас, но теперь их нет.

– Ваше величество, позвольте мне от всего сердца поблагодарить вас, но не за комплимент, которым вы удостоили меня, а за то, что ваше величество поверили мне.

– Доктор, – спросила королева, как бы естественным образом соединяя то, что она сказала секунду назад, с тем, что собиралась сказать, – каково ваше мнение о том, что тут произошло со мной?

– Государыня, я человек позитивных воззрений, человек науки, соблаговолите более точно поставить вопрос.

– Я хочу знать, сударь, считаете ли вы, что этот мой обморок является следствием нервного припадка, каким бедные женщины подвержены по причине слабости их организма, или вы подозреваете иную, более серьезную причину?

– Я отвечу вашему величеству так: дочь Марии Терезии, спокойствие и храбрость которой я видел в ночь с пятого на шестое октября, не обыкновенная женщина, и, следовательно, обычные волнения, так влияющие на слабый пол, не могут в такой степени подействовать на нее.

– Вы правы, доктор. Вы верите в предчувствия?

– Наука отрицает все феномены, которые направлены на расстройство материального развития события, и тем не менее иногда встречаются факты, опровергающие науку.

– Мне следовало бы сказать: верите ли вы в пророчества?

– Я верю, что высшее Милосердие ради нашего же блага сокрыло будущее непроницаемой завесой. Некоторые умы, наделенные от природы обостренной математической точностью суждений, могут благодаря глубокому изучению прошлого приподнять краешек этой завесы и увидеть, словно в тумане, грядущие события, но такие исключения крайне редки, а с тех пор как религия отвергла предопределение, а философия назначила границы вере, пророки лишились трех четвертей своих магических сил. И однако… – промолвил Жильбер.

– И однако? – повторила королева, видя, что он умолк и задумался.

– И однако, государыня, – продолжал Жильбер, словно заставляя себя говорить о проблемах, которые разумом он воспринимал как недостоверные, – есть один человек…

– Один человек?.. – вновь повторила королева, с лихорадочным интересом следившая за словами Жильбера.

– Да, есть один человек, который иногда неопровержимыми фактами опрокидывает все аргументы, что выдвигает мой разум.

– И кто же он, этот человек?

– Я не смею произнести его имя при вашем величестве.

– Этот человек – ваш учитель, не так ли, господин Жильбер? Всемогущий, бессмертный, божественный Калиостро?

– Государыня, моим единственным и подлинным учителем является природа. Калиостро всего лишь мой спаситель. Я был поражен пулею в грудь и потерял почти всю кровь. Эту свою рану я, врач, и после двадцати лет практики считаю смертельной, неизлечимой, но он каким-то бальзамом, состава которого я не знаю, за несколько дней исцелил меня. Вот причина моей признательности, я сказал бы даже, преклонения.

– А этот человек делал вам какие-нибудь предсказания, которые потом исполнились?

– Странные, невероятные, государыня. Этот человек шествует по настоящему с такой уверенностью, что можно поверить, будто ему известно будущее.

– Значит, если бы этот человек вам что-то предсказал, вы поверили бы его пророчеству?

– Во всяком случае, я действовал бы так, как если бы оно должно было сбыться.

– Таким образом, если бы вам предсказали преждевременную, страшную смерть, покрывающую вас позором, вы приуготовились бы к ней?

– Не прежде, государыня, чем попытался бы всеми возможными средствами избежать ее, – пристально глядя на королеву, ответил Жильбер.

– Избежать? Нет, доктор, нет, я вижу, что обречена, – вздохнула королева. – Эта революция – бездна, которая поглотит трон. Этот народ – дикий зверь, который пожрет меня.

– Ах, государыня, – вздохнул Жильбер, – только от вас зависит, чтобы этот дикий зверь, который так ужасает вас, улегся у ваших ног, подобно ягненку.

– Вы разве не видели его в Версале?

– А разве вы не видели его в Тюильри? Он – как океан, который неустанно бьется об утес, что встал на пути волн, пока не снесет его, но который ласково, как колыбель, покачивает лодку, вверившуюся ему.

– Доктор, уже давно между народом и мною произошел разрыв; он меня ненавидит, а я его презираю.

– Это потому, что вы не знаете по-настоящему ни его, ни себя. Перестаньте быть для него королевой, станьте ему матерью. Забудьте, что вы дочь Марии Терезии, нашего былого врага, сестра Иосифа Второго, нашего притворного друга, будьте француженкой, и вы услышите, что народ благословляет вас, увидите, что его руки с ласкою тянутся к вам.

Мария-Антуанетта пожала плечами:

– Да, я знаю… Вчера он благословлял, сегодня тянется с лаской, а завтра задушит тех, кого благословлял и ласкал.

– Потому что он чувствует сопротивление своей воле, чувствует, что на его любовь отвечают ненавистью.

– Да знает ли он сам, этот ваш народ, что любит и что ненавидит? Ведь он же – разрушительная стихия, как ветер, как вода, и притом капризен, как женщина!

– Это потому, что вы смотрите на него с берега, государыня, точь-в-точь как прогуливающийся человек смотрит с мола на океан. Океан набегает и откатывается без всякой видимой причины, разбивается пеной у ваших ног, оглушает вас своими песнями, а вы принимаете их за угрозы. Нет, не так надо смотреть на него. Надо увидеть его с высоты Духа Божьего, что реет над водами, надо увидеть его так, как видит Бог, – стремящимся к единству и рушащим все, что становится препятствием к достижению этой цели.

Вы – королева французов, государыня, и не знаете того, что сейчас происходит во Франции. Поднимите, а не опускайте свою вуаль, государыня, и вместо того, чтобы ужасаться, вы восхититесь.

– И что прекрасного, великолепного, блистательного увижу я?

– Вы увидите новый мир, возникающий среди развалин старого, вы увидите колыбель Франции, плывущую, подобно колыбели Моисея[118], по реке, что шире, чем Нил, чем Средиземное море, чем Океан… Да сохранит тебя Бог, о колыбель! Да хранит тебя Бог, о Франция!

И хотя восторженность отнюдь не была присуща Жильберу, он возвел глаза и воздел руки к небу.

Королева с удивлением, непонимающе смотрела на него.

– И куда же пристанет эта колыбель? – поинтересовалась королева. – Не к Национальному ли собранию, этому сборищу крикунов, разрушителей, уравнителей? Уж не старую ли Францию должна направлять новая? Несчастная мать столь прелестного младенца, господин Жильбер?

– Нет, государыня, очень скоро, сегодня или завтра, колыбель эта пристанет к доселе неведомой земле, которая называется Отечество. И там будет крепкая, здоровая кормилица, у которой народы вырастают могучими, и кормилица эта зовется Свобода.

– Ах, все это высокопарные слова, – бросила королева. – Я-то думала, что от частого повторения они уже умерли.

– Ошибаетесь, государыня, – воскликнул Жильбер, – это не высокопарные слова, а высокие понятия! Взгляните на нынешнюю Францию: в ней все разрушено и еще ничто не воссоздано, в ней нет еще упорядоченных общин, только-только созданы департаменты, у нее нет еще закона, но она сама творит себе закон; взгляните, как она с пристальным взором уверенной стопой переходит из одного миропорядка в другой по узенькому мосту, переброшенному над бездной; взгляните на этот мост, такой же узкий, как тот, о котором говорит Магомет, – она идет по нему, не оступаясь… Куда же она идет, былая Франция? К единству Отечества! Все, что до сих пор казалось ей трудным, мучительным, непреодолимым, теперь стало не только возможно, но даже легко. Наши провинции являли клубок разнообразных предрассудков, противоположных интересов, разделенных воспоминаний; казалось, ничем не превозмочь эти двадцать пять или тридцать народностей в их отвержении единой нации. И верно, разве согласятся древний Лангедок, древняя Тулуза, древняя Бретань стать Нормандией, Бургундией или Дофине? Нет, государыня, но все они составят Францию. Почему они так упорно цепляются за свои права, привилегии, законы? Потому что у них не было Отечества. Но, государыня, говорю вам: им явилась отчизна, быть может, в далеком еще грядущем, но они узрели ее, бессмертную матерь, которая, раскрыв объятия, призывает своих заблудших, рассорившихся детей, потому что она – матерь им всем. Они покорно считали себя лангедокцами, провансальцами, бретонцами, нормандцами, бургундцами, но заблуждались: все они были французами.

– Ну, доктор, послушать вас, – с явной насмешкой заметила королева, – получается, что Франция, которую с девятого века папы именуют старшей дочерью Церкви, появилась только вчера.

– В том-то и чудо, государыня, что прежде была Франция, а сегодня есть французы, и не просто французы, но братья, которые все держатся за руки. Боже мой, государыня, люди вовсе не так скверны, как утверждают, они стремятся объединиться, и, чтобы их разъединить, чтобы помешать им сблизиться, потребовался весь арсенал изобретений, противных природе: внутренние таможни, заставы для взимания платы за проезд, рогатки на дорогах, на переправах, различия в законах, в установлениях, различные меры веса и длины, соперничество провинций, земель, городов, деревень. Но пришел день, когда произошло землетрясение, пошатнувшее трон и разрушившее все эти старые стены, все эти преграды. И люди взглянули на небо, на ласковый и добрый свет солнца, которое плодотворит не только землю, но и сердца; в них проросли святые всходы братства, и бывшие враги удивились ожесточавшей их ненависти и двинулись, но не против друг друга, а навстречу друг другу, и руки их не сжимали оружие, но раскрылись для объятия. И происходило это не по команде, не по приказу. Под этим поднявшимся приливом исчезли реки и горы, смолкла география. Диалекты пока еще разные, но язык один, и всеобщий гимн, что поют тридцать миллионов французов, состоит всего из нескольких слов:

Восславим Господа, что нам отчизну дал!

– И к чему же вы ведете, доктор? Вы думаете меня переубедить картиной всеобщей федерации тридцати миллионов мятежников, возмутившихся против своих короля и королевы?

– Одумайтесь, государыня! – воскликнул Жильбер. – Вовсе не народ возмутился против своих короля и королевы, это король и королева возмутились против своего народа, потому что продолжают говорить на старом языке привилегий и абсолютной власти, меж тем как вокруг них говорят на языке братства и преданности. Бросьте взгляд на импровизированные праздники, и почти на любом из них увидите посреди широкой равнины на вершине холма алтарь – чистейший, как алтарь Авеля, – а на этом алтаре младенца, который всех приемлет и который, одаренный обетами, приношениями и общими слезами, становится общим ребенком. Так вот, государыня, этот младенец на алтаре – Франция, о которой я вам рассказываю, Франция, что родилась вчера, но только вокруг этого алтаря объединяются не города и деревни, а народы и нации. Франция – ее младенец Христос, что родился в яслях среди униженных ради спасения мира, и народы радуются ее нарождению, ожидая, что цари преклонят перед нею колени и принесут ей дары. Италия, Польша, Ирландия, Испания взирают на новорожденного, в котором их будущее, и со слезами на глазах протягивают к нему скованные руки, восклицая: «Франция! Франция! Мы свободны в тебе!» Государыня! Государыня! Еще не поздно. Воспримите это дитя, восседающее на алтаре, и станьте ему матерью.

– Вы забываете, доктор, – отвечала королева, – что у меня уже есть дети, которых я сама выносила и родила, и, если я сделаю то, что вы мне советуете, я ради чужого ребенка лишу их наследства.

– В таком случае, государыня, – с глубокой печалью промолвил Жильбер, – заверните своих детей в вашу королевскую мантию, в походный плащ Марии Терезии и бегите с ними из Франции, так как, если эти ваши слова – правда, народ растерзает вас, а вместе с вами и ваших детей. Но только не медлите, государыня, поторопитесь!

– И вы не станете препятствовать моему отъезду, сударь?

– Напротив, государыня, теперь, когда я знаю ваши подлинные устремления, я помогу вам, – ответил Жильбер.

– Все складывается как нельзя лучше, – заметила королева. – Есть дворянин, готовый действовать и в своей преданности даже умереть за нас.

– Государыня! – со страхом воскликнул Жильбер. – Уж не о маркизе ли де Фаврасе вы говорите?

– Кто назвал вам его имя? Кто раскрыл вам его планы?

– Берегитесь, государыня! Над этим человеком тоже тяготеет ужасное пророчество.

– Того же самого пророка?

– Того же самого, государыня.

– И какая же судьба, по его пророчеству, ждет маркиза?

– Преждевременная, ужасная, позорная смерть, как вы совсем недавно выразились.

– Ну что ж, вы правы, нельзя терять времени, чтобы доказать лживость этого предрекателя бед.

– Вы сообщили господину де Фаврасу, что принимаете его помощь?

– Сейчас у него мой посланец, и я жду ответа маркиза.

Жильбер, ужаснувшийся тому, что он оказался втянутым в эту интригу, потер рукою лоб, пытаясь сообразить, что теперь делать, но тут в комнату вошла принцесса де Ламбаль и что-то шепнула Марии-Антуанетте.

– Пусть войдет! – воскликнула королева. – Доктору все известно. Доктор, – обратилась она к Жильберу, – господин Изидор де Шарни принес мне ответ маркиза де Фавраса. Завтра королева покинет Париж, а послезавтра нас уже не будет во Франции. Входите, барон, входите!.. Господи, что с вами? Почему вы так бледны?

– Госпожа де Ламбаль сказала мне, что я могу говорить при докторе Жильбере, – полувопросительно произнес Изидор.

– Совершенно верно. Говорите же. Вы видели маркиза де Фавраса? Маркиз готов? Мы принимаем его предложение… покинем Париж, Францию…

– Маркиз де Фаврас час назад арестован на улице Борспер и препровожден в тюрьму Шатле, – сообщил Изидор.

Пылающий, исполненный отчаяния и ярости взгляд Марии-Антуанетты скрестился со взглядом Жильбера.

Но похоже, все силы королевы излились в этой вспышке.

Жильбер подошел к ней и с жалостью в голосе произнес:

– Государыня, если я в чем-нибудь могу сейчас быть полезен вам, располагайте мною. Я кладу к вашим ногам мой ум, мою преданность, мою жизнь.

Королева медленно подняла на него глаза и каким-то безнадежным голосом спросила:

– Господин Жильбер, вы – ученый, и сегодня утром вы присутствовали на пробе. Как вы думаете, смерть от этой ужасной машины действительно так безболезненна, как утверждает ее изобретатель?

Вместо ответа Жильбер вздохнул и закрыл глаза руками.

А в это время Месье, узнавший все, что хотел знать, поскольку весть об аресте маркиза де Фавраса в несколько секунд разнеслась по всему дворцу, громко потребовал, чтобы ему подали его карету, и пошел к выходу, не позаботившись поинтересоваться здоровьем королевы и даже не попросив у короля позволения удалиться.

Людовик XVI встал на его пути.

– Брат, – сказал он, – думаю, вам не настолько спешно надо возвратиться в Люксембургский дворец, чтобы у вас не было времени дать мне совет. Что, по-вашему, я должен сделать?

– Вы хотите знать, что сделал бы на вашем месте я?

– Да.

– Отрекся бы от господина де Фавраса и поклялся в верности конституции.

– Но как я могу поклясться в верности Конституции, если она еще не завершена?

– Тем больше оснований, брат, не считать себя обязанным держать клятву, – ответил Месье, глядя на короля уклончивым, неискренним взглядом, обличавшим глубокую лживость его натуры.

Король задумался.

«Пусть так, – мысленно решил он. – Но это ничуть не помешает мне написать господину де Буйе, что наш план остается в силе, только несколько откладывается. Отсрочка даст возможность графу де Шарни наметить маршрут, каким нам предстоит следовать».

На другой день после ареста г-на де Фавраса по Парижу распространилась такая вот необычная листовка:

В ночь с 24-го на 25-е был арестован маркиз де Фаврас (Королевская площадь) вместе с супругой в связи с его планами поднять тридцать тысяч человек, с тем чтобы убить г-на де Лафайета и мэра города, а затем отрезать нам доставку продовольствия.

Месье, брат короля, стоял во главе заговора.

Нетрудно понять, какое возмущение поднялось в Париже в 1790 году, столь склонном к возбуждению, после подобного заявления.

Даже щепотка подожженного пороха не вызвала бы такого огня, какой разгорелся всюду, куда дошла эта поджигательская листовка.

Сперва она переходила из рук в руки, а через два часа все уже знали ее наизусть.

Вечером двадцать шестого декабря, когда депутаты Коммуны собрались в ратуше на совет и читали только что полученное заключение следственной комиссии, пристав громогласно возвестил, что Месье просит позволения допустить его в зал.

– Месье? – удивился председательствовавший на заседании добряк Байи. – Какой месье?

– Месье, брат короля, – пояснил пристав.

Услышав это, члены Коммуны переглянулись. Со вчерашнего утра имя Месье было у всех на устах.

Тем не менее, переглянувшись, они поднялись.

Байи вопросительным взглядом обвел членов Коммуны и, прочтя в глазах собратьев единодушный, хоть и безмолвный ответ, распорядился:

– Объявите Месье, что мы, хоть и удивлены, что удостоились такой чести, тем не менее готовы принять его.

Через несколько секунд в зал вступил Месье.

Вошел он один, лицо его было бледно, а поступь, вообще-то не слишком решительная, в этот вечер казалась еще неуверенней, чем обычно.

К счастью для принца, перед каждым членом Коммуны, сидящим за огромным подковообразным столом, стояла своя лампа, при свете которой он работал, а пространство внутри этой гигантской подковы тонуло в полумраке.

Обстоятельство это не ускользнуло от внимания Месье и, похоже, придало ему бодрости.

Несмелым взглядом он обвел собравшихся и, почувствовав если не симпатию, то хотя бы почтение к себе, заговорил поначалу дрожащим, но постепенно все более крепнущим голосом:

– Господа, меня привело к вам желание опровергнуть чудовищную клевету. Позавчера по распоряжению вашего следственного комитета был арестован господин де Фаврас, а сегодня упорно распространяются слухи, что я был близко связан с ним.

По лицам некоторых членов Коммуны скользнула улыбка, а вступительная часть речи Месье сопровождалась перешептываниями.

Он же продолжал:

– Как гражданин города Парижа, я почитаю своим долгом самолично дать вам разъяснения, как и насколько я знал господина де Фавраса.

Как нетрудно догадаться, члены Коммуны слушали весьма внимательно: всем хотелось узнать от самого Месье, даже рискуя, а впрочем, и желая поверить его словам, каковы же были отношения между его королевским высочеством и де Фаврасом.

Его же королевское высочество сообщил:

– В тысяча семьсот семьдесят втором году господин де Фаврас вступил в мою швейцарскую гвардию и вышел из нее в тысяча семьсот семьдесят пятом. После того я с ним ни разу даже не говорил.

Послышался ропот недоверия, но Байи взглядом прекратил его, и Месье остался в некотором недоумении, поверили ему или нет.

– Уже много месяцев лишенный возможности пользоваться своими доходами, обеспокоенный значительными платежами, которые предстоят мне в январе, я счел необходимым расплатиться по своим обязательствам, не отягощая государственную казну. Посему я решил взять заем. Примерно две недели назад господин де Лашатр указал мне на господина де Фавраса как на человека, способного осуществить заем у одного генуэзского банкира. Я тотчас же подписал векселя на два миллиона, этой суммы мне было достаточно и на уплату в начале года по обязательствам, и на содержание моего двора. Так что это было дело чисто финансового свойства, и я приказал своему управляющему проследить за ним. С господином же де Фаврасом я не встречался, не писал ему, никаких личных сношений с ним не имел, и мне совершенно неизвестно, чем он занимался[119].

На скамьях для публики послышались смешки, свидетельствующие, что отнюдь не все склонны поверить на слово нелепому утверждению принца, будто он мог, ни разу не встретившись с заимодавцем, доверить два миллиона векселей посреднику, пусть даже тот и служил некогда у него в гвардии.

Месье покраснел и, видимо желая поскорее выпутаться из ложного положения, в каком оказался, поспешно продолжал:

– Тем не менее, господа, вчера я узнал, что в столице в огромном числе распространяются листки, составленные в следующих выражениях…

Месье прочитал листовку, что, впрочем, было совершенно излишним: все и так либо имели при себе, либо прекрасно помнили бюллетень, который мы процитировали в начале главы.

Когда же прозвучали слова «Месье, брат короля, стоял во главе заговора», все члены Коммуны качнули головами.

Они то ли хотели сказать этим, что согласны с мнением, выраженным в бюллетене, то ли просто-напросто подтверждали, что им известно выдвинутое обвинение.

Месье продолжал:

– Не сомневаюсь, вы не ожидали от меня, что я снизойду до того, что стану оправдываться и доказывать, будто не совершал столь гнусного преступления, но во времена, когда самая нелепая клевета может представить лучших граждан врагами Революции, я, господа, счел своим долгом перед королем, перед вами, перед самим собой войти во все подробности, которые вы только что выслушали, с тем чтобы общественное мнение ни на миг не оставалось в неведении. Начиная с того дня, когда на втором заседании нотаблей я высказался по главнейшему вопросу, который еще разделял умы, я не перестаю верить, что совершается Великая Революция, что король в соответствии со своими устремлениями, добродетелями и верховным саном должен быть во главе ее, поскольку она не может быть полезной нации, не будучи полезной в равной степени монарху, наконец, что королевская власть должна быть опорой национальной свободы, а национальная свобода – основой королевской власти.

Хотя смысл фразы был весьма туманен, привычка рукоплескать определенным сочетаниям слов привела к тому, что и на сей раз прозвучали аплодисменты.

Ободренный Месье заговорил громче и обратился с уже несколько большей уверенностью к участникам заседания:

– Пусть назовут мне хотя бы один мой поступок, хотя бы одно мое выступление, отрицающие принципы, которые я только что выразил, и свидетельствующие, что, в каких бы обстоятельствах я ни оказывался, благо короля и народа не оставалось единственной целью моих помыслов и устремлений. До сих пор я имел право на то, чтобы мне верили. Я никогда не менял ни чувств, ни принципов и никогда не переменю!

Даже родясь романистом, мы все же на миг вторглись в область истории, представив путаную речь его королевского высочества во всей полноте. Неплохо, чтобы читатели романов знали, каким в тридцать пять лет был принц, даровавший нам в шестьдесят Хартию[120], украшенную четырнадцатой статьей.

Но, приведя речь его королевского высочества, мы не желаем быть несправедливы и к Байи, потому приводим и его ответ.

Байи сказал:

– Месье, для представителей парижской Коммуны большое счастье видеть у себя брата обожаемого короля – короля, возродившего французскую свободу. Вас, августейших братьев, объединяют одни и те же чувства. Месье явил себя первым гражданином королевства, голосуя за третье сословие во втором собрании нотаблей; он чуть ли не единственный с крайне немногочисленными друзьями народа стоял на этой позиции и прибавил достоинство разума ко всем прочим основаниям на уважение нации. Месье является начинателем гражданского равенства, и сегодня он дал новый пример тому, встав среди представителей Коммуны и желая, чтобы здесь судили о нем лишь по его патриотическим чувствам. Чувства эти были выражены в объяснениях, которые Месье соблаговолил представить нашему собранию. Принц идет навстречу общественному мнению, гражданин высоко ценит мнение своих сограждан, и я от имени нашего собрания приношу Месье дань уважения и благодарности за его чувства, за то, что он удостоил нас чести своим приходом, а главное, за то, что он так ценит уважение свободных людей.

И тогда, вне всяких сомнений поняв, что, несмотря на торжественную речь Байи о его поступке, поступок этот будет оценен неоднозначно, Месье отеческим тоном, который он принимал, когда тот мог пойти ему на пользу, сказал:

– Господа, долг, который я только что исполнил, был тягостен для добродетельного сердца, но я вознагражден чувствами, какие ваше собрание сейчас засвидетельствовало мне, и уста мои теперь должны разверзаться лишь для того, чтобы просить милости к тем, кто меня оскорбил.

Было очевидно, Месье не брал никаких обязательств и ни к чему не обязывал Коммуну. К кому он просил милости? Не к Фаврасу, поскольку никто не знал, виновен ли Фаврас, и притом Фаврас Месье не оскорблял.

Нет, Месье просил милости к анонимному автору обвиняющего листка, но автор не нуждался в милости, так как не был известен.

Историки так часто проходят, не обращая внимания, мимо оскорблений, бросаемых принцам, что нам, романистам, в таких случаях приходится делать их дело, рискуя даже тем, что целая глава романа окажется столь же скучна, как историческое сочинение.

Само собой разумеется, что, когда мы говорим о слепых историках и о скучных исторических сочинениях, всем понятно, какие историки и какие исторические сочинения имеются в виду.

Таким образом, Месье сам частично исполнил совет, который дал своему брату Людовику XVI.

Он отрекся от г-на де Фавраса и, как мы видели из похвал, которые расточал ему добродетельный Байи, вполне преуспел в этом смысле.

Что же касается Людовика XVI, он решился поклясться в верности Конституции.

В одно прекрасное утро пристав сообщил председательствовавшему в тот день на заседании Национального собрания г-ну Бюро де Пюзи – точно так же, как пристав Коммуны сообщил мэру о приходе Месье, – что король в сопровождении не то одного, не то двух министров и нескольких офицеров стучит в дверь Манежа, как совсем недавно стучал в дверь ратуши Месье.

Представители народа с изумлением переглянулись. Что собирался сказать им король, который уже давно разошелся с ними?

Было велено впустить Людовика XVI, и председательствующий уступил ему свое кресло.

На всякий случай зал взорвался приветственными возгласами. За исключением Петиона[121], Камила Демулена и Марата, во Франции все пока еще считали себя роялистами.

Оказывается, король испытывал потребность поздравить Национальное собрание с его трудами, он воздал хвалу мудрому разделению Франции на департаменты, но, главное, он не мог удержаться, чтобы не выразить переполнявшего его чувства горячей любви к Конституции.

Начало речи – не будем забывать, что ни один из народных представителей, будь он черный или белый, роялист или конституционалист, аристократ или патриот, не знал, куда поведет король, – так вот, начало речи вызвало некоторую тревогу, но уж зато конец ее – о, конец ее! – распалил чувства Национального собрания до энтузиазма.

Король не мог воспротивиться желанию выразить любовь к еще не родившейся крошке – Конституции 1791 года. А что было бы, если бы она уже увидела свет?

Ну тогда чувство короля к ней невозможно было бы назвать любовью, то был бы уже фанатизм.

Мы не приводим речь короля, в ней шесть страниц; достаточно того, что мы привели речь Месье, и хотя в ней всего одна страница, она тем не менее показалась нам чудовищно длинной.

Однако Национальному собранию Людовик XVI не показался чрезмерно многословным; слушая его, оно расчувствовалось и плакало.

Мы сказали, что Собрание плакало вовсе не в смысле метафоры: плакал Барнав, плакал Ламет, плакал Дюпор, плакал Мирабо, плакал Баррер; то был подлинный потоп.

Национальное собрание потеряло голову. Все его члены вскочили с мест, поднялись трибуны; каждый вскинул руку и поклялся в верности еще не существующей Конституции.

Король удалился, однако Национальное собрание не могло так просто расстаться с королем; оно выбежало за ним, устремилось все целиком следом, составило его кортеж, прибыло в Тюильри, и королева приняла его.

Нет, королева, суровая дочь Марии Терезии, не была в восторге; достойная сестра императора Леопольда, она не плакала; просто она представила депутатам нации сына.

– Господа, – сказала она, – я разделяю чувства короля, сердцем и душой я присоединяюсь к его выступлению, которое ему продиктовала любовь к народу. Вот мой сын. Я не забуду своевременно научить его следовать добродетелям лучшего из отцов, уважать общественные свободы, поддерживать законы, которым, надеюсь, он станет самой прочной опорой.

Надо было и впрямь испытывать подлинный энтузиазм, чтобы подобная речь не произвела воздействия ведра холодной воды, однако восторг Национального собрания уже дошел до степени белого каления. Прозвучало предложение немедля составить текст присяги; тут же, не сходя с места, она была сформулирована, и председатель Собрания первым произнес ее:

– Клянусь быть верным нации, закону и королю и всеми силами поддерживать Конституцию, принятую Национальным собранием и одобренную королем.

Все члены Национального собрания, за исключением одного, подняли вверх руку и в свой черед повторили:

– Клянусь!

Следующие десять дней после благословенного выступления короля, наполнившего радостью Национальное собрание и принесшего Парижу спокойствие, а Франции мир, прошли в празднествах, балах и иллюминациях. Отовсюду приходили сообщения о принятии присяги; ее приносили везде – на Гревской площади, в ратуше, в церквах, на улицах и площадях; повсюду воздвигались алтари Отечества, к ним приводили школьников, и школьники присягали, словно они были взрослыми людьми и понимали, что такое присяга.

Национальное собрание заказало Те Deum[122], на каковом присутствовало в полном составе, и там, у алтаря, перед лицом Господа, присяга была повторена еще раз.

Вот только король не явился в собор Парижской Богоматери, а следовательно, не поклялся.

Его отсутствие заметили, но все были полны такого ликования и такого доверия, что удовлетворились благовидной отговоркой, какой он соблаговолил объяснить свое отсутствие.

– Почему вы не были на Те Deum? Почему не присягнули у алтаря, как все? – с насмешкой поинтересовалась у него королева.

– Потому что я готов солгать, – отвечал он, – но не намерен становиться клятвопреступником.

Королева облегченно вздохнула.

До сих пор она, как все прочие, верила в искренность намерений короля.

Визит короля в Национальное собрание имел место 4 февраля 1790 года.

Тринадцать дней спустя, то есть в ночь с семнадцатого на восемнадцатое того же месяца, в отсутствие коменданта Шатле, испросившего и получившего в тот день отпуск для поездки в Суасон к умирающей матери, в тюрьму явился некий человек с приказом, подписанным начальником полиции, каковой приказ разрешал посетителю переговорить без свидетелей с г-ном де Фаврасом.

Мы не осмелимся утверждать, подлинным или фальшивым был этот приказ, но в любом случае заместитель коменданта, которого пришлось разбудить, дабы представить ему приказ, счел его подлинным и распорядился, несмотря на позднее ночное время, проводить посетителя в камеру г-на де Фавраса.

После чего, вполне доверяя бдительности надзирателей внутри тюрьмы и караульных вокруг нее, он отправился в постель, собираясь продолжить так некстати прерванный сон.

Посетитель же заявил, что, доставая из бумажника приказ, он выронил важную бумагу, взял фонарь и искал ее на полу, пока не убедился, что заместитель коменданта Шатле вернулся к себе в квартиру. После этого он сказал, что, вероятно, оставил бумагу дома на ночном столике, но, ежели ее все-таки найдут здесь, попросил отдать ему, когда он будет уходить.

Затем, передав фонарь тюремщику, он попросил провести его в камеру г-на де Фавраса.

Тюремщик открыл дверь, пропустил незнакомца, прошел сам и вновь запер ее.

При этом тюремщик с любопытством посматривал на своего спутника, словно ожидая, что вот-вот тот обратится к нему с каким-то важным известием.

Они спустились на двенадцать ступенек и оказались в подземном коридоре.

Тюремщик отпер, а затем запер еще одну дверь.

Незнакомец и его провожатый находились на площадке, им предстояло спуститься еще на один лестничный марш. Незнакомец устремил взгляд во тьму коридора и, удостоверившись, что там никого нет, спросил:

– Вы надзиратель Луи?

– Да, – ответил тюремщик.

– Брат из Американской ложи?

– Да.

– Неделю назад вас назначили на это место, чтобы вы выполнили некое задание?

– Да.

– Вы готовы выполнить его?

– Готов.

– Вы должны повиноваться некоему человеку?

– Да, присланному сюда.

– Как вы должны узнать его?

– По трем буквам, вышитым на пластроне.

– Этот человек – я, а вот буквы.

Посетитель поднял кружевное жабо и продемонстрировал вышитые на груди три буквы LPD, воздействие которых мы могли уже неоднократно наблюдать на протяжении этой истории.

– Мастер, я в вашем распоряжении, – произнес с поклоном тюремщик.

– Хорошо. Откройте мне камеру господина де Фавраса и будьте готовы исполнить то, что я вам скажу.

Надзиратель молча поклонился и пошел вперед, освещая дорогу. У низенькой двери он остановился и сообщил:

– Мы пришли.

Незнакомец кивнул; ключ со скрежетом дважды повернулся в замочной скважине, и дверь отворилась.

Тюремное начальство, применив к узнику самые суровые меры предосторожности, вплоть до того, что поместило его в каземат, находящийся на двадцать футов ниже поверхности земли, тем не менее приняло во внимание его положение в обществе. У него была чистая постель и белые простыни. Рядом с кроватью находился стол, заваленный множеством книг; там же лежали перья, бумага, стояла чернильница, видимо, чтобы писать защитительную речь.

Тут же стояла и лампа, сейчас погашенная.

В углу на другом столе поблескивали туалетные принадлежности, извлеченные из изящного несессера с гербом маркиза; к стене было приставлено зеркальце из того же несессера.

Г-н де Фаврас спал так крепко, что его не разбудили ни открывшаяся дверь, ни шум, произведенный приблизившимся к нему посетителем и тюремщиком, который поставил фонарь на стол рядом с лампой и по знаку незнакомца удалился.

Незнакомец несколько секунд с чувством глубокой грусти созерцал спящего, потом, вспомнив, очевидно, что время дорого, дотронулся до плеча узника, как ни жалко было ему тревожить его покой.

Узник вздрогнул и мгновенно повернулся, широко открыв глаза, как свойственно людям, которые засыпают, готовые к тому, что их могут разбудить дурной вестью.

– Успокойтесь, господин де Фаврас, – произнес незнакомец, – я – ваш друг.

Де Фаврас с секунду всматривался в ночного гостя с недоверием, которое легко объясняется удивлением, что какой-то друг сумел проникнуть к нему, упрятанному под землю на глубину восемнадцати, а то и двадцати футов.

Наконец, припомнив, кто стоит перед ним, он протянул:

– A-а, барон Дзанноне…

– Он самый, дорогой маркиз.

Фаврас, с улыбкой обведя взглядом камеру, указал барону на свободный от одежды табурет и предложил:

– Присядьте.

– Дорогой маркиз, – отвечал барон, – я пришел вам предложить одно дело, не требующее долгих переговоров, да к тому же мы не можем терять времени.

– Что же вы пришли мне предложить, дорогой барон? Надеюсь, не заем?

– Почему же?

– Да потому, что гарантии, которые я могу вам дать, представляются мне крайне сомнительными.

– Ну, для меня это вовсе не основание, маркиз, и я, напротив, был бы готов предложить вам миллион.

– Мне? – улыбнулся Фаврас.

– Да, вам. Но поскольку я сделал бы это на условиях, которых вы не примете, не стану даже говорить о нем.

– В таком случае, раз уж вы предупредили меня, что торопитесь, перейдем к делу, дорогой барон.

– Маркиз, вам известно, что завтра вы предстанете перед судом?

– Да, я слышал что-то в этом роде, – отвечал Фаврас.

– А вы знаете, что предстанете перед теми же судьями, которые оправдали Ожара и Безанваля?

– Да.

– И знаете, что оба они были оправданы только вследствие сильного давления двора?

– Да, – в третий раз подтвердил Фаврас, причем при всех трех ответах голос его звучал ровно и безучастно.

– И вы, разумеется, надеетесь, что двор сделает для вас то же, что сделал для ваших предшественников?

– Те, с кем я имел честь быть в сношениях в связи с предприятием, которое привело меня сюда, знают, что́ они должны сделать для меня. То, что нужно сделать, барон, будет сделано.

– Они уже все сделали, маркиз, и я могу сообщить вам, что именно.

Фаврас не выказал ни малейшего любопытства.

– Месье, – продолжал гость, – явился в ратушу и заявил, что едва знаком с вами, что в тысяча семьсот семьдесят втором году вы поступили в его швейцарскую гвардию, а в тысяча семьсот семьдесят пятом вышли из нее и после этого он с вами не встречался.

Фаврас кивнул, давая понять, что он понял.

– Король же не только больше не думает бежать, но четвертого числа помирился с Национальным собранием и присягнул Конституции.

Губы Фавраса тронула улыбка.

– Вы сомневаетесь? – поинтересовался барон.

– Я ничего не говорил, барон, – бросил Фаврас.

– Так что, как видите, маркиз, вам не приходится рассчитывать ни на Месье, ни на короля.

– Вы правы, барон.

– Итак, вы предстанете перед судьями…

– Вы уже имели честь сообщить мне об этом, барон.

– И будете приговорены…

– Вероятно.

– К смерти!

– Возможно.

Фаврас поклонился с видом человека, готового принять любой удар, каков бы он ни был.

– Но знаете ли вы, дорогой маркиз, к какой смерти? – задал вопрос барон.

– Дорогой барон, а что, существуют два рода смерти?

– Более того, с десяток: кол, четвертование, удавка, колесо, виселица, отсечение головы, верней, существовали до прошлой недели. А сегодня, как вы сказали, существует только один род: виселица!

– Виселица?

– Да. Национальное собрание, провозгласив равенство всех перед законом, сочло необходимым провозгласить и равенство перед смертью. Отныне и благородно– и низкорожденные уходят на тот свет через одну дверь: их вешают, маркиз!

– А-а, – протянул Фаврас.

– Ежели вас приговорят к смерти, вы будете повешены. Обстоятельство крайне печальное для дворянина, который, уверен, не страшится смерти, но питает омерзение к виселице.

– Барон, вы пришли лишь затем, чтобы сообщить мне эту приятную новость, или у вас есть сказать мне что-нибудь поинтереснее? – осведомился Фаврас.

– Я пришел сообщить вам, что все готово для вашего побега и что, если вы хотите, через десять минут вы покинете тюрьму, а через двадцать четыре часа Францию.

Фаврас на секунду задумался, причем видно было, что предложение, сделанное бароном, ничуть не взволновало его. Он спросил:

– Это предложение исходит от короля или от его королевского высочества?

– От меня, сударь.

Фаврас удивленно взглянул на барона:

– От вас, сударь? Но с какой стати?

– По причине интереса, какой я испытываю к вам, маркиз.

– Но что за интерес вы можете испытывать ко мне, сударь? – недоумевающе спросил Фаврас. – Вы и видели-то меня всего два раза.

– Достаточно однажды увидеть человека, дорогой маркиз, чтобы узнать его. Истинные дворяне редки, и я хочу сохранить одного из них не скажу для Франции, но для всего человечества.

– И другой причины у вас нет?

– Есть, сударь. Дав вам заем в два миллиона, снабдив вас деньгами, я дал вам средство слишком далеко зайти в заговоре и, следовательно, невольно повинен в вашей смерти.

Фаврас усмехнулся:

– Коль вы не совершили других преступлений, кроме этого, можете спать спокойно: я вас прощаю.

– Как! – воскликнул барон. – Вы отказываетесь бежать?

Фаврас пожал ему руку.

– От всего сердца благодарю вас, барон, – сказал он, – благодарю вас от имени моей жены и детей, но я отказываюсь.

– Видимо, маркиз, вы полагаете, что мы плохо подготовились, и боитесь, как бы неудачная попытка бегства не ухудшила ваше положение?

– Уверен, сударь, что вы человек предусмотрительный, я сказал бы даже, отважный, раз сами пришли с предложением бегства, но повторяю вам снова: я не хочу бежать.

– А, так вы страшитесь, сударь, что, вынужденно покинув Францию, оставите жену и детей в нищете. Я все предусмотрел, сударь, и могу предложить вам вот этот бумажник, в котором находится сто тысяч франков в кассовых билетах.

Фаврас с некоторым даже восхищением посмотрел на барона, но отрицательно покачал головой:

– Дело отнюдь не в этом, сударь. Вам вовсе не было бы нужды вручать мне этот бумажник, я положился бы на ваше слово и покинул бы Францию, если бы бегство входило в мои намерения. Но говорю вам еще раз: я принял решение и не намерен бежать.

После столь решительного отказа барон взглянул на г-на де Фавраса так, словно сомневался, в своем ли тот уме.

– Вас это удивляет, сударь, – с редкостной откровенностью начал Фаврас, – и вы, не решаясь спросить меня, ломаете голову, в чем причина столь странного решения идти до конца и принять, если понадобится, смерть, каковой бы она ни была.

– Не скрою, сударь, да.

– Ну что ж, скажу вам. Я, сударь, роялист, но не на манер тех, кто эмигрирует на чужбину или укрывается в Париже. Мои убеждения основываются не на корыстном расчете, для меня они, сударь, культ, вера, религия, а короли для меня – то же самое, что архиепископы и папы, то есть зримые представители этой религии. Если я совершу побег, все сочтут, что бежать мне помогли король или Месье, а раз так, значит они мои сообщники, и тогда получается, что и Месье, который публично отрекся от меня, и король, который притворяется, будто меня не знает, сделали все это зря. Религии, барон, гибнут, когда не оказывается больше мучеников ради них. Так вот, я поддержу свою религию, умерев за нее! То будет упрек, обращенный в прошлое, и предостережение на будущее.

– Но подумайте, маркиз, какая вас ждет смерть!

– Чем позорнее будет смерть, тем ценней будет жертва. Христос умер на кресте между двумя разбойниками.

– Я, сударь, понял бы вас, если бы ваша смерть имела для королевской власти то же значение, что для всего мира имела смерть Христа. Но грехи королей, маркиз, таковы, что, боюсь, искупить их не хватит крови не только одного дворянина, но и крови короля.

– Да будет то, что угодно Господу, барон. И все-таки в наше время нерешительности и колебаний, когда столько людей не исполняют долг, я умру утешенный, что свой я исполнил.

– Вот уж нет, сударь! – с некоторым раздражением воскликнул барон. – Вы умрете всего-навсего с чувством сожаления о бесполезности своей смерти!

– Когда безоружный солдат отказывается бежать, когда, не страшась смерти, он ждет врага и когда умирает, он прекрасно понимает, что смерть его бесполезна; он просто говорит себе, что бежать – позорно, и предпочитает умереть.

– Сударь, я не признаю себя побежденным, – сказал барон.

Он вытащил часы: было три ночи.

– У нас есть еще час, – объявил он. – Я сажусь за стол и ровно полчаса читаю, а вы в это время подумайте. Через полчаса вы дадите мне окончательный ответ.

Придвинув к столу стул, он сел спиной к узнику, раскрыл книгу и углубился в чтение.

– Спокойной ночи, сударь, – бросил ему Фаврас.

И он отвернулся к стене, надо полагать, чтобы подумать, ни на что не отвлекаясь.

Барон, оказавшись куда менее терпеливым, чем узник, раза три извлекал часы из кармана камзола. Когда полчаса прошли, он встал и подошел к кровати.

Однако ждал он напрасно: Фаврас не поворачивался.

Тогда барон наклонился к нему и по спокойному, ровному дыханию понял, что узник спит.

– Ну что ж, – вполголоса произнес он, – я потерпел поражение, но приговор еще не произнесен. Быть может, он еще передумает…

И, не желая будить несчастного, которого через несколько дней ждал самый долгий и самый глубокий сон, барон взял перо и написал на чистом листке бумаги:

Когда будет вынесен приговор, когда г-на де Фавраса приговорят к смерти и у него не будет более надежды ни на судей, ни на Месье, ни на короля, тогда, если он изменит мнение, ему будет достаточно позвать надзирателя Луи и сказать ему: «Я согласен бежать», и тотчас будет найдено средство устроить ему побег.

Когда г-на де Фавраса повезут в телеге, когда г-н де Фаврас будет совершать предсмертное покаяние перед собором Парижской Богоматери, когда г-н де Фаврас, босой, со связанными руками, пойдет по той короткой дороге, что ведет от ступеней ратуши, где ему будет вынесен смертный приговор, к Гревской площади, где воздвигнута виселица, ему будет достаточно громко произнести: «Я хочу, чтобы меня спасли!» – и он будет спасен.

Калиостро

Отложив перо, посетитель взял фонарь, вновь приблизился к узнику, проверяя, не проснулся ли он, но, убедившись, что Фаврас продолжает спать, направился, правда неоднократно оборачиваясь, к двери камеры, за которой с безучастным спокойствием адептов, готовых пожертвовать всем ради торжества своего великого дела, коему они посвятили себя, недвижимо стоял надзиратель Луи.

– Что я должен делать, мастер? – осведомился он.

– Оставаться в тюрьме и исполнять все, что прикажет господин де Фаврас.

Тюремщик поклонился, взял из рук Калиостро фонарь и с почтительным видом пошел впереди, словно лакей, освещающий дорогу господину.

В тот же день, в час пополудни, секретарь Шатле в сопровождении четырех вооруженных людей явился в тюрьму к г-ну де Фаврасу и объявил, что ему придется предстать перед судом.

Ночью г-на де Фавраса предупредил об этом Калиостро, а около девяти утра – помощник коменданта Шатле.

Слушание показаний началось в половине десятого утра и к трем часам пополудни все еще продолжалось.

С девяти утра залу заполнили любопытные: они теснились, желая поглазеть на человека, которому вскоре будет вынесен приговор.

Мы говорим – вынесен приговор, ибо никто не сомневался, что обвиняемый будет осужден.

В политических заговорах бывают замешаны несчастные, которые заранее обречены; все чувствуют, что без искупительной жертвы не обойтись, и такие бедняги словно самой судьбой предназначены на эту роль.

В зале на возвышении разместились в кругу сорок судей; председатель сидел под балдахином; позади него висела картина с изображением распятого Христа, а на противоположной стене, перед ним, – портрет короля.

Две цепи гренадеров национальной гвардии были выстроены снаружи и внутри залы суда; четверо часовых охраняли дверь.

В три часа пятнадцать минут судьи приказали привести обвиняемых.

Отряд из двенадцати гренадеров, которые, приставив ружья к ноге, ожидали этого приказа, удалился.

И сразу же все головы, даже головы судей, обратились к двери, в которую должен был войти г-н де Фаврас.

Спустя примерно десять минут все снова увидели четверых гренадеров.

За ними шагал маркиз де Фаврас.

Следом шли остальные восемь гренадеров.

При появлении узника установилась такая тишина, какая наступает, когда двум тысячам человек, сгрудившимся вместе, предстает наконец некий предмет или человек, приковывающий к себе всеобщее внимание.

Лицо маркиза дышало отменным спокойствием; он был одет с величайшим тщанием; на нем был вышитый сюртук из светло-серого шелка, белый атласный камзол, кюлоты той же ткани, что и камзол, шелковые чужи, башмаки с пряжками и орден Святого Людовика в бутоньерке.

Причесан он был с особым щегольством, напудрен белоснежной пудрой, и «ни один волосок не выбивался из его прически», как сообщают оба Друга свободы в своей «Истории революции».

На то короткое время, которое понадобилось г-ну де Фаврасу, чтобы дойти от двери до скамьи подсудимых, все в зале затаили дыхание.

С появления обвиняемого прошло несколько секунд, прежде чем председательствующий обратил к нему первые слова.

Затем, с обычным для судей жестом, призывающим к тишине, что в данном случае было излишне, он взволнованным голосом спросил:

– Кто вы?

– Узник, преданный суду, – с величайшим хладнокровием отвечал Фаврас.

– Как ваше имя?

– Тома Маи, маркиз де Фаврас.

– Откуда вы родом?

– Из Блуа.

– В каком чине состоите?

– Полковник королевской службы.

– Где проживаете?

– На Королевской площади, дом двадцать один.

– Ваш возраст?

– Мне сорок шесть лет.

– Садитесь.

Маркиз повиновался.

Только теперь присутствующие перевели дух; в воздухе повеяло каким-то грозным дуновением – то было дыхание мести.

Подсудимый прекрасно сознавал это; он огляделся вокруг: все глаза горели ненавистью, все кулаки угрожали; ясно было, что жертва необходима народу, из рук которого только что вырвали Ожара и Безанваля и который что ни день громогласно требовал вздернуть принца де Ламбеска или хотя бы его чучело.

Посреди всех этих возбужденных физиономий с горящими глазами подсудимый узнал спокойное лицо и дружелюбный взгляд своего ночного посетителя.

Поздоровавшись с ним незаметным кивком, маркиз продолжал осмотр зала.

– Обвиняемый, – произнес председательствующий, – приготовьтесь отвечать.

Фаврас поклонился.

– Я к вашим услугам, господин председательствующий, – отозвался он.

И начался второй допрос; подсудимый выдержал его с тем же спокойствием, что и первый.

Затем настал черед свидетелей обвинения.

Фаврас, отказавшийся спасти свою жизнь бегством, хотел спасти себя в ходе судебного разбирательства; он выставил в свою защиту четырнадцать свидетелей.

Когда выслушали свидетелей обвинения, он ожидал, что теперь появятся его свидетели, но тут председательствующий объявил:

– Господа, прения окончены.

– Простите, сударь, – со своей обычной учтивостью произнес Фаврас, – вы кое о чем позабыли, правда это сущий пустяк: вы забыли вызвать четырнадцать свидетелей, показывающих в мою пользу.

– Суд решил не выслушивать их, – отвечал председательствующий.

По лицу подсудимого словно прошла тень; потом глаза его сверкнули.

– Я полагал, что меня судит парижский суд, – произнес он, – но я заблуждался: очевидно, мною занялась испанская инквизиция!

– Увести обвиняемого, – приказал председательствующий.

Фавраса увели обратно в тюрьму.

Его невозмутимость, изысканные манеры и мужество произвели некоторое впечатление на непредубежденных зрителей.

Но таких, правду сказать, было не много. Уход Фавраса сопровождали крики, угрозы, свист.

– Нет пощады! Нет пощады! – кричали вслед ему пятьсот голосов.

Эти вопли преследовали его и тогда, когда за ним уже затворились ворота тюрьмы.

И узник прошептал, обращаясь к самому себе:

– Вот что значит участвовать в заговоре принцев!

Едва увели подсудимого, судьи начали совещаться.

Фаврас лег спать в то же время, что и всегда.

Около часу ночи в тюрьму к нему пришел человек, который его разбудил.

Это был тюремный смотритель Луи.

Предлогом для его появления послужила бутылка бордо, которой узник вовсе не заказывал.

– Господин маркиз, – сказал сторож, – судьи сейчас выносят вам приговор.

– Друг мой, – возразил маркиз де Фаврас, – ради этого не стоило меня будить.

– Нет, господин маркиз, я разбудил вас, чтобы спросить, не желаете ли вы что-либо сказать человеку, приходившему к вам прошлой ночью?

– Нет.

– Подумайте, господин маркиз, после того как приговор будет вынесен, с вас больше не спустят глаз, и то лицо, как бы могущественно оно ни было, при всем желании ничего не сможет для вас сделать.

– Благодарю, друг мой, – сказал Фаврас, – но мне не о чем его просить ни теперь, ни потом.

– В таком случае, – отвечал смотритель, – я сожалею, что нарушил ваш сон, но вас все равно разбудят через час.

– И ты полагаешь, – улыбнулся Фаврас, – что мне уже не стоит засыпать?

– Вам виднее, сударь, – сказал тюремщик, – это ваше дело.

В самом деле, наверху послышался сильный шум: двери открывались и закрывались, по полу стучали ружейные приклады.

– Так-так, – усмехнулся Фаврас. – И весь этот шум из-за меня?

– Это идут к вам читать приговор, господин маркиз.

– Проклятие! Проследите, чтобы господин секретарь суда дал мне время натянуть штаны.

Смотритель в самом деле вышел и запер за собой дверь.

Тем временем г-н де Фаврас надел шелковые чулки, башмаки с пряжками и кюлоты.

Когда он завершал свой туалет, дверь снова приотворилась.

Узник не счел уместным распахивать ее самому и стал ждать. Он был воистину хорош собой: голова откинута назад, волосы разметались, кружевное жабо распахнуто на груди.

В тот миг, когда вошел секретарь суда, он расправлял на плечах воротник сорочки.

– Как видите, сударь, – обратился он к секретарю, – я ждал вас в полном боевом снаряжении.

И он провел рукой по обнаженной шее, открытой как аристократическому клинку, так и простонародной удавке.

– Говорите, сударь, – продолжал он, – я слушаю вас.

Секретарь прочел, вернее, пролепетал приговор.

Маркиз приговаривался к смертной казни: ему предстояло принести публичное покаяние перед собором Парижской Богоматери, а затем быть повешенным на Гревской площади.

Фаврас выслушал весь приговор с величайшим хладнокровием, не нахмурив бровей даже при слове «повешенным», столь оскорбительном для дворянских ушей.

И только после минутного молчания, глядя в лицо секретарю, он произнес:

– О сударь, мне жаль вас, коль скоро вы принуждены осудить человека на основании таких улик!

Секретарь, увильнув от ответа, промямлил:

– Вы знаете, сударь, что теперь вы можете почерпнуть утешение лишь в религии.

– Вы заблуждаетесь, сударь, – возразил осужденный, – мне остаются еще утешения, которые я черпаю в собственной совести.

И г-н де Фаврас отвесил поклон секретарю, который, исполнив возложенные на него обязанности, удалился.

Однако в дверях он задержался.

– Угодно ли вам, чтобы я прислал вам исповедника? – спросил он у осужденного.

– Исповедника, назначенного моими убийцами? Нет, сударь, он был бы мне подозрителен. Я готов вверить вам свою жизнь, но вечное спасение оставляю за собой… Пригласите ко мне кюре из церкви Святого Павла.

Спустя два часа приглашенный им почтенный священнослужитель явился к узнику.

Эти два часа прошли с пользой для дела.

Вслед за секретарем явились два человека с хмурыми лицами, в одежде, напоминающей о виселице.

Фаврас понял, что имеет дело с вестниками смерти, с авангардом палача.

– Следуйте за нами, – сказал один из вошедших.

Фаврас поклонился в знак согласия.

Затем, указав рукой на оставшиеся предметы своего туалета, сложенные на стуле, спросил:

– Вы дадите мне время одеться?

– Одевайтесь, – был ответ.

Тогда Фаврас приблизился к столу, на котором были разложены вещицы из его несессера, и, глядя в маленькое зеркальце, висевшее на стене, застегнул воротник сорочки, расправил как положено складки жабо и завязал галстук на самый что ни на есть аристократический манер.

Затем он надел камзол и сюртук.

– Брать шляпу, господа? – спросил узник.

– Не стоит трудиться, – отвечал тот из двоих, что обращался к нему прежде.

Тот, который все время молчал, посмотрел на Фавраса так пристально, что это привлекло внимание маркиза.

Ему даже показалось, что человек этот незаметно подает ему глазами какой-то знак.

Но знак этот был столь краток, что г-н де Фаврас остался в сомнении.

Впрочем, что мог сказать ему этот человек?

Итак, маркиз не обратил на это никакого внимания и, дружески махнув рукой смотрителю Луи, сказал:

– Ну, господа, идите вперед, я за вами.

В дверях ждал пристав.

Первым пошел он, за ним Фаврас, два мрачных человека шагали сзади.

Зловещее шествие направлялось в первый этаж.

В узком проходе между двух дверей ждал отряд национальной гвардии.

Здесь пристав, чувствуя поддержку, обратился к осужденному:

– Сударь, отдайте ваш орден Святого Людовика.

– Я полагал, что приговорен к смерти, а не к разжалованию, – возразил Фаврас.

– Таков приказ, сударь, – ответствовал пристав.

Фаврас снял орден и, не желая передавать его этому блюстителю правосудия, вручил его старшему сержанту, командовавшему отрядом национальной гвардии.

– Хорошо, – изрек пристав, не настаивая на том, чтобы орден был отдан ему лично, – теперь следуйте за мной.

Поднявшись на два десятка ступеней, они остановились перед дубовой дверью, сверху донизу окованной железом; при взгляде на такие двери осужденные чувствуют, как смертный холод пробегает по их жилам; такие двери, две или три, обычно ведут в усыпальницу, и человек, не зная, что за ними кроется, догадывается, что там его ждет нечто ужасное.

Дверь отворилась.

Г-ну де Фаврасу не дали даже времени войти: его просто втолкнули.

Потом дверь внезапно затворилась, словно ее захлопнула железная рука.

Фаврас очутился в пыточной камере.

– Однако, господа, – слегка побледнев, заметил он, – когда человека приводят в такие места, черт побери, следует предупредить его заранее!

Не успел он договорить, как двое, шедшие за ним по пятам, бросились на него, сорвали с него сюртук и жилет, развязали столь живописно повязанный галстук и стянули ему руки за спиной.

Однако, исполняя свою службу наравне с товарищем, тот из истязателей, который прежде, как показалось маркизу, подал ему знак, шепнул ему на ухо:

– Хотите, чтобы вас спасли? Еще не поздно!

Это предложение вызвало на губах у Фавраса улыбку: он вспомнил, сколь высока его миссия.

И тихонько покачал головой.

Дыба уже ждала осужденного. Его растянули на этой дыбе.

Истязатель приблизился к нему с фартуком, полным дубовых клиньев; в руках у него был железный молоток.

Фаврас сам протянул этому человеку свою стройную ногу в башмаке с красным каблуком и в шелковом чулке.

Но тут пристав поднял руку.

– Достаточно, – сказал он, – суд милосердно избавляет осужденного от пытки.

– Ну что ж, – отозвался Фаврас, – похоже, что суд боится, как бы я не заговорил; тем не менее благодарю. На виселицу я пойду здоровыми ногами, а это не пустяк. Теперь, господа, как понимаете, я в вашем распоряжении.

– Вам надлежит пробыть час в этой зале, – заявил пристав.

– Невелико удовольствие, зато любопытно, – откликнулся Фаврас.

И он принялся прохаживаться по пыточной камере, одно за другим осматривая отвратительные орудия, похожие на огромных железных пауков и гигантских скорпионов.

Чувствовалось, что по приказу рокового голоса, когда настанет миг, все это оживет, задвижется и жестоко вопьется в тело жертвы.

Здесь были орудия всех видов и всех эпох, от Филиппа Августа до Людовика XVI: и крючья, которыми раздирали на куски евреев в XIII веке; и колеса, на которых в XVII веке дробили кости протестантам.

Фаврас постоял перед каждым экспонатом, осведомился о названии каждого орудия.

В конце концов такое хладнокровие удивило даже истязателей, а этих людей, как известно, нелегко удивить.

– Зачем вы задаете все эти вопросы? – спросил у Фавраса один из них.

Тот окинул его насмешливым взглядом, как это умеют знатные люди.

– Сударь, – отвечал он, – возможно, что на пути, который мне предстоит, я повстречаю Сатану и, чтобы войти с ним в дружбу, не премину описать ему машины, коих он не знает, чтобы ему сподручнее было мучить грешников в аду.

Едва узник окончил осмотр, как на башенных часах Шатле пробило пять.

С тех пор как маркиз покинул одиночную камеру, прошло два часа.

Его отвели назад.

Там его ждал кюре церкви Святого Павла.

Как видим, два часа ожидания не прошли для узника даром: едва ли что-либо могло лучше примирить его с мыслью о смерти, чем созерцание машин, которые он осмотрел.

Завидя его, кюре раскрыл ему объятия.

– Простите, отец мой, – сказал ему Фаврас, – но я могу открыть вам лишь сердце: эти господа позаботились о том, чтобы только оно распахнулось вам навстречу.

И он кивнул на свои руки, связанные за спиной.

– Нельзя ли, – спросил священник, – развязать осужденному руки на то время, что он будет со мной?

– Это не в нашей власти, – отвечал пристав.

– Отец мой, – сказал Фаврас, – спросите их, нельзя ли связать мне руки не сзади, а спереди, хотя бы на то время, пока я буду держать свечу и произносить слова покаяния.

Двое подручных взглянули на пристава, тот кивком головы дал понять, что не усматривает в этой просьбе ничего неподобающего, и маркизу оказали снисхождение, о котором он просил.

Затем его оставили наедине со священником.

Никому не ведомо, что произошло во время этого последнего свидания вельможи со священнослужителем. Смягчилось ли перед святостью религии сердце Фавраса, устоявшее перед могуществом правосудия?

И когда иной мир, в который он готов был отойти, предложил ему свое утешение, увлажнила ли его глаза, иссушенные иронией, одна из тех слез, которые скопились у него на сердце и искали себе выхода, чтобы излиться на то, что он любил и покидал в этом мире? Те, кто в три часа пополудни вошли к нему в камеру, не могли этого узнать: он предстал им, улыбаясь, глаза его были сухи, а сердце твердо.

Ему сообщили, что для него настало время умереть.

– Простите, господа, – сказал он, – но это вы заставили меня ждать.

Он был уже без сюртука и без камзола, руки у него были связаны; с него сняли чулки и башмаки, а поверх одежды натянули белую рубаху.

Затем на грудь ему повесили табличку с надписью:

Злоумышлял против государства.

У ворот Шатле его ожидала двухколесная повозка, окруженная многочисленной стражей.

В повозке горел факел.

Заметив осужденного, толпа разразилась рукоплесканиями.

Приговор был известен с шести часов утра, и толпа полагала, что от приговора до казни прошло чересчур много времени.

Зеваки бегали по улицам и клянчили у прохожих на выпивку.

– А по какому это случаю? – спрашивали прохожие.

– По случаю казни господина де Фавраса, – объясняли безжалостные попрошайки.

Фаврас твердым шагом взошел на повозку; он сел рядом с тем местом, где был укреплен факел, понимая, что факел приготовлен в расчете на него.

Затем поднялся кюре церкви Святого Павла и сел по левую руку от него.

Последним поднялся палач, усевшийся сзади.

Это был тот самый человек с печальным и ласковым взглядом, которого мы видели во дворе Бисетра во время испытания машины г-на Гильотена.

Мы видели его, видим теперь и будем еще иметь случай его видеть. Это истинный герой эпохи, в которую мы вступаем.

Перед тем как сесть, палач набросил на шею де Фавраса веревку, на которой того должны были повесить.

Ее конец он оставил у себя в руке.

В тот миг, когда повозка тронулась с места, в толпе произошло движение. Фаврас невольно обратил взгляд в ту сторону.

Он увидел людей, которые толкались, желая протиснуться в первый ряд, поближе к дороге, по которой он проедет.

Внезапно он непроизвольно содрогнулся: впереди группы из пяти-шести человек, пробившихся сквозь толпу, он узнал своего ночного посетителя, который сказал ему, что будет рядом с ним до последнего мгновения, – теперь этот человек был одет рыночным грузчиком.

Осужденный кивнул ему – то был простой знак признательности, не подразумевавший ничего больше.

Повозка без остановок покатила далее до самого собора Парижской Богоматери.

Центральная дверь была распахнута; видно было, как в глубине сумрачной церкви сияет главный алтарь, весь в горящих свечах.

Зевак сбежалось столько, что повозка то и дело вынуждена была останавливаться и вновь приходила в движение лишь после того, как страже удавалось расчистить путь, который то и дело перекрывали волны народа, перехлестывавшие через зыбкую плотину, возводимую для защиты от них.

Здесь, на площади перед папертью, ценой борьбы страже удалось расчистить место.

– Сударь, вам надлежит спуститься и принести публичное покаяние, – сказал палач.

Фаврас молча повиновался.

Первым с повозки спустился священник, за ним осужденный, следом палач, по-прежнему державший в руке конец веревки.

Руки маркиза были связаны в запястьях, так что кисти оставались свободны.

В правую руку ему вставили факел, в левую вложили приговор.

Осужденный приблизился к паперти и стал на колени.

В первом ряду окружавших его людей он заметил того самого грузчика и его товарищей, которых видел на выезде из Шатле.

Казалось, такое упорство тронуло его, но из уст его не вырвалось ни единого призывного слова.

Секретарь Шатле поджидал его.

– Читайте, сударь, – сказал он во всеуслышание. Потом, понизив голос, добавил: – Господин маркиз, известно ли вам, что, ежели вы хотите, чтобы вас спасли, вам стоит только слово сказать?

Осужденный, не отвечая, начал читать.

Читал он громким голосом, и ничто в звучании этого голоса не выдавало ни малейшего волнения; дочитав, он обратился к окружавшей его толпе.

– Готовый предстать перед Господом, – сказал осужденный, – я прощаю людям, которые наперекор своей совести обвинили меня в преступных умыслах. Я любил своего короля и умру, не изменив этому чувству; надеюсь, что моему примеру последует горстка благородных сердцем людей. Народ громкими криками требует моей смерти, ему нужна жертва – быть по сему! Пускай лучше выбор судьбы падет на меня, чем на другого, менее твердого духом, кого близость незаслуженной казни повергнет в отчаяние. Итак, если от меня не требуется более ничего, сверх того, что уже было сделано, продолжим наш путь, господа.

И повозка поехала дальше.

От паперти собора Парижской Богоматери до Гревской площади путь недалек, однако повозка преодолела его более чем за час.

Прибыв на место, Фаврас осведомился:

– Господа, нельзя ли мне на минуту подняться в ратушу?

– Вы желаете дать показания, сын мой? – поспешно спросил священник.

– Нет, отец мой, но я хотел бы продиктовать свое завещание; я слыхал, что осужденному, коль скоро он был арестован неожиданно, никогда не отказывают в этой последней милости и дозволяют оставить завещание.

Повозка, вместо того чтобы покатить прямо к виселице, направилась к ратуше.

В толпе поднялся невообразимый шум.

– Он будет давать показания! Он будет давать показания! – слышалось со всех сторон.

При этих криках красивый молодой человек, одетый, как аббат, в черное с головы до ног, стоявший на тумбе на углу набережной Пельтье, явственно побледнел.

– Да не бойтесь вы, ваша светлость, граф Луи, – произнес рядом с ним насмешливый голос, – осужденный ни слова не проронит о том, что делалось на Королевской площади.

Молодой человек, одетый в черное, поспешно обернулся: обращенные к нему слова были произнесены каким-то грузчиком, лица которого он не сумел разглядеть, потому что тот низко надвинул шляпу на глаза, прежде чем кончил фразу.

Впрочем, если у молодого красавца и оставались некоторые опасения, то вскоре они развеялись.

Взойдя на крыльцо ратуши, Фаврас сделал знак, что хочет говорить.

В тот же миг крики стихли, словно налетевший порыв западного ветра унес их с собой.

– Господа, – произнес Фаврас, – я слышу, как вокруг меня твердят, будто я направился в ратушу для того, чтобы сделать какие-то разоблачения, – ничего подобного; а если среди вас, что вполне вероятно, есть человек, который может опасаться каких бы то ни было разоблачений с моей стороны, пускай он успокоится: я поднимусь в ратушу только затем, чтобы продиктовать завещание.

И он твердой поступью вступил под темные своды, поднялся по лестнице, вошел в помещение, в которое обыкновенно приводили осужденных, оно так и называлось: «Камера разоблачений».

Там ждали трое мужчин, одетых в черное, и среди них г-н де Фаврас узнал того секретаря, что заговорил с ним на паперти собора Парижской Богоматери.

Затем осужденный, который не мог писать, поскольку у него были связаны руки, начал диктовать свое завещание.

О завещании Людовика XVI много было разговоров, потому что о королевских завещаниях вообще много говорят. Завещание г-на де Фавраса находится в нашем распоряжении, и нам остается только сказать читателям: «Читайте и сравнивайте».

Продиктовав завещание, г-н де Фаврас попросил, чтобы ему дали его прочесть и подписать.

Ему развязали руки; он прочел завещание, исправил три орфографические ошибки, допущенные секретарем, и внизу каждого листа расписался: «Маи де Фаврас».

Затем он протянул руки палачу, который вновь их связал; во все время палач не отлучался от него ни на шаг.

Между тем составление завещания заняло более двух часов; ожидавший с утра народ начал терять терпение: немало добрых людей явилось на площадь натощак, надеясь позавтракать после казни, но до сих пор им так и не удалось перекусить.

И теперь в толпе поднялся ропот, тот грозный, наводящий ужас ропот, который уже слышался ранее на этой самой площади в день, когда убили Делоне, повесили Фулона и зарезали Бертье.

Вдобавок в народе распространилось мнение, что маркизу дали убежать через заднюю дверь.

По такому случаю кое-кто уже предлагал вместо Фавраса повесить муниципальных чиновников и сровнять с землей ратушу.

По счастью, около девяти вечера осужденный вновь появился перед толпой. Солдатам, построенным цепью, раздали факелы; все окна на площади были освещены, одна только виселица тонула в таинственной и ужасной темноте.

Появление осужденного приветствовали дружные крики; пятьдесят тысяч людей, заполнивших площадь, пришли в движение.

Теперь уже все были уверены в том, что он не сбежал и не сбежит.

Фаврас огляделся по сторонам.

Потом, обращаясь сам к себе с присущей ему иронической улыбкой, прошептал:

– Ни одной кареты… До чего же забывчива знать! Да, с графом де Горном они обошлись любезнее, чем со мной.

– Потому что граф де Горн был убийца, а ты – невинный мученик, – возразил чей-то голос.

Фаврас обернулся и узнал грузчика, которого уже дважды встречал на своем пути.

– Прощайте, сударь, – сказал ему Фаврас, – надеюсь, если понадобится, вы дадите обо мне правдивые сведения.

Затем он твердой поступью спустился по ступеням и пошел к эшафоту.

Когда он поставил ногу на первую перекладину виселицы, чей-то голос вскричал:

– Попляши, маркиз!

Веским и звучным голосом осужденный ответил:

– Граждане, я умираю без вины; молите за меня Господа!

На четвертой перекладине он снова остановился и таким же твердым, звонким голосом, что прежде, повторил:

– Граждане, прошу вас, укрепите меня своими молитвами. Я умираю без вины!

На восьмой перекладине, которая была последней, – с нее он должен был упасть вниз – осужденный воззвал в третий раз:

– Граждане, я умираю без вины; молите за меня Господа!

– И все-таки вы не хотите, чтобы вас спасли? – спросил его один из двух подручных палача, поднимавшийся по лесенке рядом с ним.

– Благодарю вас, друг мой, – отвечал Фаврас. – Бог воздаст вам за ваши добрые намерения!

Затем он поднял голову и обратился к палачу, который, казалось, ждал приказа, вместо того чтобы приказывать самому.

– Исполняйте свой долг, – сказал он.

Едва он вымолвил эти слова, как палач столкнул его, и тело, покачиваясь, повисло в пустоте.

При виде этого Гревская площадь заволновалась, несколько любителей захлопали в ладоши и завопили «бис», словно после куплета в водевиле или большой арии в опере; тем временем молодой человек, одетый в черное, соскользнул с тумбы, на которой стоял, протиснулся сквозь толпу и на углу у Нового моста проворно вскочил в экипаж без герба и без ливрейных лакеев, крикнув кучеру:

– В Люксембургский дворец, во весь опор!

Карета рванула с места.

И в самом деле, прибытия этой кареты с нетерпением ожидали три человека.

Эти трое были его королевское высочество граф Прованский и двое его приближенных, коих мы уже называли по имени в нашем повествовании, а сейчас воздержимся от упоминания их имен.

Они ожидали его с тем бо́льшим нетерпением, что еще в два часа собирались приступить к трапезе, а между тем вследствие беспокойства так и не сели за стол.

Повар был в полном отчаянии: он уже в третий раз принимался стряпать обед, и этот обед должен был поспеть через десять минут, а через пятнадцать он уже никуда бы не годился.

И в этот-то миг крайнего нетерпения во дворе наконец послышался стук подъехавшей кареты.

Граф Прованский бросился к окну, но увидал только какую-то тень, скользнувшую с последней ступеньки каретной подножки на первую ступеньку дворцового крыльца.

Поэтому он покинул окно и устремился к двери, но не успел будущий король Франции, стеснявшийся бежать во всю прыть, добраться до двери, как она отворилась, впустив молодого человека, одетого в черное.

– Ваше высочество, все кончено, – сказал он, – господин де Фаврас умер, не проронив ни слова.

– Значит, мы можем спокойно сесть за стол, дорогой Луи.

– Да, монсеньор… Готов поклясться, это был достойный дворянин!

– Я согласен с вами, дорогой, – изрек его королевское высочество, – и на десерт мы выпьем за него по стаканчику самого благородного вина. К столу, господа!

Тут обе створки двери распахнулись, и блистательные сотрапезники перешли из гостиной в столовую.

Спустя несколько дней после казни, о которой мы вам рассказали во всех подробностях, чтобы дать читателям ясное представление о том, какой благодарности от королей и принцев могут ожидать те, кто жертвует ради них жизнью, по улице Сен-Клод медленно ехал на сером в яблоках скакуне какой-то человек.

Медлительность эту нельзя было приписать ни усталости всадника, ни бессилию коня: и тот и другой проделали нетрудный путь, что было очевидно, поскольку пена на губах коня выступила не оттого, что всадник горячил его сверх меры, а оттого, что он упорно сдерживал аллюр животного. Что до всадника, который принадлежал к знати – это было заметно с первого взгляда, – то весь его наряд, отменно чистый, свидетельствовал о том, что наездник постарался предохранить свое платье от дорожной грязи.

Заметно было, что всадник поглощен какой-то глубокой мыслью; кроме того, судя по всему, ему следовало прибыть к цели своего путешествия не ранее определенного часа, который еще не наступил.

То был человек лет сорока, крайне некрасивый, но с внешностью весьма примечательной: голова слишком крупная, одутловатые щеки, лицо изрыто оспой, легко покрывающееся румянцем при волнении, глаза, способные метать молнии, губы, привычные кривиться в разящем сарказме, – так выглядел этот человек, по которому сразу было заметно, что ему уготована выдающаяся роль и что ему предстоит возбудить громкие толки.

Однако весь его облик был словно подернут дымкой одного из тех телесных недугов, против которых бессильны самые неукротимые характеры: цвет лица у него был темный, землистый, глаза утомленные, красные, щеки отвислые; в нем заметна была намечавшаяся неуклюжесть и нездоровая тучность: такое впечатление производил этот человек, которого мы сейчас вывели на сцену перед нашими читателями.

Добравшись до начала улицы, он без колебаний въехал в ворота, ведущие во двор перед замком, исследуя взглядом дальние углы этого двора.

Справа, в тупичке между двумя строениями, его ждал другой человек.

Он подал всаднику знак приблизиться.

За спиной поджидавшего человека были распахнуты ворота; тот вошел в ворота, всадник последовал за ним и очутился во втором дворе.

Там человек остановился; он был одет в черные кафтан, кюлоты и жилет; оглянувшись по сторонам и убедившись, что во дворе в самом деле нет ни души, он приблизился к всаднику, держа шляпу в руке.

Всадник словно подался навстречу ему; нагнувшись к шее коня, он вполголоса спросил:

– Господин Вебер?

– Его сиятельство граф де Мирабо? – отозвался тот.

– Он самый, – отвечал всадник.

И с легкостью, которой трудно было от него ожидать, он спешился.

– Входите, – поспешно сказал Вебер, – и соблаговолите секунду подождать, я сам отведу лошадь в конюшню.

Одновременно он отворил дверь в гостиную, окна и вторая дверь которой выходили в парк.

Мирабо вышел в гостиную и употребил те несколько мгновений, на которые его покинул Вебер, чтобы расстегнуть кожаные ботфорты, под которыми обнаружились ослепительные шелковые чулки и безукоризненные лаковые башмаки.

Вебер вернулся, как и обещал, очень скоро.

– Идите, ваше сиятельство, – сказал он, – королева ждет вас.

– Королева ждет меня! – откликнулся Мирабо. – Неужто я, несчастный, заставил себя ждать? А я-то полагал, что прибыл вовремя.

– Я хотел сказать, что королеве не терпится вас увидеть. Идите, ваше сиятельство.

Вебер отворил дверь, выходившую в сад, и углубился в лабиринт аллей, туда, где находилось наиболее уединенное и наиболее возвышенное место в парке.

Там, среди деревьев, печально простиравших лишенные листвы ветви, в унылой сизой дымке виднелся павильон, называвшийся почему-то киоском.

Жалюзи на этом павильоне были плотно затворены, не считая двух, слегка прикрытых и оставлявших щели, сквозь которые, как сквозь бойницы в крепостной башне, проникали два луча, еле освещавшие внутренние покои.

В очаге был разведен жаркий огонь, на камине горели два канделябра.

Вебер впустил посетителя, которому служил провожатым, в комнату, напоминавшую прихожую. Затем потихоньку поскребся в дверь киоска и, отворив ее, доложил:

– Его сиятельство граф Рикетти де Мирабо.

И посторонился, пропуская графа вперед.

Прислушайся он в тот миг, когда граф проходил мимо него, ему бы непременно было слышно, как бьется сердце в этой широкой груди.

Едва было объявлено о прибытии графа, как в самом дальнем углу киоска поднялась женщина и после мгновенного колебания и даже смятения сделала несколько шагов ему навстречу.

Эта женщина была королева.

Сердце ее тоже неистово билось: перед ней стоял этот ненавистный, опозоренный, роковой человек; человек, на которого возлагали вину за пятое и шестое октября; человек, к которому в свое время уже было обратились, но которого оттолкнули затем сами придворные; однако с тех пор он сумел добиться того, что к нему пришлось обратиться вновь: для этого ему хватило двух вспышек, двух неподражаемых взрывов ярости, достигавших истинного величия.

Первый был его отповедь духовенству.

Второй – речь, в которой он растолковал, каким образом народные представители, депутаты от судебных округов, учредили Национальное собрание.

Мирабо приблизился с изяществом и любезностью, которые королева с удивлением отметила в нем с первого взгляда и которые, казалось, противоречили его энергическому характеру.

Подойдя на несколько шагов, он почтительно поклонился и застыл в ожидании.

Королева первая нарушила тишину и голосом, выдававшим волнение, которое она не в силах была умерить, сказала:

– Господин де Мирабо, господин Жильбер в свое время заверил нас, что вы готовы вступить с нами в союз.

Мирабо поклонился в знак согласия.

Королева продолжала:

– Тогда вам было сделано первое предложение, в ответ на которое вы представили план министерства.

Мирабо поклонился во второй раз.

– В том, что этот план оказался неисполним, не было нашей вины, господин граф.

– Верю, государыня, – отвечал Мирабо, – особенно в той мере, в какой это зависело от вашего величества; однако вина за это лежит на людях, которые уверяют, будто преданы интересам монархии.

– Что вы хотите, граф! Это одна из тягот нашего положения. Короли не более вольны выбирать себе друзей, чем врагов; иногда знаки преданности, которые они вынуждены принимать, оказываются гибельны для них. Люди, которыми мы окружены, губят нас, желая спасти; их резолюция, по которой члены нынешнего Собрания не должны избираться в новый его состав, – это пример, обращенный против вас. Если угодно, я приведу вам другие примеры, обращенные против меня. Поверите ли, один из самых верных моих сторонников, человек, который ради нас, несомненно, пошел бы на смерть, не предупредил нас ни словом о своем намерении и привел к нам на обед в широком кругу вдову и детей господина де Фавраса, причем все трое были одеты в траур! Едва я их заметила, первым моим движением было встать, подойти к ним, усадить детей этого человека, погибшего за нас с такой отвагой, – ведь я не из тех, граф, кто отрекается от своих друзей, – усадить его детей между собой и королем! Все взгляды были устремлены на нас. Все ждали, что мы станем делать. Я оборачиваюсь… И знаете, кого я увидела позади, в четырех шагах от моего кресла? Сантера! Вождя предместий!.. Я вновь упала в кресло, плача от ярости и не смея поднять глаза на вдову и сирот. Роялисты будут поносить меня за то, что я не пренебрегла опасностью и не проявила участия к этому злосчастному семейству; революционеры рассвирепеют, потому что вообразят, будто эти бедняги явились с моего дозволения. Ах, сударь, сударь, – продолжала королева, качая головой, – если на вас нападают люди выдающегося ума, а защищают люди, несомненно весьма почтенные, но не имеющие никакого понятия об истинном положении вещей, гибель неминуема.

И королева, вздохнув, поднесла к глазам платок.

– Государыня, – произнес Мирабо, тронутый этими великими невзгодами, которые Мария-Антуанетта не таила от него, а, следуя не то искусному королевскому расчету, не то женской слабости, открывала ему вместе со своим смятением и слезами, – говоря о тех, кто на вас нападает, вы, надеюсь, не имеете в виду меня? Я исповедовал монархические принципы еще в ту пору, когда замечал только слабости, присущие двору, и не знал ни души, ни мыслей августейшей дочери Марии Терезии. Я отстаивал права трона в ту пору, когда внушал лишь недоверие и все мои поступки, очерненные коварной хулой, казались ловушками. Я служил королю в ту пору, когда ясно понимал, что не дождусь от этого справедливого, но обманутого монарха ни награды, ни благодарности. Так чего же я не совершу теперь, государыня, когда мою отвагу вдохновляет доверие и когда признательность, возбуждаемая во мне приемом вашего величества, повелевает мне следовать долгу, вытекающему из моих принципов?! Время упущено, государыня, знаю, время уже упущено, – продолжал Мирабо, в свою очередь качая головой, – предложение спасти монархию равносильно теперь, быть может, предложению погибнуть вместе с ней! Быть может, по здравом размышлении я предпочел бы воспользоваться милостивым приглашением на эту аудиенцию в иное время, а не теперь, когда вы, ваше величество, только что предали правосудию пресловутую Красную книгу[123], а тем самым – честь ваших друзей.

– Но, сударь, – вскричала королева, – неужто вы верите, что король был причастен к этому предательству, неужто не знаете, как все произошло на самом деле? Король затребовал Красную книгу и выдал ее лишь при условии, что комитет не предаст ее огласке; комитет велел ее напечатать, и это было вероломством комитета по отношению к королю, а не предательством короля по отношению к его друзьям.

– Увы, государыня, вам известно, что послужило комитету поводом для такого решения, которого я не одобряю как честный человек и от которого отрекаюсь как депутат. В то самое время, когда король клялся в любви к Конституции, он содержал постоянного агента в Турине среди заклятых врагов этой Конституции. Покуда он толковал о денежных реформах и на словах одобрял меры, предложенные ему Собранием, в Трире на его счет содержались малая и большая конюшни, коими распоряжался принц Ламбеск[124], заклятый враг парижан, – народ что ни день требует, чтобы чучело его было вздернуто на виселицу. Графу д’Артуа, принцу де Конде, всем эмигрантам выплачиваются огромные пенсионы, и все это вопреки изданному два месяца тому назад декрету, отменяющему эти пенсионы. Правда, король забыл утвердить этот декрет. Что вы хотите, государыня! Все эти два месяца выясняли, на что были истрачены шестьдесят миллионов, да так и не выяснили: король, которого просили, умоляли сказать, куда он пустил эти деньги, отказался отвечать; комитет счел себя свободным от своего обещания и велел опубликовать Красную книгу. Зачем король дает людям оружие, которое так легко обратить против него?

– Итак, сударь, – вскричала королева, – если бы вам была дарована честь подавать королю советы, вы, значит, не посоветовали бы ему следовать слабостям, которые его губят, которые… да, да, будем называть вещи своими именами… которые его бесчестят?

– Если бы мне была дарована честь подавать королю советы, государыня, – подхватил Мирабо, – я был бы при нем защитником монархической власти в пределах, обозначенных законом, и апостолом свободы, обеспеченной монархической властью. У этой свободы, государыня, три врага: духовенство, знать и парламенты; время духовенства уже ушло, его убила резолюция господина де Талейрана; знать сохраняется на все времена; итак, я полагаю, что с ней следует считаться, поскольку без знати нет и монархии, но ее следует держать в узде, а это возможно лишь при союзе королевской власти с народом. При всем том королевская власть никогда по доброй воле не войдет в союз с народом, покуда существуют парламенты, потому что они поддерживают в короле и в знати смертельно опасную надежду на возврат к старому порядку. Значит, нужно уничтожить духовенство, разогнать парламенты, воскресить исполнительную власть, возродить власть короля и совместить ее со свободой – вот и вся моя политика, ваше величество; если королю она по душе, пускай примет ее, если же нет – пускай отринет.

– Сударь, сударь, – отвечала королева, пораженная тем, как этот могучий разум пролил свет одновременно на прошлое, нынешнее и грядущее, – не знаю, насколько эта политика по душе королю, но знаю наверняка, что, обладай я хоть каплей влияния, я повела бы такую политику. Так объясните же мне, граф, какие способы могут, по вашему мнению, привести к этой цели; я слушаю вас – не столько с вниманием или интересом, сколько с благодарностью.

Мирабо бросил на королеву быстрый орлиный взгляд, проникший в самые бездны ее души, и понял, что она если не покорена, то, во всяком случае, увлечена.

Торжество над такой незаурядной женщиной, как Мария-Антуанетта, приятнейшим образом польстило тщеславию Мирабо.

– Государыня, – сказал он, – Париж мы потеряли или почти потеряли, но в провинции мы еще располагаем огромными силами; ныне они рассеяны, но их предстоит сплотить. Вот почему, по моему мнению, государыня, королю следует покинуть Париж, но ни в коем случае не Францию; пускай вместе с армией уедет в Руан; оттуда пускай шлет свои указы, которые были бы популярнее, чем декреты Собрания; таким образом, никакой гражданской войны не будет: ведь король окажется революционней самой революции.

– Но сама эта революция, опережай нас она или следуй за нами по пятам, разве она вас не ужасает? – спросила королева.

– Увы, государыня, полагаю, что я лучше всех вижу, что придется пойти ей на уступки, бросить ей кусок; я уже говорил об этом вашему величеству: восстановление монархии на тех основах, которые разрушены революцией, есть задача, превышающая человеческие силы. Этой революции содействовал весь французский народ, от короля до последнего из его подданных, – одни намеренно, своими действиями, другие своим бездействием. И я вовсе не намерен защищать прежнюю монархию, государыня; но я мечтаю ее изменить, возродить, одним словом, установить форму правления, более или менее напоминающую ту, при которой Англия движется к апогею своего могущества и славы. Неужели король, перед которым, как сказал мне по крайней мере господин Жильбер, уже замаячили тюрьма и эшафот Карла Первого, не удовольствуется троном Вильгельма Третьего или Георга Первого?

– Ах, граф, – вскричала королева, содрогнувшись от слов Мирабо и вспомнив видение в замке Таверне и чертеж смертоубийственной машины, изобретенной г-ном Гильотеном, – ах, граф, верните нам эту монархию, и увидите, в самом ли деле мы столь неблагодарны, как нас в том обвиняют.

– Ну что ж, хорошо, – в свою очередь вскричал Мирабо, – я сделаю это, ваше величество! Лишь бы король меня поддержал, лишь бы королева меня ободрила, и здесь, у ваших ног, я приношу клятву дворянина в том, что исполню свое обещание или умру мучительной смертью!

– Граф, граф, – промолвила Мария-Антуанетта, – не забудьте, что вашу клятву слышит не только одна женщина: ее слышит пятисотлетняя династия! Семьдесят французских королей, от Фарамунда[125] до Людовика Пятнадцатого, почиют в могилах, и, если наш трон падет, они лишатся трона вместе с нами!

– Я сознаю, какие обязательства на себя принимаю, ваше величество; понимаю, сколь они необъятны, но воля моя еще необъятнее, преданность моя еще сильнее. Если я буду уверен в благосклонности моей королевы и доверии короля, я приму на себя этот труд.

– Если дело только за этим, господин де Мирабо, обещаю вам и то и другое.

И она присела перед Мирабо в реверансе с улыбкой сирены, покорявшей все сердца.

Мирабо понял, что аудиенция окончена.

Гордыня политика была удовлетворена, но мужскому тщеславию еще чего-то недоставало.

– Государыня, – сказал Мирабо с почтительной и вместе с тем дерзкой учтивостью, – когда ваша августейшая родительница императрица Мария Терезия даровала кому-либо из своих подданных честь предстать перед нею, она никогда не отпускала их без того, чтобы пожаловать им на прощание руку для поцелуя.

И он замер в ожидании.

Королева оглядела этого скованного льва, который только того и ждал, чтобы улечься к ее ногам. Потом с торжествующей улыбкой на губах она медленно протянула свою прекрасную руку, холодную, как алебастр, и почти такую же прозрачную.

Мирабо склонился, прижался губами к этой руке и, гордо подняв голову, произнес:

– Ваше величество, этот поцелуй спасет монархию!

И он вышел, глубоко взволнованный и радостный: бедный гений, он искренне верил в исполнение своего пророчества.

В то время как израненное сердце Марии-Антуанетты вновь открылось навстречу надежде и она, озаботившись спасением королевы, позабыла на миг о страданиях женщины; в то время как Мирабо, как атлет Алкидамант, мечтал в одиночку удержать на плечах свод монархии, готовой обрушиться и раздавить его под своими обломками, мы приглашаем читателя, утомленного всей этой политикой, вернуться к более смиренным героям и к более мирным пейзажам.

Мы помним, какие опасения заронил Питу в сердце Бийо во время второй поездки Лафайета из Арамона в столицу; опасения эти призывали фермера на его ферму, а вернее, отца – к дочери.

И они вовсе не были преувеличены.

Бийо вернулся на другой день после той знаменательной ночи, что была отмечена сразу тремя событиями: побегом Себастьена Жильбера, отъездом виконта Изидора де Шарни и обмороком Катрин на дороге из Виллер-Котре в Писле.

В одной из предыдущих глав мы уже рассказали, как Питу принес Катрин на ферму, как затем услыхал от нее, плачущей и рыдающей, что причиной поразившего ее беспамятства был отъезд Изидора, как вернулся в Арамон, раздавленный обрушившимся на него признанием, а войдя к себе, нашел письмо от Себастьена и немедля пустился в Париж.

Мы видели, как в Париже он с такой тревогой дожидался доктора Жильбера и Себастьена, что и не подумал рассказать Бийо о том, что случилось на ферме.

И лишь удостоверившись, что Себастьену ничто не грозит, после того как мальчик вернулся с отцом с улицы Сент-Оноре и Питу из уст самого Себастьена выслушал подробный отчет о его путешествии и о том, как мальчик, повстречав виконта Изидора, приехал в Париж на крупе его коня, – лишь тогда он вспомнил о Катрин, о ферме, о мамаше Бийо и поведал о плохом урожае, о затяжных дождях и об обмороке Катрин.

Мы уже говорили, что происшествие это сильнейшим образом поразило Бийо и, собравшись с духом, он попросил Жильбера отпустить его домой, что тот и сделал.

Всю дорогу Бийо расспрашивал Питу об этом обмороке: достойный фермер, он любил свою ферму, заботливый муж любил жену, но уж сверх всякой меры обожал свою дочь Катрин.

Однако вместе с тем ему были присущи столь незыблемые понятия о чести, столь твердые принципы порядочности, что под влиянием любви к Катрин он готов был стать ей столь же непреклонным судьей, сколь нежным был отцом.

Питу отвечал на его расспросы.

Да, он нашел Катрин лежащей поперек дороги, она была безгласна, неподвижна, бесчувственна – он подумал, что она умерла; в отчаянии он поднял ее и положил себе на колени; затем вскоре заметил, что она еще дышит, и бегом отнес ее на ферму, где с помощью мамаши Бийо уложил в постель.

Там, покуда мамаша Бийо причитала, он безжалостно спрыснул лицо девушки холодной водой. Под ее воздействием Катрин открыла глаза; видя это, добавил Питу, он было решил, что его присутствие на ферме больше не требуется, и ушел домой.

Все остальное, то есть историю, связанную с Себастьеном, папаша Бийо выслушал один раз и удовольствовался этим.

Вот почему он беспрестанно возвращался к Катрин и изводил себя рассуждениями о происшествии и догадками о возможных причинах его.

Рассуждения неизменно сводились к новым вопросам, на которые Питу дипломатично отвечал: «Не знаю».

Со стороны Питу это было весьма благородно, потому что, как мы помним, Катрин, не пощадив его, откровенно призналась ему во всем, так что на самом деле Питу все знал.

Он знал, что Катрин, сраженная разлукой с Изидором, потеряла сознание на том самом месте, где ее обнаружил Питу.

Однако за все золото в мире он не рассказал бы об этом фермеру.

Дело в том, что жалость к Катрин взяла в нем верх над всеми прочими чувствами.

Питу любил Катрин, а главное, восхищался ею; мы много раз видели, как это восхищение и эта любовь, которые девушка так мало ценила и тем более так мало вознаграждала, причиняли его сердцу боль и повергали его разум в смятение.

Но ни это граничившее с безумием смятение, ни эта мучительная боль, хоть и отражались на аппетите Питу, подчас понуждая его на час, а то и на два откладывать завтрак или обед, – ни смятение, ни боль все же никогда не доводили его до полного упадка сил и беспамятства.

Итак, Питу с присущим ему глубокомыслием рассмотрел эту дилемму, которую, повинуясь привычке к логике, он разделил на три части: «Если мадемуазель Катрин так любит господина Изидора, что падает в обморок от разлуки с ним, значит она любит его крепче, чем я ее, потому что я-то никогда не падал в обморок от разлуки с мадемуазель Катрин».

Затем от первой части своего рассуждения он перешел ко второй и сказал себе: «Если она любит его крепче, чем я ее, значит она страдает еще сильней, чем страдал я; следовательно, она страдает очень сильно».

Отсюда он совершил переход к третьей части дилеммы, то есть к заключению, которое было безупречно с точки зрения логики, благо, как подобает всякому правильному заключению, вытекало из предпосылки: «И в самом деле, она страдает сильнее, чем я, поскольку падает в обморок, а я в обморок не падал».

Вот откуда проистекала та великая жалость, которая заставляла Питу молчать, когда Бийо расспрашивал его о Катрин; и достойный фермер, чья тревога из-за его молчания все возрастала, вкладывал ее в удары хлыста, обрушивавшиеся беспрестанно и безудержно на бока лошади, которую он нанял в Даммартене; а потому уже в четыре часа пополудни лошадь, повозка и оба путника, сидевших в повозке, очутились у ворот фермы, о чем немедля возвестил лай собак.

Едва телега остановилась, как Бийо спрыгнул на землю и бросился на ферму.

Однако на пороге спальни своей дочери он столкнулся с неожиданным препятствием.

То был доктор Реналь, чье имя, насколько нам помнится, уже упоминалось в этом повествовании; доктор объявил, что для Катрин в ее нынешнем состоянии любое волнение не просто опасно, но губительно. Для Бийо это был новый удар.

Он знал об обмороке, но все, что случилось с Катрин после того, как Питу увидел, что она открыла глаза, заботило его, так сказать, скорее с точки зрения причин обморока и его последствий в смысле нравственном.

И вот, по несчастью, оказалось, что дело не только в поведении девушки, но и в состоянии ее здоровья.

Состояние же это выражалось в воспалении мозга, которое открылось накануне утром и развивалось самым угрожающим образом.

Доктор Реналь занимался тем, что боролся с этим недугом теми средствами, какие употребляли в подобных случаях последователи старинной медицины, а именно кровопусканиями и горчичниками.

Однако эти средства, даром что применялись весьма усердно, почти не оказывали влияния на болезнь; истинная борьба между хворью и лечением даже не началась; с самого утра Катрин металась в жестоком бреду.

И в бреду девушка, несомненно, произносила странные речи; недаром доктор Реналь под предлогом спокойствия больной выпроводил от нее мать, а теперь пытался не допустить к ней и отца.

Мамаша Бийо сидела на скамеечке в углу у огромного очага; она обхватила голову руками и, казалось, не слышала ничего, что творится вокруг.

Но, не обратив никакого внимания на стук подъехавшей повозки, на собачий лай, на Бийо, вошедшего в кухню, она все же очнулась, когда ее сознания, погруженного в мрачные думы, коснулся звук голоса Бийо, спорившего с врачом.

Она подняла голову, открыла глаза, остановила на Бийо тусклый взгляд и вскричала:

– Да это ж наш хозяин!

Она вскочила на ноги и, распахнув объятия, спотыкаясь, подбежала к Бийо и прижалась к его груди.

Фермер смотрел на нее с отсутствующим видом, словно с трудом узнавая.

– Ну, – спросил он, обливаясь холодным потом, – что тут у вас творится?

– Творится вот что, – вмешался доктор Реналь. – У вашей дочери болезнь, которую мы называем острым менингитом, а при этой хвори можно есть далеко не всякую пищу и видеть далеко не всех.

– Скажите, господин Реналь, – спросил папаша Бийо, – а эта хворь опасная? От нее умирают?

– Умирают от всех болезней, если их неправильно лечить, дорогой мой господин Бийо; но дайте мне лечить вашу дочь по своему разумению, и она не умрет.

– Это правда, доктор?

– Я за нее отвечаю, но с нынешнего дня необходимо, чтобы к ней в комнату входил только я и те, кого я укажу.

Бийо испустил вздох; казалось, он сдался, но все же предпринял еще одно усилие.

– Нельзя ли мне хотя бы взглянуть на нее? – спросил он таким голосом, каким ребенок вымаливает прощение.

– А если вы ее увидите и поцелуете, вы потом оставите меня на три дня в покое и не станете больше ни о чем просить?

– Клянусь вам, доктор.

– Ну ладно, пойдемте.

Он отворил дверь в спальню Катрин, и папаша Бийо увидел девушку: на лбу у нее была повязка, смоченная ледяной водой, взгляд блуждал, лицо пылало от жара.

Она бормотала бессвязные слова, и когда Бийо прижался бледными дрожащими губами к ее влажному лбу, ему показалось, что в ее лепете прозвучало имя Изидор.

На пороге кухни сгрудились мамаша Бийо со сложенными, как для молитвы, руками, Питу, привставший на цыпочки, чтобы глянуть из-за плеча фермерши, да два-три поденщика, которые оказались здесь же и любопытствовали взглянуть, как там молодая хозяйка.

Верный своему обещанию, папаша Бийо поцеловал свое дитя и сразу же удалился; но удалился он, нахмурив брови, с затуманенным взором и бормоча:

– Да уж, и впрямь, вижу, пора было мне возвращаться.

И он вошел в кухню, за ним машинально последовала его жена. Питу хотел направиться туда же, но доктор потянул его за край куртки и сказал:

– Не уходи с фермы, мне надо с тобой потолковать.

Питу удивленно оглянулся и хотел было осведомиться у доктора, чем, собственно, может быть ему полезен, но тот, призывая его к молчанию, таинственно приложил палец к губам.

Итак, Питу остановился и застыл на месте в кухне, являя собой не столько поэтическое, сколько карикатурное подобие античных божков, чьи каменные ноги отмечали границы полей, принадлежащих частным лицам.

Через пять минут дверь в комнату Катрин приоткрылась, и голос доктора позвал Питу.

– А? Что? – промолвил Питу, успевший погрузиться в глубокую задумчивость. – Что вам от меня надо, господин Реналь?

– Помогите госпоже Клеман подержать Катрин, покуда я буду делать ей третье кровопускание.

– Третье кровопускание! – прошептала мамаша Бийо. – Он будет делать моей девочке третье кровопускание! О боже, боже!

– Жена, жена, – сурово пробормотал Бийо, – если бы ты лучше смотрела за девочкой, ничего бы этого не было!

И он вернулся к себе в комнату, где не был три месяца, а Питу, возведенный доктором Реналем в звание лекарского помощника, вошел к Катрин.

Питу был очень удивлен тем, что может пригодиться доктору Реналю, но еще больше удивился бы, если бы доктор признался ему, что ожидает от него скорее моральной, чем физической помощи больной девушке.

В самом деле, доктор заметил, что в бреду Катрин рядом с именем Изидора почти всякий раз поминала Питу.

Как мы помним, в памяти девушки последними должны были запечатлеться именно эти два человека – Изидор, которого она видела, когда закрыла глаза, и Питу, представший ей, когда она их открыла.

Но больная произносила эти два имени с разным выражением, а доктор Реналь, не менее наблюдательный, чем его знаменитый тезка, автор «Философской истории обеих Индий»[126], немедленно сделал вывод, что из этих двух имен, которые девушка произносила по-разному, но оба очень взволнованно, имя Анжа Питу явно было именем друга, а имя Изидора де Шарни – именем возлюбленного; в этом он не только не усмотрел ничего неподобающего, а, напротив, решил, что полезно будет приставить к больной друга, с которым она могла бы говорить о возлюбленном.

Доктору Реналю все было ясно как день, и, не отрицая за ним проницательности, мы должны признать, что понять, в чем тут дело, было несложно: ему, как это делают судебные медики, оставалось только собрать факты, и истина представала перед ним во всей полноте.

Все в Виллер-Котре знали, что в ночь с пятого на шестое октября в Версале был убит Жорж де Шарни, а на другой день вечером его брат Изидор по требованию графа де Шарни отбыл в Париж.

Итак, Питу нашел Катрин, лежащую в обмороке на дороге из Бурсонна в Париж. Он принес ее, бесчувственную, на ферму, и после всех этих событий у девушки началось воспаление мозга. Оно повлекло за собой бред; в бреду Катрин пыталась удержать беглеца, которого называла Изидором.

Как видим, доктору легко было разгадать тайну заболевания Катрин: это была ее сердечная тайна.

В этих обстоятельствах доктор рассуждал следующим образом.

Главное, что необходимо больному воспалением мозга, – это покой.

Что может успокоить душу Катрин? Известие о ее возлюбленном.

У кого она может спросить о своем возлюбленном? У человека, который может о нем знать.

А кто может о нем знать? Питу, который вернулся из Парижа.

Это рассуждение сочетало в себе простоту с логикой; доктору оно далось без особого труда.

Однако первым делом он использовал Питу именно как лекарского помощника; правда, тут он прекрасно мог обойтись без него, благо надо было, не делая нового надреза, лишь отворить вену в том же месте, что раньше.

Доктор осторожно спустил с кровати руку Катрин, снял тампон, зажимавший надрез, двумя пальцами открыл незарубцевавшуюся ранку, и оттуда брызнула кровь.

При виде этой крови, за которую он с радостью пролил бы свою собственную, Питу почувствовал, что силы ему изменяют.

Он опустился в кресло г-жи Клеман, зажал себе руками глаза и зарыдал, с каждым рыданием исторгая из себя одни и те же слова:

– Ох, мадемуазель Катрин! Бедная мадемуазель Катрин!

И ему не давала покоя мысль, порожденная двойным усилием рассудка, охватывавшего одновременно минувшее и настоящее: «Да, конечно, она любит господина Изидора еще сильнее, чем я люблю ее! Конечно, она страдает сильнее, чем страдал я: ведь ей же отворяют кровь, потому что у нее мозговая горячка, бред, а это все такие мучительные вещи, которых со мной никогда не бывало!»

А доктор Реналь, исторгая у Катрин две новые струйки крови, не терял из виду Питу и поздравлял себя с тем, что угадал верно и больная в самом деле располагает в его лице преданным другом.

Как и предполагал доктор, небольшая потеря крови усмирила жар: жилки на висках стали биться тише, грудь расслабилась, дыхание, прежде хриплое, стало легким и ровным; пульс со ста десяти ударов упал до восьмидесяти пяти, и все сулило, что ночь для Катрин пройдет спокойно.

Тут и доктор Реналь вздохнул с облегчением: он отдал г-же Клеман необходимые наставления, в том числе странное распоряжение на два-три часа уйти поспать, а вместо себя оставить Питу; затем, поманив Питу за собой, он вошел в кухню.

Питу последовал за доктором, который обнаружил в кухне мамашу Бийо, примостившуюся в тени надочажного колпака.

Бедная женщина была так потрясена, что едва понимала, о чем ей толкует доктор.

Однако то были слова, целительные для сердца матери.

– Полно! Полно! Мужайтесь, матушка Бийо, – сказал доктор, – дела идут совсем недурно.

Славная женщина, казалось, ожила.

– Ох, что вы говорите, дорогой доктор Реналь, да неужто это вправду так?

– Да, ночь пройдет спокойно. Только не тревожьтесь, если услышите в комнате вашей дочки крики, а главное, не входите к ней.

– Боже, боже мой! – промолвила мамаша Бийо с глубокой тоской в голосе. – Какое же горе для матери, если ей нельзя входить в комнату к дочке.

– Ничего не поделаешь! – возразил доктор. – Таково мое настоятельное требование: нельзя ни вам, ни господину Бийо.

– Но кто же будет заботиться о моей бедной девочке?

– Не беспокойтесь. На то у вас есть госпожа Клеман и Питу.

– Как! Питу?

– Да, Питу; я открыл в нем отменные способности к медицине. Я беру его сейчас с собой в Виллер-Котре, где велю аптекарю приготовить один отвар. Питу привезет этот отвар сюда. Госпожа Клеман будет давать его больной ложку за ложкой, а если случится что-нибудь непредвиденное, Питу, который будет дежурить у Катрин вместе с госпожой Клеман, возьмет ноги в руки и за десять минут добежит до меня – верно, Питу?

– За пять, господин Реналь, – ответил Питу с такой уверенностью, что у слушателей не осталось на этот счет ни тени сомнения.

– Вот видите, госпожа Бийо! – промолвил доктор Реналь.

– Ну ладно, – отозвалась мамаша Бийо, – делайте как знаете, только скажите несчастному отцу, что появилась надежда.

– Где он? – спросил доктор.

– Здесь, в соседней комнате.

– Не стоит, – раздался голос с порога, – я все слышал.

И в самом деле, обернувшись на этот неожиданный ответ, трое собеседников с содроганием увидали бледного фермера, стоявшего в темном проеме двери.

Затем, словно он ничего более не хотел ни слышать, ни сказать, Бийо вернулся к себе в комнату и никак не отозвался на распоряжения, которые отдал на ночь доктор Реналь.

Питу сдержал слово: через четверть часа он вернулся на ферму с успокоительным отваром, снабженным этикеткой и заверенным печатью мэтра Пакно, потомственного лекаря-фармацевта Виллер-Котре.

Посланец проследовал через кухню прямо в спальню к Катрин не только безо всяких помех, но еще и вызвав одно-единственное замечание, вырвавшееся из уст госпожи Бийо:

– А, это ты, Питу?

На что в ответ прозвучало лишь:

– Да, мамаша Бийо.

Как предупредил доктор Реналь, Катрин спала более или менее спокойным сном; рядом с ней, распростершись в большом кресле и положив ноги на каминную решетку для дров, расположилась сиделка, охваченная особого рода дремотой, присущей представительницам этого почтенного сословия, которые, будучи не вправе совсем заснуть, но и не в силах полностью бодрствовать, подобны душам, коим воспрещен доступ и в подземное царство, и в просторы небес, так что они обречены на вечные блуждания на границе сна и яви.

Не выходя из этого привычного ей сомнамбулического состояния, она приняла из рук Питу флакон, откупорила его, поставила на ночной столик, а рядом положила ложечку, чтобы в случае надобности больной пришлось ждать как можно меньше.

Потом она распростерлась в кресле.

Что до Питу, он присел на подоконник, чтобы глядеть на Катрин, сколько ему будет угодно.

Чувство умиленной жалости, которое он испытывал, думая о Катрин, не уменьшалось, как мы понимаем, когда он смотрел на нее. Теперь, когда он получил возможность, так сказать, прикоснуться к несчастью, оценить, какой ужасающий урон может нанести это отвлеченное понятие, именуемое любовью, он более, чем когда-либо, ощутил готовность принести свою собственную любовь, представлявшуюся ему столь легковесной, в жертву этой требовательной, лихорадочной, безжалостной любви, которая, как ему казалось, снедала девушку.

Под влиянием этих мыслей он незаметно для себя пришел в такое расположение духа, которое благоприятствовало плану доктора Реналя.

В самом деле, ведь этот добрый человек думал, что из всех лекарств Катрин больше всего нуждается в болеутоляющем под названием наперсник.

Быть может, доктор Реналь и не был великим врачом, зато он, несомненно, как мы уже говорили, отличался отменной наблюдательностью.

Спустя примерно час после возвращения Питу Катрин зашевелилась, испустила вздох и открыла глаза.

Надо отдать справедливость г-же Клеман: при первом же движении больной она подскочила к ней и забормотала:

– Я здесь, мадемуазель Катрин, чего изволите?

– Пить, – прошептала больная, которая пришла в чувство от ощущения физической боли и жажды.

Г-жа Клеман набрала в ложку несколько капель успокоительного, принесенного Питу, просунула ложку между пересохших губ и сжатых зубов Катрин, которая машинально проглотила умягчающую жидкость.

Потом Катрин опять уронила голову на подушку, а г-жа Клеман с чувством исполненного долга вернулась назад в кресло.

Питу вздохнул: он решил, что Катрин его даже не заметила.

Питу ошибался: когда он помогал г-же Клеман приподнять больную, а та пила свои несколько капель питья и откидывалась на подушку, Катрин приоткрыла глаза, и, бросив из-под ресниц затуманенный взгляд, она, как ей показалось, заметила Питу.

Но в лихорадочном бреду, не отпускавшем ее вот уже три дня, она видела столько призраков, которые являлись, а потом исчезали, что Питу из плоти и крови она приняла за Питу призрачного.

Таким образом, Питу вздыхал не совсем беспричинно.

Однако появление старого друга, к которому Катрин бывала подчас столь несправедлива, произвело на больную более глубокое впечатление, чем предыдущие призраки, и, хотя она осталась лежать с закрытыми глазами, ей стало спокойней, лихорадка отступила и ей казалось, что рядом с ней находится тот храбрый путник, которого она в своих смятенных мыслях воображала в Париже, рядом с ее отцом.

В конце концов она привыкла к мысли о том, что Питу – не порождение ее лихорадочной фантазии, а живой человек, и вот она робко приоткрыла глаза и проверила, на месте ли тот, кого она видела.

Разумеется, он оказался на месте.

Когда Питу увидел, что глаза Катрин приоткрылись и остановились на нем, лицо его просияло; видя, что в глазах у нее засветилась жизнь и сознание, Питу простер руки.

– Питу! – прошептала больная.

– Мадемуазель Катрин! – вскричал Питу.

– А? Что? – обернувшись, пробормотала г-жа Клеман.

Катрин бросила беспокойный взгляд на сиделку и со вздохом опустила голову на подушку.

Питу угадал, что девушку стесняет присутствие г-жи Клеман.

Он подошел к сиделке.

– Госпожа Клеман, – тихонько сказал он, – не лишайте себя сна; вы же помните: господин Реналь велел мне подежурить у мадемуазель Катрин, чтобы вы могли немного передохнуть.

– Ах да, и в самом деле, – сказала г-жа Клеман.

И славная женщина, словно только и ждала разрешения, раскинулась в кресле, в свой черед испустила вздох и после недолгого молчания дала понять, сперва робким посапыванием, а потом, постепенно, все более и более откровенным храпом, что на всех парусах вплыла в заколдованное царство сна, по которому обычно могла блуждать только в грезах.

Катрин с некоторым удивлением следила за действиями Питу и обострившимся слухом, какой часто бывает у больных, расслышала до последнего слова все, что Питу сказал г-же Клеман.

Несколько мгновений Питу помедлил возле сиделки, чтобы убедиться, что она в самом деле уснула, а затем, когда последние его сомнения на этот счет развеялись, он, покачивая головой и уронив руки, приблизился к Катрин.

– Ах, мадемуазель Катрин, – сказал он, – я знал, конечно, что вы его любите, но не думал, что так сильно!

Питу промолвил эти слова так, что Катрин сразу почувствовала его великое горе и разгадала великую доброту.

Оба этих чувства, которые источало сердце славного молодого человека, глядевшего на нее с такой печалью, одинаково растрогали больную.

Пока Изидор жил в Бурсонне, пока она знала, что от возлюбленного ее отделяют три четверти лье, наконец, пока она была счастлива, если не считать мелких неприятностей вроде настойчивого желания Питу сопровождать ее в верховых прогулках да легких огорчений по поводу кое-каких выдержек из отцовских писем, Катрин таила в себе свою любовь как сокровище, ни единым оболом из которого она не желала ни с кем делиться. Но когда Изидор уехал, и Катрин осталась одна, и радости сменились горестями, бедняжка напрасно пыталась обрести мужество, равное ее эгоизму, и поняла, каким огромным облегчением для нее было бы найти человека, с которым она могла бы разговаривать об очаровательном дворянине, который покинул ее, не сумев сказать ей ничего определенного о сроке своего возвращения.

Между тем она не могла говорить об Изидоре ни с г-жой Клеман, ни с доктором Реналем, ни с матерью и испытывала сущие муки из-за этого своего вынужденного молчания, как вдруг, в тот миг, когда она меньше всего этого ожидала, по воле Провидения перед ее взглядом, в который только что вернулись жизнь и рассудок, предстал друг; она могла усомниться в нем на ту секунду, пока он молчал, но при первых же его словах ее сомнения рассеялись.

И вот в ответ на слова сочувствия, с таким трудом давшиеся бедному сердцу племянника тетки Анжелики, Катрин промолвила, ничуть не пытаясь скрыть свои чувства:

– Ах, господин Питу, бедная я, несчастная!

Тут плотину прорвало, и в образовавшуюся брешь хлынул поток.

– Как бы то ни было, мадемуазель Катрин, – продолжал Питу, – хоть и невелика для меня радость толковать о господине Изидоре, но ежели вам это доставит удовольствие, могу вам о нем рассказать.

– Ты? – спросила Катрин.

– Да, я, – отвечал Питу.

– Значит, ты его видел?

– Нет, мадемуазель Катрин, но знаю, что он в добром здравии прибыл в Париж.

– А откуда ты знаешь? – спросила она, и во взгляде ее вспыхнула любовь.

Этот взгляд исторг у Питу тяжкий вздох, но тем не менее он с обычной честностью ответил:

– Знаю, барышня, от моего юного друга Себастьена Жильбера, которого господин Изидор повстречал ночью чуть подале Чистого Ключа и на крупе своего коня привез в Париж.

Катрин с трудом приподнялась, оперлась на локоть и, глядя на Питу, поспешно спросила:

– Значит, он в Париже?

– Сейчас, наверно, уже нет, – уточнил Питу.

– А где? – замирающим голосом спросила девушка.

– Не знаю. Он должен был уехать с миссией не то в Испанию, не то в Италию – вот все, что мне известно.

При слове «уехать» Катрин уронила голову на подушку со вздохом, который вскоре разрешился бурными слезами.

– Барышня, – сказал Питу, у которого разрывалось сердце при виде горя Катрин, – если вам так уж необходимо знать, где он, я могу навести справки.

– У кого? – спросила Катрин.

– У доктора Жильбера, он расстался с ним в Тюильри. А еще, если вам это больше по душе, – добавил Питу, видя, что Катрин отрицательно помотала головой, – я могу вернуться в Париж и выяснить все. Да, ей-богу, я быстро управлюсь: всех дел на одни сутки.

Катрин протянула Питу свою пылающую руку, но тот, не догадываясь о дарованной ему милости, не посмел коснуться этой руки.

– Что, господин Питу, – с улыбкой спросила Катрин, – вы боитесь подхватить от меня лихорадку?

– Ох, простите, мадемуазель Катрин, – проговорил Питу, сжав в своих ручищах потную и влажную руку девушки, – я ведь не понял, вот в чем дело-то. Так вы согласны?

– Нет, напротив, Питу, благодарю, но это не нужно. Завтра я получу от него письмо, иначе быть не может.

– Письмо от него! – ахнул Питу.

И он замер на месте, озираясь по сторонам в каком-то беспокойстве.

– Да, да, письмо от него, – подхватила Катрин, сама ища взглядом предмет, который взволновал мирную душу ее собеседника.

– Письмо от него! Вот черт! – повторил Питу, в замешательстве кусая себе ногти. – Ну разумеется, письмо от него.

– Что тут, по-вашему, странного, если он мне напишет? – продолжала Катрин. – Объясните мне это, вы, знающий все или почти все, – добавила она, понизив голос.

– В том, что он вам напишет, нет ничего странного. Если бы мне было дозволено вам писать, видит бог, я и сам бы вам писал, да еще какие длинные письма, да только боюсь я…

– Чего боитесь, друг мой?

– Как бы письмо от господина Изидора не угодило в руки вашему отцу.

– Моему отцу?

Питу трижды кивнул головой, что означало тройное «да».

– Как это – моему отцу? – все больше удивляясь, переспросила Катрин. – Разве мой отец не в Париже?

– Ваш отец в Писле, мадемуазель Катрин, здесь, на ферме, в соседней комнате. Просто господин Реналь из-за того, что вы бредили, запретил ему входить к вам в комнату, и, по-моему, правильно сделал.

– А почему правильно?

– Да потому, что, сдается мне, господину Бийо не очень-то по вкусу господин Изидор, и стоит вам произнести его имя при господине Бийо, уж вы мне поверьте, он такую рожу скорчит!

– Ах, боже мой, боже мой, да что вы говорите, господин Питу?

– Правду. Я даже слыхал, как он ворчал сквозь зубы: «Ну ладно же, ладно, покуда она болеет, помолчим, а там видно будет!»

– Господин Питу! – произнесла Катрин, с такой горячностью вцепившись на сей раз в руку Питу, что славный парень в свой черед вздрогнул.

– Мадемуазель Катрин! – отозвался он.

– Вы правы, нельзя, чтобы его письма попали отцу в руки. Отец меня убьет!

– Вот видите, вот видите, – сказал Питу. – Папаша Бийо, он, знаете ли, шутить не любит.

– А что же делать?

– Это вы, барышня, скажите мне, что делать, а мне-то откуда знать.

– И впрямь, есть одно средство.

– Ежели есть средство, – сказал Питу, – тогда надо пустить его в ход.

– Но я не смею, – возразила Катрин.

– Как! Не смеете?

– Не смею сказать вам, как бы вам нужно было действовать.

– Как! Это средство в моих силах, а вы не смеете мне о нем рассказать?

– Вот именно, господин Питу.

– Эх, – воскликнул Питу, – нехорошо это, мадемуазель Катрин, и не думал я, что вы мне не до конца доверяете!

– Дорогой мой Питу, я доверяю тебе совершенно во всем.

– Ну вот! В добрый час! – отвечал Питу, в котором возрастающая сердечность Катрин отозвалась сладостной лаской.

– Но тебе это будет неприятно, друг мой.

– Ну, если дело только во мне, то не придавайте этому значения, мадемуазель Катрин.

– Так, значит, ты заранее согласен сделать так, как я тебе скажу?

– Ну разумеется. Еще бы! Лишь бы только это вообще было возможно.

– Это совсем просто.

– Ну что ж, если это совсем просто, тогда скажите, в чем дело.

– Надобно сходить к мамаше Коломб.

– К торговке ячменным сахаром?

– Да, она же у нас и почтарка.

– А, понял… И сказать, чтобы она отдавала письма только вам?

– Скажи ей, чтобы отдавала мои письма только тебе, Питу.

– Мне? – сказал Питу. – Ах да, я сперва не понял.

И он испустил третий или четвертый вздох.

– Это самое надежное, понимаешь, Питу? Если, конечно, ты готов оказать мне эту услугу.

– Да разве я могу отказать вам, мадемуазель Катрин? Где это видано?

– В таком случае благодарю тебя.

– Я схожу. Непременно схожу, завтра же.

– Завтра – это слишком поздно, милый Питу, сходи сегодня.

– Ладно, барышня, договорились: нынче же утром и каждый день!

– До чего же ты славный парень, Питу, – сказала Катрин, – и как я тебя люблю!

– Ох, мадемуазель Катрин, – сказал Питу, – не говорите мне таких слов, я за вас и в огонь бы пошел.

– Посмотри, который час, Питу, – сказала Катрин.

Питу подошел к часикам девушки, висевшим у камина.

– Половина шестого утра, барышня, – сказал он.

– Ну, миленький мой Питу… – протянула Катрин.

– Что, барышня?

– Да ведь уже, наверно, пора.

– Идти к мамаше Коломб?.. Как прикажете, барышня. Но сперва надо попить отвар: доктор велел принимать по ложечке через каждые полчаса.

– Ах, дорогой мой Питу, – сказала Катрин, наливая себе в ложку снадобье и глядя на Питу глазами, от которых у него таяло сердце, – то, что ты для меня делаешь, лучше всех снадобий на свете!

– Вот почему доктор Реналь говорил, что у меня такие большие способности к медицине!

– А что ты скажешь, Питу, о том, куда ты идешь, чтобы на ферме ни о чем не догадались?

– Ну, об этом не беспокойтесь.

И Питу взялся за шляпу.

– Разбудить госпожу Клеман? – спросил он.

– Да не стоит, пускай бедная женщина поспит. Мне теперь ничего не нужно, кроме…

– Кроме чего? – спросил Питу.

Катрин улыбнулась.

– Ага, понял, – прошептал гонец любви, – кроме письма от господина Изидора.

Потом, после недолгого молчания, добавил:

– Ну, не беспокойтесь. Если оно пришло, вы его получите, а если не пришло…

– А если не пришло? – тревожно переспросила Катрин.

– А если не пришло, что ж… Ради того чтобы вы посмотрели на меня так, как смотрели только что, улыбнулись так, как только что улыбались, чтобы снова назвали дорогим Питу и милым другом, я съезжу за ним в Париж.

– Доброе, благородное сердце! – прошептала Катрин, провожая глазами выходившего Питу.

Потом, утомленная долгим разговором, она снова уронила голову на подушку.

Десять минут спустя девушка сама уже не в силах была понять, в самом ли деле она приходила в сознание и вела разговор с Питу, или все это было порождением ее бреда; но несомненно было одно – от сердца ее по всем наболевшим, пылающим членам побежала живительная, сладостная свежесть.

Когда Питу шел через кухню, мамаша Бийо подняла голову.

Мамаша Бийо не ложилась и не спала уже три дня.

Уже три дня она не покидала низенькой скамеечки под надочажным колпаком, откуда могла, не отводя глаз, смотреть – пускай не на дочку, к которой ей запретили входить, так хоть на дверь ее комнаты.

– Ну что? – спросила она.

– Знаете, мамаша Бийо, ей лучше, – ответил Питу.

– Куда ты идешь?

– В Виллер-Котре.

– А зачем?

Питу мгновение поколебался: импровизации не были его сильной стороной.

– Зачем?.. – повторил он, чтобы выиграть время.

– Да, – раздался голос папаши Бийо, – жена тебя спросила, зачем ты туда идешь.

– Иду предупредить доктора Реналя.

– Доктор Реналь сказал, чтобы ты его предупредил в случае, если будут новости.

– Да ведь мадемуазель Катрин чувствует себя лучше, – сказал Питу, – по-моему, это новость.

Папаша Бийо не то не нашелся, что возразить на ответ Питу, не то не захотел слишком круто обходиться с человеком, который, в сущности, сообщил ему хорошую весть, но только он воздержался от дальнейших замечаний насчет ухода Питу.

Итак, Питу вышел; папаша Бийо тем временем вернулся к себе в комнату, а мамаша Бийо вновь понурила голову.

Питу прибыл в Виллер-Котре без четверти шесть утра.

Он добросовестно разбудил доктора Реналя, сообщил ему, что девушке лучше, и спросил, что надо делать дальше.

Доктор расспросил о его ночном дежурстве, и, к величайшему изумлению Питу, отвечавшего, впрочем, со всей возможной осмотрительностью, славный парень вскоре заметил, что доктору известно все происшедшее между ним и Катрин, да так подробно, словно он сам прятался в уголке спальни, за оконной занавеской или пологом постели и слышал весь разговор Питу с девушкой.

Доктор Реналь обещал зайти днем на ферму, дал единственный медицинский совет – продолжать то же лечение – и отослал Питу, который сперва крепко задумался над этими словами, а потом понял, что доктор советует ему продолжать с девушкой разговоры о виконте Изидоре де Шарни.

Затем он отправился от доктора к мамаше Коломб. Почтарка жила в конце улицы Лорме, то есть на другом краю городка.

Когда он пришел, она отпирала двери.

Мамаша Коломб была в тесной дружбе с тетушкой Анжеликой, но дружба с теткой не мешала ей отдавать должное племяннику.

Войдя в лавочку к мамаше Коломб, набитую пряниками и ячменным сахаром, Питу в первый раз смекнул, что, коль скоро он хочет преуспеть в своей затее и склонить почтарку отдавать ему письма для мадемуазель Катрин, следует прибегнуть к улещению, а то и подкупу.

Он купил две палочки ячменного сахара и один пряник.

Сделав сие приобретение и уплатив за него, он отважился изложить свою просьбу.

Это было весьма непросто.

Письма следовало отдавать лишь в собственные руки получателю или, на худой конец, тем, у кого имелись на этот счет письменные доверенности.

Мамаша Коломб верила Питу на слово, но требовала письменной доверенности.

Питу понял, что придется идти на жертвы.

Он пообещал, что завтра принесет расписку за письмо, если окажется, что письмо поступило, а кроме того, разрешение на выдачу других писем, которые будут приходить Катрин.

Это обещание он подкрепил покупкой дополнительного ячменного сахара и пряника.

Как откажешь тому, кто дает, а главное, дает столь щедро!

Мамаша Коломб слегка поупиралась, но в конце концов разрешила Питу проследовать с нею на почту и пообещала, что отдаст ему письмо для Катрин, коль скоро на ее имя поступило письмо.

Питу пошел за ней, жуя два своих пряника и посасывая четыре палочки ячменного сахара.

Он отродясь не позволял себе подобного разгула, но, как мы знаем, благодаря щедрости доктора Жильбера Питу разбогател.

Проходя через большую площадь, он взобрался по перекладинам, которые вели к источнику, прижался губами к одной из четырех струек, бивших из стены в те времена, и минут пять поглощал всю вытекавшую воду целиком, не проронив ни капли. Спускаясь вниз, он огляделся по сторонам и заметил посреди площади нечто, напоминавшее театральные подмостки.

Тут он вспомнил, что перед его путешествием шли разговоры о необходимости собраться всем вместе в Виллер-Котре, дабы заложить основы объединения центра кантона со всеми окрестными деревнями.

Всевозможные события частного характера, происходившие вокруг, вытеснили у него из памяти это политическое событие, имевшее между тем изрядное значение.

Тут он подумал о двадцати пяти луидорах, которые дал ему при расставании доктор Жильбер, чтобы помочь ему как можно лучше экипировать арамонскую национальную гвардию.

И он гордо вскинул голову, вообразив себе, какую великолепную картину явят тридцать три его подчиненных благодаря этим двадцати пяти луидорам.

Это помогло ему переварить оба пряника и все четыре палочки ячменного сахара, которые вместе с пинтой проглоченной им воды могли бы весьма обременить его желудок, несмотря на отменные качества желудочного сока, коим снабдила его природа, если бы не бесподобное средство, благоприятствующее пищеварению, а именно удовлетворенное самолюбие.

Покуда Питу пил, переваривал сласти и размышлял, мамаша Коломб обогнала его и вошла в почтовую контору.

Но Питу об этом не тревожился. Почта была расположена напротив так называемой Новой улицы – переулочка, выходившего в ту часть парка, где находится аллея Вздохов, навевающая такие томные воспоминания; и он мог догнать мамашу Коломб в каких-нибудь пятнадцать прыжков.

Он проделал эти пятнадцать прыжков и очутился на пороге почты в то самое время, когда мамаша Коломб выходила оттуда с пачкой писем в руке.

Среди всех этих писем было одно – сложенное, в элегантном конверте и кокетливо запечатанное восковой печатью.

Это письмо было адресовано Катрин Бийо.

Несомненно, Катрин ждала именно этого письма.

Согласно заключенному договору, почтарка выдала это письмо покупателю ячменного сахара, и он в тот же миг отбыл в Писле, радостный и печальный одновременно: ему было радостно, что он принесет Катрин счастье, но он печалился, поскольку счастье девушки проистекало из такого источника, воды которого отдавали для него горечью.

Но несмотря на эту горечь, вестник был столь великодушен, что постарался доставить проклятое письмо как можно быстрее и незаметно перешел сперва с шага на рысь, а там и с рыси на галоп.

Шагах в пятидесяти от фермы он внезапно остановился, не без основания подумав, что если он прибежит запыхавшись и обливаясь потом, то, чего доброго, внушит подозрения папаше Бийо, который, казалось, уже вступил на тернистую стезю недоверия.

Итак, он решил, что лучше задержаться на минутку-другую, но остаток пути проделать более спокойной поступью; поэтому он зашагал с размеренностью наперсника из трагедии, которому уподобило его доверие Катрин; проходя мимо окна больной, он заметил, что сиделка, желая, по всей видимости, проветрить комнату, приотворила это окно.

Питу сунул нос в щель, потом заглянул внутрь; проникнуть далее ему мешала задвижка.

Но он сумел разглядеть Катрин, которая проснулась и ждала его, а Катрин сумела заметить Питу, который с таинственным видом делал ей знаки.

– Письмо! – пролепетала девушка. – Письмо!

– Тсс! – шепнул Питу.

И, оглянувшись по сторонам с зоркостью браконьера, который намерен сбить со следа всех сторожей целого охотничьего заповедника, он убедился, что вокруг ни души, а затем бросил письмо в щель с такой ловкостью, что оно упало прямо на местечко под подушкой, которое приготовила для этого письмеца ожидавшая его девушка.

Затем, не дожидаясь благодарности, которая должна была воспоследствовать, Питу отскочил, направился к двери фермы и на пороге столкнулся с Бийо.

Если бы не выступ в стене дома, фермер увидел бы, что произошло, и одному Богу известно, что было бы, если бы, учитывая настроение, в котором он пребывал, простое подозрение переросло в нем в уверенность.

Честный Питу не ожидал, что столкнется с фермером нос к носу, и почувствовал, что невольно краснеет до корней волос.

– Ох, как вы меня напугали, господин Бийо! – воскликнул он.

– Напугал, Питу? Это тебя-то, капитана национальной гвардии? Покорителя Бастилии? Напугал?

– Ну знаете, – возразил Питу, – просто когда все выходит так неожиданно…

– Ну да, – подхватил Бийо, – ожидаешь повстречать дочку, а встречаешь отца, верно?

– Ну нет, господин Бийо, вот уж нет! – ответил Питу. – Я не ожидал повстречать мадемуазель Катрин; нет, что вы! Хоть я и надеюсь, что она пошла на поправку, но она еще слишком больна для того, чтобы встать.

– Так ты ничего не хотел ей сказать?

– Кому?

– Катрин.

– Отчего же. Я хотел ей передать мнение господина Реналя, что все хорошо и днем он зайдет к ней, но это ей может передать за меня кто угодно.

– А ты небось проголодался, не так ли?

– Проголодался? Да не особенно, – ответил Питу.

– Как! Ты не проголодался? – вскричал фермер.

Питу понял, что совершил глупость. Чтобы ему, Питу, в восемь утра не хотелось есть – такое противоречило всем законам природы.

– Разумеется, проголодался! – заверил он.

– Что ж, входи и подкрепись; поденщики сейчас завтракают, они, наверно, приберегли тебе место.

Питу вошел, Бийо проводил его глазами, хотя добродушие в нем уже почти одержало верх над подозрениями; он увидал, как Питу уселся на почетном месте и накинулся на краюху хлеба и тарелку со свиным салом, словно в желудке у него не было ни двух пряников, ни четырех палочек ячменного сахара, ни целой пинты воды.

Правда, желудок Питу, по всей видимости, уже успел опустеть.

Питу не умел делать несколько дел разом, но то, что делал, он делал как следует; когда Катрин дала ему поручение, он исполнил его как следует, теперь, когда Бийо пригласил его позавтракать, он завтракал как следует.

Бийо продолжал за ним наблюдать, но, видя, что Питу не поднимает глаз от тарелки и отвлекается только на стоящую перед ним бутылку сидра, а также приметив, что он ни единого раза не покосился на дверь Катрин, Бийо в конце концов поверил, что маленькое путешествие Питу в Виллер-Котре не преследовало никакой цели, кроме той, которую он предал огласке.

Когда Питу приканчивал завтрак, дверь Катрин отворилась; г-жа Клеман вышла и направилась на кухню со смиренной улыбкой сиделки на устах: она явилась за чашечкой кофе.

Нечего и говорить, что в шесть утра, то есть спустя четверть часа после ухода Питу, она уже показалась в первый раз и попросила причитавшуюся ей рюмочку водки: по ее словам, это было единственное средство, поддерживавшее ее, когда ей приходилось не спать всю ночь.

При ее появлении г-жа Бийо пошла ей навстречу, а г-н Бийо ринулся на кухню.

Оба спросили, как себя чувствует Катрин.

– Дела по-прежнему идут хорошо, – отвечала г-жа Клеман, – но только сейчас, как мне кажется, мадемуазель Катрин немного бредит.

– Как это – бредит? – переспросил папаша Бийо. – Значит, опять у нее началось?

– Боже, бедная моя деточка, – прошептала фермерша.

Питу поднял голову и стал слушать.

– Да, – продолжала г-жа Клеман, – она толкует о каком-то городе Турине, о какой-то стране Сардинии и зовет господина Питу, чтобы он ей разобъяснил, что это за страна и что за город.

– Вот он я! – произнес Питу, делая последний глоток из бутылки с сидром и утирая губы рукавом.

Его остановил взгляд г-на Бийо.

– Само собой, – добавил он, – если господин Бийо пожелает, чтобы я дал мадемуазель Катрин сведения, которые ей понадобились…

– Почему же нет? – сказала мамаша Бийо. – Раз бедная девочка тебя зовет, иди к ней, сынок. Тем более и доктор Реналь говорил, что медицина тебе хорошо дается.

– Еще бы! – простодушно заметил Питу. – Спросите у госпожи Клеман, как мы с ней вместе ухаживали за мадемуазель Катрин этой ночью. Госпожа Клеман, достойная женщина, всю ночь не сомкнула глаз, да и я тоже.

Питу проявил незаурядную тонкость, сославшись в этом деликатном вопросе на сиделку. Поскольку с полуночи до шести утра она вздремнула на славу, то, объявив, будто она не сомкнула глаз, он сделал ее своим другом и, более того, своею сообщницей.

– Хорошо! – согласился папаша Бийо. – Поскольку Катрин тебя зовет, иди к ней. Авось рано или поздно она позовет и нас с матерью.

Питу инстинктивно чувствовал, что в воздухе витает гроза, и, как пастух в поле, был готов, если понадобится, встретить эту грозу, но в то же время заранее искал от нее укрытие.

Таким укрытием был Арамон.

В Арамоне он был король. Да что я говорю – король! Он был больше чем король: он был начальником национальной гвардии! Он был Лафайетом!

К тому же у него были обязанности, призывавшие его в Арамон.

Поэтому он твердо намеревался поскорее вернуться в Арамон, как только уладит все, что касается Катрин.

Лелея в уме этот план, он с устного разрешения г-на Бийо и с мысленного – г-жи Бийо вошел в спальню к больной.

Катрин ждала его с нетерпением; по тому, как горели ее глаза и пылали щеки, можно было подумать, что она охвачена лихорадкой, как сказала г-жа Клеман.

Не успел Питу притворить за собой дверь в комнату Катрин, как девушка, узнав его походку, тем более что ждала его вот уже полтора часа, порывисто повернулась в его сторону и протянула ему обе руки.

– А, это ты, Питу! – сказала девушка. – Как ты долго ходил!

– Я не виноват, барышня, – отвечал Питу. – Это ваш отец меня задержал.

– Отец?

– Он самый. Ох, наверно, он о чем-то догадывается. Да и потом, – со вздохом добавил Питу, – я и сам не очень-то спешил: я знал, что вы уже получили то, что вам надо.

– Да, Питу, да, – потупясь, промолвила девушка, – да… Благодарю тебя. – Затем она добавила тихим голосом: – Ты такой добрый, Питу, и я тебя ужасно люблю!

– Это вы такая добрая, мадемуазель Катрин, – чуть не плача, отвечал Питу, чувствовавший, что вся эта дружба есть лишь отсвет любви, которую она питает к другому; и по правде сказать, славный парень, при всей своей скромности, почитал для себя унизительным сиять отраженным светом Шарни.

Итак, он поспешно прибавил:

– Я потревожил вас, мадемуазель Катрин, потому что мне сказали, вы хотите о чем-то меня спросить.

Катрин поднесла руку к груди, где, судя по всему, спрятала письмо Изидора: в этом письме она хотела почерпнуть мужество, необходимое ей, чтобы расспросить Питу.

Наконец, преодолев себя, она сказала:

– Питу, ты же такой ученый, скажи мне, что такое Сардиния?

Питу призвал на помощь свои познания в географии.

– Погодите, погодите, барышня, я должен это знать. В число премудростей, которым господин аббат Фортье брался обучать нас, входила и география. Погодите… Сардиния… Сейчас… Эх, мне бы только первое слово вспомнить, а там я все вам расскажу.

– Да, вспомни, Питу, вспомни, – попросила Катрин, молитвенно сложив руки.

– Разрази меня гром! – подхватил Питу. – У римлян она называлась Sardinia: один из трех больших островов в Средиземном море, на юг от Корсики, от коей отделяется проливом Святого Бонифация и входит в состав государства сардинцев, которое получило по нему свое название и зовется Сардинским королевством; с севера на юг Сардиния простирается на шестьдесят лье, с востока на запад – на шестнадцать; население пятьдесят четыре тысячи человек, столица Кальяри… Вот что такое Сардиния, мадемуазель Катрин.

– Господи боже ты мой! – восхитилась девушка. – Какой же вы счастливый, господин Питу, что столько всего знаете!

– Что есть, то есть, – отозвался Питу, чье самолюбие было польщено в той же мере, в какой любовь оскорблена, – память у меня недурная.

– А теперь, – расхрабрившись, продолжала Катрин, – теперь, когда вы мне объяснили, что такое Сардиния, не скажете ли вы мне, что такое Турин?..

– Турин? – переспросил Питу. – Само собой, мадемуазель Катрин, с удовольствием скажу, лишь бы только мне вспомнить.

– Ну постарайтесь же вспомнить, это самое важное, господин Питу.

– Что ж поделаешь! Если это самое важное, значит придется, – отозвался Питу. – Впрочем, если не вспомню, то наведу справки.

– Так-то оно так, – настаивала Катрин, – но мне бы хотелось знать сразу же… Вспоминайте, милый Питу, вспоминайте!

Эти слова прозвучали у Катрин до того ласково, что по всему телу Питу пробежала дрожь.

– Да я вспоминаю, барышня, – ответил он, – вспоминаю…

Катрин не сводила с него глаз.

Питу задрал голову, словно искал ответа на потолке.

– Турин… – произнес он. – Турин… Эх, барышня, это потрудней, чем Сардиния… Сардиния – большой остров в Средиземном море, а в Средиземном море только три больших острова и есть: Сардиния, которая принадлежит королю Пьемонта, Корсика, которая принадлежит королю Франции, и Сицилия, которая принадлежит королю Неаполя; а Турин – это просто столица…

– Как вы сказали про Сардинию, милый Питу?

– Я сказал: «Сардиния, которая принадлежит королю Пьемонта», и, по-моему, не ошибся, барышня.

– Да, верно, так и есть, милый Питу. Изидор в письме сообщает, что едет в Турин и что это в Пьемонте.

– Ага, теперь понимаю! – воскликнул Питу. – Так-так-так! Значит, король послал господина Изидора в Турин и вы меня расспрашиваете, чтобы знать, куда едет господин Изидор.

– Да зачем же иначе мне это знать? – отвечала девушка. – Какое мне дело до Сардинии, Пьемонта, Турина? Пока он туда не ездил, я и не знала, что это за остров и что за город, и меня это ничуть не заботило. Но он уехал в Турин, понимаешь, милый мой Питу? Вот я и хочу знать, что это еще за Турин.

Питу испустил тяжкий вздох, покачал головой, но продолжал напрягать память в угоду Катрин.

– Турин, – сказал он, – погодите… столица Пьемонта… Турин… Турин… А, вот оно! Турин, Bodincemagus, Taurasia, Colonia Julia, Augusta Taurinorum у древних; ныне столица Пьемонта и Сардинского государства; расположен на По и Доре; один из красивейших городов Европы. Население – сто двадцать тысяч человек; правит король Карл Эммануил… Вот что такое Турин, мадемуазель Катрин.

– А какое расстояние до Писле от Турина, господин Питу? Вы, наверно, и это знаете, ведь вы знаете все!

– Эх, – вздохнул Питу, – я мог бы вам сказать, какое расстояние от Турина до Парижа, а какое до Писле – это труднее.

– Ну ладно, тогда скажите сперва, Питу, какое расстояние до Парижа, а потом прибавим сюда восемнадцать лье, которые отделяют Париж от Писле.

– А и впрямь, верно! – отозвался Питу и снова принялся перечислять: – Расстояние до Парижа двести шесть лье, до Рима сто сорок, до Константинополя…

– Мне надо только до Парижа, мой дорогой Питу. Двести шесть лье да восемнадцать – это будет двести двадцать четыре лье. Значит, от него до меня двести двадцать четыре лье. Три дня назад он был еще здесь, в трех четвертях лье, совсем рядом, а нынче, нынче… – добавила Катрин, заливаясь слезами и ломая руки, – а нынче от меня его отделяют двести двадцать четыре лье!

– Нет еще, – робко запротестовал Питу, – он ведь только позавчера уехал. Он еще только на полпути или даже ближе.

– Где же он тогда?

– А вот этого я совершенно не знаю, – ответил Питу. – Аббат Фортье втолковал нам все о королевствах и столицах, но ничего не говорил о дорогах, которые туда ведут.

– И это все, что тебе известно, милый Питу?

– Ей-богу, так оно и есть, – признался географ, стыдясь, что его познания оказались исчерпаны так быстро. – Вот только знаю еще, что Турин – это логово аристократов.

– Что это значит?

– Это значит, барышня, что в Турине собрались все принцы, все принцессы, все эмигранты: граф д’Артуа, принц де Конде, госпожа де Полиньяк – ну, словом, шайка разбойников, плетущих заговоры против нации, но придет день, надо надеяться, когда всем им отрубят голову с помощью замечательной остроумной машины, которую сейчас изобретает господин Гильотен.

– Ох, господин Питу!

– Что такое, барышня?

– Вы снова делаетесь кровожадны, как в первый раз, когда вернулись из Парижа.

– Кровожаден? Я? – переспросил Питу. – Ох, и впрямь… Да-да-да! Ведь господин Изидор – один из этих аристократов, и вы за него боитесь. – И с таким же тяжким вздохом, как те, о которых мы уже сообщали много раз, он добавил: – Не будем больше об этом говорить. Поговорим о вас, мадемуазель Катрин, и о том, чем я могу вам угодить.

– Милый Питу, – сказала Катрин, – вероятно, письмо, которое я получила нынче утром, – не последнее.

– И вы желаете, чтобы я получал их за вас, как получил это?

– Питу, если уж ты сделал мне один раз такое одолжение…

– То хорошо было бы мне и дальше продолжать в том же духе?

– Да.

– А я с удовольствием.

– Ты же понимаешь, отец за мной будет следить в оба, и я не смогу ходить в город.

– Да, но надо вам сказать, что папаша Бийо следит в оба и за мной, я уже это понял.

– Да, но он же не доберется до тебя в Арамоне, Питу, а мы с тобой можем договориться, в каком месте ты будешь оставлять для меня письма.

– Прекрасно! – ответствовал Питу. – Например, в дупле старой ивы рядом с тем местом, где я нашел вас в обмороке?

– Вот именно, – согласилась Катрин. – От фермы рукой подать, а в то же время из окна не видно. Значит, условились: ты будешь оставлять их там?

– Да, мадемуазель Катрин.

– Но только смотрите, чтобы никто вас не заметил.

– Спросите у сторожей из лесничества Лонпре, Тайль-Фонтен и Монтегю, когда это они меня замечали! А ведь я стянул у них из-под носу десятки кроликов! Но как же вы, мадемуазель Катрин, исхитритесь приходить за этими самыми письмами?

– Я? Ну, что до меня, – объявила Катрин с улыбкой, полной надежды и упорства, – я постараюсь побыстрее выздороветь.

Посещение г-на Реналя пришлось кстати: оно облегчило Питу уход.

Доктор приблизился к больной, сразу приметив, что со вчерашнего дня в ней произошли поразительные перемены. Катрин улыбнулась доктору и протянула ему руку.

– Ну, дорогая моя Катрин, – объявил доктор, – я даже не стал бы щупать вам пульс, когда бы не удовольствие коснуться вашей прекрасной ручки. Готов побиться об заклад, что у вас не больше семидесяти пяти ударов в минуту.

– Я в самом деле чувствую себя гораздо лучше, доктор, и ваши предписания замечательно мне помогли.

– Мои предписания? Гм… гм! – возразил доктор. – Вы понимаете, дитя мое, я с удовольствием принимаю на себя заслугу вашего излечения; но сколь бы я ни был тщеславен, мне следует разделить эту честь с моим учеником Питу. – Затем, возведя глаза к небу, он добавил: – О природа, природа! Могучая Церера, таинственная Исида, сколько секретов еще приберегаешь ты для тех, кто сумеет тебя разгадать!

Затем он обернулся к двери.

– Ну-ка, ну-ка, – сказал он, – входите, угрюмый отец, беспокойная мать, поглядите на больную, которую вы так любите; теперь для того, чтобы окончательно исцелиться, она нуждается только в вашей любви и ласке.

На голос доктора прибежали отец с матерью; физиономия папаши Бийо еще хранила следы подозрений, зато мамаша Бийо так и сияла.

В то самое время, когда они входили, Питу в последний раз обменялся взглядом с Катрин и вышел.

Оставим же Катрин, которой нет больше надобности прикладывать лед к голове и горчицу к ногам, с тех пор как она приложила к груди письмо Изидора; итак, оставим Катрин; пусть, осыпаемая ласками почтенных родителей, она возвращается к жизни и надежде, а мы последуем за Питу, который только что бесхитростно и простодушно исполнил один из самых трудных поступков, к каким христианство обязывает христиан, – самоотверженное служение ближнему.

Было бы преувеличением сказать, что славный парень ушел от Катрин с легким сердцем; ограничимся утверждением, что он ушел от нее со спокойной душой. Хотя сам он не отдавал себе отчета в величии своего поступка, однако внутренний голос, звучащий в любом из нас, твердил ему, что он может быть доволен, ибо совершил великое и святое дело, не столько, может быть, с точки зрения морали, которая не могла, конечно, одобрять связь крестьянки Катрин с вельможей Изидором де Шарни, сколько с точки зрения человечности.

Да, в те времена, о которых мы повествуем, слово «человечность» было в моде, и Питу, много раз произносивший это слово, но не понимавший толком, что оно означает, проявил человечность на деле, не очень-то понимая, что такое он сделал.

А между тем, не сделай он этого по доброте души, ему бы следовало сделать это из хитрости.

Из соперника г-на де Шарни, с которым ему, Питу, немыслимо было тягаться, он превратился в наперсника Катрин.

И Катрин, вместо того чтобы помыкать им, грубить ему, указывать ему на дверь, как после первого его возвращения из Парижа, теперь лелеяла его, ласкала, называла на «ты».

Сделавшись наперсником, он добился того, о чем и не мечтал, оставаясь соперником.

Мы не говорим уж о том, на что он мог рассчитывать в дальнейшем, когда по мере развития событий его участие в тайной жизни и сокровенных чувствах юной крестьянки будет становиться все нужнее для нее.

Чтобы обеспечить себе на будущее нежную дружбу Катрин, Питу начал с того, что отнес г-же Коломб нацарапанную неразборчивым почерком Катрин доверенность, в которой ему разрешалось получать в собственные руки все письма, приходящие на ее имя.

К этой письменной доверенности Питу присовокупил устное обещание Катрин, которая собиралась на ближайший праздник святого Мартина вдоволь угостить всех батраков в Писле пряниками и ячменным сахаром.

Благодаря доверенности и обещанию Катрин, умиротворявшим враз и совесть г-жи Коломб, и ее корыстолюбие, эта последняя обязалась ежеутренне забирать с почты и отдавать Питу все письма, которые будут поступать на имя Катрин.

Уладив этот вопрос, Питу, не имевший более дел в городе, как громко именовали Виллер-Котре, направил свои стопы в деревню.

Возвращение Питу в Арамон было событием. Его внезапная поездка в столицу возбудила множество толков; после событий, которые повлек за собой присланный из Парижа вместе с адъютантом Лафайета приказ изъять ружья из склада аббата Фортье, арамонцы уже не сомневались в том, что Питу – важный политик. Одни говорили, что его вытребовал в Париж доктор Жильбер, другие – что генерал Лафайет, третьи, наконец, – хотя надо признать, что этих было меньше всего, – третьи уверяли, что его вызвал король!

Хотя Питу и не знал слухов, распространившихся в его отсутствие и придавших изрядное значение его персоне, он тем не менее возвратился в родные края, напустив на себя вид настолько достойный, что все пришли от его достоинства в восхищение.

Дело в том, что увидеть людей в их истинном облике возможно, лишь когда они занимают свое место. Школяр во дворе у аббата Фортье, батрак на ферме у г-на Бийо, в Арамоне Питу был мужчиной, гражданином, капитаном.

Не говоря уже о том, что, будучи капитаном, Питу, помимо пяти-шести луидоров, принадлежавших ему лично, имел при себе, как мы помним, еще двадцать пять луидоров – щедрый дар доктора Жильбера на экипировку и обмундирование арамонской национальной гвардии.

Итак, едва Питу вернулся, его посетил барабанщик, и Питу немедля приказал ему объявить на полдень следующего дня (это было воскресенье) официальный сбор, с оружием и полной выкладкой, на главной площади Арамона.

Теперь никто уже не сомневался в том, что Питу намеревается сделать арамонской национальной гвардии объявление от имени правительства.

Многие заглянули поболтать с Питу заранее, чтобы разведать раньше других эту великую тайну; но в том, что касалось общественных дел, Питу хранил величественное молчание.

Вечером – а надо сказать, что дела общественные увлекали Питу ничуть не меньше частных, а частные – не меньше общественных, – вечером Питу пошел тряхнуть стариной и засвидетельствовать свое почтение папаше Клуису, что отнюдь не помешало ему в семь утра явиться к мэтру Дюлоруа, портному, а до этого занести в свое арамонское жилье трех кроликов и одного зайца и справиться у мамаши Коломб, нет ли писем для Катрин.

Писем не было, и Питу почти огорчился, подумав о том, как опечалится бедная выздоравливающая.

Визит Питу к г-ну Дюлоруа преследовал цель выяснить, не возьмется ли портной сшить обмундирование для арамонской национальной гвардии и какую цену он за это запросит.

Мэтр Дюлоруа задал несколько приличествующих случаю вопросов относительно роста клиентов, и Питу вместо ответа предъявил ему список личного состава тридцати трех офицеров, унтер-офицеров и рядовых, составлявших вооруженные силы Арамона.

Поскольку все эти люди были знакомы мэтру Дюлоруа, стороны тут же прикинули их рост и полноту, а затем портной, вооружившись карандашом и пером, объявил, что изготовление тридцати трех кафтанов и тридцати трех пар штанов соответствующего покроя будет стоить никак не меньше тридцати трех луидоров.

Мало того, за эти деньги Питу не должен был требовать совершенно нового сукна.

Питу возражал, ссылаясь на то, что, по утверждению самого Лафайета, тот обмундировал три миллиона человек, составлявших гражданское ополчение Франции, из расчета двадцать пять ливров на человека, что составило в сумме семьдесят пять миллионов.

Мэтр Дюлоруа отвечал, что при таком количестве, даже если терпишь убыток на отдельных мелочах, все равно в целом получаешь выгоду, но сам он может только одно – и это его последнее слово: обмундировать арамонскую национальную гвардию из расчета двадцать два франка на человека, и то, учитывая необходимые предварительные закупки, он приступит к работе только после получения наличных.

Питу извлек из кармана пригоршню золотых и объявил, что за этим дело не станет, но средства у него ограниченны, и если мэтр Дюлоруа откажется сшить тридцать три кафтана и тридцать три пары штанов за двадцать пять луидоров, то он обратится с предложением к мэтру Блиньи, собрату и сопернику мэтра Дюлоруа, коему он сперва отдал предпочтение в силу его дружбы с теткой Анжеликой.

Питу и впрямь был вовсе не прочь окольным путем дать знать тетке Анжелике, что он, Питу, гребет деньги лопатой, и он не сомневался, что нынче же вечером портной расскажет ей все, что сам видел, а именно что Питу богат, как покойный Крез.

Угроза обратиться со столь значительным заказом в другое место возымела действие, и мэтр Дюлоруа согласился на то, к чему его склонял Питу, требовавший, помимо всего прочего, чтобы портной за ту же цену поставил и ему самому мундир из нового сукна – не обязательно тонкого, Питу предпочитал даже, чтобы сукно было грубым, – но зато с эполетами.

Это послужило поводом к новому спору, не менее долгому и яростному, чем первый, но Питу опять-таки одержал победу благодаря чудовищной угрозе прибегнуть к мэтру Блиньи в поисках того, в чем отказывает ему мэтр Дюлоруа.

В итоге переговоров мэтр Дюлоруа взял на себя обязательство поставить к следующей субботе тридцать один кафтан и тридцать одну пару штанов для солдат, два кафтана и две пары штанов для сержанта и лейтенанта, а также капитанские кафтан и штаны, причем кафтан – с эполетами.

В случае опоздания с поставкой заказанное относилось на счет самого портного; церемония объединения Виллер-Котре и деревень, входивших в состав кантона, была назначена на будущее воскресенье.

Это условие также было принято.

В девять утра великая сделка завершилась.

В половине десятого Питу вернулся в Арамон, с гордостью предвкушая, как он изумит своих сограждан.

В одиннадцать барабанщик пробил сбор.

В полдень национальная гвардия в полном вооружении с присущей ей точностью приступила к маневрам на главной площади деревни.

Маневры продолжались час и стяжали бравой национальной гвардии похвалы командира, а также овации женщин, детей и стариков, с огромным интересом любовавшихся этим волнующим зрелищем; затем Питу подозвал сержанта Клода Телье и лейтенанта Дезире Манике и приказал им собрать своих подчиненных и пригласить их от его, Питу, имени, а также от имени доктора Жильбера, от имени генерала Лафайета и, наконец, от имени короля явиться к мэтру Дюлоруа, портному Виллер-Котре, который сделает им важное сообщение.

Барабанщик пробил «стройся»; сержант и лейтенант, столь же мало осведомленные, сколь те, к кому они обращались, слово в слово передали своим подчиненным то, что велел капитан; затем звучный голос Питу подал команду «разойдись».

Пять минут спустя тридцать один солдат национальной гвардии Арамона вместе с сержантом Клодом Телье и лейтенантом Дезире Манике сломя голову понеслись по дороге, ведущей в Виллер-Котре.

Вечером два деревенских музыканта исполнили для капитана серенаду, в небо устремилось множество петард, ракет и римских свечей, и время от времени раздавались выкрики, не вполне, впрочем, трезвые:

– Да здравствует Анж Питу, отец народа!

В следующее воскресенье жителей Виллер-Котре разбудил в пять часов утра яростный грохот барабана.

На мой взгляд, ничто не может быть бесцеремоннее этой манеры будить население, большей частью – следует признать – предпочитающее, как правило, спокойно досыпать свое и отдавать сну семь часов, которые, сообразно правилам народной гигиены, нужны всякому человеку для поддержания сил и здоровья.

Но так уж оно всегда бывает во время революции, и, когда вступаешь в один из этих периодов волнений и прогресса, приходится по-философски отнести сон к числу жертв, приносимых на алтарь Отечества.

Довольные и недовольные, патриоты и аристократы – словом, все обитатели Виллер-Котре в воскресенье, 18 октября 1789 года, были разбужены в пять часов утра.

Сама церемония началась только в десять; но пяти часов насилу хватило для приготовлений.

Посреди площади возвышались большие театральные подмостки, возведенные еще десять дней тому назад; но подмостки эти, быстротой возведения обязанные явному усердию мастеров-плотников, являли собой, так сказать, лишь скелет монумента.

Сам монумент представлял собой алтарь Отечества, и аббат Фортье за две недели с лишним получил приглашение в воскресенье, 18 октября, отслужить мессу не в церкви, а перед этим алтарем.

Между тем, чтобы монумент оказался достоин своего двойного, религиозного и общественного, назначения, следовало воспользоваться всеми богатствами, которыми располагала Коммуна.

И надо сказать, что каждый щедро предоставил свое добро для этого великого торжества: один принес ковер, другой – алтарный покров, третий – шелковые занавески, четвертый – алтарный престол.

Но поскольку в октябре от погоды трудно ждать постоянства и стрелка барометра под знаком Скорпиона редко склоняется к «устойчиво ясно», никто не спешил представить свои подношения заранее, и, чтобы внести свою лепту, все дожидались дня, на который был назначен праздник.

Солнце, как ему и полагалось в это время года, встало в половине седьмого, ясностью и жаром своих лучей предвещая один из тех погожих осенних деньков, которые бывают ничуть не хуже весенних.

Уже начиная с девяти часов утра алтарь Отечества украсился роскошным обюссонским ковром[127], а также алтарным покровом, кругом обшитым кружевами; на него водрузили образ Святого Иоанна, проповедующего в пустыне, и увенчали сооружение бархатным балдахином с золотой сеткой, с которого ниспадал роскошный парчовый занавес.

Предметы, необходимые для богослужения, естественно, должны были доставить из церкви, так что об этом никто не беспокоился.

Кроме того, каждый гражданин, как в праздник Тела Господня, обтянул свою дверь или фасад дома полотнищами, украшенными побегами плюща или драпировками, изображающими цветы и фигуры.

Все девушки Виллер-Котре и окрестностей, одетые в белое и затянутые трехцветными поясами, с зелеными ветвями в руках, должны были окружать алтарь Отечества.

Затем, после богослужения, все люди должны были принести клятву конституции.

Национальная гвардия Виллер-Котре с восьми утра находилась под ружьем и поджидала отряды из разных деревень, братаясь с ними по мере их прибытия.

Нечего и говорить, что среди всех этих патриотических вооруженных сил с наибольшим нетерпением все ждали гражданское ополчение Арамона.

Прошел слух, что благодаря влиянию Питу и в силу воистину королевской щедрости Людовика тридцать три человека, составляющие наше ополчение, а также их капитан Анж Питу будут одеты в форменные мундиры.

Мастерская мэтра Дюлоруа не пустела всю неделю. На улице и внутри толпились любопытные, которым охота была взглянуть на десять подмастерьев, которые трудились над таким гигантским заказом, о каком никогда еще не слыхивали в Виллер-Котре.

Последний мундир, предназначавшийся для капитана – ибо Питу потребовал, чтобы прежде обеспечили остальных, а потом уже подумали о нем, – последний мундир был сдан, согласно уговору, в субботу в одиннадцать часов пятьдесят девять минут вечера.

Согласно тому же договору, Питу сполна и без промедления уплатил г-ну Дюлоруа двадцать пять луидоров.

Вся эта история наделала много шуму в центре кантона, и неудивительно, что в означенный день все с нетерпением ожидали арамонскую национальную гвардию.

Ровно в девять в конце улицы Ларни послышались звуки барабана и флейты. Грянули крики радости и восхищения, и вдали показался Питу верхом на своем белом коне, вернее, на белом коне Дезире Манике.

Арамонская национальная гвардия ни в чем не обманула всеобщих ожиданий, вопреки тому, как бывает обычно, когда о чем-нибудь долго толкуют.

Читатель помнит о триумфе, который стяжали арамонцы еще не в мундирах, а только в одинаковых шляпах, во главе с Питу, у которого не было никаких знаков различия, кроме обыкновенных драгунских каски и сабли.

Теперь вообразите себе, какой воинственный вид был у тридцати трех подчиненных Питу, облаченных в форменные штаны и кафтаны, и как лихо держался их командир в маленькой треугольной шляпе, сдвинутой на ухо, в металлическом нагруднике, с эполетами на плечах и шпагой в руке.

Восторженный вопль пронесся от начала улицы Ларни до площади Источника.

Тетка Анжелика ни за что на свете не желала признавать, что это и есть ее племянник. Она так упорно глазела на него, что чуть не угодила под копыта коня, принадлежавшего Франсуа Манике.

Питу величественно отсалютовал ей шпагой и, сочтя, что со старухи хватит и этого, зычным голосом, разносившимся на двадцать шагов кругом, произнес:

– Добрый день, госпожа Анжелика!

Уничтоженная этим почтительным обращением, старуха попятилась на три шага и воздела руки к небу со словами:

– Несчастный! Почести вскружили ему голову: он уже не признает родную тетку!

Питу, не отзываясь на ее выпад, величественно проследовал далее и занял у подножия алтаря Отечества почетное место, отведенное арамонской национальной гвардии, как единственному отряду, обмундированному по всей форме.

Перед алтарем Питу спешился и препоручил коня заботам мальчишки, получившего за услуги от великолепного капитана шесть мелких монет.

Через пять минут об этом стало известно тетке Анжелике, и она возопила:

– Несчастный! Да он никак миллионер? – Затем она добавила потихоньку: – Напрасно я с ним поссорилась, ведь по закону тетки наследуют после племянников.

Питу не слышал ни этого восклицания, ни последовавших за ним соображений; Питу попросту был в упоении.

Среди девушек в трехцветных поясах с зелеными ветвями в руках он разглядел Катрин.

Катрин – еще бледную после болезни, которая едва не свела ее в могилу, но, несмотря на бледность, затмевавшую красотой самых свежих и цветущих.

Катрин – бледную, но счастливую: благодаря заботам Питу утром того же дня она нашла в дупле ивы письмо!

Бедняга Питу, как мы сказали, находил время позаботиться обо всем.

В семь утра он нашел время забежать к мамаше Коломб; в четверть восьмого – спрятать письмо в дупло ивы, а в восемь – во главе своих тридцати трех солдат переодеться в мундир.

Он не видел Катрин с того дня, как ушел с фермы, оставив ее в постели, и, повторяем, она показалась ему такой прекрасной и счастливой, что он пришел в безмерное восхищение.

Она знаком подозвала его к себе.

Питу оглянулся по сторонам, дабы удостовериться, что знак обращен именно к нему.

Катрин улыбнулась и поманила его еще раз.

Ошибиться было невозможно.

Питу вложил шпагу в ножны, галантно ухватил шляпу за один из углов и с непокрытой головой приблизился к девушке.

Перед Лафайетом Питу просто дотронулся бы до шляпы рукой.

– Ах, господин Питу, – произнесла Катрин, – я вас не узнаю. Господи, до чего же вам к лицу мундир! – Потом, понизив голос, добавила: – Спасибо, спасибо, милый Питу! Какой вы добрый, как я вас люблю!

И, взяв капитана национальной гвардии за руку, она сжала ее в своих руках.

У Питу помутилось в глазах, шляпа выскользнула у него из свободной руки и упала наземь, и бедняга-влюбленный сам чуть было не брякнулся рядом со своей шляпой, но тут со стороны Суасонской улицы послышался сильный шум, сопровождаемый угрожающими выкриками.

Чем бы ни был вызван этот шум, Питу воспользовался этим предлогом, чтобы выйти из положения.

Он отнял у Катрин руку, подобрал шляпу и с криком «К оружию!» бросился к своему месту во главе арамонского отряда.

Объясним теперь, чем были вызваны шум и угрожающие выкрики.

Мы знаем, что аббат Фортье был назначен отслужить согласительную мессу у нового алтаря Отечества, который воздвигли посреди площади и на который из церкви должны были быть доставлены дарохранительницы и другие аксессуары богослужения, как то: крест, хоругви, светильники.

Распоряжения касательно этой части церемонии были даны мэром, г-ном де Лонпре.

Как мы помним, г-ну де Лонпре уже довелось иметь дело с аббатом Фортье, когда Питу, уполномоченный г-ном де Лафайетом, применил силу, чтобы овладеть оружием, хранившимся у священнослужителя.

Итак, г-н де Лонпре, как и все на свете, знал, что за нрав у аббата Фортье; он знал, что тот своеволен до упрямства и раздражителен до исступления.

Поэтому, вместо того чтобы нанести аббату Фортье визит и снестись с ним, как полагается гражданской власти с властью духовной, мэр ограничился тем, что послал достойному служителю Церкви программу празднества, в которой было указано:

Параграф 4

Аббат Фортье отслужит мессу у алтаря Отечества; начало мессы в десять часов утра.

Параграф 5

Дарохранительницы и прочие предметы культа будут доставлены из церкви Виллер-Котре на алтарь Отечества попечением аббата Фортье.

Секретарь мэрии самолично отнес программу аббату Фортье, который просмотрел ее с насмешливым видом и голосом, также отменно насмешливым, ответил:

– Хорошо.

Как мы сказали, в девять утра алтарь Отечества полностью украсился ковром, занавесами, покровом и образом Святого Иоанна, проповедующего в пустыне.

Не хватало только подсвечников, дарохранительницы, креста и прочих предметов, необходимых для отправления церковной службы.

К половине десятого ни один из этих предметов все еще не был доставлен.

Мэр забеспокоился.

Он послал своего секретаря в церковь проверить, как обстоят дела с доставкой священных сосудов.

Секретарь вернулся с сообщением, что церковь наглухо заперта.

Тогда ему было велено добежать до дома церковного сторожа; тот сидел, задрав ногу на скамеечку, и гримасничал как безумный.

У достопочтенного переносчика грузов была вывихнута нога.

Тогда секретарь получил приказ бежать к певчим.

Оба они были не вполне здоровы. Один из них для излечения принял рвотное, другой – слабительное. Оба снадобья подействовали отменно, и страждущие надеялись излечиться в течение одного дня.

Мэр начинал подозревать, что это заговор. Он послал секретаря к аббату Фортье.

У аббата Фортье этим утром разыгралась подагра, и его сестра опасалась, как бы болезнь не перекинулась на желудок.

У г-на де Лонпре рассеялись последние сомнения. Мало того что сам аббат не желал служить мессу перед алтарем Отечества, он вывел из строя церковного сторожа и певчих, запер двери церкви и тем воспрепятствовал любому другому священнику, если бы паче чаяния таковой подвернулся, отслужить мессу вместо него.

Положение было серьезное.

В те времена люди еще не верили, что в чрезвычайных обстоятельствах гражданская власть может действовать отдельно от духовной и что празднество может не сопровождаться мессой.

Несколькими годами позже люди впали в противоположную крайность.

Помимо всего прочего, покуда секретарь бегал туда-сюда, он, не в силах удержаться, отпускал разные замечания по поводу вывихнутой ноги сторожа, рвотного, принятого первым певчим, слабительного, принятого вторым, и подагры аббата.

Среди населения мало-помалу поднялся глухой ропот.

Подумывали ни больше ни меньше как о том, чтобы высадить двери церкви и забрать священные сосуды и прочие культовые принадлежности, а самого аббата силой приволочь к алтарю Отечества.

Г-н де Лонпре, натура чрезвычайно миролюбивая, успокоил эти первые симптомы возбуждения и вызвался отправиться к аббату Фортье в качестве посла.

Соответственно, он зашагал по направлению к Суасонской улице и постучался в дверь достойного аббата, запертую на все засовы так же крепко, как дверь церкви.

Но сколько он ни стучал, дверь не отворялась.

Тогда г-н де Лонпре счел, что пришла пора прибегнуть к вооруженному вмешательству.

Он распорядился предупредить сержанта и бригадира жандармерии.

Оба они находились на площади. Они прибежали по зову мэра.

За ними следовала толпа народу.

Поскольку ни баллисты, ни катапульты под рукой не оказалось, послали за простым слесарем.

Но в тот миг, когда слесарь запустил в замочную скважину отмычку, дверь отворилась и на пороге показался аббат Фортье.

Не в облике Колиньи, вопросившего убийц: «Братья, чего вы от меня хотите?»

Скорее, он был похож на Калхаса, «огненноокого, со всклокоченными власами», как говорит о нем в «Ифигении» Расин.

– Назад! – вскричал он с угрожающим жестом. – Назад, еретики, нечестивцы, гугеноты, безбожники! Назад, амалекитяне, содомиты, гоморреяне! Прочь с порога священнослужителя!

В толпе поднялся сильный ропот, и надо сказать, что ропот этот был не в пользу аббата Фортье.

– Прошу прощения… – произнес г-н де Лонпре своим мягким голосом, которому постарался придать как можно более убедительности, – прошу прощения, господин аббат, мы лишь хотим знать, соизволите вы или нет служить мессу пред алтарем Отечества?

– Соизволю ли я служить мессу пред алтарем Отечества? – воскликнул аббат, охваченный священным гневом, к которому питал великую склонность. – Соизволю ли я благословить мятеж, восстание, неблагодарность? Молить Господа о том, чтобы он проклял добродетель и благословил порок? Господин мэр, вы на это не надеялись! Вы хотите знать, согласен я или нет служить кощунственную мессу? Нет! Нет, нет и еще раз нет! Не согласен!

– Ладно, господин аббат, – отвечал мэр, – вы человек свободный, мы не можем вас принуждать.

– Какое счастье, что я человек свободный, – заявил на это аббат, – какое в самом деле счастье, что вы не можете меня принудить. Право, господин мэр, вы слишком добры.

И с самой вызывающей ухмылкой он попытался захлопнуть дверь перед носом у властей.

Еще немного – и все присутствующие так и остались бы с носом, но тут из толпы выскочил какой-то человек и мощным рывком распахнул уже почти закрывшуюся створку, чуть было не сбив при этом с ног самого аббата, хоть тот был и силач.

Этот человек был Бийо – он был бледен от ярости, лоб его насупился, зубы скрежетали.

Как мы помним, Бийо был философом; естественно, он ненавидел попов, которых называл клерикалами и бездельниками.

Воцарилось глубокое молчание. Все поняли, что между этими двумя людьми сейчас произойдет нечто ужасное.

Однако Бийо, с такой яростью распахнувший дверь, заговорил поначалу спокойным, почти ласковым тоном.

– Простите, господин мэр, – сказал он, – как это вы сказали? Вы сказали… повторите-ка, прошу вас… вы сказали, что, ежели господин аббат не хочет служить мессу, никто его не может к этому принудить?

– Да, впрямь, – пролепетал бедный г-н де Лонпре, – да, по-моему, я так ему и сказал.

– Ну в таком случае, господин мэр, вы допустили огромную ошибку, а времена нынче такие, что поощрять ошибки никак нельзя.

– Назад, богохульник! Назад, безбожник! Назад, нечестивец! – вскричал аббат, обращаясь к Бийо.

– Полно, господин аббат, – возразил Бийо, – давайте лучше помолчим, иначе, предупреждаю вас, дело добром не кончится. Я вас не оскорбляю, я спорю. Господин мэр полагает, что вас нельзя вынуждать служить мессу, а я утверждаю, что вас можно к этому принудить.

– Ах ты, манихей! – возопил аббат. – Ах ты, богохульник!

– Тише! – изрек Бийо. – Я так утверждаю, и я это докажу.

– Тише! – закричали все. – Тише!

– Слышите, господин аббат, – с тем же спокойствием подхватил Бийо, – все со мной согласны. Я не столь искусный проповедник, как вы, но сдается мне, мои речи интереснее ваших, поскольку люди меня слушают.

Аббата подмывало ответить новым проклятием, но он невольно покорился голосу большинства.

– Говори! Говори! – с издевкой отозвался он. – Послушаем, что ты нам такое сообщишь.

– В самом деле, послушайте, господин аббат, – сказал Бийо.

– Ну начинай, слушаю тебя.

– И правильно делаете.

Затем, покосившись на аббата, словно желая убедиться, что тот будет молчать во время его речи, Бийо продолжал:

– Я утверждаю весьма нехитрую вещь: ежели человек получает жалованье, он обязан исполнять то дело, за которое ему платят.

– Ага, – сказал аббат, – вижу, куда ты клонишь.

– Друзья мои, – продолжал Бийо с тою же кротостью в голосе, обращаясь к двум-трем сотням зрителей этой сцены, – что вы предпочитаете слушать: как ругается господин аббат или как я рассуждаю?

– Говорите, господин Бийо, говорите! Мы слушаем! Тише, аббат, тише!

Бийо на сей раз ограничился одним взглядом на аббата и продолжал:

– Итак, я говорил, что, ежели человек получает жалованье, он должен исполнять дело, за которое ему платят. Например, вот перед нами господин секретарь мэрии: ему платят за то, чтобы он вел бумаги господина мэра, передавал его сообщения и приносил ему ответы от тех, к кому эти сообщения обращены. Господин мэр послал его к вам, господин аббат, и велел доставить вам программу праздника – и что же? Ему же не пришло в голову возражать: «Господин мэр, я не желаю нести господину Фортье программу празднества», не правда ли, господин секретарь, вам такое и в голову не пришло?

– Нет, господин Бийо, – простодушно отвечал секретарь, – конечно нет!

– Слышите, господин аббат? – изрек Бийо.

– Богохульник! – возопил аббат.

– Тише! – напомнили присутствующие.

Бийо продолжал:

– Вот господин сержант жандармерии: ему платят за то, что он наводит порядок там, где происходят или могут произойти беспорядки. Когда господин мэр предположил, что вы, господин аббат, можете учинить беспорядок, и призвал к себе на помощь господина сержанта жандармерии, ему не пришло в голову ответить: «Господин мэр, наводите порядок, как сумеете, а я вам не помощник». Вам ведь не пришло в голову так ему ответить, не правда ли, господин сержант?

– Нет, конечно, – отвечал сержант без лишних слов.

– Слышите, господин аббат? – произнес Бийо.

Аббат скрипнул зубами.

– Погодите, – сказал Бийо. – Вот слесарь, славный человек. Как мы все понимаем, ремесло его состоит в том, чтобы мастерить, отпирать и запирать замки. Вот сейчас господин мэр послал за ним, чтобы он пришел и открыл вашу дверь. Ему ни на мгновение не пришло в голову ответить господину мэру: «Я не желаю открывать дверь господина Фортье». Не правда ли, Пикар, это тебе и в голову не пришло?

– Нет, конечно, – отвечал слесарь, – я взял свои отмычки и пришел. Каждый должен заниматься своим делом, тогда и волки будут сыты, и овцы целы.

– Слышите, господин аббат? – осведомился Бийо.

Аббат хотел возразить, но Бийо остановил его жестом.

– Итак, – продолжал он, – почему же вы, который избран, чтобы служить для нас примером, почему же, в то время как любой из нас исполняет свой долг, вы единственный, слышите ли, единственный не исполняете, что вам положено?

– Браво, Бийо, браво! – в один голос вскричали присутствующие.

– Мало того что вы единственный не исполняете своего долга, – продолжал Бийо, – вы единственный вдобавок подаете пример бесчинства и злобы.

– Ну знаете! – возразил аббат Фортье, понимая, что следует защищаться. – Церковь независима, Церковь не повинуется никому, Церковь сама собой правит!

– Вот в том-то и беда, – сказал Бийо, – что вы осуществляете власть в стране, составляете обособленную часть в государстве. Или вы француз, или иностранец; или вы гражданин, или не гражданин; ежели вы не гражданин, ежели вы не француз, ежели вы англичанин, пруссак либо австриец, ежели вам платит господин Питт, господин Кобург или господин Кауниц, тогда повинуйтесь господину Питту, господину Кобургу или господину Кауницу, но ежели вы француз, ежели вы гражданин, ежели вам платит нация – тогда повинуйтесь нации.

– Да! Да! – вскричали триста голосов.

– А тогда… – произнес Бийо, насупив брови, сверкая глазами и простирая свою могучую руку к самому плечу аббата, – а тогда, во имя нации, пастырь, заклинаю тебя исполнить свою миротворческую миссию и призвать на своих сограждан и на свою отчизну благоволение Неба, щедроты Провидения, милосердие Господа. Поспеши, поспеши!

– Браво, Бийо! Да здравствует Бийо! – вскричали все. – К алтарю! К алтарю, пастырь!

И, одобряемый этими восклицаниями, фермер своей могучей рукой извлек из-под спасительного свода высокой двери первого, быть может, во всей Франции священника, который открыто подал сигнал к контрреволюции.

Аббат Фортье понял, что сопротивление невозможно.

– Ну что ж, – сказал он, – остается мученичество. Я призываю мученичество, я жду мученичества, я прошу о мученичестве!

И он затянул во весь голос «Libera nos, Domine!»[128].

И странный кортеж двинулся к центральной площади под крики и вопли; этот-то шум и поразил Питу, который чуть было не лишился чувств от изъявлений благодарности, нежных слов и пожатия ручки Катрин.

Питу, которому этот шум напомнил парижские смуты, коим он не раз был свидетелем, решил было, что приближается банда убийц и что сейчас ему придется защищать какого-нибудь нового Флосселя, Фулона или Бертье; он вскричал: «К оружию!» – и бросился к своему отряду.

Но тут толпа расступилась, и он увидал аббата Фортье, влекомого фермером Бийо, причем аббату не хватало лишь пальмовой ветви для сходства с первыми христианами, влекомыми в цирк.

Под влиянием естественного чувства он устремился на защиту своего старого учителя, чье преступление еще было ему неизвестно.

– Господин Бийо! – воскликнул он, бросаясь навстречу фермеру.

– Батюшка! – воскликнула Катрин с точно таким же движением, что и Питу, словно повинуясь тому же самому режиссеру.

Но одного взгляда Бийо оказалось достаточно, чтобы Питу и Катрин застыли по обе стороны от него. В этом человеке, олицетворявшем собой народ, было нечто орлиное и нечто львиное.

У подножия помоста он сам отпустил аббата Фортье и, пальцем указывая ему на сооружение, произнес:

– Вот он, алтарь Отечества, перед которым ты брезгуешь служить мессу, а я, Бийо, объявляю тебе, что ты сам недостоин быть пастырем. Сердце того, кто поднимается по этим священным ступеням, должно быть преисполнено тремя чувствами: жаждой свободы, преданностью отчизне и любовью к человечеству! Пастырь, желаешь ли ты освобождения мира? Пастырь, привержен ли ты отчизне? Пастырь, любишь ли ты ближнего более, чем самого себя? Тогда смело взойди на этот алтарь и воззови к Богу, но ежели ты не чувствуешь себя первым гражданином среди всех нас, тогда уступи место более достойному и удались, уйди, убирайся прочь!

– О презренный! – отвечал аббат, отступив и грозя Бийо пальцем. – Ты не знаешь, кому объявил войну!

– Отчего же, я это знаю, – возразил Бийо. – Я объявляю войну волкам, лисам и змеям, всем, кто жалит, кусает, рвет на части во мраке; что ж, давайте, – добавил он, могучими взмахами обеих рук бия себя в грудь, – рвите на части, кусайте, жальте – вот он я!

На мгновение установилась тишина; толпа раздалась, пропуская священника, и, сомкнувшись за ним, застыла в восхищении перед могучей натурой человека, который обнажил свою грудь навстречу ударам ужасной силы, в рабстве у которой в ту эпоху оставалась еще добрая половина народа и которая звалась духовенством.

Мэр, помощник мэра, муниципальный совет были забыты; все взгляды устремились на Бийо.

К нему приблизился г-н де Лонпре.

– За всеми этими делами, господин Бийо, – сказал он, – мы лишились священника.

– Ну и что? – осведомился Бийо.

– А раз у нас нет священника, значит не будет и мессы.

– Подумаешь, горе! – изрек Бийо, который после первого причастия побывал в церкви от силы два раза – в день бракосочетания и на крестинах дочери.

– Я и не говорю, что это горе, – возразил мэр, которому не хотелось – и не зря! – перечить папаше Бийо, – но что же мы устроим вместо мессы?

– Вместо мессы? – вскричал Бийо в порыве истинного вдохновения. – Я скажу вам: взойдите со мной на алтарь отечества, господин мэр, взойди со мной, Питу, вы по правую руку, а ты по левую, вот так. Слушайте все хорошенько, – продолжал Бийо. – Декларация прав человека, credo свободы, евангелие грядущего, – вот что заменит нам мессу.

Собравшиеся единодушно захлопали в ладоши: все эти люди, свободные лишь со вчерашнего дня, вернее, едва сбросившие оковы, – все жадно хотели узнать о правах, которые они завоевали и которыми еще не успели воспользоваться.

И жаждали они этого куда сильнее, чем божественного откровения из уст аббата Фортье.

Бийо стал между мэром, представлявшим законную власть, и Питу, представлявшим армию, простер вперед руку и наизусть, назубок, по памяти – как мы помним, честный фермер не умел читать – звучным голосом произнес следующие слова, которые все население выслушало стоя, молча и обнажив головы:

Слова «сопротивление угнетению» Бийо произнес с истовостью человека, видевшего, как перед ним рухнули стены Бастилии, и знающего, что, когда народ простирает руку, перед нею не устоит ни одна твердыня.

А потому эти слова исторгли у толпы одобрительные крики, напоминавшие шум бури.

Бийо продолжал:

Эта последняя фраза слишком живо напомнила слушателям только что разыгравшийся спор между Бийо и аббатом Фортье, в котором Бийо незаметно для окружающих упомянул этот принцип; поэтому эту фразу встретили рукоплесканиями и криками «браво».

Бийо переждал овации и продолжил:

Эта статья прозвучала для простых умов слушателей несколько абстрактно, а потому, несмотря на свою существенность, она была принята холоднее других.

– Это что же, – спросил из толпы какой-то голос, – если по закону мы больше не обязаны отрабатывать повинность и платить десятину, значит священник больше никогда не придет ко мне на поле за десятиной, а король не заставит исполнять повинность?

– Разумеется, – сказал Бийо спрашивавшему, – отныне мы навсегда освобождены от этих позорных притеснений.

– В таком разе да здравствует закон! – провозгласил тот же голос.

И все присутствующие единодушно повторили: «Да здравствует закон!»

Бийо продолжал:

Статья шестая

Закон есть выражение общей воли.

Затем, остановившись и торжественно подняв палец, он провозгласил:

– Теперь слушайте хорошенько, друзья, братья, граждане, люди.

Все французы имеют право лично или через своих представителей участвовать в издании законов.

И, возвысив голос, чтобы не пропал ни единый звук из того, что он говорил, Бийо возвестил:

Закон должен быть равным для всех, имеет ли он целью защиту или наказание…

И еще громче:

Так как все граждане перед ним равны, они должны быть одинаково допускаемы ко всем званиям, местам и общественным должностям по своим способностям и без иных различий, кроме существующих в их добродетели и талантах…

Шестая статья вызвала дружные рукоплескания.

Бийо перешел к статье седьмой.

Никто, – произнес он, – не может быть обвинен, арестован либо задержан иначе как в случаях, установленных законом, и по форме, предписанной законом. Те, кто отдает, рассылает или приводит в исполнение противозаконные приказы, подлежат наказанию, но каждый гражданин, призванный или задержанный именем закона, должен немедленно повиноваться. Сопротивление вменяется ему в вину.

Статья восьмая

Закон должен определять вину только в самых необходимых случаях; и никто не может быть наказан иначе как по закону, установленному и утвержденному прежде, чем было совершено правонарушение, и применимому в данном случае.

Статья девятая

Так как каждый человек предполагается невинным, пока его не объявят виновным, то в случае необходимости его ареста всякая строгость, которая не нужна для обеспечения его личного присутствия, должна быть сурово пресекаема законом.

Гарантия прав человека и гражданина по необходимости требует от общества применения силы; силы общественного правопорядка учреждаются для общего блага и в помощь тем, кому они вверены.

Статья тринадцатая

Для поддержания сил общественного порядка и на административные расходы необходим всеобщий налог; он должен в равной мере распространяться на всех граждан по мере их возможностей.

Статья четырнадцатая

Все граждане имеют право сами или через своих представителей устанавливать необходимость общественного налога, добровольно соглашаться на него, следить за его расходованием, устанавливать его размеры, источник, порядок взимания и длительность.

Статья пятнадцатая

Общество имеет право требовать у каждого общественного деятеля отчета о его действиях.

Статья шестнадцатая

Всякое общество, в котором не обеспечена гарантия прав, а также не соблюдается разделение властей, является неконституционным.

Статья семнадцатая

Поскольку собственность есть неотъемлемое и священное право, никто не может быть лишен ее, кроме как в случае, если общественная необходимость, установленная по закону, явно требует этого, и при условии справедливого и предварительного возмещения убытков…

– А теперь, – заметил Бийо, – вот вам и применение этих принципов. Слушайте, братья! Слушайте, граждане! Люди, которым эта Декларация прав принесла свободу, слушайте!

– Тише! Не шумите! Давайте послушаем! – хором сказали из толпы два десятка голосов.

Бийо продолжал:

Национальное собрание, желая учредить французскую Конституцию на основе принципов, которые оно признало и провозгласило, бесповоротно отменяет все установления, которые ущемляли свободу и равноправие…

Далее в голосе Бийо зазвучали угроза и ненависть.

Нет более, – цитировал он, – ни знати, ни пэрства, ни наследственных, ни сословных различий, ни феодального порядка, ни сеньориальных судов, ни каких бы то ни было титулов, наименований и прерогатив, вытекающих из них, ни каких бы то ни было рыцарских орденов, ни корпораций или наград, для которых требовались доказательства знатного происхождения и которые подразумевали врожденные различия, ни какого бы то ни было иного превосходства, кроме того, что связано с отправлением общественными служащими их обязанностей.

Общественные должности более не продаются и не наследуются; все французы обладают одними и теми же правами, не допускающими ни привилегий, ни исключений ни для какой части нации и ни для какого отдельного человека.

Нет больше ни цехов, ни корпораций для профессий, искусств и ремесел.

Наконец, закон не признает ни религиозных обетов, ни иных обязательств, противоречащих естественному праву или Конституции…

Бийо замолчал.

Его слушали в благоговейной тишине.

Впервые народ слышал, что его права признаны – признаны средь бела дня, во всеуслышание, перед лицом Господа, у которого он, народ, так давно уже в своих молитвах просил о даровании этой естественной хартии, которую получил после стольких веков рабства, нищеты и страданий!

Впервые человек, живой человек, тот, на которого шесть столетий давило здание монархии со знатью по правую руку и духовенством по левую, впервые он, работник, ремесленник, земледелец, осознал свою силу, постиг свою важность, оценил место, занимаемое им на земле, измерил тень, отбрасываемую им на солнце, – и все это не потому, что так пожелал добрый хозяин, а по голосу такого же человека, как все.

И когда после этих заключительных слов: «…закон не признает ни религиозных обетов, ни иных обязательств, противоречащих естественному праву или Конституции…», – когда после этих слов Бийо испустил крик, звучавший так непривычно, что в нем слышалось нечто преступное: «Да здравствует нация!», когда он простер обе руки и в братском объятии соединил у себя на груди шарф мэра и эполеты капитана – пускай то был мэр крохотного городка, а капитан командовал горсткой крестьян, – несмотря на ничтожество тех, кто его представлял, принцип нисколько не потерял в своем величии, когда все глотки подхватили этот крик: «Да здравствует нация!» – и все бросились обниматься, как братья, все сердца забились в унисон и все отдельные устремления слились в одну великую преданность.

Разыгрывалась одна из тех сцен, о которых Жильбер говорил королеве, но королева не поняла, о чем он толковал.

Бийо спустился с алтаря Отечества под радостные клики и приветствия всего населения.

Оркестр Виллер-Котре, соединенный с оркестрами окрестных деревень, немедля заиграл песню всех дружеских сборищ, песню свадеб и крестин: «Где нам лучше, чем в кругу своей семьи?»

И в самом деле, с этого часа Франция превратилась в одну большую семью; с этого часа улеглись религиозные распри, рассеялись провинциальные предрассудки; с этого часа во Франции происходило то, что когда-нибудь свершится во всем мире; география сгинула – не осталось ни гор, ни рек, ни преград между людьми; на всех один язык, одна родина, одно сердце.

И под эту простодушную песенку, которою некогда семейство приветствовало Генриха IV и которою нынче народ встречал свободу, началась бесконечная фарандола; мгновенно образовалась цепь необъятной длины, ее огромные живые кольца развернулись из центра площади до самых домов, которые ту обрамляли.

Затем перед воротами накрыли столы. Каждый, будь то бедный или богатый, принес какое-нибудь кушанье, кувшин с сидром, кружку пива, бутылку вина или крынку воды, и все население, благословляя Всевышнего, приняло участие в этом великом пиршестве: шесть тысяч граждан причастились за одним столом – святым столом братства!

Бийо был героем дня.

Он великодушно делил почести с мэром и Питу.

Нечего и говорить, что в фарандоле Питу исхитрился протянуть руку Катрин.

Нечего и говорить, что за столом Питу исхитрился оказаться рядом с Катрин.

Но она, бедняжка, была невесела; утреннее радостное настроение исчезло, как исчезает свежий и веселый луч рассвета за тучами полуденной грозы.

Ее отец схваткой с аббатом Фортье и Декларацией прав человека бросил вызов духовенству и знати, вызов тем более грозный, что шел он с самого низу.

Она думала об Изидоре, о том, что он теперь – никто, просто человек, как все люди.

Нет, она не жалела о том, что он лишился титула, ранга, богатства: она любила бы Изидора и простым крестьянином; но ей казалось, что с молодым человеком обошлись жестоко, несправедливо и грубо; наконец, ей казалось, что ее отец, отбирая у него титулы и привилегии, не способствует их сближению, а, наоборот, разлучает их навсегда.

О мессе больше никто не упоминал, аббату Фортье почти простили его контрреволюционную выходку; только на другой день, обнаружив свою классную комнату почти пустой, он убедился, что отказ служить мессу на алтаре Отечества нанес удар его популярности среди патриотически настроенных родителей Виллер-Котре.

Церемония, только что описанная нами и составлявшая часть замысла, по которому все коммуны Франции должны были заключить частные союзы между собой, была, в сущности, лишь прелюдией к великому объединению, которое должно было происходить в Париже 14 июля 1790 года.

Во время этих частных объединений коммуны заранее уже подыскивали глазами, кого бы послать депутатом на великое празднество федерации.

Та роль, которую в воскресенье, восемнадцатого октября, сыграли Бийо и Питу, самым естественным образом выдвигала их кандидатуры для избрания, когда приблизится великий день всеобщего единения.

Но до прихода этого великого дня все вернулись к обычному образу жизни, из которого их на миг вырвала встряска, потревожившая мирные провинциальные привычки во время недавнего памятного события.

Когда мы говорим о мирных провинциальных привычках, мы не хотим сказать, что в провинции менее, чем где-нибудь еще, жизнь идет своим чередом, то расцветая радостями, то омрачаясь горем. По берегам любого ручья, даже самого маленького, – от струйки, что бормочет в траве в саду у бедняка крестьянина, до величественного потока, который низвергается с Альп, как с трона, чтобы ринуться в море, подобно завоевателю, – будь то берега величественные или убогие, усыпанные маргаритками или украшенные городами, полосы тени всегда сменяют свет.

И если бы у нас еще сохранялись сомнения в этом после дворца Тюильри, куда мы ввели наших читателей, то ферма папаши Бийо, куда мы их затем перенесли, могла бы послужить тому примером.

И все-таки на поверхности все выглядело тихо и почти безмятежно. В самом деле, утром, около пяти часов, большие ворота, выходившие в поле, за которым начинался лес, летом похожий на зеленый занавес, зимой – на черную креповую кайму, – эти самые ворота распахивались; из них выходил сеятель с мешком пшеницы, смешанной с золой, на спине; пахарь на лошади выезжал в поле, туда, где вчера оставил плуг на краю борозды; появлялась коровница, гоня мычащее стадо, во главе которого шествовал бык, величественный повелитель, а за ним поспешали его коровы и нетели, а среди них шагала его любимая корова – ее легко было распознать по звонкому колокольчику; и наконец, за ними всеми, верхом на могучем нормандском мерине-иноходце показывался Бийо – хозяин, душа, жизнь всей этой миниатюрной вселенной и ее обитателей.

Безучастный наблюдатель даже не заметил бы его появления, и по взгляду из-под темных бровей, озиравшему окрестности, по внимательному слуху, ловившему каждый звук в округе, которую он обводил глазами охотника, ищущего след и намечающего место для загона, ни на миг не отрывая их от земли, равнодушный наблюдатель заключил бы, что какой-то землевладелец смотрит, хорош ли будет денек и не потревожил ли ночью волк его овчарню, не потоптал ли картошку кабан, а клевера – кролики из соседнего леса, убежища, в котором доныне их смеет тревожить только царственный свинец герцога Орлеанского и его сторожей.

Но если бы наблюдатель знал, что творится в глубине души славного фермера, каждый шаг и каждое движение Бийо наполнились бы для него более важным смыслом.

Бийо вглядывался в темноту, чтобы убедиться, что никакой бродяга не крадется ни к ферме, ни от фермы.

Он вслушивался в тишину, чтобы увериться, что из комнаты Катрин в сторону ив, окаймлявших дорогу, и рвов, отделявших лес от равнины, не уносится никакой тайный призыв.

С такой пристальностью разглядывая землю, он пытался разобрать, не сохраняет ли она отпечатки ног, малый размер и легкость походки которых изобличили бы в них ноги аристократа.

Что до Катрин, то, как мы уже сказали, Бийо смотрел на нее уже поласковей, но все же она непрестанно чувствовала, что отцовское недоверие так и кружит вокруг нее наподобие настороженного часового. Дошло до того, что долгими зимними ночами, одинокими и тревожными, она ломала себе голову, чего бы ей хотелось больше – чтобы Изидор возвратился в Бурсонн или чтобы он оставался вдали от нее.

А мамаша Бийо вновь вернулась к растительному образу жизни: муж опять был при ней, дочка – в добром здравии, а далее этого ее ограниченный кругозор не простирался, и ей явно недоставало проницательности, чтобы разглядеть подозрение в тайных помыслах мужа и тоску в глубине сердца дочери.

Питу со смесью гордости и печали просмаковал выпавший на его долю триумф военачальника и вернулся к обычному для него расположению духа – к добродушной и кроткой меланхолии. По утрам, с присущей ему пунктуальностью, он наведывался к мамаше Коломб. Если писем для Катрин не было, он возвращался в Арамон унылый, потому что думал: нынче Катрин не получит письма от Изидора, а значит, у нее не будет повода вспомнить о человеке, который носит ей эти письма. Если же письмо приходило, он трепетно прятал его в дупло ивы и возвращался частенько в еще большем унынии, чем в те дни, когда писем не было; и думал он о том, что Катрин вспомнит о нем только мимоходом; а еще он грустил, потому что красивый дворянин, которого Декларация прав человека могла, конечно, лишить титула, но не могла лишить ни грации, ни элегантности, служил для него проводом, передававшим ему горестный ток воспоминаний.

Меж тем Питу, как нетрудно догадаться, не ограничивался ролью безвольного вестника: он оставался нем, но он не был слеп.

После того как его подвергли допросу на предмет Турина и Сардинии, открывшему ему цель путешествия Изидора, он по почтовым штемпелям на письмах обнаружил, что молодой дворянин добрался до столицы Пьемонта. Потом в один прекрасный день название «Турин» на штемпелях сменилось названием «Лион», а два дня спустя – было это двадцать пятого декабря – прибыло письмо, помеченное уже не Лионом, а Парижем.

Таким образом, Питу не потребовалось особой проницательности, чтобы понять, что виконт Изидор де Шарни покинул Италию и вернулся во Францию.

Теперь, когда он был в Париже, было ясно, что вскоре он объявится и в Бурсонне.

Сердце Питу сжалось; он твердо решил хранить преданность, но сердце его не могло все-таки устоять перед нахлынувшими чувствами.

Итак, в тот день, когда пришло письмо, помеченное Парижем, Питу в поисках благовидного предлога собрался расставить силки в лесничестве Волчьи Вересковища, где, как мы помним, он столь плодотворно орудовал в начале нашего повествования.

А ферма в Писле была расположена как раз по дороге из Арамона в ту часть леса, которая называлась Волчьи Вересковища.

Итак, в том, что Питу по дороге остановился, не было ничего удивительного.

Для остановки он выбрал то время, когда Бийо совершал послеобеденный объезд полей.

По привычке перейдя поле напрямик, Питу из Арамона по Большой Парижской дороге добрался до Виллер-Котре, оттуда до фермы Ну, а от фермы Ну оврагами до Писле.

Затем он прошел вокруг ограды, обогнул овчарни и стойла и в конце концов очутился у главных ворот, за которыми стоял жилой дом.

Здесь он также пошел привычным путем.

У дверей он огляделся по сторонам, точь-в-точь как папаша Бийо, и заметил Катрин в окне ее комнаты.

Казалось, Катрин ждала. Ее блуждающий взор, не задерживаясь ни на чем, обегал весь лес, тянувшийся между дорогами из Виллер-Котре в Ферте-Милон и из Виллер-Котре в Бурсонн.

Питу вовсе не стремился застать Катрин врасплох: он постарался встать так, чтобы попасться девушке на глаза, и ее взгляд, обегая окрестности, остановился на нем.

Она ему улыбнулась. Питу уже был для Катрин другом, теперь же стал для нее более чем друг.

Он стал ее наперсником.

– Это вы, милый Питу? – сказала девушка. – Каким добрым ветром занесло вас в наши края?

Питу показал ей силки, обмотанные вокруг кулака:

– Мне пришла мысль угостить вас парочкой нежных, ароматных кроликов, мадемуазель Катрин, а поскольку в Волчьих Вересковищах водятся самые лучшие кролики, благо там в изобилии растет чабрец, я отправился туда заранее, с большим запасом, чтобы по дороге повидать вас и справиться о вашем здоровье.

Первым делом Катрин улыбнулась, видя такое внимание. Потом, ответив улыбкой на первую часть его тирады, она ответила на вторую такими словами:

– Справиться о моем здоровье? Вы в самом деле очень добры, господин Питу. Благодаря заботам, которыми вы меня окружили, когда я болела, и продолжаете окружать, с тех пор как я поправилась, я чувствую себя почти здоровой.

– Почти здоровой! – со вздохом отвечал Питу. – Мне бы хотелось, чтобы вы чувствовали себя совсем здоровой.

Катрин зарделась, в свой черед вздохнула, взяла Питу за руку, словно намереваясь сообщить ему нечто важное, но потом, явно опомнившись, выпустила его руку, отошла на несколько шагов от окна, словно за платком, и, найдя его, утерла лоб, покрывшийся потом, несмотря на то что стояли самые холодные дни в году.

Ни одно из этих движений не ускользнуло от испытующего взора Питу.

– Вы что-то хотите мне сказать, мадемуазель Катрин? – спросил он.

– Я?.. Нет, ничего, вы ошибаетесь, милый Питу, – дрогнувшим голосом отвечала девушка.

Питу сделал над собой усилие.

– Тут вот какое дело, мадемуазель Катрин, – промолвил он. – Знаете ли, если у вас есть во мне нужда, так вы не стесняйтесь.

Катрин задумалась или, вернее, мгновение поколебалась.

– Милый Питу, – начала она, – вы доказали мне, что в трудную минуту я могу на вас положиться, и я очень вам признательна, но на сей раз я не буду вас беспокоить.

Потом она добавила, понизив голос:

– На этой неделе вам даже не стоит заходить на почту: в ближайшие дни я не жду писем.

У Питу чуть было не вырвалось, что он так и думал. Но ему захотелось посмотреть, насколько откровенна будет с ним девушка.

Она ограничилась советом, который мы уже упомянули и целью которого было попросту избавить Питу от ненужных походов на почту по утрам.

Однако в глазах Питу этот совет имел более глубокий смысл.

Пускай Изидор вернулся в Париж, это еще не причина перестать писать Катрин. А раз Изидор больше не пишет ей, значит он рассчитывает ее увидеть.

Что мешало Питу думать, что письмо, помеченное Парижем, которое он этим самым утром вложил в дупло ивы, не извещало Катрин о скором прибытии ее возлюбленного? Что мешало ему думать, что этот взгляд, блуждавший по округе и при его появлении обратившийся на него самого, не искал на лесной опушке какого-нибудь знака, который указывал бы девушке, что ее возлюбленный уже здесь?

Питу подождал, давая Катрин время для внутренней борьбы: может быть, она все же хотела открыть ему свою тайну. Затем, видя, что она упорно хранит молчание, он сказал:

– Мадемуазель Катрин, вы заметили, как переменился господин Бийо?

Девушка вздрогнула.

– Вот как? – отозвалась она вопросом на вопрос. – А вы сами, значит, что-то заметили?

– Мадемуазель Катрин, – помотав головой, изрек Питу, – придет время, уж не знаю когда, но придет, и тому человеку, из-за которого он переменился, придется несладко, можете мне поверить!

Катрин побледнела.

Не отводя от Питу пристального взгляда, она тем не менее спросила:

– Почему вы говорите «тому», а не «той»? Может быть, этот сдерживаемый гнев обрушится на женщину, а не на мужчину?..

– Ох, мадемуазель Катрин, вы меня пугаете, – сказал Питу. – Выходит, вам есть чего бояться?

– Друг мой, – отвечала Катрин, – мне приходится бояться всего, чего бедная девушка, позабывшая свое место и полюбившая неровню, может ждать от негодующего отца.

– Барышня, – возразил на это Питу, отважившись на совет, – сдается мне, что на вашем месте…

И он замолк.

– Сдается вам, что на моем месте?.. – переспросила Катрин.

– Так вот, сдается мне, что на вашем месте… Ох нет, нет, – перебил он сам себя, – вы чуть не умерли только от одного того, что он уехал. А доведись вам совсем от него отказаться, вы и впрямь умрете, а я не хочу, чтобы вы умирали. Уж пускай лучше я вижу вас больной и печальной, чем видеть вас там, в стороне Плё… Эх, мадемуазель Катрин, до чего же все это грустно!

– Тише! – сказала Катрин. – Поговорим о чем-нибудь другом, а лучше вообще помолчим: вот отец.

Питу повернулся в ту сторону, куда был устремлен взгляд Катрин, и в самом деле увидел фермера верхом на лошади, приближавшегося крупной рысью.

Завидев у окна Катрин мужчину, Бийо остановился; затем, несомненно узнав Питу, подъехал ближе.

Питу сделал навстречу ему несколько шагов, улыбаясь и держа шляпу в руке.

– Да это ты, Питу! – сказал Бийо. – Ну что, дружище, хочешь напроситься на обед?

– Нет, господин Бийо, – отвечал Питу, – я этого себе не позволю, однако…

В этот миг ему показалось, что Катрин взглядом ободряет его.

– Однако – что? – осведомился Бийо.

– Однако, если вы меня пригласите, не откажусь.

– Ладно, – сказал фермер, – приглашаю.

– Тогда я принимаю ваше приглашение, – ответил Питу.

Фермер пришпорил лошадь и въехал в ворота.

Питу повернулся к Катрин.

– Вы это и хотели мне сказать? – спросил он.

– Да. Сегодня он еще мрачней, чем обычно.

Затем она добавила еще тише:

– О господи! Что, если он знает?

– О чем, барышня? – спросил Питу, который расслышал, хотя она и говорила совсем тихо.

– Ничего, – отвечала Катрин; затем она ушла в комнату и затворила окно.

Катрин не ошиблась. Несмотря на приветливый прием, оказанный Питу, отец ее выглядел мрачнее тучи. Он протянул Питу руку, и тот почувствовал, что она холодная и влажная. Дочь, по обыкновению, подставила ему свои побледневшие и похолодевшие щеки, но он только скользнул губами по ее лбу; мамаша Бийо вскочила, как привыкла вскакивать при виде мужа, выражая в этом движении и свою приниженность, и почтение к главе семьи; но фермер даже не обратил на нее внимания.

– Обед готов? – спросил он.

– Готов, муженек, – отвечала мамаша Бийо.

– Тогда за стол, – скомандовал он, – у меня до вечера еще много дел.

Все направились в тесную столовую. Эта комната была обращена во двор, и кто бы ни вошел со двора на кухню, ему надо было пройти перед окном, сквозь которое в столовую проникал свет.

Для Питу поставили еще один прибор; гостя посадили между обеими женщинами, спиной к окну.

Хотя Питу и одолевали заботы, был у него один орган, на который никогда не влияли никакие заботы, – то был желудок; а посему хотя Бийо и сверлил его взглядом, но, пока ели первое, он усмотрел в своем сотрапезнике лишь удовлетворение, которое у того вызвал вид превосходного супа с капустой и сменившей его говядины с салом.

И все-таки Бийо, несомненно, желал выяснить, случайно или с обдуманным намерением Питу появился на ферме.

Поэтому в тот миг, когда говядину с салом уносили, а на ее место водружали четверть зажаренного барашка – блюдо, на которое Питу взирал с нескрываемой радостью, – фермер наконец сбросил маску и, обратившись прямо к Питу, спросил:

– Теперь, дружище Питу, когда ты убедился, что на ферме у нас ты всегда желанный гость, нельзя ли узнать, что привело тебя нынче в наши места?

Питу ухмыльнулся, оглянулся по сторонам, словно желая убедиться, что ему не грозят нескромные взгляды и вражеские уши, и, левой рукой закатав правый рукав, признался:

– Вот что, папаша Бийо, – и с этими словами продемонстрировал два десятка силков из латунной проволоки, обмотанных, подобно браслетам, вокруг его запястья.

– Вот оно как! – отозвался папаша Бийо. – Ты, значит, уже опустошил лесничества Лонтре и Тай-Фонтен и теперь явился сюда?

– Да нет, господин Бийо, – простодушно отвечал Питу, – но с тех пор, как я имею дело с этими негодными кроликами, они успели изучить мои силки и теперь обходят их стороной. Вот я и решил, что нынче ночью потолкую с кроликами папаши Лаженеса: они не такие пройдохи, да и понежнее тех; щиплют как-никак вереск и чабрец.

– Разрази меня гром! – заметил фермер. – Не знал я, что ты такой разборчивый, мэтр Питу.

– Ну, я не для себя разборчивый, – объяснил Питу, – я для мадемуазель Катрин: она же только что переболела и ей полезно нежное мясо…

– Что верно, то верно, – перебил Бийо, – сам видишь, у нее совсем нет аппетита.

И он пальцем указал на пустую тарелку дочери, которая проглотила лишь несколько ложек супа, но не притронулась ни к говядине, ни к салу.

– У меня нет аппетита, батюшка, – проговорила Катрин, покраснев от смущения, – потому что я выпила большую чашку молока с хлебом перед самым появлением господина Питу; тут-то я его и окликнула.

– Я же не спрашиваю, по какой причине у тебя есть аппетит или нет его. Я просто говорю то, что вижу. – Потом, взглянув из окна во двор, он встал и объявил: – Вижу, тут ко мне пришли.

Питу почувствовал, как ножка Катрин чувствительно надавила ему на ногу; он обернулся к девушке и увидел, что она побледнела как смерть и глазами указывает ему на окно, выходящее во двор.

Он проследил направление взгляда Катрин и узнал своего старого приятеля папашу Клуиса, который шествовал мимо окна с принадлежащим Бийо двухзарядным ружьем на плече.

Ружье фермера отличалось от прочих тем, что спусковая скоба и ложевые кольца у него были из серебра.

– Гляди-ка, – сказал Питу, не усмотревший в этом никакого повода для опасений, – да это же папаша Клуис. Он принес ваше ружье, господин Бийо.

– Да, – подтвердил Бийо, вновь усаживаясь за стол, – и если он еще не отобедал, то пообедает вместе с нами. Жена, – добавил он, – отвори папаше Клуису дверь.

Мамаша Бийо встала и пошла отворять. Тем временем Питу, глядя на Катрин, терялся в догадках, что во всем происходящем могло вызвать у нее на лице такую бледность.

Вошел папаша Клуис; он нес на плече ружье фермера вместе с зайцем, которого, несомненно, подстрелил из этого самого ружья.

Как мы помним, папаша Клуис получил от самого герцога Орлеанского разрешение убивать ежедневно или кролика, или зайца.

Нынче, судя по всему, был заячий день.

Во второй, свободной руке он держал меховую шапку вроде колпака, свой обычный головной убор, вытертый до самой кожи и весь исцарапанный колючими зарослями, сквозь которые папаша Клуис всегда шел напролом, обращая на колючки не больше внимания, чем дикий кабан.

– Честь имею приветствовать вас, господин Бийо, и всю честную компанию, – поздоровался он.

– Добрый день, папаша Клуис, – отозвался Бийо. – Вижу, вы человек слова, благодарствуйте.

– Уговор дороже денег, господин Бийо. Мы с вами повстречались нынче утром, и вы мне сказали: «Папаша Клуис, вы меткий стрелок, подберите-ка мне дюжину пуль по калибру моего ружья, очень вы меня этим обяжете». А я вам на это сказал: «К какому сроку вам это требуется, господин Бийо?» А вы в ответ: «Хорошо бы к вечеру». – «Ладно, – говорю, – получите», ну и принес.

– Спасибо, папаша Клуис, – сказал Бийо. – Пообедаете с нами, не так ли?

– Достойный вы человек, господин Бийо, да только мне ничего не требуется.

Папаша Клуис полагал, что, если приглашают присесть, следует сказать, что не устал, а когда зовут к столу, следует отвечать, что не голоден.

Бийо это знал.

– Не беда, – сказал он, – все равно присядьте к столу, тут есть и еда, и выпивка; если не откушаете, так выпьете.

Тем временем мамаша Бийо молча, заученными движениями, словно какой-нибудь автомат, поставила на стол тарелки, положила прибор и салфетку.

Затем она придвинула стул.

– Ладно уж, если вы настаиваете… – изрек папаша Клуис.

Он поставил ружье в угол, положил зайца на край буфета и подсел к столу.

Он оказался как раз напротив Катрин, смотревшей на него с ужасом.

Мирное и кроткое лицо старого гвардейца меньше всего, казалось, могло внушить это чувство, и Питу не мог понять переживаний, отразившихся на лице у Катрин и, более того, вызвавших у нее нервную дрожь во всем теле.

Тем временем Бийо наполнил стакан и тарелку гостя, который, даром что отказывался, усердно набросился и на то, и на другое.

– Отменное винцо, господин Бийо, – воскликнул он, словно не в силах утаить эту истину, – и барашек добрый! Сдается, вы поступаете по пословице: «Барашек хорош помоложе, а вино постарше». – Никто не откликнулся на шутку папаши Клуиса, и тот, чувствуя, что беседа замерла, и почитая своим долгом гостя ее оживить, продолжал: – Да, так вот я сказал себе: «Ей-богу, сегодня у меня заячий день, так не все ли равно, где я подстрелю зайца, в том лесу или в этом. Схожу-ка я убить зайчика в лесничество папаши Лаженеса. Заодно и проверю, как ружье, оправленное в серебро, стреляет моими пулями». Я, видите ли, вместо двенадцати пуль отлил тринадцать. И, ей-богу, ружье ваше стреляет лучше некуда.

– Да, знаю, – отвечал папаша Бийо, – это хорошее оружие.

– Надо же, целых двенадцать пуль, – заметил Питу. – Что, господин Бийо, где-нибудь объявлено соревнование в стрельбе?

– Нет, – отвечал Бийо.

– Да уж, знаю я эту серебруху, как зовут ружье в округе, – продолжал Питу, – и видел, как он с ним управлялся на празднике в Бурсонне два года назад. Погодите, он тогда еще выиграл с этим ружьем серебряный столовый прибор, которым вы теперь едите, госпожа Бийо, и кубок, из которого вы пьете, мадемуазель Катрин… Ох, что это с вами, барышня?

– Со мной?.. Ничего, – отозвалась Катрин, открывая глаза, которые были полузакрыты, и выпрямляясь на стуле, на спинку которого она откинулась почти без чувств.

– Да что с ней сделается, с нашей Катрин! – пожимая плечами, сказал Бийо.

– Такие дела, – продолжал папаша Клуис, – а надо вам сказать, что у оружейника Монтаньона среди всякого железного лома я обнаружил литейную форму. Знаете ли, редко попадается точно такая форма, как надо. Эти чертовы ружьишки Леклерка почти все двадцать четвертого калибра, что не мешает им стрелять черт знает на какое расстояние. И вот, значит, я нашел форму точно такого калибра, как надо для вашего ружья, даже чуток поменьше, но это как раз не беда, совсем не беда, просто вы обернете пулю в промасленную бумагу… Вам для стрельбы на бегу или по неподвижной мишени?

– Еще не знаю, – отвечал Бийо, – могу сказать только, что я собираюсь устроить засаду.

– Да, да, понимаю, – сказал папаша Клуис, – кабаны герцога Орлеанского очень лакомы до вашего картофеля, вот вы и сказали себе: «Вот попадут в бочку для засолки, так перестанут жрать картофель».

За столом воцарилась тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Катрин.

Питу переводил глаза с гвардейца на Бийо и с Бийо на его дочь.

Он тщетно силился понять, что происходит.

Искать разгадки на лице у мамаши Бийо было бесполезно: она ничего не понимала ни в том, что говорили, ни тем более в том, что хотели сказать.

– Дело в том… – продолжал папаша Клуис, развивая свою мысль дальше, – дело в том, что, ежели пули для кабанов, они могут быть и мелковаты, вот оно как; у кабанов шкура твердая, не говоря уж о том, что они могут броситься на охотника. Видел я, как у кабанов застревало в шкуре пять, шесть, восемь пуль, настоящих боевых пуль, от шестнадцати унций до фунта, а им от этого только сил прибавлялось.

– Мне не для кабанов, – уточнил Бийо.

– Ну а ежели на волка, это дело другое, – сказал папаша Клуис, достав из кармана двенадцать пуль и пересыпая их в тарелку, на которую они упали со звяканьем. – Тринадцатая пуля в заячьем брюхе… Да, не знаю, как насчет дроби, но пулями ваше ружье стреляет превосходно.

Погляди Питу в этот миг на Катрин, он заметил бы, что она близка к обмороку.

Но пока папаша Клуис говорил, Питу не смотрел на девушку.

И вот, когда он услыхал, как старый гвардеец уверяет, что тринадцатая пуля в заячьем брюхе, он не удержался и пошел проверять, так ли это.

– Ей-богу, правда! – воскликнул он, ткнув мизинцем в дырку от пули. – Это, папаша Клуис, ваша рука. Вы, господин Бийо, стреляете хорошо, но вам все-таки не подстрелить зайца вот так, походя.

– Ничего, – сказал Бийо, – я буду стрелять в зверя, который в двадцать раз больше зайца, так что надеюсь не промахнуться.

– Да, конечно, если в волка… – подхватил Питу. – Но вы говорите про волков, а разве в кантоне у нас есть волки? Странно, чтобы до снега…

– Да, это странно, но так оно и есть.

– Вы уверены, господин Бийо?

– Совершенно уверен, – отвечал фермер, глядя разом на Питу и на Катрин, что было нетрудно, поскольку они сидели рядом, – нынче утром пастух его видел.

– Где же это? – простодушно осведомился Питу.

– На дороге из Парижа в Бурсонн, возле зарослей Ивор.

– Вот как! – воскликнул Питу, в свой черед глядя на Бийо и Катрин.

– Да, – продолжал Бийо все так же спокойно, – его уже замечали в прошлом году, и меня тогда предупреждали; потом он убрался, и некоторое время мы думали, что больше он не придет, но…

– Но? – переспросил Питу.

– Но похоже, что он вернулся, – сказал Бийо, – и снова собирается бродить вокруг фермы. Вот я и попросил папашу Клуиса почистить мне ружье и отлить пули.

Катрин уже не в силах была больше это выносить; она издала сдавленный крик, встала и, шатаясь, побрела к двери.

Питу, в простоте душевной не понимая, в чем дело, но обеспокоившись, тоже встал и, видя, что Катрин покачнулась, бросился ее поддержать.

Бийо метнул ужасный взгляд в сторону двери; но на честной физиономии Питу отразилось такое глубокое недоумение, что едва ли его можно было заподозрить в сообщничестве с Катрин.

Итак, не беспокоясь больше ни о Питу, ни о дочке, фермер продолжал:

– Значит, вы говорите, папаша Клуис, что надо оборачивать пули в промасленную бумагу, тогда выстрел будет метче?

Питу успел услышать этот вопрос, но ответа он уже не слышал, потому что как раз вошел в кухню вслед за Катрин и девушка без сил повисла у него на руках.

– Да что это с вами? Господи, что с вами? – в испуге спросил Питу.

– Так вы не понимаете? – проговорила Катрин. – Он знает, что Изидор нынче утром прибыл в Бурсонн, и хочет его убить, если он подойдет к ферме.

В этот миг дверь в кухню отворилась и на пороге вырос Бийо.

– Дорогой Питу, – сказал фермер голосом столь суровым, что он не допускал возражений, – если ты в самом деле шел за кроликами папаши Лаженеса, тебе, по-моему, самое время идти и ставить силки: позже ты уже ничего не увидишь, не так ли?

– Да, господин Бийо, – смиренно отвечал Питу, переводя взгляд с Катрин на Бийо, – я затем и шел, уверяю вас, других дел у меня не было.

– Ну?

– Ну вот я и пойду, господин Бийо.

И он вышел в дверь, которая вела во двор, а безутешная Катрин вернулась к себе в комнату и заперлась на засов.

– Да, – пробормотал Бийо, – да, запирайся, негодница! Ничего, я залягу в засаду с другой стороны.

Питу вышел с фермы вконец оглушенный; только слова Катрин пролили для него свет на то, что прежде было покрыто мраком, и этот свет ослепил его.

Теперь Питу знал все, что хотел знать, и более того.

Он знал, что виконт Изидор де Шарни утром вернулся в Бурсонн и, если он дерзнет наведаться к Катрин на ферму, ему грозит опасность получить пулю.

Сомневаться было уже невозможно: иносказательные речи Бийо прояснились после нескольких слов, брошенных Катрин: волк, который в прошлом году бродил вокруг овчарни, потом ушел, как думали, навсегда, а нынче утром вновь объявился возле зарослей Ивор на дороге из Парижа в Бурсонн, был виконт Изидор де Шарни.

Именно ради него прочистили ружье, ради него отлили пули.

Как мы видим, дело принимало тревожный оборот.

Питу, в случаях, когда того требовали обстоятельства, обретавший силу льва, почти всегда сохранял мудрость змеи. С тех самых пор, как он вошел в года и разум, он беспрестанно мерился силой с полевыми сторожами, под носом у которых опустошал сады, обнесенные живыми изгородями, и фруктовые деревья прямо в чистом поле; он мерился силой с лесниками, за спиной у которых расставлял ловушки и силки; вот он и привык хорошенько все обдумывать, а решения принимать быстро: в случаях, когда ему грозила опасность, а такое бывало нередко, это помогало ему выходить из положения без особого ущерба для себя. Вот и на сей раз, как прежде, он по привычке быстро принял решение и немедленно отправился в лес, расположенный шагах в ста от фермы.

Лес – место укромное, а в укромном месте, где легко спрятаться, можно все обдумать как следует.

Как мы видим, Питу в этом случае изменил обычному порядку и сначала принял решение, а там уж стал раздумывать.

Присущая ему инстинктивная рассудительность толкала его заняться сперва наиболее срочным делом, а самым срочным делом было найти укрытие.

Итак, он направился в сторону леса с видом настолько непринужденным, словно в мозгу у него не теснилось целое множество мыслей, и достиг леса, не обернувшись ни разу, на что требовались изрядные силы.

Правда, едва он достиг места, где, по расчетам Питу, его уже невозможно было увидеть с фермы, он нагнулся, словно для того, чтобы застегнуть штрипку на гетре, и осмотрел местность, насколько ему позволяло пространство между ног.

Местность была пустынна и не представляла, судя по всему, никакой опасности.

Видя это, Питу вернулся в вертикальное положение и одним прыжком достиг леса.

Лес был вотчиной Питу.

Здесь он был дома, здесь он был свободен, здесь он был король.

Король – как белка, которой он не уступал в проворстве, как лиса, с которой сравнялся в хитрости, как волк, подобно которому умел зорко видеть в темноте.

Но сейчас ему не нужны были ни беличье проворство, ни лисья хитрость, ни острое волчье зрение.

Задача Питу заключалась просто в том, чтобы наискосок пересечь ту часть леса, в которую он углубился, и вернуться на опушку, тянувшуюся вдоль всего протяжения фермы.

С расстояния в шестьдесят-семьдесят шагов Питу увидит все, что произойдет; с расстояния в шестьдесят-семьдесят шагов Питу готов бросить вызов любому живому существу, пользующемуся для передвижения и нападения ногами и руками.

Нечего и говорить, что всаднику он тем более был готов бросить вызов, потому что ни один всадник не проехал бы и ста шагов в лесу по тропкам, на которые завел бы его Питу.

Да уж, в лесу Питу испытывал к всадникам ни с чем не сравнимое презрение.

Питу во весь рост растянулся на молодой поросли, оперевшись головой на два деревца, росшие из одного ствола, и углубился в размышления.

Он размышлял о том, что долг велит ему, насколько это в его силах, помешать папаше Бийо привести в исполнение задуманную месть.

Первое, что пришло на ум Питу, было поспешить в Бурсонн и предупредить г-на Изидора об опасности, которая его поджидает, если он покажется возле фермы.

Но почти сразу он подумал о двух обстоятельствах.

Во-первых, Катрин его на это не уполномочила.

Во-вторых, г-н Изидор мог не остановиться перед лицом опасности.

Да и потом, мог ли Питу быть уверен, что виконт, который, очевидно, намерен был прятаться, явится по дороге, открытой для экипажей, а не по какой-нибудь из тех тропинок, которыми ходят, сокращая себе путь, угольщики и дровосеки?

К тому же, если Питу пустится на поиски Изидора, он покинет Катрин, а между тем, хоть ему и было бы досадно, если бы с виконтом случилось несчастье, он был бы безутешен, если бы несчастье случилось с Катрин.

Поэтому он решил, что самое разумное – ждать на том самом месте, где он расположился, и действовать сообразно обстоятельствам.

Он не сводил с фермы пристального взгляда блестящих глаз, похожий на тигра, подстерегающего жертву.

Первое, что он заметил, было появление папаши Клуиса.

Питу видел, как он распрощался с Бийо у ворот, как потом, прихрамывая, прошел вдоль ограды и скрылся из виду в стороне Виллер-Котре, поскольку путь в его хижину, расположенную примерно в полутора лье от Писле, лежал через Виллер-Котре.

Когда он вышел, начинало смеркаться.

Поскольку в разыгравшейся драме папаша Клуис был лицо второстепенное, так сказать статист, Питу уделил ему не слишком много внимания и, для очистки совести проводив его взглядом до угла ограды, вновь устремил взгляд на центральную часть фермы, то есть на ворота и окна.

Спустя мгновение одно из окон осветилось: это было окно комнаты Бийо.

С того места, где залег Питу, была прекрасно видна часть комнаты; итак, Питу увидел, как Бийо вошел и со всеми предосторожностями, как советовал папаша Клуис, зарядил ружье.

Тем временем становилось все темнее.

Зарядив ружье, Бийо погасил свет и прикрыл оба ставня на окне, но так, что между ними оставался зазор, достаточный для того, чтобы сквозь эту щель озирать окрестности.

Из окна Бийо, расположенного, как мы уже, кажется, говорили, на втором этаже, не видно было окна Катрин, чья комната была в первом этаже: его заслонял выступ в стене; зато прекрасно видна была дорога на Бурсонн и лес, тянувшийся кругом от горы Феоте-Милон до так называемых зарослей Ивор.

Хотя Бийо и не видел окна Катрин, но предполагал, что, если она вылезет через это окно и попытается добраться до леса, он заметит ее, когда она будет идти мимо его окна; правда, темнота все сгущалась, и Бийо мог лишь разглядеть идущую женщину, но не мог с уверенностью узнать в ней Катрин.

Мы заранее упоминаем обо всех этих обстоятельствах, потому что Питу также учел их.

Питу совершенно не сомневался, что, как только совсем стемнеет, Катрин попытается выйти, чтобы предупредить Изидора.

Итак, краем глаза следя за окном Бийо, он сосредоточил главное внимание на окне Катрин.

Питу не ошибся. Когда, по мнению девушки, на дворе достаточно стемнело, Питу, для которого, как мы сказали, не существовало темноты, увидел, как ставень Катрин медленно отворился; затем девушка перебралась через подоконник, захлопнула ставень и стала красться вдоль стены.

Пока она преодолевала этот кусок пути, она не подвергалась опасности, и, если бы ей надо было в Виллер-Котре, она ускользнула бы незамеченная; но если ей надо было в другую сторону, то есть в Бурсонн, ей необходимо было пройти мимо окна отца и попасть в поле его зрения.

Дойдя до края стены, она несколько мгновений колебалась, так что Питу даже понадеялся, что она идет все-таки в Виллер-Котре, а не в Бурсонн; но внезапно колебания окончились, и, пригнувшись, чтобы стать как можно незаметнее, она перебежала через дорогу и помчалась по узенькой тропке, которая, петляя, вела к лесу и примерно через лье утыкалась в Бурсоннскую дорогу.

Место, где кончалась эта тропка, звалось «перепутье Бур-Фонтен».

Не успела Катрин ступить на тропку, как Питу понял, каким путем она решила идти и каковы ее намерения; поэтому он более не стал ею заниматься, а сосредоточился исключительно на приотворенных ставнях, из которых, как из крепостной бойницы, можно было обводить взглядом весь лес, от края и до края.

Вся местность, попадавшая в поле зрения Бийо, была совершенно безлюдна, если не считать пастуха, строившего загон для овец.

Поэтому, когда в поле зрения фермера очутилась Катрин, хоть на ней и была черная накидка, делавшая ее почти невидимой, она все же не убереглась от пронизывающего отцовского взгляда.

Питу увидал, как приоткрылись ставни, как Бийо просунул голову в образовавшуюся щель и на мгновение замер, словно в потемках не мог поверить собственным глазам; но за мелькнувшей тенью увязались собаки пастуха и, немного полаяв, вернулись к своему хозяину: тут уже Бийо перестал сомневаться, что это в самом деле была Катрин.

Собаки узнали ее, потому и перестали лаять.

Нечего и говорить, что Питу настолько ясно понимал происходящее, словно заранее знал обо всем, что должно случиться.

Он был готов к тому, что ставни комнаты Бийо захлопнутся, а ворота отворятся.

И в самом деле, спустя несколько секунд ворота отворились, и, когда Катрин уже добежала до опушки, Бийо, с ружьем на плече, вышел из дверей и большими шагами двинулся к лесу по той самой дороге на Бурсонн, с которой чуть дальше пересекалась тропинка, выбранная девушкой.

Нельзя было терять ни секунды: а не то через каких-нибудь десять минут Катрин нос к носу столкнется с отцом!

Питу это понимал.

Он вскочил и, подобно испуганной косуле, бросился напрямик через заросли; он наискосок миновал лес в направлении, противоположном тому, в каком бежал в прошлый раз, и очутился в конце тропы в тот самый миг, когда уже слышны были поспешная поступь и прерывистое дыхание девушки.

Питу спрятался за ствол дуба.

Мгновение спустя Катрин прошла в двух шагах от дуба.

Питу вышел из укрытия, заступил девушке путь и одновременно назвал себя.

Все это для того, чтобы не слишком испугать Катрин.

И впрямь, она только чуть слышно вскрикнула и остановилась, вся дрожа, испуганная не столько его появлением, сколько всеми предшествующими событиями.

– Вы здесь, господин Питу!.. – проговорила она. – Что вам от меня надо?

– Ради бога, ни шагу дальше, барышня! – умоляюще сложив руки, воскликнул Питу.

– А почему?

– Потому что ваш отец знает, что вы ушли; потому что он со своим ружьем шагает по Бурсоннской дороге; потому что он ждет вас на перепутье Бур-Фонтен!

– Но что же станет с ним, с ним?.. – растерянно пролепетала Катрин. – Значит, я не смогу его предупредить?

И она сделала движение, словно собиралась идти дальше.

– А чем вы ему поможете, если по дороге вас перехватит отец? – возразил Питу.

– Что делать?

– Идите-ка назад, мадемуазель Катрин, и возвращайтесь к себе в комнату; а я засяду в укрытии поблизости от вашего окна, и если появится господин Изидор, я его предупрежу!

– Правда, милый господин Питу?

– Для вас я все сделаю, мадемуазель Катрин! Эх, уж очень я вас крепко люблю!

Катрин пожала ему обе руки.

После минутного раздумья она сказала:

– Да, вы правы, ведите меня домой.

И поскольку ее уже насилу держали ноги, она оперлась на руку Питу, и вдвоем они поспешили назад на ферму – он шагом, она бегом.

Десятью минутами позже Катрин, незамеченная, вернулась к себе в комнату и затворила за собой окно, а Питу указал ей на несколько росших рядом ив, среди которых он решил спрятаться и ждать.

Несколько ив, росших на холмике шагах в двадцати или двадцати пяти от окна Катрин, возвышались надо рвом в семь-восемь футов глубиной, по дну которого струился ручеек.

Над этим ручейком, петлявшим вместе с дорогой, росли на расстоянии, одна над другой такие же ивы, как на холме, который мы уже описывали: эти деревья напоминали, особенно ночью, тщедушных карликов с большими косматыми головами.

В самой дальней из этих ив, дуплистых от старости, Питу каждое утро оставлял письма для Катрин, а девушка приходила за ними, когда видела, что отец уехал с фермы в другую сторону.

И во всем прочем Питу и Катрин, каждый со своей стороны, вели себя так осторожно, что заговор оказался раскрыт не по их вине: по чистой случайности пастух с фермы повстречался в то утро с Изидором; пастух рассказал, что виконт вернулся, не придавая этой новости никакого значения, но тайное возвращение Изидора в пять утра показалось Бийо более чем подозрительным. С тех пор, как он вернулся из Парижа, с тех пор, как Катрин лежала больная и доктор Реналь запретил ему входить в комнату дочери, когда у нее бред, он был убежден, что виконт де Шарни – возлюбленный его дочери, и, поскольку в его глазах эта связь могла привести лишь к бесчестью – ведь не женится же виконт де Шарни на Катрин! – он решил смыть это бесчестье кровью.

Отсюда все обстоятельства, о которых мы рассказали, обстоятельства незначительные, на взгляд неосведомленного наблюдателя, но наделенные ужасным смыслом для Катрин, а после ее объяснений – и для Питу.

Как мы видели, Катрин разгадала намерения отца, но попытаться предупредить Изидора – это все, что она могла сделать; к счастью, Питу остановил ее, иначе вместо Изидора она наткнулась бы на дороге на собственного отца.

Ей слишком хорошо был известен бешеный нрав фермера, поэтому она не прибегла ни к мольбам, ни к уговорам; этим она бы только приблизила угрозу и вызвала гром и молнию, вместо того чтобы предотвратить их.

У нее была одна мечта – не допустить столкновения между возлюбленным и отцом.

О, как пылко она теперь желала, чтобы разлука, едва не сгубившая ее, продлилась дольше! Как она благословляла бы голос, который сообщил бы ей: «Он уехал!» – даже если бы затем он добавил: «Навсегда!»

Питу понимал это не хуже Катрин, поэтому он и предложил девушке свое посредничество; придет ли виконт пешком, приедет ли на лошади, Питу надеялся вовремя его услышать, заметить, броситься ему навстречу, в двух словах объяснить, что происходит, и убедить его спастись бегством, пообещав принести наутро весточку о Катрин.

Итак, Питу вжался в иву, словно сроднясь с обступившей его семьей растений, и напряг все органы чувств, служившие ему и в темноте, чтобы различить на равнине или в лесу тень или уловить звук.

Вдруг ему показалось, что позади него, в лесу, послышалась неровная поступь человека, идущего напрямик, без дороги; эта поступь была как будто слишком тяжела для молодого щеголя виконта; он медленно и бесшумно повернулся, не отрываясь от своей ивы, и шагах в тридцати от себя заметил фермера с ружьем на плече.

Как предвидел Питу, он ждал на перепутье Бур-Фонтен, но, видя, что по тропинке никто не идет, он решил, что ошибся, вернулся, чтобы засесть в засаду, как он сам предупреждал, перед окном Катрин, убежденный в том, что виконт де Шарни попытается проникнуть к девушке через это окно.

По несчастной случайности для засады он избрал те же самые ивы, где прятался Питу.

Питу догадался о намерениях фермера; оспаривать у него место он был не вправе; он проскользнул по откосу и нырнул в ров, спрятав голову под торчавшими корнями ивы, к которой прислонился Бийо.

К счастью, дул довольно сильный ветер, иначе Бийо наверняка услышал бы, как колотится сердце Питу.

Но к чести нашего благородного героя следует сказать, что его заботила не столько опасность, грозившая ему лично, сколько невозможность исполнить обещание, данное Катрин.

Если г-н де Шарни придет и с ним приключится несчастье – что она подумает о Питу?

Питу предпочел бы умереть, лишь бы Катрин не подумала, что он ее предал.

Но ему не оставалось ничего другого, как только сидеть в своем укрытии и, самое главное, не двигаться: малейшее движение выдало бы его.

Прошло четверть часа; ничто не нарушало ночной тишины; Питу затаил последнюю надежду: быть может, виконт придет поздно, фермеру надоест его ждать, он усомнится в том, что виконт вообще должен появиться, и вернется в дом.

Но внезапно Питу, чье ухо было прижато к земле, услышал галоп: какая-то лошадь – кажется, она была одна – скакала по тропинке, которая вела из леса.

Вскоре не оставалось сомнений в том, что это лошадь, причем одна. Она пересекла дорогу шагах в шестидесяти от ив; слышно было, как конские копыта цокают по щебню, и одна из подков, ударив по булыжнику, высекла из него несколько искр.

Питу увидел, как фермер у него над головой наклонился, пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте.

Но ночь была так темна, что даже Питу, превосходно видевший ночью, заметил только тень, скользнувшую над дорогой и исчезнувшую за углом стены.

Питу ни мгновения не сомневался, что это Изидор, но надеялся, что виконт собирается попасть на ферму не через окно Катрин, а другим путем.

Бийо опасался того же: он пробормотал какое-то проклятие.

Затем минут десять продолжалась пугающая тишина. Спустя эти десять минут Питу, благодаря своему острому зрению, разглядел у края стены силуэт человека.

Всадник привязал коня к одному из деревьев и шел назад.

Ночь была до того темна, что Питу надеялся – Бийо не заметит этой тени или заметит ее слишком поздно.

Но он заблуждался: Бийо увидел ее, ибо Питу услыхал прямо у себя над головой два сухих щелчка: фермер взвел курки ружья.

Человек, скользивший вдоль стены, несомненно, также услыхал эти звуки и, будучи охотником, не мог не понять, в чем тут дело; он остановился, вглядываясь в темноту, но не в силах что-либо разглядеть.

Во время этой его мгновенной остановки Питу увидал, как надо рвом поднялся ствол ружья; но разумеется, на таком расстоянии фермер не мог быть уверен, что попадет в цель: возможно, он боялся ошибиться; ствол ружья медленно опустился.

Тень снова заскользила вдоль стены. Она явно приближалась к окну Катрин.

На сей раз Питу услышал, как бьется сердце Бийо.

Питу ломал себе голову, что же делать, как крикнуть, чтобы предупредить несчастного молодого человека, как его спасти.

Но на ум ему ничего не приходило, и в отчаянии он вцепился пальцами себе в волосы!

Он увидел, как во второй раз поднялся ружейный ствол, но снова опустился.

Жертва была еще слишком далеко.

Прошло еще с полминуты, и молодой человек сделал те двадцать шагов, что отделяли его от окна.

Дойдя до окна, он три раза тихонько стукнул в него через равные промежутки времени.

На сей раз сомнений больше не оставалось: это был любовник, явившийся к Катрин.

Тут ствол ружья поднялся в третий раз; Катрин, уловив знакомый сигнал, приоткрыла окошко.

Питу задыхался; он прямо-таки почувствовал, как спускается курок ружья; послышался удар кремня об огниво, дорогу осветила вспышка, похожая на удар молнии, но за этим светом не последовало никакого взрыва.

Вспыхнул и сгорел порох, только и всего.

Молодой дворянин увидел, какой опасности только что избежал. Он сделал такое движение, словно собирался идти прямо навстречу выстрелу, но Катрин протянула руку и, схватив его, проговорила шепотом:

– Горе ты мое, ведь это отец! Он все знает!.. Сюда!..

И с невероятной силой втащила его в окошко, а потом заперла за ним ставень.

За это время фермер мог сделать еще один выстрел; но молодые люди находились так близко друг к другу, что, стреляя в Изидора, он, конечно, побоялся убить дочь.

– Ладно, – прошептал он, – ему придется выйти, а когда он будет выходить, я не промахнусь.

Тем временем с помощью буравчика пороховницы он прочистил затравку и опять зарядил ружье во избежание нового чуда, подобного тому, которое спасло жизнь Изидору.

Прошло еще пять минут; казалось, все звуки замерли: даже шум дыхания Питу и фермера, даже биение их сердец.

Внезапно тишину во дворе фермы нарушил лай цепных собак.

Бийо топнул ногой, прислушался и снова топнул ногой.

– Вот оно что! – сказал он. – Она выпустила его через фруктовый сад, вот собаки и лают.

И, совершив прыжок поверх головы Питу, он приземлился по другую сторону рва, а затем, несмотря на темноту, благо места были ему хорошо знакомы, с быстротой молнии скрылся за углом стены.

Он надеялся добежать до другого конца фермы одновременно с Изидором.

Питу разгадал его маневр; с ловкостью прирожденного охотника он в свой черед перемахнул через ров, напрямую пересек дорогу, подбежал к окну Катрин, потянул на себя ставень, который распахнулся, проник в пустую комнату, оттуда – в кухню, освещенную лампой, потом во двор, со двора ринулся по тропинке во фруктовый сад и там благодаря своей способности видеть в потемках обнаружил две тени: одна перелезала через стену, а другая маячила у подножия стены, простирая руки.

Прежде чем соскочить по другую сторону стены, молодой человек в последний раз оглянулся.

– До свидания, Катрин, – сказал он, – не забудь, что ты моя.

– Да, да, твоя, – отвечала девушка, – беги, беги!

– Да, бегите, бегите, господин Изидор, – крикнул Питу, – бегите!

Было слышно, как молодой человек спрыгнул на землю с другой стороны, как заржал конь, узнавший хозяина, как потом, получив, надо думать, удар шпорами, он взял с места в карьер; затем грянул выстрел, затем еще один.

При первом выстреле Катрин вскрикнула и сделала такое движение, словно хотела броситься на помощь Изидору; при втором испустила вздох и, обессилев, опустилась на руки Питу.

Питу вытянул шею и прислушался, пытаясь определить, не изменились ли аллюр и скорость лошади после выстрела; слыша, как животное удаляется прежним галопом, не замедляя бега, он нравоучительно заметил:

– Что ж, надежда есть: ночью стрелять хуже, чем днем, да и рука может дрогнуть – стрелять в человека совсем другое дело, чем в волка или кабана.

И, подхватив Катрин, он хотел ее увести.

Но девушка, огромным усилием воли собравшись с силами, соскользнула на землю и, удержав Питу за локоть, спросила:

– Куда ты меня ведешь?

– Как это – куда, барышня? – удивленно отвечал Питу. – Хочу проводить вас до вашей комнаты.

– Питу, – выдохнула Катрин, – нет ли у тебя места, где я могла бы спрятаться?

– Конечно, барышня, о чем речь, – сказал Питу. – Подыщу я вам такое место.

– Вот и веди меня туда, – заявила Катрин.

– А как же ферма?

– Надеюсь, что через пять минут я уйду отсюда навсегда.

– А как же ваш отец?

– Между мной и человеком, который хотел убить моего возлюбленного, все кончено.

– А все-таки, барышня, как же так? – усомнился Питу.

– Ну что ж, Питу, значит, ты отказываешься меня проводить? – спросила Катрин, выпуская локоть молодого человека.

– Нет, мадемуазель Катрин, боже меня упаси!

– Вот и ладно, тогда пошли.

И Катрин устремилась вперед, сперва во фруктовый сад, оттуда в огород.

В конце огорода была калитка, выходившая на равнину Ну.

Катрин без колебаний открыла калитку, взяла ключ, заперла за собой и Питу калитку на два оборота и бросила ключ в колодец возле ограды.

Потом твердой поступью, опираясь на руку Питу, она пошла прочь по равнине, и вскоре оба они углубились в долину, простирающуюся от деревни Писле до фермы Ну.

Никто не видел, как они ушли, и одному Богу известно, где Катрин нашла убежище, которое ей посулил Питу.

Грозы человеческие протекают так же, как небесные; небо затягивают тучи, сверкает молния, гремит гром, кажется, будто земля дрожит до основания; в страшном разгуле стихии может почудиться, что все живое и неживое вот-вот погибнет, и каждый дрожит, стонет, воздевает руки к Господу, в котором видит единственный источник доброты и милосердия. Потом постепенно все успокаивается, рассеивается мрак, наступает день, вновь восходит солнце, вновь раскрываются цветы, распрямляются деревья, люди возвращаются к делам, к развлечениям, к любовным заботам; по сторонам дорог и на порогах дверей вновь закипает жизнь с улыбками и песнями, и никому нет дела до опустошений, оставшихся там, куда ударила молния.

Вот так было и на ферме: конечно, в сердце у человека, который замыслил и привел в исполнение свой план мести, всю ночь бушевала ужасная буря. Когда он обнаружил бегство дочери, и тщетно искал в темноте ее следы, и звал ее, сначала гневно, потом умоляюще, потом безнадежно, но так и не дождался ответа, – в этой мощной натуре словно надломилось нечто жизненно важное; но затем, когда наконец буря криков и угроз, сопровождавшаяся громом и молнией наподобие небесных бурь, сменилась молчаливым изнеможением; когда собаки, не имея больше причин для тревоги, перестали выть; когда дождь с градом смыл с земли кровавые следы, которые полукружием тянулись с одной стороны фермы; когда время, немой и бесчувственный свидетель всего, что творится на этом свете, трепещущими бронзовыми крылами развеяло последние часы ночи, тогда и все вокруг вернулось к заведенному порядку: заскрипели ворота на ржавых петлях; из ворот вышли батраки, одни пошли сеять, другие боронить, третьи пахать, а там в свой черед появился и Бийо, разъезжая взад-вперед по равнине; и вот уже совсем рассвело, вся деревня проснулась, и некоторые, у кого сон был не такой крепкий, как у остальных, сказали с любопытством, но достаточно равнодушно:

– Нынче ночью собаки папаши Бийо лаяли как сумасшедшие, а за фермой два раза стреляли…

Вот и все.

Хотя нет, мы заблуждаемся. Когда в девять часов папаша Бийо, как обычно, вернулся домой к завтраку, жена спросила:

– Скажи-ка, муженек, где Катрин? Ты знаешь?

– Катрин?.. – неохотно отвечал фермер. – Воздух фермы ей шел не на пользу, и она уехала к тетке в Солонь.

– Вот оно что! – протянула мамаша Бийо. – И долго она проживет у тетки?

– Пока ей не станет лучше, – отвечал фермер.

Мамаша Бийо испустила вздох и отодвинула от себя чашку кофе с молоком.

Фермер, в свой черед, пытался заставить себя что-нибудь съесть; но пища словно душила его, и, проглотив три куска, он ухватил за горлышко бутылку бургундского и опорожнил ее единым духом; затем хриплым голосом спросил:

– Надеюсь, мою лошадь не расседлали?

– Нет, господин Бийо, – робко отвечал мальчик, который по утрам всегда приходил на ферму с протянутой рукой, чтобы получить завтрак.

– Ладно!

Затем фермер, резко оттолкнув бедного мальчугана, вскочил на лошадь и ускакал, не разбирая дороги, а жена утерла слезы и ушла на свое обычное место под колпаком очага.

И если не считать этой певчей птички, этого свежего цветка, что в облике юной девушки веселит и освежает старые стены, все на ферме пошло своим чередом, так же как накануне.

Что до Питу, то рассвет застал его дома, в Арамоне, и те, кто пришел к нему в шесть часов утра, увидели, что он сидит при свече, которая, казалось, горела уже давно, судя по ее истончившемуся фитилю, и, прежде чем послать Жильберу, переписывает набело, приводя все необходимые цифры, отчет о расходовании двадцати пяти луидоров, которые доктор пожертвовал на обмундирование и экипировку национальной гвардии Арамона.

Правда, какой-то дровосек утверждал, что около полуночи видел, как Питу нес на руках нечто тяжелое, смутно похожее на женщину; будто бы он спускался по откосу, который ведет к убежищу папаши Клуиса. Но эти россказни не вызывали доверия, поскольку папаша Лаженес уверял, будто видел, как около часу ночи Питу во весь дух бежал по дороге, ведущей в Бурсонн, а Манике, который жил на самом краю деревни со стороны Лонпре, уверял, что часа в два или в половине третьего он видел, как Питу прошел мимо его дверей и Манике крикнул ему: «Привет, Питу!», а тот ответил на эту любезность, в свой черед крикнув: «Привет, Манике!»

Таким образом, невозможно было усомниться в том, что Манике видел Питу в два или в половине третьего ночи.

Но коль скоро дровосек видел Питу в окрестностях Клуисовой глыбы около полуночи с тяжелой ношей на руках, смутно похожей на женщину; коль скоро папаша Лаженес видел Питу около часу ночи бегущим во весь дух по Бурсоннской дороге; коль скоро Манике обменялся приветствием с Питу, в два или в половине третьего ночи проходившим мимо его дверей, – из этого следовало, что Питу, с которым, равно как и с Катрин, мы расстались между половиной одиннадцатого и одиннадцатью вечера в оврагах, отделяющих деревню Писле от фермы Ну, добрался оттуда до Клуисовой глыбы, то есть проделал не меньше полутора лье, потом от Клуисовой глыбы вернулся в Бурсонн, преодолев еще два лье; потом вернулся из Бурсонна к Клуисовой глыбе и, наконец, от Клуисовой глыбы добрался до своего дома, а значит, чтобы прежде всего поместить Катрин в надежное укрытие, затем разузнать о виконте и сообщить о нем Катрин, ему пришлось с половины одиннадцатого вечера до половины третьего ночи пробежать не то восемь, не то девять лье. Поверить в такое было бы невозможно, даже если бы речь шла об одном из тех королевских гонцов, о которых в народе говорили, что у них нет селезенки; но в сущности, этот подвиг не так уж и удивителен для тех, кто имел случай оценить двигательные способности Питу.

Тем не менее, поскольку Питу никому не поверял секретов той ночи, словно наградившей его даром вездесущности, то, за исключением Дезире Манике, на чье приветствие он ответил, никто – ни дровосек, ни папаша Лаженес – не осмелился бы утверждать под присягой, что видел в окрестностях Клуисовой глыбы и на Бурсоннской дороге лично самого Питу, а не тень, не призрак и не привидение, принявшее его облик.

Таким образом, на другой день в шесть утра, когда Бийо сел на лошадь и отправился в поля, Питу, не обнаруживая ни усталости, ни беспокойства, проверял счета портного Дюлоруа, в качестве доказательства прилагая к ним расписки своих тридцати трех гвардейцев.

Среди наших знакомых был еще один человек, спавший в ту ночь очень мало.

То был доктор Реналь. В час ночи его разбудил лакей виконта де Шарни, отчаянно звонивший в колокольчик. Врач пошел ему открывать сам, как всегда во время ночных посещений.

Лакей виконта пришел звать его к своему хозяину, с которым приключилось большое несчастье.

В поводу он вел вторую оседланную лошадь, чтобы доктору Реналю не пришлось терять ни секунды.

Доктор поспешно оделся, вскочил верхом на коня и галопом помчался вслед за лакеем, скакавшим впереди, подобно курьеру.

Что за несчастье? Об этом он узнает в замке. Его только попросили прихватить с собой хирургические инструменты.

Несчастье заключалось в ране на левом бедре и царапине на правом плече, нанесенных двумя пулями одного и того же двадцать четвертого калибра.

Однако виконт не пожелал рассказать что бы то ни было о происшествии.

Одна из ран, в бедро, была тяжелая, но не представляла ни малейшей опасности; пуля пробила ткани, не причинив тяжких повреждений.

Вторая рана вообще не стоила того, чтобы ею заниматься.

После перевязки молодой человек заплатил врачу двадцать пять луидоров, чтобы тот молчал о случившемся.

– Если вы хотите, чтобы я молчал, заплатите мне за визит как обычно, – возразил славный доктор, – то есть один пистоль.

Он взял один луидор и вернул виконту четырнадцать ливров сдачи, как ни уговаривал его пациент взять больше.

Он отказался наотрез.

Правда, доктор Реналь предупредил, что ему необходимо посетить раненого три раза, а потому он приедет послезавтра и затем еще через день.

Явившись во второй раз, доктор нашел пациента на ногах: с помощью пояса, поддерживающего повязку, наложенную на рану, ему разрешено было уже на следующий день сесть на коня, словно ничего и не было; таким образом, о происшествии не узнал никто, кроме доверенного лакея.

Явившись третий раз, доктор Реналь обнаружил, что пациента нет дома. За этот бесполезный визит он согласился принять в уплату только полпистоля.

Доктор Реналь был один из тех редких врачей, которые достойны украсить свою гостиную известной гравюрой «Гиппократ, отвергающий дары Артаксеркса»[129].

Мы помним последние слова, сказанные Мирабо королеве, когда, расставаясь с ним в Сен-Клу, она протянула ему руку для поцелуя:

– Государыня, этот поцелуй спасет монархию!

Теперь надо было исполнить это обещание, данное Прометеем Юноне, под которой зашатался трон.

Мирабо начал борьбу, веря в свои силы и не учитывая того, что после стольких неосторожных поступков и трех неудавшихся заговоров его приглашают принять участие в безнадежной затее.

Быть может, Мирабо некоторое время вел бы борьбу, скрывшись под маской – что было бы более благоразумно, – но через два дня после приема у королевы по дороге в Собрание он увидел кучки людей и услышал крики.

Он приблизился к этим кучкам людей и спросил, о чем они кричат.

Люди передавали друг другу какие-то брошюрки.

Время от времени слышались крики:

– Великое предательство Мирабо! Великое предательство Мирабо!

– Ну-ка, ну-ка, – сказал он, доставая из кармана мелочь, – сдается, это имеет ко мне отношение!.. Друг мой, – обратился он к разносчику, торговавшему брошюрой, которая имелась у него в тысячах экземпляров, сложенных в корзины, навьюченные на осла, спокойно следовавшего за хозяином туда, где тому угодно было развернуть свою торговлю, – почем великое предательство Мирабо?

Разносчик в упор взглянул на Мирабо.

– Господин граф, – сказал он, – я раздаю товар бесплатно. – И добавил, понизив голос: – Тираж брошюры сто тысяч.

Мирабо удалился в задумчивости.

Брошюру раздают бесплатно!

Разносчик его знает!..

Разумеется, эта брошюра была одним из тех бессмысленных и проникнутых ненавистью изданий, которые в ту эпоху появлялись на свет тысячами.

Они были почти не опасны и, в сущности, не имели никакого значения именно в силу избытка ненависти и глупости.

Мирабо бросил взгляд на первую страницу и побледнел.

На первой странице красовался список долгов Мирабо, и, странное дело, этот список был точен.

Двести восемь тысяч франков.

Под списком стояла дата того дня, когда казначей королевы г-н де Фонтанж выплатил всю эту сумму кредиторам Мирабо.

Затем шла сумма денег, которые выплачивает ему двор ежемесячно.

Шесть тысяч франков.

И наконец, далее следовал отчет о его свидании с королевой.

Непостижимо! Анонимный памфлетист не ошибся ни в единой цифре и даже, можно сказать, не исказил ни единого слова.

Что это за ужасный, таинственный, неслыханно проницательный враг, преследующий его, а вернее, монархию в его лице?

Мирабо казалось, что он уже где-то видел физиономию разносчика, который заговорил с ним, узнал его и назвал «господин граф».

Он вернулся назад.

Осел с корзинками, уже опустевшими на три четверти, был на том же месте, но прежний разносчик исчез, уступив свое место другому.

Этого нового разносчика Мирабо совершенно не знал.

Однако он с неменьшим усердием раздавал свой товар.

Случаю было угодно, чтобы во время этой раздачи по площади, где расположился разносчик, проходил доктор Жильбер, который почти ежедневно присутствовал на дебатах в Собрании, особенно когда обсуждались важные вопросы.

Задумчивый и погруженный в заботы, он, может быть, и не остановился бы, привлеченный шумом и толкотней; но Мирабо с присущей ему отвагой подошел прямо к нему, взял его под руку и подвел к разносчику брошюр.

Тот обратился к Жильберу так же, как ко всем другим, а именно протянул к нему руку со словами:

– Гражданин, «Великое предательство Мирабо»!

Но при виде Жильбера он поперхнулся и рука его замерла в воздухе.

Жильбер в свой черед посмотрел на него, с отвращением отбросил брошюру и удалился со словами:

– Мерзким ремеслом вы занялись, господин Босир!

И, взяв Мирабо под руку, он продолжил свой путь в Собрание, которое из архиепископства переместилось в Манеж.

– Так, значит, вы знаете этого человека? – спросил Мирабо у Жильбера.

– Знаю, насколько вообще можно знать людишек такого сорта, – отвечал Жильбер, – это бывший сержант, игрок, жулик; теперь, не имея других занятий, он сделался клеветником.

– О, – прошептал Мирабо, поднося руку к груди, где возле сердца хранился у него бумажник с дворцовыми деньгами, – если бы он клеветал…

И великий оратор, нахмурившись, пошел дальше.

– Как! – произнес Жильбер. – Неужели вы, философ, чувствительны к подобным нападкам?

– Я? – вскричал Мирабо. – Ах, доктор, вы меня не знаете… Да, они говорят, что я продался, а должны были бы просто сказать, что я получаю плату! Ладно же, завтра я куплю особняк; завтра я заведу карету, лошадей, слуг; завтра я найму повара и стану задавать обеды. Это я-то боюсь нападок? И какое мне дело до вчерашней популярности и до сегодняшних разоблачений? Разве у меня нет будущего?.. Нет, доктор, меня удручает то, что я, по-видимому, не сумею выполнить обещанного; более того, меня удручает предательство, которое совершил по отношению ко мне двор. Я виделся с королевой, не правда ли? Казалось, она полностью мне доверяет; на мгновение я возмечтал – какое безумие мечтать, когда имеешь дело с подобной женщиной! – на мгновение я возмечтал сделаться не столько министром короля, как Ришелье, но скорее – и мировая политика от этого только выиграла бы – министром и возлюбленным королевы, как Мазарини. И что же она? В тот же день, расставшись со мной, чему у меня есть доказательства, она написала своему агенту в Германии господину Флакслаудену: «Передайте моему брату Леопольду, что я следую его совету, пользуюсь услугами Мирабо, но между нами нет ничего серьезного».

– Вы уверены? – спросил Жильбер.

– Уверен, я получил доказательства. И это не все: знаете, о чем нынче пойдет речь в Собрании?

– Я знаю, что будут говорить о войне, но понятия не имею, что это за война.

– Бог мой, – отозвался Мирабо, – все очень просто: вся Европа, расколотая на две части, – с одной стороны Австрия и Россия, с другой Англия и Пруссия – одушевлена одной и той же ненавистью – ненавистью к революции. Россия и Австрия не затрудняются с изъявлениями этой ненависти, поскольку они искренне питают ее; но либеральной Англии и философической Пруссии требуется время, чтобы решиться перейти от одного полюса к другому, отречься от себя, отказаться от себя, признать себя врагами свободы, каковыми они и являются на деле. Англия, в частности, увидела, что Франции протянул руку Брабант; это ускорило ее решение. Наша революция, милый доктор, живуча и заразительна; это не национальная революция, а всечеловеческая. Ирландец Берк[130], выученик сент-омерских иезуитов, заклятый враг господина Питта, только что выпустил против Франции манифест, за который господин Питт заплатил ему полновесной золотой монетой. Англия не идет на Францию войной… нет, на это она еще не осмеливается; но она оставляет императору Леопольду Бельгию и устремляется на самый край света, ища ссоры с нашей союзницей Испанией. И вот уже Людовик Шестнадцатый объявил вчера в Собрании, что снаряжает четырнадцать военных кораблей. Об этом и будет нынче великий спор в Собрании. И вот вопрос: кто зачинщик войны? Король уже упустил внутренние дела, король уже упустил юстицию; если он и войну упустит, что ему останется? С другой стороны – давайте мы с вами откровенно коснемся, любезный доктор, предмета, которого не смеют коснуться депутаты, – с другой стороны, короля терзают подозрения; до сих пор революция развивалась лишь в той мере – не буду скромничать, во многом это и моя заслуга! – революция развивалась лишь в той мере, в какой ей удавалось обезоружить короля. Самое опасное оружие, какое можно оставить у него в руках, – это, безусловно, война. Так вот, во исполнение данного мною обещания я буду добиваться, чтобы ему оставили это оружие, я рискну своей популярностью, а может быть, и жизнью, но буду настаивать на этом; я буду добиваться принятия декрета, который принесет королю победу и триумф. Но что же в этот час делает король? С помощью министра юстиции ищет в парламентских архивах старые формулы опротестования Генеральных штатов – несомненно, с целью составить тайный протест против Собрания. Да вот беда, мой милый Жильбер, слишком много творится секретных дел, и слишком мало делается искренне, открыто, напрямик, а потому я, Мирабо, – слышите ли? – я хочу, чтобы все знали, что я привержен королю и королеве, поскольку я и впрямь им привержен. Вы предположили, что этот бесчестный выпад меня встревожил; нисколько, доктор, он мне на руку; мне нужно все то, что нужно грозе, чтобы разразиться: темные тучи и порывы ветра со всех сторон. Пойдемте, пойдемте, доктор, ручаюсь вам, вы будете присутствовать на весьма занятном заседании!

Мирабо не лгал, и, когда он вступил в Манеж, ему не раз пришлось подтвердить свою храбрость. Люди кричали ему в лицо: «Предатель!» – и показывали ему кто веревку, кто пистолет.

Мирабо пожал плечами и прошел, как Жан Барт[131], локтями отодвигая тех, кто оказывался у него на пути. Брань преследовала его до самой залы, а в зале вспыхнула, казалось, с новой силой. При его появлении сотня голосов вскричала: «А, явился, предатель! Оратор-ренегат! Продажный политик!»

На трибуне находился Барнав; он обратил свою речь против Мирабо. Мирабо устремил на него пристальный взгляд.

– Да, – произнес Барнав, – это тебя называют предателем, и речь моя обращена против тебя.

– Ну, если ты произносишь речь против меня, – возразил Мирабо, – я, пожалуй, прогуляюсь в Тюильри; успею вернуться, прежде чем ты закончишь.

И в самом деле, высоко подняв голову и обводя Собрание угрожающим взглядом, он покинул зал, окруженный шиканьем, оскорблениями, угрозами; вышел на террасу Фейанов и спустился в сад Тюильри.

Миновав приблизительно треть главной аллеи, он увидел молодую женщину, державшую в руках веточку вербены и вдыхавшую ее аромат; вокруг нее толпились люди.

Слева от нее было свободное место; Мирабо взял стул и подсел к ней.

Половина окружавших ее людей поднялась и ушла.

Мирабо с улыбкой посмотрел им вслед.

Молодая женщина протянула ему руку.

– Что это, баронесса, – сказал он, – разве вы не боитесь подхватить чуму?

– Дорогой граф, – возразила молодая женщина, – говорят, вы склоняетесь в нашу сторону, вот я и привлекаю вас.

Мирабо улыбнулся и на три четверти часа углубился в беседу с молодой женщиной, которая была, между прочим, Анной Луизой Жерменой Неккер, баронессой де Сталь.

Затем, спустя сорок пять минут, он достал часы.

– Ах, баронесса, – сказал он, – прошу у вас прощения! Там против меня держал речь Барнав; к тому времени, как я вышел из Собрания, он говорил уже час, и вот уже три четверти часа, как я имею счастье беседовать с вами: итак, мой обвинитель ораторствует уже около двух часов; должно быть, его речь клонится к концу, и мне следует ему ответить.

– Ступайте, – сказала баронесса, – ответьте ему, желаю вам мужества!

– Подарите мне эту веточку вербены, баронесса, – попросил Мирабо, – она послужит мне талисманом.

– Берегитесь, дорогой граф, вербену приносят на поминки.

– Все равно дайте, мне приятно быть увенчанным, подобно мученику, спускающемуся на арену цирка.

– Прямо скажем, – заметила г-жа де Сталь, – вчера Национальное собрание вело себя глупее некуда.

– Ах, баронесса! – возразил Мирабо. – Почему именно вчера?

И, приняв из ее рук ветку вербены, которую она ему уступила, несомненно, в обмен на эту остроту, Мирабо галантно раскланялся, поднялся по лестнице, которая вела на террасу Фейанов, и вернулся в Собрание.

В это время с трибуны под рукоплескания всего зала спустился Барнав; только что он произнес одну из тех запутанных речей, какие привечаются у всех партий.

Едва на трибуне показался Мирабо, на него обрушился шквал криков и оскорблений.

Но он простер свою мощную руку, подождал и, воспользовавшись мгновенным затишьем, какие бывают во время бурь и мятежей, крикнул:

– Я знал, что от Капитолия недалеко до Тарпейской скалы![132]

И так велика власть гения, что от этих слов смолкли самые ожесточенные недруги.

В тот миг, когда Мирабо добился молчания, битва была наполовину выиграна. Он попросил, чтобы инициативу в вопросах войны вверили королю; просьба была чрезмерна, и ему отказали. Затем началась борьба за поправки; основная атака была отбита, и следовало, атакуя на флангах, завоевывать территорию по частям: Мирабо поднимался на трибуну пять раз.

Барнав говорил два часа; Мирабо брал слово несколько раз и говорил в общей сложности три часа; в конце концов он добился следующего: король имеет право вести приготовления, распоряжаться военными силами по своему усмотрению; он предлагает Собранию начать войну, а Собрание принимает только те решения, которые санкционированы королем.

Чего бы не добился Мирабо, если бы не та брошюрка, которую раздавали бесплатно сперва неведомый разносчик, а потом г-н де Босир, – брошюрка, озаглавленная, как мы уже сказали: «Великое предательство Мирабо»?!

Когда Собрание расходилось, Мирабо чуть не разорвали на части. Зато Барнава народ с почетом понес на руках.

Бедный Барнав, недалек тот день, когда и ты в свой черед услышишь:

– Великое предательство Барнава!

Мирабо вышел из Собрания, гордо глядя вперед и высоко неся голову. Перед лицом опасности этот мощный атлет думал только об опасности и не думал о собственных силах.

Он был как маршал Саксонский при Фонтенуа[133]; изможденный, больной, тот весь день провел в седле, бодрее любого дюжего кавалериста своей армии. Но едва английская армия была разбита, едва последний дымок от последнего пушечного выстрела салютовал бегущим англичанам, он, полумертвый, упал тут же на поле боя, где одержал победу.

То же было и с Мирабо.

Вернувшись домой, он опустился на пол, на подушки, среди цветов.

У Мирабо было две страсти: женщины и цветы.

Надо сказать, что с начала сессии здоровье его явно ухудшилось; несмотря на свой могучий темперамент, он в жизни так настрадался и физически, и морально от гонений и тюрем, что здоровье его уже давно было расстроено.

Пока человек молод, весь его организм, подчиненный воле, готовый мгновенно повиноваться приказам мозга, работает исправно, не оказывая никакого сопротивления будоражащим его желаниям. Но по мере того как человек стареет, каждый орган его, подобно слуге, который еще повинуется, но уже развращен долгой службой, – каждый орган, так сказать, начинает оказывать неповиновение, и приструнить его удается лишь путем утомительной борьбы.

Мирабо уже миновал возраст молодости. Для того чтобы заставить свои органы служить ему с тем проворством, к которому он привык, ему приходилось сердиться, и только гневу удавалось справиться с этими усталыми и больными слугами.

На сей раз он чувствовал себя хуже обычного и оказал лишь слабое сопротивление лакею, который уговаривал его пригласить врача, как вдруг у дверей позвонил доктор Жильбер, которого немедля впустили.

Мирабо протянул доктору руку и усадил его на подушки, на которых лежал среди листьев и цветов.

– Ну, любезный граф, – сказал ему Жильбер, – перед тем как идти домой, мне хотелось вас поздравить. Вы обещали мне одержать победу, а сами добились большего: это был триумф.

– Да, но, как видите, этот триумф, эта победа оказалась вроде пирровой; еще одна такая победа, доктор, и я погиб!

Жильбер взглянул на Мирабо.

– В самом деле, вы больны, – сказал он.

Мирабо пожал плечами.

– Что поделаешь, при моем ремесле другой на моем месте уже сто раз умер бы, – сказал он. – У меня два секретаря, оба сбиваются с ног. Особенно Пелленк, в чьи обязанности входит перебеливать черновики, исписанные моим кошмарным почерком, – я не могу без него обойтись, потому что он один разбирает мою руку, – так вот, Пелленк уже три дня в постели. Доктор, посоветуйте мне какое-нибудь средство, которое не то чтобы вернуло меня к жизни, но прибавило бы мне сил, покуда я жив.

– Что вы хотите? – сказал Жильбер, щупая пульс у больного. – Такому пациенту, как вы, ничего не посоветуешь. Попробуйте прописать покой человеку, который в самом движении черпает силы, попробуйте прописать умеренность гению, который крепнет среди излишеств! Допустим, я вам велю убрать из вашей спальни эти цветы и растения, которые днем выделяют кислород, а ночью углекислый газ: но вы же без цветов жить не можете и от их отсутствия станете страдать еще больше, чем теперь. Допустим, я велю вам поступить с женщинами как с цветами и удалить их, особенно ночью: вы мне скажете, что лучше готовы умереть… Так живите же, дорогой граф, в тех условиях, к каким привыкли; мне бы только хотелось, чтобы цветы у вас были без запаха, а любовь без страсти.

– О, что касается последнего предписания, любезный доктор, – возразил Мирабо, – я веду себя именно так, как вам того хочется. Страстная любовь слишком дорого мне далась, чтобы я захотел к ней вернуться; три года тюрьмы, смертный приговор и самоубийство женщины, которую я любил, причем покончила она с собой ради другого, – все это излечило меня от такой любви. На мгновение, как уже говорил вам, я возмечтал о великом чувстве; я возмечтал об отношениях, какие были у Елизаветы с Эссексом, у Анны Австрийской с Мазарини, у Екатерины Второй с Потемкиным, но это была мечта. Что вы хотите! Я более не виделся с этой женщиной, за которую сражаюсь, и, скорее всего, не увижусь никогда… Право, Жильбер, нет на свете горшей пытки, чем знать, что в вашей власти великие планы, процветание королевства, торжество друзей, погибель недругов и по злосчастной прихоти случая, по капризу судьбы все это от вас ускользает. О, как страшно они меня заставляют искупать безумства моей молодости! Но им тоже придется многое искупить! В сущности, зачем они бросают мне вызов? Если не считать двух-трех случаев, когда меня толкнули на крайность и мне пришлось нанести удар, чтобы дать представление о его силе, – разве я не был им полностью предан, с начала и до конца? Разве я не настаивал на полном вето, когда даже господин Неккер довольствовался отсроченным вето? Разве я не выступал против четвертого августа – а ведь события той ночи, в которых я отнюдь не принимал участия, лишили знать ее привилегий? Разве я не возражал против Декларации прав человека, и не потому, что хотел их уничтожить, а потому, что полагал, что день их провозглашения еще не настал? А сегодня – сегодня разве я не послужил им лучше, чем они смели надеяться? Разве я не добился – не щадя своей чести, популярности, жизни – большего, чем мог бы добиться для них кто бы то ни было, будь он хоть министр, хоть принц? И когда я думаю – поразмыслите хорошенько над тем, что я вам сейчас скажу, великий философ, потому что здесь, быть может, заложена гибель монархии, – и когда я думаю, что должен почитать великой милостью, настолько великой, что она была мне дарована всего один раз, право видеть королеву; когда я думаю, что если бы мой отец не умер накануне взятия Бастилии и если бы его кончина не помешала мне показаться на люди через день после его смерти, когда Лафайет был назначен командующим национальной гвардией, а Байи – мэром Парижа, то мэром вместо Байи назначили бы меня! О, тогда бы дело пошло по-другому: королю пришлось бы немедля вступить со мной в сношения; я внушил бы ему совершенно иные понятия о том, как следует обращаться с городом, таящим в своих недрах революцию; я завоевал бы его доверие, не давая злу укорениться глубоко; я склонил бы его к решительным защитным мерам; вместо всего этого я – простой депутат, я всем подозрителен, мне завидуют, меня бранят, ненавидят, меня отстранили от короля, оклеветали перед королевой! Поверите ли, доктор? Заметив меня в Сен-Клу, она побледнела. Да, все понятно: разве ей не внушили, что это я учинил события пятого и шестого октября? Что ж, в этом году я мог бы сделать все, чего мне не дали сделать, а сегодня – о, сегодня, боюсь, слишком поздно: здоровье монархии подорвано так же, как и мое.

Лицо Мирабо исказила гримаса боли, и он судорожно вцепился всеми пальцами в живот.

– Вы страдаете, граф? – спросил Жильбер.

– Страдаю, как грешник в аду! Бывают дни, когда мне кажется, честное слово, что организм мой отравлен мышьяком точно так же, как душа клеветой… Вы верите в яд Борджиа, в перуджийскую aqua Tofana[134] и в порошок для наследников госпожи Вуазен[135], доктор? – с улыбкой спросил Мирабо.

– Нет, но я верю в пылающий клинок, который сжигает ножны, и в лампу, чье пламя, разгораясь, изнутри взрывает стекло.

Жильбер достал из кармана маленький хрустальный флакон, содержавший два полных наперстка зеленоватой жидкости.

– Ну-ка, граф, – сказал он, – давайте произведем опыт.

– Какой? – спросил Мирабо, с любопытством глядя на флакон.

– Один из моих друзей, которого я хотел бы видеть и вашим другом и который весьма искушен во всех естественных науках и даже, по его собственному утверждению, в науках оккультных, дал мне рецепт этого напитка, сказав, что это могущественное противоядие, панацея, почти эликсир жизни. Часто, когда на меня нападали мрачные мысли, приводящие наших соседей-англичан к меланхолии, к сплину и даже к смерти, я выпивал несколько капель этой жидкости, и, должен сказать, действие ее всегда было быстро и спасительно. Хотите попробовать?

– Из ваших рук, дорогой доктор, я приму все, что угодно, даже цикуту, тем более эликсир жизни. Надо ли его смешать с чем-нибудь или пить неразбавленным?

– Нет, эта жидкость и впрямь слишком сильнодействующая. Велите лакею принести немного водки или винного спирта в ложке.

– Черт побери, чтобы смягчить ваш напиток, требуется спирт или водка! Ну, значит, это жидкий огонь. Не знал, что человек пил его с тех пор, как Прометей угостил им одного из наших пращуров; но только предупреждаю вас, что мой слуга едва ли сыщет во всем доме шесть капель водки; я не таков, как Питт, и не в этом источнике я черпаю свое красноречие.

Однако через несколько мгновений лакей вернулся с ложкой, в которой были требуемые пять или шесть капель водки.

К этой водке Жильбер добавил в равном количестве жидкость из флакона; смешавшись, обе жидкости цветом сразу же стали напоминать абсент, и Мирабо, схватив ложку, проглотил ее содержимое.

– Чтоб меня черти взяли, доктор! – сказал он Жильберу. – Хорошо, вы предупредили меня, что ваше снадобье так крепко: мне, право же, кажется, будто я проглотил молнию.

Жильбер улыбнулся и стал ждать, исполненный уверенности.

Мгновение Мирабо сидел, словно пожираемый этими несколькими каплями огня, уронив голову на грудь и прижав руку к животу; но внезапно он поднял голову.

– Ах, доктор, – сказал он, – вы и впрямь дали мне выпить эликсир жизни!

Потом он встал, дыхание его стало хриплым, он поднял голову и простер руки.

– Рухни сейчас монархия, – произнес он, – я чувствую в себе силы ее поддержать!

Жильбер улыбнулся.

– Значит, вам лучше? – спросил он.

– Доктор, – сказал Мирабо, – научите меня, где продается это зелье, и пусть даже мне придется платить за каждую каплю бриллиантом такого же размера, пусть даже мне придется отказаться от всякой другой роскоши ради роскоши силы и жизни, ручаюсь вам, что у меня тоже будет это жидкое пламя, а тогда – тогда я буду уверен, что никому меня не осилить.

– Граф, – сказал Жильбер, – обещайте мне принимать этот напиток не чаще двух раз в неделю, не обращаться ни к кому, кроме меня, дабы пополнить запас, и флакон ваш.

– Дайте мне его, – сказал Мирабо, – и обещаю вам все, что хотите.

– Вот он! – сказал Жильбер. – Но это еще не все. У вас есть лошади и экипаж, не правда ли?

– Да.

– Прекрасно. Перебирайтесь в деревню. Эти цветы, отравляющие воздух вашей спальни, очищают садовый воздух; прогулка, которую вам придется проделывать ежедневно, чтобы приехать в Париж и вернуться в деревню, будет для вас спасительной; если можно, выберите себе местожительство где-нибудь на высоте, в лесу или у реки, в Бельвю, Сен-Жермене или Аржантейле.

– В Аржантейле! – подхватил Мирабо. – Я как раз отправил туда слугу подыскать мне загородный дом. Тайш, вы, помнится, сказали, что нашли там что-то подходящее?

– Да, ваше сиятельство, – отвечал слуга, присутствовавший при лечении, которым руководил Жильбер, – да, славный домик, о котором мне говорил мой соотечественник Фриц; кажется, он жил там вместе со своим господином, иностранным банкиром. Дом сдается, и ваше сиятельство может снять его, когда пожелает.

– Где расположен этот дом?

– За пределами Аржантейля. Он называется замок Маре.

– А, знаю, – сказал Мирабо. – Превосходно, Тайш. Когда отец выгнал меня из дому ударами палки, выкрикивая мне вслед проклятия… Вы знаете, доктор, что мой отец жил в Аржантейле?

– Знаю.

– Так вот, когда он меня выгнал из дому, мне часто случалось бродить по ту сторону стен этого прекрасного имения и повторять, подобно Горацию, простите меня, если я ошибусь в цитате: «О rus, quando te aspiciam!»[136]

– В таком случае, любезный граф, настал миг осуществить вашу мечту. Ступайте, посетите замок Маре, перевезите туда ваших домочадцев. И чем скорее вы это сделаете, тем лучше.

Мирабо немного подумал и, повернувшись к Жильберу, сказал:

– Послушайте, милый доктор, вы обязаны присмотреть за больным, которого только что вернули к жизни; сейчас пять часов вечера; дни в это время года длинные; погода превосходная, сядем в карету и поедем в Аржантейль.

– Ладно, – сказал Жильбер, – поедем в Аржантейль. Если взялся за лечение такого драгоценного организма, как ваш, любезный граф, нужно изучить все данные… Поедем изучать ваш будущий загородный дом!

У Мирабо отнюдь не было налаженного хозяйства и соответственно не было собственной кареты. Слуга пошел на поиски наемного экипажа.

Поездка в Аржантейль, которая занимает сегодня одиннадцать минут, а через десяток лет, быть может, будет длиться каких-нибудь одиннадцать секунд, была в те времена целым путешествием.

Почему Мирабо выбрал Аржантейль? Как он сказал доктору, с этим городком были связаны воспоминания. А человек испытывает такую великую потребность продлить свое краткое существование, что при малейшей возможности цепляется за прошлое, чтобы не так быстро уноситься в сторону будущего.

В Аржантейле 11 июля 1789 года умер его отец, маркиз де Мирабо, умер, как подобало истинному дворянину, не желавшему ничего знать о падении Бастилии.

Итак, в конце аржантейльского моста Мирабо приказал остановить карету.

– Мы приехали? – спросил доктор.

– И да и нет. Мы еще не добрались до замка Маре, который расположен на четверть лье дальше Аржантейля. Но я забыл вам сказать, дорогой доктор, что сегодняшнее наше путешествие – не простая поездка; это паломничество, и паломничество в три места сразу.

– Паломничество! – с улыбкой отозвался Жильбер. – И к какому же святому?

– К святому Рикетти, мой милый доктор; этого святого вы не знаете, он канонизирован людьми. По правде сказать, я весьма сомневаюсь, что боженька, если предположить, что он вникает во все глупости, которые творятся в этом жалком мире, утвердил бы эту канонизацию; тем не менее можно смело утверждать, что здесь покоится Рикетти, маркиз де Мирабо, Друг людей, принявший мученическую смерть по причине излишеств и кутежей, которыми его доконал недостойный сын Оноре Габриель Виктор Рикетти, граф де Мирабо.

– Ах да, верно, – отозвался доктор, – ведь ваш отец умер в Аржантейле. Простите, что позабыл об этом, дорогой граф. Меня извиняет только то, что в первые дни июля, возвратившись из Америки, я был арестован по дороге из Гавра в Париж и, когда ваш отец умер, находился в Бастилии. Я вышел оттуда четырнадцатого июля вместе с семью остальными узниками тюрьмы, и эта смерть, будучи при всей своей значительности частным событием, оказалась как-то заслонена событиями огромной важности, разразившимися в том же месяце… А где жил ваш отец?

В тот самый миг, когда прозвучал этот вопрос, Мирабо остановился перед оградой, окружавшей дом, расположенный на берегу и обращенный фасадом к реке, от которой его отделяли лужайка протяженностью примерно в триста шагов и ряд деревьев.

Видя человека, остановившегося перед решеткой, огромный пес пиренейской породы с рычанием бросился на него, просунул голову между прутьев решетки и попытался укусить Мирабо или хотя бы отхватить кусок от его одежды.

– Черт побери, доктор, – заметил Мирабо, попятившись, чтобы избежать грозных белых клыков сторожевого пса, – здесь ничто не изменилось, и меня встречают, как встречали при жизни отца.

Тем временем на крыльцо вышел молодой человек, он приказал псу замолчать, подозвал его и приблизился к двум посетителям.

– Простите, господа, – сказал он, – хозяева не имеют отношения к приему, который оказывает вам этот пес; в этом доме жил маркиз де Мирабо, и перед ним часто останавливаются гуляющие, а бедняга Картуш не может уразуметь, что людей привлекает к дому его смиренных хозяев исторический интерес, вот он и рычит без конца. Картуш, в будку!

Молодой человек сурово погрозил псу, и тот с рычанием ушел к себе в конуру, просунул в отверстие две передние лапы и положил на них морду с острыми клыками, кроваво-красным языком и горящими глазами.

Мирабо и Жильбер тем временем переглянулись.

– Господа, – продолжал молодой человек, – за этой решеткой сейчас находится один из обитателей дома, который готов отворить его и принять вас, коль скоро вам любопытно не только осмотреть его снаружи.

Жильбер толкнул Мирабо локтем, давая знать, что он охотно осмотрел бы дом изнутри.

Мирабо понял; впрочем, ему и самому хотелось того же, что Жильберу.

– Сударь, – сказал он, – вы читаете у нас в мыслях. Мы знаем, что в этом доме жил Друг людей, и нам было бы очень любопытно попасть внутрь.

– И ваше любопытство возрастет, господа, – подхватил молодой человек, – когда вы узнаете, что за то время, когда здесь жил Мирабо-отец, этот дом дважды или трижды почтил посещением его прославленный сын, не всегда, если верить преданию, находивший тот прием, которого был достоин и который мы бы ему оказали, если бы у него появилось желание, подобное вашему, господа, коему я охотно иду навстречу.

И молодой человек с поклоном отворил ворота посетителям, потом вновь захлопнул их и пошел вперед.

Но Картуш не мог потерпеть подобного гостеприимства: с ужасающим лаем он вновь выскочил из конуры.

Молодой человек бросился между псом и тем из гостей, на которого пес, казалось, лаял с особой яростью.

Но Мирабо отстранил молодого человека.

– Сударь, – сказал он, – и собаки, и люди лаяли на меня достаточно часто; люди подчас кусали, собаки – никогда. Кстати, говорят, что над животными имеет непреодолимую власть человеческий взгляд; прошу вас, позвольте мне произвести опыт.

– Сударь, – поспешно возразил молодой человек, – предупреждаю вас, Картуш очень свиреп.

– Оставьте, оставьте, сударь, – отвечал Мирабо, – я каждый день имею дело с более злобными тварями и не далее как сегодня справился с целой сворой.

– Да, но с той сворой, – вмешался Жильбер, – вы можете говорить, а могущество вашего слова никто не ставит под сомнение.

– Доктор, вы, по-моему, поборник учения о магнетизме?

– Разумеется. И что же?

– В таком случае вы должны признать могущество взгляда. Позвольте мне испробовать на Картуше влияние магнетизма.

Мирабо, как мы видим, прекрасно владел тем бесстрашным языком, который внятен высшим натурам.

– Что ж, попробуйте, – уступил Жильбер.

– Ах, сударь, – повторил молодой человек, – не подвергайте себя опасности.

– Прошу вас, – произнес Мирабо.

Молодой человек поклонился в знак согласия и отступил влево, в то время как Жильбер отступил вправо; они были похожи на двух дуэльных секундантов в тот миг, когда их подопечный ждет выстрела противника.

Правда, молодой человек, поднявшись на две-три ступени крыльца вверх, приготовился остановить Картуша, если слов или взгляда незнакомца будет недостаточно.

Пес повел головой влево и вправо, словно желая убедиться, что человек, возбудивший в нем, казалось, непримиримую ненависть, в самом деле остался безо всякой защиты. Затем, видя, что человек один и безоружен, он неторопливо вылез из своей конуры, похожий более на змею, чем на четвероногое, и, внезапно бросившись вперед, одним прыжком преодолел треть расстояния, отделявшего его от недруга.

Тут Мирабо скрестил руки на груди и властным взглядом, который уподоблял его на трибуне Юпитеру-громовержцу, уставился прямо в глаза зверю.

Одновременно все электричество, содержавшееся в столь мощном теле, прихлынуло, казалось, к его лбу. Волосы его встали дыбом, как львиная грива. И если бы вместо раннего вечера, когда солнце хоть и клонится к закату, но еще светит, на дворе уже стояла ночь, каждый волос у него на голове наверняка заискрился бы.

Пес резко остановился и посмотрел на человека.

Мирабо нагнулся, взял пригоршню песка и бросил ему в морду.

Пес зарычал и сделал еще один скачок, на три или четыре шага приблизивший его к недругу. Но тот также пошел навстречу псу.

На мгновение зверь замер, как высеченный из гранита пес охотника Кефала; но Мирабо все наступал на него, и обеспокоенный пес, казалось, колебался между гневом и страхом: глаза и клыки его угрожали, но он присел на задние лапы. Наконец Мирабо поднял руку властным жестом, который всегда так удавался ему на трибуне, когда он бросал в лицо врагам саркастические оскорбительные или язвительные слова, и побежденный пес задрожал всем телом и отступил, оглядываясь в поисках пути к бегству, а затем повернулся и бросился к себе в конуру.

Мирабо высоко поднял голову, гордый и радостный, словно победитель Истмийских игр[137].

– Ну, доктор, – сказал он, – господин Мирабо, мой отец, недаром говаривал, что собаки – прямые кандидаты в люди. Вы видите этого наглого труса; теперь он будет угодлив, как человек. – И, опустив руку, он повелительным тоном произнес: – Сюда, Картуш, ко мне!

Пес поколебался; но Мирабо сделал нетерпеливый жест, и пес снова высунул голову из конуры, вылез, не отрывая взгляда от глаз Мирабо, преодолел таким образом все пространство, отделявшее его от победителя, а очутившись у его ног, тихо и робко поднял голову и кончиком трепещущего языка лизнул ему пальцы.

– Хорошо, – сказал Мирабо, – пошел в будку.

Он махнул рукой, и пес вернулся в конуру.

Молодой человек так и стоял на крыльце, вне себя от страха и удивления. Мирабо повернулся к Жильберу и сказал:

– Знаете, дорогой доктор, о чем я думал, выполняя свою безумную прихоть, свидетелем которой вы сейчас были?

– Нет, но скажите, ведь вы же не просто хотели попытать судьбу, не правда ли?

– Я думал о недоброй памяти ночи с пятого на шестое октября. Доктор, доктор, я пожертвовал бы половиной отпущенного мне срока жизни, чтобы король Людовик Шестнадцатый видел, как этот пес бросился на меня, вернулся в конуру, а потом подошел лизнуть мне руку. – Затем, обращаясь к молодому человеку, он добавил: – Не правда ли, сударь, вы простите мне, что я осадил Картуша? А теперь, коль скоро вы готовы показать нам дом Друга людей, пойдемте его осматривать.

Молодой человек посторонился, пропуская Мирабо, который, впрочем, судя по всему, не слишком-то нуждался в провожатом и знал дом не хуже его обитателей.

Не задержавшись в первом этаже, он поспешно стал подниматься по лестнице с чугунными перилами весьма искусной работы.

– Сюда, доктор, сюда, – сказал он.

И впрямь, Мирабо с присущим ему одушевлением, с привычкой повелевать, заложенной в его характере, мгновенно превратился из зрителя в главное действующее лицо, из простого посетителя в хозяина дома.

Жильбер последовал за ним.

Тем временем молодой человек позвал отца, человека лет пятидесяти – пятидесяти пяти, и сестер, девушек пятнадцати и восемнадцати лет, и сообщил им о том, какой странный гость их посетил.

Покуда он передавал им историю укрощения Картуша, Мирабо демонстрировал Жильберу рабочий кабинет, спальню и гостиную маркиза де Мирабо, а поскольку каждая комната пробуждала в нем воспоминания, Мирабо с присущими ему обаянием и пылом рассказывал историю за историей.

Владелец и его семья с величайшим вниманием слушали этого чичероне, открывавшего им летопись их собственного дома, и старались не пропустить ни слова, ни жеста.

Когда верхние покои были осмотрены, на аржантейльской церкви уже пробило семь часов, и Мирабо, опасаясь, по-видимому, не успеть выполнить все задуманное, предложил Жильберу спуститься не мешкая; сам он подал пример, торопливо перешагнув через четыре первые ступеньки.

– Сударь, – обратился к нему владелец дома, – вы знаете столько историй о маркизе Мирабо и его прославленном сыне, что, сдается мне, вы могли бы, если бы только захотели, рассказать про эти первые четыре ступеньки историю ничуть не менее примечательную, чем остальные.

Мирабо помедлил и улыбнулся.

– Вы правы, – сказал он, – но об этой истории я собирался умолчать.

– Почему же, граф? – спросил доктор.

– Ей-богу, судите сами. Выйдя из Венсенской башни, где провел восемнадцать месяцев, Мирабо, который был вдвое старше блудного сына, но нисколько не ожидал, что от радости при его возвращении домашние заколют упитанного тельца, решил потребовать, чтобы ему отдали положенное по закону. То, что Мирабо был оказан дурной прием в родительском доме, имело свои причины: во-первых, он выбрался из Венсенского замка вопреки маркизу; во-вторых, явился в дом, чтобы требовать денег. И вот маркиз, поглощенный отделкой очередного филантропического труда, при виде сына вскочил, при первых же словах, которые тот произнес, схватил свою трость и, как только послышалось слово «деньги», бросился на сына. Граф знал своего отца, но все же надеялся, что в тридцать семь лет ему не может грозить наказание, которое ему сулил отец. Граф признал свою ошибку, когда на плечи ему градом обрушились удары трости.

– Как! Удары трости? – переспросил Жильбер.

– Да, самые настоящие добрые удары трости. Не такие, что раздают и получают в «Комеди Франсез» в пьесах Мольера, но ощутимые удары, способные проломить голову и перебить руки.

– И как поступил граф де Мирабо? – спросил Жильбер.

– Черт возьми! Он поступил, как Гораций в первом бою: он ударился в бегство. К сожалению, в отличие от Горация, у него не было щита; иначе, вместо того чтобы его бросить, подобно певцу Лидии[138], он воспользовался бы им, чтобы укрыться от побоев, но за неимением щита он кубарем промахнул первые четыре ступеньки этой лестницы, вот так, как я сейчас, а может, и еще проворнее. Остановившись на этом месте, он обернулся и, подняв собственную трость, обратился к отцу: «Стойте, сударь, четыре ступени – это предел родства!» Не слишком удачный каламбур, но тем не менее он остановил нашего филантропа лучше, чем самый серьезный довод. «Ах, – сказал он, – какая жалость, что наш бальи умер! Я пересказал бы ему в письме вашу остроту». Мирабо, – продолжал рассказчик, – был превосходный стратег: он не мог не воспользоваться открывшимся ему путем к отступлению. Он спустился по остальным ступеням почти так же стремительно, как по первым четырем, и, к великому своему сожалению, никогда больше не возвращался в этот дом. Ну и плут этот граф де Мирабо, не правда ли, доктор?

– О сударь, – возразил молодой человек, приблизившись к Мирабо с умоляюще сложенными руками и словно испрашивая прощения у гостя за то, что никак не может с ним согласиться, – это воистину великий человек!

Мирабо глянул молодому человеку прямо в лицо.

– Вот как? – протянул он. – Значит, есть люди, которые придерживаются о графе де Мирабо такого мнения?

– Да, сударь, – отозвался молодой человек, – и я первый так думаю, хоть и боюсь, что это вам не по вкусу.

– Ну, – со смехом подхватил Мирабо, – в этом доме, молодой человек, не следует высказывать вслух такие мысли, а то как бы стены не обрушились вам на голову.

Потом, почтительно поклонившись старику и учтиво – обеим девушкам, он пересек сад и дружески помахал рукой Картушу, а пес ответил ему бурчанием, в котором покорство заглушало остатки злобы.

Жильбер последовал за Мирабо; тот велел кучеру ехать в город и остановиться перед церковью.

Но на первом же углу он остановил карету, извлек из кармана визитную карточку и сказал слуге:

– Тайш, передайте от моего имени эту карточку молодому человеку, который не разделяет моего мнения о господине де Мирабо.

И со вздохом добавил:

– Да, доктор, этот человек еще не прочел «Великого предательства Мирабо».

Вернулся Тайш.

Его сопровождал молодой человек.

– О господин граф, – сказал он с нескрываемым восхищением в голосе, – прошу у вас о чести, в которой вы не отказали Картушу: позвольте поцеловать вашу руку.

Мирабо распахнул объятия и прижал юношу к груди.

– Господин граф, – сказал тот, – меня зовут Морне. Если у вас будет нужда в человеке, который готов за вас умереть, вспомните обо мне.

На глаза Мирабо навернулись слезы.

– Доктор, – сказал он, – вот такие люди придут нам на смену. И клянусь честью, сдается мне, они будут лучше нас!

Карета остановилась у входа в аржантейльскую церковь.

– Я говорил вам, что никогда не возвращался в Аржантейль с того дня, когда мой отец выгнал меня из дому ударами трости; но я ошибся, я вернулся сюда в тот день, когда сопровождал его тело в эту церковь.

И Мирабо вышел из кареты, обнажил голову и, со шляпой в руке, медленной торжественной поступью вошел в церковь.

Душа этого странного человека вмещала в себя столь противоречивые чувства, что иногда он испытывал тягу к религии, и это в эпоху, когда все были философами, а некоторые доводили свою приверженность философии до атеизма.

Жильбер следовал за ним на расстоянии нескольких шагов. Он увидел, как Мирабо прошел через всю церковь и совсем близко от алтаря Богоматери прислонился к массивной колонне с романской капителью, на которой виднелась дата: XII век.

Мирабо склонил голову, и глаза его вперились в черную плиту, располагавшуюся в самом центре часовни.

Доктору захотелось понять, чем были настолько поглощены мысли Мирабо; он проследил глазами направление его взгляда и обнаружил надпись. Вот она:

Культ смерти – столь могущественная религия, что доктор Жильбер на миг склонил голову и напряг память в поисках какой-нибудь молитвы, желая последовать призыву, с которым обращалось к каждому христианину это надгробие.

Но если в далеком детстве Жильбер и умел говорить на языке смирения и веры – предположение весьма сомнительное! – то сомнение, эта гангрена нынешнего века, давно уже стерло из его памяти все молитвы до последнего слова и на освободившемся месте вписало свои софизмы и парадоксы.

Сердце его было холодно, уста – немы; он поднял взгляд и увидал, как две слезы бегут по властному лицу Мирабо, на котором страсти оставили свои следы, как извержение оставляет лаву на склонах вулкана.

Слезы Мирабо пробудили в душе у Жильбера странное волнение. Он подошел пожать ему руку.

Мирабо понял.

Будь эти слезы пролиты по отцу, который заключил сына в тюрьму, мучил и терзал его, это было бы необъяснимо или банально.

Итак, он поспешил открыть Жильберу истинную причину своей чувствительности.

– Эта Франсуаза де Кастеллан, матушка моего отца, была достойная женщина, – сказал он. – Все считали меня отталкивающе безобразным – она одна довольствовалась тем, что объявляла меня некрасивым; все меня ненавидели, а она меня почти любила! Но превыше всего на свете она любила собственного сына. И вот, как видите, любезный Жильбер, я их соединил. А с кем соединят меня? Чьи кости будут покоиться рядом с моими? У меня нет даже пса, который бы меня любил!

И он горько рассмеялся.

– Сударь, – произнес чей-то жесткий, проникнутый упреком голос, такие голоса бывают только у ханжей, – в церкви негоже смеяться!

Мирабо обратил к говорившему залитое слезами лицо и увидел перед собой священника.

– Сударь, – мягко спросил он, – вы священник в этой часовне?

– Да. Что вам от меня угодно?

– В вашем приходе много бедняков?

– Больше, чем людей, готовых уделить им подаяние.

– А известны ли вам люди, у которых милосердное сердце, которым присущ человеколюбивый образ мыслей?

Священник расхохотался.

– Сударь, – заметил Мирабо, – по-моему, вы не так давно оказали мне честь напомнить, что смеяться в церкви не принято.

– Сударь, – парировал уязвленный священник, – вы что же, намерены меня учить?

– Нет, сударь, но я намерен вам доказать, что люди, почитающие своим долгом прийти на помощь ближнему, не так редки, как вы полагаете. Так вот, сударь, по всей вероятности, я буду жить в замке Маре. И каждый мастеровой, не имеющий работы, найдет там и занятия, и плату; каждый голодный старик найдет хлеб; каждый больной, какие бы политические убеждения и религиозные принципы он ни исповедовал, найдет подмогу, и прямо с нынешнего дня, господин кюре, я открываю вам с этой целью кредит в тысячу франков в месяц.

И, вырвав листок из записной книжки, он написал на нем карандашом:

И впрямь, Мирабо составил и подписал этот вексель на алтаре Богоматери.

Составив и подписав вексель, он вручил его кюре, который изумился еще до того, как увидел подпись, а когда увидел, изумился еще больше.

Затем Мирабо вышел из церкви, сделав доктору Жильберу знак следовать за ним.

Они вернулись в карету.

Хотя Мирабо и пробыл в Аржантейле совсем недолго, а все же походя он оставил по себе два воспоминания, которым суждено было распространиться и перейти в потомство.

Некоторым натурам присуще такое свойство: куда бы они ни явились, их появление становится событием.

Таков Кадм, посеявший воинов в Фиванскую землю[139].

Таков Геракл, на виду у всего мира исполнивший свои двенадцать подвигов.

Еще и поныне – хотя Мирабо вот уже шестьдесят лет как умер, – еще и поныне, коль скоро вы остановитесь в Аржантейле в тех самых описанных нами двух местах, где остановился Мирабо, то, если только дом не окажется необитаемым, а церковь пустой, вам непременно попадется кто-нибудь, кто во всех подробностях, словно это было вчера, расскажет о событиях, которые мы только что вам изобразили.

Карета до конца проехала по главной улице; потом, миновав Аржантейль, она покатила по Безонской дороге. Не успели путники проехать сотню шагов, как Мирабо заметил по правую руку парк с густыми кронами деревьев, меж которыми виднелись шиферные крыши замка и примыкавших к нему служб.

Это был замок Маре.

Справа от дороги, по которой следовала карета, перед поворотом на аллею, ведшую от этой дороги к решетке замка, виднелась убогая хижина.

У порога хижины на деревянной скамье сидела женщина, на руках она держала бледного, тщедушного, снедаемого лихорадкой ребенка.

Мать баюкала этот полутруп, подняв глаза к небу и заливаясь слезами.

Она обращалась к тому, к кому обращаются, когда ничего более не ждут от людей.

Мирабо издали заприметил это печальное зрелище.

– Доктор, – обратился он к Жильберу, – я суеверен, как древние: если это дитя умрет, я откажусь от замка Маре. Смотрите, это касается вас.

И он остановил карету перед хижиной.

– Доктор, – продолжал он, – у меня остается не больше двадцати минут до наступления темноты, чтобы посетить замок, поэтому оставляю вас здесь; вы догоните меня и скажете, есть ли у вас надежда спасти дитя. – Потом, обратясь к матери, он добавил: – Добрая женщина, вот этот господин – великий врач; благодарите Провидение, пославшее его вам: он попытается спасти ваше дитя.

Женщина не понимала, наяву это происходит или во сне. Она встала, держа на руках ребенка, и залепетала слова благодарности.

Жильбер вышел из кареты.

Карета покатила дальше. Спустя пять минут Тайш звонил у решетки замка.

Некоторое время было не видать ни души. Наконец пришел человек, в котором по платью нетрудно было распознать садовника, и открыл им.

Мирабо первым делом осведомился, в каком состоянии находится замок.

Замок был вполне пригоден для жилья, по крайней мере, если верить словам садовника; впрочем, на первый взгляд было похоже, что так оно и есть.

Он принадлежал к домену аббатства Сен-Дени, будучи центром Аржантейльского приорства, и теперь, вследствие ряда декретов о собственности духовенства, был пущен на продажу.

Как мы уже сказали, Мирабо знал этот замок, но ему никогда не доводилось осматривать его столь внимательно, как он имел возможность сделать это теперь.

Когда решетку отперли, он очутился в первом дворе, имевшем форму почти правильного квадрата. Справа располагался флигелек, в котором жил садовник, слева – другой, отделанный с таким кокетством, что возникало сомнение, впрямь ли эти здания – родные братья.

И тем не менее это был его родной брат; однако благодаря убранству этот мещанский домик выглядел почти аристократически: гигантские розовые кусты, усыпанные цветами, одели его пестрым нарядом, а виноградник оплел наподобие зеленого пояса. Все окна прятались за занавесями из гвоздик, гелиотропов и фуксий, которые густыми ветвями и пышными цветами загораживали жилье от солнечных лучей и нескромных взглядов; к домику прилегал небольшой сад, сплошные лилии, кактусы и нарциссы, – издали его можно было принять за ковер, вышитый руками Пенелопы; цветник тянулся вдоль всего первого двора, а напротив него росли великолепные вязы и гигантская плакучая ива.

Мы уже упоминали о страсти Мирабо к цветам. Видя этот утопавший в розах флигель, этот очаровательный сад, окружавший, казалось, жилище Флоры, он радостно вскрикнул.

– Скажите, друг мой, – обратился он к садовнику, – а вот этот павильон тоже сдается или продается?

– Разумеется, сударь, – отвечал тот, – ведь он относится к замку, а замок предназначен к продаже или сдаче внаем. Правда, сейчас там живут, но поскольку арендный договор отсутствует, то, ежели, сударь, вы оставите замок за собой, вы сможете отказать лицу, живущему там теперь.

– Вот как! И что это за лицо? – спросил Мирабо.

– Одна дама.

– Молодая?

– Лет тридцати – тридцати пяти.

– Хороша собой?

– Очень.

– Ладно, – сказал Мирабо, – посмотрим; красивая соседка не такая уж помеха… Покажите мне замок, друг мой.

Садовник пошел вперед, пересек мост, отделявший первый двор от второго; под мостом протекала речушка.

На том берегу садовник остановился:

– Коли вы, сударь, пожелаете не беспокоить даму, живущую во флигеле, то это вам будет нетрудно: вот эта речка полностью отделяет часть парка, прилегающую к флигелю, от остального участка: она будет гулять у себя, а вы, сударь, у себя.

– Ладно, ладно, – сказал Мирабо, – поглядим на замок.

И он проворно взошел по пяти ступенькам крыльца.

Садовник отворил центральную дверь.

Она вела в отделанный алебастром вестибюль с нишами, в которых прятались статуи, и колоннами, увенчанными вазами по моде того времени.

Дверь в глубине вестибюля, точно напротив центрального входа, вела в сад.

По правую руку от вестибюля находились бильярдная и столовая.

По левую – две гостиные, большая и малая.

Такое расположение на первый взгляд пришлось Мирабо по вкусу; правда, он казался рассеянным и словно чего-то ждал.

Поднялись на второй этаж.

На втором этаже обнаружилась зала, как нельзя лучше подходившая для того, чтобы устроить в ней кабинет, и три или четыре господские спальни.

Окна залы и спален были закрыты.

Мирабо сам подошел к одному из окон и отворил его.

Садовник хотел отворить остальные.

Но Мирабо подал ему знак не делать этого. Садовник остановился.

Прямо под тем окном, которое только что распахнул Мирабо, у подножия огромной плакучей ивы устроилась полулежа какая-то женщина с книгой, в нескольких шагах от нее на траве среди цветов играл ребенок лет пяти-шести.

Мирабо понял, что это обитательница павильона.

Трудно было представить себе более изящный и элегантный наряд, чем ее скромный муслиновый пеньюар, отделанный кружевами и надетый поверх телогреи из белой тафты с оборками из белых и розовых лент; чем белая муслиновая юбка с присборенными воланами, белыми и розовыми под цвет телогреи; чем корсаж из розовой тафты с бантами того же цвета и накидка, вся в кружевах, ниспадавшая подобно вуали и позволявшая зыбко, как в тумане, различить черты лица.

Кисти рук у женщины были тонкие, удлиненные, с ногтями аристократической формы; по-детски миниатюрные ножки, обутые в туфельки из белой тафты с розовыми бантами, довершали этот гармонический и обольстительный облик.

Ребенок, весь в белом атласе, носил шапочку а-ля Генрих IV и – подобное причудливое сочетание было весьма распространено в ту пору – трехцветный пояс, называвшийся «национальным».

Между прочим, так был одет юный дофин в тот день, когда в последний раз показался на балконе Тюильри вместе с матерью.

Жест Мирабо означал, что ему не хотелось беспокоить прекрасную читательницу.

В самом деле, то была дама из павильона, утопавшего в цветах; то была королева сада с лилиями, кактусами и нарциссами, словом, та самая соседка, которую Мирабо, в котором вожделение всегда преобладало над прочими чувствами, выбрал бы сам, если бы случаю не было угодно свести их вместе.

Некоторое время он пожирал глазами прелестное создание, неподвижное как статуя и не ведающее об устремленном на него пламенном взоре. Но вот не то случайно, не то вследствие магнетических флюидов глаза незнакомки оторвались от книги и обратились к окну.

Она заметила Мирабо, слегка вскрикнула от неожиданности, встала, кликнула сына и за руку повела его прочь, на ходу два-три раза оглянувшись; вскоре мать и дитя скрылись за деревьями; Мирабо лишь проводил глазами ее элегантный наряд, мелькавший между стволами: белизна платья спорила с наступившими сумерками.

На крик незнакомки Мирабо отозвался криком удивления.

Мало того, что у женщины были королевские манеры: насколько позволяли судить кружева, скрывавшие ее черты, она и лицом была похожа на Марию-Антуанетту.

Ребенок довершал сходство: он был в том же самом возрасте, что младший сын королевы, той самой королевы, чья поступь, лицо, мельчайшие движения после свидания в Сен-Клу так глубоко врезались не только в память, но и в самое сердце Мирабо, что он узнал бы ее везде, где бы ни встретил, будь она даже окутана божественным облаком, каким Вергилий окутал Венеру[140], явившуюся перед своим сыном на берегу Карфагена.

Какое же необъяснимое чудо привело в парк у дома, который собирался снять Мирабо, эту таинственную женщину – если не самое королеву, то ее живой портрет?

В этот миг Мирабо почувствовал, как на плечо ему легла чья-то рука.

Мирабо вздрогнул и оглянулся.

Человек, положивший руку ему на плечо, был доктор Жильбер.

– А, это вы, любезный доктор, – произнес Мирабо. – Ну что?

– Да как вам сказать… – отвечал Жильбер, – я осмотрел ребенка.

– И надеетесь его спасти?

– Врач никогда не должен терять надежду, даже перед лицом самой смерти.

– Черт побери, – заметил Мирабо, – значит, болезнь тяжелая.

– Более того, дорогой граф, смертельная.

– Что же это за болезнь?

– Я и сам хочу поподробнее потолковать с вами об этом, поскольку подробности могут представлять особый интерес для человека, который решился бы поселиться в этом замке, не имея понятия, какой угрозе он себя подвергает.

– Помилуйте! – вскричал Мирабо. – Что же, по-вашему, здесь можно заразиться чумой?

– Нет, но сейчас я расскажу вам, каким образом несчастное дитя подхватило лихорадку, которая, по всей вероятности, за неделю сведет его в могилу. Его мать косила сено вокруг замка вместе с садовником и, чтобы работать без помех, положила ребенка в нескольких шагах от одного из этих рвов со стоячей водой, опоясывающих парк; не имея ни малейшего представления о двойном вращении Земли, добрая женщина устроила малютку в тени: она не подозревала, что через час тень уйдет и он окажется на солнцепеке. Услыхав крики, она пришла за ребенком и увидала, что с ним приключилось сразу две беды: во-первых, он перегрелся на солнце, которое напекло ему головку, а во-вторых, его отравили болотные испарения и у него началась болотная лихорадка.

– Простите меня, доктор, но я не вполне вас понимаю, – признался Мирабо.

– Позвольте, вам не приходилось слышать о лихорадке, которую насылают Понтийские болота?[141] Разве вы не знаете, по крайней мере понаслышке, о смертоносных миазмах, которые исходят из тосканских трясин? Не читали у флорентийского поэта о смерти Пии деи Толомеи?[142]

– Отчего же, доктор, все это мне известно, но как светскому человеку и поэту, а не как химику и врачу. Кабанис, когда мы виделись с ним в последний раз, толковал мне о чем-то подобном по поводу зала в Манеже, где мы всегда скверно себя чувствуем; он даже утверждал, что если я во время заседания не выйду три раза в сад Тюильри подышать свежим воздухом, то отравлюсь и умру.

– И Кабанис был прав.

– Не могли бы вы объяснить мне, в чем тут дело, доктор? Вы бы меня весьма этим порадовали.

– В самом деле?

– Да, я недурно знаю греческий и латынь; за четыре или пять лет, которые я в общей сложности провел за решеткой благодаря щепетильности отца, озабоченного общественным мнением, я неплохо изучил Античность. Используя пропадавшее втуне время, я даже написал непристойную книгу о нравах этой самой Античности, вполне, впрочем, достоверную с ученой точки зрения. Но я понятия не имею, каким образом можно отравиться в зале Национального собрания, если только вас не укусит аббат Мори или вы не прочтете листок господина Марата.

– Что же, я вам расскажу об этом; быть может, мои объяснения покажутся несколько сложны человеку, в скромности своей признающему, что он не слишком силен в физике и несведущ в химии. Тем не менее постараюсь говорить как можно понятнее.

– Говорите, доктор, никогда у вас не было более любознательного слушателя.

– Архитектор, выстроивший зал Манежа, – а архитекторы, любезный граф, к несчастью, так же, как вы, бывают никудышными химиками, – архитектор, выстроивший зал Манежа, не подумал о том, чтобы провести внутренние трубы, по которым удалялся бы испорченный воздух, или внешние, для впуска воздуха извне. Вот и получается, что одиннадцать сотен ртов, запертых в этом зале, вбирают в себя кислород, а выдыхают углекислые испарения; поэтому спустя час после начала заседания, особенно зимой, когда окна закрыты, а печи топятся, воздух становится непригоден для дыхания.

– В этом процессе мне хотелось бы разобраться хотя бы затем, чтобы рассказать о нем Байи.

– Это объясняется как нельзя проще: чистый воздух, такой, какой положено вдыхать нашим легким, то есть такой, каким мы дышим в помещении, одной стеной обращенном к востоку и расположенном вблизи проточной воды, иначе говоря, воздух, которым мы дышим в наиболее благоприятных условиях, состоит из семидесяти семи частей кислорода, двадцати одной части азота и двух частей так называемых водяных испарений.

– Превосходно! Покуда я вас понял и записываю ваши цифры.

– Ладно, слушайте дальше: венозная кровь, темная и насыщенная углеродом, поступает в легкие, где она должна восстановиться благодаря соприкосновению с наружным воздухом, то есть с кислородом, который при вдохе извлекается из свежего воздуха. Здесь происходит явление двоякого рода, которое мы обозначаем словом «гематоз». Кислород, соприкоснувшись с кровью, соединяется с ней, меняет ее темный цвет на алый и дает ей частицу жизни, необходимую каждому организму; одновременно углерод, взаимодействуя с частью кислорода, превращается в углекислоту, или двуокись углерода, и выдыхается наружу, в процессе выдыхания смешавшись с некоторым количеством водяных испарений. И вот этот-то чистый воздух, который мы вбираем в себя при вдохе, и испорченный воздух, который мы выдыхаем, в закрытом помещении создают такую атмосферу, которая не только не годится для дыхания, но может произвести самое настоящее отравление.

– Что же, по вашему мнению, доктор, я уже наполовину отравлен?

– Безусловно. Именно от этой причины происходят все ваши внутренние боли; разумеется, к отравлению, полученному в зале Манежа, добавляется и то, которое вы перенесли в Архиепископском зале, и в башне Венсенского замка, и в форте Жу, и в замке Иф. Разве вы не помните: госпожа де Бельгард говорила, что в Венсенском замке есть одна камера, действующая не хуже доброй дозы мышьяка?

– И что же, милый доктор, бедное дитя оказалось полностью в том состоянии, в каком я пребываю лишь наполовину: оно отравлено?

– Да, дорогой граф, и отравление повлекло за собой пагубную лихорадку, которая гнездится в мозгу и в мозговых оболочках. Эта лихорадка развилась в хворь, которую в обиходе называют мозговой горячкой, а будь на то моя воля, я присвоил бы ей новое имя: я бы окрестил ее, если угодно, острой водянкой головы. Отсюда и конвульсии, отсюда и опухшее лицо, и синие губы; отсюда и судорожно сжатые челюсти – это бросается в глаза; отсюда закатывающиеся глазные яблоки, неровное дыхание, неровный пульс и шумы в сердце и, наконец, липкий пот, выступающий по всему телу.

– Черт побери, дорогой мой доктор, от вашего перечисления прямо-таки бросает в дрожь! Право, когда я слышу, как лекарь сыплет медицинскими терминами, это для меня все равно что читать какой-нибудь кляузный документ на гербовой бумаге: мне начинает казаться, что самое приятное из того, что меня ждет, – это смерть. А что вы прописали бедному мальчику?

– Самое энергичное лечение; и спешу вам сообщить, что один или два луидора, завернутые в рецепт, дадут матери возможность выполнить все назначения. Холодные компрессы на голову, припарки к конечностям, рвотное, отвар хины.

– Вот как! И неужели все это не поможет?

– Если не поможет сам организм, пользы от всего этого будет немного. Я прописал все это лечение для очистки совести[143]. Остальное довершит ангел-хранитель этого ребенка, если только он у него есть.

– Гм! – вырвалось у Мирабо.

– Вы поняли, не правда ли? – спросил Жильбер.

– Вашу теорию отравления окисью углерода? Более или менее понял.

– Нет, я не о том; я имею в виду другое: вы поняли, что воздух замка Маре вам не годится?

– Вы полагаете, доктор?

– Я убежден в этом.

– Весьма досадно, потому что сам замок совершенно меня устраивает.

– Как это на вас похоже: вы воистину враг самому себе! Я советую вам возвышенность – вы выбираете низину; я предписываю вам проточную воду – вас манит стоячая.

– Зато какой парк! Вы только посмотрите на эти деревья, доктор!

– Поспите одну ночь при открытом окне, граф, или прогуляйтесь после одиннадцати вечера в тени этих прекрасных деревьев, а на другой день расскажете мне, что у вас новенького.

– Значит, из отравленного наполовину, как сейчас, на другой день я превращусь в совершенно отравленного?

– Вы просили меня сказать правду?

– Да, и вы мне ее сказали, не правда ли?

– Да, голую правду. Я знаю вас, мой дорогой граф. Вы стремитесь сюда, чтобы убежать от мирской суеты, но суета настигнет вас и здесь: каждый влачит за собой свою цепь, железную, золотую или цветочную. Ваша цель – это ночью наслаждение, а днем работа. Пока вы были молоды, сладострастие служило вам отдохновением от трудов; но дни ваши истощены трудами, а ночи сладострастием. Вы сами сказали мне вашим выразительным, красочным слогом, что чувствуете, как из летней поры перешли в осеннюю. А поскольку, дорогой граф, вследствие избытка ночных наслаждений и дневных трудов мне необходимо бывает отворить вам кровь, то подумайте сами: после этого во время неизбежного упадка сил вы будете особенно подвержены действию нездорового воздуха, который ночью исходит от этих больших деревьев в парке, а днем – от миазмов стоячей воды. И тогда уж – чего вы хотите! – вас окажется двое против меня одного; причем оба сильнее меня: вы и природа. Меня ждет неизбежное поражение.

– Так вы полагаете, милый доктор, что меня сведет в могилу болезнь потрохов?.. Черт побери, вы меня изрядно этим огорчаете. Внутренние болезни мучительны и долго длятся! Я предпочел бы какой-нибудь сокрушительный апоплексический удар или, например, аневризму. Не могли бы вы мне это обеспечить?

– Ну, вам нет никакой надобности меня об этом просить, дорогой граф, – сказал Жильбер, – вы уже достигли или достигнете желаемого. По-моему, ваши кишки – это уже следствие, а главная причина всех ваших хворей, теперешних и будущих, – сердце. К несчастью, в вашем возрасте сердечные заболевания разнообразны и многочисленны, и далеко не все они влекут за собой мгновенную смерть. Главное правило, милый граф, таково – выслушайте его со вниманием, оно нигде не записано, но я, скорее наблюдатель и философ, нежели врач, сообщаю его вам, – острые заболевания у людей почти без исключений следуют одному и тому же порядку: у детей страдает мозг, у юношей грудь, а у зрелых людей внутренние органы и, наконец, у стариков – мозг, который много передумал, и сердце, много перестрадавшее. И когда наука скажет свое последнее слово, когда природа, целиком и полностью исследованная человеком, раскроет свою последнюю тайну, когда на каждую хворь придумают лекарство, когда человек, за редкими исключениями, наподобие животных, которые его окружают, станет умирать только от старости, единственными уязвимыми органами у него останутся мозг и сердце, причем в истоке смертельных болезней мозга все равно будут лежать болезни сердца.

– Черт возьми, дорогой доктор, – произнес Мирабо, – вы себе не представляете, до чего вы меня всем этим заинтересовали; помилуйте, мое сердце словно знает, что речь идет о нем, вы только посмотрите, как оно бьется!

Мирабо взял руку Жильбера и приложил ее к сердцу.

– Что ж, – отозвался врач, – это только подтверждает мои объяснения. Как же вы хотите, чтобы орган, который участвует во всех ваших переживаниях, который убыстряет или приостанавливает свое биение в ходе простой медицинской беседы, как же вы хотите, чтобы этот орган, тем более у вас, не оказался затронут болезнью? Вы жили сердцем и умрете от сердца; поймите же: любое сильное душевное потрясение, любой острый телесный недуг вызывает в организме нечто вроде горячки, а любая горячка влечет за собой более или менее интенсивное учащение сердцебиения. Эта работа мучительна и утомительна для сердца, потому что совершается сверх положенной нормы; сердце изнашивается, сердце портится; поэтому у стариков бывает гипертрофия сердца, то есть чрезмерное его развитие, а отсюда аневризма, то есть его утончение; аневризма приводит к разрывам сердца – вот единственная болезнь, от которой умирают мгновенно; гипертрофия ведет к мозговым апоплексиям – подчас это сулит менее быструю смерть, но в этом случае угасает разум, а значит, не бывает никаких болей, потому что боль невозможна без осознания боли. И что же вы думаете – вы и любили, и знавали счастье, и страдали, переживали мгновения радости и часы отчаяния, как никто другой до вас; вы познали и небывалые триумфы, испытали и неслыханные разочарования, сорок лет ваше сердце стремительными толчками гнало горячие волны вашей крови из центра тела к его конечностям; вы мыслили, трудились, разговаривали целыми днями; вы пили, смеялись, любили ночи напролет – и не представляли себе, что ваше загнанное, истрепанное сердце когда-нибудь внезапно откажет вам? Полноте, дорогой друг, сердце похоже на кошелек: как бы туго он ни был набит, но, если из него черпать, он постепенно иссякнет. Но теперь, когда я показал вам дурную сторону положения дел, позвольте мне обосновать перед вами и хорошую сторону. Сердцу потребуется время, чтобы прийти в негодность; не обращайтесь с ним так, как обращались до сих пор, не требуйте от него больше работы, чем ему по силам, не нагружайте на него больше переживаний, чем оно может снести, поставьте себя в такие условия, чтобы не нарушать три важнейшие жизненные функции – дыхание, которое сосредоточено в легких, кровообращение, сосредоточенное в сердце, и пищеварение, сосредоточенное в кишках, – и вы проживете еще двадцать, тридцать лет и умрете, возможно, просто от старости; если же, наоборот, вы будете и дальше стремиться к самоубийству… Господи, чего же проще: вы по собственной воле отдалите или ускорите свою смерть. Представьте себе, что вы правите парой горячих лошадей, которые увлекают за собой вас, возницу, заставьте их идти шагом, и они проделают долгий путь за долгое время; пустите их в галоп – и, как кони Гелиоса, они за сутки пробегут весь небесный круг.

– Да, – возразил Мирабо, – но ведь в течение этого дня они светят и греют, а это не пустяк. Пойдемте, доктор, уже поздно; я подумаю над тем, что вы мне сказали.

– Подумайте обо всем, – продолжал доктор, идя за Мирабо, – но коль скоро решитесь покорствовать повелениям Факультета[144], начните с того, что первым делом обещайте не снимать этого замка; в окрестностях Парижа вы найдете десять, двадцать, пятьдесят других замков, обладающих теми же преимуществами, что этот.

Может быть, Мирабо и дал бы обещание, уступив доводам разума, но внезапно в первых вечерних сумерках ему показалось, что за цветочной завесой мелькнула женская фигура в юбке из белой тафты с розовыми воланами; Мирабо уже почудилось, будто женщина ему улыбается, но он не успел в этом убедиться: пока Жильбер, угадавший, что с его пациентом происходит нечто новое, искал глазами причину той нервной дрожи, которую чувствовал в руке, опиравшейся на его руку, женская фигура внезапно исчезла, и в окне павильона теперь виднелись лишь слегка покачивающиеся розы, гелиотропы и гвоздики.

– Итак, вы не отвечаете, – произнес Жильбер.

– Мой дорогой доктор, – сказал Мирабо, – помните, что я сказал королеве, когда, уходя, она протянула мне руку для поцелуя: «Государыня, этот поцелуй спасет монархию!»

– Помню.

– Что ж, доктор, я принял на себя тяжкое обязательство, тем более тяжкое, что я оказался покинут. Тем не менее я не могу пренебречь этим обязательством. Не будем презирать самоубийства, о котором вы сейчас толковали, доктор: быть может, самоубийство – единственное для меня средство с честью выйти из положения.

Мы уже пытались дать нашим читателям представление о том, какой неразрывной сетью федераций покрылась вся Франция и какое впечатление на Европу произвели эти отдельные федерации, предшествовавшие всеобщей.

Европа поняла, что в один прекрасный день – когда? сие было сокрыто в туманном будущем, – в один прекрасный день она тоже превратится в огромную федерацию граждан, в колоссальное сообщество братьев.

Мирабо содействовал созданию этой великой федерации. На опасения, которые ему выразил король, он возразил, что если во Франции еще остаются надежды на спасение монархии, то их надо искать не в Париже, а в провинции.

К тому же у этого собрания людей, явившихся из всех уголков Франции, будет одно важное преимущество: король увидит свой народ, а народ увидит своего короля. Когда все население Франции, представленное тремястами тысячами федератов – буржуа, судейских чиновников, военных, – сойдется на Марсовом поле с криком «Да здравствует нация!» и соединит руки над руинами Бастилии, никакие придворные, сами введенные в заблуждение или желающие ввести в заблуждение короля, уже не смогут ему сказать, что в Париже-де верховодит горстка смутьянов, требующая свободы, а остальной Франции свобода ни к чему. Нет, Мирабо уповал на здравомыслие короля; Мирабо уповал на монархический дух, который в те времена еще жил в сердцах французов; он предсказывал, что из этого непривычного, необычного, неслыханного свидания монарха с народом родится священный союз, которого не поколеблет никакая интрига.

Гениальным людям бывает подчас свойственна та возвышенная глупость, которая дает право последним политическим ничтожествам будущего насмехаться над их памятью.

На равнинах близ Лиона уже произошла, так сказать, пробная федерация. Франция, инстинктивно стремившаяся к единству, обрела, казалось, окончательное решение об этом единстве в долине Роны; тогда-то она и поняла, что коль скоро Лион способен обручить Францию с гением свободы, то повенчать их может только Париж.

Когда предложение о всеобщей федерации было внесено на рассмотрение Собрания мэром и Коммуной Парижа, которые не в силах были долее противиться настояниям прочих городов, – среди слушателей поднялся сильный ропот. Привести в Париж, вечный центр волнений и смут, бесчисленные толпы народу – эту идею отвергли обе партии, на которые была расколота палата, – и роялисты, и якобинцы.

Роялисты усматривали в ней угрозу нового четырнадцатого июля, которое на сей раз смело бы уже не Бастилию, а королевскую власть.

Что станется с королем посреди этой чудовищной неразберихи страстей, посреди этого ужасного столкновения разных мнений?

С другой стороны, якобинцы, понимавшие, какое влияние на массы сохраняет еще Людовик XVI, опасались этого сборища не меньше, чем их недруги.

Якобинцы боялись, что такое сборище притупит общественное сознание, усыпит недоверие, оживит прежнее поклонение власти и, словом, снова заразит Францию монархическим духом.

Но невозможно было воспрепятствовать этому движению, которое не знало себе подобных с тех самых пор, как в XI веке вся Европа поднялась на освобождение Гроба Господня.

Удивляться не приходится: эти движения не так чужды одно другому, как можно подумать, – первое дерево свободы было посажено на Голгофе.

Собрание лишь сделало все, что было в его силах, для того чтобы сборище это не оказалось столь значительно, как можно было ожидать. Дискуссию затянули с тем, чтобы для тех, кто едет с окраин королевства, дело обернулось так же, как во время лионской федерации получилось с корсиканскими депутатами, которые спешили изо всех сил, но поспели лишь на другой день.

Кроме того, расходы были отнесены на счет провинций. Между тем некоторые провинции были настолько бедны – и все это знали, – что даже при самых невероятных усилиях едва ли смогли бы оплатить своим депутатам хотя бы половину путевых издержек, а вернее, их четверть: ведь депутатам предстояло не только добраться до Парижа, но и вернуться назад.

Но Собрание не учло народного энтузиазма. Оно не учло того, что богатые заплатили дважды: за себя и за бедных. Оно не учло гостеприимства, взывавшего по обочинам дорог: «Французы, отворите двери братьям, прибывшим с другого конца Франции!»

И никто не остался глух к этому призыву, ничья дверь не осталась на запоре.

Не стало больше чужаков, не стало больше незнакомых людей: все – французы, все – родня, все – братья. К нам, пилигримы, поспешающие на великий праздник! К нам, воины национальной гвардии! К нам, солдаты, к нам, моряки! Входите: вы обретете отцов матерей и жен, чьи сыновья и мужья в другом месте встретят такой же радушный прием!

Тому, кто мог бы, подобно Христу, вознестись на самую высокую гору, только не мира, а Франции, открылось бы великолепное зрелище: триста тысяч граждан, стремящихся к Парижу, подобно лучам звезды, что сходятся в центре.

А кто служил провожатыми этим пилигримам свободы? Старики, нищие, солдаты Семилетней войны, унтер-офицеры, сражавшиеся при Фонтенуа, выслужившиеся из нижних чинов офицеры, положившие целую жизнь, полную труда, отваги и преданности, на то, чтобы добиться одной лейтенантской или двух капитанских эполет; бедные младшие офицеры, которые собственными лбами вынуждены были прошибать гранитные своды армейского старого режима; моряки, которые завоевали Индию вместе с Бюсси и Дюплексом и утратили ее с Лалли-Толлендалем[145]; живые развалины, побывавшие под огнем боевых пушек, истрепанные морскими приливами и отливами. За последние дни восьмидесятилетние старцы преодолевали расстояние в десять-двенадцать лье, лишь бы успеть вовремя, – и успевали.

Перед тем как навсегда смежить глаза и уснуть вечным сном, они вновь обрели юношескую силу.

А все потому, что отчизна позвала их, одной рукой поманив к себе, а другой – указав на грядущее их детей.

Впереди них шла Надежда.

И все они пели один и тот же гимн, все – те, что шли с севера и юга, с востока и запада, из Эльзаса и Бретани, из Прованса и Нормандии. Кто обучил их этому гимну с его неуклюжими, тяжелыми рифмами, напоминавшему те псалмы, которые в старину вели крестоносцев по морям Архипелага[146] и равнинам Малой Азии? Как знать, быть может, то был ангел обновления, на лету простерший крыла над Францией.

Гимном этим была знаменитая песня «Дело пойдет», но не та, которую распевали в девяносто третьем году: девяносто третий год все смешал, все переменил; смех превратился в слезы, пот – в кровь.

Нет, вся эта Франция, сорвавшаяся с места, чтобы явиться в Париж для принесения всеобщей клятвы, не пела угрожающих куплетов, не объявляла:

Она пела на другой мотив, и слова были такие:

Чтобы принять пятьсот тысяч душ из Парижа и провинции, нужна была гигантская арена; чтобы разместить миллион зрителей, необходим был колоссальный амфитеатр.

Для первых было выбрано Марсово поле.

Для вторых – высоты Пасси и Шайо.

Однако Марсово поле представляло собой плоскую поверхность. Надобно было превратить его в подобие цирка; надобно было вырыть в нем углубление, а выбранную землю насыпать по краям, чтобы устроить возвышения.

Пятнадцать тысяч мастеровых – из числа тех, кто постоянно сетовал во всеуслышание, что тщетно ищет работу, а потихоньку молил Бога, чтоб не найти ее и впредь, – пятнадцать тысяч мастеровых с лопатами, заступами и мотыгами отрядил город Париж, чтобы преобразить эту равнину в дол, окруженный широким амфитеатром. Но этим пятнадцати тысячам оставалось только три недели на осуществление титанического труда, а между тем спустя два дня работы они поняли, что им требуется три месяца.

Впрочем, возможно, дело было в том, что им лучше платили за бездействие, чем за труд.

И тут свершилось чудо, по которому можно судить об энтузиазме парижан. Все население города взялось за необъятный труд, который не могли или не желали исполнить несколько тысяч бездельников-мастеровых. В тот самый день, когда распространился слух, что Марсово поле не будет готово к четырнадцатому июля, сто тысяч человек встали и сказали с той твердостью, какая всегда присуща воле народной и воле Божьей: «Оно будет готово».

К мэру явились депутаты от имени этих ста тысяч тружеников, и было заключено соглашение: чтобы не мешать работам, ведущимся днем, добровольцам отведут ночь.

Вечером того же дня, когда пушечный залп известил об окончании дневных трудов, наступил час ночной работы.

И как только грянул залп, с четырех сторон – со стороны Гренель, со стороны реки, со стороны Гро-Кайу и со стороны Парижа – Марсово поле было взято приступом.

Каждый пришел со своим инструментом: лопатой, мотыгой, заступом или тачкой.

Другие прикатили бочки с вином, принесли скрипки, гитары, барабаны и флейты.

Все возрасты, полы, сословия смешались; граждане, аббаты, солдаты, монахи, прекрасные дамы, рыночные торговки, сестры милосердия, актрисы размахивали лопатами, толкали тачки или повозки; дети шли впереди и несли факелы; позади шли оркестры, составленные из всевозможных инструментов, и надо всей этой неразберихой, шумом, гамом парила песня «Дело пойдет», которую распевал огромный хор в сто тысяч голосов и на которую откликались триста тысяч голосов изо всех уголков Франции.

Среди самых неистовых тружеников можно было заметить двоих, одетых в мундиры и явившихся в числе первых: один из них, лет сорока, был крепок и коренаст, но лицо его было мрачно.

Он не пел и почти не говорил.

Другой был молод, лет двадцати, с открытым и радостным лицом, с большими синими глазами, белозубый, белокурый, уверенно стоявший на своих огромных ногах с узловатыми коленями; своими могучими руками он поднимал непомерные тяжести; он толкал тачку или повозку, никогда не выбиваясь из сил, никогда не отдыхая, и все время распевал да поглядывал краем глаза на своего товарища, обращался к нему с замечаниями, на которые тот не отвечал, подносил ему стакан вина, которое тот отвергал, и снова возвращался на свое место и принимался трудиться за десятерых, а петь за двадцатерых.

Эти двое были депутатами от нового департамента Эна, удаленного от Парижа всего на каких-нибудь десять лье; услыхав о нехватке рабочих рук, они поскорее примчались, чтобы трудиться – первый молча, а второй весело и шумно – сообща со всеми.

Эти двое были Бийо и Питу.

Расскажем о том, что происходило в Виллер-Котре на третью ночь после их прибытия в Париж. То есть в ночь с пятого на шестое июля, в тот самый миг, когда мы их признали, пока они изо всех сил участвовали в общем труде.

В ночь с пятого на шестое июля, около одиннадцати часов вечера, доктор Реналь, который только что лег спать в надежде – столь часто тщетной у хирургов и докторов – спокойно отдохнуть до утра, итак, в эту самую ночь доктор Реналь был разбужен тремя могучими ударами в дверь.

Как мы знаем, у доброго доктора было заведено самому отворять, если в дверь к нему стучались или звонили ночью, чтоб как можно скорее увидеть людей, испытывавших в нем нужду.

На сей раз, как всегда, он соскочил с кровати, накинул халат, сунул ноги в туфли и со всей поспешностью спустился по узкой лесенке.

Но как он ни торопился, ожидание показалось его ночному посетителю чересчур долгим: он принялся вразнобой колотить в дверь и колотил, покуда она не отворилась.

Доктор Реналь узнал того же лакея, который однажды ночью приезжал к нему, чтобы отвезти к виконту Изидору де Шарни.

– Вот как! – воскликнул доктор, узнав посетителя. – Опять вы, друг мой? Надеюсь, вы понимаете, что я вас не упрекаю! Но если ваш господин опять ранен, ему следует быть осторожнее: не нужно ходить туда, где с неба сыплются пули.

– Нет, сударь, – отвечал лакей, – я пришел к вам не ради моего господина и не из-за ранения, хотя дело столь же спешное. Одевайтесь; вот конь, сударь, вас ждут.

Для того чтобы одеться, доктору никогда не требовалось больше пяти минут. На сей раз, уловив по тону лакея, а главное, по настойчивости, с которой тот стучал, что его присутствие необходимо как можно скорее, он оделся за четыре минуты.

– Я готов, – сказал он, выйдя спустя совсем немного времени после того, как ушел в дом.

Лакей, не спешиваясь, держал в руках поводья лошади, предназначавшейся для доктора Реналя; тот немедля вскочил в седло и, вместо того чтобы взять налево, как это было в прошлый раз, свернул направо вслед за лакеем, который скакал впереди, указывая дорогу.

На сей раз его везли в сторону, противоположную Бурсонну.

Он пересек парк, углубился в лес, оставив Арамон по левую руку, и вскоре очутился в столь густой и неровной части леса, что ехать верхом становилось все труднее.

Внезапно какой-то человек, прятавшийся за деревом, пошевелился и тем привлек его внимание.

– Это вы, доктор? – спросил человек.

Доктор, который придержал было коня, не зная, что на уме у этого встречного, по голосу догадался, что перед ним виконт Изидор де Шарни.

– Да, – сказал он, – это я. Куда это вы меня тащите, господин виконт?

– Скоро увидите, – отвечал Изидор. – Прошу вас спешиться и идти за мной.

Доктор спешился; он начинал понимать, в чем дело.

– Вот оно что! – проговорил он. – Речь идет о родах, держу пари.

Изидор схватил его за руку:

– Верно, доктор, а потому обещайте мне держать все происходящее в тайне, хорошо?

Доктор пожал плечами, словно желая сказать: «Да не беспокойтесь вы, бога ради, мне не впервой!»

– Тогда идите за мной, – сказал Изидор, отвечая его мыслям.

И, продираясь сквозь дикий терновник по сухим, хрустким листьям, под темной сенью гигантских буков, сквозь трепещущую листву которых время от времени мелькали мерцающие звезды, оба спустились в такую низину, куда не смогла бы проникнуть ни одна лошадь.

Несколько мгновений спустя доктор завидел верх Клуисовой глыбы.

– Вот оно что! – сказал он. – Уж не в хижину ли старины Клуиса мы идем?

– Не совсем, – отозвался Изидор, – но это неподалеку от нее.

И, обогнув огромную скалу, он подвел доктора к двери небольшого кирпичного строения, примыкавшего к хижине старого гвардейца, так что со стороны можно было подумать – все на самом деле так и думали, – что старик сделал эту пристройку к своему жилищу, чтобы ему было попросторнее.

Правда, одного взгляда внутрь домика было достаточно, чтобы убедиться, что это не так, даже если бы в комнате не было Катрин, лежавшей в постели.

Стены, оклеенные красивыми обоями; шторы, гармонирующие с обоями, на обоих окнах; между окнами – изящное зеркало; под зеркалом – туалет со всеми необходимыми принадлежностями из фарфора; два стула, два кресла, маленькая кушетка, маленький книжный шкаф – таково было убранство этой комнатки, открывавшейся взору посетителя; говоря сегодняшним языком, в ней царил почти полный комфорт.

Но взгляд доброго доктора не задержался на убранстве. Он увидел женщину в постели и поспешил прямо к страдалице.

Заметив доктора, Катрин закрыла лицо обеими руками, не в силах ни сдержать рыданий, ни скрыть слезы.

Изидор подошел к ней и окликнул по имени; она бросилась в его объятия.

– Доктор, – сказал молодой человек, – вверяю вам жизнь и честь этого создания: сегодня она всего лишь моя возлюбленная, но надеюсь, что придет день, когда я назову ее женой.

– Ах, как ты великодушен, мой милый Изидор, что по доброте своей говоришь мне такие вещи! Ведь ты же знаешь, я бедная девушка и никогда не смогу стать виконтессой де Шарни. Но все равно я благодарю тебя; ты понимаешь, что мне понадобятся силы, и хочешь меня поддержать; успокойся, у меня хватит мужества, и в подтверждение я сейчас сделаю самое трудное: покажусь вам с открытым лицом, дорогой доктор, и протяну вам руку.

И она подала руку доктору Реналю.

В тот миг, когда доктор коснулся ее руки, эта рука судорожно сжалась от приступа боли, который был еще мучительнее, чем все, что довелось Катрин испытать до сих пор.

Врач выразительно взглянул на Изидора, и тот понял, что роды начались.

Молодой человек опустился на колени перед постелью роженицы.

– Катрин, мое милое дитя, – обратился он к ней, – мне, конечно, следовало бы остаться здесь, рядом с тобой, чтобы ободрять тебя и поддерживать, но я боюсь, что мне недостанет сил, и все же если ты этого желаешь…

Катрин обвила рукой шею Изидора.

– Иди, – сказала она, – иди; благодарю тебя за то, что ты настолько меня любишь, что не в силах видеть мои мучения.

Изидор прижался губами к губам бедного создания, еще раз пожал руку доктору Реналю и бросился вон из комнаты.

Два часа он блуждал, как те тени, о которых пишет Данте, которые ни на миг не могут остановиться и отдохнуть, а стоит им остановиться, как черт гонит их дальше, вонзая в них свой железный трезубец. Описав у дома более или менее широкий круг, он всякий раз возвращался к двери, за которой вершилось мучительное таинство родов. Но тут же его ушей достигал крик Катрин, который обрушивался на него, как железный трезубец на грешника, и вновь гнал его прочь, заставляя без конца удаляться от цели, к которой он возвращался все снова и снова.

Наконец посреди темноты ему послышалось, что его зовет голос доктора и еще один, более слабый и более нежный. В два прыжка он очутился у двери, которая на сей раз была отворена и на пороге которой его ждал доктор с младенцем на руках.

– Увы, увы, Изидор, – сказала Катрин, – теперь я дважды принадлежу тебе: я и твоя возлюбленная, и мать твоего ребенка!

Неделю спустя в тот же час, в ночь с тринадцатого на четырнадцатое июля, дверь снова отворилась; двое мужчин несли в носилках мать и дитя, которых сопровождал верхом на коне молодой человек, все время напоминавший носильщикам, что следует быть как можно осторожнее. Добравшись до большой дороги, что вела из Арамона в Виллер-Котре, процессия повстречалась с отменной берлиной, запряженной тремя лошадьми; в нее села мать с младенцем.

Молодой человек отдал слуге кое-какие распоряжения, спешился, бросил ему повод своего коня и в свою очередь сел в карету, которая, не останавливаясь в Виллер-Котре и не заезжая туда, обогнула парк от Фазаньего двора до конца улицы Ларни, а оттуда во всю прыть покатила по Парижской дороге.

Перед отъездом молодой человек оставил кошелек с золотыми для передачи папаше Клуису, а женщина – письмо, адресованное Питу.

Доктор Реналь ручался, что, поскольку мать быстро оправляется после родов, а ребенок здоровый и крепкий (между прочим, это был мальчик), поездка из Виллер-Котре в Париж в хорошей карете не должна им повредить.

Получив эти заверения, Изидор решился уехать; это было необходимо, потому что скоро должны были вернуться Бийо и Питу.

Богу, до поры до времени благоприятствующему тем, от кого он позже зачастую, как может показаться, отступается, было угодно, чтобы роды свершились в отсутствие Бийо, который, впрочем, не знал, где прячется его дочь, и Питу, который в наивности своей и не подозревал, что Катрин беременна.

Около пяти утра карета подъехала к воротам Сен-Жермен, но не смогла пересечь бульвары из-за огромного скопления народа, привлеченного праздником.

Катрин отважилась выглянуть из дверцы, но в тот же миг с криком отпрянула и уткнулась в грудь Изидору.

Первые же двое, кого она увидела и узнала среди представителей, откомандированных на праздник федерации, были Бийо и Питу.

Благодаря участию всего Парижа тот труд, который должен был превратить огромную равнину в дол, окруженный двумя холмами, был завершен вечером тринадцатого июля.

Многие труженики, желая быть уверенными, что назавтра найдут себе место, ночевали тут же, как ночуют победители на поле сражения.

Бийо и Питу присоединились к другим представителям и заняли среди них место на бульваре. Как мы уже знаем, случаю было угодно, чтобы депутатам от департамента Эна отвели то самое место, где оказалась карета, которая доставила в Париж Катрин и ее дитя.

Эта шеренга, состоявшая из одних депутатов, тянулась от Бастилии до самого бульвара Благовещения.

Каждый лез вон из кожи, чтобы получше принять желанных гостей. Когда стало известно, что прибыли бретонцы, эти старшие дети свободы, победители Бастилии, поспешили им навстречу до самого Сен-Сира и встретили с почетом.

Много было случаев, являвших собой удивительные примеры бескорыстия и патриотизма.

Хозяева постоялых дворов сговорились и по общему решению не только не взвинтили цены, но снизили их. Вот вам пример бескорыстия.

Журналисты, ведущие между собой неумолимую повседневную борьбу и нападающие друг на друга со страстью, которая подогревает всеобщую ненависть вместо того, чтобы ее умерять, так вот, журналисты – по крайней мере двое из них, Лустало и Камил Демулен, – предложили заключить союзный пакт между всеми пишущими. Они отказались от всякого соперничества, от всякой ревности; они поклялись отныне соревноваться лишь в том, что содействует общественному благу. Вот вам пример патриотизма.

К сожалению, их предложение не нашло отклика в прессе и поныне остается не более чем возвышенной утопией, каковой, вероятно, пребудет и впредь.

Со своей стороны, Собрание тоже получило мощную порцию электрических разрядов, колебавших Францию наподобие землетрясения. За несколько дней до того оно по предложению г-д Монморанси и Лафайета отменило наследственное дворянство, которое защищал аббат Мори, сын деревенского башмачника.

Еще в феврале месяце Собрание отменило наследственное право там, где оно чинило зло. По поводу повешения братьев Агасе, которые были осуждены за подделку векселей, Собрание постановило, что отныне ни дети, ни родители преступников не будут опозорены казнью их близких.

Между прочим, в тот самый день, когда Собрание отменило наследственную передачу привилегий, как отменило наследственную передачу кар, перед Собранием предстал некий немец, явившийся с берегов Рейна, сменивший данные ему при рождении имена Иоганн Батист на имя Анахарсис[147] – Анахарсис Клоотс, – прусский барон, родившийся в Клеве, предстал и объявил себя депутатом рода человеческого. Он привел с собой два десятка людей, принадлежавших к разным народам и одетых в национальные костюмы, всех сплошь изгнанников, и явился во имя народов просить для них у единственных законных правителей места на празднике федерации.

Оратору от лица рода человеческого было даровано место на празднике.

С другой стороны, влияние Мирабо сказывалось все сильнее: благодаря этому могущественному соратнику двор приобрел сторонников не только в рядах правых, но и из числа левых. Собрание едва не с энтузиазмом проголосовало за предоставление по цивильному листу королю двадцати четырех миллионов, а королеве – четырех миллионов.

В общем, к ним возвращались двести восемь тысяч франков долгов, которые они оплатили красноречивому трибуну, и шесть тысяч ливров ренты, которые они выплачивали ему ежемесячно.

Впрочем, Мирабо, казалось, не ошибся насчет настроения провинций; те из представителей, что были приняты Людовиком XVI, распространили в Париже восторженное отношение к Национальному собранию, но в то же время и религиозное преклонение перед королевской властью. Они снимали шляпы перед г-ном Байи с криком «Да здравствует нация!», но перед Людовиком XVI они опускались на колени и слагали свои шпаги к его ногам с криком «Да здравствует король!».

К несчастью, король, натура не слишком поэтическая и не слишком рыцарственная, слабо отзывался на все эти душевные порывы.

К несчастью, королева, слишком гордая, слишком, если можно так выразиться, проникнутая лотарингским духом, не придавала этим идущим от сердца свидетельствам того значения, какого они заслуживали.

И потом – несчастная женщина! – на дне своей души она таила нечто мрачное, нечто сродни тем темным пятнам, которые покрывают солнечный диск.

Этим мрачным темным пятном, разъедавшим ей сердце, была разлука с Шарни.

Шарни, конечно, мог бы уже вернуться, но оставался при г-не де Буйе.

Когда она встречалась с Мирабо, на мгновение у нее промелькнула мысль пококетничать с этим человеком развлечения ради. Ее королевскому и женскому самолюбию было бы лестно видеть могущественного гения склонившимся к ее ногам; но, в сущности, что значит для сердца гений? Какое дело страстям до утех самолюбия, до побед, одержанных гордыней? Прежде всего королева своим женским зрением видела в Мирабо человека из плоти и крови, человека с нездоровой тучностью, с морщинистыми впалыми щеками, в шрамах и рытвинах от оспы, с покрасневшими глазами, с опухшим горлом; она тут же сравнила с ним Шарни, изящного дворянина в расцвете лет и красоты, облаченного в блестящий мундир, который придавал ему несравненный воинственный вид, меж тем как Мирабо в штатском платье был похож, когда гений не одушевлял его властного лица, на переодетого каноника. Она пожала плечами; она испустила глубокий вздох; глазами, покрасневшими от ночных бдений и слез, она измерила разделявшее их расстояние и замирающим голосом, в котором дрожали рыдания, прошептала: «Шарни, мой Шарни!»

Что значили для этой женщины в такие минуты народы, припавшие к ее ногам? Что значили для нее эти людские волны, подобно приливу гонимые небесными вихрями и разбивающиеся о ступеньки трона с криком «Да здравствует король! Да здравствует королева!»? Если бы знакомый голос шепнул ей на ухо: «Мария, я ни в чем не изменился! Антуанетта, я вас люблю!» – она бы поверила, что вокруг нее все по-прежнему, и эти слова больше успокоили бы ей сердце, скорее разгладили чело, чем все клики, обещания и клятвы.

Но как бы то ни было, в свой срок настало четырнадцатое июля, принеся с собой великие и малые события, которые все вместе составляют историю убогих и могущественных, историю народа и монархии. Этот день четырнадцатого июля, словно не желая знать, что ему суждено освещать неслыханное, небывалое, великолепное зрелище, явился омраченный тучами, дыша ветром и дождем.

Но одно из достоинств французского народа состоит в том, что он смеется над чем угодно, даже над дождем в праздничные дни.

Парижские национальные гвардейцы и представители от провинций, толпившиеся на бульварах с пяти утра, измокшие под дождем и умиравшие с голоду, смеялись и пели.

Правда, парижское население, не властное защитить их от дождя, задумало по крайней мере спасти их от голода.

Изо всех окон на веревках им начали спускать хлеб, сыр и бутылки вина.

Это делалось на всех улицах, по которым они проходили. Покуда они проходили, сто пятьдесят тысяч людей заняли места на пригорках Марсова поля, а еще сто пятьдесят тысяч стояли за их спинами.

Что до амфитеатров Шайо и Пасси, они были до отказа забиты зрителями, число которых не поддавалось учету.

Великолепный цирк, гигантский амфитеатр, величественная арена, где состоялся праздник объединения Франции, а когда-нибудь, быть может, произойдет объединение всего мира!

Увидим мы этот праздник или не увидим – не все ли равно? Его увидят наши сыновья, увидит мир.

Одно из величайших заблуждений человека заключается в том, что он воображает, будто весь мир целиком существует для того, чтобы он прожил в нем свою краткую жизнь, меж тем как на самом деле из переплетения этих бесконечных кратких, эфемерных, невидимых, кроме как оку Господню, существований и состоит время – тот более или менее долгий период, в течение которого Провидение, эта Исида с четырьмя сосцами, приглядывающая за народами, вершит свой таинственный труд и продолжает непрерывное дело сотворения мира.

О да, наверняка все, кто там был, верили, что скоро поймают, ухватят за оба крыла летучую богиню, которая зовется Свободой, вечно ускользает и скрывается из виду, чтобы всякий раз вернуться еще более гордой и сверкающей.

И эти люди заблуждались, как позже заблуждались их сыновья, думавшие, что они ее утратили.

И какою же радостью, каким доверием были проникнуты все эти люди – и те, что ждали, сидя или стоя, и те, что, перейдя реку по деревянному мосту, наведенному близ Шайо, через Триумфальную арку хлынули на Марсово поле!

По мере того как подходили отряды представителей, изо всех уст вырывались, рождаясь в сердцах, оглушительные крики ликования, а может быть, отчасти и изумления перед открывавшейся взору картиной.

В самом деле, никогда еще глазам человеческим не являлось подобное зрелище.

Марсово поле преобразилось словно по волшебству. Равнина меньше чем за месяц превратилась в долину окружностью в целое лье.

И на прямоугольных склонах вокруг долины разместились, стоя и сидя, триста тысяч человек.

Посреди возвышался алтарь Отечества, к которому вели четыре лестницы – по одной с каждой стороны обелиска, венчавшего алтарь.

На каждом углу монумента было по сосуду, в которых курился ладан: Национальное собрание решило, что отныне его будут воскурять не только Богу.

На каждой из четырех граней обелиска виднелись надписи, возвещавшие миру, что французский народ свободен, и призывавшие прочие нации последовать его примеру.

О, как радовались наши отцы! Их радость при виде этой картины была так безудержна, так глубока и искренна, что ее отголоски дошли и до нас.

Между тем в небесах, как во времена древности, творились знамения.

Безжалостные ливни, ураганные ветры, темные тучи предвещали тысяча семьсот девяносто третий, тысяча восемьсот четырнадцатый, тысяча восемьсот пятнадцатый годы!

Но посреди непогоды иногда проглядывало яркое солнце, сулившее тысяча восемьсот тридцатый, тысяча восемьсот сорок восьмой.

И если бы явился пророк и предсказал этим миллионам людей их будущее – как бы они его приняли?

Так же, как греки – Калхаса, как троянцы – Кассандру!

Но в этот день звучали только два голоса: то были голос веры и отвечавший ему голос надежды.

Перед корпусами Военной школы были построены галереи.

Эти галереи, затянутые драпировками и увенчанные трехцветными флагами, были приготовлены для королевы, придворных и Национального собрания.

Два одинаковых трона, возвышавшиеся на расстоянии в три фута один от другого, предназначались королю и председателю Собрания.

Король, назначенный – только на этот день! – верховным главнокомандующим французской национальной гвардией, передал свои полномочия Лафайету.

Итак, Лафайет в этот день оказался главнокомандующим над шестью миллионами вооруженных людей.

Его удача спешила к своему зениту. Масштабами превосходя его собственные масштабы, она неизбежно должна была вскоре пойти на убыль и погаснуть.

В этот день она дошла до апогея, но, подобно фантастическим ночным призракам, что, увеличиваясь, постепенно достигают человеческих размеров, она лишь затем выросла сверх всякой меры, чтобы обратиться в пар, развеяться и исчезнуть.

Однако праздник федерации происходил на самом деле, и происходившее не вызывало сомнений.

Все было явью: народ, который вскоре заявит, что с него хватит; король, чья голова скоро слетит с плеч; генералиссимус, чей белый конь вскоре умчит седока в изгнание.

Между тем под этим зимним дождем, под порывами ненастья, при свете редких лучей бледного солнца, еле-еле пробивавшегося сквозь темную пелену туч, представители через три пролета Триумфальной арки вступили на обширную арену; этот авангард, составлявший около двадцати пяти тысяч человек, выстроился двумя концентрическими кругами по всей окружности цирка; далее появились парижские выборщики, за ними представители Коммуны и, наконец, Национальное собрание.

Все эти отряды, которым было отведено место на галереях, пристроенных к Военной школе, шли прямо через поле; подобно волне, набегающей на скалу, они лишь раздались, чтобы обогнуть алтарь Отечества, вновь сомкнувшись за ним, и передние уже успели приблизиться к галереям, в то время как хвост колонны, подобной гигантской змее, еще делал последний поворот перед Триумфальной аркой.

За выборщиками, представителями Коммуны и Национальным собранием шли все остальные: представители провинций, военные депутации, национальная гвардия.

Каждый департамент в знак отличия нес свое собственное знамя, но знамена эти обвивал, охватывал, окружал гигантский пояс из трехцветных знамен, твердивших глазам и сердцам присутствующих два слова, единственные два слова, ведущие на великие деяния народы, послушные Божьему замыслу. Отечество и единство – вот эти слова.

В одно и то же время председатель Национального собрания поднялся на свой трон, король на свой, а королева заняла место на трибуне.

Увы, несчастная королева! Ее свита была ничтожна. Лучшие подруги Марии-Антуанетты испугались и бросили ее; узнай они, что благодаря Мирабо король получил двадцать четыре миллиона на личные расходы, быть может, некоторые из них и вернулись бы; однако они этого не знали.

Что же касается того человека, которого тщетно искали глаза Марии-Антуанетты, то она знала: его не привлекли бы к ней ни золото, ни могущество.

Но его не было, и королеве хотелось задержать взгляд хоть на одном дружеском, преданном лице.

Она осведомилась, где г-н Изидор де Шарни и почему защитники монархии, у которой осталось в этой огромной толпе так немного защитников, не сплотились вокруг короля и у ног королевы.

Никто не знал, где Изидор де Шарни, а если бы кто-нибудь сообщил королеве, что в это самое время он везет крестьяночку, свою любовницу, в скромный домик на склоне холма Бельвю, она наверняка сострадательно передернула бы плечами, а может быть, ее сердце сжалось бы от ревности.

И кто знает, в самом деле: что, если бы наследница Цезарей пожертвовала троном и короной и согласилась стать безвестной крестьянкой, лишь бы Оливье продолжал любить ее, как Изидор любил Катрин!

Таковы были, по всей вероятности, мысли, мелькавшие у нее в голове, как вдруг Мирабо, перехватив один из ее непонятных взглядов – то ли небесный луч, то ли грозовая молния блистали в этом взгляде, – не удержавшись, произнес в полный голос:

– О чем же все-таки думает эта волшебница?

Случись рядом Калиостро, он, услыхав этот вопрос, мог бы на него ответить: «Она думает о роковом механизме, который я ей показал в графине в замке Таверне и который она потом однажды вечером узнала в Тюильри под пером Жильбера». И великий прорицатель, ошибавшийся так редко, на сей раз ошибся бы.

Она думала об отсутствующем Шарни и об угасшей любви.

Вот о чем она думала под грохот пятисот барабанов и шум двух тысяч музыкальных инструментов, заглушаемый криками «Да здравствует король! Да здравствует закон! Да здравствует нация!».

Внезапно наступила полная тишина.

Король и председатель Национального собрания сели.

Двести священнослужителей в белых стихарях приблизились к алтарю, возглавляемые епископом Отенским, г-ном де Талейраном, главой всех приносящих присягу в прошлом, настоящем и будущем.

Хромая на одну ногу, он взошел по ступеням алтаря – Мефистофель, ожидающий Фауста, которому предстояло появиться тринадцатого вандемьера[148].

Месса, которую отслужил епископ Отенский! Мы позабыли назвать это обстоятельство в числе дурных предзнаменований.

В этот миг гроза разразилась с удвоенной силой; казалось, небо возроптало против этого мнимого пастыря, который собирался профанировать святое таинство мессы и вместо дарохранительницы поднести Господу сердце, в котором вызревали будущие клятвопреступления.

Приблизившись к алтарю, знамена частей и трехцветные флаги образовали реющий пояс, раздуваемый юго-западным ветром и переливающийся тысячей цветов.

Завершив мессу, г-н де Талейран спустился на несколько ступенек и благословил национальное знамя и стяги восьмидесяти трех департаментов.

Затем началась священная церемония присяги.

Лафайет присягнул первым – именем национальной гвардии королевства.

Вторым присягнул председатель Национального собрания именем всей Франции.

Король присягнул третьим – своим собственным именем.

Лафайет спешился, пересек пространство, отделявшее его от алтаря, поднялся по ступеням, обнажил шпагу, приложил ее острие к Евангелию и твердым, убежденным голосом произнес:

– Мы клянемся в вечной верности нации, закону, королю; клянемся всеми нашими силами поддерживать Конституцию, принятую Национальным собранием и одобренную королем; в согласии с законом защищать безопасность личности и собственности, распределение хлеба и пропитания внутри государства, взимание общественных податей в любой форме; клянемся быть связанными со всеми французами неразрывными узами братства.

Во время присяги установилась полная тишина.

Едва он кончил, из ста пушек одновременно вырвалось пламя: то был сигнал соседним департаментам.

И тут весь укрепленный город озарился огромной вспышкой, сопровождавшейся угрожающим громом, который был изобретен людьми, и если числом бедствий может определяться превосходство, то этот рукотворный гром давно уже превзошел гром Божий.

Подобно кругам от камня, брошенного на середину озера, расходящимся по сторонам, пока не достигнут берега, каждый круг огня и каждая волна канонады разбегалась от центра к периферии, из Парижа к границам, из сердца Франции за ее пределы.

Затем председатель Национального собрания в свой черед встал, все депутаты стеснились вокруг него, и он произнес:

– Клянусь быть верным нации, закону, королю и всеми своими силами поддерживать Конституцию, принятую Национальным собранием и одобренную королем.

Не успел он договорить, как сверкнул тот же огонь, загремели те же взрывы и, как удаляющееся эхо, разлетелись во все концы Франции.

Настала очередь короля.

Он встал.

Тише! Слушайте все, каким голосом он будет произносить клятву нации – клятву, которую сразу же преступил в сердце своем.

Берегитесь, государь! Туча разрывается надвое, открывается чистое небо, появляется солнце.

Солнце – это Бог. На нас взирает Бог.

– Я, король французов, – говорит Людовик XVI, – клянусь употребить всю власть, которой наделил меня конституционный закон государства, на то, чтобы поддерживать Конституцию, принятую Национальным собранием и одобренную мною, и способствовать исполнению законов.

Ах, государь, государь, зачем же и на этот раз вы не пожелали принести клятву на алтаре?

Двадцать первое июня станет ответом на четырнадцатое июля, Варенн откроет разгадку Марсова поля.

Но истинной или ложной была эта клятва, она была отмечена новыми вспышками и новым грохотом.

Сто пушек грянули, как грянули они в честь Лафайета и в честь председателя Собрания, и артиллерия департаментов в третий раз подхватила грозное предупреждение королям: «Берегитесь, Франция встает на ноги! Берегитесь, Франция хочет быть свободной, и, как тот римский посол, у которого в складках плаща таились и мир и война[149], она готова взметнуть свой плащ над целым светом!»

И вот для всей этой неисчислимой толпы настал час безбрежной радости.

Мирабо на миг забыл королеву, Бийо на миг забыл Катрин.

Король удалился под всеобщие приветственные клики.

Собрание вернулось в зал заседаний в сопровождении того же кортежа, с которым прибыло на Марсово поле.

Что до знамени, которое город Париж вручил ветеранам армии, то, как сообщает «История революции, составленная двумя друзьями народа», было решено, что знамя это будет вывешено под сводами Национального собрания на память будущим законодательным собраниям о счастливой эпохе, наступление которой отпраздновали в этот день, и как эмблема, способная напомнить войскам, что они подчиняются двум властям и не смеют выступать без согласного распоряжения обеих этих властей.

Мог ли Шапелье, по предложению которого был издан этот декрет, предвидеть двадцать седьмое июля, двадцать четвертое февраля и второе декабря?[150]

Стемнело. Утренний праздник происходил на Марсовом поле, вечернему надлежало быть у Бастилии.

Восемьдесят три покрытых листвой дерева, по числу департаментов, изображали собой восемь башен крепости, на фундаментах которых они были установлены. От дерева к дереву тянулись сверкающие гирлянды; посредине возвышалась гигантская мачта, увенчанная знаменем, на котором красовалось слово «Свобода». Возле рвов была вырыта огромная могила, в которой были погребены кандалы, цепи, решетки Бастилии и знаменитый барельеф, украшавший ранее башенные часы и изображавший скованных рабов. Кроме того, оставили отверстыми и осветили во всей их зловещей глубине подвальные одиночные камеры, вобравшие в себя столько слез и заглушившие столько вздохов. И наконец, когда, привлеченная музыкой, звучавшей среди листвы, публика добиралась до того места, где прежде был внутренний двор, там перед нею открывался ярко освещенный бальный зал, и над входом в этот зал были начертаны слова, подтверждавшие, что прорицание Калиостро осуществилось:

За одним из тысячи столиков, расставленных вокруг Бастилии, под импровизированной сенью, воспроизводившей древнюю крепость почти с такой же точностью, как обтесанные камешки архитектора Паллуа[151], подкреплялись двое мужчин, утомленные после дня маршировки и маневров. Перед ними были выставлены огромная колбаса, четырехфунтовый каравай и две бутылки вина.

– Эх, чтоб мне с места не сойти! – сказал, одним духом опорожнив свой стакан, младший из сотрапезников, носивший мундир капитана национальной гвардии, в то время как второй, старше его по крайней мере вдвое, был одет в мундир представителя провинции. – Чтоб мне с места не сойти! До чего ж хорошо поесть, когда голоден, и попить, когда в глотке сухо!

Потом, помолчав, он спросил:

– А что же вы, папаша Бийо? Неужто вам не хочется ни пить, ни есть?

– Я попил и поел, – отвечал второй, – и теперь мне хочется только одного…

– Чего же?

– Я скажу тебе это, дружище Питу, когда для меня придет час сесть за стол.

Питу не почувствовал хитрости в ответе Бийо. Бийо мало съел и мало выпил, несмотря на утомительный день, который к тому же, по выражению Питу, был голодноват; но с тех пор как из Виллер-Котре они прибыли в Париж, за все пять дней или, вернее, пять ночей работы на Марсовом поле Бийо также очень мало пил и очень мало ел.

Питу знал, что некоторые недомогания, не представляя большой опасности, полностью лишают аппетита самых крепких людей, и всякий раз, примечая, как мало ест Бийо, спрашивал его, как спросил только что, в чем причина такого воздержания; но Бийо всякий раз отвечал, что он не голоден, и Питу довольствовался этим ответом.

Однако было одно обстоятельство, по-настоящему смущавшее Питу; то была не воздержанность Бийо в пище, – в конце концов, каждый волен есть мало или вообще не есть. К тому же чем меньше ел Бийо, тем больше доставалось ему, Питу. Нет, его смущала немногословность фермера.

Когда Питу делил с кем-нибудь трапезу, он любил поговорить; он заметил, что беседа, ничуть не мешая глотанию, способствует пищеварению, и это наблюдение так глубоко укоренилось у него в мозгу, что, когда Питу доводилось есть в одиночестве, он пел.

Если, конечно, на него не нападало уныние.

Но теперь у Питу не было никаких причин для уныния, скорее напротив.

С некоторых пор жизнь его в Арамоне снова наладилась. Как мы знаем, Питу любил, вернее, обожал Катрин, и я прошу читателя понимать это буквально; итак, что нужно итальянцу или, например, испанцу, обожающим Мадонну? Видеть ее, стоять перед ней на коленях, молиться.

А что делал Питу?

С наступлением темноты он отправлялся к Клуисовой глыбе; он видел Катрин, стоял перед ней на коленях, молился.

И девушка, благодарная Питу за огромную услугу, которую он ей оказал, не препятствовала ему в этом. Взгляд ее устремлялся мимо Питу, гораздо дальше, гораздо выше!

Лишь время от времени славный парень ощущал легкие уколы ревности, когда приносил с почты письмо от Изидора к Катрин или относил на почту письмо от Катрин к Изидору.

Но в конечном счете это все же было несравненно лучше, чем прежде, когда он только что вернулся из Парижа и объявился на ферме и Катрин, распознав в Питу демагога, врага знати и аристократов, выставила его за дверь, говоря, что работы для него на ферме нет.

Питу, не знавший о беременности Катрин, даже не подозревал, что нынешнее положение дел не может длиться вечно.

Посему он покинул Арамон с огромным сожалением, но офицерский чин обязывал его подавать пример ревностной службы; и вот он попрощался с Катрин, поручил ее заботам папаши Клуиса и обещал вернуться как можно скорей.

Как видим, ничего из того, что осталось у Питу дома, не могло погрузить его в уныние.

В Париже с ним также не приключилось ничего худого, что могло бы заронить в его сердце это чувство.

Он разыскал доктора Жильбера и отчитался ему в употреблении его двадцати пяти луидоров, а также передал благодарность и добрые пожелания тридцати трех солдат национальной гвардии, которых он обмундировал на эти двадцать пять луидоров, а доктор Жильбер вручил ему еще двадцать пять луидоров, на сей раз предназначавшихся не только на нужды национальной гвардии, но и на его собственные.

Питу простодушно и без лишних слов принял этот подарок.

Г-н Жильбер был для него богом, и от него Питу легко было принять что бы то ни было.

Когда Всевышний насылал дождь или солнце, Питу никогда не приходило в голову взять с собой зонтик, чтобы уклониться от Господних даров.

Нет, он принимал и то и другое, и, как цветам, как всем растениям и деревьям, эти дары всегда приходились ему кстати.

Кроме того, Жильбер ненадолго погрузился в размышления, а потом, подняв к нему свое красивое задумчивое лицо, сказал:

– Сдается мне, дорогой Питу, что Бийо о многом нужно мне рассказать, а покамест я буду беседовать с Бийо, почему бы тебе не навестить Себастьена?

– Ах, с удовольствием, господин Жильбер, – воскликнул Питу, хлопая в ладоши, как ребенок, – мне самому ужасно хотелось, но я не смел попросить у вас разрешения!

Жильбер еще на миг задумался.

Потом взял перо, написал несколько слов, сложил лист и надписал имя своего сына.

– Держи, – сказал он, – возьми экипаж и поезжай за Себастьеном; по-видимому, вследствие того, что я написал, ему надо будет нанести один визит; ты проводишь его, не правда ли, милый Питу, и подождешь у дверей. Может быть, придется подождать час или даже больше, но я знаю твою снисходительность: ты скажешь себе, что оказываешь мне этим услугу, и не станешь скучать.

– Да нет же, не беспокойтесь, господин Жильбер, – сказал Питу, – я никогда не скучаю. К тому же по дороге я куплю у булочника краюху хлеба, и, если в карете мне станет скучно, я пожую.

– Прекрасное средство! – отозвался Жильбер. – Но только, знаешь ли, Питу, – добавил он, улыбаясь, – с точки зрения гигиены есть всухомятку вредно: хлеб лучше чем-нибудь запивать.

– Тогда, – подхватил Питу, – я, кроме хлеба, куплю ломоть студня и бутылку вина.

– Браво! – воскликнул Жильбер.

И воодушевленный Питу вышел, нанял фиакр, велел ему подъехать к коллежу Людовика Святого, спросил Себастьена, который прогуливался в саду при коллеже, сгреб его в объятия, как Геракл Телефа[152], расцеловал от души, а потом, опустив на землю, вручил ему письмо от отца.

Себастьен первым делом поцеловал письмо с нежной и почтительной сыновней любовью; потом, после минутного размышления, он спросил:

– Скажи, Питу, а не говорил ли отец, что ты должен куда-то меня отвезти?

– Да, если ты согласишься.

– Еще бы, – поспешно промолвил мальчик, – конечно я согласен, и ты скажешь отцу, что я был в восторге от его предложения.

– Ладно, – сказал Питу, – похоже, что речь идет о месте, где тебе бывает очень весело.

– Я был в этом месте всего один раз, Питу, но буду счастлив туда вернуться.

– В таком случае, – объявил Питу, – остается только предупредить аббата Берардье о твоей отлучке; фиакр ждет у дверей, и я тебя увезу.

– Превосходно, – отвечал юноша, – и, чтобы не терять времени, милый Питу, отнеси сам аббату записку от отца, а я тем временем немного приведу себя в порядок и буду ждать тебя во дворе.

Питу отнес письмо директору коллежа, получил exeat[153] и спустился во двор.

Свидание с аббатом Берардье приятно польстило самолюбию Питу; в нем признали того нищего крестьянина – в шлеме, при сабле, но без такого важного предмета туалета, как кюлоты, – который в тот самый день, когда пала Бастилия, год тому назад, произвел в коллеже целый переполох как оружием, которое при нем было, так и одеждой, которой на нем не было. Сегодня он явился сюда в треуголке, в синем сюртуке с белыми отворотами, в коротких кюлотах, с капитанскими эполетами на плечах; сегодня он явился с той уверенностью в себе, какая достигается благодаря уважению сограждан; таким образом, он имел право на самое обходительное обращение.

И аббат Берардье встретил его весьма обходительно.

Почти в то же самое время, когда Питу спускался по лестнице, ведущей от директора коллежа, Себастьен, у которого была комната в другом крыле, спускался по другой лестнице.

Себастьен уже не был ребенком; это был очаровательный юноша лет шестнадцати-семнадцати, лицо его обрамляли чудесные каштановые волосы, а голубые глаза метали первое юное пламя, позлащенное, как лучи зари.

– Я готов, – весело сказал он Питу, – поехали.

Питу посмотрел на него до того радостно и вместе с тем до того изумленно, что Себастьену пришлось повторить свое приглашение еще раз.

На сей раз Питу последовал за юношей.

У ворот Питу сказал Себастьену:

– Вот ведь какое дело: я, знаешь ли, понятия не имею, куда нам ехать, поэтому назови адрес сам.

– Не беспокойся, – сказал Себастьен. И, обращаясь к кучеру, добавил: – Улица Цапли, девять, первый подъезд от улицы Кокийер.

Этот адрес ровным счетом ничего не говорил Питу. Итак, Питу вслед за Себастьеном безропотно поднялся в карету.

– Но только, если та особа, к которой мы едем, милый Питу, окажется дома, – заметил Себастьен, – я могу пробыть там час или даже дольше.

– Не беспокойся об этом, Себастьен, – отвечал Питу, разевая свой огромный рот в жизнерадостной улыбке, – это предусмотрено. Эй, кучер, попридержи лошадей!

В это время они как раз поравнялись с булочной; кучер придержал лошадей, Питу выскочил, купил двухфунтовый каравай и вернулся в фиакр.

Чуть подальше Питу остановил кучера еще раз.

Это было перед кабачком.

Питу вышел, купил бутылку вина и снова уселся рядом с Себастьеном.

И наконец, Питу остановил кучера в третий раз, на сей раз перед колбасной лавкой.

Питу опять выскочил и купил четверть студня.

– Теперь, – сказал он, – гоните, не останавливаясь, до улицы Цапли, у меня есть все, что мне надобно.

– Отлично, – отозвался Себастьен, – теперь я понимаю твой план и совершенно спокоен на твой счет.

Карета покатилась до самой улицы Цапли и остановилась перед домом номер девять.

Чем ближе подъезжали они к этому дому, тем сильней становилось лихорадочное возбуждение, охватившее Себастьена. Он вскочил с сиденья и, высунувшись из фиакра, кричал кучеру, хотя, к чести последнего и его колымаги, надо признать, что призывы юноши нисколько не ускорили дело:

– Побыстрей, кучер, да побыстрей же!

Тем не менее, поскольку все на свете чем-нибудь да кончается – ручьи впадают в речушки, речушки в большие реки, реки в океан, – так и фиакр добрался наконец до улицы Цапли и, как мы уже говорили, остановился перед домом номер девять.

Себастьен тут же, не дожидаясь помощи кучера, распахнул дверцу, в последний раз обнял Питу, спрыгнул на землю, позвонил у дверей, двери отворились, юноша спросил у привратника, дома ли ее сиятельство графиня де Шарни, и, не дожидаясь ответа, ринулся внутрь павильона.

При виде прелестного мальчика, красивого и хорошо одетого, привратник даже не попытался его остановить и, поскольку графиня была дома, удовольствовался тем, что затворил дверь, предварительно удостоверившись, что никто не сопровождает гостя и не хочет войти за ним следом.

Спустя пять минут, когда Питу отхватил ножом первый шмат от четверти студня, зажал между колен откупоренную бутылку, а сам тем временем за обе щеки уписывал мягкий хлеб с хрустящей корочкой, дверца фиакра отворилась, и привратник, держа свой колпак в руке, обратился к Питу со следующими словами, которые ему пришлось повторить дважды:

– Ее сиятельство графиня де Шарни просит господина капитана Питу соблаговолить войти к ней в дом, вместо того чтобы ждать господина Себастьена в фиакре.

Как мы уже сказали, привратник был вынужден повторить это приглашение дважды, но поскольку после второго раза Питу уже не мог думать, что ослышался, ему пришлось со вздохом проглотить хлеб, положить обратно в бумажный сверток шмат студня, который он успел отрезать, и аккуратно поставить бутылку в угол фиакра, чтобы вино не разлилось.

Потом, потрясенный таким приключением, он последовал за привратником. Но потрясение его безмерно возросло, когда он увидал, что в передней его ждет прекрасная дама, которая, обнимая Себастьена, протянула ему, Питу, руку и сказала:

– Господин Питу, вы доставили мне такую огромную и нечаянную радость, привезя сюда Себастьена, что мне захотелось самой вас поблагодарить.

Питу глянул, залепетал что-то, но не посмел коснуться протянутой ему руки.

– Возьми руку и поцелуй, Питу, – сказал Себастьен, – матушка разрешает.

– Это твоя матушка? – переспросил Питу.

Себастьен утвердительно кивнул.

– Да, его матушка, – подтвердила Андреа с сияющими глазами, – матушка, к которой вы привезли его после девяти месяцев отсутствия; матушка, которая видела сына всего единожды в жизни и, питая надежду, что вы привезете мне его еще, не желает иметь от вас тайны, хотя эта тайна может ее погубить, если окажется раскрыта.

Когда взывали к сердцу и преданности Питу, можно было твердо рассчитывать, что доблестный молодой человек в тот же миг отринет все сомнения и колебания.

– О сударыня, – вскричал он, хватая руку, которую протянула ему графиня де Шарни и целуя ее, – не беспокойтесь, вот где хранится ваша тайна!

И, выпрямившись, он с большим достоинством приложил свою руку к сердцу.

– А теперь, господин Питу, – продолжала графиня, – сын сказал мне, что вы не завтракали, пройдите же в столовую, и, пока я побеседую с сыном – ведь вы же не станете оспаривать у матери это счастье, не правда ли? – для вас накроют стол, и вы вознаградите себя за потраченное время.

И, приветствовав Питу таким взглядом, какого у нее никогда не находилось для богатейших вельмож при дворах Людовика XV и Людовика XVI, она увлекла Себастьена через гостиную в спальню, а Питу, все еще оглушенный случившимся, остался в столовой ждать исполнения того обещания, что дала ему графиня.

И спустя несколько мгновений все исполнилось. На столе возникли две отбивные, холодный цыпленок и горшочек варенья, а рядом с ними бутылка бордо, бокал венецианского стекла, тонкого, как муслин, и стопка тарелок из китайского фарфора.

Несмотря на элегантность сервировки, мы не осмелимся утверждать, что Питу нисколько не пожалел о своем двухфунтовом каравае, студне и бутылке вина с зеленым сургучом.

Когда, разделавшись с отбивными, он приступил к цыпленку, дверь отворилась и на пороге показался молодой дворянин, намеревавшийся через столовую пройти в гостиную.

Питу поднял голову, молодой человек потупил глаза, оба одновременно узнали друг друга и хором воскликнули:

– Господин виконт де Шарни!

– Анж Питу!

Питу встал, сердце его яростно билось; вид молодого человека напомнил ему самые горестные переживания, какие ему довелось испытать в жизни.

Что до Изидора, то ему вид Питу не напомнил ровным счетом ничего – только слова Катрин, что он, Изидор, должен помнить, сколь многим обязан этому славному человеку.

Он не знал и даже ничуть не подозревал о глубокой любви, которую Питу испытывал к Катрин; о любви, в которой Питу, будучи великодушен, черпал свою преданность. А потому он подошел прямо к Питу, в котором, несмотря на мундир и пару эполет, по привычке видел арамонского крестьянина, охотника с Волчьих Вересковищ, парня с фермы Бийо.

– А, это вы, господин Питу, – сказал он. – Очень рад нашей встрече и возможности выразить вам всю мою признательность за услуги, которые вы нам оказали.

– Господин виконт, – отвечал Питу более или менее твердым голосом, хотя чувствовал, что дрожит всем телом, – все, что я сделал, было ради мадемуазель Катрин, и только для нее одной.

– Да, пока вы не узнали, что я ее люблю, но начиная с этого времени ваши услуги относились и ко мне, поскольку, когда вы получали на почте мои письма и руководили постройкой домика возле Клуисовой глыбы, вам пришлось войти в некоторые расходы…

И рука Изидора потянулась к карману, словно желая испытать этим движением совесть Питу.

Но Питу остановил Изидора.

– Сударь, – произнес он с достоинством, которое подчас удивляло тех, кто имел с ним дело, – я оказываю помощь, когда могу, но не принимаю за нее платы; к тому же, повторяю вам, все мои услуги относились к мадемуазель Катрин. Мадемуазель Катрин – мой друг; если она полагает, что должна мне какие-то деньги, она уладит это прямо со мной, но вы, сударь, ничего мне не должны: я делал все для мадемуазель Катрин, а не для вас, и потому вам нечего мне предлагать.

Эти слова, а главное, тон, которым они были произнесены, поразили Изидора; быть может, только теперь он заметил, что его собеседник одет в мундир и на плечах у него красуются капитанские эполеты.

– Отчего же, господин Питу, – возразил он, слегка наклонив голову, – я кое-что вам должен, и мне есть что вам предложить. Я должен высказать вам свою благодарность и предлагаю вам свою руку. Надеюсь, вы доставите мне удовольствие принять мою благодарность и окажете мне честь пожать руку.

В ответе Изидора и движении, коим он сопровождался, было столько величия, что покоренный Питу протянул руку и кончиками пальцев дотронулся до пальцев Изидора.

В этот миг на пороге гостиной появилась графиня де Шарни.

– Господин виконт, – сказала она, – вы хотели меня видеть? Вот и я.

Изидор отдал Питу поклон и по приглашению графини последовал за ней в гостиную.

Однако, когда он затворял дверь гостиной, желая, очевидно, остаться наедине с графиней, Андреа придержала дверь, и она осталась полуоткрытой.

Графиня явно дала понять, что сделала это намеренно.

Итак, Питу было слышно все, что говорили в гостиной.

Он приметил, что другая дверь гостиной, та, что вела в спальню, тоже была открыта; таким образом, Себастьен, оставаясь невидимым, мог слышать весь разговор графини и виконта точно так же, как он сам.

– Вы хотели меня видеть? – обратилась графиня к деверю. – Могу ли я узнать, какой счастливый случай привел вас ко мне?

– Сударыня, – отвечал Изидор, – вчера я получил весточку от Оливье; как и в прошлых письмах, которые я от него получал, он просит меня передать вам его нижайший поклон; он не знает еще, когда вернется, и пишет, что будет счастлив получить от вас весточку, коль скоро вы соблаговолите вручить мне для него письмо или просто на словах передать ему привет через меня.

– Сударь, – сказала графиня, – я до сих пор не ответила на письмо, которое господин де Шарни написал мне перед отъездом, потому что не знаю, где он, но я охотно воспользуюсь вашим посредничеством, чтобы исполнить долг преданной и почтительной жены; итак, если завтра вы соблаговолите прислать за письмом для господина де Шарни, письмо это будет написано и передано вам для него.

– Напишите письмо, сударыня, – отвечал на это Изидор, – но я заеду за ним не завтра, а дней через пять-шесть: мне настоятельно необходимо совершить одну поездку, не знаю в точности, сколько времени она займет, но как только вернусь, я приду к вам засвидетельствовать почтение и исполнить то, что вы мне поручите.

Изидор поклонился графине, та ответила ему реверансом и, по-видимому, указала ему другой выход, потому что он больше не появился в столовой, где Питу, разделавшись с цыпленком, как прежде разделался с отбивными, вступил в единоборство с вареньем.

Горшок из-под варенья давно уже опустел, равно как и бокал, из которого Питу допил последние капли бордо, когда графиня снова вошла в столовую, ведя Себастьена.

Трудно было бы признать суровую мадемуазель де Таверне или строгую графиню де Шарни в молодой матери, которая шла, опираясь на руку своего мальчика, с сияющими от радости глазами, с улыбкой, не сходившей с уст; ее бледные щеки, омытые невообразимо сладкими слезами, которые пролились впервые, покрылись розовым румянцем, удивившим самое Андреа: это материнская любовь, составляющая для женщины полжизни, вернула румянец на ее лицо за два часа, что она провела с сыном.

Она еще раз покрыла поцелуями лицо Себастьена; потом она передала мальчика Питу, стиснув грубую лапу славного молодого человека своими белыми ручками, которые, казалось, были изваяны из теплого и мягкого мрамора.

Себастьен в свой черед расцеловал Андреа с той пылкостью, которую вкладывал во все, что делал; эту его пылкость могло охладить лишь неосторожное восклицание, от которого не удержалась Андреа, когда мальчик в прошлый раз упомянул при ней Жильбера.

Но в часы одиночества в коллеже Людовика Святого, во время прогулок в уединенном саду сладостное видение матери снова стало возникать перед ним, и любовь мало-помалу вернулась в сердце мальчика; и когда Себастьен получил от Жильбера письмо, в котором тот разрешил ему в сопровождении Питу на час-другой съездить к матери, это письмо совпало с самыми тайными и заветными его желаниями.

Встреча Себастьена и Андреа произошла так не скоро из-за деликатности Жильбера; он понимал, что если сам отвезет мальчика к матери, то своим присутствием лишит Андреа половины блаженства, а если Себастьена привез бы к ней кто-нибудь другой, а не добрый и простодушный Питу, тем самым была бы поставлена под угрозу тайна, принадлежавшая не Жильберу.

Питу распрощался с графиней, не задав ни единого вопроса, не бросив вокруг ни единого любопытного взгляда, и, увлекая за собой Себастьена, который, обернувшись назад, обменивался с матерью воздушными поцелуями, уселся в фиакр, где обнаружил и свой хлеб, и завернутый в бумагу студень, и бутылку вина, притулившуюся в уголке.

Во всем этом, точно так же как и в отлучке из Виллер-Котре, не было ровным счетом ничего такого, что могло бы огорчить Питу.

Вечером того же дня он приступил к работе на Марсовом поле; работа продолжалась и во все другие дни; он получил множество похвал от г-на Майара, который его узнал, и от г-на Байи, которому он о себе напомнил; он разыскал г-на Эли и г-на Юллена, таких же победителей Бастилии, как и он сам, и без зависти увидел у них медали, которые они носили в бутоньерках, – а ведь Питу с Бийо тоже имели не меньше прав на такие медали. Наконец настал знаменательный день, и он с утра занял свое место у заставы Сен-Дени. Он снял с трех свисавших веревок сыр, хлеб и бутылку вина. Он поднимался на возвышение перед алтарем Отечества, он плясал фарандолу, одну руку протянув актрисе из Оперы, а другую – монашке-бернардинке. При появлении короля он вернулся в строй и с удовлетворением видел, как от его имени присягал Лафайет – это было для него, Питу, большой честью; потом, после присяги, после пушечных выстрелов, после взрыва музыки, взлетевшей к небу, когда Лафайет на белом коне проехал между рядов своих дорогих товарищей, он радовался, когда Лафайет его узнал, и оказался среди тридцати или сорока тысяч счастливцев, которым генерал пожал руку за этот день; затем он вместе с Бийо покинул Марсово поле и несколько раз останавливался поглазеть на огни, иллюминацию, фейерверки на Елисейских Полях. Потом он пошел вдоль бульваров; потом, чтобы не пропустить ни одно из удовольствий, коими изобиловал этот великий день, он, вместо того чтобы завалиться спать, как сделал бы на его месте любой, у кого после такого утомительного дня уже подгибались бы ноги, он, Питу, отправился к Бастилии, где в угловой башне нашел свободный столик, и распорядился, как мы уже сообщали, чтобы ему принесли два фунта хлеба, две бутылки вина и колбасу.

Правда, он не знал, что Изидор, предупреждая г-жу де Шарни о семи– или восьмидневной отлучке, собирался провести эти дни в Виллер-Котре; правда, он не знал, что шесть дней тому назад Катрин разродилась мальчиком, что ночью она покинула домик близ Клуисовой глыбы, а утром вместе с Изидором приехала в Париж и, вскрикнув, забилась поглубже в карету, когда заметила Бийо с Питу у заставы Сен-Дени, – а ведь ни в работе на Марсовом поле, ни во встречах с г-дами Майаром, Байи, Эли и Юлленом нет никаких причин для уныния, равно как и в этой фарандоле, которую он отплясывал между актрисой из Оперы и монашкой-бернардинкой, равно как и в том, что г-н де Лафайет узнал его и оказал ему честь своим рукопожатием, равно как и в этой иллюминации, этих фейерверках, этой искусственной Бастилии и в этом столе, на котором стояли хлеб, колбаса и две бутылки вина.

И только одно могло печалить Питу: это была печаль папаши Бийо.

Как мы уже знаем из начала предыдущей главы, Питу, отчасти желая поддержать собственную веселость, отчасти пытаясь развеять печаль Бийо, решился завести с ним беседу.

– А скажите-ка, папаша Бийо, – начал Питу после недолгого молчания, во время которого он, казалось, запасся нужными словами, как стрелок перед тем, как открыть огонь, запасается патронами, – кто, черт побери, мог предположить, что с тех пор, как ровно год и два дня тому назад мадемуазель Катрин дала мне луидор и ножом разрезала веревки, которыми были связаны мои руки… да, надо же… кто бы мог подумать, что за эти год и два дня приключится столько событий.

– Никто, – отвечал Бийо, и Питу не заметил, каким недобрым огнем сверкнул взгляд фермера, когда он, Питу, произнес имя Катрин.

Питу выждал, чтобы узнать, не добавит ли Бийо еще чего-нибудь к тому единственному слову, которое он произнес в ответ на довольно-таки длинную и, по мнению самого Питу, недурно выстроенную тираду.

Но, видя, что Бийо хранит молчание, Питу, подобно стрелку, о котором мы только что толковали, перезарядил ружье и дал еще один выстрел.

– А скажите-ка, папаша Бийо, – продолжал он, – кто бы сказал, когда вы неслись за мной по равнине Эрменонвиля; когда вы чуть не загнали Каде, да и меня самого чуть не загнали; когда вы настигли меня, назвались, позволили сесть на круп вашего коня, когда в Даммартене пересели на другую лошадь, чтобы поскорей очутиться в Париже; когда мы приехали в Париж и увидели, как горят заставы, когда в предместье Ла-Виллет нас помяли имперцы, когда мы повстречали процессию, которая кричала: «Да здравствует господин Неккер!» и «Да здравствует герцог Орлеанский!», когда вы сподобились чести нести одну из ручек носилок, на которых были установлены бюсты этих двух великих людей, а я тем временем пытался спасти жизнь Марго; когда на Вандомской площади в нас стрелял Королевский немецкий полк и бюст господина Неккера свалился вам на голову; когда мы бросились наутек по улице Сент-Оноре с криками «К оружию! Наших братьев убивают!» – кто бы вам тогда сказал, что мы возьмем Бастилию?

– Никто, – ответствовал фермер столь же лаконично, как и в прошлый раз.

«Черт возьми! – выждав некоторое время, мысленно воскликнул Питу. – Сдается мне, он это нарочно!.. Ладно, попробуем выстрелить в третий раз».

Вслух же он произнес:

– А скажите-ка, папаша Бийо, ну кто бы поверил, когда мы брали Бастилию, что день в день спустя год после этой победы я буду капитаном, вы – представителем провинции на празднике Федерации и мы оба будем ужинать, особенно я, в Бастилии, построенной из зеленых веток, которые будут насажены на месте, где стояла та, другая Бастилия? А, кто бы в это поверил?

– Никто, – повторил Бийо еще более угрюмо.

Питу признал, что невозможно заставить фермера разговориться, но утешался мыслью, что никто не лишил его, Питу, права говорить самому.

Итак, он продолжал, оставив за Бийо право отвечать, коль скоро ему придет охота:

– Как подумаю, что ровно год тому назад мы вошли в ратушу, что вы ухватили господина де Флесселя – бедный господин де Флессель, где он? Где Бастилия? – ухватили господина де Флесселя за воротник, что вы заставили его выдать порох, покуда я стоял у дверей на часах, а кроме пороха, вы добились от него записки к господину Делоне; и что мы раздали порох и расстались с господином Маратом: он пошел к Дому инвалидов, ну а мы – к Бастилии; что у Бастилии мы нашли господина Гоншона, Мирабо из народа, как его называли… А знаете ли вы, папаша Бийо, что сталось с господином Гоншоном? Эй, знаете вы, что с ним сталось?

На сей раз Бийо ограничился тем, что отрицательно покачал головой.

– Не знаете? – продолжал Питу. – Я тоже не знаю. Может быть, то же самое, что сталось с Бастилией, с господином де Флесселем и что станется со всеми нами, – философски добавил Питу, – pulvis es et in pulverem reverteris[154]. Как подумаю, что на этом самом месте была дверь, а теперь ее здесь нет, – та дверь, через которую вы вошли, после того как господин Майар написал на шкатулке знаменитое сообщение, которое я должен был прочесть народу, если вы не вернетесь; как подумаю, что на том самом месте, где сейчас в этой огромной яме, похожей на могилу, свалены все эти цепи и кандалы, вы повстречали господина Делоне! – бедняга, я так и вижу его до сих пор в сюртуке цвета небеленого полотна, в треуголке, с алой лентой и шпагой, упрятанной в трость… Да, и он тоже ушел вслед за Флесселем! Как подумаю, что господин Делоне показал вам всю Бастилию, снизу доверху, дал вам ее изучить, измерить ее стены в тридцать футов у основания и в пятнадцать у вершины, и как вы вместе с ним поднимались на башни, и вы даже пригрозили ему, если он не будет вести себя благоразумно, броситься вниз вместе с ним с одной из башен; как подумаю, что, спускаясь, он показал вам ту пушку, которая десять минут спустя отправила бы меня туда, где теперь пребывает бедный господин Делоне, кабы я не исхитрился спрятаться за угол; и наконец, как подумаю, что, осмотрев все это, вы сказали, словно мы собирались штурмовать сеновал, голубятню или ветряную мельницу: «Друзья, возьмемте Бастилию!» – и мы ее взяли, эту хваленую Бастилию, до того здорово взяли, что сегодня сидим себе, уплетая колбасу и попивая бургундское, на том самом месте, где была башня, прозывавшаяся «третья Бертодьера», в которой сидел доктор Жильбер! До чего же странно! И как припомню весь этот шум, гам, крики, грохот… Погодите, – перебил сам себя Питу, – кстати уж, о шуме: что это там слышится? Гляньте, папаша Бийо, там что-то происходит или идет кто-то: все бегут, все повскакали с мест; пойдемте-ка вместе со всеми, папаша Бийо, пойдемте!

Питу подхватил Бийо под руку, приподнял его с места, и оба, охваченный любопытством Питу и безучастный Бийо, отправились в ту сторону, откуда доносился шум.

Причиной шума был человек, наделенный редкой привилегией производить шум всюду, где бы он ни появлялся.

Среди всеобщего гневного ропота слышались крики «Да здравствует Мирабо!» – они вырывались из могучих глоток тех людей, которые последними меняют свое мнение о людях.

И впрямь, это был Мирабо, который под руку с женщиной явился осмотреть новую Бастилию; ропот был вызван именно тем, что его узнали.

Женщина была под вуалью.

Другого человека на месте Мирабо испугала бы вся эта поднявшаяся вокруг него суматоха, в особенности крики, преисполненные глухой угрозы, прорывавшиеся сквозь хвалебные возгласы; эти крики были сродни тем, что сопровождали колесницу римского триумфатора, взывая к нему: «Цезарь, не забывай, что ты смертен!»

Но он, человек привычный к угрозам, был, казалось, подобен буревестнику, которому хорошо лишь в соседстве с громами и молниями; с улыбкой на лице, со спокойным взглядом и властной осанкой, он шел сквозь весь этот переполох, ведя под руку неведомую спутницу, дрожавшую под влиянием его ужасающей популярности.

Неосторожная, она, наверно, подобно Семеле[155], пожелала увидеть Юпитера, и теперь, казалось, ее вот-вот спалит небесный огонь.

– Да это же господин де Мирабо! – сказал Питу. – Смотри-ка, вот он какой, господин де Мирабо, дворянский Мирабо. Вы помните, папаша Бийо, ведь почти что на этом самом месте мы видели господина Гоншона, народного Мирабо, и я еще сказал вам: «Не знаю, как дворянский Мирабо, а этот, народный, – сущий урод». Так вот, знайте, что нынче, когда я повидал их обоих, сдается мне, что оба они одинаковые уроды, но дела это не меняет; все равно воздадим должное великому человеку.

И Питу взобрался на стул, а со стула перелез на стол, нацепил треуголку на острие своей шпаги и закричал:

– Да здравствует господин де Мирабо!

Бийо ничем не проявил ни симпатии, ни антипатии; он лишь скрестил руки на дюжей груди и угрюмо пробормотал:

– Говорят, он предает народ.

– Подумаешь, – возразил Питу, – такое говорят обо всех великих людях древности, от Аристида до Цицерона.

И еще более зычным и гулким голосом, чем в первый раз, он прокричал вслед прославленному оратору:

– Да здравствует Мирабо!

Великий человек уже почти скрылся из виду, увлекая за собой водоворот людей, хулы и приветственные клики. Питу соскочил со стола и сказал:

– А все равно я очень доволен, что увидел господина де Мирабо… Пошли, папаша Бийо, прикончим вторую бутылку и доедим нашу колбасу.

И он увлек фермера к столу, где их в самом деле ждали остатки угощения, которое Питу поглощал почти без посторонней помощи, как вдруг они обнаружили, что к их столику придвинут третий стул, а на стуле сидит какой-то человек и словно поджидает их.

Питу посмотрел на Бийо; тот смотрел на незнакомца.

День этот, конечно, был днем братского единения, а потому допускал некоторую бесцеремонность между согражданами, но в глазах Питу, не допившего второй бутылки и не доевшего колбасы, бесцеремонность эта почти равнялась той, которую позволял себе незнакомый игрок, подсевший к шевалье де Грамону.

Да и тот игрок, которого Гамильтон[156] называет «ничтожеством», попросил у шевалье де Грамона прощения «за великую дерзость», между тем как незнакомец и не думал просить прощения ни у Бийо, ни у Питу, а, напротив, смотрел на них с некоторой издевкой, как, по-видимому, привык смотреть на всех и каждого.

У Бийо, конечно же, был не такой нрав, чтобы сносить подобные взгляды, не требуя объяснений; он проворно шагнул к незнакомцу, но не успел фермер открыть рот или поднять руку, как незнакомец подал масонский знак, и Бийо ответил на этот знак.

Эти двое даже не знали друг друга, однако они были братьями.

Впрочем, незнакомец и одет был так же, как Бийо, в мундир представителя от провинций; лишь по некоторым отличиям в платье фермер заключил, что человек этот, должно быть, принадлежал нынче к кучке иностранцев, сопровождавших Анахарсиса Клоотса и представлявших на празднестве депутацию от всего человечества.

После того как незнакомец и Бийо обменялись знаками, Бийо и Питу уселись на свои места.

Бийо даже кивнул головой в знак приветствия, а Питу дружелюбно улыбнулся.

Однако оба они, казалось, вопросительно смотрели на незнакомца, и он прервал молчание.

– Вы меня не знаете, братья, – сказал он, – а между тем я знаю вас обоих.

Бийо пристально глянул на незнакомца, а Питу, натура более непосредственная, воскликнул:

– Да неужто знаете?

– Я знаю тебя, капитан Питу, – произнес иностранец, – я знаю тебя, фермер Бийо.

– Все верно, – заметил Питу.

– Почему ты так мрачен, Бийо? – спросил иностранец. – Потому ли, что тебе, победителю Бастилии, ворвавшемуся в крепость первым, забыли повесить в бутоньерку медаль Четырнадцатого июля, забыли воздать тебе такие же почести, какие воздали сегодня господам Майару, Эли и Юллену?

Бийо презрительно улыбнулся.

– Если ты знаешь меня, брат, – произнес он, – ты должен понимать, что такое сердце, как мое, не могут опечалить подобные пустяки.

– Тогда, может быть, потому, что со всем присущим твоему сердцу великодушием ты понапрасну пытался воспротивиться убийствам Делоне, Фулона и Бертье?

– Я сделал все, что мог и что было в моих силах, чтобы эти злодеяния не свершились, – сказал Бийо. – С тех пор я много раз видел во сне тех, кто пал жертвой этих злодеяний, и ни один из них ни в чем меня не упрекнул.

– Потому ли, что, после пятого и шестого октября вернувшись к себе на ферму, ты застал амбары пустыми, а поля нераспаханными?

– Я богат, – возразил Бийо, – один пропавший урожай мне нипочем.

– Значит, – сказал незнакомец, заглянув Бийо в лицо, – это оттого, что твоя дочь Катрин…

– Молчите! – произнес фермер, стиснув незнакомцу руку. – Ни слова об этом.

– Почему же? – возразил незнакомец. – Ведь я говорю об этом, чтобы помочь тебе отомстить.

– Тогда… – сказал Бийо, побледнев и вместе с тем улыбаясь, – тогда дело другое, давайте поговорим.

Питу не думал больше о еде и питье, он смотрел на незнакомца, словно на колдуна.

– И как же намерена действовать твоя месть? – с улыбкой продолжал иностранец. – Скажи. По-крохоборски, расправой с отдельным человеком, как ты уже пытался однажды?

Бийо стал бледней мертвеца; Питу чувствовал, как по всему телу его пробежала дрожь.

– Или ты собираешься преследовать всю касту?

– Собираюсь преследовать всю касту, – сказал Бийо, – потому что преступление одного человека – это их общее преступление; и господин Жильбер, которому я жаловался, сказал мне: «Бедняга Бийо, то, что случилось с тобой, случилось уже с сотнями тысяч отцов! Чем еще заниматься дворянам, если в молодости не похищать девушек из простонародья, а в старости не тянуть деньги из короля?»

– Вот как! Жильбер тебе это сказал?

– Вы его знаете?

Незнакомец улыбнулся.

– Я знаю всех людей, – сказал он, – и тебя, Бийо, фермера из Писле, и Питу, капитана арамонской национальной гвардии, и виконта Изидора де Шарни, бурсоннского сеньора, и Катрин.

– Я тебе уже говорил, брат, чтобы ты не произносил этого имени.

– Почему же?

– Потому что Катрин больше нет.

– Что же с ней стряслось?

– Она умерла!

– Да нет же, она не умерла, папаша Бийо! – вскричал Питу. – Ведь…

И с языка у него чуть не сорвалось: «Ведь я знаю, где она находится, и каждый день с ней вижусь», но Бийо твердым, не допускавшим возражений тоном повторил:

– Она умерла!

Питу склонил голову; он понял.

Быть может, Катрин была жива для других, но для него, отца, она умерла.

– Так, так! – воскликнул незнакомец. – Будь я Диогеном, я потушил бы свой фонарь: полагаю, что я встретил человека.

Затем он встал, протянул Бийо руку и сказал:

– Брат, пойдем прогуляемся немного, а этот славный молодой человек тем временем допьет свою бутылку и расправится с колбасой.

– Охотно, – отвечал Бийо, – я начинаю понимать, что ты хочешь мне предложить.

И, взяв незнакомца под руку, он сказал, обратившись к Питу:

– Жди меня здесь, я вернусь.

– Знаете ли, папаша Бийо, – возразил Питу, – если вас долго не будет, я заскучаю! У меня осталось всего полбутылки вина, огрызок колбасы да тонкий ломтик хлеба.

– Ладно, славный Питу, – отозвался незнакомец. – Масштабы твоего аппетита нам известны, и мы пришлем тебе чего-нибудь такого, чтобы ты набрался терпения, дожидаясь нас.

И в самом деле, не успели незнакомец с Бийо скрыться из виду за углом стены из зелени, как на столе перед Питу возникли новая колбаса, второй каравай и третья бутылка вина.

Питу ничего не понял из того, что произошло; он был весьма удивлен и в то же время сильно встревожен.

Но удивление и тревога, как и все вообще чувства, крайне обостряли в нем чувство голода.

Итак, Питу под воздействием удивления, а главное, тревоги ощутил непреодолимую потребность отдать должное принесенным ему яствам и с пылом, который мы за ним уже знаем, утолял эту потребность до самого прихода Бийо, который вернулся один и молча, но с просветлевшим лицом, в котором отражалось чувство, напоминавшее радость, опустился на стул напротив Питу.

– Ну что? – спросил тот у фермера. – Какие новости, папаша Бийо?

– Новости такие, что завтра ты, Питу, отправишься домой один.

– А вы как же? – спросил капитан национальной гвардии.

– Я? – отозвался Бийо. – Я остаюсь.

Если наши читатели пожелают – поскольку с событий, о которых мы только что поведали, миновала целая неделя, – итак, если наши читатели пожелают вновь встретиться кое с кем из главных действующих лиц нашей истории, лиц, которые не только играли роль в прошлом, но и предназначены играть ее в будущем, мы приглашаем их присесть у фонтана на улице Платриер, к которому приходил когда-то мальчик Жильбер, гость Руссо, чтобы обмакнуть в его воду свой черствый хлеб. Оказавшись здесь, мы поведем наблюдение и пойдем за одним человеком, который вскоре должен здесь оказаться, и мы узнаем его, но уже не по форменному платью представителя от провинций – платью, которое после отъезда ста тысяч депутатов, присланных Францией, неизбежно привлекло бы к себе повышенное внимание окружающих, а наш герой отнюдь не стремится к этому, – но в простом и более привычном наряде богатого фермера из парижских окрестностей.

Теперь уже, наверно, читатель и сам понял, что герой этот – не кто иной, как Бийо; он шагает по улице Сент-Оноре мимо решеток Пале-Рояля – который с недавним возвращением герцога Орлеанского, более восьми месяцев пробывшего в лондонском изгнании, вновь обрел свое ночное великолепие, – сворачивает налево, на улицу Гренель, и без колебаний устремляется по улице Платриер.

Однако, поравнявшись с фонтаном, у которого мы его поджидаем, он нерешительно останавливается, но не потому, что ему не хватает духу, – тем, кто его знает, хорошо известно, что, если отважный фермер решил идти хоть в самый ад, он пойдет туда не бледнея, – но явно потому, что нетвердо знает дорогу.

И в самом деле, нетрудно убедиться – а нам в особенности, поскольку мы следим за ним, не спуская с него глаз, – нетрудно убедиться, что он осматривает и изучает каждую дверь, как человек, не желающий ошибиться адресом.

Однако, несмотря на внимательный осмотр, он миновал уже две трети улицы, так и не найдя того, что искал; дальше проход перегорожен толпой граждан, которые остановились возле кучки музыкантов, из которой раздается голос, распевающий песенки на злобу дня; быть может, эти песенки не возбудили бы столь острого любопытства, если бы в каждую из них не были вставлены один-два куплета с выпадами против известных лиц.

Одна из песенок под названием «Манеж» исторгла у толпы радостные крики. Поскольку Национальное собрание заседало в помещении Манежа, то разные группировки внутри Собрания приобрели свойства лошадиных мастей – вороные и белые, чалые и гнедые – и, мало того, депутаты получили лошадиные клички: Мирабо окрестили Удалым, графа де Клермон-Тоннера – Пугливым, аббата Мори – Шальным, Туре – Грозой, а Байи – Везунчиком.

Бийо на минутку остановился послушать эти более резкие, нежели справедливые нападки, потом взял направо, проскользнул вдоль стены и скрылся из виду.

Наверняка в толпе он нашел то, что искал, потому что, затерявшись с одной стороны ее, так и не вынырнул с другой.

Давайте же последуем за Бийо и посмотрим, что скрывается за этой кучкой людей.

За ней обнаруживается низенькая дверь; над нею красным мелом крупно начертаны три буквы, которые, вне всякого сомнения, служат символом нынешнего собрания, а наутро будут стерты.

Буквы эти – L, D и Р.

Судя по всему, эта дверца служит входом в подвал; мы спускаемся вниз на несколько ступеней, потом идем по темному коридору.

По-видимому, в этом и состоит еще один опознавательный знак, подтверждающий первый: Бийо, внимательно рассмотрев три буквы, служившие ему явно недостаточно точным указанием, поскольку он, как мы помним, не умел читать, принялся считать ступени, по которым шел вниз, и, добравшись до восьмой ступени, отважно устремился в проход.

В конце прохода мерцал бледный огонек; перед ним сидел человек и читал газету или делал вид, будто читает.

На звук шагов Бийо этот человек поднялся и подождал, уперев себе в грудь палец.

Бийо в ответ выставил согнутый палец и прижал его к губам наподобие висячего замка.

Очевидно, это и был пропуск, которого ожидал таинственный привратник; он отворил находившуюся справа от него дверь, которую совершенно невозможно было разглядеть, пока она была закрыта, и перед Бийо открылась крутая лестница с узкими ступенями, уводившая под землю.

Бийо вошел в дверь, которая быстро и беззвучно захлопнулась за ним.

На сей раз фермер насчитал семнадцать ступенек; ступив на семнадцатую, он прервал молчание, на которое, казалось, обрек сам себя, и вполголоса сказал:

– Ну вот, я на месте.

В нескольких шагах от него перед дверью колебалась драпировка; Бийо направился прямо к драпировке, отвел ее и очутился в большой круглой подземной зале, где собралось уже человек пятьдесят.

Наши читатели уже побывали в этой зале лет пятнадцать-шестнадцать тому назад, вслед за Руссо.

Как во времена Руссо, стены ее были затянуты алыми и белыми полотнищами, на которых были изображены переплетенные циркуль, угольник и отвес.

Единственная лампа, укрепленная под сводами, лила тусклые лучи на середину круга, но была бессильна осветить тех, кто, не желая быть узнанным, держался ближе к стене.

Для ораторов и лиц, ожидавших приема в члены общества, был приготовлен помост, на который вели четыре ступени; в глубине помоста, поближе к стене, одиноко возвышались стол и пустое кресло, предназначенное для председателя.

За несколько минут зала настолько наполнилась народом, что свободного места для ходьбы уже не оставалось. Здесь были люди всех сословий и рангов, от крестьянина до принца, приходившие один за другим тем же путем, что и Бийо; у одних были здесь знакомые, другие никого не знали; одни выбирали себе места наугад, другие согласно своим симпатиям.

И у каждого под сюртуком или плащом виднелся либо фартук каменщика, если то был просто масон, либо шарф иллюмината, если то был одновременно и масон, и иллюминат, то есть приобщенный к великой тайне.

Всего трое мужчин не имели на себе этого последнего знака, а только фартуки каменщиков.

Один из них был Бийо, другой – молодой человек от силы лет двадцати и, наконец, третий – мужчина лет сорока двух, судя по манерам принадлежавший к высшему слою общества.

Хотя появление этого последнего произвело не больше шуму, чем появление более скромных членов сообщества, но через несколько секунд после его прихода отворилась замаскированная дверь, и перед собравшимися предстал председатель, носивший одновременно знаки отличия Большого Востока и Великого Копта.

Бийо негромко вскрикнул от удивления: этот председатель, перед которым склонялись все головы, был не кто иной, как его недавний знакомый по празднику Федерации.

Он медленно поднялся на помост и, обратясь к собранию, сказал:

– Братья, сегодня нам предстоит исполнить два дела: я должен принять трех новых адептов; я должен дать вам отчет в своих действиях начиная с того дня, как я взялся за свой труд, и по сию пору; потому что труд мой день ото дня становится все тяжелее, и вы должны знать, по-прежнему ли я достоин вашего доверия, а я должен знать, по-прежнему ли вы удостаиваете меня доверием. Лишь получая от вас свет и возвращая вам его, могу я шагать по темному, ужасному пути, на который я вступил. Итак, пускай в этой зале останутся одни вожди ордена, чтобы мы могли принять или отвергнуть трех новых членов, явившихся к нам. Затем, когда эти трое членов будут приняты или отвергнуты, все от первого до последнего вернутся на заседание, потому что я желаю отчитаться в своих поступках не перед кружком избранных, а перед всеми и от всех получить порицание или принять благодарность.

На этих словах отворилась дверь, противоположная той, в которую вошел председатель; за ней открылось просторное сводчатое помещение, похожее на подземелье древней базилики, и безмолвная, похожая на процессию призраков толпа хлынула туда, под аркады, скудно освещенные немногочисленными лампами, дававшими ровно столько света, чтобы, как сказал поэт, мрак был виднее.

Остались только трое. Это были те, кто желал вступить в сообщество.

Случайно все они встали, прислонившись к стене, на равном расстоянии друг от друга.

Все трое смотрели друг на друга с удивлением, лишь теперь узнав, что являются главными действующими лицами заседания.

В этот миг дверь, сквозь которую вошел председатель, снова отворилась. Появились шесть людей в масках, трое из них стали по одну, а трое – по другую сторону кресла.

– Пускай номер второй и номер третий на минуту выйдут, – сказал председатель. – Никто, кроме высших вождей, не должен узнать тайных причин приема или отказа в приеме новых братьев масонов в орден иллюминатов.

Молодой человек и человек с аристократической внешностью вышли в тот коридор, по которому проникли в зал.

Бийо остался один.

– Приблизься, – сказал ему председатель после недолгого молчания, длившегося, пока двое других кандидатов не удалились.

Бийо приблизился.

– Каково твое имя среди профанов? – спросил у него председатель.

– Франсуа Бийо.

– Каково твое имя среди избранных?

– Сила.

– Где ты увидел свет?

– В суасонской ложе Друзей истины.

– Сколько тебе лет?

– Семь лет.

И Бийо сделал знак, указывавший на то, что он имел в масонском ордене ранг мастера.

– Почему ты желаешь подняться на высшую ступень и быть принятым среди нас?

– Потому что мне сказали, что эта ступень есть еще один шаг к всеобщему свету.

– Кто твои крестные?

– У меня нет никого, кроме человека, который по собственному почину сам пришел ко мне и предложил меня принять.

И Бийо пристально посмотрел на председателя.

– С каким чувством ты пойдешь по пути, который просишь перед тобой отворить?

– С ненавистью к сильным мира сего, с любовью к равенству.

– Что будет нам порукой в твоей любви к равенству и в твоей ненависти к сильным мира сего?

– Слово человека, никогда не нарушавшего слова.

– Что внушило тебе любовь к равенству?

– Моя униженность.

– Что внушило тебе ненависть к сильным мира сего?

– Это моя тайна, тебе она известна. Зачем ты хочешь принудить меня повторить вслух то, что я едва смею сказать самому себе?

– Пойдешь ли ты сам по пути равенства и обязуешься ли по мере отпущенных тебе сил и возможностей увлекать на этот путь всех, кто тебя окружает?

– Да.

– Будешь ли ты по мере отпущенных тебе сил и власти сметать все препятствия, что мешают свободе Франции и освобождению мира?

– Да.

– Свободен ли ты от всех обязательств, а если нет, готов ли порвать с ними, коль скоро они войдут в противоречие с обетами, которые ты сейчас принес?

– Да.

Председатель обернулся к шестерым вождям в масках.

– Братья, – сказал он, – этот человек говорит правду. Я сам пригласил его примкнуть к числу наших. Большое горе привязывает его к нашему делу узами ненависти. Он уже много сделал для Революции и еще многое может сделать. Предлагаю себя ему в крестные и ручаюсь за него в прошлом, настоящем и будущем.

– Принять, – единодушно произнесли шесть голосов.

– Слышишь? – сказал председатель. – Ты готов принести клятву?

– Говорите, – отозвался Бийо, – а я буду повторять.

Председатель поднял руку и медленно, торжественно произнес:

– Во имя распятого Сына клянись разорвать земные узы, связующие тебя с отцом, матерью, братьями, сестрами, женой, родней, друзьями, любовницей, королями, благодетелями и со всеми людьми, кому бы ты ни обещал в прошлом своего доверия, послушания, благодарности или службы.

Голосом, быть может более твердым, чем голос председателя, Бийо повторил те слова, которые тот ему подсказал.

– Хорошо, – продолжал председатель. – С этой минуты ты освобожден от упомянутой присяги отчизне и законам. Поклянись теперь открывать новому, признанному тобою вождю все, что увидишь и сделаешь, прочтешь или услышишь, о чем узнаешь или догадаешься, а также выведывать и разузнавать то, что не обнаружится само.

– Клянусь! – повторил Бийо.

– Клянись, – подхватил председатель, – чтить и уважать яд, железо и огонь как быстрые, надежные и необходимые средства к очищению мира истреблением всех тех, кто стремится принизить истину или вырвать ее из наших рук.

– Клянусь! – повторил Бийо.

– Клянись избегать Неаполя, избегать Рима, избегать Испании, избегать всех проклятых земель. Клянись избегать искушения открыть кому то ни было увиденное и услышанное на наших собраниях, ибо быстрее, чем небесный гром, настигнет тебя повсюду, где бы ты ни спрятался, невидимый и неизбежный кинжал.

– Клянусь! – повторил Бийо.

– А теперь, – сказал председатель, – живи во имя Отца, Сына и Святого Духа!

Укрытый в тени брат отворил дверь крипты, где, ожидая, покуда свершится процедура тройного приема, прогуливались низшие братья ордена. Председатель подал Бийо знак, тот поклонился и пошел к тем, с кем отныне был связан страшной клятвой, которую сейчас произнес.

– Номер второй! – громким голосом провозгласил председатель, едва за новым адептом затворилась дверь.

Драпировка, закрывавшая дверь в коридор, медленно приподнялась, и вошел молодой человек, одетый в черное.

Он опустил за собой драпировку и остановился на пороге, ожидая, пока с ним заговорят.

– Приблизься, – велел председатель.

Молодой человек приблизился.

Как мы уже сказали, он был совсем молод – лет двадцати, от силы двадцати двух – и благодаря белой, нежной коже мог бы сойти за женщину. Огромный тесный галстук, какие никто, кроме него, не носил в ту эпоху, наводил на мысль, что эта ослепительность и прозрачность кожи объясняется не столько чистотой крови, сколько, напротив, какой-то тайной неведомой болезнью; несмотря на высокий рост и этот огромный галстук, шея его казалась относительно короткой; лоб у него был низкий, верхняя часть головы словно приплюснута. Поэтому спереди волосы, не длиннее, чем обычно бывают пряди, падающие на лоб, почти спускались ему на глаза, а сзади доставали до плеч. Кроме того, во всей его фигуре чувствовалась какая-то скованность автомата, из-за которой этот молодой, едва на пороге жизни, человек казался выходцем с того света, посланцем могилы.

Прежде чем приступить к вопросам, председатель несколько мгновений вглядывался в него.

Но этот взгляд, полный удивления и любопытства, не заставил молодого человека потупить глаза, смотревшие прямо и пристально.

Он ждал.

– Каково твое имя среди профанов?

– Антуан Сен-Жюст.

– Каково твое имя среди избранных?

– Смирение.

– Где ты увидел свет?

– В ложе ланских Заступников человечества.

– Сколько тебе лет?

– Пять лет.

И вступивший сделал знак, который означал, что среди вольных каменщиков он был подмастерьем.

– Почему ты желаешь подняться на высшую ступень и быть принятым среди нас?

– Потому что человеку свойственно стремиться к вершинам и потому что на вершинах воздух чище, а свет ярче.

– Есть ли у тебя пример для подражания?

– Женевский философ, питомец природы, бессмертный Руссо.

– Есть ли у тебя крестные?

– Да.

– Сколько?

– Двое.

– Кто они?

– Робеспьер-старший и Робеспьер-младший.

– С каким чувством пойдешь ты по пути, который просишь перед тобой отворить?

– С верой.

– Куда этот путь должен привести Францию и мир?

– Францию к свободе, мир к очищению.

– Чем ты пожертвуешь ради того, чтобы Франция и мир достигли этой цели?

– Жизнью – единственным, чем я владею, потому что все остальное я уже отдал.

– Итак, пойдешь ли ты сам по пути свободы и очищения и обязуешься ли по мере отпущенных тебе сил и возможностей увлекать на этот путь всех, кто тебя окружает?

– Пойду сам и увлеку на этот путь всех, кто меня окружает.

– И по мере отпущенных тебе сил и возможностей ты будешь сметать все препятствия, которые встретишь на этом пути?

– Буду сметать любые препятствия.

– Свободен ли ты от всех обязательств, а если нет, порвешь ли ты с ними, коль скоро они войдут в противоречие с обетами, которые ты сейчас принес?

– Я свободен.

Председатель обернулся к шестерым в масках.

– Братья, вы слушали? – спросил он.

– Да, – одновременно ответили шестеро членов высшего круга.

– Сказал ли он правду?

– Да, – снова ответили они.

– Считаете ли вы, что его надо принять?

– Да, – в последний раз сказали они.

– Ты готов принести клятву? – спросил председатель у вступавшего.

– Готов, – отвечал Сен-Жюст.

Тогда председатель слово в слово повторил все три периода той клятвы, которую ранее повторял за ним Бийо, и всякий раз, когда председатель делал паузу, Сен-Жюст твердым и пронзительным голосом отзывался:

– Клянусь!

После клятвы рука невидимого брата отворила ту же дверь, и Сен-Жюст удалился тою же деревянной поступью автомата, как и вошел, не оставив позади, по-видимому, ни сомнений, ни сожалений.

Председатель выждал, покуда не затворилась дверь в крипту, а затем громким голосом позвал:

– Номер третий!

Драпировка в третий раз поднялась, и явился третий адепт.

Как мы уже сказали, это был человек лет сорока – сорока двух, багроволицый, с угреватой кожей, но, несмотря на эти вульгарные черточки, весь облик его был проникнут аристократизмом, к которому примешивался оттенок англомании, заметный с первого взгляда.

При всей элегантности его наряда в нем чувствовалась некоторая строгость, начинавшая уже входить в обиход во Франции и происхождением своим обязанная сношениям с Америкой, которые установились у нас незадолго до того.

Поступь его нельзя было назвать шаткой, но она не была ни твердой, как у Бийо, ни автоматически четкой, как у Сен-Жюста.

Однако в его поступи, как и во всех повадках, сквозила известная нерешительность, по-видимому свойственная его натуре.

– Приблизься, – обратился к нему председатель.

Кандидат повиновался.

– Каково твое имя среди профанов?

– Луи Филипп Жозеф, герцог Орлеанский.

– Каково твое имя среди избранных?

– Равенство.

– Где ты увидел свет?

– В парижской ложе Свободных людей.

– Сколько тебе лет?

– У меня более нет возраста.

И герцог подал масонский знак, свидетельствовавший, что он облечен достоинством розенкрейцера.

– Почему ты желаешь быть принятым среди нас?

– Потому что я всегда жил среди великих, а теперь наконец желаю жить среди простых людей; потому что всегда жил среди врагов, а теперь наконец желаю жить среди братьев.

– У тебя есть крестные?

– Есть, двое.

– Назови их нам.

– Один – отвращение, другой – ненависть.

– С каким желанием ты пойдешь по пути, который просишь нас открыть перед тобой?

– С желанием отомстить.

– Кому?

– Тому, кто от меня отрекся, той, что меня унизила.

– Чем ты пожертвуешь, чтобы достичь этой цели?

– Состоянием, и более того – жизнью, и более того – честью.

– Свободен ли ты от всех обязательств, а если нет, готов ли ты порвать с ними, коль скоро они войдут в противоречие с обетами, которые ты сейчас принес?

– Вчера я покончил со всеми своими обязательствами.

– Братья, вы слышали? – обратился председатель к людям в масках.

– Да.

– Вы знаете этого человека, предлагающего себя нам в соратники?

– Да.

– И коль скоро вы его знаете, считаете ли, что нужно принять его в наши ряды?

– Да, но пускай поклянется.

– Знаешь ли ты клятву, которую тебе надлежит теперь принести? – спросил принца председатель.

– Нет, но откройте ее мне, и какова бы она ни была, я поклянусь.

– Она ужасна, особенно для тебя.

– Не ужасней нанесенных мне оскорблений.

– Она столь ужасна, что, когда ты ее услышишь, мы разрешим тебе удалиться, если ты заподозришь, что придет день, когда ты не сумеешь блюсти ее во всей полноте.

– Читайте клятву.

Председатель устремил на вступавшего пронзительный взгляд; затем, словно желая постепенно подготовить его к произнесению кровавого обета, он изменил порядок пунктов и вместо первого начал со второго.

– Клянись, – сказал он, – чтить железо, яд и огонь как быстрые, надежные и необходимые средства к очищению мира истреблением всех тех, кто стремится принизить истину или вырвать ее из наших рук.

– Клянусь! – твердым голосом отозвался принц.

– Клянись разорвать земные узы, связующие тебя с отцом, матерью, братьями, сестрами, женой, родней, друзьями, любовницей, королями, благодетелями и со всеми людьми, кому бы ты ни обещал в прошлом своего доверия, послушания, благодарности или службы.

Председатель оглянулся на людей в масках, которые обменялись взглядами, и видно было, как сквозь прорези масок в их глазах засверкали молнии.

Потом, обращаясь к принцу, он произнес:

– Луи Филипп Жозеф, герцог Орлеанский, с этой минуты ты освобожден от присяги, принесенной отчизне и законам; но только не забудь: быстрее, чем грянет гром небесный, настигнет тебя повсюду, где бы ты ни спрятался, невидимый и неизбежный кинжал. А теперь живи во имя Отца, Сына и Святого Духа.

И председатель рукой указал принцу дверь в крипту, которая отворилась перед ним.

Герцог Орлеанский, словно человек, взваливший на себя непомерный груз, провел рукой по лбу и шумно вздохнул, силясь оторвать ноги от пола.

– О, теперь, – вскричал он, устремившись в крипту, – теперь-то я отомщу!