28.09.2012

ВСЕ, КОМУ повезло сначала оказаться приглашенными в состав нового президентского Совета по культуре и искусству, а затем еще и найти свое имя в списке выступающих, мечтали, конечно же, высказаться по полной. Однако заготовленные трактаты вошли в противоречие с регламентом. Лично я рада, что многое смогла сказать президенту, но читатель имеет право знать всё. Вот как это было на бумаге:

«Многоуважаемый господин президент, дорогие коллеги! В нашем отношении к культуре есть любопытный парадокс. Поскольку на протяжении многих лет постсоветского периода культура не была избалована особым государственным вниманием и финансировалась по пресловутому «остаточному принципу», в общественном сознании возникла обратная установка: все, что имеет отношение к культуре – или называет себя культурой, – безусловно, хорошо и полезно; пусть распускаются все цветы – в том числе цветы зла; художник имеет право на любое самовыражение, не зафиксированное в Уголовном кодексе, а отчасти – даже и зафиксированное… Культуру и без того обижают, следовательно – она неприкасаема, она прекрасна и бесспорна во всех своих проявлениях.

Однако сейчас, когда плотность обид, наносимых культуре, заметно сократилась, мне кажется, эту позицию стоит пересмотреть.

Понимаю, что для многих такая мысль прозвучит крамольно, но, на мой взгляд, культура – вещь прикладная. Культура – это средство, а не цель. Средство сделать человека лучше, а его жизнь – краше.

Когда я слышу о том, что наша главная задача – повысить доступность культуры, привести ее в каждый дом, в каждое село, построить в малых городах кинотеатры, я думаю: а какие фильмы будут крутить в этих кинотеатрах? «Обитель зла»? Что будет выставляться во вновь построенной галерее – «Духовная брань», вдохновленная небезызвестным «панк-молебном»? Чем украсится провинциальный город за большие бюджетные деньги – безголовыми человечками? Да упаси Боже от такой культуры. Не можем помочь, так не будем хотя бы развращать.

Прежде чем говорить о всеобщей доступности, о технологиях максимального распространения культуры, хорошо бы сначала определиться – ЧТО ИМЕННО мы хотим распространять. Уже есть примеры, когда культурные революции, спущенные сверху, не вызывали в людях ничего, кроме отторжения.

Законом о культуре, даже если таковой вскорости будет принят, подобные вопросы не решаются. Любой закон – это инструмент. Набор инструментов. Что мы собираемся строить при помощи этого набора – дом, виселицу? Надо решить заранее.

Можно завезти в каждую деревню по баяну, но нельзя заставить людей петь. Поют не от наличия баяна, а от душевной потребности. Можно отдать арендатору исторический особняк и сказать «восстанавливай!», но если этот арендатор, этот бизнесмен рос и воспитывался в 90-е, то реставрацией он займется лишь под угрозой серьезного наказания. Других мотиваций у него нет.

Эффективность культурной жизни определяется не только количеством премьер, выставок или наград на международных фестивалях. Но еще (и, может быть, в первую очередь) тем – стало ли в стране меньше брошенных детей. Снизился ли уровень насилия – в семьях, на улицах. Гаснут или, напротив, разгораются межэтнические конфликты.

Почему-то такое целеполагание считается для культуры низменным, мелким, неприличным. А снимать маргинальное кино, после которого людям жить не хочется, – занятие, достойное настоящего творца.

Врач «скорой помощи» приехал и НЕ вымогает деньги у больного старика – значит, все в порядке у нас с культурой. Человеку в голову не придет сесть пьяным за руль – вот это культура. Повысился престиж рабочих профессий – парень хочет пойти в токари, а не в мерчендайзеры… Гектары пахотной земли не глохнут под сорняками…

Вы скажете, что часть перечисленного регулируется Уголовным кодексом, а остальное – экономической целесообразностью. А я отвечу, что очень печально, если Уголовный кодекс заменяет обществу совесть и культуру, потому что настоящая культура всегда состоит в родстве с совестью.

Что же касается экономики, никогда для русского человека выгода, барыш не были основополагающими. Если заставить его жить исключительно по экономическим законам, он перестает быть русским, а зачастую – и вообще перестает быть человеком.

Не только экономика определяет атмосферу в стране. Атмосфера тоже способна благотворно влиять – в том числе, и на экономику.

Когда человек знает, кто он, на какой земле живет, к чему стремится его страна и от каких нравственных устоев она ни под чьим давлением не откажется, к какому общему делу он призван, – вот где-то здесь и возникает желание запеть.

При этом совершенно не надо заниматься примитивной лобовой пропагандой. Когда в столице обострилась проблема так называемой «лимиты», появился фильм «Москва слезам не верит». Заодно и «Оскара» получил… Когда квартирный вопрос стал людей портить, возникла комедия «По семейным обстоятельствам». И мы до сих пор смотрим, смеемся, умиляемся и на этих старых фильмах о главном лет десять еще протянем, судя по всему.

Никто не говорит о запретах. Запрет – унылая вещь, а культура требует творческого подхода, креатива, как теперь выражаются. Но очень важно, на мой взгляд, четко расставить нравственные приоритеты и поощрять, прежде всего, те культурные проекты, которые в эту ценностную систему вписываются.

Пока мы стыдливо соглашаемся: да-да, конечно, культура должна быть свободна от всякой идеологии, ее ой как используют в идеологических целях – только во вред стране. Постоянно слышны призывы к компромиссам, но компромисс – это топтание на нулевой точке. Нашим, вашим, шаг вперед, шаг назад. Хватит компромиссов.

Главным проводником культуры – а равно и бескультурья – в современном мире остаются средства массовой информации. Именно от нас, журналистов, во многом зависит формирование той самой АТМОСФЕРЫ в стране. Но журналистам нужна поддержка – общественных организаций, государственных органов. Вот пример: мы на свою газету вынуждены теперь ставить ценз 12+, 16+… и вполне законопослушно это делаем. Однако я включаю телевизор и вижу, как средь бела дня по экрану ползут строчки: «Мужчина познакомится с юношей для серьезных отношений». Никуда не делись реалити-шоу, от мерзоты которых здорового человека выворачивает наизнанку. Получается, все эти возрастные ограничения – просто фиговый листок, чтобы отдельные СМИ могли и дальше зарабатывать на развращении нации?

В наших силах – сформировать мнение в профессиональном сообществе: что новости могут быть не только плохими; что события в стране не исчерпываются криминальной хроникой, а отечественная культура – тремя десятками так называемых медийных лиц. Кто-то должен назвать всё своими именами. В конце концов, это и есть главная задача пишущих людей. Предлагаю начать. Спасибо.»

27.06.2013

ДЛЯ ЧЕГО вообще нужно государство? На мой взгляд, чтобы создавать человеку все условия быть хорошим.

А поскольку, чтобы стать хорошим, большинство из нас должно пройти определенный путь – совершить неизбежные ошибки, пометаться, посомневаться, следовательно, задача государства – обеспечить каждому гражданину возможность личного совершенствования.

Задача не только богоугодная, но и вполне прагматическая: процент хороших – порядочных, добрых, смелых, трудолюбивых, хоть сколько-нибудь целомудренных – людей в стране является значимым фактором национальной безопасности. Едва ли не основополагающим. Взорвать пресловутый «Дом-2» надо не потому, что мы ханжи, а ради того, чтобы через десять лет Россия еще существовала, чтобы ее не вынесли окончательно в карманах, не прокурили на диванах люди, воспитанные в атмосфере оголтелого цинизма.

Отношения государства и культуры я бы рассматривала в этом ракурсе. Само по себе слово «культура» не кажется мне окрашенным в сугубо позитивные тона. Именно потому, что возглавляю одноименную газету. И с первых дней на посту главреда понимала, что делать издание, посвященное исключительно премьерам, выставкам, концертам, – значит уйти от настоящей культуры, которая узнается по плодам. Плоды эти – чистота лесов и водоемов. Обихоженная земля. Физиологическое – буквально до тошноты – отторжение воровства. Здоровая способность не гоняться за чужими образцами с высунутым от восторга языком. Дети, стесняющиеся матерных слов, утренние улыбки соседей в лифте, собаки на поводках…

Настоящая культура как раз и есть инструмент, чтобы сделать человека лучше. И она всегда состоит в родстве с совестью. А премьеры, выставки, концерты, новые книги и фильмы – не всегда. По нынешним временам – увы, чрезвычайно редко.

После письма деятелей культуры в защиту «пусек» я вообще серьезно задумалась о том, что нашей стране необходим новый культурный призыв. «Медийные лица» способны только щекотать публику в разных местах. Они дискредитировали себя. На культуру тоже следовало бы распространить заповедь Гиппократа: не навреди. Не можешь сделать человека лучше – так не смей же его развращать.

Все это надо учитывать, когда речь заходит про грядущий в 2014-м Год культуры. Пришло время государству задавать стандарты и поощрять образцы. Возникла уникальная возможность назвать черное – черным, а белое – белым на сколь угодно высоком уровне. Как и произошло недавно с фильмом-триумфатором «Легенда № 17». Но не единой «Легендой…» жива страна. Легенд у нас немало.

Год какой культуры мы собираемся проводить? Вот вопрос номер один. Прочее – детали.

Официальный запрет на идеологию привел к тому, что государство десятилетиями стеснялось вмешиваться в культуру. Держало себя с неподобающей стыдливостью. При этом антироссийская пропаганда и агитация ведутся у нас нагло, уверенно, бесперебойно, во многом – средствами культуры и при активном участии деятелей этой самой «культуры». Ну и журналистов, разумеется.

На мой взгляд, параллельно с разработкой стратегии развития национальной культуры необходимо сформировать госзаказ на средства массовой информации, озабоченные не одним лишь получением прибыли. Чем соревноваться в цинизме: «Давайте организуем прокремлевское СМИ, потому что патриотизм нынче в тренде и за него бабки платят!», вспомните о провинциальных изданиях, во многом формирующих атмосферу в стране. Да, они не всегда блещут высоким профессионализмом. Но профессионализм при благоприятных условиях нарабатывается, – это подлость в порядочность переконвертировать нельзя.

Именно СМИ могут осуществить тот самый новый культурный призыв – дав подняться человеку из глубинки. Именно в провинции можно хотя бы попытаться поколебать пошлую и безнадежную «звездную» систему, которую мы, журналисты, сами и насадили.

Если благодаря высокому давлению какой-нибудь губернатор выделит грант местному литжурналу, если хоть одна областная или городская газета, получив финансовую подушку, не начнет в отчаянии «желтеть», Год культуры пройдет не зря. А мы готовы коллег по всей России поддержать. Ибо какой же Год без «Культуры»?

25.09.2013

ЧЕРЕЗ несколько дней Совет по культуре и искусству при президенте РФ соберется под председательством Владимира Путина. И на виду у телекамер, то есть перед лицом всего народонаселения, озаботится вопросом «культурной политики как главного инструмента укрепления единства России».

Пикантность ситуации… (В ранней постсоветской журналистике этот оборот был в большой чести. Например: «Пикантность ситуации в том, что надои по области снизились».) Так вот, пикантность ситуации заключается еще и в том, что 2014-й, как известно, объявлен Годом культуры. И если 2 октября в Кремле мы не найдем принципиально новых, глаголожгущих формулировок, год этот просвистит количеством мероприятий за отчетный период. Узкий круг граждан выбросит в атмосферу тонны слов точечно о культуре – в ее профессиональном либо отраслевом понимании. А народ просто ничего не заметит. Год культур-мультур, говорите? Не знаю, не слышал, мимо, мимо.

Среди 58 членов Совета по культуре с десяток златоустов найдется. Но ведь дело не в том, чтобы сказать красиво и правильно. Сверхзадача – выразиться так, чтобы тебя услышали. Чтобы государственная машина, изумленно заскрипев, развернулась в нашу сторону.

Начинать, на мой взгляд, надо с целеполагания. Любое действие совершается энергичнее и завершается плодотворнее, если мы знаем, ЗАЧЕМ делаем.

Почему государство должно поддерживать культуру? Потому лишь, что высоколобые эксперты трендят: «так надо», «полагается», «прилично»? Или по той причине, что в культурной сфере заняты 798 000 россиян, и без помощи государства многие из них протянут ноги?

Первая мотивация настолько необязательна, что ее и обсуждать не стоит. Вторая – превращает культуру в досадное обременение, чемодан без ручки, а это не только стратегически бесперспективно, но и крайне унизительно по отношению к людям, среди которых, действительно, хватает и умниц, и подвижников.

Так чем же заинтересовать государство? Думаю, очевидной выгодой, заложенной в поддержке культуры.

Не той выгодой, что, мол, из нынешних детишек, поющих в хоре, вырастают завтрашние театральные зрители и посетители музеев. Вот радость… Особенно если в театре сплошь Богомолов с Серебренниковым, тоже мне достойная миссия – растить для них публику… Не на билетопокупателей упование Отечества. «Не мелочись, Наденька!», поднимайте планочку повыше.

Вопрос надо ставить так: государство заинтересовано в дальнейшем существовании страны и народа? Если да – культурный профит распознается на раз.

Государству выгодно, чтобы граждане знали историю России и гордились ею, потому что боеспособность страны во многом зависит от морального духа военнослужащих.

Государству выгодно, чтобы большинство населения принадлежало к традиционным для России религиозным конфессиям или, по меньшей мере, воспитывалось в уважении к ним. Ибо понятия греха и стыда, – крепкое подспорье в борьбе с коррупцией. А также наилучшая профилактика этой болезни.

Государству выгодно, чтобы абсолютное большинство граждан знало великую русскую и лучшую советскую литературу, поскольку отсюда вырастает трудная, уже не отпускающая любовь к земле. И здесь же гибнет в зародыше «пупизм» – крайняя, звериная, хапужная форма эгоизма.

Государству выгодно, чтобы по всей стране восстанавливалась система домов культуры, потому как на преодоление массового алкоголизма, молодежной наркомании и вымирания села придется бросить бюджет в сотни раз больший.

Государству выгодны фильмы уровня «Легенды № 17», потому что такие ленты превращают толпу в народ. То есть – укрепляют искомое единство.

Государству выгодно, чтобы любой российский ребенок – бесплатно или за вменяемую мзду – мог заниматься творчеством. Содержать музыкальные и художественные школы дешевле, нежели тюрьмы и колонии.

Государству выгодны спортплощадки во дворах и спортивные секции в школах – ибо и в армии, и в милиции (уж позвольте по-старому), и на производстве, и на земле нужны люди здоровые.

Только не говорите, что стадионы – это не культура. Самая что ни на есть – бытовая, повседневная, основополагающая. Так же как информационный фон, в котором существует 99 процентов российского населения. Культура для них – то, что вылезает из «ящика». В меньшей степени – из печатных СМИ. О какой культурной политике можно говорить, пока в стране не появится политика информационная?

Культура – это вам не просто спектакли и выставки. Культура – фактор национальной безопасности, условие дальнейшего присутствия России на карте мира. Без культуры не выравняется демография, будут падать криворуко свинченные ракеты, уступаться пришлым исконно русские территории… Без той культуры – вот важная оговорка, – которая делает нас лучше. Выстраивает ориентиры, порождает смыслы, работает над человеческим материалом. Бессмысленно и даже опасно затевать любые реформы (раньше их называли «модернизацией») на гнилом материале.

Прочими составляющими безразмерной культурной сферы государство грузить не стоит. «Не может царь думать о кажном, царь должен думать о важном!»

Культура – дело межведомственное. Точнее, надведомственное. Культура – это вопрос ценностей. Она должна внушить, внедрить в мозг новому поколению, что честный труд престижен, а воровать – занятие отстойное. Она может и обязана донести до людей среднего и старшего возраста (их в стране, между прочим, без малого 50 процентов, и это основная масса избирателей): «Граждане, вы верили в правильные вещи. Простите, что двадцать с лишним лет ваши ценности валялись на помойке».

…Те, кому в Кремле удастся взять слово, будут апеллировать к человеку, 19 сентября произнесшему историческую речь на заседании клуба «Валдай». По моим подсчетам, в докладе Путина 9 раз употребляются слова «идеология», «идеологический». Более того, обществу предложен новый термин: «идеология развития». И даже так: «идеология национального развития».

Однокоренные идеологии «идея», «идейно» – 12 раз.

Плюс еще одно понятие, начинающееся с «ид», – «идентичность». Из уст президента прозвучало 16 раз.

Многие из тех, кто доклад слышал или читал, ждут с замиранием: неужели эти сентябрьские иды станут поворотным моментом нашей жизни?

А я вот нахально думаю: нельзя ли приспособить обнадеживающую цифирь – 9, 12, 16 – к ревизии 13-й статьи Конституции РФ? Той самой, которая начинается с запрета идеологии. Если не совсем отменить, так хотя бы отредактировать. Ведь редактура – это бог смыслов.

«Никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной» – попытались внушить нам двадцать лет назад (юбилей ельцинской Конституции грядет в декабре). С тем же успехом можно заявить: «Никакое яблоко не может быть спелым или синим». Синие яблоки – действительно, плод неаппетитных фантазий. Но от спелых-то почему надо добровольно отказываться?

Обязательная идеология внедряется при помощи кнута. Государственная вполне способна удержаться путем дифференцированной раздачи пряников. Тебе – три, тебе – один, а ты вообще пойди потукай сладости по карманам частных инвесторов. Поскольку от твоего творческого самовыражения государству никакой выгоды. Не станет твой фильм, роман, перформанс «инструментом укрепления единства России».

Понятно, что прежде чем менять несчастливую статью, надо договориться по набору идей, претендующих на государственный статус. Путин не сказал, какая именно идеология нам нужна. Зато уточнил, какая, по его мнению, не годится. Бывшая, советская. Еще более бывшая, дореволюционная. Наконец, ультралиберальная – то есть, прямо скажем, антисоветская и антироссийская. Трудно не согласиться: нельзя жить чистой ностальгией и уж точно нельзя – сплошной ненавистью.

Ok, от такого противного есть куда плясать.

Хочется верить, что «не советская, не монархическая» означает гораздо больше, нежели «ни вашим, ни нашим». Речь идет о неделимости истории – столь же священной, как нерушимость границ. В конце концов, и в старой, и в советской России человеческие представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, принципиально не разнились.

Кстати, на Валдае Путин фактически объявил о завершении постсоветской эпохи. Действительно, очень скучно жить «после». После науки, после промышленности, после сельского хозяйства, после хороших фильмов и душевных песен… Гораздо интереснее – в подготовке и предвкушении.

Если уж мы открываем новую эпоху, давайте критическим глазом взглянем на 13-ю статью, а?

Пикантность, я бы даже сказала – интимная потаенность – данной статьи заключается в том, что ни года, ни дня, ни часа за минувшие двадцать лет мы не жили без идеологии. Объявлять ее государственной и обязательной не требовалось – она и без того проникла в каждую щель, не миновала ни старого, ни малого. «Как жаль, – посетовал на днях на заседании Совета по культуре один из приглашенных экспертов, – что современная молодежь практически не реагирует на цитаты, которыми аукались мы. Скажешь: «Тьма, пришедшая со Средиземного моря…», а отклика нет».

Жаль, конечно, жаль. Но вот что интересно – ни от кого из благополучных, «рукопожатных» экспертов вы не услышите: «Как жаль, что наши дети не читают Шмелева. Все осталось, словно при советской власти. Имя Горкина для них по-прежнему звук пустой…» Такие «пичальки» в экспертной среде не приняты. Это ли не результат промывки мозгов за период с 1993 года?

Установка: «Купи в кредит новый телевизор, пока мы воруем по-крупному» – выдохлась, ее не могло хватить надолго. Тезис: «Все традиционно русское – трэш» – вызывает активную неприязнь общества. Неприязнь, которая будет изливаться в более и более радикальных формах. Давно известно: в стране, где нет идеологии, побеждает национал-шовинизм.

Вера, совесть, социальная справедливость. Поощрение творчества, престиж труда, настоящих знаний и высокого профессионализма. Навык думать не только о себе, любовь к детям и старикам, к земле и родному слову. Готовность дать отпор всему, что для России вредоносно, для личности – разлагающе. Уважение к силе, за которой – правда. Чем не камни в фундамент идеологии национального развития?

Пусть культура займется закладкой этого фундамента. Та культура, о которой единственно и стоит говорить на государственном уровне.

22.01.2014

ГОД КУЛЬТУРЫ, который, будучи всего лишь объявленным, немедленно стал предметом лобовых столкновений – от дискуссий до потасовок включительно, наконец начался. Более того, один месяц из двенадцати, считай, позади. И прошел он – январь – пугающе тихо. Гладко. Благопристойно. Про вышеупомянутый год уже не спорят. Из-за него не ссорятся. О старте его отчитываются спокойными информашками: состоялся концерт, организована выставка, план мероприятий утвержден, губернатор на открытии подчеркнул…

Год культуры – то, что вы и думали. Год культуры – то, чего мы боялись. Культура отдельно, реальная жизнь отдельно. Для продвинутых (и притом везучих) – сольник Мацуева. Для абсолютного большинства – «Елки 3», тошнотворный басковско-киркоровский угар новогоднего ТВ, и в противофазе веселью – информационный поток: петарда в руках пятилетней девочки, граната, брошенная пьяным водителем в сотрудников ДПС… Плюс – простые русские слова, которые произнес по всем этим поводам простой русский народ.

Лично у меня в Год культуры есть одно упование. Связано оно с перечнем президентских поручений по итогам заседания Совета по культуре. Точнее, с пунктом первым этого перечня: «Администрации Президента Российской Федерации совместно с Советом при Президенте Российской Федерации по культуре и искусству обеспечить разработку проекта Основ государственной культурной политики. Срок – 1 апреля 2014 года. Ответственный: Иванов С. Б.»

Тут сразу три знаковых слова. Политика – то есть сознательная, продуманная, выстроенная программа действий. Государственная – значит, культура возвращается в оборот стратегически важных факторов, может быть, даже факторов национальной безопасности. Ну и, конечно, Иванов – слишком значимая фигура, чтобы забивать ему голову расписанием выставок-концертов. И даже зарплатами библиотекарей либо протекающими крышами музыкальных школ.

Три обнадеживающих маркера сигнализируют: культура перестает быть синонимом искусства. Более того: а вдруг (первое апреля – никому не верю, но помечтать-то можно) в грядущих Основах – в преамбуле, скажем – найдется место целям и смыслам? Ведь пригодных для смыслообразования и целеполагания документов у современной России мало. Буквально негде зафиксировать, ради чего мы живем – не каждый в отдельности, но все вместе. Так давайте пропишем это в Основах культурной политики, а? Можно без пафосных слов про имперские амбиции либо возрождение могучей державы. Например, так: главной целью государства российского является здоровье его граждан. Физическое и психическое. На это в ближайшие годы будут брошены основные силы и средства.

Здоровье, понятно, определяется не оборотом больничных койкомест, а увеличением продолжительности жизни, повышением рождаемости, динамикой снижения ССЗ, просветлением криминального фона – как без этого? Будь здоров сам, заботься о здоровье близких и пойми, что самочувствие соседа, а равно соседских детей касается тебя напрямую. Ибо, если будет нас много – крепких, сильных, долго живущих, то и возрождение Отечества не за горами.

Не причини зла, не навреди, не вгоняй в стресс. Мы не конкуренты в борьбе за выживание, мы – члены единой команды под названием «Россия». Не садись пьяным за руль, не торгуй поддельными лекарствами, не бросай человека без помощи, не загрязняй землю, воздух и воду. Торгуешь, бросаешь, свинячишь? Пеняй на себя. Ты на целую страну наплевал. Ты коллективному будущему враг. И нет у тебя отныне в этой самой стране никаких перспектив.

В такую сетку координат культура вписывается самым естественным образом. Что, если не культура, отвечает за благоприятный эмоциональный фон – принципиальнейшее условие психического здоровья нации? Кому как не культуре заниматься единением общества, воспитанием личности, поисками героя? Песни, от которых легче на душе, фильмы, после которых жить хочется, – когда это бывало с нами в последний раз, не напомните? Случайно, что ли, президент наигрывает а целый зал физиков подтягивает «Московских окон негасимый свет», творение Хренникова и Матусовского 1956 года выпуска?..

Где сегодня массовая – в лучшем смысле слова – культура, равно удовлетворявшая и дворника, и академика? Нет ее. Редкие проблески живого, человечного таланта глохнут между крайностями. С одной стороны – тотальная обыдляюще-отупляющая жвачка, с другой – культура нишевая, тусовочная, незначительная по востребованности и охвату, однако весьма громогласная. Искусство кукиша в кармане. «Фи» государству – за государственный же счет.

Цель культуры должна находиться за пределами культуры. Пусть государство четко объявит эту цель. И тогда многие ныне зудящие вопросы снимутся сами собой.

Мы перестанем биться головой об отечественное ТВ, не в силах совладать с «особенностями экономики данной отрасли». Поскольку экономика отдельно взятой индустрии не может противоречить интересам страны в целом.

Мы прекратим тревожно перешептываться: а как воспримут Основы культурной политики сами деятели культуры, не вспыхнут ли бунты?.. У государства нет никаких специальных обязательств перед культурной сферой. У него есть ответственность за благополучие граждан, воспроизводство населения и сохранение России на геополитической карте мира. Ответственность эту делит с государством любой гражданин. Если ты социализирован, значит, встроен в систему общих ценностей. Встроены в нее и деятели культуры – прежде всего, претендующие на бюджетное финансирование. Надо выполнить заказ на героя, образец для подражания – вперед. Примени талант, мастерство, владение новаторскими технологиями. Как ученые (в большинстве своем опять-таки тонкие, ранимые индивидуалисты) берутся за оборонзаказ. Есть такие профессии – Родине помогать.

Культура неотделима от образования, медицины, экологии, спорта, управления. Красота нынешней новогодней Москвы – торжество культуры. Высыпанный кучами реагент на тротуарах – полное отсутствие оной. Фанатичная борьба с курением в спивающейся стране – имитация культуры. Причем опасная имитация: человеку с гангреной руки маникюр не делают. И не надо говорить, что тут как раз и проявляется высшая забота о частном здоровье. Табак – на мой вкус, вещь отвратительная, но все же менее вредная, чем хаос, фальшь и отсутствие логики. На махорке страну спасли и восстановили. Притворством никого не победишь и ничего не построишь.

Так или иначе, 2014-й, культурный, – не время для показного благолепия. Заполним его страстными поисками смыслов. Чтобы не было потом мучительно больно за бесцельно прожитый год.

13.02.2014

В ОБЫЧНОЕ время культура и спорт, спорт и культура – это всего лишь две конкурирующие позиции в новостях. Непосредственно перед финальным «и о погоде». Однако у нас на дворе время не обычное. С одной стороны – объявленный и, хоть вяло, но стартовавший в России Год культуры. С другой – старты гораздо более зажигательные, олимпийские.

Скрывать не буду – зависть берет. Нет в культуре праздников, подобных Олимпиаде. Не существует культурных событий, о которых бы волновалась по-доброму вся страна (ну и злопыхательски вибрировал десяток отщепенцев). Отщепенцы, кстати, произрастают преимущественно на культурной делянке, от чего досадно вдвойне… Когда в последний раз представителям культуры заглядывали в рот, ловя каждое слово? А вот у Дмитрия Губерниева уже деспотически оттопырилась нижняя губа – он похож на знатного патриция, вещающего перед гражданами Рима. Потому что уверен: его слушают. С утра до ночи.

За четыре дня до открытия Олимпиады Владимир Путин провел во Пскове совещание по развитию отечественного театра. Тогда же главе государства показали Псковский драматический – тот, что имени Пушкина. Вернее, здание после реконструкции. К первой премьере на обновленной сцене – «Графу Нулину» – внимание высокого гостя привлекать не стали и правильно сделали. Довольно общедоступного тизера в Сети, где взасос целующиеся старшеклассницы стягивают друг с друга школьные фартучки. И это вам не вынужденно-толерантное «Нас не догонят», но искренний порыв режиссерской души.

Не знаю, можно ли ставить перед российским театром какие-то особые задачи. На мой взгляд, их надо ставить перед культурой вообще. Странно, когда окна, двери и крыша проектируются в автономном режиме – что за дом получится, как в нем жить? Кинематограф, театр, музейное дело требуют индивидуального инструментария, но цели их разниться не должны. Более того – именно нынешнее состояние сценического искусства свидетельствует о вреде самостийности. Перестав – в силу объективной конкуренции – быть «храмом», «кафедрой», «властителем дум», театр, будто асоциальный тип, пустился во все тяжкие. Расти и меняться вместе с обществом он не хочет. Застрял в прыщавом ерническом пубертате. «Пошлость – это когда всерьез», – заявляет скандально известный режиссер Богомолов. Вообразите такую фразу в устах Волосожар и Транысова, Вилухиной, Мишина, Мозер, Билялетдинова… Ладно фразу – им не до болтовни, попробуйте примерить на них подобное отношение к делу.

Театр высоких достижений закончился. Остался столичный междусобойчик, заразой расползающийся по русской провинции. Спортсмены говорят: «Мы знаем, как болеет наш русский зритель, спасибо ему!» Режиссеры: «Я хочу раскрепостить этот зажатый город». Кто вкалывает серьезно, тот нуждается в поддержке и любви. Кого от серьеза тошнит червяками, тому хватит и заезжих критиков. Прибудут три человека на два дня, одобрят: «Молодец, старик, не скурвился, так ее – провинцию!» Чем не смысл существования?

За последние годы театр слишком увлекся материальной базой, забыв о том, что имеет дело с душой, а не с кирпичами. Свет, звук, склады, цеха, мастерские… Оркестровая яма опускается, поднимается… Вложения миллиардные. А зритель-то будет ходить? Ведь театр – это больше, чем стены. Как семья – не просто общая жилплощадь.

Материальная красота Сочи сразу начала наполняться человеческой красотой. Красотой телесного и морального подвига. Отсюда и возникает белая, как горнолыжные склоны, зависть. Спорт принял на себя миссию, которую, вообще-то, должна нести культура. Он делает нас лучше. Причем без усилий с нашей стороны – достаточно залечь на диван перед телевизором.

В культуре (не только в российской) давно принято абсолютизировать творцов – вместо того, чтобы абсолютизировать творение. Книги, музыка, фильмы отступают. Выпячиваются слабости, грехи, пороки. Мы слишком много знаем: кто гей, кто алкоголик, кто «болотный» активист. Кого вчера сняли с рейса, почему эта пара развелась, в какой пробирке зачинали наследника… О личных обстоятельствах спортсменов публике известен самый минимум. Нас интересуют их результаты. Более того, лишние – действительно лишние – сведения, как в случае с Плющенко, нивелируются, стираются из памяти, когда «патриарх Женя» порхает по льду огоньком свечи – чуть уставшим, но по-прежнему негасимым…

Про звезду спорта нельзя спросить: а кто это, собственно? Что он такого сделал? Зачем вам, балбесам, его автограф?! В спорте сначала входят медали, титулы, звания, голы, очки, секунды, и следом – человек. В нынешнем искусстве сначала въезжает товарный вагон фанаберии, за ним – цистерна желчи, дальше – платформа, груженная интригами и склоками, а сзади громыхает жестянка сомнительных достижений: песенки под фанерочку, чернушное кинцо, стебные стишата…

В спорте нельзя продавать пустоту сколько-нибудь долго. Нельзя сказать: «У меня свой взгляд на фигурное катание! В моих «фонариках» и «змейках» больше смысла, чем в четверном тулупе Плющенко. Я так вижу!».

По блату стать Липницкой – исключено. Прибегнуть к протекции, чтобы выставиться на соревнованиях по слоупстайлу и приземлиться у подножия трамплина в качестве мешка с костями? Нет желающих. Согласитесь, даже интриги в большом спорте, как правило, – высокого полета. Борьба хорошего с лучшим.

Тлетворный дух равноправия, фамильярного панибратства между теми, кто на экране, и теми, кто на диване, спорту не грозит. Спорт – а не культура – отвечает теперь за чудо, за разинутые рты: «Как они это делают? Я бы так не смог!» Пузанок чуть за сорок невольно сравнивает себя с Шипулиным и Демченко. Пятнадцатилетний гаджетоман, тренирующий разве что мелкую моторику, видит, как поднимается президент страны, приветствуя его ровесницу. Вот вам и воспитательный эффект, которого бесплодно ожидают от культуры.

Ну и, в конце концов, спорт – это мир, где мужчины остаются мужчинами, тогда как искусство – рассадник всевозможных инверсий. Зависть, зависть, снежная зависть!..

Я вот думаю: хорошо, что на сей раз Бог послал нам именно зимнюю Олимпиаду. Зима – время, когда Россия вспоминает о том, что она – Россия. Нам маловато испытывать только самих себя, надо противостоять еще и природным условиям: лед, снег, холод… Русские – исторически народ двойного преодоления. Зимние виды спорта в деле сохранения национальной идентичности трудно переоценить. Ради этого можно пойти на компромисс с МОКом, урезав в сценарии открытия период Великой Отечественной войны. Патриотизм россиян нуждается в свежей подпитке. А с отношением к священной войне у нас и так глобально порядок. Вон как «Дождю» за опрос – не стоило ли сдать Ленинград немцам во избежание блокады, – наподдали всем миром. До сих пор кувыркается.

И еще одно. Репортажи из Сочи – это бесконечная галерея счастливых лиц. Сияющих от уха до уха, залитых светлыми слезами… Так могут радоваться только люди, исполняющие свое дело честно, на пределе возможностей. Одно лицо, которое мы привыкли видеть сосредоточенным, в Сочи тоже светилось от счастья. Пусть оно будет таким и на церемонии закрытия. Дай Бог, чтобы ничто не испортило праздник – заслуженный страной, заслуженный Путиным. А культура… Культура подтянется. После такой Олимпиады придется.

13.05.2014

ЕСТЬ ЛИ на свете зверь страшнее бородатой женщины? Вот вопрос, активно обсуждаемый российскими журналистами, депутатами и представителями шоу-бизнеса. Так называемые звезды, чья сексориентация неведома только дальневосточным леопардам, пиарятся, проклиная Кончиту Вурст. Музыкальные критики выражают ей «фи» протяжным фальцетом. Серьезные люди обеспокоены, не развратит ли пример Томаса-Кончиты нашу молодежь – вдруг желание сочетать юбку с бородой передается, как ветрянка?.. За последние годы большинство из нас обучилось бойко тарахтеть про новые вызовы, однако не способно разглядеть упомянутый вызов, даже если его подадут нам на вертеле. Начиная с 18 марта, время на территории России летит в темпе сюиты Георгия Свиридова. Бессмысленно плестись за ним с идейным багажом трехмесячной, а то и прошлогодней свежести. Завывания про «пятую колонну» и шарахания от гей-пропаганды выглядят сегодня, как сапоги на меху, забытые в прихожей и случайно обнаруженные на пике летнего зноя. «Пятая колонна» уже признала себя пятым колесом; тот, кто мнил других отстоем, оказалось – сам отстой; либералы добровольно зафиксировали кончину либерализма – даже не пришлось вызывать санитаров из консервативно-патриотического лагеря. Ряд представителей новомодного «креативного класса» и старой творческой интеллигенции публично покончили с собой – подписав определенные воззвания или поучаствовав в некоторых шествиях. Списки самоубийц известны, общественное мнение на их счет сформировалось, так предоставьте мертвым хоронить своих мертвецов и не нагнетайте вымышленный саспенс там, где он основательно подослаб.

То же самое можно сказать про геев. Защитили детей законом – и слава Богу. Много чести – каждый отдельно взятый экземпляр гонять народной дубиной.

Тем более, что есть в жизни вещи, не менее опасные, чем эпатаж. Это фальшь и дурновкусие. И то, и другое было проявлено в полной мере во время рекламной кампании «Евровидения» на канале «Россия». Побывав на заключительном – предфинальном – «Прямом эфире» с Борисом Корчевниковым, могу констатировать: за кулисами отечественного ТВ культивируется особая порода людей. Профессиональные махатели флагами, узкие специалисты по держанию растяжек, безбашенные горлопаны «Россия, вперед!»… Энтузиазм в студии взбивался с такой пеной, настолько через край, будто бы вернулась в родную гавань Аляска… Публика охрипла, выкрикивая лозунги, гости истерили и били себя в грудь (часть приглашенных стыдливо опускала глаза, когда остальные метили плевками в Кончиту Вурст). Псевдопатриотический угар струился в жаре софитов, вызывая нормальный угарный эффект – то есть дурноту.

Говорят, так было и в минувшие годы. Но, видимо, тогда это не бросалось в глаза. Вообще на фоне отсутствия реальных побед всякое искусственное вживление патриотических чипов воспринимается равнодушно. Но сегодня ситуация принципиально иная! Олимпиада и Крым (по степени значимости, конечно, Крым и Олимпиада) подарили людям веру: слова переходят в дело. Мы можем. Нас много, и мы – одно целое. Появились реальные современные герои – наконец-то! Появились поводы плакать от гордости. Махать флагами – без указки редакторов. Ликовать до хрипоты – по собственному желанию. Народ вспомнил вкус настоящего патриотизма, и кормить его синтетикой, взошедшей на гидропонике, теперь попросту оскорбительно.

Истинное чувство отличается от поддельного градацией, амплитудой, нюансами. Нельзя прославлять никому (кроме рекламодателей) не нужное «Евровидение» на уровне крымского воссоединения. Не надо захлебываться «Россиейвперед» по никчемным поводам. Парад Победы в Москве, в Севастополе – да. Финалы-полуфиналы «Евровидения» – нет. Помните, как опростоволосился пацан, кричавший забавы ради: «Волки, волки!»?

Бестактно это исступленное веселье, когда рядом – практически у соседа за стеной – стреляют, режут, жгут людей живьем. О чем тот же канал «Россия» рассказывает, не пряча боли, каждый день.

Опасно давить публике кулаком на диафрагму, пытаясь выжать еще немного восторга. В какой-то момент драгоценная вера – которой так давно не было, на которой можно страну поднимать, развивать, украшать – вновь исчезнет. Народ не дурак, туфту раскусывает на раз.

Хуже отсутствия патриотизма – только псевдопатриотические шабаши на пустом месте. Это и есть новый вызов. Не «пятая колонна», не бородатые женщины – нам угрожает фальшь, когда-то разъевшая изнутри Советский Союз. Но СССР все-таки скатывался от искренности к притворству несколько десятилетий. А нынче что – в бездну на рекордной скорости?

Господи, сколько языков сломано о песенный конкурс, никогда не имевший влияния и не претендующий обзавестись таковым в перспективе… А про главное – ни полслова. Пытаясь собрать страну в кулак (в бархатной, впрочем, перчатке), прикидывая, где требуется срочно наверстывать, какие дыры зияют в промышленности, технологиях, обеспечении продовольствием, мы натолкнулись на чудовищный дефицит в культурной сфере.

Не хватает фильмов – таких, чтобы ходили миллионы, смотрели с открытыми ртами, роняя недожеванный попкорн, а потом обсуждали – на кухнях, на работе, в соцсетях.

Давний, хронический недород шуток, которые повторяла бы вся страна – не затыкая уши детям и не поражаясь тупости ржущего зрительного зала.

Острая недостача песен – душевных, добрых, мощных, целебных. От которых жить хочется. Ведь не имеет ни малейшего значения, что мы поем по-английски. Единственно важно – что мы будем петь на родном языке. Правда, по мнению выдающегося композитора и продюсера земли русской Филиппа Киркорова, English – «это единственная возможность общаться на международном уровне». Но господин Киркоров отстал от жизни лет эдак на двадцать. На международном уровне главное – невербальные аргументы.

Не имеет никакого значения, что мы исполняем на «Евровидении» или на каком-нибудь там «Баксослышании». Важно – что будут петь сестры Толмачевы, а также их сверстники и сверстницы у себя дома. За последнюю четверть века в России не родилось практически ни одной песни, которая бы ушла в народ. Нам не с чем встретить 1 Мая, кроме как «Утро красит нежным светом…». Шедевр братьев Покрасс и Лебедева-Кумача – на все времена, но нельзя же до бесконечности подъедаться на советском наследии. Наши песни носим в сердце с колыбели – вопросов нет, однако хорошо бы положить в колыбель грядущим поколениям и пару свежих аккордов.

России необходимо собственное песенное состязание. Только проводиться оно должно с умом. Не ради шоу – ради результата. Первый всесоюзный конкурс артистов эстрады в 1939 году затевался не для того, чтобы пиарить сидящего в жюри Утесова, а (как выяснилось) чтобы вывести на большую сцену Клавдию Шульженко. Конкурс нужен сразу и авторский, и исполнительский – так могут сложиться долгоиграющие творческие союзы: композитор, поэт, певец. Как говорил тот же Утесов, оценивая молодых артистов: этот – на год, этот – на три, а этот – навсегда. Займемся теми, у кого потенциал «навсегда», хватит однодневок.

А пока скажем честно: что мы можем противопоставить Кончите Вурст? Блестящий вокал, драматический талант, яркий темперамент, запоминающиеся хиты? Ах, только традиционную ориентацию?

Маловато.

04.06.2014

ГРАЖДАНЕ, изолируйте детей, мы снова будем говорить о прекрасном. Хотите ли вы в кои-то веки собраться в театр, притулить бренное тело согласно купленному билету и услышать со сцены следующий текст:

Бомж. Это наше место, валите нах отсюда!

Продавщица. Так, а ну иди нахер гнидадер, иначе я тя ща падла урою тут сама.

Бомж. Рот закрой сука…

И так далее, и тому подобное. (Пунктуация авторская. Видимо, для подонков общества запятые – непозволительная роскошь.)

Хотите? Нет? И не услышите. На заседании нового экспертного совета по драматургии (сформированного Минкультом после скандала с советом предыдущим) от выше цитируемого произведения удалось отбиться. Не сразу, правда. С криками и посулами публичных разоблачений. Однако по итогам полмиллиона бюджетных рублей сохранены в государственном кармане – для дальнейших культурных растрат.

Каждый член нового совета одолел 3 8 присланных на конкурс пьес. Одобрение получили 16. Из них с десяток – вне зависимости от жанра и художественного уровня – не вызывают возражений у психически здоровых людей. На пути прочего можно было ложиться, как Ельцин в своих фантазиях ложился на рельсы, – толку ноль. Общее голосование плюс умелое лоббирование дезавуировали отдельно взятый частный протест.

Итак, любители искусства, будьте бдительны. Театр – по-прежнему сфера повышенной опасности. Например, государство выделило 400 000 рублей, чтобы на ваших глазах медработники избивали пациентов:

Сестра: Что ж ты творишь, зараза такая (бьет его по плечу, по голове ладонью, он съеживается). Я тут не буду, б…, с тобой с одним нянчиться (опять ударяет. Он весь вжимается). Давай теперь правую, ну, быстро. Руку давай (он протягивает руку)…

А вот гораздо более милая, обворожительная, исполненная своеобразной глубины цитата:

«Попроси его, чтобы он поскорей засунул свой внутренний буддийский член дхармы в твою внутреннюю буддийскую попку и разогнал этим своим внутренним членом тьму твоего неведения, в твоей внутренней заднице, избавляя тебя от твоего внутреннего эгоизма и внутреннего дерьма и фальши, которыми ты насквозь пропитался купаясь в этой своей кокаиново-буддийской пустоте». Ну красота ведь! И опять 400 000.

Также среди драматургических произведений, получивших зеленый свет, – средней руки пьесочка с действием, разворачивающимся в вымышленной – но очевидно прибалтийской – стране. Ленивая любовно-мистическая история без какой бы то ни было необходимости перебивается репликами: «Эти тарелки куплены еще во времена, когда Лю-Блё было под русской оккупацией», «Мы русский учили под дулом Калашникова»…

Что тут скажешь? Смело. И, в общем-то, недорого – 300 000 русских рублей. «Золотая маска», где премию критики надысь отдали режиссеру Богомолову, дороже обходится.

Попытки оправданий, что, мол, критикой управлять нельзя, порождены недобросовестным лукавством либо просто некомпетентностью. Театроведы – люди здравомыслящие, чтобы не сказать – прагматичные. Сотрудничество с «Маской» считается в этой среде выгодным со всех точек зрения, им дорожат и поперек батьки лезть не станут. Другое дело, не нашлось батьки, который в ответ на шкодную идею наградить Богомолова сказал бы мягко: «Ребятки, не шалите. У нас национальная премия. То есть, присуждая ее, следует по возможности исходить из общенациональных приоритетов – как бы вы к ним ни относились. Человек, уродующий русскую классику и оскорбляющий православную церковь, имеет право получить частную, камерную, тусовочную награду. Но национальную премию – побойтесь Бога».

Ничего подобного явно не прозвучало, и «Маска» – в силу госсубсидий золотая – поощрила Богомолова дуть до горы.

Поймите, я не только о деньгах сейчас. За государство обидно. Дурковато оно выглядит, подставляя то вторую щеку для оплеухи, то иные части тела – для пинков. Все это напоминает детскую забаву с крайне уместным названием «балда». Огрели (тяпнули, жахнули, саданули) сзади – ой, а кто же это?! А это – наши постоянные игроки. В частности, кинорежиссер Андрей Звягинцев. Автор картины «Левиафан», краткий месседж которой критики формулируют так: «Честный человек бессилен и бесправен в борьбе с сегодняшней коррумпированной властью, которую вдобавок крышует церковь». Или вот еще: «Левиафан – это российская власть. Вся ее треклятая вертикаль, осиновым колом пронзающая любого, кто посмеет стать на пути или хотя бы испортить ей настроение… Такого откровенного и яростного обвинения церкви во всех беззакониях, творящихся в нашей стране, до сих пор не позволял себе никто. Точнее, почти никто, кроме нескольких девушек в балаклавах, получивших за это двушечку. Их акция цитируется в «Левиафане» дважды…»

Как там в проекте «Основ государственной культурной политики» сказано? «Знание своей культуры и участие в культурной деятельности закладывает в человеке базовые нравственные ориентиры: уважение к истории и традициям, духовным основам наших народов…» Ага. Ну-ну. Не, коллеги, с такой деликатностью (или таким пофигизмом?) мы слона в хорошие руки не отдадим. Подохнет слоник.

«Когда мы заканчивали сценарий, это (суд над «Pussy Riot») было главное событие, – ностальгически припоминает Звягинцев. – Я попросил актрису, которая играет судью, чтобы она посмотрела, как зачитывают приговор «Pussy Riot»… Этот темп бешеный, а потом вопрос: «Вам все понятно?» Как там можно хоть что-то понять?! Это же мантра какая-то, которая тебя законопачивает, заколачивает крышку гроба. Двушечка, трешечка – сколько надо, столько и отмерит».

Сколько надо, столько и отмерит – это явно про щедрость государства российского. Про его готовность лезть в задний карман за бумажником, не требуя в ответ хотя бы соблюдения приличий. Ладно «спасибо» – о таких нежностях речи нет, но хоть в лицо не плюйте.

«Почему лауреата Канн на родине ждет цензура?» – драматически вопрошает Марианна Максимовская (закон о запрете ненормативной лексики сулит «Левиафану» проблемы с прокатом).

Ну, наверное, потому что у лауреата Канна (все-таки Канна) эта самая Родина наличествует. И есть у нее определенные законы – что в принципе свойственно родинам. Не хочешь иметь с этими законами ничего общего – отучись говорить Родине «дай».

«Коллективный Путин – это наша проекция, некий вымысел. Мы созданы из этого материала… Но надо стоять, держаться, даже когда положение кажется отчаянным… Хотя, что я призываю, кого, к чему… Устоять бы самому», – продолжают цитировать Звягинцева «Ведомости».

Высказался лауреат Канна – и поехал. Куда именно? А куда ездят в нынешней России борцы с режимом? В места не столь отдаленные. Точнее, в Сочи – возглавлять жюри «Кинотавра». Ибо «треклятое, беззаконное, коррумпированное» государство своевременно поддержало сочинский кинофорум рублем. Но кто считает? Мы же не о деньгах – мы о прекрасном.

24.06.2014

Вот вы говорите – цензура. Ну, не говорите – думаете. А если не думаете и при этом принадлежите к креативному классу, значит безнадежно отстали от тренда. Он (класс), выбирая из многочисленных причин для печали и гнева, остановился на самой оригинальной. И уже третью неделю оплакивает пару спектаклей, показ которых на столичном фестивале был отменен. Отменен, заметьте, добровольно, организаторами фестиваля – после рекомендательного письма Минкульта. Никого не пытали, не насиловали, иголки под ногти не загоняли. Однако и лапша хороша, если надо проораться: караул, цензура!

Сейчас я расскажу вам, что такое истинная цензура и кто ею промышляет. Итак, история, леденящая кровь.

Звонок на мобильный.

– Это телеканал «Рен-ТВ», программа «Неделя» с Марианной Максимовской. Хотим взять у Вас интервью по поводу пьес, попавших в черный список газеты «Культура» и потому запрещенных к показу.

– Не вижу связи между нашей публикацией и отменой мероприятия. – Вот и объясните это корреспонденту.

– Хорошо. Кто приедет?

– Рома Супер…

Журналист, носящий фамилию (или псевдоним?) Супер, запомнился мне по сюжету о фильме Андрея Звягинцева «Левиафан». За кадром тогда прозвучал следующий текст: «Что ждет героев картины? Ад. Причем не тот ад, который наверху…»

Помню, изумилась: надо же, человек видит ад наверху. Любопытная точка зрения. Все перевернуто с ног на голову.

– Ну, супер, – говорю. – Присылайте.

В назначенный день и час в кабинете материализовались трое юношей. Скромно завозились, передвигая мебель, выставляя свет, зашторивая окна. Чуть что: извините, будьте любезны. Надо же, думаю. Просто супер.

Самый молодой и симпатичный из трех занял позицию тет-а-тет.

– Можно начинать?

– Пожалуйста.

– Елена Александровна, Вы согласны с утверждением, что в нашей стране возрождается цензура? Например, ваша газета составила список запрещенных пьес…

– Видите ли, Роман…

– Я не Роман, я Вася…

«Ах, Вася! – думаю. – Это многое объясняет. Лицо у мальчика хорошее – не похоже, чтобы такой искал преисподнюю на небе. А я для него розыгрыш неприятный приготовила… Жаль пацана».

– Так вот, видите ли, Вася: газета «Культура» является акционерным обществом. Мы не получаем ни копейки бюджетных средств, среди наших учредителей нет Министерства культуры, и главное – как любое СМИ, мы не уполномочены что-либо запрещать или разрешать. Наша задача – информировать читателей. В частности, о том, на какие проекты еще недавно выделялись государственные деньги. Спектакли по упомянутым Вами пьесам финансировались из кармана налогоплательщиков. Мы опубликовали фрагменты этих двух – и множества других – пьес для наглядности. Пусть читатель сам делает выводы.

– Так, может, стоило и спектакли показать, а публика сама сделала бы выводы?

– Вполне возможно. Мы сейчас с Вами проведем эксперимент. Держите листочек. Читайте. Вслух читайте. Это фрагмент из пьесы Максима Курочкина «Травоядные», которую Вы приехали защищать.

Вася уставился на печатный (точнее, непечатный) абзац. По его нежному лицу – от короткой челки к подбородку – начала разливаться густая краска.

– Не нравится этот листок? Возьмите другой. Третий возьмите. Ну, читайте же. Вы полагаете, что это должно звучать со сцены. Карельский театр привез в Москву спектакль – его не показали. Безобразие! Давайте защитим свободу художественного слова!..

За моей спиной корчился от смеха осветитель. Оператор не по-товарищески подхихикивал, наблюдая Васины муки. Сердце сжималось от сочувствия к пареньку, но шоу маст гоу он – я продолжала подначивать.

– Смелее, смелее! У вас ведь программа для взрослой аудитории.

– Я не буду это читать! – взорвался вдруг розовый, как пион, Вася. – Я цивилизованный человек!

– Вы слышите себя, Вася? Вы только что признали, что автор пьесы – не цивилизованный человек. И те, кто хотел показать это в рамках фестиваля, – дикари.

…Мы беседовали еще с полчаса. Уходя, Вася признался мне, что он тоже за все хорошее, против всего плохого, а непристойные листочки забрал с собой. Видимо, с целью предъявить их своему руководству – «запрещенных» пьес явно не читавшему.

Прощались рен-тэвэшники долго, бродили по отремонтированным коридорам и комнатам «Культуры», снимали журналистов за работой, наглядную агитацию на стенах («Будь частью решения, а не частью проблемы» и тому подобные мотиваторы). По итогам визита мне стали ясны две вещи: а) редакция наша коллегам понравилась; б) показать такое интервью в эфире программы «Неделя» немыслимо. Будь ты хоть супержурналист, сюжет о творцах и цензуре – в том виде, в каком он замышлялся, – непригоден к употреблению и должен быть вынесен на помойку, пока не завоняло.

Насчет первого пункта могу ошибаться, но по второму – словно в воду глядела. Либеральная цензура обнаружила себя во всей красе. Вместо оскорбленных драматургов за культурную тематику в «Неделе» отвечала депутат-единоросс Мария Максакова, внезапно разочаровавшаяся в антигейском законе. Выступление Максаковой было суперски смонтировано с хроникой безуспешно изгоняемого Горбачевым академика Сахарова. Прошу занести в протокол: если многострадальный академик с минувшей субботы вертится в гробу (депутат Максакова и мертвого поднимет), патриоты здесь ни сном, ни духом не виноваты.

Вот что я хочу сказать вам, товарищи единомышленники. Нас втягивают в войну, без которой мы предпочли бы обойтись. Пытаются выставить «охранителями», «запретителями», «мракобесами». Разводят демагогию про сакральный ценз 18+. Он, мол, все спишет. Из чего следует вывод, будто, отпраздновав совершеннолетие, можно (а то и желательно) слушать со сцены тупую похабщину. Следуя этой логике, ни в 19, ни в 20, ни в 40 лет личность уже не развивается, не способна меняться ни к лучшему, ни к худшему и не подвержена влиянию ни людей, ни обстоятельств, ни произведений искусства.

«Драматургия должна быть опасна, – вещает не полюбившийся Васе драматург Курочкин. – Пьесы и пишутся для того, чтобы человек вышел за рамки своего обыденного существования…» Так предложите зрителю то, чего он, увы, лишен в жизни: грамотный литературный язык, тонкий юмор, глубину, задушевность, высокое и вечное. А то, глянь – решили поразить карельскую публику «Травоядными». «Напугали бабу высоким каблуком», – как говорил незабвенный Виктор Степанович. Прятать драматургическую беспомощность, отсутствие сюжета, героев, мыслей за матерщиной – позавчерашний прием. Отстой. Такое уже не носят. И вряд ли критики, орущие «Караул, цензура!», думают иначе.

Провокации с непристойными пьесами призваны отвлечь здоровое культурное сообщество, рассеять его силы. Некогда искать по России драматургов-самородков – приходится разгребать новодрамовские завалы. Трудно пока выращивать цветы – надо содрать асфальт постмодернизма, дабы понять, что под ним уцелело. Но борьба «против» – всего лишь санитария. Ее недостаточно. Культура – как любая сфера жизни, как и сама жизнь – есть собрание не запрещенного, но воплощенного. Культура формируется не из того, что пресечено, а из того, что увидело свет.

Человеку (и стране в целом) нужны две вещи. Первая – крепкий, надежный, на века построенный дом. И вторая – постоянный приток свежего воздуха, возможность уходить и возвращаться, держать открытыми форточки, выглядывать в окна. Заприте дом наглухо – однажды его обитателю захочется снести двери с петель, высадить рамы, а то и стены обрушить. Пережили, знаем. Бросьте человека на юру, на ветру – получите манкурта, родства не помнящего, готового служить кому угодно за угол и похлебку. Это мы наблюдаем по нашему креативному классу.

Граждане «запретители», «охранители», «мракобесы», давайте поднапряжемся. И обеспечим, наконец, российским талантам свободу творчества – каковой давно уже не было. Воевать у нас получается недурно (говорю с законной гордостью), теперь надо строить мир. Мир другого искусства. Мир других отношений творца к народу.

И, кстати, Вася: если канал «Рен-TB» укажет Вам на дверь, Вы знаете, куда обратиться.

09.07.2014

В НАЧАЛЕ июля в Совете Федерации под председательством Валентины Матвиенко прошли парламентские слушания по Основам государственной культурной политики. Значение этого документа пока не осознано вполне, однако многими угадывается – и догадки эти столь многообещающи, что ни чиновники, ни парламентарии, ни деятели культуры не жалеют сил и времени для обсуждения проекта Основ. К концу сентября текст должен приобрести безупречную ясность, потому любую критику сегодня надо воспринимать как работу на общее дело.

Вот и покритикуем.

На мой взгляд, по стилистике предварительный проект ОГКП напоминает письмо из Простоквашино. То самое, которое начинал сочинять дядя Федор, продолжал – пробегавший мимо Матроскин, а завершал жалобными каракулями («то лапы ломит, то хвост отваливается») и гордостью за повышенную лохматость «ваш сын дядя Шарик».

Заздравные запевы про «духовное, культурное, национальное самоопределение России», «утверждение общенациональной идеологии развития», «уважение к истории и традициям»… категорически не монтируются с целым рядом последующих фрагментов. Какие-то аспекты не прописаны вовсе, какие-то трактуются за упокой.

Итак, основной раздел – «Стратегические задачи государственной культурной политики».

Пункт третий, «Поддержка отечественной литературы…». «В духовной и культурной жизни России русская литература занимает особое место… Традиции и высочайший уровень литературного мастерства удалось сохранить даже в условиях жесткой идеологической цензуры советского времени».

Этот пассаж мог бы считаться добросовестным, если бы далее с гордостью провозглашалось: а едва только жесткой идеологической цензуры не стало, сразу расцвела пышным цветом русская литература и принесла великолепные плоды, каковые мы готовы предъявить всем интересующимся. Но не могут сказать ничего подобного создатели документа. Тогда в чем посыл? Пнуть лишний раз советскую эпоху? На это большой смелости не требуется. И ума, кстати говоря, тоже. Помимо тех очевидных фактов, что цензура была изобретена задолго до советской власти (собственно, с феноменом абсолютно бесконтрольного творчества мы столкнулись только на новейшем отрезке истории); что в условиях «жесткой идеологии» родилась великая литература для детей, которой мы насыщаемся до сих пор, ибо духовную пищу подобного уровня производить не в состоянии, – помимо этого, сам примиренческий настрой документа отторгает подобные выпады. Нападками на советское народ можно только разобщить. Как фактор объединения это не проходит.

Пункт шестой. Абзац – пока единственный на весь документ, – посвященный кино. «Основное направление государственной поддержки – это зрительский кинематограф, что позволяет увеличивать объем отечественной кинопродукции на экранах страны. Но поддержки требует и развитие кинематографа как искусства».

Данная цитата явно принадлежит авторам с короткой памятью. Лучшие отечественные фильмы, фильмы, которыми мы все до сих пор аукаемся и которые до недавнего времени оставались чуть ли не единственным связующим звеном между поколениями, были одновременно и кассовыми, и высокохудожественными. Они собирали неслыханные нынче десятки миллионов зрителей, будучи при этом – как мы теперь точно понимаем – шедеврами. Косное и вредное заблуждение – будто киноискусством у нас занимался один Тарковский. Назовите любую дорогую вам с детства картину – это настоящее искусство, не сомневайтесь. Вспомните практически любого из известных советских кинорежиссеров – это художник, будьте уверены. Скажу еще: художников гораздо больше, чем фамилий, которые вы в состоянии воспроизвести. Кто снял «Простую историю»? Юрий Егоров. Много ли вы о нем знаете? Кто-то – больше, кто-то – совсем ничего. А ведь если бы у мирового киноискусства был свой Лувр, «Простая история» висела бы в отдельном зале под стеклом, а вокруг с благоговением толпилась бы разноязыкая публика…

Разделение кинематографа на «зрительский» и относящийся к «искусству» произошло недавно. С появлением понятия «формат» – вроде бы полезного и практичного, однако на деле ставшего основой новой диктатуры. Форматы активно взяты на вооружение бездарями и симулякрами. Теми, у кого вместо души калькулятор. Но государственная культурная политика тут при чем?

Более того: подобным подходом к кинематографу поощряется дальнейшее размножение и выползание на экран всевозможных «левиафанов». Фильм, получивший в Канне приз за лучший сценарий (хотя сценария там нет вовсе, а есть набор неправдоподобных, плохо монтирующихся друг с другом ситуаций), снят при поддержке Фонда кино и Минкульта. Очень надеюсь, что общественные разбирательства по этому поводу еще впереди. Нельзя плевать в лицо соотечественникам за их же – соотечественников-налогоплательщиков – деньги. Да вдобавок выдавать плевок за «искусство». К искусству – то есть сделанному искусственно – там, на мой взгляд, относится только ненормативная лексика, аккуратно вмонтированная в речь мэра – Мадянова. Впрочем, прокатное удостоверение получено, пусть зритель 18+ ознакомится с «Левиафаном», тогда и вернемся к этому разговору.

Тот же пункт того же раздела. «В процессе формирования и реализации государственной культурной политики должны быть выработаны необходимые и достаточные формы государственного регулирования сферы массовой культуры как преобладающего фактора культурного воздействия на граждан и взаимодействия профессиональной и массовой культуры».

Абзац, появившийся в проекте после моего выступления на одном из заседаний рабочей группы под руководством главы Администрации президента Сергея Иванова. Однако что здесь написано – не понимаю. Донт андэстенд. Нон компрене. Нихт ферштейн. Не розумпо. Ни в зуб ногой. «Необходимые и достаточные» – это как? «Сфера массовой культуры» – это что? Филипп Киркоров? Необходимое и достаточное регулирование Киркорова? Ну ты, барин, задачи ставишь! Такое еще никому не удавалось. «Взаимодействие профессиональной и массовой…» – просто дичь. То есть массовая – по определению непрофессиональна?

А ведь важнее массовой культуры ничего нет. Именно она растит человека, формирует его на протяжении всей жизни. Фильмы для широкого зрителя, о которых мы говорили выше, – создающие образ героя. Какие герои – такой и зритель, каков зритель – такова страна. Песни – чтобы оказались кстати и в горе, и в радости, чтобы захотелось слова выучить, – этой проблеме была посвящена колонка «Клавдия Шульженко против Кончиты Вурст». Наконец, извините за прозу жизни, юмор. Может быть, самое главное в сфере культуры – над чем страна смеется. Есть ли у нее общие, в разных регионах и социальных слоях понятные шутки, и какого они качества.

В современной России на месте юмора – зияющая воронка. Высокие традиции жанра уничтожены, будто взрывом. Выбирать приходится между различными видами нишевого стебалова – ведь нельзя же, помилуй Бог, смотреть «Смехопанораму». Впрочем, значительный процент населения полагает, что можно. Аркадий Исаакович Райкин или Мария Миронова с Александром Менакером объединяли страну: дворник знал, что смеется вместе с академиком. Нынешний «массовый» юмор фактически и является водоразделом между «элитой» и «быдлом». Вторых все успешнее отупляют, чтобы первые все брезгливее воротили нос.

При этом ни в песенном, ни в юмористическом жанре не существует нормально функционирующих социальных лифтов. Нет системы отбора, просеивания, воспитания талантливой молодежи. Монополия – у телевидения, а там фильтр один – пресловутый формат, о котором мы уже говорили.

Кстати, пункт четвертый «Стратегических задач…» – «Поддержка и развитие благоприятной для становления личности информационной среды» – я сейчас не обсуждаю сознательно. Здесь слабость текста оправданна и понятна. Выходить против нашего ТВ с одними Основами ГКП наперевес – все равно что пытаться сбить самолет украинской нацгвардии из рогатки.

Пункт седьмой. «Поддержка существующих и вновь создаваемых институтов и общественных инициатив…» «Культура по своей природе развивается путем создания новых художественных форм, нового содержания. В момент создания их общественная оценка, как правило, противоречива, но сам факт художественного новаторства, поиска и эксперимента должен быть доступен вниманию общества».

В десятый раз перечитываю – не понимаю: где у этого абзаца тормоз? Где гарантии от распространения «гоголь-центров» или «домов новой культуры» по всей России? Такая формулировка сделала бы честь альтернативному проекту культурной политики, доходчиво изложенному в картинках Маратом Гельманом.

И вот здесь, как мне кажется, мы нащупали главную слабость документа. Нынешний проект – это собрание прав творца, без малейшего упоминания про обязанности. Государство в каждом абзаце что-то должно, деятель культуры – народу, обществу, государству – не должен ровным счетом ничего. Но художник, который снимает с себя ответственность за что бы то ни было, кроме собственного благополучия, становится жлобом. Заслуженным жлобом республики. И на иные звания претендовать не имеет права. Потакая жлобству, узаконивая его, мы собственными руками портим человеческий материал в сфере культуры.

Худрук провинциального театра просто обязан интересоваться криминогенной обстановкой в городе, где работает. Не потому, что усилиями одного лишь театра можно покончить с преступностью. Но потому, что театр способен внести немалую лепту в улучшение психологического микроклимата. Снимаешь ли ты кино, готовишь выставку, выпускаешь очередной номер газеты, необходимо задуматься хоть на минуту: твой продукт сделает человека лучше или хуже? Врезалось в память, как 12 июня в Георгиевском зале, принимая Государственную премию за «Легенду № 17», продюсер Леонид Верещагин сказал: «Фильм вышел – и сразу нашел отклик в сердцах миллионов наших зрителей, потому что он делался с большой любовью всеми, кто прикоснулся к этому проекту. Эта любовь была считана зрителями. А кино является ведь мощнейшим инструментом формирования идеалов. После удачного проката фильм был показан по каналу «Россия 1» перед самой церемонией открытия зимних Олимпийских игр… И если кому-то из наших спортсменов наш фильм хоть чуть-чуть помог дотянуться до медали – наша миссия выполнена. А если те, кому не повезло, кто проиграл, но нашел в себе силы перебороть себя, встать и снова продолжить борьбу, и в этом тоже помог наш фильм, то наша миссия выполнена вдвойне…»

Так говорил Верещагин – человек вполне прагматичный. Почему-то пафос его никому не показался странным, а слово «миссия» – напыщенным. Прислушайтесь к самым серьезным людям страны, перечитайте речи главы государства. Противоборство между лириками и циниками (отнюдь не надуманное, как когда-то между физиками и лириками) достигло максимального обострения. Погнали наши городских – в жизнь России, наконец-то, возвращается поэзия. Не в узком смысле – как один из компонентов грядущего Года литературы, но как великая движущая сила. Мы не жлобы, жлобы не мы.

Опрос ВЦИОМа, проведенный в минувшем апреле, показал: индекс счастья в России достиг исторического максимума за последние 25 лет. Четверть века, вдумайтесь. То есть ни эйфория начала 90-х, которую испытывали многие (что нормально – людям свойственно надеяться на перемены к лучшему), ни насыщение прилавков товарами и продуктами счастья обеспечить не смогли. Что же изменилось весной 2014-го? Сущая «мелочь»: люди снова – после долгого перерыва – поверили, что живут в великой стране. Не имеет права отечественная культура оставаться в стороне от этого запроса.

Экономика, промышленность, оборона, финансы в конечном счете зависят от одного фактора – от настроения, с которым просыпается утром рядовой россиянин. И если ему для полного счастья требуется ощущать себя гражданином великой страны, будьте любезны, деятели культуры, обеспечьте ему подобный настрой. А рк великой он сам ее сделает.

26.08.2014

«БЕРИТЕ, девчата, кефирчик, берите. Здешний, крымский. Украинская-то молочка от нас ушла…»

У тетушки за прилавком центрального коктебельского рынка лицо кислое – в точности как продукция на витрине.

– Ну и прекрасно, что ушла! – пытаюсь подпружинить патриотический тонус. – В России молока – залейся.

– Мы к украинскому привыкшие… Жалко…

Если путешествовать по Крыму частным образом, подметишь зигзаги и тонкости, недоступные официальному глазу. Поселок городского типа Коктебель – это вам, конечно, не Севастополь. Та человеческая порода неповторима. Тут люди проще, бытование у них прозаическое, склад души и образ мыслей сугубо земные. Жалуются – «нет сезона».

– Разве нет? На набережной не протолкнуться.

– Украинцев гораздо больше приезжало. А ваши-то – ну, наши, в смысле – поедут? Как думаете?..

Пока затрудняюсь ответить.

Пробная коктебельская декада лично для меня прояснила одно: захочется ли нам отдыхать в Крыму, зависит от того, готовы ли мы в Крыму работать. Каждый по-своему.

Пусть Коктебель не Севастополь, однако место не из последних. Край синих холмов был особо упомянут на ялтинской встрече президента Путина с деятелями культуры. Пройдя по дому-музею Чехова, глава государства уточнил: «В Крыму есть и еще один уникальный дом – художника и поэта Максимилиана Александровича Волошина. Знаменитый Коктебель стал духовным, творческим центром не только Серебряного века, но и культуры советского периода».

Таврида осваивалась различными племенами, однако создателями атмосферы и стиля, «имиджмейкерами» выступили: где-то – русская аристократия, где-то – русская интеллигенция. Коктебель, начиная с первопроходца, врача-офтальмолога Эдуарда Юнге, и затем больше столетия – вплоть до развала СССР, был интеллигентской Меккой. Зощенко и Булгаков, Грин и Паустовский, Петров-Водкин и Лентулов, Обухова и Уланова, Нейгауз и Козловский… А главное – поэты, поэты: Цветаева, Гумилев, Асеев, Берггольц, Алигер, Наровчатов, Маршак, Антокольский, Тарковский, Твардовский, Светлов, Михалков, Старшинов, Слуцкий, Асадов, Тушнова, Друнина, Дудин, Гофф… et cetera.

Сегодня интеллигенция попадает в Коктебель с короткими гастрольными вояжами, но отдыхать сюда не ездит. Пустынно на тропе, ползущей по склону Кучук-Енишара к высшей точке, могиле Волошина. Две-три фигурки за день там, где раньше пыхтели вереницы паломников – еще и камешки поэту несли.

В доме-музее – несколько случайных по виду визитеров. Заглянула сюда инкогнито – экскурсовода не нужно, с детства все помнится. Спрашиваю у смотрительницы: «Как у вас с посетителями? За минувший год сколько тысяч прошло?» Недоуменный взгляд из-под очков: «Я вам что, кассир?»

Поэзия нынешнего Коктебеля сводится к виршам доморощенных рифмоплетов, нацарапанным на дощатых сооружениях. «Я проснулся – нет вина, / да к тому ж в чужой постели. / Значит, точно с бодуна, / значит, точно в Коктебеле». Само сооружение при этом может оказаться и сортиром, и закусочной – местечковой поэзии соответствует первобытная архитектура. Сортиров, надо отметить, значительно меньше, нежели едален: «дикари», раскинувшиеся палаточными лагерями по-над Тихой бухтой, используют заросли у подножия холмов как импровизированные уборные…

Понятно, что стенания по поводу «загубленного Коктебеля» не утихали с начала XX века, усиливаясь всякий раз, когда в сухую полынную бархатистость вторгались очередные достижения цивилизации либо, напротив, войны и разрушения. Тем не менее утверждаю: сегодня центр поселка являет собой абсолют пошлости. Некогда песчаные пляжи, засыпанные остроконечным щебнем. Застроенная по обеим сторонам набережная. Движешься, словно в туннеле, между двумя рядами злачных заведений: харчевни, дискотеки, ночные клубы с соревнованиями по командному стриптизу… Громыхает убогий музой, тошнотворно тянет прогорклым жиром, не иссякают очереди к винным бочкам – как не исчерпываются и сами источники.

Первое впечатление – будто питие в Коктебеле начинается утром, с зазываний рыночных торговок: «А вот свое, домашнее, пять литров дешевле!», и заканчивается в темноте, на хмельно гудящей набережной. Но это иллюзии. У пьянства в Коктебеле нет пауз и перерывов. Курортник, прибывший вести здоровый образ жизни, выходит в семь утра на пляж – и сталкивается с «синяками», жадно сосущими портвейн из горла. То ли ранний опохмел, то ли затянувшаяся вечеринка. Можно, конечно, делать вид, будто не замечаешь, медитировать, глядя вдаль – на знаменитый карадагский профиль, но скажите честно: вас манит такой отдых?

В Коктебеле почему-то не действуют законы Российской Федерации об ограничении торговли спиртным, запрете распития в общественных местах. Сертификата на оборудование (а равно и лицензии на производство алкоголя) у бахусов в юбках тоже, сто пудов, нет.

Но и это не предел безобразий. На маленькой площади вокруг памятника коктебельскому десанту – надувные аттракционы, качели, батут, визг, грохот. Ступени постамента используются для отдыха и привала.

Вы слышали когда-нибудь о коктебельском десанте? Под новый, 1942-й год на оккупированный немцами берег высадились из штормящего моря почти три десятка бойцов, призванных посеять в рядах противника панику и оттянуть на себя внимание – вместе с огнем.

Спустя много лет после войны вдова Волошина Мария Степановна («Марусенька») запишет в дневнике: «Шум моря мне напоминает десант 41–42 годов и этих бедных мальчиков, которые тут метались и некуда им было деться. Они все были обречены – и все, все погибли. Я, вероятно, и больна-то оттого, что все это во мне еще живет…» Точный пофамильный состав десанта неизвестен, что породило в свое время страстный выкрик Михаила Зенкевича: «… На бой непобедимые / идут с морского дна… / Товарищи, родимые, / скажите имена!..»

А вы, граждане, под высеченными из гранита лицами – да чебуреки трескать?!

Коктебель освинячился, Коктебель оскотинился. В случае с этим уголком Крыма (подозреваю, не только с ним) украинизация равнялась плебеизации. В основе распада – полное равнодушие властей к уникальной ауре, накопленному престижу, в хорошем смысле слова – снобизму. Не исключено, мстили гению места за фразу: «Я заехал в Киев случайно, чтобы родиться. Но в себе украинской культуры я не ношу». Так Максимилиан Александрович – по паспорту Кириенко-Волошин – отреагировал на предложенный ему титул «национального украинского поэта»… Хотя, вероятнее всего, не слышали самостийные власти ни о каком Волошине, не читали его сроду. Закапывали жемчужину Коктебеля (да и полуострова в целом) в навозную кучу – ибо понятия не имели, что с ней делать. Превращали землю, пропитанную историей и культурой, в тупое гетто «Жри сегодня, пей сейчас».

Охотники на такой продукт находятся, к сожалению, и среди россиян. Вернуть Коктебелю былое достоинство необходимо еще и потому (даже в первую очередь потому), что начнут меняться приезжающие сюда люди. Выбить из мозгов пошлейшую философию сиюминутности – кому это по плечу? Только интеллигенции.

Я думаю, для Крыма был бы полезен общероссийский худсовет. Составленный из авторитетных, масштабных, уважаемых в стране деятелей культуры. Базис есть: и море, и пейзажи, и фрукты натуральные – куда там французским, и отели строятся (в том же Коктебеле появилось несколько приличных гостиниц; отдыхающие, зависая у буйка, судачат: эта принадлежит мэру города N., соседняя – начальнику базы)… Но – не отелями едиными, как справедливо заметил президент. Чиновники на местах будут решать хозяйственные задачи, а вот заново брендировать Крым, придать ему изящество, шарм, вариативность – задача для людей с тонким вкусом, увесистым культурным багажом и смелым взглядом. Как говорил Волошин: «Социальный заказ принимаю, но требую, чтобы он был умен и талантлив. Заказчик тоже должен быть талантлив».

Рекомендации талантливого заказчика – то бишь крымского худсовета – могли бы послужить для местных администраций руководством к действию. И появятся тогда в Коктебеле студии – литературные, художественные, театральные, начнутся мастер-классы, творческие вечера, кинопремьеры, музыка зазвучит хорошая – не два раза в год, а на протяжении сезона ежедневно. Дети, даст Бог, отвлекутся от сладкой ваты на фотографию, дизайн, лепку, поэтические конкурсы. Будут слушать про заснувшие вулканы и древние цивилизации… Расчистится набережная – потому что в Крыму деньги следует зарабатывать на красоте, а не вопреки ей.

Мы часто говорим о социальной ответственности бизнеса и практически никогда – об аналогичной ответственности интеллигенции. А с нас-то, пожалуй, спрос больше. Тем паче – для себя работаем. Сами преобразим Коктебель, поможем ликвидировать плебейское наследие – сами будем приезжать, рифмы на пляже складывать, к Золотым воротам плавать. Какими они начерчены на полях первой главы «Евгения Онегина», такими и сегодня вздымаются из моря. Почувствуй себя Пушкиным.

К Коктебелю напрямую относится еще одна цитата президента. Та, что активно повторялась после его встречи с депутатами: «Крым может… окончательно излечить рану, нанесенную нашему народу в результате драматического раскола XX века, восстановить связь времен, эпох, единство исторического пути России».

Максимилиан Волошин, по утверждению близких, уговаривал остаться в советской России и Алексея Толстого, и даже Горького. Для самого Волошина парижские мансарды завершились до революции.

Чем труднее становилась жизнь, тем крепче припаивался Макс к России. Точкой спая стал Коктебель.

«Киммерийский сатир», бывший в действительности человеком одиноким и болезненно-целомудренным, делил дом со странниками всех мастей, покорно голодал, смиренно болел, не накопил лишнего рубля, жаден был только до книг. Главное же – сохранил живую душу, когда вокруг свирепствовало людоедство (не только в переносном, но и в прямом смысле). Лютовали и белые, и красные, а он, не владевший иным оружием, кроме пера и акварельной кисточки, метался по Крыму, спасая от расстрелов и красных, и белых. Мы вряд ли узнаем, правда ли Волошин умел силой мысли либо прикосновением руки вызывать и гасить пожары, однако в огне русской междоусобицы «Масенька» был безупречен. «А я стою один меж них / в ревущем пламени и дыме. / И всеми силами своими / молюсь за тех и за других»…

Жгучее солнце Коктебеля всегда примиряло левых и правых, идейных и двусмысленных, коммунистов и диссидентов. Сюда привозил свои фиги в кармане Мандельштам, доводя Андрея Белого до белого же каления – обедали, впрочем, за одним столом. Любовью к Коктебелю соединялись никак иначе не соединимые: скажем, Мариэтта Шагинян и Солженицын, в 1960-е посетивший Марию Волошину во время своего автомобильного турне по Крыму. Надо ли говорить, сколь важен Коктебель сегодня? Не тот, который имеется в наличии, но тот, каким мы могли бы его сделать.

…А кефирчик крымский, кстати, хорош. Для интеллигентного курортника бонус немаловажный.

12.02.2015

ГОД КУЛЬТУРЫ завершился, и газете с одноименным названием следовало бы освободить авансцену для профильных изданий, посвятивших себя русской словесности. Именно такой нам виделась собственная будущность: кто воевал, имеет право у тихой речки отдохнуть. Дай повоевать другому.

Однако жизнь, как говорится, вносит коррективы. И если граждане, не допущенные в сакральное закулисье литературного мира, осмелятся по ходу 2015-го – изредка – высказывать свое частное недоумение, пусть коллеги-профессионалы отнесутся к нам снисходительно. Цитируя Михаила Зощенко: «Автор просит у этих лиц извинения за то, что он, работая в своем деле, мимоходом и, так сказать, как свинья, забрел в чужой огород, наследил, быть может, натоптал и, чего доброго, сожрал чужую брюкву».

Сначала жизнь внесла официальное открытие Года литературы, случившееся в МХТ имени Чехова. Нельзя ведь назвать скоропостижное, дурно подготовленное мероприятие состоявшимся. Залучить к себе с приветственной речью целого президента России (причем в тот исторический момент, когда у него имеются дела поважнее) и развить упомянутую речь школьным литмонтажом с явно тенденциозным подбором авторов – какой досадный прокол, какая игра на понижение…

Судя по мхатовской вечеринке, не существовало в русской литературе ни Тютчева, ни Некрасова. Ни Гончарова, ни Тургенева. Ни Шмелева, ни Бунина. Есенин, Рубцов, Шолохов, Твардовский – словно не рождались. Шукшин? А кто это? Ну, с Беловым и Распутиным – понятно: как они могут звучать в стенах, откуда вылупляются то Серебренников, то Богомолов?

«Чего вы хотите, ребята? – думала я, глядя на разнокалиберных начальников, приветливо растягивающих лица в партере. – Какого соработничества от культуры ждете, если считаете улыбку толерантности единственно допустимой реакцией? Ну, хоть брови насупьте – ведь половина русской литературы под нож ушла! Смеются над вами в вашем же присутствии, упорствуют в ереси, уверены, что вы опять и опять прогнетесь под неизменчивый либеральный мир… Хотите кому-нибудь здесь рассказать про патриотизм, скрепы, традиционные ценности? Думаете, кого-то на сцене и в зале волнуют санкции, грозовые предчувствия, Родина в опасности? Да им что совой о пень, что пнем о сову…»

Вкусовщина, короткая мысль, торгашеский цинизм, прозападный кукиш, а то и банальное невежество – в современной России все это, увы, живет не по углам. Это явления глобальные, занявшие ту пустоту, где обязана находиться политика в области культуры, стратегическое регулирование, осмысленное руководство.

Для меня Год литературы начался открытием – не мхатовским, но личным и вполне шокирующим. Оказывается, сегодня в Москве практически невозможно купить Пушкина.

Не верите? А вы попытайтесь. Я тут, обустраивая новый дом и не желая раздербанивать фамильную библиотеку, провела эксперимент. На полках главных книжных магазинов столицы обильно представлены «Пушкин и 113 женщин поэта», «Любовный быт Пушкина, «Гончарова и Дантес», et cetera. Сам классик занимает на полке пространство длиной примерно 0,75 м. Если «Сказку о рыбаке и рыбке» вы помните близко к тексту, да и «Капитанская дочка», изданная в стиле школьной хрестоматии, вам уже не по возрасту, что остается? Весь Пушкин «в одном томе» – снаряд для развития мускульной силы. Папиросная бумага, слепой шрифт, ни ссылок, ни примечаний. Ужимайся, солнце, бар нынче нету.

Ах, вам полное собрание? Будьте любезны – подарочный выпуск, в коже. Без малого 80000 рублей. Более бюджетно, хотя для рядового интеллигента тоже весьма кусаче – закатанный в целлофан (то есть неопределяемого содержания) трехтомник. 5 800.

Приличный (не «утоптанный», с иллюстрациями и комментариями) Пушкин – у букинистов. Кого не смущают чужие книги в слегка потрепанном состоянии, может выбирать год: 1949-й, 54-й, 59-й, 62-й, 77-й… Тут одна закавыка: разыскивать Пушкина по букинистическим – абсолютно нормально, если вы проживаете в стране под названием, скажем, Зимбабве. Но для России подобный дефицит – дикость. Для России верно следующее: если в доме нет хорошего, более или менее полного, издания Пушкина, значит, и дома нет.

А что штабелями громоздится на самом видном месте – у касс – в магазине на Тверской? «Духless». Поперек книжки восторженный захлеб: «Теперь с автографом автора!».

Да зашибись (искьюз май бэд рашн). Некогда самая грамотная страна в мире «теперь» будет читать автограф Минаева. Когда, наконец, иссякнет это дебилоидное «теперь»? Когда у нас время сдвинется и пойдет вперед?

Вторая назойливая рекомендация – кипами повсюду, мимо не пройдешь – очередной опус Бориса Акунина. Человека, который отбыл на ПМЖ во Францию, предварительно сообщив: «С путинской Россией у меня нет точек соприкосновения, мне чуждо в ней всё. И находиться здесь в период всеобщего помутнения рассудка мне стало тяжело… Трезвому с пьяными в одном доме неуютно. Буду периодически навещать – смотреть, не заканчивается ли запой».

Не заканчивается, Григорий Шалвович, будьте финансово покойны. Пьем-с. Разве на трезвую голову такое возможно?

«Чего вы хотите, ребята?» – тянет спросить у разнообразных начальников, проникновенно заглядывая им в глаза. Каких перемен ожидаете, если не в состоянии влиять даже на политику издательств и книготорговли? На какое улучшение человеческого материала надеетесь, отпустив в вольно-рыночное плавание отрасль огромной идеологической важности? Не нравится слово «идеологической», подставьте вместо него «воспитательной». Товарища Сталина с трибун цитировать необходимости нет, но почитывать иногда, знаете ли, полезно. «Ты хочешь сделать передовой свою страну в смысле поднятия ее государственности, – подымай грамотность населения, подымай культуру своей страны, – остальное приложится». Так говорил человек, который знал все про силу слова. Не хуже сегодняшних российских либералов разбирался в нюансах.

…Пушкина я все-таки приобрела. Не за восемьдесят штук, конечно. Тот самый трехтомник. Дома распечатала, посмотрела – никому не советую. Бумага шершавенысая, буковки микроскопические. Шут с ними, с потраченными деньгами, – за Александра Сергеевича обидно. Чего мы хотим от грядущего, если в текущем все настройки сбиты, все ориентиры спутаны?

Напоследок – повторный пардон за потраву брюквы. Но что-то плохо она у вас растет, ребята.

26.03.2015

ДВАДЦАТЬ шестого марта в Совете Федерации прошли парламентские слушания на тему «Государственная культурная политика и вызовы времени». Готовясь принять в них участие, я подумала, что с не меньшими основаниями можно было бы переформулировать повестку как «Государственная политика и вызовы культуры». На какой поединок выкликает нас время? С каким оружием выходит к барьеру, чем способно нас напугать? Санкциями? Кризисом? Перспективой снизить потребление? Но люди, лишенные ежесубботнего шопинга, вспоминают об удовольствиях другого рода. Книги, музыка, любимое кино. А то и музеи. День с семьей на природе, в конце концов.

Да, по отношению к тем, кто оказался – или окажется – на грани нищеты, это звучит почти издевательски. Однако скажем честно: подобная категория населения существовала у нас на протяжении последней четверти века перманентно, вне зависимости от цен на нефть. И по контрасту с чьим-то бездумным жированием их участь только усугублялась. Санкции же в той или иной степени коснулись каждого – а справедливость сама по себе утешительна.

Вдобавок, судя по соцопросам, большинство россиян прекрасно понимают, за что мы расплачиваемся. В деле сплочения нации роль нынешнего кризиса трудно переоценить. Впервые за долгие годы во многих очнулась надежда, что рядом не волчары, не конкуренты, но – соотечественники.

Для российской культуры господин Кризис уже сделал больше, чем все мы, вместе взятые. Статистика книготорговцев, рейтинги телеканалов свидетельствуют о всплеске интереса к родной истории. Из посыла: «Нас давят за то, что мы отказываемся менять свое на чужое», сразу рождаются вопросы. А какое оно – «свое»? Кто мы, какие мы, откуда? Бывала ли Россия прежде в подобных ситуациях и каким образом справлялась? Дайте гражданам возможность получить ответ, не допустите, чтобы они вернулись в зону пофигизма, – и материальный урон от санкций компенсируется грандиозной моральной прибылью.

Тактически главный вызов времени – кризис – полезен. Другое дело, что стратегически он опасен: подъем страны (идти вверх всегда трудно, это под горку мы катились с веселым свистом) потребует от людей тех душевных качеств, которые вытравлялись из них двадцать с лишним лет. Надежный дом не построишь на песке эгоизма, цинизма, шкурничества. Перед государством стоит труднейшая задача – одновременно и наращивать темпы развития, и воспитывать необходимый для этого человеческий ресурс.

По второму пункту – кто в помощь? Теоретически – творцы. Говоря ответственно – кто угодно, только не они. Многое из того, что мы называем культурой, чуть ли не каждый день бросает вызовы – государству, обществу, исторической логике. Как иначе расценивать круговую поруку театральных деятелей, которые заслонили новосибирского «Тангейзера» живым щитом? Народные артисты, руководители коллективов и творческих союзов, громкие имена… И не нашлось ни одного, кто сказал бы молодому постановщику: «Парень, остановись. Есть вещи, которые не следует трогать руками. Зачем ты множишь злость и раздражение? Люди сейчас в другом нуждаются».

А вы говорите «вызовы времени». Разве время пригласило Тимофея Кулябина в Большой? Нет, это сделал Владимир Урин. То был приятный, благородный, короткий вызов, иль картель. Государство опирается на Церковь, главный государственный театр поощряет шкодника предложением работы. Откровенный неприкрытый демарш.

Государственная культурная политика должна формироваться на основе общественного запроса. А запросов на ерническую эксплуатацию святынь в обществе сейчас абсолютно точно нет. Более того: возникни на сцене новосибирского театра не крест, а полумесяц или звезда Давида, о дальнейшем прокате «Тангейзера» – как и о постановках в Большом либо в «Лейкоме» – никто бы не заикался.

Увы, корпоративная солидарность стала для многих деятелей культуры потолком духовного подвижничества. Может быть, потому, что более высоких целей перед ними не ставят и других подвигов от них не ждут?..

Вызовы культуры опаснее вызовов времени. Ибо время тянет нас вперед, а культура зачастую топчется в болоте. Телеканал с самым большим охватом аудитории – Первый – две недели кошмарил население сериалом «Орлова и Александров». Это фильм про мрачную «страну стукачей и подлецов», которую возглавляет невежественный вурдалак. Народ в массе своей охотно доносит друг на друга, а считанные единицы людей порядочных стираются с лица земли. Государство, ведомое параноиком, придумывает на пустом месте шпионов, диверсантов, саботажников – как впоследствии, видимо, сочинило, высосало из пальца великую войну. Не было ничего, кроме болезненных фантазий сексуально озабоченного грузина. Понятно, что при таких обстоятельствах истеричка «Орлова» беспрестанно рыдает, а беспомощный «Александров» смотрит сквозь зрителя пустым взглядом либо яростно декламирует: «Мы живем, под собою не чуя страны», взывая: «Ося, Ося!». В смысле: Мандельштама на вас нет!

Попрошайка Утесов, диссидент Горький, завистник Пырьев… Берия вампирит в подвалах Лубянки – хотя на самом деле работал в те годы первым секретарем Компартии Грузии… Убийство Кирова летом… Мечты Александрова снять «Мастера и Маргариту» задолго до того, как к Булгакову пришло это название… Но все перечисленное – милый детский лепет, если мы вспомним, что отравленный букет Орловой преподнесли в 1952-м на Западной Украине, а в сериале это происходит до войны на Челябинском тракторном заводе. Собственно, нежелание обижать западенцев и поминать бандеровцев дает авторам сериала исчерпывающую характеристику.

Полмесяца главный канал страны вынуждает зрителя ненавидеть государство. Пепел коротичевского «Огонька» стучит в чье-то сердце, и этим пеплом нам опять предлагают посыпать голову. А вы про «вызовы времени». Не время, а сценарист сериала пишет в «Фейсбуке» про одного из героев – Сталина: «Исчадие ада, абсолютное воплощение дьявола…» К Сталину, как к любому историческому персонажу, можно относиться по-разному. Но почему многомиллионная аудитория должна становиться заложницей чьих-то мелких симпатий и антипатий?

Высиживайте свою ненависть на кухне. История – тем более, относительно недавняя, тем паче на пороге 70-летия Победы – неподходящее поле для вымыслов и клеветы.

И главное: общественного запроса на противостояние личности и государства сегодня тоже нет. Напротив, в кои-то веки появился запрос на единение. Безнадзорно штампуемые поделки существуют в противофазе с жизнью страны и тем не менее ставятся в эфир. А значит, до культурной политики нам еще очень далеко.

«Орлова и Александров» – уже прошлое. Сохранившийся в репертуаре «Тангейзер» – настоящее. Теперь давайте приподнимем завесу грядущего. Как член экспертного совета по современной драматургии я получила из Министерства культуры очередную порцию пьес с претензией на господдержку. Что хотят ставить театры страны?

Открываю файл. Авторский текст: «Через два года отец Михалыча умрет от туберкулеза, а мать сопьется. И тоже умрет. Михалычу придется бросить училище и вкалывать на двух работах, чтобы прокормить трех малолетних сестер. Потом сестры вырастут – двое из них станут проститутками, а третья, самая младшая, выйдет замуж за американца и уедет жить в Штаты. Она родит двух очаровательных близняшек и возглавит клуб молодых матерей в своем американском городе. И никогда, никогда и никому она не расскажет правды ни про отца, ни про мать, ни про брата и сестер, ни про страну под названием Россия». Не буду выдавать, какой конкретно театр просит у Минкульта деньги на воплощение этой душераздирающей истории. Почему-то снова сибирский. Может, в Сибири надо что-то поправить?

Другой файл. Ремарка к первой же сцене: «Виден фрагмент ванны. Девушка заходит вовнутрь… Видно как она снимает трусы, вернее, небольшой фрагмент коленей и белья на лодыжках, и, по всей видимости, садится на унитаз»…

Третий. «МАША. Мама, а я беременная после нового года, но не знаю, кто отец. Их там было шесть человек потенциальных отцов, и я не помню, которые из них».

Четвертый.

«ОЛЯ. Ну что? Написал? Он что?

ЛЕША. Он пишет, что окей. Говорит, каунтер страйк пятый уровень прошел.

ОЛЯ. А про Светку что пишет?

ЛЕША. Пишет про какую-то Катю. На велах зовет кататься.

ОЛЯ. Такедь…»

Да, ценой времени и нервов отдельных членов экспертного совета эти постановки, возможно, удастся остановить. Но так серьезные задачи не решаются. Государственная культурная политика должна быть системой не запретов, а стимулов. Противостоять вызовам труднее, чем предупреждать их – улавливая и формулируя от лица государства тот самый общественный заказ. Объясните молодым драматургам, что «так едь» – не обязательная форма русского языка. Продемонстрируйте режиссерам, что премии дают не только за унитазы. И, поверьте, многие из них вздохнут с облегчением.

09.04.2015

ЗА МИНУВШИЕ две-три недели Отечество наше пережило культурную революцию. Странное слово «Тангейзер» сотрясает страну от Калининграда до Владивостока с эпицентром в Новосибирске. Фамилию Вагнер усвоили даже те, кому раньше за глаза хватало Меладзе. Фраза из новостных программ: «И об опере» – действует, как боевой клич, собирая народ к экранам. Известный прежде узким кругам режиссер Кулябин по плотности упоминаний в СМИ не уступает Коломойскому.

Я принимала участие в целом ряде заседаний, советов и ток-шоу, посвященных новосибирскому «Тангейзеру», а потом одумалась и завязала. «Спасибо, нет», – отвечаю теперь на звонки. Раздаваться они будут наверняка еще долго: не умея создавать события, журналисты упиваются всяким скандальчиком, как дворняга любимой костью.

Почему завязала? Жалко времени на игру в притворяшки, где по нарастающей (и, увы, со всех сторон) идет приумножение разнообразных лукавств. Самое малоприятное в истории с «Тангейзером» – все всё понимают, однако и сами живут в системе допусков, и другим навязывают удобную мину.

Давайте делать вид, что у российского театра существуют какие-то свои особенные хвори, которые можно излечить локальными припарками. Главное – не обобщать. Потому что обобщение может вдруг вывести проблему на совершенно иной уровень, потревожить влиятельные мозоли.

Давайте верить, что «Тангейзер» – досадная случайность, уродливая диковина. Ведь если так, можно устраивать вокруг него искусствоведческие хороводы, до неразличимости замыливая суть вопроса.

Давайте примем за аксиому, будто Борис Мездрич – главный провокатор театральной России, новый «мистер Нет». Прочим – белым и пушистым – руководителям трупп за Бориса Михайловича просто неловко.

Давайте раз и навсегда приговорим, что против «Тангейзера» выступают охранители-мракобесы, способные только тащить и не пущать. По ночам им снятся реперткомы, Главлиты и цензурные уставы. Художник в их представлении – человек, вибрирующий перед начальственным кабинетом… Как легко и приятно бороться с такими оппонентами! Можно голосить а-ля торговка рыбой на одесском Привозе, допустимо нести ахинею типа: «Пусть православные граждане встретятся с театральными деятелями», «Если мне не нравится священник, я иду в другой храм». Путаница понятий, смешение белого с острым, душевная глухота прощаются, если визжишь ты за «свободу творчества».

Давайте прикинемся, будто талант режиссера определяется «Золотой маской» – это позволит произвести Тимофея Кулябина в мэтры. Кто-то в запале даже сравнил его с Бродским: оба, мол, пострадали от государства. А что такого? Иосиф Александрович умер, ему все равно, а нам приятно.

Попробую напоследок разгрести завалы этих лживых допущений. Начнем с того, что «Тангейзер» – не экспонат кунсткамеры, но рядовое явление. Мездрич пострадал практически безвинно: в том смысле, что подобными – и даже куда более хулиганскими аттракционами – охотно пробавляются наши ведущие сцены. Однако там должности худруков и директоров занимают «юпитеры», а Мездрич – несмотря на опыт – все-таки застрял в категории «бык обыкновенный». То, что позволено более именитым коллегам, для него обернулось крахом карьеры. На эту несправедливость Мездрич и сам тонко намекнул в интервью: «История с «Тангейзером» – не частный случай. А вдруг завтра кому-то не понравится «Идеальный муж» у Табакова… Вот что тревожит». Так нарушитель на бюджетной иномарочке, зависая возле поста ДПС в ожидании протокола, подкалывает инспектора: «Ваша удача, товарищ постовой, что вы именно меня тормознули. Вон «мерин» с крутыми номерами пронесся – не меньше двухсот в час. Мог бы сбить и не заметить…»

Далее. Никаких уникальных диагнозов у отечественного театра нет. Новосибирский «Тангейзер» – один из многочисленных симптомов всеохватной болезни. Московский второклассник приносит из школы новогоднюю песенку: «Закрывай-ка глазки, ложись и спи, завтра будет новая PSP»; ведущие церемонии «Ника» издеваются над президентом страны – целый зал кинематографистов радостно подхихикивает; и так – куда ни ткни, везде намалеванный очаг на гнилой стене. А мы все притворяемся. Вот борьба за облико морале – запретили гей-пропаганду. Соответственно в сериале «Орлова и Александров» единственная фигура умолчания – личные пристрастия Эйзенштейна. Зато выставлять СССР как страну подлецов и доносчиков можно, насчет этого законы не писаны. Вот забота о народном здоровье – лучшие советские фильмы предваряются анонсом: «Содержит сцены курения». Табак опасен для здоровья, кто бы спорил. А попрание святынь – не опасно? Я сейчас не только о Православии говорю. Есть еще наша совместная история, держава, где родилось большинство нынешнего населения России, имена, к которым принято относиться если не с пиететом, то с осознанием масштаба.

Для недужного общества культура могла бы поработать доктором, однако сама оказалась на койке в карантинном боксе. Куда без страха заходят либо люди с выдающимся иммунитетом, либо те, кто по сути своей – инфекция и любой заразой принимаются, как родные.

Государственных, амбициозных задач деятелям культуры официально не предлагают. Никто не говорит: «Вы в ответе за нравственное состояние своих соотечественников, за психическое – а значит, во многом и за физическое – здоровье нации. Пишите, ставьте, снимайте, работайте ради человека. Каким он станет завтра, в огромной степени зависит от вас». Планку, долгое время валявшуюся на полу, наконец, установили – чуть выше плинтуса. «Э-эээээ… Не могли бы вы, занимаясь самовыражением, никого не оскорблять?» Какая там «волшебная сила искусства», «театр-храм», «сцена-кафедра» – все забыто. Уровень общения, словно с дефективными. Постарайтесь не напачкать – уже спасибо.

У театра есть только одна реальная специфика: долгие годы им никто не интересовался. Возможно, в силу низкой капитализации, отчасти – потому что театр, даже на самых крупных площадках, считается безнадежно камерным видом искусства. При этом забывается, что спектакль идет несколько сезонов, что воздействие живого искусства (или антиискусства) по силе сродни радиации, и вокруг многих постановок формируется мощное поле, которое притягивает не случайную, а вполне определенную публику. Скажем так: театральная аудитория значительно меньше, чем киношная, но она гораздо лучше организована.

Такой разлюли-малины, как на бюджетных подмостках – «а ты дай денег и отойди», те же кинематографисты отродясь не знали. Понятно, что первые попытки контроля со стороны государства воспринимаются как несовместимые с жизнью. Начинается массовый спектакль-агония «Изображая жертву». Приемка спектаклей приравнивается к цензуре, худсоветы – к расстрельным тройкам. Лично я убеждена, что худсоветы необходимы – это санитарно-гигиеническая норма. Причем именно на предпремьерной стадии. Одной лишь защиты проектов недостаточно: «Левиафан», например, успешно выдержал питчинг, получил финансирование, а различия между сценарием и результатом обнаружились только на экране.

При этом «охранители-мракобесы» не устают повторять, что надзором, отказами, штрафами проблемы отечественной культуры не решаются. Культура – совокупность того, что выпущено, а не того, что запрещено. Лучший метод борьбы с русофобским, циничным, агрессивным – вытеснение на обочину. Замещение глубоким, гуманистичным, доброкачественным, своим. Поиск талантов, социальный лифт, конкурсы в масштабах страны, госзаказ. Государство нуждается не в подобострастных вылизывателях общих мест, а в неудобных, порой колючих, но искренних самородках. Нужен Шукшин с его кредо: «Форма – она и есть форма: можно отлить золотую штуку, а можно – в ней же – остудить холодец… Произведение искусства – это когда что-то случилось, в стране, с человеком, в твоей судьбе».

Все – и в первую очередь защитники «Тангейзера» – прекрасно понимают, что режиссерски этот продукт банален, вторичен. Более того, для специалиста (хоть либеральных, хоть консервативных взглядов) очевидно, что исчезновение в стране профессиональных оперных постановщиков и хореографов и полная их замена режиссерами драмы – бред. Балет и оперу оккупировали люди, не сразу научившиеся отличать первое от второго. Подобная путаница была свойственна и Глебу Жеглову, однако он посещал Большой театр с иными целями. Не рвался ставить «Героя нашего времени». Феномен, возникший как экзотика, сегодня превратился в мейнстрим.

Я по-прежнему убеждена, что основная вина в скандале с «Тангейзером» лежит на театральном сообществе, и прежде всего – на лидере СТД. Вместо поощрения молодого «тангейзермена» и охраны цеховой неприкосновенности (наши всегда правы, потому что они – наши) стоило призвать оппонирующие стороны к диалогу, выступить миротворцем. Народный артист России и митрополит – достойные собеседники. За такими поисками взаимопонимания могла бы уважительно следить вся страна. Кстати, «тангейзергейт» попутно выявил коммуникативный изъян: несмотря на огромное количество государственных и общественных площадок, ни одна из них, как выяснилось, не пригодна для конструктивной беседы. Негде собраться, чтобы не на публику, не под запись, а по-домашнему, за чаем с баранками найти разумный компромисс.

Да, список в поддержку «Тангейзера» по ряду фамилий совпадает с защитниками «пусек». Однако постер с распятием на женских гениталиях, верю, не может понравиться ни Александру Калягину, ни Евгению Миронову, ни Галине Борисовне Волчек… Снова: все всё понимают, однако делают вид. Пока притворство не перестанет быть главным жанром в искусстве, будут продолжаться митинги, казачьи пикеты, срывы спектаклей и выставок – ибо других способов скорректировать безудержную фантазию творцов у общества нет.

Свиная голова на ступенях МХТ равноценна «Идеальному мужу» на его сцене. Хорошо бы в нашей жизни однажды не нашлось места ни тому, ни другому.

14.05.2015

ОБЕЩАЮ накормить страну – вкусно, качественно и доступно, – заявил новый министр сельского хозяйства, в недавнем прошлом – губернатор Краснодарского края Александр Ткачев.

Бог весть, сдержит ли слово, но сам факт столь конкретного, я бы сказала – слюноотделительного посула вдохновляет. Предлагаю перенести это деловое и ясное целеполагание в область культуры. Наша задача – накормить народ. Досыта. От пуза. Чтобы не хватало только птичьего молока – того, которое без кавычек.

Лопайте, товарищи. Трескайте, дамы и господа. Насыщайтесь. Все экологически чистое, без вредных примесей, с грядки, с дерева, с пылу, с жару.

Настаиваю: российской культуре нужна своя Продовольственная программа. Мечтаю о временах, когда наши арт-«прилавки» начнут ломиться от аппетитной снеди – чтобы глаз разбегался. Сплю и вижу молочные реки тонкого психологического реализма в кисельных берегах оригинальных художественных решений. Хочу, чтобы бутафорская роскошь «Кубанских казаков» обрела сочную мякоть и хрустящую свежесть прежде всего в нашей культуре.

Среди патриотов-аскетов стало модно адресовать согражданам упрек: вы, мол, слишком много кушаете. В смысле – зажрались. Тенденция к затягиванию поясов коснулась уже и культурной сферы: одно запретить, другое заморозить, третье объявить ядовитым, фарш попытаться провернуть назад.

Но – чем рвать последний кусок изо рта у дистрофика, может, лучше накрыть раблезиански обильный стол? Поменьше ограничений, побогаче меню. Дело, конечно, хлопотное, зато и окупится общенациональная трапеза сторицей. Обернется здоровьем и моральным, и физическим.

В диету как средство от бескормицы – не верю. Духовное голодание – не считаю лечебным категорически. Убеждена: мы имеем дело с давно и безнадежно постящимися людьми. Не забывайте: те, кто любит покричать о сталинском голодоморе, за последние двадцать пять лет устроили стране свой изощренный голодомор – культурный. Раздельное (с народом, с традициями, с совестью) питание для «креаклов» и ларечный ассортимент – чипсы под газировку – для «быдла».

Кажущееся изобилие обманчиво: это пустая еда, от которой личность не растет, а только зашлаковывается. Одноразовые книги, фильмы, спектакли вызывают изжогу и мутноту. «Вроде 60 каналов в телевизоре, а посмотреть нечего», – день за днем привычно изумляются наши оголодавшие соотечественники.

Громкие премьеры напоминают картошку фри: пока горячая, есть можно, назавтра от сальных останков – рвотный спазм. Вот уже четверть века необходимые витамины, микроэлементы, аминокислоты, белок для поддержания мышцы патриотизма и сложные углеводы нестыдных развлечений мы получаем в основном из советских припасов. Которые язык не повернется назвать консервами.

Пользуясь гастрономической безграмотностью новых поколений, продюсеры меняют шеф-поваров на кухарок, рецепты Молоховец – на общепитовский эрзац, приучают творцов крошить в оливье любительскую колбасу. Эта порочная практика захватила даже те заведения, где три мишленовские звезды держались веками. Я тут отведала премьеру «Восемь любящих женщин» в Малом театре. С тоской глядя на сцену, вспоминала уже не актуальное – из Власа Дорошевича: «Что бы там ни было, но лучше, чем в Малом театре, все-таки в России не играют нигде». И поражалась, как возможно на столь прославленной кухне приготовить такое антрепризное варево, такой откровенный «доширак». Публика искренне аплодирует – ибо слаще морковки давно ничего не едала. Тем более, что на фоне «Гоголь-центра» убогие «Восемь женщин» – нектар и амброзия. Правда, выходя из зала, обсуждают любые темы, кроме спектакля – нечему усваиваться, прошел насквозь…

Культурное недоедание привело страну к рахиту, чахотке, изменению гормонального фона.

Главный выход лично я вижу в резком увеличении разнообразия и качества отечественного культурного продукта. Как решается задача, поставленная министром Ткачевым? За счет поддержки родного производителя, предоставления ему преференций и льгот, поощрения фермерства. В культуре – то же самое.

Хватит дотировать тех, кто кормит народ помоями. Причем однотипными: скажем, вся «новая драма» и модная режиссура – это типичный сетевой фастфуд, не различающийся в Москве, Питере, Пскове, Новосибирске. Надо дать возможность пробиться новым новым – искать их по стране, задействуя в том числе местные отделения творческих союзов, проводить общероссийские конкурсы – не ради пиара членов жюри, а ради выявления нескоропортящихся талантов. Крепко связать молодых с мэтрами, которые, слава Богу, еще живы. Возродить значение школы, ученичества, долгого кропотливого труда. Вернуть молодым дарованиям чувство перспективы – прямой и обратной, жизни не только в сиюминутности, но в прошлом и в будущем. Тащить вперед и вверх непохожесть, неповторимость – вместо лакейского умения сделать «Точь-в-точь» или «Один в один». Скворец – милая птичка, но России сегодня необходимы соловьи.

Долой профанское сыроедение («художник так видит») и ханжеское вегетарианство («пусть не талантливо, зато нравственно»). Прочь диеты по идеологической группе крови. Отогнав от плиты профессиональных либералов, не подпускайте к ней профессиональных патриотов. Не позволяйте язвенникам составлять книгу «О вкусной и здоровой культуре»: лозунги малокалорийны. Жить надо не лозунгами, жить надо душой.

А душа, если ее разохотить, требует продолжения банкета. Растите гурманов, приучайте человека с малолетства к богатейшей национальной кухне, потом – к лучшим кухням мира. Кладите, не бойтесь, и соль, и перец. Даже пикантность уместна, если превращает блюдо в деликатес, а не в причину моральной язвы.

Воспитывайте вкус, он – лучшая защита организма от отравы. У человека с развитым вкусом выставки Гельмана, книжки Акунина, дизайн Лебедева полетят в мусоропровод, как просроченный йогурт. А вот два десятка песен Макаревича останутся – невзирая на раннюю деменцию автора.

В отличие от безудержного чревоугодничества, душеугодничество – то есть насыщение души – и полезно, и безгрешно. Вкусно должно быть жить на этом свете, господа. Представляю будущую – нажористую – культурную жизнь. Афиши трещат от спелости – мы уписываем за обе щеки, что не съедим, то понадкусываем. Естественно, начнутся капризы: это для нас недостаточно изящно, это не вполне самобытно. Мы забудем времена, когда лакомились мороженным «Левиафаном»: сытый голодного не разумеет. Нам снова позавидует Европа: какой балет, какие фильмы, какие голоса! Сам бы ел, да денег мало…

Уповаю, что вот-вот к 9 Мая, 12 июня, 18 марта появятся новые хиты – и не исчезнут ни через месяц, ни через год. Стыдно: одна какая-нибудь «Песня-75» покрывает все постсоветское песенное творчество, как бык овцу.

Здоровое духовное питание облегчает воспитание. Улучшает взаимопонимание – между гражданами разных возрастных и социальных слоев. Концентрирует внимание, усиливает желание, обеспечивает процветание.

А вот вопрос на перспективу – не превратятся ли лукулловы пиры в Демьянову уху, меня сейчас абсолютно не волнует. Будем снимать проблемы с шампура по мере их готовности. До культурного пресыщения России пока очень далеко.

28.05.2015

МИНУВШИЙ ГОД стал, без преувеличения, прорывным для отечественной культуры. Впервые за долгое время мы начали обсуждать не только форму, но и содержание. Впервые после десятилетий стыдливого молчания заявили о неразрывной связи культуры и нравственности. О национальных корнях и долге художника перед своим народом. Общество, власть, значительная часть творческой интеллигенции сошлись на том, что культура – не корпоративная делянка, а дело государственной важности. Хотя 2014-й позади, работа продолжается. Активнейшее участие в ней по-прежнему принимает Валентина Матвиенко. Именно спикер Совета Федерации обратилась к Владимиру Путину с предложением провести в России Год культуры и после выхода соответствующего президентского указа возглавила оргкомитет по проведению Года.

Вопросы развития российской культуры по-прежнему находятся в круге неусыпного внимания Валентины Ивановны. Председатель верхней палаты российского парламента ответила на вопросы главного редактора газеты «Культура» Елены Ямпольской.

01.10.2015

24–25 СЕНТЯБРЯ в Санкт-Петербурге состоялся первый Евразийский женский форум. Получив приглашение принять в нем участие, более того – выступить на пленарном заседании, я, скажу честно, несколько растерялась. Понятно, что мероприятие, проводимое по инициативе и под председательством спикера Совета Федерации Валентины Матвиенко, не может оказаться дамским гургурчиком. Совершенно очевидно: собираемся не ради того, чтобы пощебетать о своем, о девичьем. Однако рассматривать деловые качества либо гражданскую позицию с точки зрения пола и даже гендера мне прежде в голову не приходило. Если любовь, о которой мы намерены говорить с трибуны, относится не к человеку, а к Родине и профессии, то вроде бы какая разница – мужчина ты или женщина?

Питерский форум сподвигнул поразмышлять на заданную тему еще раз. И в итоге – признать собственное заблуждение. Глупо обрекать себя на «унисекс», игнорируя конкурентные преимущества, доставшиеся от матушки-природы. Более того, «заботливые руки и наш хозяйский, теплый женский глаз» нужны сегодня действительно повсеместно. А уж в культурном пространстве перед нами просто задач невпроворот.

Осознав все это, я и отправилась на форум. Вместе с тем понимала: во всеуслышание заявить, будто потенциал женщины в культуре – и российской, и мировой – до сих пор по-настоящему не раскрыт, – значит, удивить многих. Все-таки, в отличие от большой политики, глобальной экономики, фундаментальной науки, культура никогда не была сферой, где женское присутствие является редкостью. В нашем представлении культура есть прежде всего красота и гармония, а оба этих понятия привычно ассоциируются с прекрасным полом. На протяжении столетий женщины не только остаются музами, вдохновляющими художников, но и сами успешно реализуют себя в различных видах творческой деятельности.

Все это так.

Тем не менее, я настаиваю: женщины далеко еще не сыграли в культуре предназначенную им роль. И именно сейчас, на мой взгляд, наступает момент выйти на авансцену, принять участие в решении тех проблем, с которыми одни мужчины – без нас – не справятся.

Значение культуры для современного российского общества стремительно возрастает – не зря в последние пару лет сферой смыслов и образов наконец-то заинтересовалось государство. Разумеется, это связано с испытаниями, через которые проходит наша страна. Испытаниями, как мы смеем предполагать, призванными сделать нас сильнее. Однако, чтобы преодолеть их, требуется национальное единство. А обеспечить его в многонациональном и многоконфессиональном обществе способна, в первую очередь, именно культура.

От деятелей культуры во многом зависит, какими завтра станем мы – граждане России, захочется ли нам честно работать, воспитывать патриотами своих детей, служить Отечеству – на любом поприще. В последние годы создается впечатление, что целый ряд творцов забыли об этой высокой миссии, ставя перед собой гораздо более эгоистичные и прагматичные цели. Напомнить об их священном предназначении дано, быть может, именно женщинам, ибо присущая нам способность отрываться от земли, дар бескорыстной любви и вечная тяга к совершенствованию воздействуют сильнее, убеждают эффективнее, нежели прозаическая политика «кнута и пряника», которой обычно оперируют мужчины.

Чрезвычайно нежелательным в нынешней ситуации видится мне любое противостояние между деятелями культуры и представителями власти, а особенно – между культурой и Церковью. Каждый подобный конфликт, став достоянием гласности, приумножает общественный раздор. И опять на помощь могут прийти природные свойства женского характера: наша теплота, мягкость, умение отодвинуть в сторону личные амбиции, слушать и слышать собеседника и, сочувствуя ему, помогать в поисках компромисса.

«Больше дела, меньше скандалов!» – вот актуальный сегодня для российской культуры лозунг. Посмотрите, насколько стабильно работают творческие коллективы под женским руководством, как гибко, подолгу, с прицелом на общую пользу удерживают «власть» талантливые женщины – будь то Александра Пермякова или Светлана Безродная, Елена Гагарина или Ольга Свиблова, Тамара Мельникова или Галина Маланичева, Марина Леонова или Тамара Пуртова, создательница державы ГМИИ Ирина Антонова и вечно современная Галина Волчек…

Не случайно именно женщина – блюстительница чистоты в доме. Нам более, чем мужчинам, присуща брезгливость. О политическом (а следовательно, и историческом) значении брезгливости будут когда-нибудь написаны трактаты. Величайшее недомыслие – считать это качество стародевическим предрассудком, неотъемлемым спутником ханжества. Мол, что может сделать тот, кто боится ручки замарать?

В действительности чистые руки многократно превосходят продуктивностью чумазые и липкие. Нравственная брезгливость – необходимая форма самосохранения, гарантия здорового функционирования организма. Не ешь с земли – не обзаведешься глистами. «Глисты», которых сегодня гонят с руководящих постов, в том числе и в области культуры, – прямое следствие нарушения санитарно-гигиенических норм. Не раздавайте должности жуликам – не получите коррупционных историй…

В конце концов, давайте вспомним, что в России почти 54 процента женского населения. Россия сама женского рода – и грамматически, и душевно. Разве не из рядов этих 54 процентов во многом должна выйти новая культурная элита страны, чьи таланты сделают нашу общую жизнь светлее, радостнее, милосерднее?

Кроме того, женщина, даже самая современная и «продвинутая», всегда по сути своей традиционна – и это качество раскрывает в ней огромные возможности для сохранения национальной культуры, самой корневой системы народа. Возможно, кому-то из моих западных коллег на Евразийском женском форуме такая точка зрения показалась устаревшей, однако, судя по блистательному выступлению основательницы движения «Французская весна» Беатрис Бурж, сопровождавшемуся громовыми аплодисментами, сопротивление здоровых сил в Европе велико. И во главе этого сопротивления опять-таки стоят женщины.

В общем, как ни крути, а получается, что культура – это женское дело. Хотя бы по той простой причине, что «неженских» дел на свете не бывает.

12.04.2009

12 АПРЕЛЯ исполнилось полстолетия фильму Сергея Бондарчука «Судьба человека». 11 апреля стукнуло сорок пять лет со дня выхода на экраны лирической комедии Георгия Данелии «Я шагаю по Москве». Все-таки удивительные вещи творились в нашей стране на излете 50-х – в начале 60-х. Особенно когда наступал апрель…

Главные герои этих легендарных картин – однофамильцы. Фронтовик Андрей Соколов. И метростроевец Соколов Николай, по возрасту еще Колька.

Николаем звали сына Данелии от актрисы Любови Соколовой. Так возникло имя для пацана на экране. Тем более, что маму его сыграла как раз всесоюзная «тетя Люба». Когда начинались съемки, настоящему Николаю было года четыре – он родился вместе с фильмом Бондарчука. В 1985-м 26-летнего поэта, режиссера, сценариста похоронили на Кунцевском кладбище. Вот вам судьба человека…

Павел Борискин – Ванюшка из «Судьбы…» – на шесть лет старше Николая Данелии. Сейчас, говорят, работает таксистом. Недаром же Ванюшку усыновил когда-то фронтовой шофер Соколов…

За «Судьбу человека» Сергей Федорович Бондарчук получил Ленинскую премию и квартиру на улице Горького. Спустя год, в 1960-м, мэтр советского кинематографа вместе с женой Ириной Скобцевой снимается у молодого режиссера Данелии в его первом полнометражном (совместном с Игорем Таланкиным) фильме «Сережа». Впоследствии Скобцева и по Москве зашагает, помахивая зонтиком. Ее эпизодическая роль называется «стройная добрая женщина».

Между фильмами-юбилярами протянуты нити крепкие и очевидные. Без «Судьбы человека» не было бы «Я шагаю по Москве». Такая радость приходит только после большого горя. Беспечная, нахальная молодая свобода вырастает на чужих плечах (и лишь до тех пор не вредоносна, пока помнит цену, за нее отданную). У Кольки Соколова такой светлый взгляд, потому что у Соколова Андрея, как пишет Шолохов – и как играет Бондарчук, – «глаза, словно присыпанные пеплом»…

«Судьбу человека» смотришь сквозь влагу, «Я шагаю по Москве» – с улыбкой. 100 минут слез, 70 минут счастья. Целая «нескладная» жизнь фронтовика, не закусывающего ни после первой, ни после второй (правда, пузырьки в стакане выдают обычную воду). И один долгий летний день мальчишки, точнее – почти сутки, на исходе которых он становится взрослее.

«О чем рассказ-то?» – спрашивает умный полотер сибирского писателя Владимира Ермакова. – «О хороших людях». Про что кино – у Бондарчука и Данелии? Про кого. Про хороших людей.

Когда, на какой исторической точке нас так тряхнуло, что мозги перевернулись и засело в них убеждение, будто бы хорошим человеком быть трудно? Это, мол, подвиг. Нас бы на место старшего Соколова – узнали бы, почем фунт подвига.

А быть хорошим человеком – просто счастье. Показать кому-то дорогу, напоить чаем, помирить приятеля с невестой, первым протянуть руку после ссоры, уступить девушку – потому что она не твоя, а твоя будет где-то впереди… Шагать по Москве сегодня, наверное, – да точно – труднее, чем в 64-м, и все-таки Колькой Соколовым дано быть каждому. В отличие от Соколова Андрея. В мирные времена хорошие люди мельчают, и это нормально. Главное – чтобы вовсе не перевелись.

Все-таки странно, что список так называемой «обязательной литературы» у нас есть, а кинохрестоматии нет. Можно получить аттестат и диплом, не имея представления о «Судьбе человека», а «Я шагаю по Москве» узнавая только по мелодии…

Разумеется, посмотреть хорошее кино – не значит еще самому стать лучше. Даже снять хорошее кино – в этом смысле не гарантия. Но жить, под собою не чуя страны, наши лучшие фильмы точно не дадут. Доходчиво вложат в мозги историю с географией.

Время можно остановить только на пленке. Либо на цифре. Правда, с цифрой фокус остановки времени пока получается хуже. То ли в носителе проблема, то ли останавливать нечего.

Фильм «Я шагаю по Москве» снимало именно Время. И играло там Время. Оно было легким и прыгучим. Ласковым, насмешливым и долговязым. Носилось по Москве в кедах, то и дело взлетая над тротуарами.

Это Время родилось вместе с Победой. Которую Андрей Соколов, потерявший троих детей, добывал в том числе и для Кольки Соколова. Мужики отвоевывают землю, чтобы ее наследовали мальчишки.

Как всё прекрасное, Время это продлилось недолго. Что с ним стало потом? Подросло…

Фильм Данелии не очень похож на сценарный исходник, как обычно и бывает в кино. У Шпаликова (недавно сценарий опубликовали в сборнике, выпущенном к юбилею «Мосфильма») много такого, что нам теперь покажется «лишним». Какие-то баскетбольные матчи. Какие-то дяди-колхозники, любители пива. (Вообще пивной дух ощутим.) И сибирский писатель Ермаков советует продавщице Алене идти в проводницы. А сам всё кладет ей руку на плечо. Да и Колька туда же… В фильме они гораздо скромнее. Трепетнее. Дух целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви снизошел на «Я шагаю по Москве» уже в процессе съемок.

В сценарии – в первом его варианте – не было ни умного полотера, ни сурового отца-доминошника («А ну-ка, писатели, идите отсюда, пока я вам шею не намылил!»). Будущий персонаж Ролана Быкова не кричал: «Я контуженный!». Рассказ, опубликованный в «Юности», назывался ударно – «Наша бригада» (в фильме – «Тайга»). Не было у Шпаликова станции метро «Университет», а значит – и эскалатора, который везет Кольку к светлому будущему. В принципе метро не было. Юный Соколов работал на каком-то «малолитражном». Романтикой Метростроя – поэзией не космических 60-х, а земных 30-х годов – фильм обязан Данелии. Его отец Николай Дмитриевич был метростроевцем.

Сценарий «Я шагаю по Москве» неоднократно переделывался, чтобы угодить Никите Сергеевичу.

В смысле – Хрущеву.

Ему не понравился фильм Марлена Хуциева «Застава Ильича», потому что там трое парней и девушка «шлялись по городу и ничего не делали». «Заставу…» тоже сочинил Шпаликов. Это была его фирменная великолепная четверка.

Дебют в кино актера Михалкова откладывался из-за проблем с картиной Хуциева. Или наоборот: Михалков как раз успел вытянуться, дозреть до «восковой спелости», пока, учась на проблемах Хуциева, Шпаликов с Данелией бесконечно переделывали сценарий.

«О, сюжет! Сюжет, да?!» – как сказал бы умный полотер.

… Две недели назад – в преддверии нового апреля – я вышла из Гостиного Двора (на съезде кинематографистов объявили перерыв) и заглянула в гумовскую кафешку. Сразу вспомнилось – многим, наверное, вспоминается, когда идут по этим линиям, – как молодой сибирский писатель покупал здесь костюм; призывник Шаталов Александр Индустриевич беспокоился о майонезе к свадебному столу; Алена оделяла капризных меломанов «Травиатой» и Рахманиновым, а Колька Соколов заглядывался на Алену и еще – на лодку в витрине. Видимо, чтобы распустить над ней белый парус…

45 лет спустя, через дорогу от ГУМа, на съезде СК, они снова оказались вместе. На одной стороне. Друг за друга. Колька, Сашка, Алена – Галина Польских… Последний из четверки – Алексей Локтев – погиб в автокатастрофе на Дальнем Востоке в сентябре 2006-го…

У Сергея Бондарчука тоже был свой роковой съезд – Пятый. Тогда еще Союза кинематографистов СССР. За него – маршала от кино, свергнутого нетерпеливыми лейтенантами, вступился в 1986-м только будущий «маршал» – «Колька» из «Я шагаю по Москве». Предчувствуя ли, что самому однажды предстоит отбиваться, или просто из казачьей солидарности? Так пересеклась судьба одного с дорогой другого.

Наверное, поэтому последний съезд привел в ряды СК России Бондарчука-младшего. А в вип-партере Гостиного Двора оказалась «стройная добрая женщина» – оба определения верны до сих пор. И еще Зинаида Кириенко – жена Соколова в «Судьбе человека». Плюс Ирина Мирошниченко – красавица-сестра Кольки Соколова…

Как причудливо тасуется кинематографическая колода…

Георгия Данелии в Гостином Дворе не было. Его теперь вообще причисляют к затворникам. На интервью скуп. В августе 2008-го, когда столкнулись Грузия и Россия, Георгий Николаевич дал самый краткий и самый страшный комментарий: «Мне жаль, что я дожил до этого дня».

А ведь было же когда-то всё на свете хорошо.

Или только казалось?

Случаются в России эпохи, когда пространство ведет себя едва ли не изменчивее времени. Зафиксировать опять-таки можно только на пленке. Остановись, пространство, ты прекрасно! Хотя – на чей вкус…

Страна, которую кто-то любил, кто-то ненавидел и мало кто оплакал, живет теперь преимущественно в черно-белых образах. Реальность ее – или, напротив, придуманность – историки вкупе с киноведами могут оспаривать до хрипоты. Не будет ответа.

Зато когда фильмы, в стране этой снятые, вновь и вновь попадают на телеэкран, мы бросаемся к ним на грудь с детским криком: «Папка! Родненький!! Я знал, что ты меня найдешь!!!».

А как иначе? Они ведь родные нам.

07.09.2010

КАЖДЫЙ раз, когда подступает юбилей какого-нибудь прекрасного фильма – исполняется ли сорок лет «Белому солнцу пустыни», сорок пять – «Я шагаю по Москве» или вот сейчас – полвека «Простой истории» с Нонной Мордюковой и Михаилом Ульяновым, меня посещает одна и та же мысль. Совершенно необходимо ввести в российских школах факультатив по истории отечественного кино. Воспроизводящая техника нынче недорога; программу эксперты составят с удовольствием – выбор богатейший; а что касается лицензированных дисков, те же «Крупный план» или «Союз» могли бы выпустить демократичную школьную серию. В общем, все вопросы решаемы.

Зато 17-летний человек у нас получал бы аттестат зрелости, имея в сердце и памяти «Калину красную», «Летят журавли», «Три тополя на Плющихе» – да мало ли! За одиннадцать лет все шедевры советского кинематографа можно наизусть выучить. Чтобы не только «Папиными дочками» между собой аукаться, родителей, а также бабушек и дедушек лучше понимать и главное – получить нормальные, здоровые представления о человеческой жизни. Прививку от пошлости. Впоследствии, правда, человеку с иммунитетом трудно будет новодельную пошлость всучить – и по этой расчетливой причине, думаю, факультатив вводить все же остерегутся.

«Простая история» – статья особая. Фильм, снятый Юрием Егоровым («Добровольцы», «Не самый удачный день», «Однажды двадцать лет спустя», «Отцы и деды»), пригоден не только для школьной программы. Если возникнет когда-нибудь академия управления либо госслужбы с гендерным уклоном – исключительно для женщин, этому учебному заведению непременно присвоят имя Александры Потаповой. Вдова, солдатка, женщина боевая, на ум и язык острая, зачастую слишком резкая, ну и пугливая, конечно, как нашей сестре полагается, – Саша Потапова довыступалась до того, что возглавила колхоз «Заря». В зоне рискованного земледелия. В стране, где взрослых мужиков войной повыбило, а пацанва еще не подросла. И если существует история успешного менеджера в юбке – это как раз «Простая история».

О художественных достоинствах картины Егорова можно говорить до бесконечности, смаковать, по кадрикам разбирать. Разливная песня Марка Фрадкина на стихи Николая Доризо «На тот большак, на перекресток…» тоже прилипает к тебе сразу и на всю жизнь. Но женщине, дозревшей до определенных амбиций, интереснее установки, полученные начинающим председателем – прежде всего от родной матери. «Перед народом не возносись и себя тоже не роняй. Зубы попусту не скаль, имей сурьезность». «Ты должна по струночке ходить – чтобы к тебе ни слово, ни грязь прилипнуть не могли!» Саша Потапова – образец гибкого руководителя. Кому надо – пол-литра поставит, кого следует – в речке охладит. А если не слыхала о чем-нибудь ни сном ни духом (например, что за птица такая «Тулун-70»), всегда разыщет у кого спросить. Уважение к специалистам – главное качество настоящего лидера. Не за то бьют, что не знаешь, а за то, что не спрашиваешь.

Женщина наверху – позиция жертвенная. Дружка-зазнобушку придется выгнать («За любовь! За ласки! За подлость твою!» – хрясь, хрясь Ваньку Лыкова – Василия Шукшина по щекам). И с подружками рассоришься: «Мне дела нет, с чего вы гуляете – с радости, с горя ли вы с работы сбежали». И за креп-марокеном нельзя впереди всех к сельпо припустить. Как будто не обычная ты баба и не пугают тебя наравне с прочими первые морщинки у глаз, первая седина… Любая слабость твоя, всякий грешок будут вынуты, с пристрастием рассмотрены, предъявлены к оплате. Потому что всё это – грешки, марокен, пьяные слезы под патефон – недоброкачественное. Низкосортица. Что позволено быку, то Юпитеру невместно.

Зато «почтенный король», секретарь райкома Данилов – это, конечно, любовь высшей пробы. Одна из вершин эротического кинематографа – двухминутная вроде бы невинная сцена на рыбалке. Ложка ухи, к которой оба прикоснулись губами. И острый ожог радости – вдруг останется зоревать?! И тихий разочарованный выдох… Там практически нет слов, но в кадре висит такое напряжение, такая взаимная телесная тяга двух взрослых людей – до зрительского сердцебиения, мурашек и дрожи.

Хотя, на мой взгляд, «Простая история» – не о любви в первую очередь. А о превращении Сани Потаповой в Александру Васильевну. Как печаль есть продукт перегонки любви («Пускай она печалью станет…»), так из разбитной бабенки вытесывает жизнь подлинную леди. В грязи, в коровнике, в прокуренном правлении – леди, иначе не скажешь. Она не задает лишних вопросов, даже если очень хочется, и слезы прячет, хотя сердце рвется в лоскуты. Ей бы крикнуть Данилову: «Что ж ты, милый мой, единственный, ненаглядный, оробел? Держи меня крепче, не отпускай и сам не уезжай никуда!» А она с неуклюжим кокетством поддразнивает: «Хороший ты мужик, Андрей Егорыч. Но не орел!»

Существуют разные версии, кто придумал золотую фразу Александры Потаповой. Режиссер приписывал ее актрисе, сама Мордюкова – автору сценария Будимиру Метальникову. В конце концов не важно. Большинство мужчин – причем лучшие из них – укладываются в эту характеристику как влитые. Ульянов дорастет до орла, когда сам сыграет председателя, – через четыре года после «Простой истории». Андрей Егорыч станет Егором (Трубниковым), а впоследствии Георгием (Жуковым). В «Председателе» тоже прозвучит великая эротическая реплика: «Жизнь движется тем, что Ваньке хочется целоваться с Машкой», а героиня Мордюковой будет носить фамилию Егора, но это, как вы помните, совсем другая история…

Многое бывает у мужчины от женщины и у женщины от мужчины. Бывают дети. Книги. Песни. Фильмы. У Саши Потаповой от Андрея Данилова остался пацан-мужичок, безотцовщина из деревни Кисловка. И вся Кисловка – с ее действительно кислым житьем-бытьем. Люди, которым надо помочь.

«Мы хотим, чтобы это дело возглавил человек с душой», – уговаривают Саню Потапову районные начальники. И правда, Господи, как хочется, чтобы на каждое хорошее дело – да по душевному человеку. В этом, собственно, главный секрет успешного менеджмента.

25.11.2008

СТОЛЕТИЕ Николая Николаевича Носова страна отметила радостно и единодушно. Прямо веселая семейка. Так – без формализма, по любви, от всей, как говорится, души – круглые даты празднуются редко. Однако Носов вряд ли мог предположить, что к его вековому юбилею мы переселимся на другую планету.

Будем перечитывать «Незнайку», сидя на Луне – в мегаполисах и городках, носящих универсальное имя Давилон, под лозунгом: дави других, пока самого не раздавили… Он нас не этому учил.

Николай Носов – Леонардо советской эпохи. Ребенок, прочитавший все три книжки про Незнайку, вполне мог сдавать техминимум. Чтобы сочинить «Дневник Коли Синицына», автор пропадал на пасеке и выписал журнал «Пчеловодство» (а ради «Веселой семейки» – видимо, «Птицеводство»)… Приступая к «Незнайке на Луне», изучал работы Циолковского… Еще в военном 43-м году Носов снял настолько доступный и ясный учебный фильм для танкистов, что получил за него орден Красной Звезды.

Но техника устаревает мгновенно, и как объяснить нынешнему первокласснику, что такое игрушечный телефон, если у него в кармане звенит мобильник? Кого сегодня волнует, каким образом в батарейках получается электричество и как самому сделать бенгальские огни? Есть же китайская пиротехника. Шанс остаться без пальцев – аналогичный, а возни гораздо меньше…

Носов видел насквозь не только технику, но и формы общественного устройства. Родина Незнайки, Цветочный город – это крестьянская община. С архаичными представлениями о справедливости, стихийная, довольно-таки бестолковая. Мечта Незнайки, Солнечный город – воплощенный коммунизм. Блага жизни распределяются там свободно и бесплатно, а воспроизводство означенных благ осуществляется в промышленных масштабах, высокотехнологичными способами и на строгой плановой основе.

Последняя книжка серии – «Незнайка на Луне» – давала детям представления об ужасах, творящихся кое-где за «железным занавесом». После чего высовывать нос за этот самый занавес категорически не хотелось. Тем более что вот-вот прямо здесь – далеко ходить не надо – распахнутся ворота Солнечного города.

С тех пор минуло больше сорока лет. Солнечные города – утопия, тянущаяся со времен Кампанеллы, окончательно перешла в область ненаучной фантастики. Зато Луна-матушка упала-таки на Землю. И Незнайкины хождения по мукам – теперь всего лишь хроника российской дикости последнего двадцатилетия.

«– А кто такие эти полицейские? – спросила Селедочка.

– Бандиты! – с раздражением сказал Колосок. – Честное слово, бандиты! По-настоящему обязанность полицейских – защищать население от грабителей, в действительности же они защищают лишь богачей…»

«Каждый, кто покупал «Газету для дураков», говорил, что он покупает ее не потому, что считает себя дураком, а потому, что ему интересно узнать, о чем там для дураков пишут. Кстати сказать, газета эта велась очень разумно. Все в ней даже для дураков было понятно. В результате «Газета для дураков» расходилась в больших количествах…»

«Содержание фильмов было слишком бессмысленным, чтобы давать какую-нибудь пищу для ума. Глядя изо дня в день, как герои всех этих кинокартин бегали, прыгали, падали, кувыркались и палили из пистолетов, можно было лишь поглупеть…»

И так далее. Под носовский юбилей «Незнайку на Луне» бросились раздирать на цитаты с таким энтузиазмом, словно в зобу дыханье сперло от гордости: смотри, какие мы умные коротышки. И лететь никуда не потребовалось, возвели Луну на Земле…

Николай Носов – великий просветитель отечественной детворы. Кто запомнил хвастовство Незнайки («Меня давно просили наши малыши что-нибудь придумать… Я говорю: «Мне, братцы, уже надоело придумывать. Сами придумывайте». Они говорят: «Где уж нам! Мы ведь глупенькие, а ты умный…»), столкнувшись впоследствии с Хлестаковым, узнает его и примет как родного. Добрый Волшебник, чьи слова помогли Незнайке пережить потерю волшебной палочки («Солнышко всем одинаково светит»), – это же Платон Каратаев. А Голопузый, утешающий лунатиков перед отправкой на Дурацкий остров («Братцы! – говорил он, протягивая к коротышкам руки. – Послушайте меня, братцы! Не надо плакать!.. Сыты будем – как-нибудь проживем!»), – Лука из горьковской пьесы «На дне»…

Все знают, что Николай Носов сочинил песенку «В траве сидел кузнечик». Кто, кроме лилипутов – пардон, малышей, – обратил бы внимание на эту драму в траве? По рассказу Носова сделан феерический мультфильм «Бобик в гостях у Барбоса». Вообще, носовские рассказы дефицита в читателях не испытывают. Гораздо меньше тех, кто знает автобиографическую «Тайну на дне колодца», нежнейшую «Повесть о моем друге Игоре» (друг Игорь – внук Носова – теперь ваяет продолжения «Незнайки»), сборник юморесок «О литмастерстве», над которым можно хохотать до слез, до колик («Не ползать, а летать надо, товарищи, но летать надо, товарищи, не отрываясь от земли»), и многочисленные статьи – Носов ведь был активным публицистом. Он, между прочим, еще сорок лет назад развенчал теорию, будто популяризация пива как альтернативы водке может побороть российский алкоголизм. Бред сивой кобылы! – доказывал трезвенник Носов. Особо досталось тогда «известинскому» приложению – газете «Неделя», которая в разделе «Для дома, для семьи» (реально существовавшем, а не придуманном для «Бриллиантовой руки») публиковала то статьи о пользе сухих вин, то рецепты заморских коктейлей…

А еще Николай Носов был настоящим христианским писателем. Перечитайте «Огородников» – рассказ о том, как последние стали первыми. Перечитайте «Огурцы» – шедевр простой и ясной нравственной прозы. Мальчик Котыса нарвал на колхозном огороде огурцов и, счастливый, притащил их домой, а Котысина мама сказала: «Пусть лучше у меня совсем не будет сына, чем будет сын вор». Котыса вернул трофеи колхозному сторожу. Заглядывая в ненаписанное, понятно – сторож-то огурцы в итоге и съел, но что это меняет для Котыси?..

«Веселая семейка» – трепет перед чужой жизнью. Пусть самой маленькой, пусть пока не проклюнувшейся. «От счастья у меня захватило дыхание, сердце сильно забилось в груди… Мишка вынул из инкубатора две половинки скорлупы и сказал: «Удивительно, как в такой маленькой скорлупе мог помещаться такой огромный цыпленок!» Что это, если не ликование творца при виде собственного творения? Мишка с Колей оплакали двух цыплят, которые не вылупились, похоронили умершего цыпленка и приняли этот грех на свою совесть. Кто скажет, что «Веселая семейка» действительно весела?

Незнайка, засыпая в гостинице Солнечного города, препирается с собственной совестью. Коля Синицын записывает в дневнике: «Я вернулся домой и стал думать, почему мне совестно, и что это за совесть такая, и почему она людей мучит…».

Какие простые, понятные каждому нормальному ребенку истины проповедует Носов! Например, что щенят топить нельзя и что они должны быть желанными – щенки (слезоточивый «Дружок»). Что свою вину недопустимо сваливать ни на кого, даже на кота Мурзика («Карасик»). Даже особенно на кота Мурзика – существо бессловесное и беззащитное… Ладно, отставим перечислительный тон, а то получится у нас «Мишкина каша».

«С тех пор книга лежит у него на полке – ждет, когда он поумнеет». Это фраза из повести Николая Носова «Веселая семейка». Скажем больше: фраза, описывающая все творчество Носова. Он ждет, пока мы поумнеем. До сих пор ждет.

17.02.2011

СТО ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД в Москве родилась Агния Львовна Барто. Лейбовна, как «разоблачительно» свидетельствуют энциклопедии. Девичья фамилия – Волова. Пять букв БАРТО, таких легких для запоминания, достались ей от первого мужа. Моим и вашим ровесникам данное звукосочетание напоминало про Буратино, современным детям – скорее про Барта Симпсона.

Официальные даты «1906–1981» выбиты на камне Новодевичьего, однако в действительности Агния Волова приписала себе лишний год, чтобы в голодном, 1924-м устроиться на работу и получать паек для служащих – селедочные головы.

Казалось бы, Барто – вот она, совсем рядом. Из нашего детства, которое было вчера. Меж тем ее собственное детство – вчерашняя революция 1905-го. Аккурат в день рождения Ганны Воловой, только в том же, 1905-м, бомбист Каляев убил генерал-губернатора Москвы, великого князя Сергея Александровича.

Отец Ганны был преуспевающим ветеринарным врачом. По всей вероятности – выкрестом. Имя в своей московской жизни носил – Лев Николаевич и поклонялся тезке, графу Толстому. Будущая Барто прожила на свете почти четыре общих года с великим старцем. На его книгах и воспитывалась.

Советская детская литература – вплоть до Крапивина – была по сути христианской. Агния Барто не исключение. Трудно не заметить, насколько часто в ее стихах встречается слово «душа». «Надя, где твоя душа? – говорит бригада. И орешки шелуша, Надя молвит не спеша: – Для чего же мне душа? Больше всех мне надо?» А помните, где жил Вовка – добрая душа? В Загорске. Бывшем и теперешнем Сергиевом Посаде.

Стихи Барто настолько просты, что до сих пор ведутся споры: была ли она значительным поэтом? Подумаешь: «Наша Таня громко плачет»… Меж тем не случайно эти четыре строчки стали предметом несметного количества пародий. От вульгарного «сдашь бутылки – купишь мяч» до гламурного «не утонет в речке клатч»; от подростковой чернухи в духе Гай Германики («Мало было неудач – уронила в речку мяч») до краткого гида по мировой философии («Тихо, Таня, – учит дзен, – мяч покинул мира плен»).

Барто создала идеально симметричную конструкцию и заложила ее в сознание многих поколений как матрицу. «Нашу Таню» знают все.

Даже когда Агния Барто пишет про мальчиков, это все-таки преимущественно для девочек.

Мудрый Самуил Маршак, с которым у Барто доходило до открытых конфликтов, универсален. Вечно 13-летний Сергей Михалков, особой дружбы с Барто не водивший, говорил с миром от имени мальчишек. Психоделика, подписанная псевдонимом «Корней Чуковский», вообще рассчитана на зрелый интеллект.

Кстати, в известной кампании борьбы с «чуковщиной» отметилась и Барто. Детская литература разжигала страсти не по-детски…

Барто – это поэзия девичья, если хотите – девчачья. Предельно женственная: юбочки, ленточки, «у москвички – две косички, у узбечки – двадцать пять». Нежная – по отношению к мамам, старикам, малышам. Сентиментальная: «Все равно его не брошу, потому что он хороший» – лозунг девочек любого возраста…

Даже сатира, чей воспитательный эффект детские поэты ценили весьма высоко, больше удавалась Барто в «женских» сюжетах. Какой-нибудь Копейкин («Что ты мне за это дашь?») или «странный мальчик по прозванью Напоказ» – это только схема отрицательной поведенческой модели с последующим ее разоблачением. А лентяйка Катя, начинающая стерва Любочка, две санитарки, четко распределившие обязанности («Тамара лечит, я реву»), болтунья Лида («драмкружок, кружок по фото») всем нам – как давние подружки. Вот-вот столкнешься с ними на «Одноклассниках.ру». Девочки взрослеют – Барто не устаревает. «Без конца вздыхала Клава: – Если б я была кудрява…» Тут, конечно, Пушкин слышится, но еще и «почему они не вьются у порядочных людей?».

Стихи Барто – это сугубо женское представление о мировой гармонии. И чисто женское стремление к таковой.

Мальчишкам необходимо разобрать мир по винтику, чтобы посмотреть, как он устроен. Девочки приходят и возвращают все на свои места. Мальчишки действуют как захочется, девочки твердо знают, как надо.

Барто – очень правильная, и ее «морализаторство» при воспитании мальчиков вряд ли пригодно, зато для становления девочек абсолютно незаменимо.

Сама Агния Барто растила и сына, и дочку. Старшему, Гарику, к началу войны исполнилось четырнадцать. Вместе с мамой, отчимом, ученым-энергетиком, и младшей сестрой Таней он уехал в эвакуацию – в Свердловск. (Там Барто свела знакомство с Павлом Бажовым и получила специальность токаря второго разряда.)

В 1944-м семья вернулась. За несколько дней до Победы 18-летний Гарик катался на велосипеде по родному Лаврушинскому переулку, попал под грузовик, умер мгновенно…

Женская природа Барто не позволила ей ни закрыться, ни озлобиться. В 1947-м появилась поэма про детдом «Звенигород». В середине 60-х возникла программа «Найти человека» на «Маяке»: дети и родители, разлученные войной, искали друг друга по ничтожным приметам, крохотным обрывкам: родинка на плече, собаку звали Джульбарсом, деревья были большие…

Собирать эти крохотки с женской скрупулезностью и горьким опытом взялась Барто. 927 семей в России любят ее не только за книжки – они обязаны автору «Нашей Тани» своим воссоединением.

Барто – из того времени, когда детей любили без материального стимулирования. Заботились об отдельном ребенке, а не о росте детского поголовья в целом. Вот безмятежный довоенный «Подкидыш» (авторство сценария Барто поделила с Риной Зеленой, а тараторка-домработница, впоследствии сыгранная Зеленой, жила в доме Барто). Фильм про то, как в стране не хватает сирот. На одну заблудившуюся девочку – сразу столько охотников.

Ну, давайте, расскажите мне, что все это лакировка действительности не хуже «Кубанских казаков». А я спрошу вас, у какого поэта повернется сегодня язык сочинить песенку «В нашем городе большом каждый ласков с малышом». И во что превратят современные сценаристы сюжет о малолетней Наташке, которая звонит в дверь к одинокому холостяку… Заодно представьте: «шумная, веселая, весенняя Москва» начала XXI века и школьницы с прыгалками. Тут прохожим не пройти, тут парковка на пути – вот как теперь читаются самые знаменитые строчки Барто.

Агния Барто родилась в России, жила в СССР и являет собой счастливое доказательство: у лучшего советского всегда настоящие русские корни.

Бояться советского, тем паче проклинать его – глупо. Мы торчим сегодня посреди пересохшей пустыни. Знаем, что есть земля, где текут чистые реки и стоят полные до краев озера. Эта земля – старая Россия. Но одним рывком туда не добраться, сил не хватит. Рядом колодец – маленький, советский. Вроде бы очевидно: давайте оттуда водички напьемся и двинемся дальше. Нам говорят: нельзя, колодец отравлен, начнется помутнение рассудка, собьемся с дороги, забредем не туда. А мы отвечаем: нас в детстве поили из этого источника, и ничего, не самые плохие люди выросли.

Спасибо многим – и Агнии Львовне Барто не в последнюю очередь.

28.11.2013

АЛЁ, ЭТО ГАЗЕТА «КУЛЬТУРА»? Почему вы юбилей Носова отметили, а Драгунского – нет?!

По ту сторону трубки дрожала характерная пассионарная обида: наших бьют! На момент звонка до столетия со дня рождения Виктора Драгунского оставалось больше недели.

«Бедный Драгунский, – подумала я. – Вот и у него объявились защитники, которые хуже врагов. Вот и он уже втянут в азартную игру «разоблачи антисемита»…»

Противостояние Николая Николаевича Носова и Виктора Юзефовича Драгунского существует только в отдельном воспаленном мозгу. Оба этих имени равно святы для тех, кто успел вырасти в советские времена.

Если вдуматься: какие случайные книжки, сколь незначительные литераторы именуются в современной России «культовыми». Славы Драгунского и Носова им не добиться в самых радужных галлюцинациях. После нынешних остаются в лучшем случае тексты. После тех остались поколения. Мы их выкормыши, их дети – быть может, более родные, чем кровное потомство. Мы говорим на их языке. «Ну, братец, это у тебя какая-то Мишкина каша», – скажу сотруднику, напихавшему в материал избыточно фактов или метафор. Либо: «Давай-ка, определись – пожар во флигеле или подвиг во льдах» – неловкому вруну, запутавшемуся в показаниях. И ничего не надо объяснять. Все понятно.

Да, поколения вырастали неоднородными. Да, на моего ровесника Сергея Полонского «Денискины рассказы» явно не произвели судьбоносного впечатления. Но все-таки нас – денисок обоего пола – в стране хватает. Как и крапивинских мальчиков (по факту зачастую являющихся девочками). Вообще великая советская детская литература пропагандировала преимущественно «мальчиковые» ценности. Обостренное чувство справедливости, принципы, отстаиваемые вплоть до кровавой юшки из носа, готовность жертвовать сиюминутным ради главного… Книжки типа «Как почувствовать себя девочкой» тогда не поощрялись, и была в том своя сермяга. Это теперь раньше срока созревают существа, гендерно сориентированные, но личностно пустые. Сначала надо запомнить: я – человек. И только затем: я – девочка. Как человек, как личность я делаю выбор между добром и злом. И встаю на сторону добра – в меру сил, отпущенных мне природой.

Носов, Драгунский, Крапивин, Алексин, Железников, Михалков, Барто… рассчитаны на тот возраст, когда сказки в художественном исполнении мам и бабушек уходят в прошлое, а до классики еще предстоит дорасти. Прежде чем человек начнет узнавать себя в Андрее Болконском (а может, в Чичикове, Обломове, Опискине), ему нужен герой, который захламляет такую же комнату, таскает тройки из такой же школы, чьи родители, учителя, приятели, собаки и проблемы не требуют домысливания – они понятны и узнаваемы.

Роскошная полиграфия – это забавы для родителей. А ребенку надо смотреться в напечатанную историю, словно в зеркало. Так он приучается держать в руках книгу. И именно так – что значительно важнее – происходит социализация личности. В конце концов, чтение не самоцель, мало ли мы знаем начитанных ничтожеств…

Вся индустрия советской детской литературы работала в основном на этот запрос, на этот возраст. А что теперь? Пустота. Конечно, перепечатки Драгунского и Носова представлены в таком объеме и разнообразии – мы, гонявшиеся за истрепанным томиком по библиотекам, позеленели бы от зависти. Но повторим: Носову стукнуло 105, Драгунскому 1 декабря – век. Встроиться в их реалии современному ребенку зачастую не легче, чем в толстовского «Филипка». Это уже тоже классика.

Самые замечательные иллюстрированные энциклопедии, переводы, приключения, фэнтези не заменят книгу о реальной жизни. Что мы имеем на данном поле? Биографическое творение Мариэтты Чудаковой «Егор» – про Гайдара. «Книжка, – как говорится в предисловии, – для смышленых людей от десяти до шестнадцати лет». А также «для всех, кто решится отбросить мифы и россказни о прекрасной эпохе Брежнева и о «плохих» 90-х». Юный читатель «узнает историю недолгой и яркой жизни одного из самых замечательных людей российского XX века».

Просто, как все гениальное. Эффект Шницель-Птуцера, усиленный законом Кранца-Ничиханца. Лично я предлагаю не скромничать: чего там одинокий «Егор»? Даешь серию! «Толя», например, – про Сердюкова. Или нет, «Толя» – про Чубайса. А вот «Толик и Женечка» – это уж мальчик с девочкой дружил. Повесть о пятой любви. Пионеры-герои на новый лад.

Ниша школьной литературы зияет. На безрыбье ее оккупировал дуэт белорусских авторов – Андрей Жвалевский и Евгения Пастернак. В их весьма странной повести «Я хочу в школу!» мне попалось изуверски невинное, на голубом глазу упоминание шкалы эмоциональных тонов Рона Хаббарда. С предложением всем, кто заинтересовался, выяснить подробности в интернете.

Еще раз: на полках российских магазинов в открытом доступе лежит книга, привлекающая внимание ребенка к саентологии. Более того, «Я хочу в школу!» отмечена наградами и дипломами престижных литературных конкурсов. Вот почему мне казалось важным взять слово на собрании в РУДН. Ведь с 2014-го начнут вручаться президентские премии за лучшие произведения для детей и юношества. Там тоже возникнет совет. И в него опять войдут милые, добрые, абсолютно не бдительные эксперты. Вообще – конкурсами и премиями вопрос детской литературы не решается. В этой области необходима продуманная госполитика.

Драгунский и Носов сочиняли для большинства. С их голоса запели миллионы и поют до сих пор. Недаром самая дикая критика Драгунского раздается из либерального лагеря, где вроде бы процветает столь не похожий на своего тезку Денис Викторович. Именно на либеральном берегу Дениску Кораблева пытались даже (где это видано, где это слыхано?) разложить на фрейдистские элементы, – как учительница географии анализировала со своей колокольни отрывок из поэмы «Полтава»… Этим людям Дениска глубоко чужд. Ибо он живой и светится.

До сих пор – когда трудно, больно или просто взгрустнулось – я снимаю с полки книжку Драгунского. Там вечно растет и никогда не вырастает любимый герой моего детства. Он весит двадцать четыре кило пятьсот граммов и, говоря откровенно, вылитый Кащей. Готов часами слушать про Сингапур и отважно забрасывает храпящего дядю яйцами всмятку. Он умеет плакать, сочиняет собственные – бескровные – версии известных сказок и не может тренировать силу удара на старом плюшевом мишке. У него есть приятель, с которым они вместе – как истинные небесные близнецы – поют по телефону дуэтом «На пыльных тропинках далеких планет»…

Вопреки всему он верит, что на Садовой большое движение, и сам обманывает только в крайних случаях, причем эти крайние случаи заканчиваются крупными неприятностями – с горячей кашей на чужой шляпе. Поскольку Денискина мама воспитывает сына на евангельской истине: «Тайное всегда становится явным».

Он смешивает коллекционный мускат с жигулевским пивом, вспоминает девочку на шаре, любит запах неба и махорочки и когда поют колеса – тра-та-та. Истопник дядя Павел ему гораздо ближе, чем Разговаривающая Ветчина. Он вообще – поймите меня правильно – очень русский пацаненок, этот Дениска. Такой же, как Женя Табаков, семилетний герой из Ногинска, который погиб, спасая от вломившегося в квартиру выродка старшую сестру…

Во времена нашего детства жизнь обходилась с этими пацанятами мягче. Но если поколению Жени и без того нелегко, разве можно лишать их великого подспорья – хорошей книги?

15.04.2009

МИНУВШЕЙ осенью классику отечественной детской литературы Владиславу Крапивину исполнилось семьдесят, собрание его сочинений приближается к 30 томам, а всякого получившего «крапивинскую прививку» и сегодня видно за версту. «Мальчик со шпагой», «Журавленок и молнии», «Оруженосец Кашка», «Та сторона, где ветер», «Трое с площади Карронад» – счастье нашего детства.

В этих книгах не просто хлопают настоящие паруса и звенят почти настоящие клинки, там мальчишки (и даже девчонки) учатся жить не по лжи, единоборствуя порой с целым миром. Великую авторскую нежность к этой звонкой, с распахнутым взглядом пацанве осознаешь только со временем. И перечитывать Крапивина без комка в горле не получается…

30.08.2009

29 АВГУСТА на центральной аллее Новодевичьего пантеона упокоился великий детский поэт Сергей Михалков. Отпевали его в Храме Христа Спасителя, к стенам которого – тем, первозданным – малыша Сережу давным-давно возила гулять няня. Михалков прожил от храма до храма, от России до России и уснул на подступах к собственному столетию. «Ушла эпоха», – в данном случае образ некорректный. Сергей Владимирович родился при Николае II и успел пожелать удачи Дмитрию Медведеву. Тут не одна эпоха, минимум – пять.

Если верно, что человек уходит так, как жил, смерть Сергея Михалкова показательна и красноречива. Он удостоился поистине христианской кончины – тихой, мирной и непостыдной, в Предпразднество Успения Пресвятой Богородицы, на 97-м году, выцедив чашу до последней капли. Это многое объясняет.

Правда, в Храме, где патриарха отечественной литературы отпевал патриарх Всея Руси; под липами Новодевичьего – с дымком ладана и гимном, последний раз прозвучавшим в присутствии автора; в храмовой трапезной, когда, поднимаясь из-за поминальных столов, гости твердили удивленно: «Какой светлый был день… Какой красивый был день…» – никому объяснений не требовалось.

Тем же, кто, начиная с 27 августа, изгаляется по адресу Михалкова в блогах либо на страницах «либеральных» изданий, объяснения не помогут. Есть души человеческие, которые суть поле битвы – приобретенного искажения с практически забытой, задавленной нормой. Для таких душ любые аргументы в пользу нормы выглядят враждебными.

«…Повезут по городу очень длинный гроб, / Люди роста среднего скажут: он усоп… / Я прошу товарищей среди бела дня / С большим уважением хоронить меня». Так в 1937-м «репетировал» сцену собственных проводов Сергей Михалков. Ему оставалось еще более семидесяти лет жизни. Но уважение – с тех пор и чем дальше, тем сильнее – перекрывалось завистью. К чему угодно. К тому хотя бы, что уцелел в упомянутом 37-м. Какие гипотезы – ни единым документом не подтвержденные – строились… А ответ, по-моему, на поверхности. Михалков не боялся жить. И – как частный случай общего правила – не боялся власть имущих. Человека, от которого не тянет страхом, даже собаки не кусают…

Сергей Михалков всегда был мишенью. Крупной – трудно промазать, зато твердой – с кондачка не пробьешь. Нельзя позволить себе мягкотелость, картонность, если ты мишень. Издырявят, изрешетят в клочья просто забавы ради. Следовательно, и проблема Михалкова – не в том, что очередь желающих облить его грязью после смерти не стала меньше, чем была при жизни. Теперь-то кого убоится? Гораздо оскорбительнее – высокомерный, через губу «одобрямс»: «Ничего был дед, не из последних мерзавцев, кое-что приличное написал, кой-кому хорошее делал…». «Свободные» журналисты, последнее время кушавшие друг друга – с доносами, кляузами, взаимной грызней, – на миг прекратили свару у кормушек. Повезло ребятам – Михалков умер. Есть повод восстановить кисло-интеллигентный цвет лица: «Ладно, бывали сатрапы от литературы и похуже…».

Что тут ответить? Пошли вон! Не нуждается Сергей Михалков в вашей снисходительности. Не для вас он стихи сочинял. Вы то ли сразу уродились стариками, то ли живете как иностранцы на собственной земле. Не для вас, но про вас только «А сало русское едят». Заплевали эту басню, осмеяли, на двадцать лет забыли, а она настоялась и в новой России гораздо крепче стала. Актуальнее.

Говорят: «Слава Богу, пожил». Говорят: «Дай Господи каждому такой век». Но ведь Сергей Михалков – это детство. Его собственное: Наталья Петровна Кончаловская говорила, что мужу ее – орденоносцу, лауреату и начальнику – никогда не стукнет больше тринадцати. И наше детство, конечно. Где бабушки и дедушки читают нам: «На прививку, первый класс!» А родители поддразнивают: «Почему я не больной? Я здоровый! Что со мной?» Или: «Я ненавижу слово «спать»!» Ну и в критических ситуациях: «Я не знаю, как мне быть – начал старшим я грубить».

«Я!», «я!», «я!» – Михалков хранил в себе великий детский эгоцентризм. Он сочинял не про детей, но от имени ребенка. Для которого центр вселенной – «я». В крайнем случае – «мы с приятелем вдвоем». Поэт Михалков абсолютно индивидуален, предельно конкретен. Его присваивали с ходу, едва заслышав про кота, чижика, собаку, Петьку-забияку… Главные детские ценности определяются словом «мой». Моя мама, моя кукла, моя подушка, мой Михалков.

Всем, кто плюнул сейчас в могилу Сергея Михалкова, следует помнить: плевок вернулся рикошетом и угодил в их собственное детство.

Помню, еще в дошкольном возрасте я пыталась любимого поэта редактировать: «А у нас огонь погас – это раз. Грузовик привез дрова – это два. А в-четвертых, наша мама отправляется в полет…» Как же так – после «два» сразу «в-четвертых»?! Мой вариант был: «ну, а в-третьих». Самонадеянная мелочь всерьез требовала поставить Сергея Михалкова в известность, что проблема с попаданием в размер решена…

Книжка «О тех, кто лает» меня – малолетнего, но уже страстного собаколюба – бросала в дрожь. И про Фому неверующего я узнала от Михалкова задолго до того, как услышала слово «Евангелие». А когда твердила свежие, словно ветер, стихи «Веселый турист»: «…Четырнадцать лет ему было, и нес он дорожный мешок», мне казалось, что четырнадцать – это ТАК много… Впереди еще целая вечность. Не дорастешь.

Сергей Михалков и не дорос. Умер, как жил, – в тринадцать.

Вместе с Михалковым ушло мое детство. Важная его часть. Попробуйте обойтись без слез. У меня, честно говорю, не вышло. А еще, стоя у гроба, я вспоминала единственную нашу встречу.

За пару дней до его 95-летнего юбилея мне удалось познакомиться со старшим Михалковым и записать последнее в его жизни интервью. Сергей Владимирович приехал в Исполком Международного сообщества писательских союзов минута в минуту. Шел с трудом, ведомый под руку водителем, сосредоточенно переставляя трость. Однако – светлые брюки с безупречными стрелками, элегантный блейзер. Денди. Точнее, пижон. Рост под два метра, породисто-длинные ноги, руки, прямая спина, постав головы… Недоверчивый поначалу, брюзгливый, «рыбий» взгляд. Надо поработать, чтобы заслужить улыбку. Зато улыбка эта обратной силы не имеет – оттаял человек, и легко с ним становится, уютно, будто сто лет дружны. Минимум – девяносто пять…

Любит посмеяться. Не стесняется влажных глаз. Логичен, ясен, тверд – словно ухватил какую-то истину, пока остальные бродили вокруг да около… Наконец, распахивает объятия для прощального поцелуя и тайком показывает фигу шутливо протестующей секретарше. Мальчишка…

Сергей Михалков – величина абсолютная, это признают даже те, кто перед номиналом рисует жирный «минус». Превращая, таким образом, величину в отрицательную, однако не посягая на масштаб. Сергею Владимировичу ставят в упрек, что россияне не уважают собственного гимна. Как будто Михалков виноват в том, что последние десятилетия мы и страну свою в грош не ценили – откуда взяться уважению к символам? Но логики нет. Точнее, есть логика: с большого человека – нечеловеческий спрос.

Сергея Михалкова было много. Песня, исполнявшаяся Кристалинской (а до нее – Шульженко): «Если вам ночью не спится и на душе нелегко, значит, вам нужно влюбиться в ту одну на земле, что от вас далеко» – это тоже он. Сценарий фильма «Три плюс два», «Фитиль», эпитафия на Могиле Неизвестного Солдата: «Имя твое неизвестно, подвиг твой бессмертен», русские «Три поросенка», «Зайка-Зазнайка», «Праздник непослушания» и книга «Я был советским писателем», созданная в крайне «не подходящем» 1992 году. Михалков знал, чем заканчиваются праздники непослушания…

Запись в книге посетителей сталинского музея в Гори: «Я ему верил, он мне доверял». И знаменитая «отмазка», когда партийное начальство требовало повлиять на верующую жену: «Что я м-могу с ней поделать? Она на десять лет меня старше. Когда умер Ленин, она уже б-была женщиной…». Всё это – Сергей Михалков.

Люди, которых много, вызывают активное желчеотделение у людей, которых мало. Тот, кто сам – будто шагреневая кожа на лице стареющей кинодивы, в натяжечку, – не выносит других, щедро одаренных, избыточных. Не понимает, зачем так безоглядно расстаралась природа – ведь при разумной экономии из этого материала пять человек можно выкроить. Но природа, слава Богу, не жадный Вартан из армянской сказки, переложенной на стихи Михалковым. «– Быть может, выкроишь все шесть? – Могу, раз надо так! – Где шесть, там – семь! – сказал Вартан. – Идет! – сказал скорняк»…

Михалкова не просто было много. Его много и осталось. Теперь только в нашей памяти. Но уже навсегда.

19.01.2010

СТО ДЕСЯТЬ ЛЕТ назад в деревне Глотовка на Смоленщине родился Михаил Исаков. Будущий великий поэт Исаковский. Тот, кто однажды крупным почерком вывел: «Выходила на берег Катюша…»

Он с тринадцати лет страдал болезнью глаз, которая регулярно грозила полной слепотой, потому буквы в рукописях год от года становились все больше. Под конец жизни Исаковский пользовался только фломастерами – иначе написанного не разбирал.

Он никогда не был модным и, может быть, потому не устаревает. Об Исаковском не спорили критики. Разве что первый сборник – «Провода в соломе» – подвергся обструкции, но за 2 8-летнего автора вступился в «Известиях» Максим Горький.

Михаил Исаковский прожил тихий, не героический век. Воевать по болезни не мог. Свой эвакобыт в Чистополе описывал с поистине пушкинским даром укладывать прозу в стихи: «Дрова таскаю. Печь топлю в квартире. Курю какой-то невозможный мох. Варю и ем картошку в вицмундире, как выразился здешний педагог»… Однако в том, что 9 Мая – до сих пор главный праздник страны, и. о. национальной идеи (за неимением оной), – не в последнюю очередь заслуга Исаковского.

Он дружил с Александром Твардовским, уважал Александра Фадеева, симпатизировал Алексею Суркову. Не участвовал в гонениях, но и не бросался грудью прикрывать гонимых. Сочинил множество барабанных виршей про Ленина и партию, обращался с приветами к Ворошилову, Буденному, Калинину. В 1945-м создал едва ли не главный шедевр советской сталинианы: «Мы так Вам верили, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе». И в том же победном году – «Враги сожгли родную хату…» Песня Матвея Блантера – тогда она называлась «Прасковья» – прозвучала по радио лишь однажды и попала под запрет как упадническая. Вплоть до 1960-го – когда ее под свою ответственность исполнил в «Лужниках» Марк Бернес.

Исаковский бесконечно, терпеливо и подробно отвечал на письма дилетантов, исправляя огрехи стиля, утешая, что-то советуя. Как правило – поискать другое применение в жизни… «Вполне согласен с Вами, что у нас довольно часто печатают слабые стихи. Но это трудно уничтожить, так сказать, в административном порядке. Слабые стихи исчезнут со страниц нашей печати лишь тогда, когда будет изобилие хороших…» Слабые исчезли вместе с хорошими.

Помощи просили не только графоманы. Выхлопотать пенсию, найти беглого алиментщика, прислать редкое лекарство, дать соседу по даче трешку на опохмел – Исаковский покорно служил народу и талантом, и статусом. Из письма дочери Лене, 1947 год: «Многие почему-то считают, что я все могу, что для меня все открыто. Поэтому и родственники и не родственники, и знакомые и незнакомые считают своим долгом обратиться ко мне… Никому не приходит в голову, что, может быть, мне и самому трудно…»

Больше тридцати лет Исаковский прожил с женой Лидией (ей посвящено стихотворение «В лесу прифронтовом»). Кстати, в Чистополе Лидия Ивановна, хирург, оперировала Мишу Гроссмана – пасынка писателя. Допризывники откопали где-то снаряд времен Гражданской, гоняли его вместо мяча… Спасти парня не удалось.

В 1955 году Исаковский оплакал жену. Из письма Твардовскому: «Должен тебе сказать, что свою потерю я переношу невыразимо тяжело. Если я не являюсь исключением… то в этом мире есть что-то ненормальное, чего нельзя терпеть, что надо изменить любыми средствами». Женился снова. Все больше времени проводил на даче во Внуково (кстати, там написано «Не нужен мне берег турецкий»). Долго мучительно болел. Вдобавок стал жертвой врачебной ошибки – они и тогда случались, причем звание Героя Соцтруда и четыре ордена Ленина безопасности не гарантировали.

Летом 1971 года Исаковский и Твардовский лежат в одной больнице. Оба плохи настолько, что даже встретиться не могут. В декабре 71 – го автор «Василия Теркина» умер. Исаковский пережил его на полтора года. Похоронены друзья на Новодевичьем.

Лауреат и орденоносец – скромный сутуловатый человек в очках с толстыми линзами… Сегодня, когда любить себя в искусстве – обязательное условие успеха, люди, подобные Михаилу Васильевичу Исаковскому, уже не появятся.

Про него и при жизни знали немного. Зато «Лучше нету того цвету…», «Одинокая гармонь», «Услышь меня, хорошая…», «Каким ты был, таким остался» и «Ой, цветет калина…», «Дан приказ: ему – на запад…», «Огонек», «Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех», «Колыбельная» («Спи, мой воробышек, спи, мой сыночек, спи, мой звоночек родной…»), «Спой мне, спой, Прокошина…», «До свиданья, города и хаты», «Уезжает девушка на Дальний Восток», «Ой, туманы мои, растуманы», «И кто его знает» – так или иначе, подряд или вразбивку эти песни известны всем.

Исаковский не заботился о переложении своих стихов на музыку, композиторы хватались за них сами – потому что песня уже существовала. Она звучала внутри текста. Она родилась вместе с автором. Как и природная немыслимая простота, «впадать» в которую Исаковскому не было необходимости. Простота, надо заметить, высокохудожественная, рафинированно грамотная, тщательно отредактированная.

Военные стихи Исаковского рвут сердце на части и пробивают любую обшивку. Знаменитый призыв Константина Симонова «Убей его!» опубликован 18 июля 1942 года, но еще 10 декабря 41-го появились обращенные к немцам строки Исаковского: «Уже отходную запел вам ветер на тысячи различных голосов, уже мороз выходит на рассвете командовать парадом мертвецов…». Макабрическое ощущение, что противостоят не только живые живым, но и мертвые – мертвым, что небытие грозно поднимается на защиту бытия, наконец, саму размытость грани между тем и другим – все это Исаковский выразил раньше коллег.

Мирные стихи Исаковского пленительны, как светлая июньская ночь. Они дышат теплом и лаской, они живые. «Михвас» естественно сопряг революционную романтику с романтикой вечной, житейской, земной. С эротизмом сеновала, если хотите. «…Будто в полночь месяц на откосе растерял серебряные кольца, и взасос на скошенном покосе целовала Таня комсомольца…» Его герои объединяют частное и общественное в таком ликующем порыве, что кажется – только так и должно быть. «Всю ночь поют в пшенице перепелки о том, что будет урожайный год, еще о том, что за рекой в поселке моя любовь, моя судьба живет…» Исаковский легко переводил любовную лирику на язык собраний и протоколов, причем в его добродушной иронии не угадывается ни капли яда. Вообще, если народился однажды в бедной русской избе наш собственный мистер Пиквик, это был именно Исаковский…

Право на озорную шутку и подлинную боль Исаковский отстаивал всю жизнь – с крестьянским упрямством. Другого наследства, кроме искренней натуры, он из деревни Глотовка не вынес. Судьба Миши Исакова неожиданным образом, наглядно и вещественно проясняет, как могла изменить ход российской истории аграрная реформа Петра Столыпина. Расселение малоземельных крестьян, будучи доведено до результата твердой рукой, спасло бы таких, как Исаковы, от нищеты и голода. В их семье из тринадцати детей выжили только пятеро. Исаковым нечего было терять. И миллионы Исаковых по всей империи поддержали тех, кто обещал дать землю, – большевиков.

Идеологические взгляды поэта Исаковского понятны, оправданны, они родом из детства. Когда разбившаяся на хутора Смоленщина сопротивлялась коллективизации, Исаковский был уже сознательным городским жителем. И хотя внешне перепевал Есенина («Я ж любил под этим небом чистым шум берез и мягкую траву. И за то отсталым коммунистом до сих пор в ячейке я слыву», – размер в размер: «Счастлив тем, что целовал я женщин, мял цветы, валялся на траве…»), по настроению это была иная песня. Исаковский старую деревню не жалел – не имел на то оснований. А отброшенная назад страна может повторять сегодня, будто из только что написанного: «И оттого из наших деревень, где нищета орудует безбожно, уходят все, кому уйти не лень, уходят все, кому уйти возможно»…

Повернись история по-другому, Михаилу Исакову, родившемуся в Крещение и читавшему при выпуске из сельской школы свое первое стихотворение «Святой», не пришлось бы всю жизнь притворяться атеистом – либо искренне считать себя таковым. Да что теперь мечтать в сослагательном наклонении… Слава Богу, что среди бесчисленных российских потерь поэт Михаил Исаковский не значится. Он у нас был. Он у нас есть.

25.04.2007

ЭТО БЫЛО очень давно. В те забытые, полумифические времена, когда композиторы владели нотной грамотой, поэты осмысленно складывали слова, у исполнителей поголовно был слух, а зачастую еще и голос, да вдобавок и те, и другие, и третьи обладали живой душой. Тогда рождались на свет песни, которые мы до сих пор подхватываем прежде, чем это осознаем, – и мелодия, и текст записаны «на подкорку». Тогда приходили в мир люди с песнями в крови. Среди них Василий Павлович Соловьев (с приставкой детского прозвища – Седой), чей вековой юбилей празднуется как раз 25 апреля. Он родился в Петербурге, на Старо-Невском проспекте, мама его – крестьянка со Псковщины – служила горничной у Анастасии Вяльцевой. Подрабатывал тапером в кинотеатре. Окончил Ленинградскую консерваторию. Получил несколько Сталинских премий, а затем и Ленинскую. Возглавлял ленинградский Союз композиторов – о его порядочности, порядочности трезвомыслящего, здорового русского человека благодарно вспоминают по сей день. К началу 1970-х оказался в контрах с обкомом, Соловьева-Седого начали, что называется, «задвигать». 2 декабря 1979-го он умер. Творческое наследие составляет в общей сложности более 400 песен (в том числе – к полусотне фильмов), из них – десятка два абсолютных хитов. Включая мегахит общемирового масштаба – «Подмосковные вечера». Сначала они назывались «Ленинградскими», считались большой творческой неудачей, и исполнять их ни одна вокальная знаменитость не пожелала. Молодому Владимиру Трошину терять было нечего, он рискнул и стал голосом одной песни. Брендовой российской песни. Теперь «Вечера», как «Бесаме мучо», поют везде.

Судьбы песен, как и судьбы людей, закономерны. Никого не забывают случайно, ничто не хранят в душе просто так. Именно поэтому будущее советской песни видится мне долгим и безоблачным. Эти песни вернутся – не в исполнении деревянных буратинок, открывающих рот под небывалую, с точки зрения природы, компьютерную фонограмму. Даже концептуальные оправдания – «о главном», «о старом», «о вечном» – не потребуются. Потому что советские песни, то есть песни, датированные советской эпохой, – после отделения трухи и плевел, дают в чистом остатке те самые «закрома родины». Там, в закромах, и таланта, и чувства, и витальной силы – на несколько поколений вперед.

Ренессанс советской песни наступит, когда эпоху оценят трезво и средневзвешенно – без истерик, несущихся с крайних флангов. Сейчас трудно представить, что такое вообще возможно, что львы однажды возлягут вперемешку с агнцами. Пока у агнцев и львов даже с идентификацией проблемы. Один бьет себя в грудь: «Жертва я, жертва!», а вокруг судачат тихонько: «Ну, палач – не палач, но челюстями клацал, будь здоров…». На этом неспокойном фоне советская эстрада да еще, пожалуй, советское кино не только примиряют нас с прошлым, но и постоянно подзаряжают аккумуляторы любви к прошлому. В СССР был замечательный театр, однако театральное искусство на пленке не живет. В СССР были великие писатели, но каждый из них – в отдельности – был, как правило, недолго и несчастливо. Настоящая литература зачастую создавалась вопреки. А настоящие песни – все-таки благодаря. Благодаря тому хорошему, что в прежней жизни наличествовало.

В итоге, повторюсь, повезло фильмам – «Неуловимые мстители» теперь мирно пасутся на одной эфирной полянке с «Андреем Рублевым», и у песен выравнялась судьба: Высоцкого, «Вечер на рейде», Аркашу Северного, Цоя, Тухманова можно любить одновременно, не страдая душевными противоречиями. Помните, Пьеха выводила: «Наши песни носим в сердце с колыбели»? Просторное у нас оказалось сердце…

Очень важно помнить, что хорошее – было. Потому что прошлое – это не учебник истории, а дни и годы лично за твоей спиной. Что такое «Подмосковные вечера»? Детство, и счастье, и уставший за день велосипед. Сосновое тепло, чай на веранде, клубника с грядки. Родители – еще молодые. Бабушки, дедушки – живы. Смех. Разговоры. В тени, за качелями, уже вечер. А на просеке еще солнце шпарит вовсю.

Где сейчас эти качели? Где эта просека? Все покромсано на участки, продано и застроено впритирку. Сколько ни крути головой – горизонта не увидишь. Взгляд бьется об очередной забор и падает в траву, как гнилое яблоко. Разливность и напевность «Подмосковных вечеров» (равно и «Ленинградских») сегодня недосягаемы, потому что разливаться негде. Такие песни возникают в свободном пространстве, на фоне вольного пейзажа. Для современных дачных поселков больше подходит рэп. Искусство короткого дыхания и топтания на пятачке. Подмосковные вечера погибли, как погиб вишневый сад.

У Соловьева-Седого многие песни вечерние. Закатные. «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…» вообще написана в ритме колыбельной, что, конечно, нелегко угадать, когда ее затягивает дважды Краснознаменный александровский хор. «Вечер на рейде», «Вечерняя песня» («Слушай, Ленинград, я тебе спою…»), «Стали ночи светлыми»… «Горит свечи огарочек, гремит недальний бой» – это вечер, «Я хожу в хороший час заката у сосновых новеньких ворот» – без вопросов, «Сердцу хочется ласковой песни и хорошей большой любви» – только после честно отработанного трудового дня, «Заря моя вечерняя, любовь неугасимая» – эротический гимн светлых июньских ночей. Прямо-таки «Песнь Песней» на великолепные стихи Исаковского.

У Соловьева-Седого и ярких, полуденных песен хватает: «На солнечной поляночке», «Пора в путь-дорогу», «Первым делом – самолеты», марш из «Первой перчатки»… Но, похоже, и сам он был склонен к элегической светлой грусти, и соавторов, поэтов, подыскивал себе под стать. Я же говорю: это было очень давно. Когда в только что написанных стихах уже звучала музыка, а в музыке угадывались стихи.

Эти песни нельзя выставить на русских торгах «Сотбис» или «Кристис» – оно и к лучшему, что нельзя, – но по ценности они не уступают забавам Фаберже. Хотя не удивлюсь, если завтра выяснится, что какое-то ОАО лет десять назад продало наши песни в Америку – наравне с «Чебурашкой», там их перепели Мадонна, Майкл Джексон и Бритни Спирс, а единственный русский авторитет в Нью-Йорке – Михаил Барышников – наговорил трогательный вступительный месседж «Песни моего детства»…

Кстати, лирическая песня или гражданственная – не суть важно. Где поставлен знак качества, тавро таланта, – оттуда идеология выветривается, как спирт из дорогого парфюма. Надо только чуть-чуть подождать. И упиваться чистым ароматом.

17.12.2007

17 ДЕКАБРЯ 1987 года – то есть ровно 20 лет назад – в Центральной клинической больнице скончался русский артист Аркадий Исаакович Райкин. Пройдет чуть больше недели, и мир помянет другого великого комика, первого среди великих – Чарли Чаплина. Он ушел из жизни в Рождество 1977-го.

Их смерти разделены всего лишь десятилетием. Даты рождения отстоят друг от друга на 22 года. Поколение Райкина – следующее за поколением Чаплина, хоть и кажется, что Райкин был еще вчера – вот он, совсем рядом, только оглянись, а Чарли – давно уже легенда. Скорее образ – усики, котелок, огромные башмаки, тесная визитка, штаны мешком и тросточка, – чем реальный человек.

Чарльз Спенсер Чаплин сменил Швейцарию на Историю, будучи 8 8-летним патриархом. Райкин, еще в детстве перенесший ревмокардит, всю жизнь надрывал на сцене больное сердце. В последний день рождения ему исполнилось 76.

Чаплин вырос в нищете, перенес потерю отца (детьми, впрочем, не занимавшегося) и душевную болезнь матери. Голодал, скитался, с ранних лет начал работать, бывал и обруган, и бит. От диккенсовских оборванцев мальчишку с лондонской окраины отличали прагматизм, честолюбие и полное отсутствие сентиментальности. Именно так: в Чарльзе Спенсере Чаплине сентиментальности не было. Зато Чарли, Чарли, смешной чудак – не только комичный до слез, но и до слез трогательный – компенсировал это свойство на экране. Чаплин дважды менял континенты (Европа – Америка – и снова Европа), создал киностудию на паях с Мэри Пикфорд и Дугласом Фэрбенксом, вкладывал и зарабатывал миллионы. Имел привычку жениться и произвел на свет десять, а считая не выжившего первенца – одиннадцать наследников. Из них восемь – в «соавторстве» с последней, любимой молодой женой Уной, дочерью драматурга Юджина О’Нила. А юный Райкин встретил когда-то студентку по имени Руфина Иоффе (домашнее прозвище Рома, сценический псевдоним впоследствии – Р. Рома), и – несмотря на легендарное женолюбие Райкина зрелого – брак этот не распался. Родилось в нем двое детей – Катя и Котя. Екатерина, ставшая актрисой Вахтанговского театра, и Константин, замечательный актер, потомственный худрук.

Судьба Аркадия Райкина вообще мало напоминает остросюжетный роман. Его воспитали любящая, интеллигентная еврейская мама и не самый ласковый, зато работящий отец, который хоть и не одобрял выбор сына («Быть клоуном?! Еврею?! Никогда!»), однако сам был отмечен печатью природного артистизма. Мамины корни остались в Риге. Как Чаплин прославился в США, заканчивал свой век в швейцарском городке Веве, но трепетал, только глядя на Вестминстерский мост, так и Райкин 60 лет прожил в Петрограде – Ленинграде, имя и славу зарабатывал по преимуществу меж двух столиц, а душой отдыхал на Рижском взморье.

Что касаемо материальных благ, то под занавес жизни, возглавляя московский театр «Сатирикон» и будучи недосягаемым светилом, Аркадий Исаакович получал не то 400, не то 450 рублей в месяц. Хороший номенклатурный оклад – для уникального, абсолютно не номенклатурного человека.

Начиная с фильма «Новые времена», Чаплина обвиняли в коммунистической пропаганде. После его призыва открыть второй фронт и помочь истекающей кровью России вопрос, продался ли Чарли красным, даже не стоял. Не было вопроса, была констатация. Разумеется, продался – нс потрохами. Чаплин был слишком заметной, слишком лакомой «ведьмой» – как на такую не поохотиться? В 1952 году его фактически выставили из самой демократичной страны. Хорошо хоть состояние удалось сохранить.

Аркадию Райкину выпало сидеть за столом визави со Сталиным и отвечать на тост: «За талантливых артистов – вот вроде вас!». Он мудро уживался с Фурцевой, стараясь не слишком раздражаться ее глупостями, не нравился ленинградскому царю Романову, а из кабинета Шауро, завотделом культуры ЦК, лицедея вынесли на носилках с инфарктом. О спасении капиталов речь, разумеется, не шла – за неимением оных.

Чаплин помимо сногсшибательной славы узнал клевету, травлю в прессе, по ложному обвинению попал под суд. Райкин тоже стал жертвой вымысла. Возникла вдруг назойливая сплетня, будто он переправил в Израиль гроб с телом матери, спрятав внутри золото – бриллианты…

В масштабах СССР Аркадий Райкин был абсолютной звездой. Его искусство не предполагало ни малейшей элитарности, однако сам он при этом оставался небожителем. Идеальное сочетание, которое с тех пор не удалось повторить никому. Он носил костюмы так, будто родился лордом, и неистребимое племя отечественных пижонов выбеливало в темных шевелюрах седую прядь – «под Райкина». Красиво и шикарно. На его спектакли зрители ломились в прямом смысле слова – делали подкопы, пилили решетки на окнах местного ДК, проползали в зал через вентиляционные трубы…

Лет 15 назад Константин Аркадьевич Райкин, откликавшийся тогда на Костю, рассказал мне одну пикантную историю. Лето. Кавказ. Курорт. Аркадий Исаакович отдыхает в санатории. Прогуливается по горной тропинке, смотрит вниз и вдруг замечает парочку в самом разгаре любовных упражнений. Запрокинутое навзничь женское лицо изумленно вытягивается, и дама из-за плеча своего кавалера тычет пальцем в небо с криками: «Райкин!!! Смотри скорее – Райкин!!!»

Или это не слава?

Чаплина знает и любит весь мир. Райкина в каком-то смысле тоже – его театр гастролировал и по Европе, и в Америке. Причем это не был так называемый «чес по синагогам». Едва ли не в каждой стране текст сценок и монологов переводился на родной для зрителя язык. Но все-таки язык, текст, игра слов ставят артисту определенные барьеры. У Чарли, звезды в первую очередь немого кино, пределов не было. Его понимали везде и сразу. По гамбургскому счету Чаплин больше Райкина – недаром первый был кумиром второго. На мировой шкале точка «Чаплин» расположена выше. Но то, что сделал Аркадий Исаакович для России, неизмеримо. Нет таких шкал и таких делений, которыми фиксировался бы его вклад в нашу жизнь.

В отличие от Чаплина Райкин не был гражданином мира, космополитом – хоть проклятым, хоть великим. Он был гражданином своей страны. И никогда со страной не воевал. Волшебную силу собственного искусства потратил, как теперь говорят, «на борьбу с отдельными недостатками, а надо было рушить систему». Впрочем, система давно порушена, и все чаще возникает вопрос: а надо ли было в самом деле?..

Райкин никогда не диссидентствовал, поэтому его пленки можно пересматривать до бесконечности. Они не устаревают. Более того, четырехсерийный телефильм «Люди и манекены» приобрел сегодня новую актуальность – получается, еще в 1974 году Аркадий Райкин предугадал массовую метаморфозу, глобальный исход из людей в манекены. То, что теперь определяется словом «глянец».

Кумир райкинской молодости – режиссер Всеволод Мейерхольд говорил: «Глядя в пропасть, один человек думает о смерти, а другой – о том, как построить мост». Райкин думал, как построить мост. Не через Москву-реку, не через Неву, не через Волгу, не даже через рот. А к лучшему человеку – через искоренение пороков. У Райкина, как и у Чаплина, заряд всегда позитивный. Он признавался, что по жизненному вектору ему ближе Утесов, чем Ахматова. Умение жить радостно высоко ценилось Райкиным. При том, что трагизма в его судьбе хватало с избытком.

Однажды в разговоре с Сергеем Рахманиновым Чаплин дал очередное (благо формулировки он оттачивал всю жизнь) определение искусства. А именно: «Искусство – это избыток чувств плюс техническое совершенство». Про Райкина точнее не скажешь. Избыток чувств позволил ему стать не просто пересмешником, но еще и резонером – в лучшем смысле слова. Чаплин, пережив свою маску, фактически ушел из кинематографа. Райкин освободился от маски, от множества масок сознательно – ему хотелось говорить с публикой от первого лица. Что слова чужие – не суть. Силу этим словам придавал Райкин. Когда Михаил Жванецкий увлекся сложносочиненными, философскими текстами, Аркадий Исаакович быстро привел отношения со своим главным автором к разрыву. Он не нуждался в длинных и благоустроенных взлетных полосах. Брал вертикальный старт с любого пятачка.

Райкин, пользуясь искусствоведческим клише, создал огромную галерею образов, причем уродов в этой галерее нет. Уверена, бухарика, потерявшего выходной в греческом зале, или восточного мудреца, специалиста по «общественно-спесифисским отношениям», он любил не меньше, чем берущего за душу еврейского дедушку из миниатюры про внука Юзика. Ленинградский театр миниатюр начинался спектаклем «Не проходите мимо». Последнее творение Аркадия Исааковича в «Сатириконе» носило имя «Мир дому твоему». Между этими титулами – весь Райкин. Для которого социальная сатира служила только средством, а целью всегда – с возрастом особенно – был человек. Добрый зритель в девятом ряду. Аркадий Райкин – наравне с Чарли Чаплином – величайший гуманист XX столетия. Пафосно звучит, но это так.

Еще недавно мне, как и многим, казалось, что на нашем ТВ нет ничего ужаснее «аншлагов», «смехопанорам» и «кривых зеркал». Однако телевидение сделало шаг вперед, и на свежем фоне «Кривое зеркало» имеет вид невинной детской забавы. Да, у кого вкуса не было, того и не воспитают, потому что воспитывать сегодня – моветон. Да, экран большой (диагональ 40 дюймов), каналов много, а умному человеку для посмеяться остался разве что «Городок». Зато народ расслабляется. Лучше пошлятина, снимающая напряжение, чем пошлятина, его нагнетающая.

Проблема в том, что мы потеряли не только Райкина. Не только смех, за который не стыдно. Мы вообще потеряли класс. В смысле – уровень. Расторговались направо и налево грошовыми хохмами. Распустили собственное чувство юмора, будто шнуровку корсета. Недавно я видела в районе пражского международного аэропорта странные билборды. То бишь рекламные щиты. На каждом открыточное изображение Питера. Дворцовая площадь, к примеру. В знакомом городском пейзаже спокойно прогуливается бурый медведь. Надпись по-английски: «Вы думали, что Санкт-Петербург выглядит вот так?» И слоган: «Sankt-Petersburg: no bears, just beauties». Никаких медведей, одни красоты.

Во времена Райкина так не шутили. Во времена Райкина знали себе цену. Представляю, как Аркадий Исаакович отреагировал бы на подобный «промоушн» родного города. Припомнил бы, наверное, слова отца Исаака Давидовича: «Что поделаешь – некоторые люди совсем потеряли совесть, но из этого не следует, что надо сходить с ума»…

08.11.2007

ОНА НА ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ пережила своего мужа и верного партнера по сцене – Александра Менакера. Александр Семенович ушел после четвертого инфаркта. Такое случается – женщина теряет спутника жизни, но находит утешение в детях. Однако Миронова и без сына своего, потрясающего, до сих пор любимого народом Андрея, выдюжила целых десять лет. В квартире ее мешками громоздились письма. На конвертах адрес: «Москва, Арбат, маме Андрея Миронова».

Источник ее выносливости и долготерпения известен одному Богу. Никто никогда не видел Марию Владимировну плачущей. «Железная женщина», – говорили многие с недоумением…

Миронова – не просто легенда нашей эстрады. Она и человеком была легендарным. Ею восхищались, ее цитировали и побаивались. Имея собственное мнение обо всем – телевидении, экономике, управлении государством, наша «Марья» не стремилась к особой деликатности. Могла по-гоголевски припечатать человека своим поставленным, с металлическими нотками голосом. Одного актера, завсегдатая посиделок, тусовок и разных «капустников», называла вездесущим. Поделив это слово пополам и удвоив «с» в части «сущий»…

Миронова – из плеяды тех подлинных советских звезд, которые и жили по-звездному, то есть неторопливо и с достоинством. Не работали летом, потому что лето – время для семьи. Не давали по два концерта в день. Коллекционировали фарфор (отошедший теперь по завещанию Бахрушинскому музею). Какие друзья собирались дома – Утесов, Марецкая, Рина Зеленая… Какие портреты на стенах – Ахматова, Гейченко, Русланова, Гилельс… В детстве Маша Миронова сидела на коленях у Шаляпина, юная, она очаровала Зощенко, 16-летней ее приняли в труппу МХАТа 2-го… Знаменитая эстрадная героиня Мироновой, «телефонная террористка» Капа, вызывала нарекания у строгих ценителей. В свою очередь Мария Владимировна, дожив до патриарших (матриарших) лет, упрекала Геннадия Хазанова: «Какая пошлость – читать со сцены монолог про то, как ты наелся арбуза и пошел провожать любимую девушку. Вот я сейчас выйду и начну рассказывать, как я объелась гороха и что из этого вышло…» То была еще эпоха эстрадной невинности. Про телевизионную не говорю.

Свое первое интервью с Марией Владимировной Мироновой я записала, когда мне было лет восемнадцать, а ей, соответственно, под восемьдесят. С тех пор и до конца ее жизни мы не то чтобы дружили – это глагол слишком ответственный, но виделись часто. Счастьем моим было приезжать в потрясающе уютную квартиру на улице Танеевых (теперь Малый Власьевский переулок) или на крохотную дачу в Пахре, прозванную за размеры «бензоколонкой». И ни разу мне – ровеснице своих внучек – Мария Владимировна не сказала «ты».

Интервью, которое я решила вспомнить незадолго до дня ее памяти, делалось в декабре 1994 года. Прошло 13 лет, а все, что говорит Миронова, не просто осталось актуальным, – кажется, будто мы беседовали неделю назад. Просто Мария Владимировна очень хорошо знала свою страну – ту, где родилась, работала, прославилась и свершила путь длиной от последнего российского императора до первого российского президента.

– Что или кто помогает Вам жить сегодня?

– Я репетирую в спектакле «Уходил старик от старухи». Там у моей героини есть фраза: «Жизнь – это, в общем, простая штука». Так что ничего супернового и оригинального я вам не скажу. Мне помогает жить семья. Ее нет, но она была на протяжении 45 лет, и от нее все еще идут свет и тепло, как от погасшей звезды. Если бы не Александр Семенович Менакер, вы бы, наверное, не сидели сейчас здесь и не задавали мне вопросов. Вероятнее всего, вы бы вообще не знали о моем существовании. У меня был замечательный муж, друг, художественный руководитель – в одном лице. Только теперь я могу открыть, кто же действительно первенствовал в нашем дуэте – при жизни он бы мне этого не позволил. Когда сегодня таксисты не берут с меня денег, это заслуга исключительно Александра Семеновича. Счастье мое, что он именно в меня влюбился. Могло получиться: Менакер и Иванова. Или: Менакер и Сидорова. Очень просто. Но Менакер был бы все равно.

23.09.2009

25 июля – особый день для России. 25.07.1929 родился Василий Шукшин. 25.07.1980 умер Владимир Высоцкий. Василия Макаровича к тому времени уже без малого шесть лет не было на земле. Век обоим выпал короткий, считай – полвека от нормы: Высоцкому – 42 года, Шукшину – 45. Как в рассказе «Верую!»: «Ровно с песню. Будь она, эта песня, длинней, она не была бы такой щемящей…»

Эти имена не зря до сих пор поминаются через запятую. Высоцкого и Шукшина роднило многое – от глобального до частностей. Скажем, оба были крайне неинтересными – с точки зрения мужской харизмы – в свои молодые годы. Резец времени прорисовывал, выделял, обтачивал грубые черты, превращая изначально примитивную работу в шедевр. У обоих – когда созрела, проступила изнутри душа, тогда и лицо преобразилось. Прибавилось не то чтобы красоты (из письма Шукшина двоюродному брату художнику Ивану Попову: «Это несколько субъективно, но я не выношу красивых мужчин»), но того, что ценнее – значительности. С каким горящим взором слушает герой Шукшина блоковских «Скифов» в фильме Сергея Герасимова «У озера»: «Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы. Попробуйте, сразитесь с нами!..» Камера не уходит, держит – именно что раскосые жадные очи при высоких монгольских скулах…

Однако главное, что объединяет Шукшина и Высоцкого: оба они – «непрофессионалы», чуждые миру узкой специализации. Высоцкий – поэт, актер, музыкант. Шукшин – писатель, актер, режиссер. Попробуй разъять Владимира Семеновича на составные элементы – ерунда получится: три аккорда, скромные, почти дилетантские стихи да Гамлет, тем и ценный, что по-актерски вовсе не сыгранный… С Шукшиным похожая петрушка. Есть прозаики мощнее, режиссеры талантливее, актеры по диапазону богаче. Но везде человек отдельно, профессия отдельно. А Шукшин, как и Высоцкий, в каждой строчке, в каждом кадре собственным криком кричит. О чем бы ни были книги и фильмы Шукшина, в итоге они всегда – о нем самом. И удавалось ему, уже сидя в зале, над своим плакать, будто над чужим – если пробирало…

Лучшее, что осталось после Шукшина в кино, исполнено им полностью, от замысла до выхода на экраны: написано, поставлено, сыграно. Здесь великая любовь к делу и от нее – ревность, которая не допускает «разделения труда». Как невозможно представить, чтобы с твоей девушкой гулял один, танцевал другой, ужинал третий. Еще острее: как ни одна женщина не захочет без крайней нужды, по доброй воле, чтобы ребенка для нее зачинало и носило постороннее лоно…

Василий Шукшин умер 2 октября 1974 года, на съемках фильма Сергея Бондарчука «Они сражались за Родину». В каюте теплохода «Дунай», пришвартованного к донскому берегу. Населенный плавпункт «Дунай»-на-Дону…

Последние годы жизни Василий Макарович алкоголя не употреблял вовсе – даже пива. По медицинскому заключению, сердце износилось от кофе и курева. По людскому разумению, Шукшин надорвался, пытаясь напряжением всех сил – и свыше того – притянуть родные алтайские Сростки к Москве. Деревню – к городу. Края – к центру. Не так притянуть, чтобы окраина самоуничижалась и завидовала, чтобы деревня пополняла ряды хамовитых люмпенов. Нет – с обоюдосторонним достоинством. С возможностью диалога – хотя бы такого, как в «Печках-лавочках», где город беззлобно посмеивается над деревней, деревня – над городом…

Сам-то Шукшин остался в Москве Шукшиным. Не без усилия, но выстоял твердо. Не столько другим удивлялся, сколько собой удивлял. И в недоумение впадал, наверное, почему все так не могут.

Учась во ВГИКе, на курсе Михаила Ромма, был активистом по борьбе с узкими брюками. В чем впоследствии не раскаивался: «Если армия молодых людей зашагала по улицам в узких штанах, то часть их, этак с батальон, обязательно выскакивает вперед и начинает отчаянно обращать на себя внимание. И они-то, думая, что они народ крайне интересный, смелый, скоро начинают раздражать… Потому что… здесь дешевый способ самоутверждения. Налицо пустая растрата человеческой энергии, ума, изобретательности».

Не в брюках, конечно, дело. И от того, что понимаешь, – не в брюках, легче становится. А то вспомнить только нашу драку вокруг фильма «Стиляги» и Леонида Ярмольника, который доказывал мне, что в выпендреже своя правота. Да на здоровье. Но, оказывается, по ту сторону воевали не серые, зомбированные комсомольцы, а яркий, задиристый, свободолюбивый Шукшин. Есть кого выставить против Ярмольника. Попробуйте, сразитесь с нами.

За полтора месяца до смерти Шукшин в каком-то смысле вернулся к теме «узких брюк», только возвел ее на вершину обобщения: «Русский народ за свою историю отобрал… такие человеческие качества, которые не подлежат пересмотру: честность, трудолюбие, совестливость, доброту… Уверуй, что всё было не зря: наши песни, наши сказки, наши неимоверной тяжести победы, наши страдания – не отдавай всего этого за понюх табаку». «Понюх табаку» – ясно, понятие растяжимое.

Только где же сегодня – полюбопытствуют с ехидцей, – эти самые качества, не подлежащие пересмотру? Куда делись? Да куда бы ни делись – искать надо по месту пропажи. А то теряем у себя, а ищем в чужих землях, под фонарем…

Белла Ахмадулина (ее воспоминания приведены в шукшинской биографии, созданной Владимиром Коробовым) сетует, что Шукшин не любил Пастернака. Тут можно, разумеется, предположить, что парень с Алтая чувствовал в Борисе Леонидовиче интеллигентскую щербинку между жизнью и поэзией, легкокрылую взвешенность, и для него – корневого – это было и странно, и комично, и враждебно. Но скорее – Пастернак ничего не написал о Шукшине. Так бывает сплошь и рядом, ни о ком не свидетельствует ни хорошо, ни дурно; просто кто-то – весь твой, будто родня, а с другим – ни единой общей клеточки. Я вот знаю, например, что на мое человеческое становление Андрей Тарковский влияния не оказал. А Василий Шукшин – в огромной степени. Эти его слова принимаю, как «Отче наш»: «Форма – она и есть форма: можно отлить золотую штуку, а можно – в ней же – остудить холодец… Произведение искусства – это когда что-то случилось, в стране, с человеком, в твоей судьбе».

Шукшин не был в полной мере ни деревенским, ни городским, он был русским. Надорвал сердце, стягивая края пропасти между Москвой и Россией, но мог только притормозить процесс. Остановить – конечно же нет. Последним алтайских мужиков приводил в Москву Михаил Евдокимов – уже как экзотику, потеху, клоунов: «Морда красная такая…» А если не цирк-зоопарк, тогда ассимиляция и поглощение. Бари Алибасов, «Для семьи я выбираю лучшее», «главный по тарелочкам», мягкие халатики – все, что связано с фамилией Шукшина в новую эпоху. Но то дела интимные, семейные, не наши…

Отмечать 80-летие Василия Шукшина начали еще в ноябре 2008-го. Тогда латыш Алвис Херманис выпустил в Театре Наций спектакль с Евгением Мироновым и Чулпан Хаматовой. Родным режиссерам идея шукшинской постановки в голову не стукнула, и Херманис по праву принял тон назидательный: «Шукшин – это ваше золото, ваша валюта…» А мы сидим в растерянности – ну, срезал, чисто срезал, не хуже Глеба Капустина. Конвертируемый Василий Макарыч… Меняем наши песни, победы и страдания на ваши по курсу…

Господин Херманис, помнится, еще удивлялся, почему Шукшина не оказалось в списке финалистов проекта «Имя Россия». «Там, – говорит, – половина каких-то подонков…» Надо бы, конечно, принести покаяние (в «Печках-лавочках», помните, вагонный интеллигент, «профурсетка в шляпе»: «Если вам сделали замечание, должны прислушаться»). Но анекдот судьбы в том, что сам Василий Шукшин долгие годы сходил с ума – если не по «подонку», то, во всяком случае, по герою спорных достоинств. Отнюдь не гению чистой красоты. Он тоже в список финалистов не попал – Степан Разин…

С читательской точки зрения, роман «Я пришел дать вам волю» несравнимо уступает великолепным шукшинским коротким рассказам. Есть в нем какая-то подражательность, «шолоховатость» (как и в «Любавиных»). Но для автора дороже грозного атамана героя не было. Он думал о нем всю жизнь, мечтал «Я пришел дать вам волю» экранизировать – дорого, масштабно. Сам готовился Стеньку сыграть.

В чем тут секрет? Ведь образ народного героя у Шукшина – мороз по коже. Вся кровожадность Разина представлена в натуралистических подробностях. С порубленными, утопленными, расстрелянными, с детьми, за ноги подвешенными, – до тошноты и озноба читательского. А про злосчастья мужиков, для которых Стенька вроде бы жестокий, но справедливый заступник, – только общие слова. Как с трибуны на собрании позднесоветской эры. При этом вынужден был признать Шукшин, что волю, которую явился раздавать Степан, сами мужики взять не захотели. Она ведь хуже кабалы. Разбой и кровопролитие порабощают душу навсегда. Бес с ней – с такой волей, с минутой, по цене вечности купленной…

Под «заказ» шукшинский роман вряд ли бы сгодился. Как вам цитата: «Взросла на русской земле некая большая темная сила… Черной тенью во все небо наползала всеобщая беда… Та сила, которую мужики не могли осознать и назвать словом, называлась – ГОСУДАРСТВО».

А вот мать старшей дочери Шукшина, Кати – Виктория Софронова, дочь известного литфункционера, утверждает: «Он люто, до скрежета зубовного ненавидел советский строй, полагая… что большевики уничтожили русскую деревню, основу российской государственности». Противоречие какое-то. Да весь Шукшин соткан из противоречий, «раздрызгов». Ну, хотя бы: какой воли жаждала его душа? О какой воле может мечтать дерево? Вывернуться корнями из земли? Глупо искать в Шукшине гармонии, целостности, равновесия. Будь в нем всё это – не ушел бы сорока пяти лет от роду…

Что касается ненависти к советскому строю, у Васи Шукшина, мальца четырехлетнего, по навету расстреляли отца. Обвинили в пособничестве лесным бандам. Однако о тех, кто устанавливал по сибирским селам новую власть, Василий Макарович напишет затем роман «Любавины». Камня на сердце, значит, не лежало? Шукшин взрослый никакой смертельной обиды от строя не претерпел, и в этом тоже его сходство с Высоцким: больше разговоров о притеснениях, нежели реальных притеснений. Василий Макарович получил две Госпремии и орден Трудового Красного Знамени. При недолгой своей жизни выпустил семь книг, снял пять фильмов: «Живет такой парень», «Ваш сын и брат», «Странные люди», «Печки-лавочки», «Калина красная». Кстати, «Живет такой парень» – первая режиссерская работа – была отправлена на венецианскую Мостру и удостоена там «Золотого льва».

В конце концов – хоть для самого это и неважно – Шукшин похоронен на Новодевичьем…

Из письма к сестре: «Мы все где-то ищем спасения. Твое спасение в детях. Мне – в славе. Я ее, славу, упорно добиваюсь. Я добьюсь ее, если не умру раньше». Он добился. Умер в славе, а она надолго его пережила.

Он не снял фильма про Стеньку. На Стеньку вышла в судьбе его стенка, стена. Кто-то скажет: власть боялась, кто-то: Бог уберег. С Богом и церковью в романе «Я пришел дать вам волю», мягко говоря, сложности. «Вы, кабаны жирные!.. Лучше свиньям бросить, чем вам отдать!.. Для чего церквы? Венчать, что ли? Да не все ли равно: пусть станут парой возле ракитова куста, попляшут – вот и повенчались»…

Вспоминается заодно поп из рассказа «Верую!» – не священнослужитель, а черт его знает что такое. Для нас сегодняшних. Но не для Шукшина. Вырождением крестьянства болел Василий Макарович, а изводом духовного сословия, обмелением этого моря до мутной лужи – видимо, нет. В «Печках-лавочках» говорит замшелый беззубый сросткинский дед: «Раньше государство держалось на богобоязненности: то грех делать, другое грех делать. Щас-то я понял, что все это глупости были…»

Та же Софронова рассказывает: хотел Василий Макарович зайти в храм, но на пороге споткнулся и упал. Поднявшись, повернул обратно. Близким сказал: «Меня не пустили». Вопрос не в том, насколько это верно. Просто он знал, что могут не пустить. И за что именно – знал. От одного этого падения, от одной фразы Шукшину вышло пользы более, чем иному – от целого молебна…

В предвкушении главной (как ему думалось) работы Василий Шукшин создал две великие картины, которых не ждал с таким трепетом. Пока не удавалось запуститься с «Я пришел дать вам волю», на студии Горького – затеялись «Печки-лавочки». Переметнулся на «Мосфильм», но и здесь потребовали сначала «зарекомендовать» себя малобюджетной современной лентой. Так возникла «Калина красная». На премьеру в московский Дом кино Шукшин приехал инкогнито – в больничном халате. Жить ему оставалось месяцев девять.

Ах, какое красивое завещание!.. Эффект свыше – для того, кому вообще нравились эффекты. Он не был «правильным» человеком – Василий Шукшин. Впрочем, для чего прикрываться кавычками? Просто: правильным не был. Из письма сестре: «Я хочу, чтобы меня похоронили по-русски, с отпеванием, с причитаниями – и чтоб была жива моя мама…». Кто способен мечтать о таком горе для собственной матери – пережить сына? Но великое шукшинское эго трагическим сюжетом закругляло жизнь-песню. Чтобы ни убавить, ни прибавить.

По его и вышло.

– Я Шукшина читать не могу – плакать начинаю, – сказала, увидев книжку у меня в руках, соседка, моя ровесница, поглаживая головенку двухлетнего сына.

– Ну, это характеризует тебя с наилучшей стороны… – по неловкости захотелось отшутиться.

А если отбросить ухмылочки, так оно и есть.

Помните, Губошлеп утешал зареванную Люсьен, цедил брезгливо про Егора-Горе Прокудина: «Не жалей ты его… Он был мужик. А их на Руси много».

Кабы так – еще бы ничего. Но ведь мало их. Подозреваю, что в глубинах страны так же плачевно обстоит дело с мужиками, как и в столице.

Или не знаем мы Руси, не видим ее мужиков, потому что некому вытащить их на свет Божий? Потому что нет Шукшина…

11.09.2008

ОНА БЕЖАЛА по экрану в светлом пальто, цокая каблучками, потряхивая белокурой головой. Она повторяла на все лады: «Доброе слово и кошке приятно», добиваясь эффекта, при котором даже у кошек пошел бы мороз по спинке. С придыханием, штурмуя голосовые высоты, выводила: «Опустела без тебя земля», в ноевом ковчеге такси, среди бушующего летнего потопа. Она была самой красивой девушкой Москвы и Московской области. А также – родного Ленинграда. И вообще – Советского Союза. Это зафиксировано камерами и обжалованию не подлежит.

На долю Татьяны Дорониной выпало много черно-белого кино и несколько черно-белых эпох. Эпохи меняются, но не становятся цветными. Объемный, стерео охватный взгляд не в чести в новой России так же, как в России советской. Все плоско и монохромно. Да – нет, хорошо – плохо, либерал – реакционер. Плюс может стать вдруг минусом и наоборот, однако из двоичной системы: ноль – единица, плюс – минус, да – нет, и ничего кроме, мы выпрыгнуть не в состоянии. Происходит перераспределение сил между баррикадами, но сами баррикады стоят намертво. «Ты можешь понять, что Наташа Ростова плохая. Ты можешь понять, что Наташа Ростова хорошая. Ты только не можешь понять, какая она на самом деле», – говорит Надежда Резаева, учетчица, задиристому десятикласснику (помните «Старшую сестру»?), и не существует реплики, которая более отвечала бы судьбе Дорониной, ее за три четверти века не разгаданной сути.

Какая она на самом деле – Татьяна Доронина? Поклоняется Бунину и Горькому. Любит Достоевского и Симонова. Яростно защищает Смоктуновского и Фурцеву. Оплакивает Чапаева и тех, кто упокоен на Сент-Женевьев-де-Буа. Верит в Бога и коммунизм. Все это странно только на первый взгляд. Так зеркало, чем оно чище, тем больше отражает лучей и щедрее рассылает вокруг солнечных зайчиков. На мутной поверхности в лучшем случае зацепится один сиротливый лучик, и выходит из этой мутноты человек твердокаменных убеждений. Упертый сталинист, патентованный демократ – не важно. Понятный человек. Без проблем с идентификацией.

Доронина никогда не была понятной. Она вся состоит из парадоксов. Красавица, которой не везло с мужчинами. Басилашвили, Радзинский, Химичев… Четвертый – не звездный – муж… Кто-то не тронул душу, скользнул по касательной, кто-то, напротив, задел чересчур сильно, до боли. Первый брак подорвался на обычном «леваке»; судьба в какой-то мере рухнула, когда следствием этого «левака» стал аборт и сразу двое убиенных детей – мальчик и девочка. Доронина сама откровенно пишет об этом в книге «Дневник актрисы», секрета здесь нет.

Вероятно, для Дорониной измена – даже пошлая, беглая, сиюминутная – не могла быть явлением «обычным». В ее книге, как и в ее фильмах, проступает та чистота натуры, которая сподвигла, например, католических священников на кинофестивале в Боготе дать Дорониной специальный приз «За проповедь христианских постулатов». Знаете, за какую роль? Бортпроводницы Наташи.

«Еще раз про любовь». 1968 год. Радзинский и Натансон фактически провернули в СССР нежную сексуальную революцию. Наташа попадает в постель к Электрону со скоростью протонного пучка, разогнавшегося в адронном коллайдере. Черт знает что такое. Разврат. Но святых отцов это нисколько не смутило. Знатоки душ человеческих прониклись природным целомудрием Наташи – Дорониной. Будь Татьяна Васильевна «секс-символом», «русской Мэрилин Монро», подобной награды ей не видать бы, как локонов на затылке. Доронина, разумеется, воплощала русский секс. Только тогда он назывался любовью.

Римейк 2002 года с Ренатой Литвиновой стоит сейчас отдельного упоминания ради первого слова, вынесенного в титул. Небо. Первым делом – небо. Ну, а самолеты и девушки – потом.

В фильме «Еще раз про любовь» Доронина и спела о солнечном зайчике: «А весной я в несчастья не верю и капелей не боюсь моросящих. А весной линяют разные звери, не линяет только солнечный зайчик»… Режиссеры часто давали ей в руки гитару – это было удвоение женственности. Рифма выразительных изгибов.

Разгадывать парадоксы Дорониной желающих не нашлось. Ни для одной силы в стране (а белокурую вамп пытались присвоить патриоты широчайшего спектра – от праведников до подлецов и безумцев) Доронина так и не стала своей. Ничьи более или менее стройные ряды не возглавила в качестве знаменосца. Во-первых, потому что знаменосец – вообще не ее амплуа. При всей своей пассионарности она – женщина, а не Орлеанская Дева, и жар ее темперамента пылал всегда в роскошном теле, а не в иссушенных бесполых мощах.

Во-вторых, нет такой партии, где Доронину приняли бы целиком, в полном собрании крайностей. Ерник Гафт веселился когда-то: «Как клубника в сметане Доронина Таня. Ты другую такую поди отыщи. Сочетаются в Тане тончайшие грани – словно каплю «шанели» добавили в щи». С тех пор Гафт стал иным человеком, искупил свои шуточки, оплатил их – несколько дороже, чем хотелось бы, и несколько позже, чем следовало. Полагаю, теперь он понимает Доронину. Один из немногих.

Итак, своей Доронина не стала никому, безусловно и резко чужой оказалась для большинства. Сымитировали пропеллер у виска: «Ненормальная!». А она, похоже, и правда, никогда не была нормальной. И героини-то все раздражающе сумасшедшенькие. Одну берут на актерский – она отказывается… Другую ждет под окном не просто мужчина – счастье, перемена участи ждет, а она вертит ключи на пальце и не трогается с места… Третья привязалась к чужому ребенку, к девочке-дикарке и защищает ее теперь от собственных детей, от собственной матери, от родного отца… Сумасшедшенькие имели отклик: «Мачеху» за первые два месяца проката посмотрели 25 миллионов зрителей.

Россия – единственная в мире страна, где бросаются звездами по причине того, что у них плохой характер или «неправильное» мировоззрение. Ни одной роли в кино с 1985 года. Последний фильм – «Валентин и Валентина». Другая Доронина – грубая, отяжелевшая. Непривычная героиня – бытовая, земная, косная, гранитной плитой придавившая жизни своих дочерей. Для экранной биографии финал не изящный. Сгодился бы разве как промежуточный.

В 1987-м – раздел МХАТа и постепенное угасание мрачной громады на Тверском бульваре. Доронина из объекта восторгов превращается внезапно в предмет для насмешек.

Понадобились годы, чтобы понять, что Художественный театр был первым элементом грядущего тотального распада. Пробным камешком в канун схода лавины. Можно ли было не проводить через МХАТ туалетную черту – «м» в Камергерском, «ж» на Тверском – вопрос, который уже не будет разрешен. Можно ли было сохранить советскую империю? Способны ли здравый смысл и напряжение воли противостоять логике Истории? Изменить эту логику? Удержать лавину?..

Случилось так, как случилось. Горевать бессмысленно. Только и радоваться нечему. Ни расколу МХАТа, ни распаду СССР, ни тому, что Татьяна Доронина освоила органически не свойственные ей функции худрука и постановщика. У нас была великая актриса. Была и закончилась. Как будто ушла на фронт и пропала без вести.

Из какого боя не вернулась Доронина? Стоил ли МХАТ таких жертв? Все-таки существо неодушевленное, да и век театра куда длиннее человеческого… Доронину не видели на похоронах Ефремова. Она до сих пор не примирилась с теми, кто инициировал раздел. Судьба театра дороже собственной судьбы? Бред! На нее, звезду первой величины, никто не посмел бы замахнуться. В конце концов, ей – звезде – нашлось бы место и в другой труппе. От Товстоногова, из БДТ уходила, что там МХАТ середины 80-х…

Чтобы понять этот «бред», надо любить театр так, как любит его Татьяна Доронина, то есть всеми силами души своей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому способна только пылкая молодость, жадная и страстная до впечатлений изящного… Не только молодость, заметим – Доронину это исступление лихорадит по сию пору.

Избави Боже от подобной любви.

Верность Дорониной – театру ли, России, собственным заблуждениям – почти бессознательная. Это верность дерева, которое ну не снимется же в самом деле с места и не пойдет искать почву, соответствующую новым запросам. Одинокий тополь на Тверском бульваре, Доронина все время помнит о своих корнях. Корневая система приведена в «Дневнике актрисы» и многое объясняет. Прадед староверских кровей писал иконы. Молчаливая деревенская бабушка подолгу разговаривала только с Богом. Дед был церковным старостой. Свою маму Нюру Доронина сыграла в «Трех тополях на Плющихе». Папу Васю, по-видимому, тщетно искала в каждом очередном претенденте на сердце…

«Бедные, бедные российские актрисы, – пишет Доронина о Вере Марецкой. – Даже такие талантливые, как она, вернее, эти-то самые бедные и есть!» Бедные, бедные российские женщины, – хочется добавить. Самые женственные – они и есть самые несчастные.

Громить «женский» МХАТ в 1990-е было так легко, что даже неинтересно. Однако, пока интерес присутствовал, пока веселый глумеж доставлял радость, мы, критики, попортили Татьяне Дорониной много крови. Сегодня я хочу попросить у нее прощения. Не за злой умысел, какового никогда не было, а за инфантильную торопыжность. За неспособность – в силу отсутствия опыта – оценить, что именно пережила эта женщина. От имени коллег извиняться не имею права. Только от себя: простите.

Это вовсе не означает, будто осмеянные прежде спектакли теперь – по прошествии лет – видятся шедевральными. Вранье – плохой подарок к юбилею. Просто – не в спектаклях дело. Дело в Дорониной, которая останется навсегда.

13.06.2013

12 ИЮНЯ в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца Владимир Путин вручил Государственные премии в области науки и культуры, а также самую почетную награду – за выдающуюся гуманитарную деятельность. Зал приветствовал главного лауреата – Валентина Распутина – овацией, не предусмотренной протоколом. Это была очень мужская церемония. Ни одной женской фамилии в списке награжденных, редкие всполохи ярких платьев в доминирующей серо-сине-черной костюмной гамме. Похоже, в России наступает время мужчин. Настоящих мужчин. Занятых серьезными делами.

Будь у нас нормальное государственное телевидение, я бы предложила вести трансляцию из Георгиевского зала не только по «России 24», но и на всех основных кнопках. Ничего, подвинутся-переждут сериалы, ток-шоу и криминальные хроники. Пусть каждый гражданин услышит, за что чествуют его соотечественников в Кремле. Пусть он вспомнит (а если юнец – впервые потрясенно осознает), что бытовыми и физиологическими интересами человеческое существование не исчерпывается. Что есть другая – параллельная информационному пространству – жизнь, где «немедийные» зачастую персоны (и явно не корысти ради) создают ракетные комплексы стратегического назначения и металлы для корпусов атомных реакторов, изучают древнейшую историю и биологическое разнообразие, снимают документальные фильмы, от которых щемит сердце, и спасают от гибели старейшие киностудии страны.

Оборона, энергетическая безопасность, защита окружающей среды, сохранение наследия… Типично мужские глаголы – беречь и защищать. Именно этому делу давно и верно служит великий русский писатель Валентин Григорьевич Распутин, народный «оборонщик» России. В свои 76 лет – по-прежнему действующий, глагольный.

На церемонии в Георгиевском зале его речь была одной из самых кратких. Распутин говорил с трудом, волнуясь, однако произнес ключевые слова: «У меня такое впечатление, будто сегодня, в этот праздничный день, совершается нечто особое, такое, что дает нам всем понять: выстояли. Быть может, трудностей не убавится, да и не бывает такого, что они убавляются, но страна уже не даст увести себя ни в «болотные», ни в какие-либо другие дорожки.

Страна многое потеряла. И поэтому будем надеяться, что все-таки…» Он не договорил – что же все-таки. Его поняли и без объяснений.

Как член президиума президентского Совета по культуре раскрою секрет, хотя, наверное, мало кого удивлю: выдвижение Валентина Распутина на главную премию года отнюдь не было легким и бесспорным. Шла борьба. Выдвигались альтернативные кандидатуры – вполне достойные сами по себе, но предлагавшиеся и лоббировавшиеся с единственной сверхзадачей: только бы не Распутин! Как большинство споров в современной России, это была дискуссия не о конкретных фамилиях, но о будущем страны. Голосовавшие за Распутина ощущали в глубине души то, что 12 июня с трибуны сформулирует Путин: «Если не мы – то нас». И я горжусь тем, что в этой мужской победе есть женский вклад.

13.07.2010

НА БАШНЯХ Московского Кремля увидели свет и вскоре будут отреставрированы надвратные иконы. Спасская башня опять явит миру образ Спасителя, Никольская – разумеется, Николая Чудотворца. Все ясно, правильно, логично. Восстанавливается должный порядок, потому как жизнь не терпит хаоса и пресекает его чуть раньше либо чуть позже.

В масштабах скромного человеческого века это самое «чуть» может обернуться трагедией, однако в исторической перспективе всякий триумф хаоса ничтожно краток. Образам предстоит соседствовать не только с крестами кремлевских соборов, но и с рубиновыми звездами. Более того, картинка ожидается – восторг интуриста, хит фотосезона. Над фреской – знаменитые часы с курантами, над часами – красная звезда. Кажется, само время разделяет звезду и икону. Или, напротив, сближает?..

Спас и звезда, звезда и крест – тандем гораздо более драматичный, нежели звезда и двуглавый орел. Те все-таки состоят в родстве как символы двух империй. Более того, в некотором смысле «сталинист» и «монархист» – одно и то же. А вот крест и звезда – это две культуры, две системы координат, два календаря. К их смешению многие относятся недоверчиво. Среди самых густо оплеванных персонажей последнего двадцатилетия – так называемые «подсвечники», бывшие секретари горкомов-обкомов, зачастившие в храм по праздникам. Апофеоз иронии относительно новейших выкрестов (из партии в православие) воплотился в анекдотической фразе: «Достроим церковь к ноябрьским!»

Но все-таки: православные прадеды и прабабки, крещеные деды и бабушки, партийные отцы и матери (пусть не партийные, просто лояльные, честно работавшие, ездившие на комсомольские стройки) – куда человеку с таким генезисом податься? Не берем уникальные семьи, где детей прятали от советской школы, где шли на муки за веру, – я про обычных людей. Как нам, потомственно обычным, выбирать между красными и белыми? Чью судьбу считать как бы не бывшей – отца или прадеда?

Пыточная дилемма. Но разве нельзя с ней разминуться? Крест никогда не уничтожал звезду целенаправленно и жестоко. Не сводит он с ней счетов и сегодня. Истерики в блогах отдельных священнослужителей относительно «коммунистов – прислужников дьявола», честно говоря, вызывают у меня жим плечами. Равно как попытки особо рьяных членов КПРФ вернуться к пропаганде атеизма.

Я наблюдала общение нынешнего патриарха – в ту пору митрополита Кирилла – с Геннадием Зюгановым на съемках телепроекта «Имя Россия». Будущий глава церкви отстаивал национальное первенство Святого Благоверного князя Александра Невского, лидер компартии – Владимира Ульянова-Ленина. А беседовали и чай вместе пили за кулисами спокойно, со взаимной доброжелательностью. Не «как цивилизованные люди» – это комплимент двусмысленный, но как граждане одной страны.

Звезда – наше прошлое. Крест – прошлое, настоящее и будущее. Столкновение звезды и креста однажды породило в России страшную братоубийственную резню, но ведь есть у них и другая общая история. Миллионы защитников Отечества лежат под красными звездами. Однако и над ними, и над их без вести сгинувшими по лесам да болотам братьями сияет крест – один на всех. Не победила бы Красная армия – не выжила бы православная Русь. Не помог бы Господь – не дошли бы до Берлина солдаты, кричавшие: «За Родину, за Сталина!»

Как ни парадоксально, звезда поднялась благодаря кресту. СССР построили на христианской способности к самоотречению. Мне всегда казалось: распад империи начался не при Горбачеве, а во времена моего детства – к концу 1970-х. К тому моменту стало уходить из жизни не только последнее поколение, родившееся и воспитанное в православной культуре, но и поколение их детей. Вымывание христианства из русской души растянулось на несколько десятилетий.

Вера оставляет в человеке след, «пережитки». Главный из таких «пережитков» – совесть, нравственный барьер, нежелание преступать. Все это было в лучших советских книгах, фильмах, песнях. А потом постепенно сошло на нет. Красивая – что бы там ни говорили – страна рухнула, потому что десять заповедей, автоматом передранные в «Моральный кодекс строителя коммунизма», без Бога не работают. Стыдиться некого. Страну развалило прежде всего отсутствие стыда, а уж потом объективные факторы (с дефицитом стыда напрямую связанные).

При этом крест вернулся в нашу жизнь без особых препон, благо мы проедаем и все никак не проедим наследие звезды. Надрывая жилы, на третьем дыхании функционирует материальная база, которая позволяет на досуге поразмыслить о душе. Без электростанций и железных дорог, при лучине воцерковление постсоветского народа шло бы куда медленнее. Героев духа опять-таки выносим за скобки, мы про обычных людей – как договаривались.

Советское не падало с неба, не завозилось инопланетянами, оно – производное от русского. Если нынешние дети не знают, кто такой Ленин, это плохо с точки зрения системы преподавания истории. Если они не знают Бондарчука, Калатозова, Симонова, Твардовского, Бернеса, Шульженко, это лишает их духовного иммунитета. Человек должен прочитать в детстве «Тимура и его команду» и «Лето Господне» – можно только радоваться, что одно больше не исключает другого. Нам дан счастливый шанс – двойной крепости, опоры на две точки. Современные дети вряд ли научатся любить звезду – и не надо, пусть любят крест. Но уважение к лучшему, что под звездой создано, – дело святое.

На каждом шагу сталкиваюсь с интересной закономерностью: презирающие советское, как правило, равнодушны и к русскому. Их мало, их крайне мало – националистов с хоругвями, коммунистов с алыми стягами. Зато неохватна масса симулякров, наблюдающих за жизнью сквозь кухонные жалюзи. Помогавших разрушать советское – не для того, чтобы вернуть русское, а просто из мелкого пакостного любопытства. Вытягивай по кирпичику – глядишь, все здание рухнет.

Когда знакомый, который сегодня поносит РПЦ, рассказывает, как в детстве его исключали из пионеров, я понимаю: биография развивается логично. Способность верить – великая способность, даже если поначалу заблуждаешься в символе веры. Это не страшно – и Савл, будущий апостол Павел, заблуждался. Страшно – когда ничего святого. «Православие головного мозга» (копирайт Андрея Кончаловского) – недуг гораздо менее опасный, чем гнойный скепсис. Даже у «подсвечника» есть надежда. При некрозе души надежды нет.

Вступаться за крест у нас уже получается. Возьмите жалкую участь Самодурова и Ерофеева. Специалисты по современному искусству не заметили, как переменилось время. Кричать здоровому человеку «Ты болен!» стало небезопасно. Здоровый может ведь развернуться и по уху засветить. Не со зла, а в чисто воспитательных целях. Ради прозрения в мозгах вопящего. Поумнеем – научимся и звезду в обиду не давать. Читайте по губам: ни у кого не чешется идеология, зато у многих зудит целая эпоха, а с эпохой – целая страна. Образа, кресты и звезды составляют сегодня пейзаж, естественный для нашего взгляда, и это хорошо. Крестам со звездами воевать незачем. Другая нам требуется война – с разной мерзостью в собственных душах. Мерзостью, которая и крест чернит, и звезду позорит. Бог нам в помощь, история – в назидание.

19.10.2010

В РОССИИ никак не могут договориться две цивилизации, к каждой из которых мы прикреплены генетической пуповиной, – русская и советская. Очередное обострение хроники грянуло, как и полагается, осенью. Активно заговорили про необходимость переименовать станцию метро «Войковская», все-таки похоронить Ленина и снять с кремлевских башен рубиновые звезды, вернув на историческое место двуглавых орлов, – тем более что 24 октября 2010-го исполняется 75 лет обратной рокировке.

Каюсь, что касается заключительного пункта, первый камень туда, где сегодня вырос целый курган, видимо, бросила я – авторской колонкой «Крест и звезда». Телевидение, привыкшее паразитировать на интеллектуальных ресурсах печатных СМИ, тему подхватило.

Если мы будем говорить не о приведении государственной символики к приятному единообразию, если не об эстетике, а об этике пойдет у нас речь, – у ниспровергателей звезд есть вроде бы серьезный аргумент. Как сочетается главный символ атеистического, богоборческого государства с крестами на кремлевских соборах? Как ужиться им в одном небе без того, чтобы страна впала в идейную шизофрению?..

Что тут можно ответить? Крест был орудием убийства, более того – воплощением позора, до тех пор, пока на него не взошел Спаситель. Не символы определяют историю, но сама история наполняет содержанием символы. Красная звезда омыта кровью солдат Великой Отечественной. Этим искупаются многие грехи. Если не все.

Не символы определяют историю, так зачем же мы упорно, второе столетие подряд, воюем с символами? Можно если не оправдать, то хотя бы принять во внимание стихийную реакцию толпы, выстрел долго сжимавшейся пружины, кулак, занесенный, чтобы расплатиться за давнюю обиду. Да, кулак этот часто опускается на неповинные головы, символы и памятники, однако состояние аффекта – смягчающее обстоятельство и в частном, и в историческом контексте. Только вот современные борцы со звездами ни в коей мере не пострадали от звезд. Под рубиновым светом они делали карьеру – нередко комсомольско-партийную, защищали кандидатские и докторские, служили звездам, присягали им, творили под ними. При известных ограничениях, конечно, но ведь общества без ограничений на земле еще не бывало.

Да, люди меняются, и это прекрасно. Но если вчера ты был правоверным большевиком, а сегодня эволюционировал в «профессионального православного», что же ты ведешь себя как прежде, по-большевистски? Резче скажу – сочетая большевистскую непримиримость с либеральной безответственностью. Сносить старое (будь то символы, памятники или государственное устройство) можно, только предлагая альтернативу.

Орлы не новы, конечно. Они значительно старше звезд. Но, к сожалению, на орлов у большинства из нас не хватает генетической памяти. Страну населяют в основном потомки красных – с подобным перекосом приходится считаться. Нужны кропотливые, тактичные, разумные усилия, чтобы люди вспомнили о своих корнях не на два, а хотя бы на четыре поколения назад. Впрочем, и тут неизвестно, захотят ли они отречься от звезд. Как Зоя Космодемьянская была внучкой священника, так лучшее советское произрастало из лучшего русского – лозой от корня.

В конце концов, когда (и если) орел окрепнет, он сам потеснит звезды. А высаживать его на башни насильно, волевым решением – унизительно как-то. Не несушка все-таки…

Да, народ-богоносец предпочтительнее народа-звездоносца. Но где гарантии, что, отказавшись от второго, приобретем первое? Замена звезд орлами вызовет разочарование у многих хороших людей. Рвать звезды сегодня можно только по живому, с кровью. А мы не настолько богаты доброкачественным человеческим материалом, чтобы им разбрасываться.

Что такое красная звезда в народном сознании? Знак памяти обо всем масштабном, государствообразующем (Россию образующем), что было в советскую эпоху. О войне, прежде всего. То есть – о Победе. Предъявите собственную победу, одержите верх в третьей мировой – экономической, и с чистой совестью демонтируйте рубиновые пентаграммы.

Когда постсоветское кино приблизится по гуманистическому посылу к лучшим картинам советской эпохи; когда в новой России будет написана хотя бы одна песня, сопоставимая по качеству с шедеврами советского песенного творчества; когда телеканалы перестанут с утра до ночи взбивать желтое с красным – пошлятину с расчлененкой, дилемма «орлы или звезды?» заметно потеряет остроту. А настаивать на орлах сегодня – все равно что предлагать человеку с тяжелым воспалением легких пластику носа…

Неделимость истории, на мой взгляд, так же принципиальна, как нерушимость границ. Иначе – где именно, через какую хронологическую точку мы проведем черту и скажем: что было до этого момента, правильно и благотворно, а что после – от лукавого? Приходилось слышать, будто бы таким рубежом является февраль 1917-го. Но, положа руку на сердце, нельзя не признать этот ответ формальным. Любая революция – как всякий взрыв – имеет стадию подготовки. Это финальное звено в долгой цепочке причин и следствий.

Не всё, что делалось под двуглавым орлом, было праведно, не всё отвечало христианским ценностям или, как минимум, интересам империи. Не все, жившие под сенью двух крыл и аналогичного числа голов, веровали в Бога. Профессор Преображенский, чья нелюбовь к пролетариату почему-то считается хорошим тоном в новой России, духовно уступал самому неразвитому пролетарию. Ибо расходовал талант, интеллект и бессмертную душу, пересаживая яичники обезьяны престарелым нимфоманкам. Скажете: орел не виноват?

Так и звезда не виновата.

Не ломайте людей, у которых осталось хоть что-то святое. За ними могут прийти другие – без святынь вообще.

14.01.2009

В МИНУВШЕМ году телеканал «Россия» крайне изобретательно обошелся с отечественной историей – во-первых, втянув всю страну в выборы главного имени, а во-вторых, вложившись в производство фильма Валерия Тодоровского «Стиляги». Теперь народ – реальный и виртуальный – ожесточенно спорит о достоинствах князя Александра Невского, разводит конспирологию вокруг третьего места Сталина, а в стиляг и комсомольцев готов играть как в «казаки-разбойники», поделившись на два лагеря. Лично я – по итогам просмотра – остаюсь с комсомольцами. История – вещь опасная. У нас так взрывоопасная. Потому, затевая проект «Имя Россия», а под финал года выпуская на экраны «Стиляг», продюсеры повторяли: это всего лишь игра. Не надо сталкиваться носами до кровавой юшки. И все-таки игры предполагают честный свод правил. В «Имени…» эта честность была. В «Стилягах» она, на мой взгляд, отсутствует.

«Стиляги» сделаны как мюзикл, в первую очередь, видимо, чтобы воспользоваться всеми преференциями жанра. От мюзиклов не требуют достоверности. Фабула может быть самой приблизительной, соответствие реалиям – абсолютно вольным. Атмосферу эпохи – даже картинку – воссоздавать не обязательно. Это вам не «Ликвидация». Вместо домов и улиц – размытые пятна.

Тонкость, однако, в том, что время и место действия «Стиляг» указаны точно: 1955 год, Москва. Таким образом, молодняк – если посмотрит кино без взрослых – вполне может увериться, будто по «Броду», она же улица Горького, только и хиляли попугаистые – вырви глаз – чуваки с крашенными акварелью бульдогами и средь бела дня целовались взасос. А молодой авангард трудового народа – комсомол, поголовно облаченный в мешковину и пропагандирующий едва ли не монастырскую аскезу, часы досуга посвящал охоте на этих самых попугаев, сладострастно выдирая им перья из разных мест.

При этом главная вдохновительница «жлобов» – комиссар Катя – оказывается скрытой нимфоманкой и едва ли не насилует главного героя, щуплого пацана с вечно приоткрытым ртом. Пацан комиссарского тела категорически не хочет. Зато муза стиляг Полина, по кличке Польза, способна на большое чувство, коим и одаряет того же героя (вот ведь – не родись красивым…). Впоследствии, правда, она одаряет его еще чернокожим младенцем, но большое чувство от этого не становится меньше.

Кто жил в 1955 году, снимает про те времена «Покровские ворота». Кто не жил – «Стиляг». Бедный пижон Костик Ромин – его бы на «Броде» засмеяли…

Спорить о правдоподобии всего вышеизложенного не приходится. Хотя бы потому, что прелестные девушки на фотографиях полувековой давности – наши мамы. Не стиляги. Обычные московские комсомолки, а равно спортсменки и красавицы. С пушистыми локонами. С затянутыми талиями. В нарядных, зачастую собственными руками сшитых платьицах. Такие разные. Такие уникальные – без всякого выпендрежа. Попробуйте объяснить им сегодня, чем «стиляжная» юбка Пользы, за которую ее яростно проклинают старушки в поликлинике, отличается от их собственных «фестивальных» – из 1957-го – солнце-клешей (до сих пор хранимых). Тем паче для них загадка – как за два года до упомянутого фестиваля можно было заполучить в Москве черного ребенка. С героиней фильма «Цирк» это, конечно, случилось раньше, но тот ребенок все-таки был made in the USA…

Доказывать, что в Москве-5 5 на девчонок не набрасывались с ножницами, дабы оттяпать кудряшки, что люди с комсомольскими значками хохотали, танцевали и размножались, не прибегая к партеногенезу, кажется нашим родителям нелепым.

Разумеется, правда одних – пусть даже многих – не может претендовать на титул всеобщей универсальной правды. Но «Стиляги» как раз и разочаровывают односторонним, а значит, инфантильным взглядом. Вроде модной до сих пор болтовни: «Ах, до чего меня унижал в детстве пионерский галстук!.. Ах, как я горжусь, что меня в свое время исключили из пионеров!..» Кого не исключали – тот вроде ущербен. Целая страна ущербных – как почва для десятка героев. Целая страна серых – фон, на котором ярко блещут стиляжные звезды…

Но ведь «Стиляги» – игра, забава, миленькое музыкальное кино. Комедия Александрова наоборот. Не судите строго. Не поминайте, что 1955-й – это всего лишь десять лет мирной жизни и хватало проблем, помимо танцев, и в школьном звании «комиссар» нет ничего унизительного для девочки. До комиссара Кати была, например, комиссар Искра Полякова из повести Бориса Васильева «Завтра была война…». И уж, если на то пошло, страну создавали комсомольцы, а не фарцовщики. И воевали за нее комсомольцы… Ладно, не будем. Не стильно это все как-то. Считай, по-жлобски. Тут шутят люди, а тут вы со своим «звериным серьезом»…

Одну правду, то есть половину правды в последнее время представил зрительскому вниманию не только Валерий Тодоровский. Были еще Андрей Кравчук с его «Адмиралом», Алексей Балабанов с «Морфiем». Сначала красные режиссеры долго снимали кино про плохих белых. Страшных в своем зверстве, комичных в непроходимой тупости либо – лучший вариант – упорствующих в классовых заблуждениях. Теперь белые режиссеры (да с чего они, собственно, побелели?) снимают кино про плохих красных – причем без всякого юмора и сочувствия. Про кучку осатаневших инородцев, которые вдруг, на пустом месте, подорвали самодержавие, православие, народность… Советскому кинематографу до сих пор не противопоставлено ничего, кроме антисоветского. А при условии равенства идеологий надо признать, что советский был гораздо качественнее. В художественном отношении.

«Стиляги» сделаны талантливо (талантливее, на мой вкус, чем «Адмиралъ» или «Морфiй»), но фильм этот был бы актуален лет пятнадцать назад. Когда казалось: не упусти советская власть легкую (ле-е-гонькую) промышленность и поменьше вникай, что такое джаз – музыка черных или музыка толстых, может, империя бы и устояла. Впрочем, 15 лет назад империя вообще не шла ни в какое сравнение с музыкой и шмотками. Преимущественно – шмотками. Кроме шмоток, мы по большому счету ничего у Запада не позаимствовали. Ибо, что касаемо музыкальных пристрастий, население массово голосует за старые советские песни о главном. Конечно, кого они волнуют – массы? Однако перепетый в «Стилягах» русский рок 80-х – 90-х подтвердил: равных высот не достигнуто. Точнее – не несет этот саунд ни мира, ни радости, ни покоя. А капитализация и того, и другого, и третьего в условиях постоянно прибывающих трудностей возрастает.

Российская история – вечный маятник. Заскучали – хотим великих потрясений. Протряслись – мечтаем о великой России. То требуем отменить школьную форму, то ратуем за введение и ужесточение разного рода форм, потому что без них катастрофически расползается содержание. Кто-то смотрит «Стиляг» и ностальгирует по галстукам цвета «пожар в джунглях», а кто-то (думаю, таких больше) многое отдал бы сегодня за тихие закаты над Москвой-рекой, лодочку, скользящую по темной глади, и степенные танцы под духовой оркестр…

Мэлс, который по любви ушел из комсомольцев в стиляги, – воплощение типичного русского характера. Был Мэлс – что расшифровывается как «Маркс – Энгельс – Ленин – Сталин». В одну секунду переменил имя, отбросил «с», стал Мэлом (почти Гибсоном). Отряхнул, так сказать, с вертлявых молодых ног прах тоталитаризма. Но, как всегда, когда в современном российском обществе заходит речь о Сталине (в частности, о Сталине), получается в итоге, что говорим мы о самих себе. О нашей готовности не сознательно отречься, а по недомыслию – в одну секунду – предать и продать всё, чему поклонялись вчера. Легко преданное возвращается снова и снова. Тик-так маятник. Остановить бы его – так ведь и часы тогда остановятся. И само Время…

Мэл(с) не замечает, что в страстном желании быть «не как все» становится именно «как все» – неотличимым от нового окружения. Из винтика строгой машины превратился в частицу пестрого хаоса. А что для хаоса частица? Пустое место. Гораздо меньше, чем для машины винтик.

Валерий Тодоровский – человек умный. Это у них, Тодоровских, фамильное. Он в жизни не стал бы снимать кино про одни лишь подростковые комплексы (танцевать с персональным вывертом, прокалывать разные части тела), а также про преимущества одного стиля над другим. Стиль – это всегда рабство, что, кстати, и демонстрирует сынок дипломата Фред. Причем власть Гуччи или Бриони – самая тоталитарная на свете.

Любая показуха – рабство и зависимость. Настоящая свобода – у человека внутри. Затем и подкидывает Тодоровский на руки Мэлу черного малыша. Это тебе не брюки-дудочки… Но ведь и здесь не великодушие мальчика потрясает – мальчик пока на сексуальной игле. Он с Пользой девственность потерял и будет до умопомрачения зависим от этой женщины, пока не встретит другую. Его сейчас ничем не проймешь – ни черненьким, ни розовым в полосочку, ни серым в яблочко. Силен дед, сыгранный Сергеем Гармашем, – которому гормональная буря глаза не застит, и саксофона он в руках не держал – исключительно баян, и любому прикиду предпочитает растянутые треники, и помрет с головой, остриженной под полубокс, – так вот, берет бывший фронтовик на руки чужого, не единокровного «внука» и, самую малость пошатнувшись, все-таки признает его своим.

В этом сюжетном зигзаге даже правдоподобия искать не хочется. Утрешь скупую слезу и скажешь: вот он, настоящий русский человек с его бескрайним милосердием. Увнучерил парня, проблем с которым не оберешься. Дед ведь не догадывался, что скоро понаедут в Москву красавцы из Новой Гвинеи и малыш Иван (Джон) приобретет множество братьев по расе…

Поверьте, я смотрела «Стиляг» не для того, чтобы немедленно броситься на баррикады. Были сволочи среди комсомольцев. Были подонки среди стиляг. Над тем, сколь ничтожна порой разница между стилягами и комсомольцами, иронично улыбался еще Карен Шахназаров в «Городе Зеро» двадцать лет назад…

Из тех, кто терял красный галстук с позором, часто вырастали засранцы. Из тех, кто благополучно выбывал по возрасту, – тоже. Нельзя подходить к миру с набором готовых карточек – вроде Андрея Малахова. Вот тут – всегда «за». Вот тут – всегда «против». Удобно, но нельзя. Не имеют эти карточки, эти засушенные принципы никакого отношения к реальности. «Бывают роковые моменты в жизни государства, когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью отечества», – взывал сто лет назад один из победителей проекта «Имя Россия» Петр Столыпин…

Меня как раз и задевает, что хочешь не хочешь, а на баррикаду лезть приходится. Вынуждают. Заставляют примкнуть к лагерю, партии, клану. Потому что игры – несправедливые. Я так не играю.

08.04.2011

АПРЕЛЬ в России – повод помечтать. Если бы мне выпало самое интересное из путешествий – тур на машине времени, не знаю, какой маршрут оказался бы наиболее прельстительным: палаты Бориса Годунова; Михайловские холмы, по которым бродит, подбрасывая трость, живой Пушкин; Замоскворечье, где празднует Лето Господне маленький Ваня Шмелев, или прогулка по столице 1960-х. Когда родители наши были молоды, а нас не существовало даже в проекте. Радиоактивное обаяние короткого отрезка времени, торжественно именуемого эпохой, проникает к нам в душу из ностальгических песен да с черно-белой (преимущественно) кинопленки. Проникает мощно: кто найдет в себе силы сопротивляться этому белозубому, нежноглазому обаянию? «Шестидесятники» (не все, но многие) пережили собственную славу, однако насчет 60-х в целом сложилось устойчивое мнение: бывали лучше времена, но не было милей.

А может, это всего лишь обманчивая и небезопасная легенда? Куда мостили дорогу благие намерения 60-х? Второй День Победы, 12 апреля – какая эпоха в действительности его породила? Юрий Гагарин, формовщик из люберецкой ремеслухи, завсегдатай саратовского планетария (располагавшегося в храме иконы «Утоли моя печали»), любитель народных песен и армейского порядка, кто он в большей степени – дитя свободы или долга? Напрасно ли Сергея Королева, открывшего для России пути небесные, сравнивали с Георгием Жуковым? Способны ли бумажные солдаты запускать корабли в космос – или только кораблики из вчерашних газет по весенним ручьям?.. Вопросы эти в принципе не решаемы, но спорить интересно.

Характерный парфюм 60-х ни с чем не перепутаешь. Фильмы тех лет – как сувенирные банки с законсервированным воздухом. Причем хронология здесь вещь не первостепенная. Откуда-то мы точно знаем, что «Летят журавли» – это еще 1957-й, но по духу уже шестидесятые. «Я шагаю по Москве» и «Застава Ильича» – квинтэссенция времени. «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», «Берегись автомобиля», «Июльский дождь», «Андрей Рублев», «Доживем до понедельника», «Еще раз про любовь», «Три плюс два» – разножанровые слепки 60-х. А вот Егор Трубников («Председатель») для нового времени по-старомодному силен, упрям – рефлексии не хватает. И Нюра из «Трех тополей…» – чужая независимым девчонкам, строящим либо ломающим судьбу по собственной воле.

Теперь возьмите «Бриллиантовую руку». 1968 года выпуска, кино это явно принадлежит 70-м. Если Деточкин идеалист торжествующий, то Горбунков – вымирающий. Философию жизни начинают определять проходимцы.

Дело тут, на мой взгляд, не в Хрущеве и не в Брежневе, а в оборотной, теневой стороне всякого ренессанса. Ведь чем, если не советским ренессансом, были 1960-е? Люди вдруг понимают, что можно жить помимо основной линии, параллельно или поперек. Сначала речь идет о праве на духовную самость. Однако духовная очень быстро сменяется социальной, прагматической, эгоцентричной. Не зря 60-е – это полный религиозный провал в России, черная дыра. Прежнее богоборчество пасует перед равнодушным атеизмом, то есть отсутствием интереса к Богу вообще. Как можно интересоваться тем, кого нет?..

Ренессанс – это когда человек последовательно: не меньше Бога, равен Богу, больше Бога; нет другого бога, кроме Человека. На этом все заканчивается. Вместо слова «Бог» подставьте «цель», «смысл», «идея». Гагарин все-таки продолжение иного времени. Никакие культы, включая готовность страны молиться на самого Гагарина, не отменяли заданной иерархии: сначала – цель, затем – организаторы, вдохновители, исполнители. Это плохо? Вы уверены, что это плохо?

Феномен под названием «шестидесятые» выдохся прежде, чем закончилось десятилетие. Не осталось ничего, кроме фильмов и песен. Почему? Потому, не исключаю, что от гуманизма до пупизма, от поклонения Человеку до водружения личных интересов в центр вселенной – один шаг. А дальше… Как говорил тот же Гагарин: «Из ресторанов в космос не летают».

Шестидесятые – безусловное чудо, однако природа чуда распознается по плодам. Следующий ренессанс – «перестройка» – длился буквально несколько лет и отбросил нас уже не к детским радостям античности, а к пещерному костру. Ренессанс превратился в вывеску для банков, отелей, страховых компаний и модельных агентств. Рожденные ползать вполне довольны земной участью.

«Звездные мальчики» – так назвали на телеканале «Культура» собрание фильмов 1960-х годов. Звездный мальчик (или Сын звезды), как вы помните, был себялюбцем и нарциссом, который отрекся от родной матери и пришел в чувство, только когда «лицо его стало противным, как у лягушки, а кожа блестела, как змеиная чешуя». Неужели это и есть собирательный образ всех русских ренессансов?..

09.11.2010

В СЕВАСТОПОЛЕ отметили 90-летие исхода Белой армии из Крыма. Инициатором и «режиссером» памятного торжества стал наместник московского Сретенского монастыря архимандрит Тихон (Шевкунов). При ноябрьских плюс двадцати двух под густо-синим небом он – вместе с митрополитом Симферопольским и Крымским Лазарем – отслужил панихиду, кропя не остывшие еще волны Черного моря.

На Графскую пристань, где солдаты и офицеры Врангеля в последний раз видели родную землю, севастопольцы пришли крестным ходом, в настроении, быть может, чрезмерно приподнятом (учитывая невеселый повод). Однако все, что связано с Россией, почитается за праздник в этом удивительно русском городе. По сравнению с Севастополем разнодиалектная Москва – просто Вавилон, ни корней, ни родства не помнящий.

Дух прелой листвы смешивался с дымком ладана. Митрополит Лазарь с горечью говорил: «Брат на брата восстал, сестра на сестру обиду имела…» Никита Михалков читал стихи казака Николая Туроверова «Уходили мы из Крыма». Гвардейский ракетный крейсер «Москва» на внутреннем рейде готовился дать салют в 21 залп. А мне всё думалось, что память сама по себе ничто, если не порождает выводов. Первый из которых: нельзя нам использовать даты – ни белые, ни красные – как предлоги для нового раздора.

Когда при мне сетуют, насколько неразрешимая проблема – установить преемственность между русским и советским, я отвечаю, что лично мне труднее уловить родство советского с постсоветским. Ни люди на улицах моего детства, ни песни, ни фильмы, ни школьные уроки, ни дворовые забавы вроде бы не давали оснований думать, что у нас вот-вот чавкнет над маковкой. Попытки превратить русского человека в буржуа привели к тому, что он зачастую перестал быть русским. А порой и перестал быть человеком… Однако если постсоветское время наполнило храмы и сделало возможным вот такой крестный ход, вольно растянувшийся по Севастополю, значит, есть ради чего терпеть.

В 1920 году одни уходили, другие оставались. Не позавидуешь ни первым, ни вторым. Месяц назад на греческом острове Лемнос я видела следы от казачьих палаток и могильные плиты с почти стершимися русскими именами. На одном только Лемносе лежат несколько десятков детей, которых увозили отсюда, с Графской пристани Севастополя, в надежде спасти… Ну а солдаты и офицеры, поверившие большевикам, – разве их доля, судьбы их семей оказались легче? Для полноты исторической картины вспомним, что красные, плоть от плоти новой власти, летом 1942-го прикрывали еще один уход наших кораблей из Севастополя. А потом взрывали себя в береговых катакомбах, чтобы не попасть в плен. Грехи (у кого какие были) искупались кровью.

Так вышло, что преимущественно красным выпало спасать Россию в XX веке. Так случилось, что в основном потомки красных сберегли Черноморский флот России в те годы, когда сама Россия о нем забыла. И если мы из Крыма все-таки не ушли, в этом их заслуга.

О чем я сейчас? О том, что споры про чистых и нечистых надо прекращать. В русском споре, осмысленном, но беспощадном, не рождается ничего, кроме взаимной неприязни сторон. Это латентная гражданская война.

Поминая всех, кто уходил, не забудем тех, кто оставался. Умиляясь подстрочникам, не будем отрицать красот в беловом тексте. Изгнанники – безусловные жертвы, но и оставшиеся не всегда виновны. Сила земли, к сожалению или к счастью, не вывозится ни морем, ни посуху. Потомки белой эмиграции – трогательные люди, но, за редким исключением, это обломки обломков, то есть уже песок. Либо листья, унесенные далеко от дерева. А само дерево растет здесь.

Слово «покаяние» становится опасным, как только выходит за пределы храма. Российская – в первую очередь, петербургская – элита напрямую повинна в попущении революции, однако конец этой элиты оказался настолько страшен, что язык не поворачивается призывать ее потомков к покаянию.

Да что элита. Бог с ним, с гламуром. Практически одновременно в России отмечаются юбилеи двух великих исходов – Белой армии из Крыма и Льва Толстого из Ясной Поляны. Здесь, в Севастополе, молодой Толстой когда-то храбро сражался, а к закату дней своих стал убежденным пацифистом. В современной России толстовцев вроде бы нет, зато формальных последователей – сколько угодно. Лев Николаевич был бы сегодня топ-блогером – так популярны в Рунете издевки над православием, армией и любой государственностью. Толстой писал: «Патриотизм есть рабство», нынешние напишут «ржунимагу». У него за этим – высоты и бездны, у них – плоскодушие и недомыслие. Но вектор, к сожалению, один и тот же. Искренне пытаясь оттянуть катастрофу, русский гений тем не менее способствовал распаду старой России. И что, теперь прикажете многочисленным рассеянным по миру Толстым каяться?

У меня предложение: давайте спишем друг другу покаяние взаимозачетом и прекратим об этом говорить. Пусть каждый скорбит только о собственных грехах.

Социальные потрясения не насылаются с Марса, не наводятся экстрасенсами. Они есть следствие накопившихся обид, застарелых, не исправленных вовремя ошибок и несправедливости за гранью санитарных норм. Все это было в царской России – и несущие балки империи подгнили, а дальше оставалось лишь плечом подтолкнуть. Все это было в советской России – и новая империя прожила насыщенный, но исторически ничтожный срок. Все это наличествует в России современной – вот и думайте, можем ли мы позволить себе роскошь играть в белых и красных.

Скажу честно: популярной такая точка зрения не является. Единомышленников найти трудно. Призывы к примирению между русским, советским и постсоветским, точнее, идея растворить советское и постсоветское в русском, ведут, как ни странно, к скандалам. Так случилось и за севастопольским столом, где тезисы вышеизложенного прозвучали в форме тоста.

Правда, спорили до крика и одури только москвичи. Севастопольцы мудрее. Они служат России за пределами России – это многое объясняет. Не зря командующий нашим Черноморским флотом Владимир Королев объединил в своей речи 90-летие Белого исхода и 65-летие Победы. А на концерте Сретенского хора митрополит Лазарь вместе с сотрясавшимся от оваций залом Дома офицеров поднимался, когда пели «Уходили мы из Крыма», но также – когда звучал священный для Севастополя «Заветный камень»: «И в мирной дали идут корабли под солнцем родимой земли…»

Был грех, и было искупление. Был позор, и была новая слава. История страны тянется сплошной линией, без пунктира. В Севастополе это понимают. Даст Бог, поймут и в Москве.

29.01.2009

31 ЯНВАРЯ – юбилей режиссера Тенгиза Абуладзе. Ему исполнилось бы 85 лет, но в марте 1994-го Абуладзе умер. Он оставил России свой главный фильм и, наверное, последнюю реплику, которая ушла с экрана в народ: «Зачем нужна дорога, если она не ведет к храму?». С тех пор дорог и храмов у нас прибавилось, но совмещать одно с другим пока удается плохо.

Случаются в истории годы, роковые уже по плотности событий. Таким был 1986-й. Он принес две катастрофы:

Чернобыль.

Гибель «Адмирала «Нахимова».

И много новостей, которые на тот момент большинству виделись благом:

Подняли цены на алкоголь.

Скоро народ начнет давиться в очередях за водкой, а там пойдут под топор виноградники, и несколько знаменитых виноделов покончат жизнь самоубийством…

Возникли первые частные предприятия.

Индивидуальная трудовая деятельность, о которой много говорил Михаил Горбачев, обернется в итоге ажиотажем массовой спекуляции. Страна – то есть не страна даже, а географические пространства, оставшиеся от былой страны, научатся добывать сверхприбыль из торговли. Зато производство иссякнет окончательно.

Принято решение о выводе ограниченного контингента советских войск из Афганистана.

На родину вместо «груза 200» начнут возвращаться живые ребята. Правда, впоследствии сыновья этих ребят и ровесники сыновей десятками тысяч будут умирать от наркотиков. Чумной вал покатится именно из Афгана. Не говорю сейчас о геополитике – только о жизни и смерти.

В 1986-м впервые показан снятый еще два года назад фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние». В январе 1987-го он выйдет на экраны 1200 копиями, и его посмотрят почти 14 миллионов зрителей.

С тех пор в стране, семьдесят лет прожившей без Бога, вне церковной традиции, не имеющей представления о христианском смысле покаяния, не стало слова более популярного. В считанные годы, а то и месяцы его затерли до непристойных дыр. Трудно найти призыв, который бы чаще адресовали России со стороны и изнутри: «Покайся, тебе скидка выйдет…» Назрел вопрос: зачем вообще нужна Россия, если она не идет к покаянию?

Теперь прояснилось – это тоже был Чернобыль. Едва ли не равномасштабный – по пагубному воздействию на человеческие организмы. По огромности зараженной территории. По неотвратимости и неисцелимости последствий. Обычному рядовому россиянину пытались – до сих пор пытаются – внушить глобальное чувство вины.

В 2005-м сенат США потребовал от России извиниться «за незаконную оккупацию и аннексию» трех прибалтийских республик.

Спустя пару лет – в связи с конфликтом вокруг таллинского Бронзового солдата – американцев поддержал Борис Березовский. Он заявил, что причина конфликта между Россией и Эстонией – в отрицании Кремлем и Владимиром Путиным «преступного характера советского режима». Попутно досталось от Березовского Борису Ельцину – за то, что «не привел Россию к покаянию, не заставил каждого россиянина признать, что на нем лично тоже лежит ответственность за преступления коммунистического режима».

(Ельцин, между прочим, и за Березовского не покаялся, но по данному вопросу никто его в могиле не тревожит.)

Грузия требует покаяния за Южную Осетию и Абхазию. Госпожа Новодворская от партийного имени и от себя лично с Грузией солидаризировалась: «Россия заслуживает исключения из ООН и разрыва с ней дипломатических отношений со стороны цивилизованного мира»…

Тут стоит, наверное, упомянуть, что Тенгиз Абуладзе не попал в список полуфиналистов проекта «Большая десятка Грузии» (аналог нашего «Имя Россия»). Ну и, кстати, «Покаяние» снималось на киностудии «Грузия-фильм» («ордена Ленина киностудии «Грузия-фильм» – с этого титра, озвученного голосом Абуладзе, начинается картина), но исходники картины хранятся в подмосковном «Госфильмофонде». После распада СССР их не вернули в Тбилиси, и это большое счастье для всех, потому что оригинальная фонограмма «Покаяния» погибла при пожаре на той самой, ордена Ленина, давно развалившейся…

Ирина Хакамада призвала Россию, «оценивая высоко свое прошлое, покаяться за сталинские преступления», причем сделать это по возможности в день памяти генералиссимуса – 5 марта. Загадка дамской логики – как можно гордиться и посыпать голову пеплом одновременно…

Страну предают чужие – к этому надо относиться хладнокровно. За всяким высокопарным лицемерием стоят очень конкретные, прагматические интересы. «Опусти» и властвуй.

Страну предают свои. Тут тоже выгода, но помельче, тоже прагматика, но в мировом масштабе копеечная, шкурная, бытовая. Задолго до грузино-осетинской войны либеральная общественность договорилась до того, что Россия заслужила свой нюрнбергский процесс. То есть одного только покаяния недостаточно. Нужны суд, приговор, санкции, ушат общемирового позора. В качестве назидательного примера использовали Германию.

…Коллега, на днях вернувшаяся из Парижа, рассказывала мне, как пряталась – вместе с другими туристами и собственно парижанами – от исламской манифестации. В центре города, возле Гранд-опера. Подперев стену где-то в безопасном углу вместе с коллегой-австрийцем, она ради поддержания беседы полюбопытствовала: «В Вене тоже такое бывает?» «Нет, – ответил он меланхолично. – У нас арабов мало. Не едут. Неофашистов боятся»… Маленькое лирическое отступление. К вопросу о примерах и образцах…

Советский режим в сознании людей приравняли к фашистскому. У нескольких поколений отняли прошлое, ничего не предложив взамен. Ответственность за преступления, у которых есть имена, отчества и фамилии, разложили на миллионы невинных.

Это мы нажимали на курки в Катыни.

Это мы устроили голодомор.

Мы на несколько десятилетий лишили страны Восточной Европы сладостных благ демократии, и пусть нас простят за это. Пусть простят моего деда, получившего на войне контузию и орден Боевого Красного Знамени, – спасенная Европа недовольна…

По-прежнему звучат голоса – мол, мы должны покаяться в расстреле царской семьи. Хотя, как справедливо заметил один мой знакомый священник, «в большинстве своем народ ее не расстреливал»…

Это мы придумали Windows, это мы объявили дефолт, – пела одна замечательная группа.

«Мы» – второе испоганенное в 90-х слово, помимо «покаяния».

Случилась циничная подмена. Лукавый перевертыш. Никто из кричавших о покаянии не намеревался каяться лично. Это в равной степени относится и к отдельным людям, и к целым государствам.

Покаяния нельзя требовать. К нему нельзя принуждать. Оно происходит по внутреннему зову, как правило, в тишине, и только перемены в жизни человека могут косвенно свидетельствовать о том, что покаяние состоялось.

Покаяние, вырванное силой, да еще за грех, которого ты лично не совершал, не просто ничего не стоит – оно в принципе невозможно. Ни по логическим, ни по человеческим, ни по земным, ни по небесным законам. Реакция на призывы к такому покаянию коротка, как удар, и однозначна, как плевок. Шаг первый – впасть в уничижение и возненавидеть самих себя. Шаг второй – от согнутых спин и понуро склоненных голов – в агрессию. И панцирь от вечного «ты не прав!» – опасная, слепая, глухая вера: «Я прав всегда!».

Во многом благодаря фильму Абуладзе понятие покаяния, как и понятие греха, надолго приобрели для нас исключительно политический оттенок. Это моральное извращение действует до сих пор: «хороший человек» и «дурной человек» определяются системой общественных взглядов. Верностью – хотя бы на словах – продвинутым идеалам. Тот же агитпроп, только теперь антисоветский.

«Покаяние» не привело нас к храму. Скорее наоборот – заплутали, сгинули на периферийных тупиковых дорогах. Однако Тенгиз Абуладзе в этом не виноват. Виноваты сами зрители, которые, замирая от сладострастного некрофильского ужаса, проглядели в его картине главное. Поняли ее трагически неверно. До абсурда наоборот.

«Покаяние» трактует как раз о том, сколь опасно ворошить могилы и перетаскивать туда-сюда мертвецов. Война с мертвыми ударяет только по живым. Потревоженное прошлое отбирает у будущего лучших, молодых, праведных, горячих.

Вся сердцевина фильма – с ее избыточной витиеватой символикой – морок, пронесшийся перед глазами калбатони Кетеван. По хронометражу этот морок занимает два часа, а по сути секунды – между известием о смерти Варлама Аравидзе и хрестоматийным вопросом старушки – великой Верико Анджапаридзе – под окном. Как в прелюдии, так и в финале, руки Кети испачканы сладким кремом, а более ничем. Она не занимается трупами – она занимается тортами. Иначе не «Покаяние» стояло бы на афише, а «Месть».

Самое жуткое в этой макабрической, босховской сердцевине – мысль о неотвратимости мести. О неотвратимости ее для мстящего. Ты вынужден исполнить то, чему сам же противишься, что перпендикулярно твоей природе и гадко душе. Суд над Варламом может привести только к гибели его внука. Ни в чем не повинного, раздавленного чужой виной. Месть – это путь к приумножению горя.

Да и по-простому, по-человечески: внук, отрекающийся от деда, сын, выкидывающий на помойку тело отца, – есть здесь что-то павлико-морозовское. На то и даны нам родные люди, чтобы прощать и понимать вопреки всему…

Кстати, юного Торнике Аравидзе должен был играть актер Герман Кобахидзе. Но в 1983-м он оказался среди захватчиков, пытавшихся угнать из Тбилиси в Турцию самолет. Расстреляли всех, кроме новобрачной супруги Кобахидзе… «Покаяние» началось с крови. С крови и предшествовавшей ей глупости, как ни кощунственно звучит. Эта цепочка срабатывает в жизни без перебоев: недомыслие – трагедия.

С историей надо обращаться бережно – словно с тортом из кремовых башенок с марципановыми крестами. Вот о чем фильм «Покаяние» – если пересматривать его спустя два с лишним десятилетия после премьеры. Справедливость – вещь относительная. Плачет на телеэкране отставной полковник: жить негде, жить не на что, страна отвернулась, отслужил и выброшен на свалку – не хуже трупа из «Покаяния»… Кто должен извиняться перед ним – власть нынешняя? Разумеется. А еще? Борис Ельцин – гарант развала армии? Михаил Горбачев – инициатор будущего развала? Брежнев? Сталин? Ленин? Николай II, который – одному Богу известно – покаялся ли в бездарном управлении империей?..

Обратной исторической перспективе положен единственный предел – полное отсутствие фактов. Пустыня, где даже мифу вырасти не из чего. До этого рубежа – ищи виноватых сколько влезет. История усеяна виноватыми, как лес грибами после теплого дождя…

Так что же: вместо войны – благостное замирение? Стертая память? Клавиша Escape?

В фильме Абуладзе есть сцена, абсолютно реалистическая. Будто на экране не «Покаяние», а «Холодное лето 53-го». Мама и девочка, Нино и Кети, в грязи, под дождем ищут имя Сандро Баратели на скользких бревнах. Так подавали иногда весточку сосланные без права переписки. Если, конечно, формулировка не означала расстрел…

«Покаяние» можно смотреть спокойно – разгадывая символы, вскрывая второе, третье, пятое дно. Аудитория «Покаяния» – эстеты и философы. Однако сцена с бревнами пробивает обшивку у любого философа. Все прочее – с «холодным носом», это – с покрасневшими глазами.

В чем смысл покаяния? В изменении жизни. В чем корень греха? В неумении сострадать чужой боли. А значит, главный свой фильм Абуладзе снимал не зря. Зачем нужно кино, если зритель не плачет?

Страна, способная плакать, спасется. Только бы это не потерять.

30.08.2007

95 ЛЕТ НАЗАД родился Виталий Георгиевич Губарев. Достаточно назвать его лучшую книгу – «Королевство кривых зеркал», и вы поймете, о ком речь. Но не пятиклассница Оля и ее зазеркальный двойник Яло – те, что победили министра Нушрока (Коршуна) и вытащили из Башни смерти юного Гурда (Друга), – были делом всей жизни Губарева. Спустя несколько дней после юбилея писателя отметит печальную дату его главный герой. 3 сентября 1932 года, то есть 75 лет назад, в уральском лесу зарезали 13-летнего Павла Морозова. Вместе с братишкой Федором.

Именно Губарев, будучи собкором газеты «Колхозные ребята», первым узнал о гибели Морозова и начал создавать величайший миф советской эпохи. Сначала появилась его телеграмма в «Пионерской правде», затем статья «Один из одиннадцати» (то есть из одиннадцати пионеров села Герасимовка Тавдинского района Уральской области), дальше – повесть «Сын. О славном пионере Павлике Морозове», потом пьеса…

Вряд ли у Губарева есть биограф, а то интересно было бы подсчитать количество вариантов и редакций мифа – для младших школьников, для среднего возраста, для нерусских школ… Редактор «Пионерской правды», лауреат ордена «Знак Почета», получивший когда-то благословение Горького, Губарев умер от инфаркта в 1981-м. А, следовательно, окучивал поле под названием «Павлик Морозов» без малого полвека. Если у вас в детстве был набор книжечек про пионеров-героев, на одной из них фигурировала фамилия Губарева. Но в этом отношении мы давно страдаем амнезией. А вот «Королевство кривых зеркал» не забывается. Оторопь берет: неужели тот самый Губарев? Один и тот же?! Фантастика!

В королевстве кривых зеркал, куда попали Оля и Яло, все зеркала, как и следует из названия, были кривыми. На этом строилась машина государственного подавления. Люди смотрели не вокруг себя, а в волнистую амальгаму и видели процветание, счастливые улыбки, красивые дома, много хлеба, румянец на детских щечках. Книжка вышла в 1951 году, знаменитый фильм – с Милляром, Тамарой Носовой (тетушка Аксал – Ласка) и Лидией Вертинской (Анидаг – Гадина) – в 1963-м. За это время сменилась эпоха. Король со шведским именем Топсед (Деспот) в сценарии превратился в Иагупопа (Попугая). Есть даже мнение, что это сделали специально – через несколько месяцев после выхода фильма на экран октябрьский пленум ЦК отправил в отставку эксцентричного, словно какаду, Никиту Хрущева.

Только в кривом зеркале ребенок, который предал родного отца, может выглядеть образцом для подражания. Думаю, Губарев сам не понял, какую крамолу написал. И никто, по счастью, не понял. Так велико было доверие к одному из евангелистов Павлика Морозова. Почему к одному из? Морозов – чересчур хлебная тема, чтобы кто-то мог претендовать на монополию. Новых евангелистов было четверо – как и положено: Губарев, Соломеин, Смирнов, Яковлев. Откуда они черпали вдохновение, сомневаться не приходится. Поэтому – «Сын» (ясно, что не Трофима Морозова, кулацкого прихвостня, а бога-отца – товарища Сталина). Поэтому – «Один из одиннадцати» (конечно, число апостолов при Павлике Морозове необходимо было изменить). И ореол невинного агнца, отданного на заклание. В белом венчике из роз…

Все канонизированные советской властью герои прошли за последние два десятилетия жестокую проверку на устойчивость. Выдержали немногие. Справедливо или нет – вопрос будущего. Павлик Морозов – в компании, пожалуй, разве только Ленина и Сталина – ухитрился сохранить масштаб. Правда, со знаком «минус». Был миф, стал антимиф. Был героем, стал злодеем.

Именно Губарев сочинил, будто Морозов был пионером. Таковых в Герасимовке в 1932 году вообще не водилось. Красный галстук на фотографии подрисовали посмертно. Прочее отретушировали. Настоящий Морозов трижды поступал в первый класс, к четырнадцати годам еле-еле выучился читать, был, судя по воспоминаниям, деревенским нахаленком – мстительным и зловредным. Впрочем, и такого рода свидетельства надо принимать с оглядкой: те, кто творил из Павлика антимиф, с одной стороны, указывали на его белорусское происхождение – семья Морозов (Морозовых) приехала на Урал только в начале XX века, а с другой, намекали на кровосмесительность браков среди герасимовских крестьян: мол, началось вырождение, и старший сын Трофима Морозова – явный результат генетического сбоя.

Мы никогда не узнаем, что случилось в Герасимовке на самом деле. Говорят, Трофим, не выдержав семейной жизни с Татьяной, матерью четырех его сыновей, ушел к соседской молодухе. Татьяна пыталась его вернуть. Подучила Пашку припугнуть отца – настучать на него в ОГПУ: так и так, будучи председателем сельсовета, выдавал ссыльным кулакам фальшивые справки, чтобы те могли вернуться на родину. Татьяна думала – мужа постращают, и он приползет домой побитым псом. А Трофиму дали 10 лет лагерей. По некоторым данным, спустя три года ударного труда он вернулся. По другим, отсидел всего год – после процесса над убийцами сыновей его «на всякий случай» расстреляли. Как и тех, кого признали виновными в убийстве, – деда Павлика, Сергея Морозова (ему был 81 год), 80-летнюю бабушку Ксению – за недоносительство, дядю 70 лет от роду и двоюродного брата, не дожившего и до двадцати. На них эта кровь или нет, Бог знает. Мы со своим сегодняшним цинизмом сказали бы: да огэпэушники и убили. Чтобы было из кого творить миф, когда востребовалось доносительство в государственном масштабе. Но Павел Морозов действительно наводил на дома родни продразверсточников, показывал, где прячут хлеб. Видимо, назло. Потому что мать обидели и его проклинали. Наверное, не мог остановиться: чем хуже, тем лучше…

Закончилось все страшно. Убийство детей не перестает взывать к небу, даже если дети были не из лучших. Говорят, царевич Димитрий тоже нравом вышел в папашу своего – Грозного, а почитается святым. Святым – только по коммунистическим канонам – почитался еще недавно и Павлик Морозов.

Я спросила у знакомого священника: считается ли донос грехом? В списке десяти смертных грехов есть, как известно, лжесвидетельство, но, предположим, что Павлик не врал. Вот что я услышала: «Этот вопрос взвешивается на очень тонких весах христианской нравственности. В одном случае молчание – грех, в другом свидетельство становится преступлением и грехом… Иногда зло оборачивается добром, иногда добро превращается в зло». В случае Павлика Морозова цепная реакция зла не прерывалась.

Виталий Губарев поставил Иуду перед кривым зеркалом, чтобы там отразился Христос. По рассказам актрисы Тамары Носовой – автор «Королевства кривых зеркал» был ее третьим мужем, – Губарев серьезно пил. Хотя кто у нас не пьет? Пьем, когда зеркала кривые, – потому что безнадега, пьем, когда они ненадолго выпрямляются, – потому что страшно смотреть. А пенять на зеркало нам классик запретил.

27.02.2013

НОМЕР, приуроченный к 60-летию кончины крупнейшего лидера XX века, мы адресуем не сталинистам. И не антисталинистам. Он для тех, у кого шесть букв СТАЛИН вызывают в душе тревожный резонанс. Кому мало интересен монохромный мир: черное-белое. Кто хочет разобраться: не в Сталине – в собственной жизни.

Мужчины, бывшие младенцами в год смерти Сталина, сейчас выходят на пенсию. Женщины – уже лет пять как там (на пенсии в смысле), нянчат внуков. Но имя это поминается большинством российского населения чуть ли не ежедневно.

«Сталина на вас нет!» – говорит народ, наткнувшись на канал ТНТ или какой-нибудь «Дом-2 в Мексике».

«Сталина на вас нет!» – получая очередную платежку ЖКХ.

«Сталина на вас нет!» – адресовано шальным водителям, продажным чиновникам, авиахулиганам, фанатской шпане, «светским львицам» и пра-ааативным стилистам…

Сакральным проклятием оперируют даже те, на кого явно стоило бы напустить Сталина.

И, уж конечно, «Сталина на тебя нет!!!» – ревет вся страна при виде Сердюкова.

Сталина на нас нет? Одного на всех? Не многовато ли ему будет? Трудно быть богом со строчной буквы – идолом. Трудно, когда тебя то с почетом водружают, то опрокидывают бронзовыми усами в грязь. Особенно если ты уже шесть десятков лет как умер.

Означает ли взыскующее: «Сталина на вас нет!», что из всего наследия эпохи востребованы только репрессии (от латинского repressio – подавление, угнетение)? Наступит ли всенародное счастье, если те, кто заслуживает быть подавленным и угнетенным, будут хоть отчасти подавлены, прижучены и морально угнетены? Вряд ли. Справедливое возмездие – стимул сильный, но все-таки со знаком минус. Так можно умирить гнев, приостановить общественную эрозию, однако осчастливить нельзя. Счастье – оно исключительно в позитиве.

На мой взгляд, в наследии сталинской эпохи нас манит, прежде всего, само понятие «эпоха». Не всякий временной перегон – пусть и растянутый на десятилетия – удостаивается подобного титула. Нам с вами, например, пока не грозит. О безвременье, слава Богу, уже говорить не приходится, но и претензии на эпоху мы предъявим не скоро. Кишка потолще нужна для таких претензий.

Сталин вызывает огромный интерес в современной России. Если не шарахаться в ужасе, а взглянуть на причины трезво, мы обнаружим, что привлекает людей не столько Сталин – Иосиф Виссарионович Джугашвили собственной персоной, сколько память о большой стране и больших делах. Обаяние масштаба – вещь, с которой трудно (и не нужно) бороться. Страна хочет побеждать. Страна хочет снова почувствовать себя великой. Она измучилась, как пловец, который пытается ставить рекорды в луже: вымокнет, простудится, засалится не хуже борова, но плыть не сможет.

Чудовищно пошлыми по текущим временам выглядят призывы «выйти из тени Сталина». «Тень» предполагает, что нас готовы вывести на свет. При этом единственный реальный свет – возвращение в Россию религиозного сознания – встречает со стороны антисталинистов яростный отпор. Даже маргинальные сталинисты не визжат столь пронзительно. Может, потому что Сталин – это тоже вопрос веры. Выбирая символ, можно заблуждаться, но, в принципе не умея верить, к истине не придешь.

Что касается «света», предлагавшегося взамен сталинской «тени», он, извините, бесславно потух. То ли спираль перегорела, то ли электричество кончилось.

Преимущество ворюг перед кровопийцами оказалось поэтической метафорой. Эффектной, но при ближайшем рассмотрении недобросовестной. Ибо ворюги, как выяснилось, пьют кровь мегалитрами. И, что самое унизительное для доноров, – как-то буднично пьют. Цедят через трубочку – беспафосно. Отсутствие пафоса – главный тренд затянувшегося сезона. Отвампирили и выбросили. За безработным ученым, оскорбленным офицером, нищим пенсионером «воронок» присылать не надо. Сами перемрут, застрелятся, свалят за бугор. А бензин нынче дорог.

Почувствуйте разницу: тогда страна была дорога, отдельный человек – не очень. Теперь дорог бензин.

Вообще обесценивание жизни в сталинские времена сильным аргументом, увы, более не является. Ибо такой инфляции бытия и небытия, как в постсоветский период, мы прежде не знали. Убийство стало событием заурядным, пошлым, в сериалах – даже светским. Судя по нашему ТВ, нейтральным термином «убрать» вместо «убить» теперь пользуются не палачи, а рядовые обыватели.

Когда Сталин, вежливо, но твердо оттесняемый с лидерской строчки, занял третье место в проекте «Имя Россия», мне как журналисту показалось необходимым высказать следующее: «Можно, конечно, заклеймить голосовавших как покорное стадо, безмозглое быдло, вертухайское семя. Однако время детского максимализма в России прошло. Радикальные оценки и однозначные суждения за последние двадцать лет привели страну к новой диктатуре – диктатуре либерализма. С террором политкорректности, правящей идеологией личной выгоды и тоталитарной властью денег. Голосование за Сталина – ответ, который был неизбежен. Не «Сталин – наше имя», – сказала Россия. Она сказала: «Мы больше не хотим так жить»…

С тех пор миновали четыре с лишним года. Жить стало чуть легче и отчасти веселее. Человек, призванный производить смыслы, говорить о главном, быть не топ-менеджером, но вождем, взялся соответствовать этому призванию. Дай ему Бог не остаться без сочувственных взглядов. Пусть кто-нибудь – одаренный на уровне Вертинского – однажды попробует представить: сколько стоили ему «Курск», Дубровка, Беслан?.. Саяно-Шушенская ГЭС и Крымск?.. Сколько стоил ему Сердюков?.. Стоимость, как вы понимаете, измеряется миллионами – не долларов, а нервных клеток.

Говорят: вот, наладятся дела в России, и перестанем мы вспоминать Сталина. Мол, Сталин – это реакция общественного организма на тяжелую болезнь. Но и тогда, когда во всей планете – или на одной седьмой части суши – пройдет вражда племен, исчезнет ложь и грусть, романтизация Сталина иссякнет не вдруг.

Ведь это он 3 июля 1941 года сказал: «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!..»

А 9 мая 45-го: «Товарищи! Соотечественники и соотечественницы! Наступил великий день победы над Германией».

И спустя две недели: «Я поднимаю тост за здоровье русского народа…»

Именно этот человек был послан, чтобы Россия сохранилась на мировой карте. Такое не забывается.

16.05.2013

ОТЧЕГО у нас в поселке у девчат переполох? Главные государственные каналы передрались из-за великих певиц минувшего столетия. Стоило «России» запустить долгожданную «Людмилу» (Зыкину), – Константин Эрнст ставит в сетку повтор «Анны Герман». На конкурирующей кнопке в тот же час.

Попервоначалу кажется: ну просто дикий Запад. Боливар не выдержит двоих, зритель не разорвется, не съедим чужую аудиторию, так хоть поднадкусываем. Канал, где государство владеет 51 процентом акций, ревниво противится тому, чтобы граждане этого самого государства смотрели фильм про Людмилу Зыкину.

Впрочем, творение режиссера Павловского на подобный пафос не тянет. Это «Анна Герман» сделана польской – во многом – командой с неподдельной любовью к своему, с чистым трепетным чувством. А нам своего не жалко. Всем тем, которых забывать нельзя, на отечественном ТВ злостно не везет.

Матушка, матушка, что во поле пыльно? Это спустя три года после смерти Зыкиной мчатся по городу оперативники, разыскивают принадлежавшие ей драгоценности – вроде реальные, но, может, и мифические. Как во всех набивших оскомину сериалах, есть менты хорошие, есть плохие. Плохие собачатся с хорошими: «Что за отстой ты включил?» – «Сам ты отстой, это Зыкина!». Шедевры зыкинского репертуара, по всему видно, усваиваются операми с трудом и только через свойский понятийный ряд: цацки, нычка, связник, перекупщик, увели, всплыли, опись, прОтокол, сдал, принял, отпечатки пальцев… Кто бы мог подумать, что народной-разнародной Зыкиной потребуется такая адаптация. А ведь все из лучших побуждений. Прежде, скажем, молодняк про Зыкину слыхом не слыхивал. А теперь, как пароль – отклик: «Зыкина? Знаю! Это ж та бабка, у которой после смерти брюлики сперли!» Отсюда один шаг до: кто спер, тот и бабку укокошил… Бриллианты для диктатуры невежества.

В каком-то смысле создатели подобных недобайопиков действуют по стандарту Анджелины Джоли. Есть 8 5-процентная вероятность, что народ Зыкину забыл. Так давайте ее порежем, задвинем, выпятим на передний план детектив. Да погодите вы кромсать по-живому! Может, не забыли еще.

«Людмила», по словам автора сценария, завершает бриллиантовую трилогию. Открытую «Галиной» (Брежневой) и развитую «Зоей» (Федоровой). Неспособность увидеть принципиальную – не допускающую единого сюжетного подхода – разницу между Галиной Леонидовной и Людмилой Георгиевной свидетельствует о многом. О том, прежде всего, что человеческая личность у нас нынче самостоятельной ценности не имеет. Только в совокупности с движимым и недвижимым неодушевленным. Ничего личного…

Эх, предупредили бы Зыкину в свое время, какая память по ней останется – глядишь, и повоздержалась бы, охладела к граненому блеску. Не входи, родимая, попусту в изъян. Но ей наверняка мнилось: страна вечна, и песни мои и слава моя – уже часть вечности. Ха! Опасное это дело – соблазняться вечностью земного. С подвохом они – эпохи, завораживающие, как и Зыкина, весомой статичной красотой. Честнее времена, которые десятилетие за десятилетием именуются переходными. Ни статики тебе, ни красоты, ни масштаба. Мошкара над водой, мельтешение мелкого.

Веселая вдова, едва обрыдавшая потерю мужа, натягивает бейсболку и бодро вступает в ряды охотников за бриллиантами. Черные копатели телеэфира с равнодушной ленцой, вяло цапаясь, «перетирают» подробности зыкинской биографии, постоянно возвращаясь к камням преткновения. Пухлогубая кукла на «лексусе» разыскивает своего криминального любовника в стрип-клубе… Кстати, обретение исполнительницей песни о Волге личной «Волги» и юными бездельницами – «лексусов» наглядно демонстрирует разницу между советским социальным лифтом (порой мучительно тормозящим на каждом этаже) и бешеной катапультой, разбрасывающей странный человеческий материал по современной России. Бывают биографии, которые – издалека-долго, а бывают – как прыщ, скорее бы вывести.

Танцы у шеста, «стволы», погони, обыски, задержания, «Руки за голову!». Для полноты картины прибавьте сюда гипнотизершу, регулярно усыпляющую то продавцов в ювелирном, то следователей во главе с Сергеем Никоненко. Ой, грибы, грибы, грибочки…

В тусклых флэшбэках скачет козой молодая Зыкина (Елена Дудина), на Зыкину вовсе не похожая. Погрязла в бабьих сплетнях Екатерина Фурцева – Дарья Михайлова. Щурит глаза героически располневшая Вера Сотникова (публикой обсуждаются десять набранных килограммов, ибо больше обсуждать нечего); уныло деревенеет главный герой сердца, генерал – Евгений Сидихин. Говорит, что любит, только мне не верится. Кстати, в интервью по случаю Сидихин заявил: «Зыкина пела для дедушек на Мавзолее». А ну-ка, дедушки. Получается, все мы – с Мавзолея.

Вообще, эта порочная оговорка – «кумир не нашего поколения» – возникла в гнилые времена. Не бывало никогда «поколения читателей Пушкина», «поколения слушателей Чайковского», «поколения поклонников Левитана». Не должно так случиться, чтобы стал историей Утесов, выпала в позавчерашний осадок Шульженко, отдавали нафталином песни Соловьева-Седого, Фрадкина, Пахмутовой, Колмановского. Да, это не мы – старшие сестры (а у кого-то и мамы) выступали на дворовых подмостках: «Чур, я – Людмила Зыкина!» – «А я тогда – Ольга Воронец!». Но Зыкина пела и поет для всех нас. Матерь родная Россия, какой же голос… По-моему, так умел еще только Паваротти. Просто раскрывал, точнее приоткрывал, рот. Звук лился сам.

Большие артисты. Большой путь. Крупные камни. Все одно к одному. Женщина, малоинтересная в молодости, с возрастом стала царицей. Такая естественная связь: царица – бриллианты. Тем более что с иными связями не задалось. Не нашлось ей под стать императора. Даже принца-консорта стоящего. Не любит мужик, особенно русский, когда рядом – царь-баба. И всякий раз пытаясь улыбнуться: «Ах, кавалеров мне вполне хватает, но нет любви хорошей у меня», я вспоминаю Людмилу Зыкину.

16.07.2015

МИЛАЯ девушка улыбается сквозь слезы. Молодой человек, утешая, прижимает ее к плечу. «До свиданья, Москва, до свиданья…» в теплой августовской ночи. Связка шаров, словно бы уносящая надувного Мишку – не на Воробьевы горы, в Историю.

Это – картинка навсегда. 35 лет прошло с XXII Олимпийских игр, и полвека минует, и век – более того, чем дальше, тем вернее – люди будут вспоминать високосный 1980-й именно таким. Восторженные глаза. Мокрые щеки. Разлитая в воздухе нежность. Многотысячный соборный порыв – в небо.

Такова сила художественного образа. Есть образ – есть эпоха. Не позаботились драпировать к лицу и со вкусом – время, тщедушное в своей наготе, выглядит нелепо и забывается, будто его и не было.

Очки, голы, секунды, «ты на целый миг быстрее всех» – экстаз недолгий. Прежние рекорды вскоре сотрут, чтобы записать поверх новые. Стадионы, инфраструктура – все это остается на десятилетия, а потом дряхлеет, реконструируется либо сносится (наследие Олимпиады-80 вообще пережило позор барахолок). Зато образ времени – категория нетленная. Память сердца не истребляется ржавчиной, не подкапывается ворами. А формируют эту память художественные таланты.

К московской Олимпиаде творцов привлекли в великом множестве. Не все были гениальны, подобно Пахмутовой и Тухманову, но у каждого существовал тот зазор между порученной работой и итоговым вознаграждением, откуда произрастают самые вдохновенные идеи, самые красивые решения. Произрастают не ради цацек и премий, а просто из удовольствия быть рожденными.

Возможно, Олимпиада-80 – финишный рывок, последний триумф советского менеджмента. В том числе культурного. Ведь что такое, в сущности, руководить культурой страны? Угадать и поддержать талант – раз. Лаской и убеждением привлечь его к реализации задач государственного масштаба – два. Обеспечьте это и больше ничего не потребуется.

Талант легко берет высоты, недоступные для пропагандистов. Он прививает человеку вакцину лояльности. Да шут с ней, с лояльностью – прочь новомодные заимствования – он гарантирует пожизненную верность человека Родине. Восьмиметровый Мишка до сих пор машет из моего детства прорезиненной лапой, и мне наплевать – нравится кому-то или нет страна, где нас вырастили и твердо научили различать добро и зло. Моя любовь не ржавеет.

Ну, давайте, попробуйте напугать меня 1980-м. Ах, в СССР опять начали глушить западные радиостанции!.. Сегодня мы понимаем, сколько в этом было «сермяги». Ай-ай-ай, покидает страну Войнович!.. Не то горе, что покинул, а то, что вернулся. Сахарова лишают наград и высылают в Горький… Прискорбно, но разве академик – единственный, кто испорчен женским вопросом? Вручает себе Ленинскую премию в области литературы тяжелобольной, уставший Леонид Ильич… Да его бы пожалеть – как любовно жалеют на Кубе Фиделя, как всякий нормальный человек щадит родных стариков – увы, ресурсы в душевных закромах потихоньку иссякали.

1980-й – год, когда в Польше сгустилась «Солидарность», Горбачев стал членом Политбюро… Под зеленой травкой уже подрагивала трясина, страна висела на волоске. Точнее – на гирлянде разноцветных шариков. Их подъемной тяги хватило, чтобы мы продержались еще несколько лет. Кстати, плохой киноартист Рейган вылез со своей «империей зла» только в 1983-м. Олимпийское звонкое эхо должно было окончательно погаснуть, прежде чем американцы совладали с медвежьей болезнью и снова начали обзываться.

Недаром сетевые болтуны распустили про олимпийского Мишку столько диких домыслов, столько порочащих слухов – так злословят лишь про само воплощение чистоты. Помимо закона о «праве на забвение», подписанного президентом, следовало бы принять закон об охране чести и достоинства национальных символов. В том числе от интернет-клеветы.

А как вопиюще неумны попытки сложить контрастную картину мира из ликования Олимпиады и похорон Высоцкого! В действительности, перед нами события противоположных знаков, но одного порядка. Лето 80-го подводило черту. Это был пик прощания – с очень разным, но живым, уникальным, искренним – чему в завтрашнем дне места не бронировалось. Все, кого мир потерял в 1980-м – будь то Дассен, Леннон, Родари, Сартр, Алексей Косыгин и даже Аркадий Северный, – закрывали эпоху имени себя. Мишка улетел и не обещал вернуться.

Сама судьба отменила Пахмутовой и Добронравову первоначальный заказ на песню «До свидания, Москва, здравствуй, Лос-Анджелес». Не до Лос-Анджелеса тогда было. Господь послал нам шанс помахать рукой целой жизни. До свиданья, страна, до свиданья… – вот как слышится теперь этот текст.

Будем песню беречь – поскольку новых с тех пор не придумано. Но пора бы уже проявить заботу о том, в каких образах запечатлеется наше время. Не материальных – художественных. Кому интересны сегодня полные магазины, распахнутые кафе и импортная жратва Москвы-80? Вон они – рестораны на каждом шагу; в любом сельпо – деликатесы, которые поразили бы гостей столичной Олимпиады, а образа счастья нет. Поскольку счастье – это не пепси в одноразовом стаканчике. Это – чтобы на земле прибавилось тепла и радости прибавилось.

Мыслить исторически – значит хотя бы иногда всем народом устремляться ввысь. И Мишка из доброй памяти 1980-го – не последний, у кого можно поучиться высокому полету.

19.11.2015

ВЫСТАВКУ «Романтический реализм. Советская живопись 1925–1945 годов» на минус втором этаже столичного «Манежа» планировали закрыть 22 ноября. Однако «в связи с наплывом посетителей» решено продлить ее еще на двенадцать дней. Парадоксальным образом несколько скромных залов и всего лишь восемь десятков экспонатов догнали и перегнали по резонансу масштабную экспозицию «Православная Русь. 1914–1945 гг. От великих потрясений к Великой Победе», разместившуюся выше.

Нельзя сказать, впрочем, что у «Романтического реализма» много поклонников. Выставку преимущественно ругают. Одни – за потакание «совковым» вкусам и мифологизацию «проклятого прошлого», другие – за фиги в кармане, выглядывающие из каждой аннотации. Читать в какой-то момент становится интереснее, чем смотреть. Потому как – чего ждать от Пименова, Лактионова и Дейнеки, мы себе представляем. А вот на что способны специалисты «Росизо» вкупе с создателем театра «Практика» и членом попечительского совета института «Стрелка», выяснилось впервые.

Хотите краткий цитатничек?

«С высоты наших знаний об этом времени, невозможно представить себе, чтобы Иосиф Виссарионович кому-то был другом…» «Хотя под картиной стоит зловещая дата 1937…»

«Насаждение идеи единого всеобщего счастья – важная пропагандистская задача…»

«Советская идеология довлела и за Кавказским хребтом, и в песках Средней Азии…»

(Высота знаний у автора, конечно, зашкаливает, но значение слова «довлеть» хорошо бы выяснить – откройте толковый словарь, там все очень доступно написано.)

Ряд пассажей взыскуют если не диагноза врача-клинициста, то уж точно – заключения психотерапевта.

«В одиночестве простой советский человек может чувствовать себя полноценным, пожалуй, только во сне…»

«Территория счастья – всюду, где есть солнце, простор, тишина. И недремлющее око справедливой власти…»

«Эскизы, предназначенные членам худсовета, выполнены так, будто в любой момент их может затребовать Верховный Зодчий…»

А вот диагноз пострашнее:

«Из частных воспоминаний живых людей советская идеология лепила образ «народа-победителя» и «народа-страстотерпца», гордящегося не столько отвоеванным миром, сколько стигматами и размахом пережитых лишений…»

Бог весть, в каких закоулках подсознания проступили вдруг католические стигматы. Удивительнее другое: оказывается, сегодня прямо под стенами Кремля можно заключить народ-победитель в кавычки и при этом считать проект успешным.

В языке креативного класса для подобного состояния имеется термин – когнитивный диссонанс. Народ формулирует проще: нашим, вашим, давай спляшем. Пляски развернуты повсеместно, не «Росизо» открыло этот бал. Мы дискутируем, надо ли похоронить вождя мирового пролетариата, и зазываем туристов в реконструированные Горки Ленинские. Вроде бы хотим переименовать «Войковскую», однако выносим вопрос на общественное обсуждение, и москвичи предсказуемо голосуют против: в нынешней жизни и без того мало стабильности. Сначала формируем художественную выставку по сугубо идеологическому признаку – ибо откровенная мазня нарочно соединена здесь с работами классиков, а потом «опускаем» и профанов, и гениев с высоты нашей якобы сакральной осведомленности.

Все чаще думаю: не ошиблись ли мы, объявив главным козырем современной России историческое знание? Изучать историю важно, но в тысячу раз важнее ее творить. Нация не сплачивается учебником – даже единым и выверенным до последней запятой (тем паче, что трактовку отдельно взятых преподавателей, как и выставочных кураторов, не удастся унифицировать никогда). Она сплачивается общими деяниями, претендующими на звание исторических. Дать людям «правильную» историю значительно легче, чем предложить им новые масштабные задачи. Более того, государство всякий раз приходило к деградации и распаду, когда граждане становились только школярами в классе Истории, перестав быть пахарями на ее нивах.

Мы любим вспоминать пушкинское: «Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно, не уважать оной есть постыдное малодушие». Менее известно его же: «Люди никогда не довольны настоящим и, по опыту имея мало надежды на будущее, украшают невозвратимое минувшее всеми цветами своего воображения». Безмерный интерес к истории не менее опасен, чем полное историческое невежество. Что вы скажете о человеке, который живет исключительно воспоминаниями: мол, раньше и трава была зеленее, и воздух чище, и все меня уважали, и рекорды я ставил, и ценные подарки получал… Очевидно: у бедняги все позади, он безнадежно стар или не шибко удачлив. Зачем такой имидж целой стране?

Живая историческая память недолгосрочна. Пока она, к счастью, распространяется на Великую Отечественную, и дай нам Бог не сократить эту обратную перспективу как можно дольше. А вот «запустить» искреннюю душевную боль по поводу более ранних событий вряд ли удастся. Пробовать можно, но потеряем время. Это показало столетие Первой мировой, это доказывает растянувшийся на годы сюжет с идентификацией царских останков. Все исторически грамотно, разумно, справедливо, однако сердца народного не задевает. Никто не посмеет сказать, будто сердце это черство и холодно, просто ему не прикажешь. Да и отдано оно уже – героям более близкого времени, той истории, у которой есть пока живые свидетели, и дети этих свидетелей, и фотографии в семейных архивах, и непросыхающие слезы в каждом доме 9 Мая…

«Надо вернуться к корням!» – зазвучали призывы лет десять назад, и люди трезвомыслящие радостно согласились. «Главное – возвращение к корням», – твердят по сию пору, и это начинает тревожить. Корни не могут быть самоцелью. Здоровая корневая система нужна ради крепкого ствола, раскидистой кроны, благоуханных цветов и созревающих в итоге плодов. Почему мы не говорим о плодах? Почему упорно обращаем взгляд не кверху, а в землю?

Большинство так называемых «культовых» советских фильмов, по-прежнему любимых народом песен фиксировали жизнь здесь и сейчас. От заводской проходной до человека в космосе, от хоккейной баталии до умиротворенности дачных вечеров. Иначе ухаживают ребята за девчонками, иначе женятся, путешествуют, празднуют, скорбят, трудятся и служат Родине – перемены (реальные или желаемые) обязаны отражаться в литературе, на экране, на сцене.

Шедевры зачастую являлись из абсолютного «сора»: жилищный вопрос, типовая архитектура, бытовое пьянство, излишества всякие нехорошие… Забытые старики, участившиеся разводы, рано взрослеющие дети – искусство старательно обрабатывало социальную почву. И историческую тоже – разумеется. Однако «тоже», а не «только». Человек, который в меняющихся обстоятельствах пытается не растерять человеческое, – вот главный герой. А происходит это вчера, сегодня или завтра, особого значения не имеет.

В конце концов, и мускулистые бегуны Дейнеки, и пацан в синей кепочке, читающий письмо с фронта у Лактионова, и пластовские колхозницы в розвальнях, и пионеры Кончаловского – горячие, родные, «тутошние». В них не былое чтили, но узнавали себя. Или своего соседа. Или – собственную мечту. Нам нужны не бесплодные разобщающие споры о Романовых, Керенском, Сталине, Хрущеве et cetera, а обаятельные художественные образы, полные жизни герои, с которыми чувствуешь себя заодно.

Аннотации к «Романтическому реализму» лишний раз обостряют неприятный вопрос: наплевать в чужой колодец ребята горазды. А выкопать новый – слабо? Да так, чтобы водичка в нем была чистая, вкусная, людям испить захотелось?..

Какая неудержимая сила постоянно опрокидывает нас в советское прошлое? И мы валимся назад, кто – с наслаждением (ведь знаешь, что нелепо, смешно, безрассудно, безумно, но – волшебно), кто – с возмущенными воплями. Какой магнит утягивает нас, будто Электроника в клетчатый чемоданчик? Очень простой – наличие идеала. Жизнь без идеала – как путь без цели: сначала смена впечатлений, потом уже только усталость и безнадега. Спокоен и счастлив не тот народ, который наиболее сыт, а тот, который нашел свой идеал и пытается ему соответствовать. Цель может маячить сколь угодно далеко, однако ты знаешь, что она есть, и путь преодолевается гораздо веселее.

Помните, у всезнаек из «Росизо»: «Насаждение идеи единого всеобщего счастья – важная пропагандистская задача». Важная задача культуры – я бы сказала. А в остальном не вызывает возражений.

06.02.2008

ФИЛЬМ настоятеля московского Сретенского монастыря архимандрита Тихона «Гибель империи. Византийский урок» я смотрела с запозданием, на DVD, уже многого наслушавшись про часовую программу, показанную телеканалом «Россия», и освоив целые тома откликов – на девяносто процентов резко негативных.

У Антона Павловича Чехова есть рассказ, который называется «Дома». Один из самых трогательных. Прокурор окружного суда Евгений Петрович Быковский слышит от гувернантки, что его сына, семилетнего Сережу, застукали с сигаретой – конечно, украденной из отцовского стола. Мать Сережина умерла, отец в вопросах педагогики не силен, однако делать нечего – наследник призывается в кабинет, и там, после неудачных попыток назидания, прокурор экспромтом сочиняет для сына сказку.

«Слушай, – начал он, поднимая глаза к потолку. – В некотором царстве, в некотором государстве жил-был себе старый, престарелый царь… Жил он в стеклянном дворце, который сверкал и сиял на солнце, как большой кусок чистого льда. Дворец же, братец ты мой, стоял в громадном саду, где, знаешь, росли апельсины… бергамоты, черешни… цвели тюльпаны, розы, ландыши, пели разноцветные птицы… На деревьях висели стеклянные колокольчики… У старого царя был единственный сын… Это был хороший мальчик… Один только был у него недостаток – он курил… От курения царевич заболел чахоткой и умер, когда ему было 20 лет. Дряхлый и болезненный старик остался без всякой помощи… Пришли неприятели, убили старика, разрушили дворец, и уж в саду теперь нет ни черешен, ни птиц, ни колокольчиков…». Сам Евгений Петрович счел такой финал наивным, но воспитательному эффекту могли бы позавидовать Сухомлинский и Макаренко. Сережа «вздрогнул и сказал упавшим голосом: «Не буду я больше курить…».

Я вспомнила этот рассказ, когда смотрела фильм «Гибель империи. Византийский урок». Ни в коем случае не хочу сказать, будто нам предъявили сказку. Работа над фильмом заняла у отца Тихона полтора года. Главный консультант – Павел Кузенков – кандидат наук, специалист по истории Византии. И однако же многие византологи громко выражают свой протест. История – область не только фактов, но еще (даже преимущественно) трактовок. У каждого человека есть история – потому что есть прошлое. Насколько я понимаю, автор «Византийского урока» полагает, что с памятью человечества надо взаимодействовать, как с собственной, – гордясь, стыдясь, сожалея об упущенных возможностях. Где-то уронив горькую слезу, где-то умильную. Память как собрание дат, память без эмоций никому не нужна. И история без эмоций – тоже.

«Византийский урок» – не сказка, но притча. О людях, которые не смогли победить соблазн – то есть самих себя. Соблазн был мелок – так же обмельчала, истончилась и иссякла в итоге их жизнь. Притча о том, что организм – человеческий или народный – удерживается, словно цементом, смыслом существования. Смысл потерян – организм умирает. Зерно гибели всегда внутри.

«Византийский урок» – фильм не про Византию. В этом единственном пункте сходятся и оппоненты, и сторонники отца Тихона. Но и не про Россию – в примитивном толковании рецензий-страшилок. Да, автор выстроил слишком очевидный ассоциативный ряд, за это и поплатился. Но ищет он все-таки не прямые совпадения (олигархи, отток мозгов на Запад, демографический кризис и тэ дэ), а прасюжет, универсальный ключ: почему впадают в ничтожество люди и государства? Для него переплавка святынь на монеты – не историческое, а прежде всего символическое деяние. Недаром в 1982 году будущий отец Тихон, а тогда 24-летний Георгий Александрович Шевкунов окончил сценарный факультет ВГИКа…

Кстати, «Гибель империи» – вообще-то название известного сериала Владимира Хотиненко, действие которого разворачивается накануне и во время 1917 года. И еще кстати – через неделю на большой экран выходит новый фильм Карена Шахназарова «Исчезнувшая империя». Любовный треугольник на фоне распада СССР. Нас явно одолевают имперские настроения, и в этом нет ничего ни дурного, ни странного. Лично я, когда приезжаю в горячо любимую мною Грузию, кушать не могу, так мне грустно, что мы больше – не одна империя, не одна семья…

«Византийский урок» преподан от первого лица, с большим пристрастием, отсюда такая отдача. Здесь много выражений, которые проходят как неполиткорректные и потому осуждаются прогрессивной общественностью. «Капитализм с его неуемной жаждой наживы…», «Империя отказалась заниматься воспитанием народа…», «Не банки, не капитал, не ломбарды составляли богатство Византии…» Разве банки и ломбарды – это плохо?! Нет. Просто это не всё. И это не главное.

Архимандрита Тихона обвиняют в попытке протащить на государственный экран единую монопольную идеологию, тогда как его мнение – всего лишь альтернатива, пока довольно скромная, и странно, что перед этой альтернативой сразу воздвигаются такие кордоны. Самобытная у нас в России форма либерализма – отрицающая в людях право мыслить иначе…

Славянофилы и западники – древний спор славян между собою. Спор, который закончится кровавой потасовкой, только если цели у нас будут разные. А если цель одна – благо страны и собственное благо, договоримся. В фильме действительно мало сказано о внешнем – турецком – сокрушении Византии. По той, как я думаю, причине, что к болезням Востока у нас нынешних иммунитет. А болезни Запада мы подхватываем с лету, с первого поцелуя, и переносим их значительно тяжелее – не располагая ни умеренностью, ни прагматичностью западной.

В фильме виден священник – он говорит о вере. В фильме виден гражданин – он формулирует принцип «безбоязненной опоры на свои традиции и силы». Ключевое слово здесь – «безбоязненно». Вот так бы и смотреть на экран – без страха, без предвзятости. Уж на что либерал был Чацкий, но и он мечтал, «чтоб истребил Господь нечистый этот дух / Пустого, рабского, слепого подражанья, / Чтоб искру заронил он в ком-нибудь с душой, / Кто мог бы словом и примером / Нас удержать, как крепкою вожжой, / От жалкой тошноты по стороне чужой». На что свободолюбив Пушкин, однако и у него претензии к Западу: «И ненавидите вы нас… / За что ж? ответствуйте: за то ли, / Что на развалинах пылающей Москвы / Мы не признали наглой воли / Того, под кем дрожали вы? / За то ль, что в бездну повалили / Мы тяготеющий над царствами кумир / И нашей кровью искупили / Европы вольность, честь и мир?..» Мы сделали это дважды. В двух Отечественных. Глупо кричать: мы – лучшие! Но мы – не хуже. Мы есть мы.

Главный посыл «Византийского урока», как мне показалось, исходил не от гражданина – от священника. Нельзя жить ради того, чтобы за полцены приобрести пылесос в «Эльдорадо». Нельзя жить от столба до столба – от пылесоса к джипу, от джипа к яхте. Цель только тогда плодотворна, если ею проникнут каждый миг существования, каждый шаг пути. Так говорил архимандрит Тихон – тем, кто захотел его услышать.

Когда священнослужитель в прямой или образной форме напоминает о необходимости хранить свои богатства (ну хотя бы долю) на небесах, это нормально. Ненормально, когда единственными «воспитателями» страны остаются журналисты – как правило, телевизионные. И нравственность целого народа во многом зависит от того, имеется ли у конкретного медиа-сапиенса душа и запланировано ли в бюджете его телеканала финансирование по статье «совесть». Или же нам просто расскажут, как бывшая супруга известного футболиста (в прошлом, разумеется, фотомодель) ведет смертный бой за дом на Рублевке. Футболист недвижимость не отдает. И оба пинают общего ребенка, словно мячик. Бедного маленького богатого ребенка. При этом часть аудитории бьется в припадке классовой ненависти, а часть исходит слюной: живут ведь люди!..

О том, что эта мерзость – не жизнь, говорят крайне редко и совсем немногие. Вот отец Тихон сказал. А вы думали, это было про Византию?

14.07.2008

В СТОЛИЦЕ тихой Канады – сонно-милом городе Оттава – состоялась международная конференция по образованию. Проводили ее в рамках Мирового общественного форума «Диалог цивилизаций». Люди съехались умные – седая, строгая (особенно с российской стороны) профессура. А говорили о вещах, предельно понятных. Насколько оправдывает себя унифицированная, либеральная – то есть никакой идеологией не тронутая – система преподавания? Правильно ли, когда вместо иерархии ценностей человек получает набор вперемешку: хочешь – пользуйся, хочешь – брось? И, может быть, тот, кого взращивали как узкого специалиста, окажется впоследствии отличным объектом для манипулирования – его ведь выпустили из университета с забитой головой, но с пустым сердцем…

Если бы критикой стерильного (от идей) разума занимались на конференции только наши, я бы не удивилась. Еще меньше удивились бы те, кто за кризисом отечественного либерализма прозревает массовое ренегатство и подлую «флюгерность» – мол, чуют слабаки, куда ветер дует, быстро подсуетились с патриотизмом, государственностью, православием, имперским мышлением… Русские в Оттаве, разумеется, блеснули, и афоризм Владимира Даля: «Просвещение одной только наукой, одного только ума, односторонне, и не ведет к добру» – даже в синхронном переводе прозвучал эффектно, но «слабаками» проявили себя вдруг представители США и Канады. В их докладах – неожиданно и революционно – был развенчан общемировой культ толерантности. Если вкратце: термин затаскан, явление исчерпано. Человеческие взаимоотношения чересчур сложны, чтобы сводить их к политкорректному попугайничанью: «Нынче в нашей фауне равны все поголовно».

Так неужели интеллектуальная элита Запада становится нетолерантной, в буквальном русском переводе – нетерпимой?

«Толковый словарь живого великорусского языка» того же Даля приводит несколько значений глагола «терпеть». Сносить, нуждаться, страдать. Крепиться, превозмогать, стоять, не унывая. Быть кротким, смиряться. А также: послаблять, потакать, давать повадку. Потакание бывает от слепой любви, а бывает – от расчетливого эгоизма. Научись терпеть – претерпевать не придется. Теплохладная терпимость к людям – их правоте и заблуждениям, подвигам и ошибкам – означает в итоге наплевательство по отношению к их судьбам и будущему. Сколько здесь от скромности (кто я такой, чтобы судить других), а сколько от душевной лени (не хочу вникать в чужие проблемы, оставьте меня в покое)?

Разумеется, странно слышать выпады в адрес толерантности в Канаде – стране гипоаллергенной, где вроде бы вообще нет раздражителей. По городским улицам носятся друг за другом полосатые бурундуки, и все вокруг пребывают в согласии и взаимоуступчивости: автомобилисты – с пешеходами, дети – с родителями, клерки – с бродягами, цветные – с белыми. Даже англоманы – с франкофонами. Даже собаки – с городской живностью, включающей, помимо бурундуков, белок, кроликов и по-купечески солидных бобров… Здесь толерантность и мать ее – политкорректность – торжествуют на бытовом, сиюсекундном уровне. Торжествуют так обаятельно, так убедительно, что потребна определенная отвага, дабы признаться на весь мир: толерантность в качестве национальной идеи давно не служит единению. Более того – успешно служит разобщению. Те, кто сохранил уникальную для Канады способность волноваться, завибрировали: что-то ведь должно склеивать нацию, помимо кленового сиропа?!

Оплакивать почившую (либо агонизирующую) российскую толерантность бессмысленно – у нас ее никогда и не было. В том числе в последние – «свободные» – годы. Ни человек с человеком, ни человек с природой не сосуществуют на нашей земле в мире и гармонии. Бытовая враждебность, чудовищная душевная тупость достигли угрожающего пика. Что касаемо политической жизни, дух несвободы сопутствует российскому либерализму не менее, чем российскому большевизму. Мало кто ведет дискуссии с таким пренебрежением к собеседнику и подростковым задором, как самые «ортодоксальные» либералы. На протяжении 1990-х наш либерализм загонял общественное сознание в жесткие рамки – вот это прогрессивный взгляд, а это позор и мракобесие. Причем крайний левый фланг порой на удивление совпадает с крайним правым. Скажем, всякий раз, когда я упоминаю о насущной – на мой взгляд – необходимости ввести в школах курс «Основы православной культуры», меня пытаются разложить на паразитические элементы две категории граждан: записные либералы и правоверные коммунисты. Они такие разные, но все-таки они вместе…

Поскольку для многих стало явным, что мы свергли одну систему ограничений, дабы водрузить на ее место другую, возник закономерный вопрос: а стоило ли менять шило на мыло, если вместе с шилом в списке потерь значатся хоть какие-то социальные гарантии и необходимый минимум моральных устоев? Разочарование в русском либерализме – дело рук самого русского либерализма, а более, извините, ничьих.

Кризис толерантности – как модного слова, как напыщенной пустоты – никоим образом не должен перейти в поощрение нетерпимости. Не усердствовать в обвинениях, подтверждая крепость заднего ума, не попирать жесткость еще большей жесткостью – а сделать это так легко, такая сила ощущается за спиной. Понимающе-сочувственное соизмерение своей силы – в традициях коренного, природного российского терпения. Не терпимости, нет. Терпимость – она под красными фонарями. А красные фонари в основном на ТВ. Вот где дух толерантности логичен и трудно истребим, потому что глубоко небескорыстен. Телеканалы – как сваха у Островского – ни от чего не отказываются: «Всё добро, всё на пользу…»

Толерантность – та, что синоним равнодушия и холодного носа, та, которая не ведает различий между добром и злом, – не только не нужна в России. На мой взгляд, она губительна. «Порок и добродетель каждый определяет для себя сам», – сказал на днях с телеэкрана экс-депутат Митрофанов, автор романа «Тату кам бэк», продюсер порнофильма «Юлия» и радетель за проведение в Москве гей-парада. Доведенную до абсурда (до воплощенного в жизнь абсурда) идею толерантности он определил очень точно. Потому и пытаются умные люди на Западе совершить судорожный рывок, вытащить хотя бы одну ногу из трясины вязкого, гипнотического – на грани анабиоза – спокойствия. Спокойных вытеснят с земного шара. Придут другие – беспокойные, и только чавкнет над маковкой. Пустоту жизни, лишенной всякого трагизма, заполнят те, кто трагизм собственного существования ощущает слишком остро…

Толерантность западного мира инертна, как инертна вера. Там ее никто не рвал из земли с корнем. Храмов не рушили, священников не расстреливали. Просто вера сама собою вырождается в приятный ритуал. Лучше ритуал, чем ничего, но несоизмеримо лучше вера. Сколько бы ни натворила Россия ошибок, толерантность – это грабли, на которые мы только собираемся наступить. Редкий шанс выучиться дешево – на чужом примере.

При этом самое преступное, что мы можем сделать, – произвести банальную смену декораций. Балкон Джульетты уволокли за кулисы, а на сцену выкатили забор в доме Огудаловых. Задник с надписью «либерализм и толерантность» потащили в художественный цех – замалевывать морально устаревшие буквы и выводить вместо них новые – «национальная духовность», к примеру. Некогда разыгрывать очередной спектакль. Терпения у людей не хватит. Все-таки не в Канаде живем.

15.12.2010

МЫ ВРОДЕ БЫ мечтали жить как в цивилизованной Европе? На здоровье: владельцы магазинов и ресторанов в центре Москвы научились мгновенно баррикадировать свои заведения, чуть только донесется издалека гомон возбужденной толпы. Чистый Париж.

Хотели, чтобы всё как в Америке? У них было 11 сентября, у нас – 11 декабря. Блистательный результат, ответственность за который теперь пытаются поделить между кавказцами и националистами. Но виноваты в первую очередь не кавказцы и не националисты, а те, кто громко кричал из ветвей о правах всякого жирафа на самоопределение.

Москва больше не является столицей исторической России. В этом Вавилоне смешение языков, религий, национальных традиций и этнических особенностей темперамента образовало жуткую какофонию. Нет главной темы. Нет ощущения, что Москва – центр русского православного государства. Где русская культура во всем ее богатстве и православная вера во всей своей благожелательности составляют главное блюдо, а прочие культуры и конфессии призваны окрркать его, как лук – селедку. Да, Москва – открытый дом, однако давайте все-таки помнить, что здесь есть законные хозяева. Наличие хозяев очень дисциплинирует гостей.

Те, кто прокалывал колеса «скорым», забиравшим с площади раненых выходцев с Кавказа, или избивал таджиков и узбеков на платформах метро, не получили в своей короткой жизни никакого русского воспитания. Их нежный возраст просто обречен был перейти в манежный. Само слово «русский» не так давно перестало считаться в новой России черносотенным. Немногочисленная, зато крайне шумная прослойка интеллигенции установила свои правила: об армии – либо плохо, либо ничего. Если казаки – обязательно «ряженые». Вся история России – бесконечные поводы для покаяния. Храм шаговой доступности – гогот до небес. «Основы православной культуры» в школах – визг от ущемления прав. В стародачном подмосковном месте отказываются строить мечеть – да как они смеют?! «Предстояние» топить, даешь «Овсянки»! Мы же вымирающими язычниками Западу больше нравимся…

Были благие прожекты воспитать «первое свободное поколение». Получили ад из малолетних засранцев, вскидывающих руку в фашистском приветствии. Кстати, за такое надо сразу запрягать на принудительную уборку улиц. Не для того страна сложила во Второй мировой 30 миллионов голов – светлых и темноволосых.

Культом толерантности и политкорректности мы копаем приезжим могилу – как бы парадоксально это ни звучало. Имперское сознание объединяет. Масштабные цели сплачивают. «Атомизированное общество» и меньшинства, не желающие считаться с большинством, – для нас путь к войне. Люди хотят знать, в какой стране они живут. Если об этом не говорят сверху, начинаются радикальные домыслы снизу.

Никто не способен навредить русскому человеку больше, чем сам русский человек. Проблема не в сплоченности диаспор – глупо попрекать чужую семью за то, что члены ее слишком сильно любят друг друга. Проблема не только в агрессивности южан, хотя различия в менталитетах, конечно, сказываются. Наш мужик привык драться на словах, максимум – на кулаках, к ножу и пистолету у него привычки нет. Главное несчастье заключается в том, что у многих русских, по известному выражению, глаза больше, чем рот. Этот феномен наблюдался у недавних столичных властей, и равновесие коренных и пришлых в Москве было грубо, бессовестно порушено. Тем же анатомическим дефектом страдают собственники и начальники большинства телеканалов: наше ТВ воспитывает из русских (прежде всего – из русских) либо идиотов, либо бандитов.

Один священник рассказывал мне, как, искоренив в заброшенном совхозе – нынешнем монастырском хозяйстве – повальное пьянство, он столкнулся с новой бедой. Цыгане из соседнего поселка тут же наводнили рынок кустарной «дурью». Школьникам первую дозу предлагали бесплатно. В селе начались похороны 17–20-летних. Священник кинулся в милицию. Оказалось, русоволосый голубоглазый участковый получает от цыган ежемесячное пособие. «Ты сам молодой парень, ты здесь вырос, ведь твоих приятелей на кладбище носят!» Милиционер стыдился, шел пятнами и разводил руками…

За священником были Бог, правда и ОМОН, призванный из Москвы, – табору пришлось перекочевать в другое место. Там их наверняка встретил очередной служитель закона сугубо славянской внешности и неславянского душевного убожества. Да, в милиции маленькие зарплаты. А начиная с какой суммы в современной России допустимо требовать от человека честности? Да не лукавьте – нет такой грани. Денег много не бывает.

Жадность, подлость и равнодушие не завозились к нам ни с Кавказа, ни из Средней Азии. Ни, само собой, с Запада. Они взошли на духовном и нравственном пустыре под заклинания: «Пусть расцветают все цветы!» Но по такому принципу огромную русскую «клумбу» формировать нельзя. Иначе кто-нибудь непременно объявит отдельные цветы сорняками и начнет безжалостную прополку.

27.01.2012

ЯНВАРЬ 2012-го предпочтительнее декабря 2010-го хотя бы потому, что национальный вопрос обсуждается в связи с публикацией премьер-министра Владимира Путина в «Независимой газете», а не по итогам погромов на Манежной площади. Похоже, мы стали на одну зиму умнее. Или – изъясняясь цветисто-восточным слогом – на одну зиму ближе к общей весне.

Ну так что, поговорим? Не про статью Путина. Про жизнь.

Я редко выхожу на обочину с протянутой рукой. Во-первых, сама за рулем, во-вторых, к посторонним авто и незнакомой манере вождения отношусь с опаской. Однако на днях пришлось изменить правилу. Притормозила дребезжащая «девятка». Человек с характерным профилем удостоверился, что я готова исполнять роль навигатора («через триста метров поверните направо»), дал по газам, включил какой-то восточный шансон, а минуту спустя у него зазвонил мобильник.

– Да!.. Нэт! Толко пять! Четыре нэ годится! Три тэм более! Давай пять, и всё!..

По профессиональной привычке вслушиваться в чужие разговоры я задумалась – идет ли речь про пять тысяч рублей или все-таки долларов, а также, чем приторговывает мой драйвер в свободное от извоза время.

Тут он клокотнул нечто приветливо-брутальное на неведомом языке, дал отбой и стрельнул гордым взглядом в мою сторону, секундно сменив горбоносный профиль на темноглазый фас: «Дочка звонила. В третьем классе учится. Контрольная завтра. Готовится. Боится. Говорит: папа, а вдруг я пять не получу? («нэ получу» в исполнении отца) А я говорю: нэт! Толко пять! Она у нас отличница!».

Ой, как мне было стыдно… Ну и смешно, конечно. По отношению к не похожим на тебя, не похожим на меня наше сознание то и дело срабатывает нетолерантно. Однако мы ведь не к толерантности стремимся. «С «обострением национального вопроса» вплотную столкнулись самые развитые и благополучные страны, которые прежде гордились своей толерантностью», – формулирует премьер России очевидные вещи. Терпимость на латинице – как секс без любви. Огня мало, зато спокойно.

Владимир Путин цитирует Ивана Ильина: «… дать всем дыхание и великую Родину… всех соблюсти, всех примирить, всем дать молиться по-своему, трудиться по-своему…» Это не голос толерантности, это голос страсти. Ильин был горяч, оттого-то многие до сих пор не хотят признавать в нем философа.

Судя по выбору цитаты, премьер призывает не к толерантности. Он призывает к любви, а это гораздо труднее. С другой стороны, очевидно, что только на такой призыв и способна еще откликнуться русская душа, которой всякие условности скучны и тошнотворны. Очевидно также, что любящим, милосердным, а в каких-то ситуациях и долготерпеливым в первую очередь должен проявить себя именно русский народ. Ибо все вышеперечисленное – наши первичные национальные признаки, и восстановить их – в интересах не только государства, но и этноса.

Русские сами, добровольно перестают быть русскими. Я видела, как в день Покрова сотрудники офисов в центре Москвы бегали с озабоченными лицами: все ли нормально с подготовкой к Хэллоуину? Тыквы в достаточном количестве заказали? А теперь давайте, расскажите мне о гибельном влиянии мигрантов на русскую культуру.

В статье Путина дана краткая, но эмоционально ясная оценка распада СССР. Не с тоской по СССР – с жестким неприятием распада. Большая Россия по-прежнему не нравится многим. Это можно понять. Крайне хлопотно содержать в городской квартире слона. Гораздо проще – пять болонок. Вот только где гарантии, что, разрубив слона на пять частей, мы получим этих самых болонок? Со значительной долей вероятности мы получим мертвого слона.

Русские в России мельчают. Как, к сожалению, и все остальные. Возьмите «избранный народ». Вот, минувшей осенью отмечалось столетие со дня рождения Аркадия Исааковича Райкина. Телеканалы гоняли по эфиру старые записи, и возникло праздничное ощущение, будто страна, чавкнув, выбралась из болота на свет Божий. Красота абсолютно народного и при этом недосягаемо аристократического таланта на неделю заворожила и взрослых, и молодняк. Кто раньше составлял гордость российского еврейства? Райкин, Утесов, Фрадкин, Френкель, Ромм, Швейцер… Да мало ли? А кто теперь занял их место в сознании страны? Олигархи из списка «Форбс»? Небогато. То есть богато, конечно, но в другом смысле.

Все народы России несут серьезные имиджевые потери. Так складывается наша жизнь – и так отформатированы отечественные СМИ, – что мы не знаем в иных племенах ни ученых, ни писателей, ни художников. На телеэкран попадают исключительно борсеточники, наркоторговцы, рабы-нелегалы, разветвленная мафия попрошаек. Нет доверия – нет любви. Все цинично используют друг друга, выдаивая кто большую, кто маленькую пользу. «Они» для нас – опасные пришельцы, инопланетяне. «Мы» для них – твердолобые сфинксы с вечно поджатыми губами.

Подозреваю, что какой-то Козьма Прутков году эдак в 1990-м сказал: «Если у тебя есть фонтан «Дружба народов», заткни его; дай отдохнуть и фонтану». Только одно мы за последние годы сделали дружно, а именно – впали в ничтожество. Вместе и подниматься.

17.07.2013

СПЕШУ уведомить общественность, что мною открыт универсальный метод разрешения межнациональных конфликтов. Он эффективен, низкобюджетен, прост в исполнении, почти не требует специальных навыков, и, честно говоря, я изумляюсь, почему – при таком обилии плюсов – эта идея до сих пор не востребована.

Суть метода в следующем. Возьмем удаленный от всех столиц городок N. Предположим, там случилась трагедия: выходец из маленькой, но гордой республики в ходе бытового конфликта достал колющий либо режущий, а чего доброго, и огнестрельный предмет и убил местного жителя. Допустим также – для нагнетания саспенса – что инцидент этот оказался не первым, и маленькие, но гордые диаспоры уже порядком лет третируют коренное население N. Инстинктивно угадывая, что слово «хозяин» на этой земле – звук пустой, оно умрет, как шум печальный, стоит только поднажать.

Высокая комиссия приезжает в N. разбираться, какими путями дело дошло до такого национального позора, а уже спустя сутки на центральной площади – тет-а-тет с бронзовым Ильичом, если таковой имеется – показательно вешают начальника местной полиции, не принимавшего от граждан заявления по фактам правонарушений со стороны приезжих. Начальника – сто пудов, русского, но жившего по принципу «у денег национальности нет, зато есть национальности, у которых денег больше».

С этого момента в N. наступают мир и благоденствие. Коренное население удовлетворено. Те, кто приехал не делом заниматься, а драки по кабакам затевать, пакуют баулы и – давай, до свидания – с искренней охотой отбывают по месту постоянной регистрации. Преемник повешенного – русский, русский! – суровой ниткой зашивает в форме все положенные по фасону карманы. N-ские депутаты – тоже в большинстве своем русские – на всякий случай прикрывают принадлежащие им злачные места. Ибо неловко как-то – быть народным избранником и одновременно способствовать растлению того же самого народа. Вместо заботы о личном трактирном бизнесе депутаты начинают бороться за возрождение в N. промышленных производств и других полезных – в том числе для демографического прироста – вещей. Красота! А расходные материалы – тьфу, мыло да веревка.

Ах, вы говорите, вешать нельзя? У нас мораторий на смертную казнь?

Ну, тогда – в клетку. Опять-таки на площадь, на позор. И забрасывать гнилыми помидорами. Долго. Пока гражданам не надоест. Подвоз свежих партий гнилья осуществляется силами диаспор.

И это не пройдет? Унижает человеческое достоинство?

Ну, значит, через суд. Главное – показательно. Как акт неотвратимого возмездия. Чтобы на всю страну прогремело. Чтобы остальные в холодном поту с криком «Мама!» посреди ночи просыпались.

И те менты (пенты по-нынешнему), у которых цыганский наркобарон с семейством круглосуточно варят зелье, а кресты на деревенских погостах растут, как опята после теплого дождя. Мне рассказывал про такого участкового – русого, курносого, голубоглазого – архимандрит Тихон (Шевкунов). На вопрос: «Не стыдно ли тебе, ведь твоих же ровесников по всей округе на кладбища носят?!», тот прятал глаза и лепетал что-то про низкую зарплату…

И его «коллеги», деловито крышующие продажу порошка у вокзалов…

И муниципальный чиновник, который отдал рынок приезжим, с потрохами, а пучок укропа с деревенской грядки ни за какие деньги не купишь…

И начальница ДЕЗа – центнер ходячей наглости, которой выгодно нанимать гастарбайтеров за полцены. Экономят для очередной растраты – по Зощенко…

И начальник строительной компании, предпочитающий держать в водилах злостного нарушителя ПДД, лишь бы ему – как иностранцу – платить поменьше, а в итоге – 18 трупов…

Так вот, всех вышеперечисленных – в петлю! Ээээээ… То есть, в клетку! То есть, пардон, в колонию!

Да, пришлых: нарушителей закона – по этапу на родину. Но не забудьте подогнать на запасные пути зарешеченные вагончики для так называемых русских. Формально русских. Бесстыжих и корыстолюбивых:. Ибо все зло от них. Не продавали бы мы своих при первой возможности, никакие гости не посмели бы поднять руку на хозяев. Приехал – уехал, все вежливо, все культурно. Как было во времена нашего детства. Откуда во многих из нас – и во мне, коренной москвичке, сохранился навсегда – дубиной не выбьешь – советский интернационализм. Мне трудно поверить, что какой бы то ни было народ плох весь, целиком – от стариков до младенцев – по самой своей сути. Зато я думаю (все чаще и безнадежнее), что слишком многие из русских забыли, что такое совесть.

Воспитание совести в масштабах страны плюс репрессии для тех, кто злостно не воспитуем, – вот единственный способ наведения порядка. Разумеется, при наличии серьезной государственной политики в каждой значимой сфере. Потому как смешать в одной кастрюле борщ и чачу – это, пардон, не национальная политика, а… Правда, на Западе эту тошнотворную смесь называют «мультикультурализмом», но ведь и там ею поперхнулись так, что не могут откашляться.

До последнего времени государство наше руководствовалось циничной логикой князя Пожарского, сыгранного Никитой Михалковым: «Человек без проблем ни государю, ни нам с вами не нужен. Это все равно что физиономия у комедианта… Ни бороденки, ни усов – ухватиться не за что. А когда проблемы есть, всю пятерню можно туда запустить и тащить куда тебе надо». Несколько раньше на похожий синдром указывал Борис Годунов: «Ах! чувствую: ничто не может нас среди мирских печалей успокоить; ничто, ничто… едина разве совесть… Но если в ней единое пятно, единое, случайно завелося…» – тащи человека, куда хочешь.

Сегодня начинают, наконец, понимать, что от гражданина с моральными изъянами – и царству, и государю одни убытки. Жить по совести гораздо комфортнее. Не в том лишь частном смысле, что крепче спится – хотя и это не вызывает возражений. Никакие филлеры так не разгладят лоб, никакая блефаропластика не обеспечит столь распахнутого взгляда.

Чистая совесть – лучший косметолог. Но главное – гарант разумного, справедливого и бескровного решения возникающих в стране проблем. Более того: при наличии чистой совести многие проблемы просто не возникнут. Не из чего им будет зарождаться, как плесени – на сухой стене.

22.01.2008

«ЧТО СЛЕЗЫ женские? Вода!» – говорил главный герой драмы «Маскарад», ревнивец, а впоследствии убивец. При всем неоспоримом мужском шовинизме и сволочном характере, отрицать который не приходится, Арбенин был прав. Я поняла это вдруг. Слезы бессмысленны и бесполезны – мысль, явившаяся вместе с осознанием, что в последнее время я стала много плакать. Тупая игла, заноза в сердце ноет и ноет. Что же случилось? Да ровным счетом ничего.

Выбрасывала какую-то ерунду из машины. Новогодние праздники, тишина, мороз и солнце, пустой переулок. В помойном баке роется пожилая женщина. Не пожилая – просто старая. Маленького росточка. С трудом, приподнявшись на цыпочках, ковыряется в мусоре клюкой. Пальто, видимо, из тех же помойных источников – смотреть и то холодно.

Она ничего не просила. Даже не посмотрела в мою сторону. Только безнадежно, от глубины сердца вздохнула, что улов невелик. Я села в машину, повернула ключ зажигания. И поняла, что не смогу уехать. Если уеду, буду сволочью, нелюдью, нежитью, как угодно назовите – всё мало. Потому что это не просто бедный человек. Это человек голодный. Господи, какая дикость! В центре Москвы, в разгар новогодних каникул, когда большинству о еде уже думать противно и холодильники трещат от невостребованной жратвы, старушка собирает Бог знает что – бутылки, банки – пытается не умереть с голоду.

Это было в самом начале месяца. За пару дней до того, как в нашем районе разносят пенсию. Так что все понятно.

Я не очень умею подавать, если меня не просят. Я знаю, что такое нормальный человек – пусть даже в крайней степени бедствия. Ему трудно признать себя нищим, это вам не профессионалы с Тверской. Моих бабушек, Царство им Небесное, давно нет на этом свете, они ушли в мир иной в собственных постелях, окруженные близкими людьми. Им доставалось от детей и внуков, как во все времена достается российским женщинам, но самого страшного – одинокой старости – они не знали. И все-таки – если бы, упаси Боже… Не попросили бы никогда. Легче умереть.

Но это все долгие рассуждения, а в тот момент по неловкости и закомплексованности ничего умнее мне в голову не пришло: «Бабушка, если я дам вам денег, вы не обидитесь?» Потом надо было вежливо отцепить хватающуюся за меня руку. И остановить поток благословений, многократно перекрывавших размер подаяния. И посулы молиться до конца дней. А в голове: только бы сесть в машину! В машину, скорее!! Чтобы расплакаться там – не на улице. Вдруг соседи из окон смотрят. Скажут: истеричка, сначала кошельком трясет, потом рыдает у помойного бака… Я больше не видела эту бабушку. Я надеюсь, что она жива.

«Ну, – констатирует любой нормальный человек, – по таким поводам в России можно плакать круглосуточно. Всю страну залить слезами…» Это правда.

Сюжет в программе «Время», наверное, многие видели. В Петербурге умер 80-летний учитель географии. Стало плохо по дороге из школы домой. Присел в парке на скамеечку. Потерял сознание. Просидел до утра. Врачи приехали уже к бездыханному телу. Причина смерти – переохлаждение. Люди шли мимо, никто не поинтересовался. Точнее, поинтересовался один – карманник. Вытащил у больного старика деньги и мобильный телефон. Не исключено, что это был бомж. Потерявший способность мыслить по-человечески, сам на грани небытия. Круговорот беды в русской природе.

Только не надо врать, что мы трудно живем. Из тех, кто торопился мимо, мимо, мимо умирающего человека, по-настоящему трудно живут единицы.

Ну и что, скажите, тут можно сделать? Рыдать перед телевизором от ярости и бессилия.

Правда, оплакивается не безвестная бабушка – народный учитель России. Николай Владимирович Белоусов, фронтовик. Показывают фотографию – вся грудь в орденах. Наверное, снимался на День Победы. Мы ведь ветеранов только 9 Мая и различаем в толпе. Только раз в году и хочется каждому из них в ноги поклониться. А орденов не видно – вроде и ветеранов не существует. В новогоднем шоу Максима Галкина вышла компания «звезд» – из числа тех, кто, навернувшись с цирковой трапеции, сразу попал ногами в коньки. Запели под перелицованную фонограмму: «Мы так давно, мы так давно не отдыхали…» Я вздрогнула. Люди, рядом со мной сидевшие, вздрогнули. Поколения разные, шок один и тот же. Это великой кровью победившая страна или колосс на глянцевых ногах? О таком беспамятстве говорил Аркадий Аверченко: «У них в голове слежавшаяся грязь, и этой грязью они лениво думают, что наша теперешняя жизнь – самая правильная и что другой и быть не может».

Неужели Николай Белоусов, учитель географии, в своей науке роковым образом запутался? Не за ту страну воевал?..

Я понимаю, что плакать не стоит. Потому что только начни – не остановишься. А брошенные дети с их круглыми – словно изумленными от несправедливости – глазами? А больные дети, которых не могут вылечить, а порой и не хотят, просто губят? И все-таки… Россией сегодня руководит разумная власть. Она знает, что дети – будущее, начинает в это будущее вкладываться, и относительно детских судеб появилась хотя бы надежда. А у стариков надежды нет. Они – прошлое. Свое отработали. Ничего не производят. Балласт. Как птицы в мазуте, уже не трепыхаются, покорно ждут конца. Бодрый чиновник на фоне черных птиц вещает: «Экологической катастрофы нет!» Для него «катастрофа» – понятие сухое, безжалостное. Определяется масштабом. Так нельзя даже с птицами, а тем паче с людьми. Замерз старик на лавочке – у нас глобальная человеческая катастрофа.

Подруга рассказывает: бежала в метро с восьмилетним сыном. Торопилась. Не притормозила, чтобы подать нищенке, просившей милостыню у входа. Парень прорыдал от «Павелецкой» до «Тверской» – три станции горького рёва. Я спросила: «Может, ради утешения стоило ему рассказать, что не все нищие – бедные, что для многих это работа?». «Нет, – ответила она, подумав. – Пусть пока всех жалеет…»

Когда в прошлом году я на страницах нашей газеты упорно долбила в одну точку: необходимо ввести в средних школах факультатив «Основы православной культуры», именно об этом шла речь: ребенок должен учиться сострадать. Чтобы мордочка обливалась слезами, а сердце – кровью от чужой беды. Не у всех ведь мамы одинаковые…

Когда плачет пацан-второклассник, это характеризует его с лучшей стороны. Взрослому пристало обливаться слезами над вымыслом, над мелодрамами. А в реальной жизни надо действовать. Я знаю, что в России много хороших людей. Гораздо лучше, чем я, потому что они с плотностью человеческого несчастья, перекрывающей у нас все санитарные нормы, борются делом. Тратят на стариков, инвалидов, сирот личное время и личные деньги. Не от случая к случаю, а регулярно. Душевной боли не боятся.

Плохим хорошим людям – вроде меня – из тех, у кого «времени нет», зато вечно глаза на мокром месте, требуется ясная государственная система. Скажите мне: ты будешь еще дороже платить за отечественный бензин, изготовленный из нашей же нефти, но твои деньги пойдут… Пусть не на повышение пенсий, если это повышение сожрет инфляция. Тогда – на гарантированную помощь старикам «натурой». На обеспечение их дешевыми или даже бесплатными продуктами, одеждой, лекарствами. Верх цинизма – не делать ничего или почти ничего, «чтобы всем не стало хуже». Мы свое «хуже» перетерпим. У нас еще есть время. А у стариков его нет. Если они уйдут в тихом отчаянии, твердо зная, что никому на земле не нужны, не представляю, как мы сможем жить дальше. Как будет носить нас эта земля.

Пусть государство поможет старикам деньгами – нашими деньгами. А прочее останется на нашей совести.

27.05.2008

НА ДНЯХ в раздевалке спортклуба я наблюдала такую сценку. Няня привела из игровой комнаты подопечного джентльмена – лет от силы трех. Джентльмен вел себя вызывающе, бил о лавку копытцем и требовал немедленно вернуться назад – чтобы отобрать у какой-то девочки какую-то крайне ценную, по младенческому разумению, вещь.

«То есть украсть», – терпеливо уточняла няня, утрамбовывая юного члена спортклуба в колготки. «Укласть!» – решительно подтверждало дитя. «Но ведь папа тебе рассказывал, что здесь повсюду видеокамеры. Они за тобой следят. Украдешь – придут строгие дяди, запрут тебя в темную комнату и не выпустят». «Тогда сама пойди и уклади!» – додумался способный ребенок.

Сразу и не вспомнишь, как воспитывали детей до эпохи тотального контроля. Какие доводы приводили в назидание, что чужого брать нельзя? Кого мы боялись – постового Дядю Степу? Что заменяло нам глаз видеокамеры – якобы всевидящее милицейское око?

«А знаешь, – вдруг вспомнила мама, когда я веселила семейный стол анекдотом из worldclass’овской жизни, – там, где я раньше работала, была уборщица. Очень простая женщина, деревенская, полуграмотная. В комнатах можно было забывать деньги, вещи – где оставишь, там и найдешь. Однажды мы с ней разговорились, и она сказала: «Я чужого никогда не возьму. Нас так мать воспитывала. Говорила: пусть люди не видят – Бог все видит…».

Бог все видит. Видеокамера фиксирует каждый твой шаг. Грешно – Бог накажет. Преступно – явятся дяди, запрут в темной комнате. Может, действительно нет разницы, кого или чего бояться, если в результате обеспечено общественное спокойствие? Только оно никак не обеспечивается…

Когда я на страницах «Известий» ратовала за введение в школах «Основ православной культуры», мои оппоненты выдвигали, в частности, и такой противовес: не хотим, чтобы нашим детям под видом ОПК внушали на уроках какой-то там «страх Божий». Законы прописаны в Конституции и УК РФ, а страх – для современного человека атавизм. Стыдно бояться.

«Стыдно бояться», – говорят люди, обитающие в серной кислоте небывалого по масштабам животного страха. Мы вздрагиваем по ночам от пьяного ржания в песочнице за окном. Встречаем близких у метро, едва стемнеет. Бегаем по потолку, если у них не отвечает мобильный. Ребенка приличные родители на улицу без присмотра не выпустят – как в свое время гоняли по всем окрестным дворам, диву даешься…

За любым подмосковным забором ярится пес размером с лошадку Пржевальского – острую потребность в памперсах испытывают прохожие, соседи и сами хозяева. Едущие в электричках помнят про тех, кто под насыпью, во рву некошеном, вполне вероятно, уже заготовил бульник поувесистее. Идущие вдоль путей косятся опасливо – найдется идиот, выбросит на ходу из окна пивную бутылку…

Боимся перемещаться из города в город на машине – исчезнешь вместе с авто, никто не найдет и искать не будет. Широка страна моя родная, однако лично измерять ее ширину не рекомендуется. Милицию огибаем за километр. Гаишников трусливо ненавидим. Карапуз ковыляет в младшую группу детсада, а семья уже начала копить деньги на его отмазку от армии.

Квартиры на сигнализации. Без допроса по домофону никакой визитер к нам на порог не ступит… В общем, гордые люди, современные и продвинутые, без страха, упрека и мракобесия. Мечтали избавиться от «железного занавеса», а он на самом деле никуда не исчез. Просто один огромный железный занавес рассыпался на миллионы частных бронированных дверей, за которыми мы спасаемся друг от друга. Занавес для внутреннего пользования.

Человек боится так же естественно, как дышит. Но причину для страха мы можем выбирать сами. То ли бесчисленное множество мелких причин, то ли одна – Большая. Неужели страх, во главе которого вера, пугает нас сильнее, чем унизительные страхи, основанные на глобальном недоверии друг к другу? А с другой стороны, что за странный все-таки мы народ, если при отключенной душе у нас не работают самые прозаические земные законы?

…В редакции «Известий» провела несколько дней немецкая журналистка – милая девушка, замечательно владеющая русским. Бродила по кабинетам, задавала вопросы. Меня, например, спросила: «Почему в России опять ищут какую-то национальную идею? Зачем вы изобретаете что-то новое, когда есть безусловные ценности – свобода слова, гражданское общество, права человека. Разве вам мало этого для национальной идеи?». Я подумала, прикинула и дала единственно, на мой взгляд, честный ответ: мало. Не потому, что ценности плохие. Сами по себе, особенно в теории, они прекрасны. Но всё это – и права, и свободы – суть инструменты. Нельзя построить дом без топора, только кому нужен топор, если дома нет даже в проекте? Инструмент не может быть целью, он средство. Гражданское общество – скелет нации, но где вы видели человека, который живет ради своего скелета?

Русских трудно увлечь, подсунув нам средство вместо цели. Трудно, но можно. Когда это удается, последствия чудовищны. Потому что только дом объединяет людей. Дом либо мечта о доме. А топор или, скажем, рубанок (чтобы без кровавых ассоциаций) никак не тянет на светлый повод для единения. Тут еще надо учитывать, что инструменты мы, по давней традиции, выбираем самые негодные. И если уж променяем на что собственную душу – так даже не на крепкий костяк, а просто на пузо. Пошлое набитое пузо.

В отличие от средств, у которых всегда есть конкретное имя, цель не называема. Однако присутствие ее угадывается безошибочно. Вот вам еще одна история, последняя. Позвонила мне недавно читательница «Известий», судя по голосу, женщина далеко не молодая. «Я вам доверяю, озвучьте, пожалуйста, в газете мое предложение. В России столько больных детей, сердце разрывается. Вот если бы каждый из нас перечислял им – в фонд помощи – по десять рублей в год… Всего по десять, это любой пенсионер может себе позволить…» Наивно? Смешно? Нерационально? Аккуратные мои возражения – есть в стране добровольные и вынужденные благотворители, есть Стабфонд, в конце концов, – разбились о простую логику: «Да ведь мы в тех сферах влиять не можем. Самим-то вернее…»

Я понимаю, что у моей собеседницы в детстве не было уроков ОПК. И вообще исключительно школьными уроками способность сострадать чужой боли не внушается. Но без этой способности – кому-то дарованной, кому-то привитой, мы никогда не освободимся от взаимного страха. Нравственный порог против зла как норма (хотя бы заявленная вслух – чем не национальная идея?), и УК РФ как гарантия защиты от ненормальных. Запугивание – метод, пригодный для трехлетнего мальца. Пока он не выучил твердое «не уклади!». Пока в нем не очнулась душа.

Надо носить в себе цель, а под нее уверенно выберешь и достойные средства. Но только в таком порядке. Тут нечего пугаться. Это всего лишь особенность русской очереди: цель сначала, средства потом.

Сентябрьские иды

Надо верить в Бога и в способность человека меняться к лучшему»

Вспоминай эти дни, вспоминай

Председатель Совета Федерации Валентина Матвиенко: «Культура – огромный ресурс экономического и социального развития»

Слово и дело Виктора Захарченко

Роль совести в истории села Вятское

Николаю Носову – от благодарных лунатиков

Источник Агнии Барто

Он живой и светится

Женщина, которая не плакала

Он сражался за Родину

Если б знали вы, как мне дороги…

Одинокий тополь на Тверском бульваре

Проданный смех

Мужской род, настоящее время

«Люди роста среднего скажут: он усоп…»

Писатель Владислав Крапивин: «Дети научатся любить страну, когда страна будет любить своих детей»

Россия-на-Дону

Как спасали «афеиста»

Георгий Василевич: «Пушкина и Высоцкого несло, разрывало на куски»

Земное и небесное – от Печор до Пушкиногорья

Отец Иоанн (Крестьянкин)

Александр Шолохов: «Звонили из обкома: у вас там, в Вёшенской, не восстание?»

03.02.2012

ПО ПРОГНОЗАМ синоптиков, в ближайшую субботу в Москве ожидается около минус двадцати. Граждане, чей оппозиционный пыл сильнее генерала Мороза, намерены не торчать столбом, но под лозунгом «Не стой, замерзнешь!» двинуться разношерстными колоннами (сначала либералы, следом «Россия для русских!», замыкают коммунисты) от памятника вождю пролетариата к месту казни Емельяна Пугачева. Разогнать кровь, прогреть мышцы. Лично я не согласна с Михаилом Леонтьевым, который в специально написанной для «Культуры» авторской колонке определяет главный посыл митингующих так: «Политикам мы не доверяем, но доверяем Парфенову – Акунину – Быкову».

Ни разу в жизни не видела человека, доверяющего Парфенову, Акунину, Быкову. Притом что у меня немало знакомых, тусивших в декабре и на Болоте (как дети – жертвы пороков взрослых), и на проспекте имени несчастного академика (тоже павшего наивной жертвой чужих пороков). Не доверяют абсолютно равномерно – Немцову и Рыжкову, Троицкому и Навальному, про Собчак вообще говорить не приходится.

Более того, на вопрос: «А ясно ли вам, ребята, что те, в чьем спектакле вы работаете массовкой, мягко говоря, некомпетентны?», следует уверенное: «Конечно, мы ведь не дураки».

– Вы хоть слышите, что они говорят?

– Не-а! Там, на Болотной, она же Репа, ничего не слышно. И не видно, кстати. Зато весело!

Мы не дураки. Мы всего лишь поощряем дураков. Зазудело у них порулить – почему нет? Говорят, что могут обустроить нашу жизнь, – пусть пробуют. И правда весело. Обхохочешься.

Я хочу рассказать вам сказку. Точнее, быль – просто в нее до сих пор трудно поверить.

Жила-была одна газета. Не «Культура», нет. Еще старше и легендарнее. И была эта газета целым царством-государством, чьи подданные гордились громкой историей, белой костью, благородной кровью, а также выгодным географическим местоположением, которому завидовали все конкурирующие державы.

Как любое царство, чьи истоки отошли к области мифов и преданий, наше постепенно приходило в упадок, вымирало и деградировало. Однако память о золотом веке жила – не только в официальных декларациях, но и в отдельных сердцах; рождались время от времени на свет новые герои и пророки, а почва, любовно ухоженная многими поколениями, старалась приносить доброкачественные плоды.

И вот однажды появился в этой ветшающей, но славной стране человек. Весь он целиком – от макушки до пяток – укладывался в слово «дурак». Или в другое пятибуквенное понятие, которое мы здесь приводить не будем – исключительно из соображений хорошего вкуса. Ибо рифма в прозаическом тексте неуместна.

«Я могу вами править», – сказал дурак. «Не можешь!» – отозвались отдельные голоса. Правда, их было мало. «Ты здесь чужой, народа нашего не знаешь, даже языком владеешь с грехом пополам. Авторитета у тебя ноль, опыта столько же. Ни подвигов у тебя за спиной, ни хоть сколько-нибудь конкретных дел. Кто тебя слушаться станет? А главное – уж больно ты глуп. Развалишь нам царство окончательно».

«Ничего, – возразил оскорбленный дурак, – справлюсь! Не боги шашлык поджигают».

«Ничего, – повторил ленивый народ, – справится. Ну, глуповат – однако надо быть к нему милосердными» (это была, напомню, цивилизованная – даже слишком цивилизованная страна). «Да, подворовывает. Ведь российские дураки, как известно, мыла не едят. Но ворюги нам милей, чем кровопийцы» (образование в стране хромало на обе ноги, а все-таки хрестоматийными цитатами мог щегольнуть каждый).

В общем, дураку поверили. Точнее, махнули рукой: нехай будет. Царство впало в ничтожество в рекордно короткие сроки. Независимые наблюдатели не скрывали изумления по поводу такой стремительной деградации.

Этим воспользовались соседние племена – смелые в своей дикости. Они-то давно положили глаз на прогнившую империю. Налетел смерчем безжалостный харизматик Аттила, с отрядом гуннов, не имеющих письменности, предал землю поруганию, слабых уничтожил на месте, а тех, кто покрепче, увел с собой и заточил в башне бутылочного стекла.

Так проходит слава мира.

Исчезло царство. Умолкли его песни, стерлись из памяти лица и голоса. Только отдельные изгнанники на разнообразных чужбинах заводят иногда ностальгическое: «Помнишь?.. Да что там… Не трави душу!»

История эта имела резонанс, и общество вынесло Аттиле единодушное порицание. У интеллигентной публики всегда варвар виноват. А почему, собственно? Взял, что валялось бесхозно. Падающего подтолкнул, поверженного добил. Отчасти это можно рассматривать как акт милосердия.

Не Аттила виноват, а те, кто когда-то доверился дураку. Безответственному – безответственно. Думали: все равно устоит царство, даже если дурак его малость раскачает. Не устояло. Теперь чеши Репу на Болоте.

К чему это я? Да так, вспомнилось.

Приятных вам выходных.

19.05.2011

В РОССИИ обсуждают химическую кастрацию педофилов. Дискуссия ведется по направлениям: эффективно или бессмысленно, жестоко или, напротив, в высшем смысле гуманно. И уместен ли здесь вообще спор о гуманизме? И не начать ли заодно рубить жуликам загребущие ручонки? И как бы все-таки избежать судебных ошибок? Потому что кастрация, конечно, не расстрел, но близко к тому. Обратной силы не имеет.

Итак, тренд сезона – кастрация. Надо собраться с духом, чтобы повернуть разговор на 180 градусов. А я рискну. Давайте, наоборот, – про потенцию. Не педофильскую, Боже сохрани! Там – хоть смертную казнь возвращайте. Лишь бы, опять-таки, следствие честно велось и суды были неподкупны.

Меня интересует та потенция, которая, будучи вроде бы приятной во всех отношениях, тем не менее, становится причиной свинских скандалов, разорительных исков и поломанных карьер. Сила переходит в слабость. Предмет интимной гордости – в публичное посмешище. Так было со многими, так стало с главой МВФ.

Доминик Стросс-Кан жил в отеле на Манхэттене, где цена (3000 долларов в сутки), видимо, предполагает уборку номера в присутствии постояльцев. Он вышел из ванной – прямо как герой Фрунзика Мкртчяна («Я тебе один умный вещь скажу, только ты не обижайся») – и предстал перед Мимино, то бишь перед темнокожей горничной, во всем свежевымытом натурализме. За то, что случилось (или чего не было) впоследствии, ему грозит до 70 лет тюремного заключения. Чуть больше, чем главный валютчик уже провел на этом свете.

Никакое алиби, боюсь, его не спасет, ибо известно, что DSK – бабник. А это в западном мире – клеймо. Границу между бабником и насильником там стирают очень успешно.

Саркози избавился от конкурента, США – от обидчика. Учитывая цвет горничной, все в шоколаде.

В любом споре существует последний аргумент. Между интеллектуалами – «Сам дурак!», в транспорте – «А еще шляпу надел!», в политике – «озабоченный, маньяк, извращенец».

Так называемый цивилизованный мир живет по удивительным законам. Ливию бомбить можно. Малолетних внуков Каддафи прямой наводкой – сколько влезет. Тут моральная оценка не предусмотрена вообще – как в искусстве постмодернизма. А схватил ты горничную за пятую точку или нет, весь мир должен обсасывать целыми неделями.

Пуритане, маму вашу. Блюстители нравственности.

Мало ли наворотил Клинтон – однако осуждаем общественностью только за Монику. Сколько натворил младший Буш – и вообще весь в белом, потому что его стажерки, студентки, секретарши (ну, не могло же их не быть в самом деле?!) остались за кадром.

Запятнанные платья, заплаканные горничные, что-то такое лет десять назад с журналисткой, как у Моше Кацава, – это крючок, которым, удачно зацепив, людей уволакивают с политической арены. Бьют по самому дорогому, хватают за наиболее уязвимое.

Герои секс-скандалов, как правило, не юны, потому что дряхлый сладострастник годится только для анекдота, а нам того и надобно. Большинство упомянутых героев – натуралы, из чего следует, что гей-сообщество законопослушно и моногамно. По статье «педерастия, усугубленная педофилией» опозорили за последнее время только известного российского музыканта. (Кстати: не менее, а то и более великие пианисты, страдавшие аналогичными склонностями, благополучно сходили в могилу в звании «Народный артист СССР».)

«Лучше любить красивых женщин, чем быть геем», – заметил Берлускони. И тут же нарвался на новый скандал, ибо таково его апеннинское счастье. Плейбой-ветеран с лучезарной улыбкой и башкой, крашенной в радикальный цвет, наверняка хотел попиариться в качестве альфа-самца. Но вряд ли он мечтал о дежурном, как визит сифилитика к венерологу, вызове в суд каждый понедельник.

Бедный Сильвио… Вдруг его предложат химически кастрировать, поскольку не все танцовщицы, стриптизерши и звезды эскорта достигли совершеннолетия. Сюжет-то знакомый, история Романа Полански у всех на слуху. Девице от роду тринадцать, выглядит она на восемнадцать, в постели отжигает на двадцать пять, а у злосчастного киномэтра вся жизнь исковеркана…

Тема домогательств и тем паче насилия – реального, потенциального или вымышленного – допускает для женщины только одну точку зрения. Попробуй выйти за рамки гендерной солидарности – крика не оберешься. «Ах, ей жалко!.. Вот пусть ее саму!..»

Да, мне жаль высокопоставленных бабников. Они спят с поразительными женщинами. Эти женщины приходят в спальню или в рабочий кабинет, исполняют обязательную и произвольную программу, принимают дорогие подарки, мурлычут на прощанье: «Чао, пупсик!», а затем, подтянув чулки, бегут в редакцию ближайшего таблоида. Либо выжидают лет десять-пятнадцать, пока карьера бывшего любовника не войдет в зенит.

Мне жаль бабников, ибо все мы не монахи (кроме тех, кто монах), и у каждого свои абсолютно голые скелеты в шкафу. Секс – самое мистическое из низменных занятий, самое духовное из проявлений тела. Если в сексе нет тайны, его надо выбросить на помойку. Секс, укрытый от посторонних глаз, прекрасен. Секс, который вытащили под свет прожекторов, унизителен. Это настолько подлый прием, что следовало бы запретить пользоваться слабостями ниже пояса для дискредитации противников. Не надо бояться человека в штанах – воюйте честно. Оставьте постельное постели.

Или: договорились бы мы все, что будем игнорировать сексуальные разоблачения. Не брать в голову, выносить за скобки, плевать с высокой колокольни (если субъект разоблачения не принимал в свое время целибат). Пока же носители нормальной ориентации и здоровой потенции составляют группу риска.

Вот выкатил WikiLeaks тяжелую артиллерию, и две шведские гражданки немедля вспомнили, как чудовищно обошелся с ними когда-то Джулиан Ассанж. Одну он в процессе соития держал за руки и за ноги (быть в постели осьминогом – завидное качество). Фрекен номер два спала у Ассанжа под боком и очнулась, видимо, в позе запоздалого раскаяния. Страшные, леденящие кровь преступления против личности… Не исключено, что Ассанжу просто воздалось за его предыдущие измывательства над Берлускони. Есть в мире справедливость.

Россия мало интересуется сексуальными скандалами. Ну, человек, похожий на генпрокурора, – очень давно, в какой-то другой жизни. Ну, невыносимо смешное видео с участием Виктора Шендеровича на канале «911.com».

Фотоальбом «Владимир Владимирович. Всем бы такого мужчину!», спродюсированный на журфаке МГУ, скандала не вызвал. Общество у нас довольно патриархальное, и мы ценим, когда ролевые игры «кто был охотник, кто добыча» исполняются по классическим канонам. Конечно, столь откровенная готовность студенток оказаться добычей – невзирая на мнение охотника – противоречит всякому целомудрию. Но это здоровее и естественнее, чем вопить про харассмент, слегка соприкоснувшись рукавами.

Может, оттого, что в России хронический дефицит мужиков, мы не считаем бабника самым страшным зверем на свете. Бабник хорош, когда грустно. Когда поссоришься со своим главным человеком. Или работы навалилось столько, что отражение в зеркале перестает радовать. В бабника трудно влюбиться, потому что он лишает тебя твоей эксклюзивности. Но, если бабник влюбится сам, есть надежда, что какое-то время он будет расходовать свой пыл исключительно на одну ба… в смысле, женщину.

А что касается чистоты, супружеской верности, седьмой заповеди… Боюсь, подставами и провокациями наш мир не превратить в обиталище праведников. Только – в собрание импотентов.

13.04.2012

НЕДАВНО я подумала, что между мною и теми, кто зимовал на Болотной площади, общего больше, чем кажется. Все мы – левые, правые, западники, патриоты, крепкий средний класс либо тот же класс на нестойких конечностях – дружно, как один, недовольны запредельной степенью освинячивания бытовой российской жизни.

Пока я выстукиваю на клавиатуре эти строки, под окнами нашей редакции, во дворе «сталинки» отнюдь не на окраине Москвы, раздаются хриплые вопли:

– Вася… твою мать, иди сюда…! Куда, существительное, пошел, другое существительное и прилагательное?! Совсем, что ли, глагол?! Я тебя – еще глагол!!!

Раньше литератор откладывал в сторону перо и сквозь распахнутые окна втягивал звуки весенней улицы – новые источники вдохновения. Теперь ты вздрагиваешь, будто от оплеухи, закупориваешь стеклопакет и – вслух, с брезгливой гримасой: «Ну, когда этот народ умудрился так оскотиниться?»

Мат из детской песочницы – наименьшее отечественное зло. Гадко, но не смертельно. Младенцы, задушенные родителями, рабы, сгоревшие на привязи, хмельные водилы, пытки в КПЗ, избитые и обворованные ветераны, дети в канализации… – все это лишь до поры до времени остается сюжетами из сводки происшествий. Завтра это может стать кошмаром твоей персональной жизни.

Кто сейчас отпустит ребенка гулять без присмотра, как с легким сердцем отпускали когда-то нас? Кто откроет дверь на нежданный звонок? Поверит эсэмэске: «Мама, у меня закончились деньги?» Или картонке на груди: «Памажите, абакрали, дедушка в бальнице»?

Машина без гаража запросто может сгореть. Дача без охраны – сгореть обязана. Попал к врачу: кошелек или жизнь? Зашел в супермаркет – ищи перебитые даты на несвежих продуктах.

Мы существуем в среде настолько дискомфортной, что расслабиться можно только за трехметровым забором, стальной дверью, бронированным стеклом. Хотя и там свои опасности. Ребенок в интернете: внимание всем постам. Ребенок носом в телевизоре: атас и караул. Вам когда-нибудь попадался канал RU.tv, где целыми днями ползут по экрану строчки: «Мужчина познакомится с юношей для серьезных отношений», «Семейная пара ищет девушку, пришлите mms»? А ТНТ, на котором никакие загаживания не способны приглушить рвотное ощущение крайней мерзости?

Господи, Господи, ну отчего же мы так оскотинились?! Носители великой культуры, наследники грандиозной истории et cetera, et cetera – господа, мы свиньи, господа. И дамы тоже.

– Откуда это «мы»? – возмутятся многие. – Лично я в метро не воняю, мусор из окна не выбрасываю, пиво в песочнице не жру!

Проблема, однако, в том, что руководители, а тем паче акционеры ТНТ или НТВ в общественных местах тоже, как правило, на пол не плюют. Защитники Pussy Riot мочатся в подъездах лишь в случае крайней нужды. Очернители патриарха – да вообще специалисты по радостному ниспровержению авторитетов, те самые люди с Болота – наверняка дочитали «Улисса» хотя бы главы до пятой.

Владимир Познер, признающийся, что так и не стал русским, считается мэтром отечественного (заметьте, отечественного) телевидения. Олег Табаков, на днях вручивший Познеру свою именную премию, – чуть ли не воплощение русского интеллигента. Тем более прискорбно…

Вирус свинства дремлет в 90 % человеческих организмов. Но активизируется он только при ослаблении общественного иммунитета. Чем сдерживалась эпидемия скотства в советские времена? Рудиментами христианского воспитания – у старшего поколения. И сложившимся укладом жизни – у поколений новых.

Уклад – очень важное слово. Это значит, что целая страна отмечает единые праздники, любит одни и те же песни, книги, фильмы, признает общие для всех ценности. Кто-то – искренне, кто-то – лицемерно, один признает и исполняет, другой декларирует, а сам гадит исподтишка. Это не имеет решающего значения. Свинство должно официально именоваться свинством. Оно должно быть громко осуждаемо. Причем на самом высоком уровне. Потому как вторые, третьи и последующие лица (юбиляр недели Петр Столыпин – тому пример) в России бессильны. Мы люди крайностей, интересуемся только первыми и последними. Царь и юродивый – вот кого готов слушать русский человек.

От царя, то бишь от избранного президента, ждут сейчас новой (или хорошо забытой прежней) национальной идеологии. Боитесь слова «идеология», пусть будет так: ждут национального нравственного кодекса, строгого и внятного. Формулировать его все равно придется. Причем в самое ближайшее время. Разговоры, что, мол, общество нынче весьма разнородно и моральный консенсус затруднителен, дальше не пройдут. Люди всегда были непохожими, однако это не давало им права смешивать добро и зло до полной неразличимости.

Господин избранный президент! Период котлована, цементной пыли и бетонных блоков завершен. Пусть уйдут, наконец, небрезгливые чернорабочие – владельцы гнусных, развращающих, желтушных, зато подобострастных порталов, телеканалов, газетенок. Для создания красоты они непригодны. Никакие верноподданнические сюжеты не могут служить индульгенцией «Программе Максимум» или «Ты не поверишь!». Вирус свинства убивает страну медленно, но верно. Необходимы иммуномодуляторы, иначе пропадем.

25.05.2012

КАК ДЛЯ землепашца и вообще всякого сельскохозяйственного труженика годовой цикл делится по видам работ: посевная, сенокос, жатва, так для журналиста год – это, прежде всего, энное количество выпусков. У газетчиков собственный календарь: мы забываем про месяцы, нам важнее недели и дни (ближе к подписанию – часы и минуты).

Сезоны мелькают или тянутся преимущественно за окном – хронические горожане понимают, о чем я. Но все же, все же, все же – следующий номер нашей газеты увидит свет 1 июня. То есть летом. А лето – это такое событие, которое ни в коем случае нельзя пропустить. Оно возвращает нас в детство. Детские воспоминания у большинства людей пропитаны солнцем. Зимы тогда тоже были – отличные, надо заметить, случались зимы, но с летом им не тягаться.

Дети никогда не пропускают лето. Наверное, именно поэтому им отдали 1 июня под профессиональный… пардон, возрастной праздник. Однако требуется дожить до зрелых лет, чтобы оценить мудрость Паровозика из Ромашково: «Если мы не услышим первого соловья, мы опоздаем на всю весну! Если мы не увидим первые ландыши, мы опоздаем на все лето!»

Летом природа приближается к человеку почти вплотную. Не человек – к природе, нет. Мы, продолжая среднетемпературный бег по кругу (холодно – топим, жарко – кондиционируем), способны лишь зафиксировать отчаянное наступление одуванчиков, удивиться посвисту вышеупомянутого соловья в обычном городском парке, спрятаться под одеяло от слишком назойливого рассвета…

Заботясь о наименее разумных своих детях, природа сама направляется в нашу сторону. Летом как никогда легко пользоваться всеми ее благами – только руку протяни. Главное из этих благ – не смуглая рожица и провентилированные (невзирая на дымок над мангалом) легкие. Природа неоценима в борьбе с пошлостью. Она есть гарантированный, запатентованный Господом Богом антипошлин.

Всю некрасоту мира, всю его глупую суету производят исключительно люди. Щедрая или суровая, роскошная или скромненькая, природа всегда гармонична, а значит, красива. До тех пор, пока не вторгнутся в нее неумелые руки, пустые головы и холодные сердца. Пока не породят свалки на берегах, костровища по лесам, заборы, заборы, заборы, а также таблички на оных: «Ахтунг! Злая собакен! Яйцен клац-клац!» (Текст подлинный, копирайт принадлежит обитателям престижного дачного поселка в недальнем Подмосковье…)

Природа неутомимо затирает, вычищает, прикрывает, восстанавливает. Выкатывает на борьбу с нашей пошлостью тяжелую артиллерию: у забора взорвется пышным салютом такой куст сирени, на повороте откроется вдруг такой изгиб обмелевшей речки, что дыхание перехватит и сразу забудешь про «яйцен». Про все забудешь.

Зима, как нудная супруга, удерживает человека в городе – вырваться трудно. Лето – словно хорошая любовница – распахивает объятия, обдает жаром. Чем короче возможное счастье, тем меньше поводов медлить. Я не о том, разумеется, чтобы просиживать рабочие часы на даче. Но все-таки – не пропустите лето. Не откажитесь от него из-за дребедени, которой так утомительно много вокруг.

Великие демократы, бьющиеся в истерике оттого, что начальника цеха назначили полпредом; учителя нравственности, объявляющие Pussy Riot «святыми»; борцы за чистоту ветеранских рядов, в чьих блогах висят непотертые комментарии: «Мне ваще-то на ВОВку наплевать…» – пусть они остаются там, где нет природы, кроме вытоптанного газона, и нет лета – только время, когда можно ночевать под памятником Кунанбаеву либо Окуджаве, не рискуя отморозить «яйцен». Государство противостоять всему этому не в состоянии, ибо само то и дело грешит пошлостью. Зато лето – настоящий боец.

Лето, как дважды два, докажет, что прогулки писателей – это не Акунин, Быков и Шендерович, окончательно деэстетизирующие Бульварное кольцо, а «Темные аллеи», которые вам захотелось перечитать дачными вечерами.

Красота – это не кочевой музей в тачках, а поразительная смена оттенков зеленого на нежном и смелом переходе от весны к лету.

Дух свободы – это аромат травяных макушек, срезанных и подвяленных солнцем.

Умиление рождается не рыданиями Собчак и Хаматовой на плече друг у друга (как можно умиляться пошлости?), но ежиком, хрюкнувшим у кошачьей миски.

Пространство – оно не от Абая до «Баррикадной», а взглядом – до горизонта.

И время не измеряется протестными акциями. Боже упаси от такого бездарного исчисления. Время – это от первой бабочки до комариного нашествия, от черемухи до пионов, от лягушачьих свадеб до земляники… – мало ли как и в каких единицах можно измерять время. В грядках, грозах и росах оно гораздо длиннее.

Лето – ключевая акция предстоящих трех месяцев. Если мы его не увидим, то потеряем целый год.

15.06.2012

18 ИЮНЯ исполнится 200 лет со дня рождения Ивана Гончарова. Прославился он тем, что дал имя явлению, возникшему задолго до него. Были: лень как характеристика, апатия как душевное состояние, расслабленность как диагноз. Появилась «обломовщина» – и стала философией жизни.

Тезка гоголевского «инкогнито из Петербурга», Иван Александрович Гончаров совершил в русской литературе прыжок в три ОБорота: «Обыкновенная история», «Обломов», «Обрыв». А ведь есть еще «Фрегат «Паллада». Однако все, кроме «Обломова», ушло в хрестоматию, подернулось пленкой равнодушия: ну, классика и классика… «Обломов» же, точнее, без кавычек – Илья Ильич Обломов – будто всеобщий родственник, так живо и горячо, забросив насущные дела, готовы мы о нем порассуждать.

Странный сюжет, борьба хорошего с лучшим. «Голубиная кротость», упакованная в халат, и строгая житейская порядочность во фраке с иголочки. Штольц любит Обломова, Обломов любит Штольца, конфликта нет, в сущности. Конфликт за пределами обложки: мы-то Штольца не любим. И не только потому, что, цитируя Сент-Экзюпери, «порядок создается жизнью, но порядок не создает жизни».

Штольц живет для себя. Обломов не знает, для чего ему жить, ждет ту цель, ради которой стоило бы расходовать силы, и умирает, наев апоплексию на ватрушках. Он плохо закончил, но начал, в нашем понимании, правильно: жить для себя, оставаясь при том порядочным человеком, доступно немцу (да и то не всегда). У русского из подобной затеи вечно выходит дрянь.

Есть особое благородство в том, чтобы не напрягаться ради мелкого. Бездействовать, сосредотачиваясь, пока не призовет тебя кто-нибудь к подвигу (в идеале – Отечество). Все стоящее должно хорошенько отлежаться – эта богатырская мудрость нашла себя в лукавой казачьей отговорке: «Вдруг война, а я устамши!»

Обломовы вырастают из залюбленных детей, штольцы – из недоласканных. Земляк Гончарова, инспектор народных училищ Симбирской губернии породил штольца, кипучестью своею взбаламутившего полмира. Эх, был бы Володя Ульянов от природы поленивее, глядишь, разобрались бы и без него… Помните, Наум Коржавин, «Баллада об историческом недосыпе»: «Кому мешало, что ребенок спит?»

И уж точно, что последние двадцать лет лучше было бы России проваляться в мечтах на диване да в снах на печи, нежели издергаться в своекорыстных конвульсиях, переводя сдобное обломовское тесто на сухие крекеры. В результате и штольцы нашей выпечки получились несъедобными, и обломовы попортились.

Дефицит отдыха и покоя естественным образом породил в стране раздраженную нетерпимость, физиологическую неконтролируемую злобу, путаницу мыслей и понятий. Фастфуд и фастслипинг подорвали здоровье нации. Телесная суета утомила душу до полной бесчувственности. Чем выше скорость, тем меньше впечатлений. Чем больше желаний, тем меньше свободы. Свобода неотделима от праздности, потому что, когда голова остывает и руки укладываются, так хорошо, так спокойно и ясно может поработать душа.

Нам нужен не «Оккупай Абай», но «Абай-баю-бай». Не «Идущие вместе» и их порождения, а «Спящие вместе» – трактуйте, как хотите… Нам необходимо отдохнуть. Принять горизонталь и увидеть над собой небо. Помолчать и произнести, наконец, что-то важное. Штольцевщина имеет границы, обломовщина беспредельна.

12.10.2011

ПОМНИТЕ рекламу, где родители, обреченно глядя на юного оболтуса, констатируют: «Суворовское училище. С математическим уклоном»? Рядовому обывателю невдомек, что кадетское образование у нас – элемент престижа.

В Москве сегодня около 20 кадетских корпусов. Из них единственный, в Кузьминках – казачий, имени Михаила Шолохова. Набирают сюда ежегодно 60 мальчишек, начиная с пятого класса. Конкурс – 43 человека на место. Исходя из этой цифры, прикиньте сами, сколько ребят 10–12 лет от роду готовы выпустить из рук мамину юбку, чтобы проводить дома только выходные и каникулы. Попробуй напугай таких строгостью воинской жизни.

С первого взгляда кадеты казачьего корпуса мало отличаются от обычных школьников. Только при виде начальника вытягиваются, чеканят шаг: «Здравия желаю!». И вприпрыжку дальше, по своим делам.

Дел много: с семи утра до десяти вечера жизнь расписана – вздохнуть некогда. Помимо учебы, три канала собственного телевидения, духовой оркестр, хор, изостудия. Футбол, волейбол, самбо, рукопашный бой, кикбоксинг, фехтование, тир, автомобильный класс.

Особо ценятся кадетами шашки и шахматы. Шахматы – обычные, деревянные. Шашки – стальные. Притупленные, конечно, но все равно увесистые и на вид грозные. Для демонстрации владения холодным оружием вызывают 11 – летнего воспитанника Суворова. Он еще даже не кадет, только что поступил. В кадеты будет зачислен, когда даст торжественную клятву в Зале славы на Поклонной горе 22 октября.

Худенький бравый Суворов (правда, не Саша, а Валя) едва перерос клинок, однако рубит воздух так ловко, будто с памперсов тренировался в донском или кубанском казачьем ансамбле.

– В столь нежном возрасте – не рано ли, не опасно? – пытаюсь я кудахтать с пацифистских позиций.

– Что вы! – твердо возражают офицеры. – Для мальчишки оружие – это все. А пораниться сдуру и вилкой можно.

С восьмого класса в корпусе начинаются занятия верховой ездой. Программа-минимум – хотя бы держаться в седле. «Когда такое большое животное, причем не самое умное, лошадь ведь по уму на пятом месте после свиньи, – когда оно тебя слушается, это совершенно другое самоощущение, – объясняет мне заместитель директора по науке Григорий Шаповаленко, урожденный кубанский казак, последний в России полковник кавалерии. – А еще конный спорт – неплохая школа для будущей семейной жизни. Чтобы не жена тобой командовала, а ты ею».

Я не рискую уточнять, на какой ступени умственного развития (после свиньи), с точки зрения специалистов, размещается женщина…

Кто и зачем отдает своего ребенка, московского, заметьте, ребенка, в казачий корпус? Почему людей привлекает подобная экзотика? Какой в этом смысл?

Меня водят по этажам, демонстрируют образцовый порядок в спальнях, интерактивные классные доски, под завязку набитые приборами кабинеты физики, химии и биологии, два собственных музея – истории казачества и Шолохова, забавно вальсирующих шестиклашек на уроке хореографии. По ходу уточняют:

– Мы не готовим казаков специально. Хотя 14 октября, на Покров, восемнадцать ребят верстались в казаки с согласия родителей. У нас даже нет установки, что всякий кадет впоследствии должен стать военным. Только половина выпускников поступает в вузы силовых структур.

– Так кого же вы растите?

– Патриотов.

– Неужели родители приходят и говорят: возьмите моего парня, сделайте из него патриота?

– И так бывает. Плюс к тому здесь образование очень качественное. Среди педагогов – два доктора наук, тринадцать кандидатов, народный артист России, заслуженный художник, мастера спорта. Опять-таки, не забывайте: шестиразовое питание, полное обмундирование – от парадного до спортивного, 52 кружка. За все это счастье родители ежемесячно платят по 150 рублей. Остальное дают московский департамент образования и попечительский совет.

На стенах в классах и коридорах нет ни пяди свободной: правила, кодексы, заповеди, портреты полководцев, атаманов, героев, даже всех российских патриархов. Воспитание здесь – без фанатизма, но твердо православное.

Хотя в классах ноутбук на каждой парте, личные компьютеры в корпусе запрещены. Мобильные телефоны хранятся у воспитателей и выдаются по необходимости. Телевизор смотрят избирательно, под присмотром старших. Сериалы, игровые приставки, «Макдоналдс» и прочие чипсы-сникерсы – только дома, по усмотрению родителей.

– Старшеклассники матерятся, курят? Скажите честно.

– Не матерятся и крайне редко пытаются курить, но прекрасно знают, как это делается. Семьи бывают разные, компании во дворе тоже. Спрятать их от мира мы не в состоянии. Можем только объяснить, что хорошо, что плохо и почему.

Проходим мимо доски почета. Мордочки на фотографиях детские, зато на груди у каждого набор крестов, как у полного Георгиевского кавалера. В корпусе разработана подробная система поощрений.

– Вон в центре – мальчик из многодетной православной семьи Василий Рюриков. У нас и брат его учится, Иоанн. Васька в девятом классе – танцует, поет прекрасно, английский в совершенстве знает, старославянский, сербский…

– Здравия желаю, товарищ полковник!

– Вольно! Знакомьтесь, это Артем – из семьи потомственных милиционеров. Учится средне, зато чемпион Москвы по лыжам…

Разумеется, иному мальчишке и форма, и строевая подготовка противопоказаны. При каких обстоятельствах в кадетском корпусе делать нечего?

Ну, во-первых, если имеются ярко выраженные таланты – зачем будущему великому математику или пианисту навык лихого козыряния? Другой ограничитель – если ребенок и без того слишком «правильный». Кто от природы склонен слушаться, того кадетская дисциплина может превратить в законченного оловянного солдатика. Третья категория – ребята с сентиментальным «девчачьим» характером.

Тут только важно не перепутать, кто без кого не мыслит жизни: мальчик без мамы или все-таки мама без мальчика. За всю историю казачьего корпуса по собственной воле его покинули трое кадет (склонение «кадетов» исторически не принято). Скучают поначалу все. Редкая казенная подушка не хранит следы мальчишеских слез. А затем, как в пионерлагере: новые увлечения, друзья, да и родители могут навещать. Первый месяц кадет рвется домой, зато дальше с нетерпением ждет понедельничной утренней поверки. И дружба кадетская, говорят, через годы крепка и неразрывна.

На плацу встречаю двух мам, спешащих на заседание родительского комитета. Для интервью времени нет, отвечают кратко. Довольны, что отдали сюда сыновей? Очень довольны. Что изменилось? Другой человек возвращается: вежливый, собранный, аккуратный.

– А не жаль было расставаться? – расчетливо сыплю соль на материнские раны.

Одна молчит. Вторая выпрямляется гордо:

– Надо выбирать, что тебе дороже – собственный покой или польза для ребенка.

Есть женщины в русских селеньях. И даже в таких не шибко русских, как современная Москва.

Уроки закончились, и кадеты сразу теряют сходство с обычными школьниками. На обед – строем, с песней. «Грянем «Ура!», лихие юнкера!» – басит 11-й класс. «Фуражка, милая, не рвися, с тобою жизнь моя прошла. С тобою бурно пронеслися мои кадетские года», – выводят младшие. Кто бы мог подумать, что этот старый кадетский марш сохранится не только в «Сибирском цирюльнике»?

Пока кадеты и педагоги осваивают меню (рассольник, картофельная запеканка с мясом, свекольный салат, компот), я пытаю на плацу очередного отставника-«Макаренко».

– Как правило, для столичного пацана абсолютных авторитетов не существует. Договориться с ним еще можно, заставить слепо подчиняться – нет. Как вы добиваетесь такого радостного и безусловного послушания?

– Надо сразу показать силу. Не применять, но четко объяснить, кто здесь главный.

– Порку, по старой казачьей традиции, не практикуете?

– Вообще-то все великие военачальники через розги прошли. Но у нас физических наказаний нет. В крайнем случае – наряд вне очереди или несколько лишних кругов по стадиону.

Суровости в отношении «казачат», особенно младших, я действительно не заметила.

– Товарищ полковник! – рапортует сипатый голосок. – Вице-старший кадет Котов по вашему приказанию прибыл!

– Иди сюда, зайчик, садись. Чаю выпьешь? Сколько кусков сахара? Вот, с тобой журналист хочет поговорить.

– В каком ты классе?

– В шестом.

– Где голос потерял? Простудился?

– Никак нет. Просто я взводом командую, много кричать приходится.

– Как ты попал в кадетский корпус?

– Сказал маме, что хочу что-нибудь военное.

– Не завидуешь ребятам, которые в обычной школе остались?

– Завидую иногда. Но здесь лучше. Здесь нас учат отвечать за свои поступки.

– А может, тебе удастся прожить так, что другие будут отвечать за твои поступки?

– Ну, не знаю… – судя по растерянному взгляду огромных серо-голубых глаз, такой вариант в голову не приходил.

– Почему ты серьезный такой, ни разу не улыбнулся?

– Это раньше в школе я был разгильдяем, – самокритично сипит комвзвода, он же зайчик. – Пять минут не мог спокойно посидеть. А теперь не до веселья.

– Ну как же не до веселья? – испуганно вмешивается полковник. – Ведь у вас балы бывают! И дискотеки! Девочки приезжают из пансиона. У тебя девочка есть?

– Есть, – кивает кадет, не теряя общей сосредоточенности.

А я думаю: повезло этой девочке. Или какой-нибудь другой – обязательно с таким «зайчиком» повезет.

Мы живем в странное время в странном месте. Единственный критерий оценки школьного выпускника – количество баллов, набранных им при сдаче ЕГЭ. 17-летний парень, фактически взрослый мужчина, проверяется не на доброкачественность в целом, а только на способность к зубрежке. Абсурд, но российское общество всерьез заявляет: нам жить с баллами, а не с человеком. Не люди, а баллы будут восстанавливать страну. Не парень, а результат ЕГЭ, если что, пойдет нас защищать. Баллы вырастят детей, не бросят родителей, не уйдут в криминал, не «свалят» с дипломом за границу…

При таком раскладе жизнь становится тесной, как проулок, где двум казакам не разъехаться. Вера, честь, ответственность, чувство Родины – все это вроде бы лишнее. И сугубо личное. Хочешь – расходуй на подобные «предметы» педагогический пыл и учебное время, лишь бы не в ущерб ЕГЭ. Благодарности не жди – разве что от изумленных родителей. «Теперь он встает, когда я вхожу в комнату!» – поражается кадетская бабушка. Стала бы она сама прививать любимому внуку подобный политес? Нет, конечно. Сиди, сиди, милок! А лучше полежи, пока бабуля не принесет тебе из кухни тарелку борща.

Кадетский корпус занимается комплексным воспитанием настоящих мужчин. Кто скажет, что настоящий мужчина – не профессия?

7 ноября внимательнее смотрите трансляцию памятного парада на Красной площади. Первыми вслед за исторической группой пойдут ребята из казачьего кадетского корпуса. Пятый год подряд им доверено нести знамена России и Москвы.

– Может, мы перед ними отчасти виноваты, – негромко делится со мной один из педагогов. – Чересчур идеализированные представления им внушаем. О женщинах, например. А еще постоянно рассказываем, какая у нас замечательная страна…

Так ведь она станет замечательной. Благодаря этим мальчишкам. Однажды.

29.06.2012

ГЛАВНАЯ ТЕМА нашего сегодняшнего номера – Россия и алкоголь. Но вот что я думаю: есть пороки хуже пьянства. Общественно опаснее и клинически безнадежнее. Ибо искажения, наведенные алкогольными парами, по вытрезвлении корректируются. А вот врожденную кривизну исправить практически нереально.

В «Московских новостях» опубликован изумительный опус. Автор опуса – некий Роман Арбитман. Он же, как выяснилось, Рустам Кац, он же Лев Гурский, он же Андрей Макаров, она же Элла Кацнельбоген, она же Валентина Панеяд. Фантаст, говорят. И – как его там? – известный мистификатор.

На сей раз тов. Кацнельбоген намистифицировался в дупель. Сообщил всем, кто его читает, будто бы газета «Культура» в лице главного редактора признала «заслуги фюрера перед Россией» и готова отдать 27 миллионов человеческих жизней ради парада на Красной площади. Хоть стой, хоть падай – причем без всякой водки.

Поводом для этого бреда послужила моя авторская колонка «Если б не было войны…». Тов. Кац сочинял ответ без малого два месяца. Замечу, кстати, что тогда весь выпуск «Культуры» был посвящен празднику 9 Мая – в его радостных и горьких ипостасях, а к каждому экземпляру прилагался бесплатный CD с лучшими военными песнями – в подарок. Любопытно знать, что преподнес своим соотечественникам ко Дню Победы тов. Гурский?

Если бы речь шла только об оскорблениях личного порядка, меня бы это не задело. Как известно, чем больше клевещут, тем чище душа. Ну, алка… пардон, мистификатор – что с него взять? Спасибо деду за рекламу, идем дальше.

Но в данном случае задета честь издания. Понабежали красавцы и красотки из определенных блогов (настолько определенных, что даже скучно), текста в оригинале никто не читал, все довольствуются трактовками тов. Панеяд, бьются в лицемерной истерике, собирая на живца слепоглухих олухов…

Я не собираюсь объяснять людям с плоским двухмерным сознанием, что погубить душу гораздо страшнее, чем умереть физически. А ведь именно это – гибель души – грозило довоенной России. Взлетел бы на воздух последний храм, отправился в ссылку последний священник, исчезли бы навсегда из советского обихода слова «Русь», «русский»; и поколения вырастали бы в самонадеянной убежденности, что Политбюро предполагает, а вождь располагает, и выше власти нет, а все, чем дышали прежде, – в топку…

Война забрала миллионы жизней и – сохранила Россию. Чудовищная плата внесена за бесценное право оставаться самими собой. Такова моя (и точно знаю – не только моя) точка зрения.

Понятно, что тов. Макарову наплевать на храмы, священников, русскость… Меня другое интересует. Вы на кого, ребята, руку поднимаете? «Культура» – уникальная газета федерального уровня, не пропускающая ни одной значимой для России исторической даты. Чтобы обвинять нас в неуважении к памяти предков, надо мистифицировать, не просыхая.

После возрождения издания в январе 2012-го наши журналисты ни на день не застряли в пределах Садового кольца. Корреспонденты «Культуры» неутомимо перемещаются по стране, поддерживают музеи-заповедники, помогают провинциальным театрам, галереям, библиотекам, из номера в номер рассказывают о людях, которые живут трудно, живут бедно, но книги читают, храмы восстанавливают, фестивали затевают, не позволяя оскотиниться ни себе, ни окружающим. Что знает об этом тов. Кац?

Кто из коллег-газетчиков может похвастаться набором: село Вятское – Куликово поле – Соловецкие острова – и это все в одном номере? Так было и неделю назад, и две. Так, Бог даст, будет впредь. Нам интересны музеи Боровска, седые камни Изборска, земля Валентина Распутина, бескорыстные труженики Спасского-Лутовинова и Михайловского. Пермские газеты с благодарностью перепечатывают наш материал в защиту их города от тельмановских красных человечков. Земляки Ивана Александровича Гончарова рассказывают нам про затопленное село Архангельское, ту самую Обломовку…

Потому что мы глубоко и искренне любим страну. Потому что мы – естественная часть страны. Не с Луны свалились.

За пять месяцев работы новая команда «Культуры» успела протянуть ниточку от Владивостока до Тирасполя, Киева, Риги, Тбилиси, Баку… Мы уверены, что Россия – везде, где говорят, читают и думают по-русски. К сожалению, в моей родной Москве способность думать по-русски и читать на русском языке, не вставляя между строк собственные домыслы, сохранилась менее всего. Сюда со всей страны стягивается худшее.

Иногда я думаю: почему у некоторых персонажей так мучительно свербит от того, что мы делаем? Месяца три назад пришлось увесистой оплеухой приводить в чувство тов. Богомолова, который так же, мистифицируя и передергивая, пытался «шить» нам редакционный антисемитизм. Теперь на принуждение к миру, точнее – к соблюдению приличий, претендует тов. Арбитман. Почему каждой кошке надо непременно стукнуться головой о мельничный жернов?

Ответ очевиден: потому что война продолжается. Не столь зримо, не с такими очевидными потерями (их подсчитают позже и траурно остолбенеют от результатов); поле битвы – сердца людей, а на кону все то же: какими мы будем?

За последнее время в войне этой наметился перевес – причем не в пользу наших оппонентов. Отсюда вопль ущемленного хвоста. Например, у «правозащитников», которые испугались открытого интернет-голосования. Или у тов. Гурского. «Ау, таланты, лауреаты, наше достояние, наш культурный слой, ау!» – отчаянно взывает он, будто лектор из «Карнавальной ночи».

Слоя взыщет тов. Кацнельбоген. А слой (не весь, слава Богу) как раз занят – отмазывает Pussy Riot. Под тем предлогом, что они «не уничтожали и не похищали чужого имущества». Насколько же надо ценить свое шмотье и не уважать Родину, чтобы счесть кощунство грехом более простительным, чем воровство.

В общем, попридержите коней, ребята. Просто ли с косых глаз либо с целью злонамеренной клеветы – пахтайте свою возбужденную фантазию на безопасном расстоянии от нашей газеты.

Мы рады, что новую «Культуру» заметили. Что поклонников «Культуры» прежней наша раздражает и пугает. У нас есть позиция, относительно которой никто не заблуждается, – отлично. Мы к этому стремились.

Вообще хорошие московские новости, друзья: оказывается, демократия работает не на одних только «демократов». А свобода слова – кто бы мог подумать? – это дорога с двусторонним движением. Появляются издания, где можно открыто сказать, что оскорбление патриарха на «Серебряном дожде» и убийство пятилетнего мальчика во Владимирской области – события из одной цепочки. Психическое нездоровье нации – во многом результат цинизма, безверия, инфантильного зубоскальства СМИ. Когда не только нет ничего святого, но отсутствует даже простейшее чувство самосохранения. Развращать народ стало милой забавой. Потом поражаются зверству, дикости, кровожадности. А чего поражаться? Одной водкой глобальную пустоту не зальешь. Водки не хватит. Даже в России.

20.03.2014

ВСЕ ЭТО слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Весна – ранняя, как любовь в «Артеке».

Блистательно проведенная Олимпиада, оба первых места в общем зачете.

Ну и апофеоз: Крым – наш. Самое трудное – привыкнуть к тому, от чего, в сущности, не отвыкали.

Договор о присоединении Крыма и Севастополя к Российской Федерации был подписан в Кремле 18 марта. Мне повезло находиться среди тех, кто видел это живьем, не по телевизору. При скромном пока опыте посещений Георгиевского зала равновеликого аншлага здесь припомнить не могу. Более того, подозреваю, что таким высоким торжественным духом, таким ощущением вершащейся на глазах истории главный зал страны не преисполнялся с 24 мая 1945 года.

За что нам все эти подарки? Заработали? Заслужили? Вытерпели? «Не спрашивай – за что, спрашивай – зачем», – мудрость, справедливая и в горе, и в радости.

Как большинство наших сограждан, я не отдыхала в Крыму очень давно. Со школьных, то есть позднесоветских, времен. Зато осенью 2010-го ездила в Севастополь – там отмечалось 90-летие Белого исхода. Город, населенный преимущественно (если не абсолютно) потомками красных, крестным ходом пришел на Графскую пристань. Сияя, быть может, не совсем уместными (если учитывать повод) улыбками. Но трагический двуколор Гражданской, сколько я могла заметить, здесь мало кого волнует. Интересовал людей – явно и очевидно – наш триколор. Россия сказала «собираемся!» – и все на месте, словно по боевому сигналу.

Помню, как грустно было возвращаться из стопроцентно русского Севастополя в родства не помнящую Москву. Не знали тогда, а знали бы – не поверили, что спустя три с половиной года Россия скажет: «Собираемся навсегда!»

Крым для меня – понятие не географическое. Не звезда, распластанная на карте. Крым – это система связей, дружеских и душевных.

…Владислав Петрович Крапивин. Единственный ныне живущий классик отечественной детской литературы. Скромный человек, не стремившийся переехать в столицу, но издававшийся миллионными тиражами. Кто читал «Трое с площади Карронад», для того с детства не существовало вопроса, русский ли он – Севастополь. Кстати, Крапивин тоже измеряет судьбу своего любимого Города не белыми и красными, а Первой и Второй обороной. А еще он уверен, что в Городе живут люди особой породы – похожие друг на друга, одинаково честные и упорные. Третья оборона доказала: он прав.

…Один из лучших журналистов России Дмитрий Киселев. Год-полтора назад он несколько раз предлагал мне обсудить в радиоэфире ситуацию на Украине. Получал запальчивый ответ: «С Украиной ясно только одно: Крым должен вернуться в Россию!» «Ну, ты фантаст!» – улыбался будущий глава агентства «Россия сегодня». А затем именно на его долю во многом выпало делать «фантастику» былью.

…Всего пару месяцев не дожила до воссоединения Алла Юрьевна Шполянская – знаменитый мхатовский пресс-секретарь. Вот бы кто ликовал – еще и своей личной радостью. В Москву Шполянская приехала из Симферополя. Отец ее в июне 1942-го погиб на береговых батареях Севастополя. Бойцы прикрывали отход наших кораблей и подорвали себя в катакомбах, когда плен стал неминуемым. Няня маленькой Аллы, простая русская женщина, умоляла Юрия Шполянского – еврея и коммуниста – взять на фронт крестик. Он отказался – не потому, что еврей, конечно, а оттого, что коммунист. А вот двухлетнюю девочку няня окрестила – после того, как семья попала под авианалет: немцы атаковали санитарный поезд, вывозивший из Крыма мирных жителей… Алла Юрьевна рассказывала мне эту историю, заикаясь от волнения, – след давней бомбежки остался на всю жизнь.

…Виктор Гаврилович Захарченко, руководитель лучшего хора России – Кубанского казачьего. Коллектив с легендарной – более чем 200-летней – историей поддержал крымчан и вынужден теперь отменить гастроли по Украине. Сочувствую украинцам. Их лишили огромного удовольствия. Тем не менее Краснодарский край по-прежнему будет миксовать в обаятельном диалекте русский и мову. Здесь, как и на Украине, станут и дальше петь: «Ти ж мене пидманула, ти ж мене пидвела». А смысл в эти строчки пусть каждый вкладывает сам…

Хотя вдруг Западной Украине теперь придется сменить репертуар? Ответь нам, Тернополь, Хмельницкий, ответь, давно ль по-английски вы начали петь?

На пике крымского противостояния в Сети запустили портал «predatel.net». Впрочем, составив blacklist из пары-тройки артистов, журналистов, профессиональных оппозиционеров, а также лиц без определенных занятий, создатели ресурса растеряли пыл. В самом деле, к чему тратить время на повторение многократно пройденного, до оскомины надоевшего материала? Знаем мы наизусть этот синодик – «вашему майдану пятое болото».

Да, отдельные сюрпризы по ходу возвращения Крыма случались. Например, «чужому» Ярмольнику хватило ума правильно оценить ситуацию, а «своему» Максиму Кантору – нет. Но твердый остаток присох намертво: Акунин, Ерофеев, Макаревич, Улицкая, Шендерович, гражданин с поэтом… Наследники славных советских фамилий – Смирновы, Симоновы, драгунские – топорщат иголки против собственной страны по любому поводу. Крымский, разумеется, не стал исключением.

Все предсказуемо, все очевидно. Кого-нибудь потряс автограф Ахеджаковой под обращением «Против войны, против самоизоляции России, против реставрации тоталитаризма»? Актриса, когда-то призывавшая к расстрелам в центре Москвы, теперь обернулась голубкой мира – вроде бы парадокс, но почему-то не удивляет. Стало ли неожиданностью мнение Юрского и Битова, что, мол, независимая страна и проблемы свои должна решать самостоятельно? Не наше дело, какой там язык, не наша забота, если начинается новая гражданская… «А русские как же? Бросить, пусть пропадают?!» – спросит наивный читатель либо зритель. Однако наивных все меньше остается. Давно живем.

Слава Богу, и Юрский, и Ахеджакова реализовались в те времена, когда у творческой интеллигенции редко спрашивали, что они думают о политическом курсе страны. И, знаете, крепче было.

Опять-таки возраст надо учитывать: послание антиреставраторов многие подписывали прямо «из Тибета», где надежно пребывают. Скажу больше: сам автор этого bon mot, актер Александр Филиппенко, видимо, был пойман авторами письма где-то в тибетских предгорьях – увы и ах…

В общем, скучно, девушки. Другое дело – забавная ситуация, с которой столкнулась газета «Культура», когда собирала для нынешнего номера миниатюры в рубрику «Мой Крым». Отвечали отказом и быстро вешали трубку люди, которым сам Бог велел высказываться громко и внятно. Народные артисты – не только России, но даже целого СССР, руководители крупных коллективов, члены разнообразных советов, «подписанты» (внимание!) обращения в поддержку позиции президента на Украине… отговаривались усталостью и головной болью, не успев сочинить аргументы более существенные. При том, что мы подчеркивали: пожалуйста, без политики. Просто – ваш Крым. Детский восторг под бдительным родительским оком, пионерлагерь, любовь, красота, дружба, вдохновение…

Нет. Вообще не хотят говорить о Крыме. Слово это боятся произносить. Нетрудно понять, почему. У одного – концерты в Европе, у другого – проекты в Штатах, и у большинства – тот или иной набор заграничной недвижимости. А теперь скажите, что в России зажимают свободу слова и делает это лично Путин. Есть цензура, сто пудов, есть. Только надзирателем выступает чья-то персональная трусость.

Кто эти люди – предатели? Они – люди. Заурядные, при всех своих талантах. Можно ходить к ним на концерты, приглашать их в президиумы, вручать премии. А положиться на них нельзя.

«Я так думаю – просчитаются они…» – меланхолично сказал мне Карен Шахназаров, пока двигались от Большого Кремлевского дворца к Троицким воротам. Гендиректор «Мосфильма» на протяжении нескольких дней перед референдумом не сходил с телеэкранов: развернуто подтверждая то, под чем поставил подпись.

Я тоже думаю – просчитаются. И еще мне жалко этих деятелей. У них никогда не будет таких открытых лиц, такого прямого взгляда, какие мы видим в репортажах из Севастополя. Им никогда не обрести душевной чистоты, доступной Крапивину. И народные они – по званию, а не по сути.

Печально, прискорбно? Ну, разумеется. А с другой стороны, что значат несколько разочарований, когда народ России пополнился двумя миллионами доброкачественных граждан? Капля в Черном море.

Предлагаю каждому из нас – в честь великого крымского воссоединения – объявить свою личную амнистию. Простите хотя бы одного труса, слабака, мандражиста. Не ищите сегодня врагов, приумножайте друзей. Взгляните: на наших глазах входит в историю человек, который на самые зловредные вопросы отвечает доброжелательно и спокойно. С трясущимися от ненависти персонажами говорит, приняв свободную позу, раскрыв ладони – камня нет. Мы можем догадываться, сколько стоил ему Севастополь, но слышим неизменно одно: «наши друзья и партнеры». В крайнем случае, если речь про совсем уж одиозных персонажей: «наши партнеры».

По-моему, ребята, у него стоит поучиться.

05.08.2014

ГОСУДАРСТВЕННАЯ программа патриотического воспитания граждан России продлевается до 2020 года. Такое решение принял президент страны Владимир Путин. Дав на сей счет целый ряд поручений ведомствам и общественным организациям.

Однако ни госструктуры, ни президентские советы поставленной задачи полностью не решат. Под любое воспитание требуется, соответственно, штат воспитателей. Где их рекрутировать? Из кого набирать?

Тригонометрию преподают люди, способные отличить синус от косинуса. Глобус крутят (или пропивают) географы. Патриотизму, по логике вещей, должны обучать патриоты. Тут не то что Путин – сам Бог велел.

А кто он – современный российский патриот? Велик соблазн перечислить имена «звезд» так называемого патриотического лагеря (ПЛ). Но ведь главная проблема ПЛ заключается именно в том, что это – лагерь. То есть группировка, ограниченная численно. Началась движуха, подули нешутейные ветра, и чуть ли не каждая неделя вносит изменения в патриотический пейзаж. Сухой веточкой отломился Кантор. Перезрелой хурмой шмякнулся Кургинян. Лагерь возбужден. Лагерь взволнован. Он выявляет предателей и клеймит еретиков. Он занят клановой борьбой и отделением агнцев от козлищ. Конкурирующие гуру ПЛ ревнивы, словно претенденты на корону Российской империи в известном фильме Кеосаяна.

По образу и подобию «звезд» выстраиваются и их последователи – рядовые члены ПЛ. В почете замысловатые многословные теории, а воспитание – вещь практическая. Патриотизм не транслируется через лозунги. Точнее, усваиваемость патриотизма в форме лозунгов – нижайшая.

Для патриотического воспитания требуются отечественные фильмы и мультики.

Компьютерные игры. Телешоу. Комиксы.

Песни с хотя бы минимальным присутствием смысла в текстах. «Не напрягай башку, ведь ты не Александр Друзь» – тоже обладает воспитательным эффектом, но не тем, которого мы добиваемся.

Разнообразные, доступные, современные и при этом позитивные формы досуга – способные стащить оболтуса-зацепера с крыши электрички раньше, нежели он рухнет оттуда неодушевленным предметом.

А значит – клубы, кружки, объединения, дома творчества, спортивные секции. А к ним – прилично оплачиваемые мастера и тренеры.

Нужны интересные внутрироссийские туристические маршруты и – сопутствующая инфраструктура.

Продуманные, с любовью и ясной мыслью составленные школьные программы по литературе и истории, факультативы по родной культуре (и непременно – по советскому кинематографу).

Остро насущна национальная справочная система. Какое там патриотическое воспитание, когда, готовя доклад или реферат, школьник копирует из Википедии: «В результате событий 2014 года (Крымский кризис) большая часть полуострова стала предметом территориального спора между Украиной и Российской Федерацией, под контролем которой территория Крыма де-факто находится с марта 2014 года»…

Плюс еще масса разных частностей. Например, отечественная сеть фитнес-клубов с тренировочными программами на основе национальных традиций.

И все это – только по первым прикидкам.

Может быть, такова сугубо женская точка зрения, но, на мой взгляд, вредно, опасно даже, сводить патриотическое воспитание исключительно к военно-патриотическому, с ударением на первом слове. Прежде чем научить мальчишку стрелять, надо научить его любить. Все то и всех тех, кого полагается любить мальчишкам. Родителей и учителей (хотя бы некоторых). Бабушку и младшую сестренку. Товарищей по футбольной команде и девочку из параллельного класса (заливаясь смущением, а не обсуждая ее пропорции в выражениях, достойных старика Козлодоева). Природу и животных – едва ли не в первую очередь. Приключения, фантастику, благородных киногероев (желательно своих), крутых спортсменов (хорошо бы, отечественных)… Такое воспитание, между прочим, и на качестве будущих солдат благотворно скажется. Но мы ведь не одних воинов растим. Нам еще необходима новая – пророссийски дышащая – интеллигенция. И творческая, и научная, и техническая.

Политика патриотизма не должна становиться политикой лишений. Это самый простой способ провалить дело, порученное президентом. Не запрещать иностранное кино, но снимать отечественное – в таких объемах и такого качества, чтобы приоритет иностранного естественным образом вытеснялся. Не лишать молодняк фастфуда, но предложить свои демократичные ресторанные сети.

Родина должна складываться с малолетства, возводиться по кирпичику, проникать в кровь, а не обрушиваться на парня с внезапным требованием: «Люби меня!». Подождите, гражданка, как это «Люби»?! Мы ведь толком и не знакомы!

Познакомить новые поколения с Родиной, свести их так, чтобы потом водой не разлили, – достойная задача для патриотов. Вот только ради этого работать надо. Производить что-нибудь, помимо теорий. И произведенное должно быть конкурентоспособным.

С патриотизмом идеально сочетается триада «чистые руки, горячее сердце, холодная голова». Однако отвечающих данной формуле в ПЛ, увы, мало. Есть оборотни с липкими ручками и ледышкой вместо сердца, есть пассионарии – с разнообразными формами воспаления мозга.

Если у каждого Абрама – своя программа, то у всякого Ивана – своя нирвана. Одному грезятся губернии с уездами да черно-желто-белый имперский стяг, другому приспичило переименовывать Петербург в Петроград. Хотя – чем бы патриот ни тешился, лишь бы не пытался втянуть Отчизну в войну. Таких настроений в ПЛ тоже хватает.

Патриоты наши, выражаясь шукшинским языком, – либо странные люди, либо энергичные люди. Одно не слаще другого. Энергичным нельзя доверять, со странными чрезвычайно трудно иметь дело. Как-то я поинтересовалась у высокопоставленного чиновника:

– Почему не избавляетесь от «пятой колонны» внутри министерства?

– Да, понимаешь, они ловко насобачились бумажки составлять – отчеты, доклады… А патриота на работу возьмешь – намаешься. Ни одного документа грамотно оформить не может.

Логика чиновничья незатейлива, но, признаюсь, сама многократно расставалась с сотрудниками, считавшими «православие – самодержавие – народность» достаточным профминимумом.

Наверное, это не вина, а беда современного российского патриота. Кому-то реально не давали работать последние годы, а то и десятилетия. Кто-то, глядя на происходившее в стране, сам опустил руки. Иным даже приглянулось сидеть в подполье: почетное изгнание, обширный досуг. Из некоторых вылепили шоуменов, «весь вечер на арене»… Старшие отвыкли, а молодые и вовсе не приучались выстраивать служебные отношения, читать книжки по менеджменту и нетворкингу (а не только Константина Леонтьева), разгребать ежедневную рутину… Вскакивать по будильнику, не расслабляться в выходные, носить галстук, ликвидировать в спортзале живот… Помимо основной работы еще и преподавать – то есть делиться и знаниями, и мировоззрением. Чем уже пару десятилетий занимаются наши друзья и партнеры из либерального лагеря, а мы только руками разводим: откуда такой прожженный цинизм в молодых ученых, артистах, журналистах?..

Русский патриотизм хорош в сочетании с немецкой пунктуальностью, японским трудолюбием и американской инициативностью. Честно скажу, взбегаю на потолок, когда слышу (а слышу все чаще): да, театрик, конечно, малохудожественный, но высокоморальный. Журналист слабый, но «правильный». Чиновник некомпетентный, но воцерковленный.

Патриотизм используется как оправдание, выполняет компенсаторную функцию и неотделим от союза «зато». «Зато он патриот!» За что – за то? За нерадивость, отсутствие вкуса и чувства меры, нежелание совершенствоваться?

Уничижение паче гордости: «Тут система, ну а мы стихия, / А за нами матушка-Россия», дальше не прокатит. Не за нами Россия, граждане. Опять проиграем, переуступим, если не осознает русский патриот, что патриотизм – не профессия. Путь, который либералы прошли в 90-е, мы должны пробежать с рекордной скоростью. «Либо мы сделаем это, либо нас сомнут». Откуда цитата – для патриотов наверняка не секрет.

Что делать человеку, который считает себя патриотом, однако ни к каким лагерям принадлежать не хочет, а хочет жить, работать и ощущать себя – чем дальше, тем больше – хозяином в собственной стране?

Мне кажется, так:

трезво оценивать противника, рассчитывать силы и отвечать за свои слова.

Прежде думать о Родине, а уж потом тешить собственное тщеславие.

Любите патриотизм в себе, а не себя в патриотизме.

Поменьше простоты, которая хуже воровства, и побольше той, к которой тянутся люди.

Иначе патриотическим воспитанием, закатав рукава и поплевав на ладони (чтобы больше прилипало), займутся циники. Хладнокровные, мокроносые, вечно готовые к услугам. И жаловаться тогда придется только на себя.

01.11.2012

В КРАСНОДАРЕ состоялся очередной международный фестиваль православного документального кино «Вечевой колокол». Проводится он в четырнадцатый раз – по инициативе Кубанского казачьего хора и под его же эгидой.

Казалось бы, какая связь? Где кубанцы, где кино, при чем тут хор? Но так сложилось, что на здешней земле Кубанский казачий – повсюду при чем. Крае-, жизне– и смыслообразующий коллектив.

Кажется, Василий Белов заметил: когда-то русские люди поднимались защищать Москву, а теперь вынуждены от нее обороняться. Справедливость этих слов интуитивно признает всякий москвич, у кого еще сохранилась совесть.

Не любят нас в России. И правильно делают. Пусть лично ты не голосуешь за Собчак, не покрываешь художества «пусек» и не считаешь однополые браки признаком цивилизованного общества. Но, когда смердит до небес, люди со стороны не будут разбираться в конкретных источниках вони.

От Москвы до небес – это и есть территория России. Воздух на данном пространстве мы, столичные жители, явно не озонируем.

Посему, когда в наш пуп земли прилетает доброе слово с окраин (для пупа ведь и голова – далекая окраина), когда кубанку перед тобой ломает легендарный 200-летний (будем точными – 201 – летний) хор, а его руководитель Виктор Захарченко говорит тебе по телефону: «Приезжайте! Я вашу газету читаю от корки до корки», прочие дела – побоку.

…По городу плывет упоительный осенний дымок, превосходящий по эффективности даже апрельскую ароматерапию. Великолепная триада «платаны – фонтаны – туманы» с золотистого утра до раннего южного вечера вершит свое спокойное октябрьское дело.

Утром горничная в отеле встречает тебя приветливо-певучим: «Доброе утро!» Никаких «монингов». Таксист не спрашивает: «Дорогу покажешь?» Все свои.

В Краснодар можно приехать впервые и вдруг почувствовать себя на родине. Как будто что-то давным-давно потерялось, и уже почти забылось, а теперь – вот счастье! – нашлось.

Такое ощущение полной, радостно-праздничной русскости мне приходилось прежде испытывать лишь в Севастополе. То есть, там – город нашей славы формально на территории чужого государства. Здесь – самый южный регион России, предгорья Кавказа, государственная граница в паре шагов. Кстати, особенности кубанской географии таковы, что из Краснодара в краснодарский же аэропорт тебя везут через Адыгею – просто минуя таким образом вечерние пробки…

Диалект на Кубани особый – с сильным привкусом украинского, добрая половина песен у казачьего хора – на мове, а сомнений нет: русская земля, русский город, русская культура. При этом никто на площадях не скандирует и на заборах не пишет, для кого, мол, Россия, а кому выйти вон. Естественная и доброжелательная русскость не падает кирпичом на голову, а скрепляет все вокруг, словно раствор, замешанный наличном белке, – не ковыряй, не отколешь.

Национальной и межконфессиональной агрессии в Краснодаре нет. Хотя по другим поводам эксцессы бывают…

С удовольствием отмечаю, какие породистые на Кубани священники – крепкие, высокие, чернобородые, кровь с молоком.

– Эх, надо было вас с отцом Алексием (Касатиковым) познакомить! – смеются вокруг.

– А кто это?

– Тот, кто в Марата Гельмана плюнул, когда он тут выставку открывал.

Везде свои герои. В Москве – Гельман, в Краснодаре – плюющие в Гельмана. При всех недостатках плевательной эстетики, вторые симпатичнее.

Православные мероприятия, и в том числе «Вечевой колокол», – не самое крупное достижение Кубани, да простят меня их организаторы. Вообще цель православных фестивалей в чем? В том, чтобы лет через десять (ну, пятнадцать) смысл в такой приставке исчез. Нишевость православному искусству не к лицу. Это гей-парады – явление нишевое, а православные в России исторически хозяева, к чему им жаться по углам? Восстановится однажды у нас такой уровень кинематографа, что едва ли не любой фильм можно будет приглашать в программу православных кинофестивалей. Ведь лучшие советские картины – невзирая на государственный атеизм – были по духу религиозными. Трактующими о главном в человеческой жизни. Куда делась эта глубинная религиозность, когда политики перестали бороться с церковью, вопрос. Задавать его следует – опять-таки – нам, москвичам, а мы будем прятать глаза и отмалчиваться…

Если русская вера и русская культура естественны, как дыхание, значит, воспитывали человека с детства правильно. Опыт воспитания – не по Споку, а по Богу – больше всего интересовал меня во время краткой поездки в Краснодар. Поскольку здесь уже двадцать лет работает уникальная средняя общеобразовательная школа народного искусства для одаренных детей имени Захарченко. Проще говоря – школа Кубанского казачьего хора, его главный кадровый резерв.

Здание бывшего дома культуры позволяет обучать шесть сотен детей, сейчас их 560. Два года назад открыли еще и интернат на 61 место в станице Старокорсунская, пригороде Краснодара. Задача – «прочесать» весь край, отобрать самых-самых. В школу может попасть ребенок просто способный, с проживанием в интернате – только золотой голос.

Интернат находится на полном гособеспечении. За дополнительное образование в школе родители платят 200–300 рублей в месяц. Пятиразовое питание, спорт, бесплатный летний лагерь…

Во дворе – несколько автобусов. Ездят не только до Старокорсунской, гораздо дальше. С Кубанским хором – на гастроли. Многие из вас, думаю, видели этих ребят на сцене Кремлевского дворца или Зала Чайковского.

Собственная пошивочная мастерская; гардероб в цокольном этаже на полторы тысячи костюмов – аутентичных, с ручной вышивкой. В холле пробираемся мимо заколоченных ящиков – партию новых фортепиано привезли. Специализация на народном искусстве не отменяет ни классического танца, ни сольфеджио – без этого с дальнейшей карьерой могут возникнуть проблемы.

Бюджет школы – 100 миллионов рублей в год. Дает край, дают спонсоры. На автобусе, вижу, по верху надпись: «От губернатора Кубани». Про Александра Ткачева много разного говорят. Но как посмотришь на краснодарских детей, да узнаешь, что в крае действуют 180 (ну хорошо, 178) школ искусств, стереотипы рушатся с обвальным грохотом.

Педагогический состав к гостям привык. «Только после обеда, – просят, – приезжайте. С утра у нас просто школа, а потом предпрофессиональное образование. И споем вам, и спляшем, и сыграем…»

Споют, спляшут, сыграют, конечно, дети. Педагоги ведут экскурсию.

Спрашиваю:

– Нельзя было избежать общеобразовательности? Ведь это лишняя заморочка.

– Заморочка, может быть, и лишняя, – не спорит худрук школы (есть и такая должность) Петр Дымков, – зато детям удобнее. Не надо мотаться днем по городу.

– Кроме того, – поддерживают его коллеги, – не из всякой школы отпустят ребенка на концерт, надо договариваться, бумажки отправлять. А тут, если какое-то ответственное выступление, мы заранее знаем, куда сдвинуть контрольную.

– Нет ли послаблений по обычным предметам?

– А как они могут быть, если наши ребята ЕГЭ сдают вместе со всеми? Мы и в программе модернизации школьного образования участвуем. Видите, компьютерный класс – как раз по этой программе деньги получили…

Компьютерный класс – вижу. Зато айпады, айфоны, электронные игрушки, даже обычные мобильники в руках у пробегающих мимо ребят отсутствуют.

– У родителей средств не хватает на такие забавы?

– Почему? Наши дети сами этим не очень интересуются. Телефоном после уроков пользоваться можно, играть – тоже, но когда им? Времени нет.

Действительно, в школе Кубанского казачьего хора – другие приоритеты. Не сколько ты уровней прошел, а как владеешь шашкой. Или: не какой у тебя телефон, а какая бандура. Переживают девчонки, вторят учителям: инструмент сугубо украинский, в России его не производят, Черниговская фабрика пала жертвой имущественных разборок, а Львовская выпускает бандуры неудобные, да еще проблемы с растаможиванием…

– Инструменты старенькие, но ничего, играем. В те выходные в Кущевке концерт давали…

– В той самой?!

– Да, – отвечают спокойно, вроде бы не видя повода для округлившихся глаз.

Повод есть, разумеется. Но когда в 90-е не меньшие ужасы творились в подмосковных городах, из этого не нагнетали страшилку для всей страны. Особое, особое у столичных СМИ отношение к Ткачеву. И именно здесь, в краснодарской школе, я начинаю догадываться, почему.

За одной дверью малышка лет восьми тычет пальчиком в клавиши, за соседней – стриженые затылки слушают классику на CD, а в конце коридора – издалека слышно – репетирует хоровая группа. Директор, худрук, завучи улыбаются с гордостью: вот сейчас покажем товар лицом.

Лица у «товара» открытые, повадки смелые, взгляды любопытствующие. Репетиция в разгаре.

Две подружки в центре круга выводят:

– Над просторным небом синим – Богородицы покров. Православная Россия слышит звон колоколов…

Девчонки смешно режут воздух ладошками, как будто разводят чью-то беду. Обучение свободной жестикуляции начинается с наивного, деревянного зажима. Но у меня почему-то вскипают слезы.

– Златая Русь, звони, звони от деревень и городов…

На Кубани вообще легко плачется. Легко и светло. Эту способность здесь сохраняют с колыбели до преклонных лет. Виктор Захарченко читал мне наизусть стихи кубанского поэта, хуторянина Николая Зиновьева, и голос его дрожал от волнения…

– Давайте-ка, ребята, повеселее что-нибудь, – выручают меня педагоги.

– Давай, Катюха! Она у нас приехала только с Москвы, третье место заняла на конкурсе «Танцуй и пой, Россия молодая!».

Катюхе – она же Екатерина Лесовая – от силы лет десять. Голос больше человека. Темперамент – через край.

– Ииэх! Ой, мамо, що буде, як вiн мене не вiзьме! Ой, що буде, ой, що буде!..

В Москве даю друзьям прослушать диктофонную запись.

– И это – третье место? – изумляются. – Кто же там первые два занял?..

Щербатый, обаятельный, мелкий, как воробушек, Максимка с готовностью подскакивает петь «Балладу об Александре Невском».

– Крестным знаменьем пред битвой троекратно осенясь, меч в руке, уста с молитвой – побеждал Великий князь…

В интервью после выступления доверительно рассказывает:

– Я раньше был эстрадный. Потом на народную песню перешел.

– Ты в интернате живешь? Откуда приехал?

– С Брюховецкой. У меня дядя – оперный певец у Галины Вишневской. Еще тетя поет. И мама чуть-чуть…

– А я Лера, – втягивается в беседу хорошенькое существо постарше. – Из станицы Северская. Приехала на конкурс «Кубанский казачок», меня там заметили и в эту школу пригласили.

– Мечтаешь после окончания попасть в Кубанский казачий хор?

– Нет, я хочу поступить в Гнесинку, а потом – в консерваторию…

– Ты в консерваторию? – деловито переспрашивает щербатый Максим. – Я тоже. Дядя с директором знаком…

Педагоги хохочут.

– А вы откуда, девочки?

– Я из Геленджика.

– Из Анапы.

– Туапсе.

– Сочи.

– Белая Глина – это двести километров от Краснодара.

– Только родилась-то я в Петропавловске-Камчатском…

– А я в Хабаровске!

– А я в Новом Уренгое!..

Вот как любопытно бродит и настаивается та самая кубанская русскость.

– Вы все из православных семей?

– Да.

– «Основы православной культуры» вам преподают?

– Один урок в неделю. Обязательный. Оценки ставят. Очень хорошая учительница, к ней со всего края приезжают…

– А если мальчик или девочка из мусульманской семьи приходит в школу?

– Ну и что? – перехватывают щекотливую тему педагоги. – У нас есть и адыгейцы, и даже турки. Культуру православную изучают, а молиться никто не заставляет.

– Вот ты, Наташа, из казачьей семьи?

– Ой, что вы! У меня мама – учительница, папа – механик на судне. Но я хочу быть казачкой. Надеюсь, меня в десятом классе запишут.

– А зачем тебе?

– Ну, смогу в смотрах участвовать. С казачьим патрулем по городу ходить…

Взрослые объясняют: порядок в Краснодаре охраняется совместно – милицией и казаками:

– Если милиции что-то не положено, казаки тут как тут. Если казак чего-то не может, потому что прав не имеет, тут милиция впереди.

– У вас и правда вечерами на улицах очень спокойно. И вообще, странное ощущение: Кавказ совсем рядом, а приезжих значительно меньше, чем в Москве.

– Так у вас в Москве медом намазано! – смеются.

Вежливые все-таки в России люди. Какую странную субстанцию медом называют.

29.03.2013

ПОНЯТИЕ «культура» сегодня размылось и потеряло конкретный смысл. Потому что их – смыслов – туда теперь вкладывается слишком много. Но если вернуться к главному, если вспомнить, что культура должна делать человека лучше, основным событием столичного сезона надо признать концерт Кубанского казачьего хора. Нынешнюю программу «От станицы до столицы» хор посвятил 75-летию своего руководителя – Виктора Захарченко. По итогам феерического вечера, полного слез, восторгов, ураганных оваций и всезатопляющей любви, лучше стали сразу шесть тысяч человек. Хотя они и до того были недурны – на выступлениях кубанцев собирается цвет московского населения. Не элита, а именно цвет – самые духовные, самые патриотично настроенные, самые пророссийские граждане нашего мультикультурного Вавилона. Кстати, процесс совершенствования еще не закончился – концерт покажут по Первому каналу. С трудом, но удалось договориться о съемке…

За пару дней до кремлевского триумфа мы встретились с Виктором Захарченко в скромном номере заштатного московского отеля. Коллектив прибыл большой, на расселение в центре финансов не хватает, а худрук предпочитает жить вместе с хором. У него райдера нет. У него совесть есть.

31 05 2013

ДОРОГИ на Дону подобны Дону: также не широко, изящно вьются, серебрясь под солнцем. Сам же Дон, особенно если смотреть ясным днем с высокого мелового обрыва, более всего напоминает дорогу: и застыл, и бежит одновременно. Только петляет сильнее: от Ростова до Вёшек автомобилем 350 километров, а по воде – больше восьмисот…

Природа, не задавленная человеческим жильем, – на этой картине взгляд москвича начинает отдыхать еще в поезде «Тихий Дон», часа через три после отправления с Казанского вокзала. Как пойдет писать, говоря словами классика (не Шолохова), по обеим сторонам дороги «чушь и дичь» – весенняя милота все более южных краев, глаз успокаивается, мозг убаюкивается, и ты впадаешь в блаженно-безответственное дорожное состояние, лениво ловя обрывки ускользающих мыслей. Например: вот интересно, что могут перевозить в цистернах с трафаретной надписью «Русский мир»?..

Красота донской земли – особая. Как ни заманчиво сверкание степной ковыльной амальгамы, сердце больше радуется темным коврам свежей пахоты и бархатам озимых. Набросаны они густо, тесно, внахлест, со здоровой крестьянской жадностью. Потом уже новый знакомец, местный агроном, расскажет мне, что хозяйства – особенно частные – запахали большую часть прежних пастбищ; что восстанавливать рухнувшее по всей стране животноводство гораздо труднее и затратнее, нежели посеять, снять урожай и распустить работников на всю зиму, не беспокоясь о зарплатах. Но мы-то в Средней полосе слишком хорошо знаем, как выглядит земля, родящая исключительно борщевик да колючки, даже не ковыль…

По адресу ковыля величайший донской уроженец Шолохов отозвался однажды с не менее великим презрением: «В Москве… можно совершенно неожиданно узнать о том, что степной ковыль (и не просто ковыль, а «седой ковыль») имеет свой особый запах. Помимо этого, можно услышать о том, как в степях донских и кубанских умирали, захлебываясь напыщенными словами, красные бойцы.

Какой-нибудь не нюхавший пороха писатель очень трогательно рассказывает о Гражданской войне, красноармейцах, – непременно «братишках», о пахучем седом ковыле, а потрясенная аудитория – преимущественно милые девушки из школ второй ступени – щедро вознаграждает читающего восторженными аплодисментами.

На самом деле – ковыль поганая белобрысая трава. Вредная трава, без всякого запаха. По ней не гоняются гурты овец потому, что овцы гибнут от ковыльных остьев, попадающих под кожу. Поросшие подорожником и лебедой окопы (их можно видеть на прогоне за каждой станицей), молчаливые свидетели недавних боев, могли бы порассказать о том, как безобразно-просто умирали в них люди…»

Попал ковыль под горячую шолоховскую раздачу, а ведь и у самого писателя, и у его сыновей, и у внука, ныне директора музея-заповедника – такой же ковыль над крутыми лбами, над верхней губой. На Кубани сказали бы – пшеничные усы, на Дону – ковыльные. Есть у ковыля, как рассказывает мне Шолохов-младший, истинно казачье свойство: в неволе не растет. Пересадки – даже на сотню метров в сторону – не терпит. Своевольная трава. Или просто вольная.

У нас еще не отневестились яблони, а здесь давно и безнадежно заржавела сирень, пламенеют маки, дышит зрелой летней сладостью липа. Но – гонит Шолохов-младший из знаменитой Вёшенской к менее известному хутору Кружилинскому, кивает на промелькнувшие в вечернем небе тени: «Утки летят. Все еще парами…» Значит, пока весна.

Шолохов Александр Михайлович, разительно похожий на своего деда – Михаила Александровича, – человек поэтического склада. У них это в крови, причем давно и прочно. На хуторе Кружилинском Области Войска Донского будущий нобелевский лауреат родился и прожил до пяти лет. А потом семья вынуждена была двинуться дальше – не пошла у потомка рязанских купцов торговля. «Торгаш из прадеда был плохой», – улыбается нынешний Александр Михайлович, явно гордясь Александром Михайловичем начала XX века.

В этом году на «Шолоховскую весну» впервые приехал Василий Голубев – с 2010-го губернатор Ростовской области. Впервые, зато основательно, с ночевкой. Опробовал «аттракционы» Кружилинского: пахал на быках, старательно налегая на чапиги: «Цоб-цобэ!», гонял на допотопном (точнее, раритетном) тракторе. Пообещал осенью навестить «Кружилинские толоки» – это еще один придуманный в шолоховском заповеднике праздник, сугубо этнографический. Шолохов-директор вообще пропагандирует мирную сторону казачьего бытия, жизнь на земле. Плетни из краснотала (помните, «Тихий Дон» – Дарья, «гибкая в стану, как красноталовая хворостина»), камышовые крыши (гарантия на такую давалась мастером – от полувека и больше). Вот баня в Кружилинском – рязанский «след» Шолоховых, заведение, для казачьей усадьбы непривычное. Даже шутка есть:

– Казак, ты где моешься?

– В реке.

– А зимой?

– Да шо ее, той зимы?..

Губернатор слушал старинные казачьи песни и возглавил аутентичную казачью трапезу. Наваристая лапша, вареники с творогом, вишней и картошкой, яичница с салом, шкворчащая на чугунных сковородах, донская стерлядь, донская же селедка, соленые арбузы, пышки ровно в размер тарелки, глиняные корчаги со взваром (вроде нашего компота из сухофруктов), кислое молоко, ну и прозрачный самогон собственного музейного производства. Шолохов им не только гостей угощает, но и с собой вывозит – на крупные мероприятия. Может, из-за этого, или все-таки по причине большого личного обаяния, а вероятнее всего – по обоим поводам, улыбчивого, крепкого, прямого сердцем Шолохова на крупных мероприятиях всегда с нетерпением ждут…

Василий Голубев, хоть и отработал тридцать лет в Москве и Подмосковье (в основном главой Ленинского района), сам – рожак станицы Ермаковская Тацинского района. Рассказывает, что его личная малая родина сохранилась не хуже шолоховской: курень, двор, колодец. На станичном кладбище лежат предки – 22 могилы рядышком. Такая уж это земля – крепкие корни, ковылье упорство, долгая историческая память. Со всеми ее плюсами и минусами. На Дону могут по девяносто лет помнить, чей дед чьего прадеда в Гражданскую под лед спустил…

Зато долгая память – она же и объемная, многих способна вместить, не стирает людей походя. Накануне визита к Шолохову губернатор открывал в хуторе Стоговском бюст Александра Рекункова – в 1981–88 годах он был генпрокурором СССР. Почтить память своего учителя приехал нынешний заместитель генерального прокурора РФ Александр Звягинцев.

В Ростовской области 42 музея – от раскопов Танаиса и Азова до таганрогских литературных и художественных собраний. Первое место на Юге России по величине фондов – без малого два миллиона экспонатов. Голубев не скрывает, что главная для него сейчас, самая амбициозная областная задача в сфере культуры – «приподнять» древнюю казачью столицу Старочеркасск. Место, что говорить, козырное: на здешнем погосте вам покажут могилы родителей Степана Разина и матери Емельяна Пугачева, здесь же зарыта голова бунтовщика Кондратия Булавина; в храме Петра и Павла крестили младенца Матвея, будущего героя Отечественной войны атамана Платова; наконец, именно в Старочеркасске родился знаменитый казачий поэт Николай Туроверов…

Приоритеты губернатора оправданны. Надо спасти престижный ныне Старочеркасск от новой безалаберной застройки, освежить его потускневший исторический блеск. Вполне понятно и то, что в застольных наших разговорах преобладала казачья тематика. Ансамблю песни и пляски донских казаков имени Квасова (справедливо ревнуя к славе «кубанцов») Голубев добавил тридцать штатных единиц, приобрел автобусы. Укомплектовали гардероб – по 18 костюмов на брата (и сестру). Кроме того, у казачьей культуры Дона вскоре появится новая штаб-квартира: область выкупает ДК «Ростсельмаша». 8500 квадратных метров, зал на 1200 зрителей. Конкурс в казачьи кадетские корпуса Ростовской области – десять ребят на место. План по открытию новых корпусов сверстан на несколько лет.

Однако, хорошие из нас торгаши или никудышние, очевидно, что в качестве главного бренда на Дону необходимо продвигать Шолохова и туристические маршруты торить, прежде всего, в Вёшенскую. Опять-таки приподняв, я бы даже сказала – поддомкратив, традиционный майский праздник.

Шолохов принадлежит не только прославленной и облагодетельствованной им станице, не одной лишь Ростовской области. Это достояние мировое – что важно, и общенациональное – что, на мой взгляд, значительно ценнее. В стране, где в головах и душах людей полыхает новая Гражданская, возродить интерес к человеку, болевшему сердцем из-за кровавых русских раздоров, знающему, что смерть всегда «безобразно-проста», – дело государственной важности.

– Дед однажды спросил у моего отца: «Когда там по вашим учебникам Гражданская закончилась? В 20-м? Нет, милый мой, она и сейчас еще идет. Средства только иные»…

Это Александр Шолохов ведет для гостей экскурсию по дому-музею. Лучшего гида, чем тот, кто в заветных стенах вырос, конечно, не найти. Из уст внука особенно волнующ рассказ о том, как больной дед (страдал раком пищевода, врачи элитарной «четверки» лечили от рака легких) за несколько дней до смерти долго жег в камине бумаги, а сразу после похорон в дом нагрянули фактически с обыском – и обнаружили пустые ящики письменного стола… Ему же, внуку, дозволено с улыбкой вспоминать, как Шолохов, сам поднимавшийся в пять утра, часам к восьми начинал обходить дом с побудкой: «Народы, вставайте, ширинки смыкайте!»…

По тому, как губернатор загорелся при виде свежевыпущенной столичным издательством «Синергия» «Шолоховской энциклопедии» (12 лет работы, 1200 страниц, около 800 статей): «Решено, закупаем во все школы и библиотеки!»; по его живому интересу ко всем музейным диковинам – от шолоховских автомобилей в гараже до фрака, в котором автор «Тихого Дона» получал Нобелевскую премию и НЕ поклонился шведскому королю (наоборот, король ростом метр девяносто нагнулся к Шолохову, бывшему чуть ли не на тридцать сантиметров ниже), – очевидно, что Голубев готов активно поддерживать «Шолоховскую весну». Очень важно, чтобы поддержка эта была направлена в первую очередь на преобразование, обновление, местами – на принципиальное перекраивание праздника. Дело Александра Шолохова и близкой ему команды – продумать идеологию перемен. Удобные зрительские трибуны на берегу Дона, где в виду бронзового Григория, жеребцующего перед бронзовой Аксиньей, проводится финальный гала-концерт, – это правильно. Но есть проблемы более сущностные.

Шолоховский праздник должен быть наполнен смыслами помимо казачьей этнографии. И уж никак не имеет права превращаться в заурядную массовую гулянку. Показательные курени, профессиональные и любительские коллективы на майдане, народные ремесла – да. Надувные барби и микки-маусы, попса, сменяющая казачью песню, – вон! Новые гостиницы, хорошие кафе – острая потребность. Мегалитры пива и одуряющий шашлычный дух по улицам – абсолютно лишнее. Ничто в творчестве Михаила Шолохова не дает оснований для безбашенного веселья. Не могут фигуры общенационального масштаба использоваться мелкими лавочниками для приумножения своих доходов. Те, кто перечитывает «Тихий Дон», и те, кто не в состоянии осилить «многа букафф», должны испытывать равный пиетет перед гением Шолохова. Фамильярность недопустима. Установку: «Опять нет повода не выпить – у Шолохова днюха!» вырубайте по-казачьи, шашками. Тогда в Вёшенскую потянется народ со всей страны.

Наступает крайне подходящее время для переформатирования «Шолоховской весны» – в 2015-м со дня рождения Михаила Александровича исполнится 110 лет. Кстати, уже сейчас надо ставить вопрос о выпуске нового собрания сочинений – предыдущее, более или менее полное, датируется 1985 годом. «Видимо, у издательств нет коммерческой заинтересованности», – пожимает плечами скромный, хорошо воспитанный внук…

Государственная заинтересованность – вот чего достоин Михаил Шолохов. И речь не о литературном ликбезе. Речь – об удержании страны от неукротимого развития новой междоусобицы. Ну и о том, чтобы русский мир сохранился не только надписью на нефтяных цистернах.

– Знаешь, каким образом возник этот праздник? В 84-м году, спустя три месяца после смерти Михаила Александровича, мы семьей приехали в Вёшенскую – отметить его день рождения. Это было чисто семейное событие. У власти лежал Константин Черненко, никаких намеков на потрясения в обществе… И вдруг утром 24 мая мы слышим: в станице запели. Люди вышли на улицы в старинных казачьих костюмах. Оказалось, в сундуках есть все, включая шашки. На тот момент подчеркивать свою принадлежность к казачеству было не то что опасно, но ничего хорошего, во всяком случае, не сулило. А за ношение холодного оружия вполне могли и посадить. И вдруг – по станице гуляют казаки, чего не было со времен событий, описанных в «Тихом Доне». Нам на полном серьезе звонили из ростовского обкома и спрашивали: у вас там не восстание? Что происходит в Вёшенской?! Это было движение снизу, желание людей обозначить свое отношение к Шолохову, к его творчеству, ко всему, что он сделал для этих мест…

29.09.2011

НЕКРАСОВСКИЙ район Ярославской области. 3 8 км от тысячелетнего города. Здесь бизнесмен Олег Жаров – не олигарх, не член «Единой России» (и никакой иной партии) – собственными финансовыми силами, без участия государства восстанавливает старинное село Вятское. Когда-то богатейшее, торговое, с каменными домами, оно пробалансировало в советские времена и, как принято, заглохло в постсоветские.

Коренной ярославец Жаров (поработавший и в США, и в Европе, и в обеих российских столицах) искал тихое место для дачи. А нашел жемчужину – с первым летописным упоминанием в 1502 году, полусотней развалившихся архитектурных памятников и огромным Воскресенским храмом, служба в котором не прерывалась с 1750 года.

Теперь здесь историко-культурный комплекс: гостиница, ресторан, пять музеев. Главный – «Музей русской предприимчивости» – собрание орудий мужского и женского труда, изящной домашней утвари, бытовой техники (вроде стиральной машины с корпусом из дубовой кадушки), щегольских девайсов: музыкальные шкатулки, патефоны, арифмометры… Трудолюбием и достатком, избытком даже, веет от основательных фигур и ясноглазых лиц на ретроснимках из сельского фотоателье. Похоже, в Некрасовском районе Ярославской области нашли ту Россию, которую мы потеряли.

На работу Жаров ездит в Ярославль, но в городскую квартиру уже несколько лет не заглядывал, живет здесь. Капитал он сделал на «другом конце нефтяной трубы»: переработка отходов, строительство очистных сооружений, ресурсосберегающие технологии, новые материалы, в общем, экология. Бизнес свой Жаров называет малым и вообще в предпринимательство попал «случайно». Математик по образованию, к 1991 году он работал в научном центре по изучению фундаментальных проблем вычислительной техники.

– Это был советский опыт «Сколково». То, о чем сегодня столько шумят, мы проходили четверть века назад. И могу точно сказать, что разговоры про нанотехнологии, инновации, микроэлектронику – пустая трата времени. Нет смысла догонять страны, опередившие нас в этих областях на два порядка, то есть в сто раз. Надо фундаментальную науку возрождать, в ней наша сила…

Скепсис кандидата физматнаук и доктора экономики Жарова разделяют и обычные предприимчивые мужики Ярославской области. Сама слышала, как в угличском Кремле, на берегу Волги ряженый кузнецом зазывала перекрикивает ветер:

– Испытайте русские нанотехнологии! Сейчас вот этой нанокувалдой мы отчеканим вам монету с профилем святого благоверного царевича Димитрия!

Иностранцы юмора не понимают, зато наши туристы, хоть и приехали к месту гибели восьмилетнего ребенка, искренне веселятся…

Схема бизнеса Жарова в Вятском проста: он приобретает старые дома у текущих владельцев, реконструирует их под ключ и продает очередную готовую усадьбу какому-нибудь состоятельному ярославцу.

– Выживаете бедных людей с исторической родины?

– Никого не выживаем. Некоторые хозяева вообще давно из Вятского уехали – осталась развалюха от бабушки, стоит где-то, и Бог с ней. Я сам живу сейчас в доме почетного гражданина села Федора Богородского. А раньше жил в доме купца Ивана Галочкина. Тот дом мы восстанавливали из руин, нынешний – после пожара.

– Может так случиться, что коренных жителей в Вятском не останется?

– Здесь всего 53 исторических здания. 30 из них я уже выкупил. Все бывшие собственники радикально улучшили свои жилищные условия.

Доверять бизнесу в России не принято: сладко поют – грубо прижимают. Но мы идем по свежеасфальтированным улицам с Жаровым и его женой Ларисой – встречные приветливо раскланиваются, в глаза смотрят прямо.

– Здорово, дядя Веня! Как самочувствие? – по-деревенски кричит через улицу коренная москвичка Лариса.

А мне рассказывает:

– Когда мы подсветку сделали на новых домах, на музеях, на гостинице, дядя Веня вышел вечером и говорит: «Ох, живем теперь, как в городу!»

– Да уж, – подхватывает Олег. – Тут кое-кто приедет и зудит: вот, раньше было село настоящее, а теперь подсветка какая-то, урны на каждом шагу понатыканы… А я говорю: мало ли в России деревень без урн и без подсветки? Туда и поезжайте!

– Что такое модернизация? – снова заводит Жаров свою любимую песню. – В моем понимании это коммерциализация. То есть любой продукт должен найти своего потребителя. Рынок исторической недвижимости – очень модное сегодня направление на Западе. У нас в этом отношении поле непаханое. С одной стороны, туризм потихонечку переориентируется на внутренние маршруты. На фоне того, что в мире происходит: где акулы, где спиртным отравились, где автобус расстреляли… Да и просто самосознание у людей растет. С другой стороны, обеспеченные люди приезжают, покупают недвижимость, живут. Я этому очень рад. Богатый человек хочет, чтобы вокруг было красиво. Приходишь и говоришь: ребята, храм надо восстанавливать. Одному просто неудобно отказаться, а другому и лестно поучаствовать…

В общей сложности Жаров создал в Вятском около 70 рабочих мест. Скоро заработает цех по засолке огурцов – прибавится еще 30. Когда-то село называли огуречной столицей России. Этот овощ растет здесь, как сорняк. Ни удобрять, ни поливать не нужно. В 1906 году на продажу в столицы, а также в Швецию, Швейцарию и Данию из Вятского вывезли 8 млн кг соленых огурцов – правда, с учетом веса тары…

На центральной площади села дежурит «восьмерка» вневедомственной охраны. Скорость реагирования – 30 секунд. Уборку мусора, снега зимой, прокладку канализации и водопровода Жаров тоже взял на себя.

– Мне приходится быть и мэром, и депутатом, и мировым судьей, и священником… У школы проблемы – школе помог. Ей сто лет исполнилось, оттуда три Героя Советского Союза вышли, будущий митрополит Рязанский Симон там учился, а им не то что юбилей отметить – на ремонт денег никто не давал. Мы выделили 600 тысяч рублей, школа хотя бы нормально открыла учебный год.

– У меня есть знакомые, продолжает Жаров, – долларовые миллиардеры, из списка «Форбс». Некоторые сюда приезжали. Охали, ахали: какая красота, фантастика, ну ты молодец! Ни один не предложил ни копейки. Хоть на церковные купола, хоть на что-нибудь… Ни разу!

– Видимо, поэтому они и миллиардеры.

– Наверное. А кто попроще – владельцы среднего бизнеса – всегда говорят: если чего надо, звони… Я не буду просить, конечно, но все равно у среднего бизнеса лицо человеческое.

Местная власть охотно наведывается в Вятское, важных гостей привозит, но в дела Жарова не лезет.

– А я просить не умею, да и не люблю. Не мешают – на том спасибо.

Насчет «не мешают» – не так все просто.

Едва лишь у Золотого кольца появился новый изгиб (половина туристических автобусов, прежде направлявшихся от ближайшей пристани к Ростову Великому, теперь едут в Вятское), возникла вдруг идея в пятистах метрах от села поставить коровник. На 1200 голов – ас молодняком на 2000. Стройка, заявленная в рамках нацпроекта «Развитие агропромышленного комплекса», уже началась. Жаров считает ее незаконной, собрал документы и подал в суд.

– Коровы не ярославские, голландские, для привязного содержания, без выпаса. Здесь не только туристы, местные жители в обморок будут падать.

Математик Жаров нашел в интернете, сколько навоза в среднем производит за день одна буренка, умножил эту цифру на 1200 и получил два железнодорожных состава пахучей субстанции в год.

– Вы думаете, – спрашиваю я, – за этим стоит злой умысел? Чиновники ревнуют?

– Не уверен, – осторожно отвечает Жаров. – Вполне вероятно, что это простая безалаберность. Поймите: мы были бы очень рады, если бы деньги вкладывались в поддержку фермерских хозяйств – пусть коровы вокруг пасутся. Но больше тыщи несчастных буренок, которых за всю жизнь ни разу на улицу не выпустят… О чем думает общество защиты животных?

Из знаменитостей частый гость Вятского – оскароносный аниматор, скромный ярославский отшельник Александр Петров, здесь открыта его выставка. В бывшей кузнице оборудовали купель – на последнее Крещение сюда приехали окунуться 5000 человек. Росписи в купели, как и в московском Храме Христа Спасителя, делал заслуженный художник России Николай Мухин – у него дом в Вятском. Такие вот в русской провинции простые деревеньки…

Среди поклонников Вятского – люди настолько разные, как советник президента России по культуре Юрий Лаптев и случайно встреченный мною на сельской улице Евгений Ройзман. Оба, как объясняет мне Жаров, принадлежат к коллекционерскому племени.

– У Жени потрясающий музей иконы в Екатеринбурге.

– Вы с ним давно знакомы?

– Нет, года два. Помню, год назад мы разговорились, и он все – о роли государства, о крепкой власти… В общем, я очень удивился, когда он в «Правое дело» вступил.

– А почему зализывать раны Ройзман прибыл именно к вам?

– Что вы, какие раны? Тут один коллекционер юбилей отмечает, вот все и съехались.

– Вы-то сами каких взглядов человек?

– Либеральных.

– При том, что живете на земле, скупаете прялки и интересуетесь огурцами?

– Я против гипертрофированной роли государства. Так нельзя страной управлять: выезжают президент или премьер на места, люди им жалуются, и после этого одним крышу починят, другим отопление включат.

– Положим, Вятскому повезло. Но ведь это случай уникальный. А кто будет остальные русские деревни восстанавливать, если не государство?

– В идеале – бизнес.

– Для этого у бизнеса совесть должна пробудиться.

– Ну, во-первых, бизнес весь разный. А во-вторых, разве у нынешнего государства есть совесть?

Вопрос риторический. Я выключаю диктофон и думаю: если когда-нибудь ученые возьмутся исследовать роль совести в истории, мимо села Вятское им точно не пройти.

18.07.2014

ТРАДИЦИОННЫЙ некрасовский праздник на Ярославщине впервые за 47 лет расширил географию: от памятника поэту на волжской набережной – через мемориальную усадьбу «Карабиха» – в возрожденное старинное село Вятское. Об этой жемчужине, уже основательно оттянувшей на себя туристические потоки Золотого кольца, наша газета неоднократно рассказывала.

Здесь и встретились главный редактор «Культуры» и руководитель региона Сергей Ястребов. На столбовой дороженьке сошлися и заспорили – о Некрасове, государственной идеологии, меценатах, либералах, воспитании и детском туризме… По многим вопросам пришли к согласию.

10.02.2012

МИХАЙЛОВСКОЕ – пожалуй, главная точка пушкинской вселенной, пространственной и духовной. В биографии любого человека есть набор географических вех: где родился, вырос, учился, женился… Но далеко не каждый находит на земле главное место и там воплощает мечту Создателя о себе самом.

25-летний Пушкин, и без того уже пострадавший за невоздержанность языка, обмолвился в частном послании, что берет «уроки чистого афеизма». Переписку перлюстрировали. Некрасиво? С нашей точки зрения, отвратительно.

Ради спокойствия несчастного графа Воронцова (и вопреки желаниям графини Элизы) Пушкина отправляют в родовое имение матери в Псковскую губернию. Для начала под домашний надзор. Следить за сыном соглашается Сергей Львович Пушкин. Странно? По нынешним временам – дико.

Вообще сам повод ссылки – за безбожие – современному человеку воинствующе непонятен. Разве можно вбивать религиозность силой? Поверь в Бога или сиди под замком – бред, достойный печально известных советских психушек.

Все это так. Однако Святое Провиденье действует сложнее, чем механизмы либерального общества. Пушкин был сослан в Михайловское (то ли царем, то ли Кем Покрупнее) за безбожие – и здесь навсегда и полностью от безбожия излечился.

Он ведь наведывался сюда неоднократно, и раньше, и позже. Но душевный переворот датируется именно годами ссылки.

Сначала буян чуть ли не дрался с отцом и искал одиночества; затем тосковал, мучительно (как бывает только в 25 лет) скучал по Элизе, захлебывался пеной возмущенного самолюбия. В черновике письма к Жуковскому есть строки: «Стыжусь, что доселе не имею духа исполнить пророческую весть, что разнеслась недавно обо мне, и еще не застрелился…» Это ноябрь 1824-го.

Вяземский отвечал ему словами, которые хорошо бы выбить золотом по граниту и выставить сей гранит на площади (можно на Болотной): «…попробуй плыть по воде, ты довольно боролся с течением. Душа должна быть тверда, но не хорошо ей щетиниться при каждой встрече. Смотри, чтобы твоя не смотрела в поросята… Не сам ли ты частью виноват в своем положении? Ты сажал цветы, не сообразуясь с климатом… Оппозиция у нас бесплодное и пустое ремесло во всех отношениях. Она не в цене у народа».

Покидал Михайловское в сентябре 1826-го совсем иной Пушкин. Автор великих и самых русских своих произведений. Признававшийся (на привычном французском): Je sens que mon ame s’est tout-a-fait developpee, je puis creer. «Чувствую, что духовные силы мои достигли полного развития, я могу творить».

Приехал мальчишка, эпатажник, шкодливый бесенок. Уезжал взрослый, глубокий – необъятно глубокий человек.

Был сочинитель «Гавриилиады», для веры служивший «изолятором» (сегодня среди литераторов таких большинство – способности есть, дух низок). Стал – проводник (не полупроводник, Пушкин половинчатости не терпел) высокого религиозного сознания.

Кто или что тому причиной?

Долгие зимние вечера, которые Пушкин проводил за слушанием пресловутых няниных сказок и тем добирал детства, добирал русскости?

Та же няня, которая за своего питомца «просвирки вынимала и молебны служила»?

Девичий «цветник» и теплые семейные ласки в Тригорском?

Настоятель Святогорского монастыря игумен Иона и приходской священник села Вороничи отец Ларион, в просторечии известный как поп Шкода? С живой, неофициальной церковью Пушкину было проще.

В монастыре Пушкин, посмеиваясь, заказывал панихиду «по болярине Георгии» – Джорджу Байрону. А когда приехал в 1836-м хоронить мать, понял, что и сам хочет однажды упокоиться именно здесь. Однажды грянуло вскоре.

Бог спрятал Пушкина в Михайловском, вовремя удалив из Петербурга и пустив ему, суеверному, поперек дороги зайца – когда недавний «корифей либерализма» все-таки решил воссоединиться с друзьями-бунтарями. Великий поэт на виселице или в рудниках – от такого позора Россия не оправилась бы никогда.

Сам либерал стащил с кудрявой головы красный революционный колпак и охарактеризовал дворянский заговор как «забавы взрослых шалунов». Он никого не предал. Просто в нем небывалыми темпами прорастала душа. Только на личном опыте человек способен понять преимущества внутренней эволюции перед внешними потрясениями.

Биография Пушкина чересчур известна, чтобы утверждать, будто Михайловское сделало его святошей. Ерунду любовных похождений оставим в стороне. В Пушкине, светском и беспокойном, осталось, быть может, самое для нас пугающее – готовность быть убитым. Еще хуже – готовность убивать. Просто и буднично. Не меняя панталоны, фрак, жилет на военную форму.

Пушкин никого не убил, хотя имел к тому массу возможностей. Опять-таки Бог спас, развел гений и злодейство. Кумир нации – душегуб? Мы могли потерять Пушкина при гораздо более трагических обстоятельствах. И больше уже не обрести.

…Что «в деревне Бог живет не по углам», сформулировано Иосифом Бродским, однако не им первым замечено. Пушкин осенью 1824 поныл немного: «Небо у нас сивое, луна точно репка», а потом утонул в прозрачном холмистом совершенстве михайловских пейзажей – с шумом корабельных сосен, древними замшелыми крестами, стыдливым зигзагом Сороти среди осоки и озерами, которые стоят, налитые до краев, как полные чаши на пиру.

Пейзаж в Михайловском религиозен. Земля в Михайловском по красоте, чистоте и торжественности – нерукотворный храм. Эта земля сделала Пушкина – Пушкиным. Самое поразительное – она доступна нам сегодня практически с теми же извивами, изгибами, той же линией горизонта. Георгий Василевич, восемнадцать лет директорствующий в музее-заповеднике, блюдет здесь порядок и чистоту, действительно достойные храма.

Зима-2012 в Михайловском задалась не очень, в небесах преобладает сивая масть. Однако пустынно здесь не бывает. Туристов хоть и в три раза меньше, чем на излете брежневской эпохи, но 350 тысяч за год – стабильный показатель.

– Коля, иди сюда! Смотри – домик няни. Я кому сказала?! Иди в домик няни немедленно!

Коля в данный момент меньше всего нуждается в няне. Он сбросил рукавицы и голыми красными лапами упоенно катает голову для снежной бабы. Шалун уж заморозил пальчик, ему и больно, и смешно – далее по тексту.

Экскурсовод на Михайловском холме рассказывает группке притоптывающих туристов:

– Семен Степанович Гейченко говорил, что отсюда так и хочется крикнуть: ау, Пушкин! Ну мы и досочинили: а с соседнего холма доносится: «Ау, Гейченко!»

– Ау, Пушкин! – кокетливо звенит над Маленцом сразу включившийся в игру женский голос.

– Ау, Аня! – с готовностью отзывается ее кавалер.

Все хохочут. Александр Сергеевич наверняка доволен: Святое Провиденье и молодой флирт соседствуют в его пенатах так же естественно, как 157 видов северных лишайников. Почему бы нет? Осеняет, конечно, пункт первый. Зато второй веселит сердце.

Михайловское и древняя Савкина горка; Петровское – усадьба Ганнибала; Тригорское и городище Воронин с восстановленной церковью, могилами Гейченко и Ямщикова; Бугрово с водяной мельницей; дом, где жил экскурсовод Довлатов; наконец, Святогорский монастырь – это еще не все.

Заповедник прирастает новыми маршрутами. В 12 километрах от райцентра Пушкинские Горы бизнесмен-строитель из Питера взялся восстанавливать имение дворян Львовых с загадочным названием Алтун. Когда-то здесь были собственные производства: кирпичное, черепичное, винокуренное. Сейчас – гостиница на 11 номеров. Вид из окон на живописные развалины. Стильный ресторан в бывшем сарае специфически северной – валунной – кладки.

В центре композиции огромное озеро. Летом купание, круглый год рыбалка. Вокруг глухая стена лесов: грибы, ягоды, дичь. На задах ресторана псарня. Заливистый лай разносится на всю округу.

Когда Алтун начнет приносить доход новым владельцам, лучше даже не думать. Отельный бизнес не терпит суеты похлеще служенья муз. Вот гостиница «Арина Р.» в Бугрово за три года существования не окупилась. Хотя в нынешние новогодние каникулы здесь не было ни одного вакантного места.

Средства, вложенные в такой вот Алтун, – это инвестиции в чувство собственного достоинства. Человеку хочется что-то оставить после себя на родной земле. В последние годы такие вещи по России случаются – то здесь, то там. Непривычны они пока и радостны до слез.

Пушкину до сих пор уютно в Горах – некогда Святых, а теперь его имени, потому что здесь его любят. В заповеднике это чувство академичнее, в монастыре оно, скорее, интуитивное. Здесь вы услышите много такого, что может быть отнесено к новому слову в мировой пушкинистике. Например, апокриф о том, как в Михайловское навестить изгнанника приезжал пиит Державин (почивший, напомню, в 1816-м).

– А вот известно, что Пушкина сослали сюда за атеизм… – пытаюсь вызвать отца-наместника на животрепещущий разговор.

– Кто вам сказал? Ничего подобного! Просто царь почувствовал, что Пушкин дружит с бунтовщиками, и услал его подальше. Царь о нем заботился, чтобы Пушкин не попал под дурное влияние и не вляпался в какую-нибудь историю…

Что за прелесть эти сказки!

– Все говорят: Пушкин грешник, Пушкин грешник! – кипятится архимандрит Макарий, от волнения сбросив с колен любимую кошку-сфинкса. – А я так думаю, мы еще когда-нибудь на Пушкина молиться будем! То, что он делал, – пустяки по сравнению с тем, что мы сейчас творим. Только Пушкин, в отличие от нынешних, каялся, у него совесть была, душа болела, он умер, как настоящий христианин, врага простил, исповедался, причастился. И мы еще смеем рассуждать о его греховности?!

Каждый год 10 февраля отец Макарий с немногочисленной братией служит на могиле Пушкина заупокойную литию. Впрочем, ни могилы, ни самого монастыря здесь могло бы уже и не быть. Со Святогорской обителью воевали и немцы, и русские. В этом грязный ужас происходившего. Да, представители западной цивилизации дважды подрывали главный монастырский храм – Успенский собор. Только к тому моменту там уже лет двадцать хранили зерно и железо… Как свои же, местные, выносили Распятие, рубили иконы, как тихо плакали бабы, а потом те, кто крушил и грабил, вешались, топились, сходили с ума, – такие истории вам расскажут практически в любой российской деревне. Есть подобный фольклор и в Святогорье.

Стояла когда-то на территории монастыря церковь Параскевы Пятницы, окруженная могилами. В 1938-м вихрастые комсомольцы и комсомолки утрамбовали погост под танцплощадку. Рядом волейбольную сетку натянули. В самой церкви открыли клуб.

Через несколько лет именно в этом клубе запирали молодежь, предназначенную для угона в Германию.

Сегодня за монастырской оградой снова кладбище. Похоронены здесь многочисленные защитники Пушкинских Гор, в основном сопливые красноармейцы, такие же комсомольские несмышленыши. Такие же, а порой те же самые. Кто шаркал стоптанными тапочками по костям предков, лег рядом, искупив и свои, и чужие грехи.

Эта простая история способна многим вправить мозги. По вопросу, зачем была послана России страшная война. И сумели бы мы без нее остаться русскими, сохраниться как народ. И почему праведники пострадали вместе с грешниками (а исключения из этого скорбного правила даже в Библии редки).

Впрочем, не надо преувеличивать скорость вразумления. После освобождения Пушгор в 1944-м сильно пострадавший Никольский храм разобрали на кирпичи. Многие здания в поселке до сих пор стоят на таком фундаменте. Заодно обсуждался вопрос об окончательном уничтожении Успенского собора и переносе могилы Пушкина в Петербург.

Что помешало? Как водится, Бог спас.

Недавно возникла удивительная идея – передать единственное здание, сохранившееся от ансамбля московского Страстного монастыря (то, где раньше размещалась редакция «Нового мира»), Святогорской обители. Устроить подворье.

Мысль хороша настолько, что дух захватывает. Ну давайте порадуем Пушкина. Ведь он долгие годы вынужден торчать на месте монастырских ворот, склоняя голову перед театром и рестораном собственного имени. Не исключено, что именно это – плюс необходимость слушать Жириновского (не соскочишь же с постамента), стало для Александра Сергеевича главной карой за кощунства молодости.

…А в Михайловском опять буря мглою небо кроет. С репкой, прирастающей среди волнистых туманов, рифмуются желтые огоньки деревень. Страшно, страшно поневоле средь неведомых равнин.

– Ау, Пушкин!!!

Директор музея-заповедника «Михайловское» ответил на вопросы главного редактора газеты «Культура». На сей раз в беседе преобладали вопросы не хозяйственно-финансовые, но духовные и социальные.

14.09.2011

МЫ МАЛО ездим по своей стране – лучше знаем Анталию и Ларнаку. Меж тем в одной только Псковской области достопримечательностей хватит на целое государство. Главные из них – Псково-Печерский монастырь, за 538 лет существования не закрывавшийся ни на день, и отметивший в этом году вековой юбилей музей-заповедник «Михайловское».

И то, и другое – места святые. По-разному, но все-таки. В заповеднике вас ждет Пушкин, в обители – прославленный отец Иоанн (Крестьянкин). Что оба не числятся среди живущих, не суть важно – есть такие места, где земля и небо сливаются.

Для Михайловского вполне достаточно джинсов с кроссовками. А вот обитель обязывает: укладываю в чемодан платок, юбку – по московским стандартам, вполне скромную (я ошибалась, о, как я ошибалась!). В косметичке никакого грима. Все-таки в монастырь ухожу. Ну, то есть, уезжаю.

Ночь поездом до Пскова, а там еще полсотни километров – и Печоры. Хочешь, на рейсовом автобусе или маршрутке. Либо найми частного извозчика рублей за 700–800. У местных таксистов аппетиты, прямо скажем, не столичные.

Печоры – от слова «печеры», они же пещеры. В холмах, сложенных из плотного песчаника, образовались ходы и пустоты. А поскольку Бог пустот не терпит, там поселились православные отшельники – сначала из Киева, затем из нынешнего Тарту. Говорят, охотники впервые заметили, что лесистый холм обитаем, в 1392 году. А датой основания обители считается 1473-й – когда освятили опять-таки вырубленную в холме Успенскую церковь.

Сегодня это выглядит так: снаружи – обычный каменный фасад, но, чтобы обойти храм сзади, придется вскарабкаться по крутому склону Святой горки. Переведя дух, ты окажешься сразу на уровне кровли. Тут и до колоколов рукой подать.

У подножия холма, рядом с входом в Успенский собор – главное чудо Псково-Печерского монастыря, «Богом зданные пещеры», многовековое место упокоения насельников и защитников. Люди идут сюда, кто – поклониться и попросить помощи, кто – любопытствуя проверить изумительный факт: гробы в пещерах ставятся фактически в открытые ниши, захоронено здесь неисчислимое множество усопших (не то десять тысяч, не то четырнадцать), а воздух чист, без малейшего запаха тления.

Пещеры – первое, что хочется осмотреть в монастыре, однако я приехала в понедельник, а в этот день – и еще в пятницу – им дают отдохнуть, восстановить микроклимат.

Итак, говорю себе, чудо – завтра.

По неопытности забыв, что у Бога чудес много. И никак не предполагая, что одно из них будет явлено мне уже к вечеру. Но об этом чуть позже…

Журналист – это человек, который тем больше видит, чем меньше ему показывают. А в чрезмерной открытости Псково-Печерскую обитель никак не упрекнешь. Повсеместно развешанные по территории монастыря таблички «Хода нет» отражают главную установку: беседовать с посторонними возможно меньше, отвечать вопросом на вопрос, вместо живого человека предлагать напечатанный путеводитель. При этом общение с прессой поручают таким ребятам, дабы журналист гарантированно не захотел сюда вернуться.

Визитеров в монастыре встречают по одежке. Главное, чтобы юбка (если приезжий – дамского пола) была в землю. Точнее – в плитку, которой, словно по рецепту Сергея Собянина, усердно мостят монастырские дорожки. Сначала ропщешь: «Батюшки! В смысле – отцы. Когда же вы перестанете думать о юбках?» Тут же спохватываешься: «Да кто ты такая? В чужой монастырь со своим фасоном не ездят. Тут тебе не Москва, прикрытых коленок мало». И все равно остаешься озадаченной: какой степени страхолюдности необходимо достичь, чтобы в тебе перестали видеть женщину? Или соблазн все-таки не в женщине, а в глазах смотрящего?..

Стоп. Вот здесь давайте притормозим.

Трудное это дело – репортаж из монастыря.

Пытаясь отразить объективную реальность, данную тебе в ощущениях, рискуешь не только осудить, но и поневоле примкнуть к журналистам, ведущим войну с церковью. По заказу: кто – либеральных партий, кто – конкурирующих конфессий, одни – дубиной, наотмашь, другие – с иезуитской хитростью. Охальников, прямо скажем, хватает. Тем удивительнее, зачем встречать друзей так, что и врагов скоро не понадобится.

Спустя два дня изливаю свои печорские недоумения директору Михайловского заповедника Георгию Василевичу. Человеку православному, давно воцерковленному. Помню, в антиклерикальном запале юности я все изумлялась – чего это умница Василевич так с попами возится. Прости, Господи, что было, то было.

«Вот вам, Лена, в качестве утешения, – улыбается директор образцового российского музея-заповедника. – Меня не последний в псковской епархии человек публично антихристом обозвал…» Повод к раздору известен – сугубо житейский, имущественный, причем правда, скорее, на стороне Василевича. Наверное, у местных церковных властей есть и своя правда. Но вот так сразу – антихристом?!

«Ничего себе утешение! – говорю. – Православные люди вместо того, чтобы сплотиться, на каждом шагу ругаются, дерутся, заводят распри на пустом месте. Ты в монахе надеешься встретить заступника, воина, а находишь колючий снобизм…»

«Знаете, что я думаю? – вдруг говорит Василевич. – Это нам для того дается, чтобы мы не только на их молитвы полагались, но и сами за них молились. Им это очень нужно».

В летнем кафе «Березка» – заведении легковесном, но знаменитом (каждый, кто посещал Михайловское теплой порой, получал здесь свою чашку кофе и булочку с изюмом), эти слова прозвучали для меня как откровение.

Среди монахов, сколько я поняла, тоже есть свои гении – Пушкины, да простится мне несколько кощунственное сравнение. А есть ремесленники, «негодные маляры». Этих, как и в обычной жизни, многократно больше. Первые – драгоценные единицы – светятся теплой радостью. Они там, где им и надлежит быть. Вторые, подобно большинству из нас, состоят на 95 процентов из фанаберии, на оставшиеся пять – из неизжитых комплексов. Иной, вещая про борьбу с гордыней, так задирает нос, что очень хочется щелкнуть. Если не буквально, то словом.

Редкого монаха не раздражает поток посетителей. Паломники, приезжающие помолиться, трудники, готовые помочь по хозяйству, – статья особая. А вот туристы, экскурсанты, праздношатающиеся… Борьба с самим собой – вещь мучительно интимная. Растущий год от года интерес к православию возлагает на русские монастыри почти непосильную ношу. Ты от людей, люди за тобой – вечная проблема отшельников.

Все понятно, но что же делать? Вдруг нынешний турист, который не умеет пока ни к мощам приложиться, ни свечку поставить, однажды вернется сюда паломником? Если только проявить к нему терпение.

Разочарованная холодностью монастырских нравов, на закате возвращаюсь в гостиницу. «Неужели, – говорю вслух, почти в отчаянии, – теперь я буду брать в руки книжки Иоанна Крестьянкина и сразу вспоминать этот неудачный день?..»

Вдруг – звонок на мобильный. «Это отец Филарет, келейник отца Иоанна. Вы хотели со мной встретиться. Может быть, вернетесь прямо сейчас, если не очень устали?..»

Я искала его целый день. А он нашелся, когда был нужен до боли. Спустя полчаса мы сидели рядышком на зеленом диванчике в мемориальной келье отца Иоанна. Это не было интервью, это была нормальная человеческая беседа. Здесь не требовалось диктофона, бывают слова, которые записываются прямо в сердце. И чем они проще – тем вернее.

Журналист, не журналист, – моего улыбчивого собеседника, с ласковыми, по-монгольски раскосыми глазами такие подробности мало волнуют. Только ближе к расставанию он спросит: «А где вы подвизаетесь?» Ничего себе формулировочка…

Отец Филарет (Кольцов), смолоду приставленный к отцу Иоанну, свято хранит его обычаи. Помазать гостя елеем, покропить святой водой, а остаток («Только не пищать!») вылить за пазуху. Расставаясь, одарить шоколадом. Понятно, что сами монахи к этому продукту не притрагиваются, но чужую жизнь подсластить не грех. Шоколад эстонский: монастырь у самой границы, а одно время даже был приписан к территории Эстонии. Очень вкусный, надо сказать, шоколад. Пожалуй, лучше нашего.

Очевидно: передо мной монах избранный, монах – «Пушкин», настоящий русский батюшка. Чтобы отличить такого, особых духовных дарований не требуется. Нужна лишь детская, искренняя и вполне эгоистическая потребность в любви. Любят тебя или нет, угадаешь сразу, в этом нельзя ошибиться.

«Все, что происходит, надо воспринимать, как Божие», – говорит отец Филарет. Видимо, следы недавних мытарств еще заметны у меня на лице. Душа откликается каждому слову: ну, конечно, как Божие! Да сотню таких дней стоило пережить, чтобы отец Иоанн услышал те глупые слова в гостиничном номере и сказал: «А ну-ка, вернись, начнем все с начала. Никто от меня без любви не уходит».

Чудо? Чудо. Так буднично, обыкновенно вершащееся, что оторопь берет.

За окном кельи спустилась ночь, отец Филарет продолжает журчать, рассказывать про любимого наставника: «Батюшка говорил: мы – николаевские. В нем чувствовалась та Россия, которой наше поколение не знало…» Уходить не хочется. Старенькая епитрахиль на подушке ощутимо излучает тепло. Прижаться бы к ней щекой и тихо поплакать. Но что останется от епитрахили, если каждый начнет изливать на ней собственные горести?

Следующим утром, в пещерах, мне удастся положить руку на гроб отца Иоанна и тихонько сказать «спасибо».

Пещеры и правда оставляют неизгладимое впечатление. Холодно: температура днем и ночью, зимой и летом плюс пять-семь. Головой почти касаешься природных узоров песчаника на потолке. Под ногами – вязкая толща песка. Мрак кромешный: свечка выхватывает только дорогу на пару шагов вперед и древние керамиды – плиты, закрывающие захоронения в стенах. На одной, поднеся огонек вплотную, с трудом разбираю: «Боярин… Пушка». Предок Александра Сергеевича. По стенам влажная изморозь – посетители надышали.

Семь галерей, или «улиц». Ширина такой улицы – вдвоем разойтись. В конце центральной галереи покоится, в частности, и архимандрит Иоанн (Крестьянкин), скончавшийся в феврале 2006-го. По почетному разряду хоронят так: в песчанике выдалбливают нишу (порода очень плотная, и труд этот весьма тяжел), затем ставят гроб и нишу закладывают. Оставляя, однако, оконце, сквозь которое можно и взглянуть на место упокоения, и руку протянуть.

Насельников, не облеченных саном, ожидает братское кладбище – гигантский грот, где гробы просто складываются один на другой, многоэтажными ярусами. Нижние разрушаются под тяжестью верхних, подсчитать общее количество невозможно (кладбище называют «новым» – хоронят здесь с 1700 года), доски чернеют, превращаются в труху. Зрелище это не просто жутковатое, но фантасмагорическое. А запаха действительно никакого.

Говорят, дважды случалось, что вновь внесенный покойник, цитируя Достоевского, «провонял». Тогда пещеры закрывали для экскурсантов, а над домовиной, источающей миазмы, совершали повторное отпевание. Этим «естества чин» бывал побежден. Удалять из пещер никого не пришлось. Во всяком случае, так утверждают монахи-экскурсоводы.

Сейчас перед входом на братское кладбище установлена решетка. Несколько лет назад некий паломник (уж точно не турист) спрятался между гробами и провел там десять дней. От голодной смерти его спасли батон хлеба и бутылка минералки, но главное – парень даже не простудился.

И еще касаемо запаха. Минувшим летом мне посчастливилось редактировать книгу о. Тихона (Шевкунова), бывшего печерского послушника, а теперь наместника Сретенского монастыря в Москве «Несвятые святые» и другие рассказы». Там есть забавная история про то, как казначей архимандрит Нафанаил водил по пещерам Бориса Ельцина. Тогдашний президент страны настойчиво интересовался, чем отбивают неприятные последствия разложения человеческих тел. Объяснения: «это чудо Божие», «так уж Господь управил» его не удовлетворяли.

Наконец, остроумный архимандрит, в свою очередь, спросил:

– Борис Николаевич, в вашем окружении есть люди, которые плохо пахнут?

– Разумеется, нет!

– Так неужели вы думаете, что кто-то смеет дурно пахнуть в окружении Царя Небесного?

С момента того диалога прошло 16 лет. Борис Ельцин лежит на Новодевичьем, а «вредный отец Нафанаил», живо, ярко, с любовью и юмором обрисованный в книжке, – здесь, в одной из боковых галерей. Склоняюсь, заглядываю в окошко – вот его дубовый гроб. Воздух вокруг абсолютно свеж.

Кто и почему уходит в монастырь в наше время – тайна, которую печорские монахи и послушники ревниво берегут от посторонних. Спрашиваешь:

– Где вы жили до пострига?

– В Москве.

– А кем были?

– Никем.

Братия Псково-Печерской обители насчитывает около 80 душ – это немного. Меньше, чем требуется для хозяйственных нужд. Так ведь и действующих мужских монастырей в современной России четыреста. Выбор велик.

Утро начинается в шесть – братским молебном. Следом литургия. Закончилась служба, позавтракал – отправляйся на послушания. Их много, и они очень разные. За вековыми монастырскими стенами глянцевито зеленеет капуста, а есть еще картофельные поля, свекольные, делянка пшеницы. Коровник, птичник, конюшня, столярная и слесарная мастерские, кузница, просфорня. Кто-то архивы в библиотеке разбирает – монастырь ведет обширную издательскую деятельность. Правда, в данный момент средства на нее иссякли, и это крайне прискорбно – еще не все проповеди отца Иоанна Крестьянкина увидели свет.

Одни монахи иконы пишут, другие с детьми занимаются. Занятия проходят не только в воскресной школе, но и в печорском интернате. Педагоги интерната на монахов буквально молятся: дети здесь трудные, в основном социальные сироты. Отцов, как правило, не знают, пьяниц матерей мучительно стесняются и защищают яростно. У маленького человека сердце ободрано в кровь. Простой учитель или воспитатель умирить его не может. Уже несколько лет функцию умирения принимают на себя священники. Я видела, как радостно бросаются навстречу дети: «Батюшка, здравствуйте! Благословите!» Слова «отец» и «батюшка» притягательны для сирот еще в самом простом, земном смысле. Тем паче, что педагогов-мужчин здесь практически нет.

Час дня – в монастыре обед, мероприятие обязательное для посещения. Дальше – продолжение послушаний, в шесть – вечерняя служба, после нее ужин. Кто совершенствуется в аскезе, не ужинает.

Кстати, трудится в обители и наемная рабсила. Но тут не все выходит благолепно. На Святой горке мне показывают неохватный дуб – ровесник монастыря. Несколько лет назад он уронил огромную ветку на работягу – матерщинника. Тот что-то делал на кровле, помогая себе при этом крепкими русскими словами, а на увещания соратников только отмахивался. Потом слез с крыши, отошел под дерево – полюбоваться плодами рук своих, и тут рухнувший тяжеленный сук переломил ему позвоночник в двух местах.

А вы думали – шутки? Это в Русской зарубежной церкви возможен священник – сама такого на Лазурном берегу видела – веселый, разведенный, шампанское постом дует. А у нас все строго. Слишком строго, если по гуманистическим меркам судить.

Несчастный пролетарий передвигается теперь в инвалидном кресле. И больше не сквернословит, ни-ни.

…Девять часов вечера. Купола потускнели, но небо еще светло, и его торопливо крестят страдающие бессонницей птахи. Перед братским корпусом пасторальная тишина, только из распахнутого окна доносится хриплый кашель. Монастырь расположен в низине между холмами, здесь у многих проблемы с легкими и бронхами. Впрочем, бывают обители и более суровые по климатическим условиям. Кое-где продолжительность жизни монаха меньше средней по стране и едва переваливает за 50 лет (а монахи, прошу помнить, от излишеств нехороших застрахованы и в группы риска не входят). Печоры в этом смысле довольно благополучны – спасибо лекарям и регулярным отпускам. Монастырь не тюрьма. Недугуешь – поезжай в ту же Ялту, погрейся.

«Как вы узнаете новости? – спрашиваю у одного из насельников. – Монахи ведь телевизор не смотрят?» «Нет, конечно. Но есть мобильные телефоны, у некоторых в кельях ноутбуки. Тут другое интересно: бывает, по целому месяцу некогда в интернет зайти, новости посмотреть, а зашел – ничего не изменилось. Нашли Каддафи, не нашли Каддафи, то ставка рефинансирования упала, то поднялась. Все одно и то же…»

Между прочим, о кельях. Ничего романтического а-ля пушкинский «Борис Годунов» в них нет. Просто комнаты, которые выходят дверями в общий коридор, зачастую напоенный ароматами кухни. У насельников со стажем – отдельные, для молодых – на несколько коек. Кто студентом прозябал в общежитии, все это знает.

«Ссоритесь, дуетесь друг на друга иногда?» – продолжаю пытать. «Не должны. Но мы ведь живые, а чем святее место, тем больше враг лютует. Это очень трудно – полюбить другого больше, чем себя. Знаете, почему Советский Союз развалился? Потому что никто не хотел думать о других, все начали себя любить».

Поворот вроде бы внезапный, но я в который раз замечаю, что церковные люди относятся к советской эпохе неоднозначно. Не однозначно плохо. Наверное, потому что твердая вера, а тем более – решение уйти в монастырь во времена брутальные сталинские, туповатые хрущевские, расслабленные брежневские имели иную цену, нежели сегодня. Православный человеческий материал был меньше количеством, зато выше качеством.

«Все, что происходит, надо воспринимать как Божие» – всплывают в памяти слова отца Филарета.

А вот правила, вынесенные лично мною из посещения Псково-Печерского монастыря:

Не будь ханжой – это смехотворно выглядит даже у монахов.

Всякой пищи, в том числе духовной, следует потреблять в меру. Каждому свое, живи и радуйся.

Встречай людей по-человечески, даже если нет времени и желания. Нелюбовь смущает душу сильнее всякого соблазна.

Если попадется тебе в жизни священник, которого захочется называть батюшкой, – цепляйся за него руками и ногами, держи, не отпускай. Тех, кто способен любить другого больше, чем себя, в церкви так же немного, как и среди нас, простых смертных.

Печорам хватает сентябрьского солнышка, чтобы впасть в дрему. Хотя солнце, конечно, ни при чем. Легко вообразить, какое сонное царство устанавливается здесь под глухой дождичек или тишайший северный снегопад.

Кто трудоустроен на сильно сократившемся с советских времен керамическом производстве – считай, повезло. Видимо, в силу безработицы на улицах Печор много молодых людей, тетешкающих младенцев. Двадцатилетние парни за неимением автомобилей водят детские коляски, за отсутствием других дел сполна наслаждаются радостями отцовства. Тоже по-своему неплохо.

На что семьи живут? Летом – огород и обслуживание туристских потребностей (в основном извоз). Осенью – грибы и клюква. Всем этим, свеженьким, только что из леса, в изобилии торгуют по псковским дорогам. Плюс яблоки. Их в текущем году девать некуда, осыпаются и гниют в траве, однако ведерко «полосатки» килограмма на 3–4 обойдется проезжающему в 140 рублей. Аборигенов можно понять: оптовики скупают у них урожай по рупь восемьдесят за кило. А мы просто компенсируем чужую бессовестность.

Переместившись из Печор в Пушкинские горы, я опять начну интересоваться ресурсами выживания и ничего нового не услышу: извоз, клюква, пасека. К возвращению на первобытно-натуральные рельсы народ относится со спокойным фатализмом. На Псковщине, если мыслить исторически, отродясь хорошо не жили.

– Зимой чем занимаетесь? – спрашиваю жителя Пушгор, чтобы закруглить годичный цикл.

– Кабанов бьем, лосей, зайцев. Да у телевизора валяемся.

Может, я сочла бы охотничьи рассказы «гоном», если бы до того, в Печорах, мне не перечисляли слово в слово: лоси, косули, зайцы, белки. Последних активно истребляет и черный монастырский кот Борман. Во многих домах покупного мяса вообще не водится – исключительно дичь, добытая главой семейства.

Чем Россия хороша? Если власть тебя забудет – природа поможет.

«У лося мясо сухое, волокнистое – только на котлеты. Медведь – наоборот, жирноват, опять-таки на любителя. Вот кабан – это да, там слой мяса, слой жирка чередуются…» Кто вам в Москве такую классификацию предоставит? А в Псковской области – едва ли не всякий мужик, у которого глаза не помутились от пьянства и руки не дрожат.

Алкашей, лирически бредущих парочками, в Печорах не больше, чем в любом другом провинциальном городе. Зато здесь много каких-то странных людей. Не пьяных – странных. «Ну, вы же знаете, – разъясняет один из монахов, – к намоленным местам всегда такие стягиваются. А у нас отец Адриан отчитки проводил, чин изгнания бесов, сюда одержимых со всей страны свозили. Многие и остались поближе к монастырю – боятся уезжать».

Отцу Адриану (Кирсанову) скоро 90 лет. Под дверями его кельи – через одну от отца Иоанна – всегда очередь из нескольких просителей, ждущих приема. На отчитках у него начинали выть и кататься по полу даже члены официальных делегаций, заглянувшие в храм с экскурсией. Существуют свидетельства об излечении офицера КГБ и партийной дамы-функционерки.

Сегодня отчитки в Псково-Печерской обители не проводятся – нет священников с подобным духовным дарованием.

Что для одних – чудо, для других – досадное неудобство. Город Печоры значительно моложе монастыря и возникновением своим обязан именно ему, однако многие данный центр духовности недолюбливают. Прежде всего за беспокойство, причиняемое странными людьми.

Вразумления в обители искали высшие лица Государства российского. Иоанн Грозный, правда, сгоряча отсек голову преподобному игумену Корнилию, однако немедля раскаялся, лично отнес обезглавленное тело к Успенскому храму и пытался загладить вину щедрыми подношениями. Один колокол на звоннице – его. Другой, самый большой, четырехтонный – дар Петра I. Кроме того, Петр велел насыпать холм, а на холме поставить беседку – так, чтобы она оказалась выше стен, формально за пределами монастыря, и император мог бы в ней курить, не погрешая против правил.

В Печорах Александр I испрашивал у иеросхимонаха Лазаря формулу праведной власти и услышал в ответ: «Жизнь царя должна служить примером для подданных». В 1903 году сюда приезжал последний русский самодержец Николай II. На вышеупомянутом зеленом диванчике в келье отца Иоанна сидел Владимир Путин – и получил от старца на память Феодоровскую икону Божией матери.

Все это так, однако из коренных обитателей Печор многие не бывали в монастыре ни разу. Впрочем, как рассказывает Георгий Василевич, часть населения Пушкиногорья тоже ухитряется за всю жизнь не заглянуть в Михайловское. Хотя для района заповедник – «градообразующее предприятие», здесь работают и – главное – получают зарплату двадцать процентов жителей.

Каждое лето в заповедник, продолжает Василевич, подтягивается до тысячи доброхотов. В основном это подростковые отряды. География: Мурманск, Пермь, Подмосковье, Ивано-Франковск… Живут на поляне в палатках, помогают по мере сил. Местные, пушкиногорские дети в ряды доброхотов не рвутся. Бывает, парень уходит в армию, ничего толком про родные края не зная. А там попадется командир пообразованнее: «Ты правда рядом с Михайловским вырос? Расскажи!» Возвращаются, говорит Василевич, растерянные и первым делом наверстывают упущенное.

А нам-то кажется, будто, кроме дедовщины, в нашей армии ничего нет.

В Печорах даже диспетчер таксопарка не в состоянии ответить, сколько километров от их города до Пушкинских гор. Хотя область одна, и места прославленные, и расстояние по прямой – всего 170 верст. Люди не ездят. Не видят смысла тратить последние деньги.

Ошалевший на радостях водитель берет курс от Псково-Печерского монастыря к Святогорскому, от одного Успенского собора к другому – тому, где похоронен Пушкин. Мелькают по сторонам облупленные фасады городских домишек, серые латаные крыши – деревенских… Грустно, уныло. Тут бы вспомнить из анекдота: «Это твоя родина, сынок», если бы Родиной не именовалась деревня на реке Великой в трех километрах от Пскова. Туда я не заезжала, врать не буду.

Что чаще всего повторяется вдоль дорог Псковской области? Обелиски с долгим печальным поминальником. Война искалечила эти места надолго, если не навсегда. Для Печор военное прошлое – вопрос неловкий. Многие обвиняли тогдашнее духовенство в сотрудничестве с оккупантами. Затем обвинения сняли, но осадок все-таки остался. О трудной доле священников Псковской православной миссии – см. фильм Владимира Хотиненко «Поп».

А в Михайловском все было «банально», как везде: Успенский собор немцы подрывали дважды, могилу Пушкина заминировали, исторические аллеи – тоже. Немало саперов погибло, очищая заповедную землю. Выйдешь дождливым утречком по грибы (их здесь – как в киносказках Александра Роу, берешь только элиту – белые, подберезовики, подосиновики), так вот, бредешь по мягкому мшистому подлеску, а впереди – воронка. В груди холодеет, не до грибов.

Пушкинский заповедник выделяется на фоне Псковской области, как боровик среди сыроежек. И дело не в том лишь, что Господь Бог не создавал пейзажа прекраснее, чем в Михайловском. Здесь даже березы желтеют по-особому – будто кто-то прицельно капнул охрой на зеленые пряди. Сороть и Маленец (речка и озеро, если кто не знает) поблескивают в закатном свете недвижимо, как льдом подернутые. Тишина вокруг такая – собачий лай слышен из деревни за несколько километров. Воздух – хоть ножом его кромсай и ешь. Ни единого раздражителя – только последние осенние комары демонстрируют острое нежелание отправляться спать голодными.

Возле домика Пушкина вышел навстречу охранник, оценил блаженную физиономию: «Ну, правильно, не все же в суете убиваться. Надо себе роздых дать». Вот из кого неплохой батюшка мог бы получиться.

В Михайловском сразу пропадает ощущение провинциальности – в убогом понимании этого слова. Когда не бюджеты урезаны, а души человеческие. Знаете, как выглядит весьма приличная (по расценкам) гостиница в Печорах? Сиденье, пардон, отдельно от унитаза, бра почему-то в ногах кровати, розетки вываливаются из стен, обои в кровавых брызгах отсылают к старым, дофумитоксным временам.

Проблема не в том, что в провинциальных русских гостиницах нет вай-фая. Проблема – в отсутствии вкуса, стыда за дурно выполненную работу и любви к своему.

Зато такая любовь есть у Георгия Василевича. Белорус по национальности, сам из числа бывших доброхотов, он не приходится Пушкину ни праправнуком, ни внучатым племянником, но уже 18-й год трясется здесь над каждой былинкой, словно она ему родная. В итоге Михайловское сегодня – место абсолютно эксклюзивное по красоте, чистоте и благородству. Гуляешь здесь – значит, ты вип. Випее не бывает.

Конечно, в Пушкиногорье нет безупречных образцов для подражания. Грешный Александр Сергеевич ратовал не за пущую длину женских юбок, а, напротив, за полное упразднение оных, и весьма в этом преуспел. Однако любой, кто бросает взгляд с Михайловского холма – в первый, десятый, сотый раз – может только молитвенно выдохнуть «ах!». Все, что кроме «ах», будет лишним. Потому что следующие слова – очень часто: «Хочу здесь жить!» А окрестности здесь не резиновые.

Несколько дней в пушкинском заповеднике наводят на очень простые мысли:

Не торопись судить: если человек или место тебе не нравятся, возможно, ты просто к ним не готов.

Служить Богу в миру не легче, чем в монастыре, в монастыре – не проще, чем в миру. Служить вообще трудно.

Чувствуешь в себе достаточный духовный опыт – поезжай в Псково-Печерскую обитель, Оптину пустынь, Дивеево… Не уверен – тогда сначала в Михайловское, Константиново, Вёшки… Главное, надо любить все это, как любят только своё – преданно и нерасторжимо. Аминь.

17.05.2007

САРАТОВ – город холмистый, ветреный и по совокупности двух: этих причин крайне пыльный. С точки зрения погулять и на свежем воздухе побеседовать приемлема только набережная. Правда, ни одной скамейки, а то, что вчера было фонарем, хрустит под ногами мелкой стеклянной крошкой, зато вид на Волгу – от берега до берега здесь три километра – как с полотен передвижников.

Мы идем с настоятелем саратовского храма в честь иконы Божией Матери «Утоли моя печали» игуменом Нектарием (Морозовым). Впереди компания подростков: задираются, флиртуют, друг друга подкалывают, всё – исключительно матом. Увидели моего собеседника – смолкли. Застеснялись. Я шучу: «Так основы православной культуры прямо на улице можно преподавать…»

ОПК – это очень странный предмет. По большому счету его не существует. Тем не менее вся страна спорит о нем не первый год до яростной хрипоты. Краткого участия в этой дискуссии мне хватило, чтобы понять: мы обсуждаем то, о чем понятия не имеем. Понятие «мы» включает журналистов в первую очередь. Захотелось взглянуть, что такое «Основы православной культуры» на практике, и я приехала в Саратов – город в смысле преподавания ОПК не отстающий, но и не передовой. Обычный город.

Обычному провинциальному городу – заурядный набор проблем. Вечерами гулять по набережной без эскорта строго не рекомендуется. Кладбищенский священник сетует: «Чаще приходится молодых отпевать, чем старых». Бабушка в парикмахерской жалуется: «Темнеет уже, домой на окраину добираться страшно. У нас в последнее время на пожилых стали нападать. Одного такого поймали, по телевизору показывают, а он и говорит: с молодых что возьмешь – они все до копейки прогуливают, а бабки и деды – экономные… И ведь не просто грабят – убивают. Недавно старушку зарезали, у нее в сумочке всего десятка-то и была…» Ни молодым дороги, ни старикам почета – нормальная российская жизнь.

Предвижу возражения. Возмущение предвижу: зачем кошмарить?! Не все старушки порезаны, не все даже подростки матерятся. Вон – идут люди на работу, детей прогуливают, а по раздолбанной мостовой осторожно катятся вполне приличные иномарки. Да, все это правда. Я ведь говорю – город как город.

У «Основ православной культуры» в Саратове тоже участь обыкновенная. Региональное Министерство образования предмет этот не поощряет и не запрещает. В отличие от считанных областей – Курской, Белгородской, Кемеровской, от Краснодарского края, где ОПК являются обязательным факультативом, под них выделены часы и бюджет, здесь каждая школа сама решает, какой факультатив ей нужен. И деньги для оплаты педагогов тоже изыскивает сама.

ОПК – предмет светский. Последний, кто хотел бы по этому поводу спорить, – священники. Из тех, с кем я беседовала, всякий готов на Библии присягнуть и даже побожиться (что вообще-то нехорошо): церковь предлагает только совместную с гороно экспертную оценку. Потому что гороно без церкви вряд ли сможет определить, действительно ли в данной школе православная культура преподается или безграмотная подделка, а то и сектантская какая-нибудь идеология.

Сколько школ в Саратовской области преподают ОПК, никто точно не скажет. Статистика самая расплывчатая. Есть педагоги, которые читают этот курс по собственной инициативе – втайне от директора, под видом других факультативных занятий. На «Истории культуры», например. Раньше читали вместо ОЗОЖ, но в 2006-м стараниями местной епархии, повлиявшей на власть, курс «валеологии» (науки о здоровье) из областной школьной программы был исключен. Сарказм по поводу «саратовского мракобесия» до сих пор сочится из Рунета.

Про факультатив «Основы здорового образа жизни» священники рассказывали мне наперебой. Особого доверия эта горячность не вызвала. Ну понятно: церковное ханжество… Я взяла методички по ОЗОЖу в гостиничный номер. Изучила их непредвзято и сосредоточенно. И – поменяла точку зрения. Не знаю, сторонник ли вы свободного «японского» воспитания или приверженец порки по субботам, но вне зависимости от убеждений – просто ознакомьтесь с цитатами.

Раздел «Варианты ситуационных задач к теме «Аборт». «Женщине 34 года. В семье двое детей, младшему 1,5 года. Муж – инженер, работает на заводе, последнюю зарплату получил 4 месяца назад. Беременность 24 недели, наступила в момент кормления грудью и поэтому не была замечена сразу. Женщина здорова, внутриутробное развитие плода без патологий. Проконсультируйте по вопросу о возможном прерывании беременности».

Как, по-вашему, решается такая задачка? Может, 34 разделить на 1,5, вычесть 4, умножить на 24? Что за постановка вопроса: «проконсультируйте»? На основании чего – личного опыта, духовной зрелости, глубоких медицинских познаний? Как один ребенок, пусть даже созревающий не по дням, а по часам, может посоветовать взрослой женщине вычесть из жизни другого ребенка? И, видимо, неудачника мужа заодно…

Правда, на тему «Аборт» в программе отведен один только час. Занятие предложено завершить демонстрацией фильма под названием «От этого можно свихнуться». Свихнуться можно и без фильма, от педустановок типа: «необходимо заинтересовать учащихся историческими сведениями и обычаями народов по отношению к мужским половым органам». Сам орган представлен на схеме – в рабочем состоянии, очень достоверно и с такими даже подробностями, о существовании которых я, к стыду своему, раньше не знала… Кроме того, в средних классах предусмотрено знакомство с «Камасутрой» и «Веткой персика» – древнеиндийскими (между прочим, религиозными) трактатами, а для закрепления полученных знаний «надо провести игру-продажу всех видов контрацептивов».

Методичка к программе «Основы здоровой семьи». Раздел «Сказки новой России». Сказка про колобка-2007. Уже третью неделю исполняется мною на бис – исключительно во взрослых компаниях.

Автор: Жили-были дед да баба. Испекла бабка Колобок. А он убежал.

Катится, катится Колобок, а тут на пути его Хламидиоз. Хламидиоз: Ух, милашка, я тебя заражу.

Колобок: Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел. И тебя не боюсь. Автор: Достал Колобок презерватив и надел. Катится дальше, а навстречу ему СПИД.

СПИД: Ну, держись, Колобок, конец тебе пришел.

Колобок: Да не боюсь я тебя, СПИДушка.

Автор: И снова надел Колобок презерватив, проверив сначала срок годности. Покатился Колобок дальше и запел свою новую песенку: «Если хочешь быть здоров и прожить сто лет, надевай презерватив и не будет бед!»…

01.03.2009

У ПРАВОСЛАВНЫХ россиян начинается Великий пост. Каждый год растет число людей, впервые пробующих подвергнуть себя этому испытанию тела и духа. Испытанию нелегкому, даже странному в светском обществе, где само слово «пост» давно уже означает интернет-послание, а глагол «запостить» привычнее, чем «поститься».

Я обратилась со своей растерянностью к священнослужителю из Саратова игумену Нектарию. Что во время Великого поста важнее меню? Насколько все-таки принципиальна гастрономическая составляющая? Наш собеседник постарался разрешить основные, наиболее распространенные вопросы неофитов.

19.04.2013

ЖЕНЩИНА и Церковь. Точнее – современная женщина и Церковь. Тема острая, непростая, для священников, прямо скажем, неловкая, для самих женщин – болезненная. В минувшую среду во всех православных храмах состоялось чтение великого покаянного канона Андрея Критского – Мариино стояние. А в воскресенье будет отмечаться память преподобной Марии Египетской, великой раскаявшейся грешницы.

Я набралась смелости и решила поговорить о плоти и духе, любви и греховности, о страстях, романах, разводах и целомудрии с ректором Российского православного университета, наместником Высоко-Петровского ставропигиального мужского монастыря игуменом Петром (ЕРЕМЕЕВЫМ).

17.08.2012

17 АВГУСТА, как ожидается, будет объявлен приговор участницам группы Pussy Riot. На момент подписания номера мы могли лишь строить догадки, какой вердикт вынесут в Хамовническом суде Москвы. Есть все резоны думать, что оправдательным он не окажется. А детали не имеют значения.

Реальный срок или условный – принципиальна сама безусловность наказания. Прецедент создан. Очереди из желающих плясать и орать перед алтарями явно не наблюдается. Даже за большие деньги – вряд ли. Страх тюрьмы – плохая замена страху Божию, но надо же с чего-то начинать.

Процесс доведен до логического финала – несмотря на чудовищное, непристойное давление изнутри и извне. Восторжествовал не закон. (Как может уголовный кодекс торжествовать? Он просто соблюдается.) Восторжествовало то, что выше закона, – справедливость. Публицист Максим Соколов полагает, что лучше было бы дать хулиганкам по 15 суток, закрыв глаза на место действия, затем поточнее прописать статью в УК и уж в следующий раз… Можно подумать, что в следующий раз гадкий, гнусный, свинский скандал не разгорелся бы. Словно бучу на полземли подняли из-за буквы процесса. Нет – исключительно из-за духа.

Случившееся 21 февраля в Храме Христа Спасителя нельзя было стерпеть. Невозможно. Немыслимо. Выше сил человеческих – отпускать за такое с миром, слегка пожурив. В данном случае повторение не может быть родственником учения – ни близким, ни дальним. Раз и навсегда – чтобы не возникло никаких попыток повторить. Чтобы знали: вот до сих пор – валяй, беснуйся, а это – святое, и упаси тебя Бог сюда сунуться, даже думать не смей.

Под святым подразумевается не только православие. Храм Христа Спасителя, как все знают, но редко кто вспоминает, строился «в сохранение вечной памяти того беспримерного усердия, верности и любви к Вере и Отечеству, какими в сии трудные времена превознес себя народ российский, и в ознаменование благодарности Нашей к Промыслу Божию, спасшему Россию от грозившей ей гибели».

«Сии трудные времена» – 1812-й. Осквернен храм в год двухсотлетия той войны и той победы. Обстоятельство явно из разряда отягчающих.

Кто подобные аргументы не воспринимает, кому кажется, что восстановленный ХХС не имеет отношения к первоначальному, кто вообще не видит разницы между храмом и «Винзаводом», пусть довольствуется чистой физиологией. Известно, что живой организм встречает опасность альтернативной реакцией «бей или беги». Наш общий организм выбрал «бей». Потому что бежать целой стране некуда. Добежали уже – до точки. И пресловутое «уважение Запада» от судьбы «пусек» не зависит. «Пусыси» тут вообще не при делах. Пока мы слушаем в выпусках новостей про чужие медали и марсоходы, никто нас уважать не будет. Судя по наглости прессинга, Россию сегодня держат за нечто среднее между Сирией и Ливией.

Не зря у группы аббревиатура PR – пиара в мутной истории хватило. Правда, в русской раскладке клавиатуры из PR получается ЗК. Наверное, стоило оценить этот предупреждающий знак заранее…

Организаторы PRовокации знали, по какому сценарию будут развиваться события. Надо было сделать вброс – до гениального PRостой, расколоть общество – как арбуз об асфальт, устроить гриппозному больному с температурой 39 и 3 хирургическую операцию и наблюдать, как он загибается. Но больной вроде бы выжил. И не исключено, что впоследствии скажет провокаторам мерси. Их подопечные в масках, сами того не ведая, сорвали маски со многого и многих. Если поначалу кто-то верил в школярскую самодеятельность PR, то письма счастья, полетевшие в Россию со всех концов западного мира, сгубили эту наивность на корню. Про гражданку Чикконе сейчас говорить не будем. При ее гонорарах она тараканом обрядится и толкнет со сцены пылкую речь против инсектицидов. В остальном чувствуются грамотная рука, изобретательная голова, холодное сердце, тугой бумажник и феерически отлаженная система связей. Если PR посадят, мы будем знать, что сковырнута только верхушка айсберга, наказаны исполнители, но не заказчики.

Еще раз: мне лично все равно, отправятся ли «пиарщицы» шить рукавицы для гастарбайтеров или получат условно. Большинству в стране, думаю, тоже. Метрополию мало волнует колониальное будущее трех балаклавоносок. Мы интересуемся, чтобы нам прекратили гадить в лицо. Ладно уж, когда за спиной – привыкли.

До революции 1917 года в России было 55 000 храмов. К 39-му осталась сотня. За веру пострадало около миллиона человек, расстреляны 240 церковных иерархов. Что предпринимал по этому поводу Запад: рассылал гневные воззвания, давал концерты, устраивал акции протеста? Нет. И не потому, что товарищ Сталин не стал бы их слушать. А потому, что такое развитие событий всех устраивало. Кто предан России – про тех молчок. Кто Россию разваливает – из-за таких вечно визг до небес.

С завершением процесса над PR в стране станет меньше кривизны. Наводок, искажений, кликушества («Всех вас пересажают, быдло, если не вступитесь за девочек!»), подлогов (вроде идиотской, сексуально озабоченной речи, которую якобы толкнул со сцены «Ковент-Гарден» Валерий Гергиев), лицемерия и передергиваний. Целые табуны ломанулись указывать Елене Ваенге, как пишется слово «мечеть». Однако никто не посмел обратить внимание Людмилы Улицкой на абсурдность фразы: «Я глубоко уверена, что надо освободить девушек немедленно, отпустить их к детям…»

«Девушка с ребенком» – оксюморон, распространенный в отечественном быту и дневных ток-шоу, но ведь там – «пипл хавает», а здесь мы вроде бы имеем дело с признанным стилистом. В истории человечества существовала одна Девушка с Ребенком – Богородица. Все прочее, извините – женщины. Вроде бы одно слово, а как меняется картина. Женщины орали непристойности в храме. Женщины скакали, задирая ноги в разноцветных лосинах. Согласитесь, ситуация выглядит дурковато. Это мы еще не использовали вполне литературно законное «бабы». Бабы задирали ноги перед алтарем – как говорят, сугубо из политических соображений… Ну, артистки!

Из разоблачений, связанных с PR, едва ли не самое болезненное – письмо деятелей культуры от 27.06. То самое, где отдельно оговаривается, что «девушки не уничтожали и не похищали чужого имущества», а потому их необходимо освободить. Хозяйственные у нас деятели культуры. Прагматичные. Неусыпно пекутся о своем имуществе.

При изучении списка сразу замечаешь, что многие личности легко группируются по ряду признаков и ориентаций – от политической до сексуальной. Есть те, кто начал бузить еще в конце 80-х и до сих пор не может успокоиться. Кто-то вжился в роль всероссийской матери Терезы. Кто-то, словно ласковый теленок, хочет сосать всех финансовых маток – а за PR, как мы поняли, стоят и капиталы, и влияние. Есть в реестре защитников PR люди, безусловно, порядочные, – в том смысле, что поступают они ровно по мерке собственных убеждений, не отвлекаясь на привходящие соблазны. Но много ли там неожиданных имен?

В изначальной сотне удивил Цискаридзе. Прежде казался… тоньше, что ли. В дополнительной – неприятно изумили фамилии трех хороших актеров: Жигалов, Смоляков, Дятлов. «А вот тебе, земляк, это точно не к лицу!» – как говорил герой Сергея Гармаша в фильме «12».

И всё. На двести с хвостиком человек – четыре недоумения. Остальные – само собой разумеющиеся. Многие представлены семьями, творческими, так сказать, династиями: отцы и дети, братья и сестры. Попадаются супруги – зачастую бывшие, но родство душ не ржавеет…

Я не призываю, приобретая билеты в кино, театр, на концерт, толкаясь в книжном магазине или подбирая CD, помнить про список в поддержку PR. Хотя… Но это дело личное. Хочу лишь обратить ваше внимание на то, что двести человек – «мы, нижеподписавшиеся» – не есть наша культура. Они всего только – определенная тусовка.

Пользы от такой культуры не больше, чем от «Кривого зеркала» или Билана. Точнее – гораздо больше вреда, ибо представители списка двухсот работают на мыслящую публику. На тех, у кого, помимо инстинктов, есть вопросы. Письмо с попыткой обелить PR – это ответ. Прямой и недвусмысленный.

Только слепой не видит, что против Церкви сегодня развязана война. Причины ее понятны. Вера – единственное, на чем нынешняя Россия может утвердиться, выбравшись из болота. Только вера способна обратить вспять жуткую криминальную и демографическую статистику, вернуть отчаявшимся – надежду, озверевшим – человеческие лица, народу в целом – ощущение единства. Производные веры – совесть, долг и радость – породят и медали, и марсоходы, и фильмы, которые захочет смотреть страна, и песни, которые будут звучать десятилетиями.

Всякий, кого втягивают в войну против Церкви, должен осознавать, на что идет. Если культура начинает бороться с верой, если ее «деятели» не отличают память, нравственность, национальное достоинство от неприкосновенности собственного шмотья, кому нужна такая культура? Не оставить ли ее в PRоклятом PRошлом? Ведь должны же «сии трудные времена» однажды закончиться.

05.10.2012

БЕСЕДОВАТЬ о Путине – значит, говорить о стране. Решения, которых от него ждут, надежды, на него возлагаемые, бесчисленные проблемы, с которыми в итоге в одну инстанцию – к нему, заслоняют облик конкретного живого человека. И все-таки: кто он? Какой он? Эти вопросы мы задали Никите Михалкову.

Разговор шел в шестом павильоне «Мосфильма» – режиссер снимает здесь «любовные» сцены своей будущей картины «Солнечный удар». В основе сценария – не один лишь рассказ Бунина, но также «Окаянные дни». И фильм обещает быть, скорее, о НЕлюбви. О трагическом разломе Гражданской войны.

07.10.2012

НАМ ОЧЕНЬ хотелось, чтобы к юбилею президента на тему «Владимир Путин и его любовь к животным» высказался некий профессионал – зоолог, натуралист, заслуженный следопыт республики. Но все они заводили банальную шарманку: кто любит животных – тот, значит, хороший человек… А ведь ничего это не значит. Хорошие люди любят зверей – на каждом шагу. Плохие люди любят зверей – случается, и нередко. Когда человек боится животных – не только змей-крокодилов, но даже соседского йоркшира, данный факт можно использовать для составления психологического портрета. А если «каждому здесь кобелю на шею я готов отдать мой лучший галстук», – это всего лишь тоска по другому миру. Свойственная и президентам, и маргиналам. Всем, кто одинок публично или реально одинок. Потому что не одиноких людей на свете нет.

Кто скажет, что Владимиру Путину в его основной деятельности не хватает звериных историй?

На него гавкают из подворотни, шипят из-за угла, каркают ему под руку и гадят на голову. В интернете ржут, при личной встрече блеют, на совещаниях зачастую – ни мычат, ни телятся. Просят надеть на других намордник, а для себя – ослабить поводок. Тут требуется натянуть вожжи, здесь – пришпорить, а там – кого-то захомутать. Впрочем, нет, последнее – это наши женские заботы, мы ими президента не тревожим.

С утра встал: олигархов пора доить, монополистов – стричь, бандитов – резать. Зарвавшемуся чиновнику – «брысь!» и тапком по морде. Приходит на прием зеленое и мокрое и пытается доказать, что на самом деле оно белое и пушистое. За ним в очереди – трутни, озабоченные сокращением поголовья рабочих пчел. Предлагают экстренную антикризисную программу, а именно: увеличить пчелам продолжительность рабочего дня и отодвинуть пенсионный возраст.

Кот требует продолжения масленицы. Бодрый деятель прокукарекал, и хоть не рассветай. В межведомственной комиссии засели Лебедь, Рак и Щука. Где-то новый руководитель отрасли – Мартышка и очки.

Так весь день – словно белка в колесе, а вечером в Большом – попрыгунья Стрекоза, и очень просили быть. Про то, что Слон-живописец третий месяц рвется на прием с пейзажем – точнее, с портретом – лучше не вспоминать.

По выполнению поручений – черепашьи гонки. По уклонению от налогов – тараканьи бега. У руководителей на местах перед приездом начальника – медвежья болезнь. Жизни мышья беготня, что тревожишь ты меня?!

А ведь есть еще простые зайчики в трамвайчике. Они за тебя голосовали, а теперь ждут, надеются…

Неужели не хватает царю зверей? В смысле: царю – зверей неужели не достаточно?

Тут другое. И это можно понять.

Животные не просят грантов, льгот, послаблений, государственных премий, второго шанса. Им ничего не надо. Домашним – ничего, кроме любви, а дикие и от любви шарахаются. Звери застенчивы и непритязательны. Это, господа, вы – звери! А звери – отнюдь не господа.

Человек ревнив. К начальству особенно. Нам кажется, что такого, например, брата меньшего, как Маша Гессен, близко подпускать не следует. Сколько волка ни корми, он известно куда смотрит. И не лучше ли поощрять дружелюбный дух сотрудничества, чем пытаться приручить неприручаемое?..

А звери от ревности не страдают. Белые киты не интригуют против одноименных медведей. Снежный барс понятия не имеет, что Путин помогает еще и амурскому тигру. Он и про себя-то не знает, что – ирбис, и про Путина – что Путин. Стерхи вообще думали, что впереди обычный журавль. Крупноват только.

Для сохранения в себе человеческого надо иногда уходить к зверям. У Владимира Путина «иногда» случается довольно-таки часто. Это не доказывает, что он хороший. Доказывает только, что – человек.

26.04.2013

25 АПРЕЛЯ Владимир Путин без малого пять часов беседовал с народом. Точнее так: народ говорил с Путиным.

Кто до сих пор не верил в гороскопы, должен теперь переменить точку зрения. Наш президент – типичные Весы. Причем аптекарские – так тщательно, до грана, до идеального баланса выверялись порой ответы. Бенефисную роль Путин переуступил вопрошающим. И многие блеснули. Как бойко, умно, ярко и весело заговорил с главой государства наш народ! Весело – по всей вероятности, оттого, что плакать уже надоело. Какие люди есть в стране – залюбуешься: душевные старики, жертвенные родители, героические летчики… Кислее прочих смотрелись деятели культуры. Слава Богу, практически отсутствовал так называемый «креативный класс». Способный накреативить разве что частную тепленькую кафешку – для устойчивого поддержания штанов и комфортабельной борьбы с режимом.

Главным на «Прямой линии» – 2013 оказались не ответы, но вопросы. Думаю, так замышлялось постановщиками действа. Не исключено, была цель показать отдельным высокопоставленным зрителям, чего хотят зрители рядовые, исчисляемые десятками миллионов. А хотят они посадок – причем не огородных. Возвращения смертной казни. Не 37-го года. Скорее – 43-го. Великого перелома в битве за Россию.

90 процентов граждан по-прежнему спрашивают президента, КАК жить. Как оплатить счета за свет и воду, получая девять тысяч рублей в месяц, как вылечить ребенка, если больница – за сто километров от села, как добиться ремонта аварийного дома – чтобы крыша не похоронила семью заживо…

Экономика, экономика, экономика. Коррупция, коррупция, коррупция. Цены. Зарплаты. ЖКХ. Многодетные семьи. Мигранты. Суды. Дороги. Потери от вступления в ВТО. Снова ЖКХ. Оборона. Сколково. Медицина. Пенсии. Перевод стрелок. Допустимые промилле…

Во многих вопросах экономика и коррупция слиплись, словно конфеты в кармане. В отдельных случаях коррупцию заподозрить трудно – действует заурядная упертая глупость. «Проблема не денежная, а управленческая», – так формулирует это Путин. Кот Матроскин изъяснялся проще: «Средства у нас есть, у нас ума не хватает».

Очень трудно, со скрипом, с натугой и без привычки, однако мы все-таки разворачиваемся от КАК жить к ЗАЧЕМ жить. «Прямая линия» это показала. Когда люди поднимались и говорили не только о своем, и студия встречала такие вопросы аплодисментами. Ведь и счета по ЖКХ падают в почтовый ящик не с Луны и не из Америки. Их направляют одни россияне другим. Более того: одни русские люди – другим русским людям. Потому что из нашего понятийного ряда оказалось изъято слово «совесть».

В сущности, что вынужден делать Владимир Путин? В ручном режиме компенсировать последствия чьей-то конкретной бессовестности. Латать дыры, прожженные концентрированным, кислотным цинизмом – вот этого министра, губернатора, мэра, начальника жэка, ректора, директора, врача… Но куда будем лепить заплатки, если основа окончательно расползется?

Конечно, хочется, чтобы линия президента была более прямой. Всем очень надоел овал. Жаль, что он ведется на либеральные страшилки: «тоталитаризм», «сталинские методы». Прискорбно, что не нашлось других, менее обтекаемых слов в адрес Сердюкова и Чубайса. «Милость без правды есть малодушие, а правда без милости есть мучительство, и обе они разрушают царство и всякое общежитие». Федор Карпов, политик и публицист XVI века, ученик Максима Грека…

Можно сказать, что, если народ шагает быстрее власти, это опасная ситуация. Можно и наоборот: гигантская армия зачистит площадку, а Верховный Главнокомандующий въедет на белом коне и скажет вышеупомянутым отдельным личностям: «Не я воевал с вами, но народ, он же вас и прогнал». Оптимистам ближе второй вариант, скептикам – первый.

Что тронуло на протяжении пяти часов? Ласково-любовное почтение Путина к старости. Его неколебимая позиция по единому учебнику истории. Твердый ответ Венедиктову. А еще, обращаясь к гражданам, президент именует себя «Ваш покорный слуга». Под финал «Прямой линии» даже намекнул, что быть нашим слугой для него – счастье. А знаете секрет? Чем прямее линия, тем счастья больше.

13.06.2013

ПЕРЕМЕНЫ в личной жизни лидера отзываются повышенным возбуждением у народа. У любого народа. Это аксиома. Дальнейшее обусловлено особенностями природного и социального темперамента. Скажем, повернутый на эгалите француз амикошонски треплет народного избранника за небритую щечку: «О-ля-ля! Мы с тобой еще хоть куда! Молодец, дуй до горы!»

Протестантская закваска белого американца настоятельно требует, чтобы президент – в том числе темнокожий – благопристойно вальсировал на лужайке с законной супругой. Даже если эта картина до комизма напоминает идиллию на какой-нибудь хлопковой плантации до Гражданской войны 1861-65 годов…

В России все иначе. Мы не галлы, воспринимающие главу государства как партнера по петанку, и не потомки англосаксов, бдящие, нет ли в шкафу у соседа скелетов в запятнанных платьях. Для России исторически нормален взгляд на руководителя снизу вверх. Однако это вовсе не означает, что интимная изнанка руководящего бытия скрыта от нас за железным занавесом. Более того: именно россияне выстраивают со своей властью наиболее романтические, даже эротически окрашенные, отношения.

Готовясь выпустить номер «Культуры», посвященный 400-летию Дома Романовых, я задумалась: отчего в современной России убежденных монархистов – кот наплакал, а вот слушаться мы согласны исключительно царя? В широком смысле этого слова. То есть человека, доказавшего, что он способен сконцентрировать и удержать в своих руках максимум власти. По всем вопросам русские апеллируют только к первому лицу. Крайне редко – ко второму (случается, правда, номер один добровольно объявляет себя номером два). И никогда – к последующим.

Кто, по тем или иным причинам возглавив Россию, царем (вариант – вождем) быть не может или не хочет, предпочитая должность верховного менеджера, тот в России не только не уважаем, гораздо страшнее – глубоко не интересен. Подобных персонажей власть отталкивает и исторгает быстро – как не принявших форму сакрального сосуда. Останется от них плевком в историю пара-тройка анекдотов – не более того…

Итак, царь – да, монархия как система – нет. Почему?

Потому, быть может, что слабый последний император не удержал Российскую империю, как впоследствии слабый генсек-президент успешно развалил советскую, – такое не забывается. А еще: в жизни монарха – как получающего и передающего власть по наследству – слишком значительную роль играет семья.

Русский народ ревнив. Хочется, чтобы царь принадлежал только нам. Этот запрос, по всей видимости, отлично понимал Иосиф Сталин, оставшийся вдовцом с тремя детьми в 52 года и впредь уже не менявший своего семейного статуса. На «вершинах политической власти, овеваемых ледяными ветрами государственных интересов» он точно знал, что не получит как минимум одного упрека – в семейственности. Не говоря о подкаблучничестве, которое среди грехов вышеупомянутого Михаила Горбачева до сих пор поминается отдельным пунктом. Чего мы точно не выносим, – когда жена делает два шага вперед, закрывает венценосного мужа плечиком и начинает вещать. Даже если бы Раиса Максимовна была семи пядей во лбу, патриархальных рудиментов, помноженных на коллективную ревность, это бы не отменило.

Борис Ельцин, поначалу выступавший в хрестоматийном советском жанре «жена – скромная домохозяйка», очень быстро вывел на орбиту семью. Даже так: Семью. А хрен редьки не слаще. Речь не только о вопиющем попрании морали и законности. Есть правило, железно работающее у капризных любовниц и у русского народа: «Если семья тебе дороже – катись в семью!»

Царь может быть разведен или женат, одинок или счастлив взаимным чувством; главное – ни при каких обстоятельствах не показывать, что дом для тебя важнее царства. Хорошо бы ни при каких обстоятельствах и не ощущать ничего подобного. Иначе царство рухнет, ну и дом, само собой, не устоит.

Скажете, дамская точка зрения? А я и спорить не стану. В России, между прочим, 54 процента женского населения. Россия сама – женского рода. И грамматически, и ментально. Смею предположить, именно на этом вызрело послевоенное противостояние Сталина и Жукова. Два мощных мужика не могли поделить страну-женщину. Заметьте – настоящую женщину. А у настоящей женщины на данном конкретном отрезке времени должен быть только один герой…

Полнейшая, кстати, ерунда, будто бы царь есть порождение рабства, а о сильной руке мечтают беспомощные амебы. «Забитость», «покорность» – хватит повторять эти клеветы про русских вообще и женщин в частности. Россия – она как златогривая кобылица из «Конька-горбунка»: «Коль умел ты усидеть, так тебе мной и владеть». Но сначала мы побрыкаемся, полягаемся, покусаемся. Такова традиция. Вызовите на откровенность любую так называемую «сильную» женщину, и она признается, что главная драма ее жизни – невозможность найти мужчину сильнее себя, чтобы взнуздал и окоротил. Или (гораздо реже): что главное счастье ее жизни – в обретении сильного мужика, которому не стыдно подчиняться.

Относительно 46 процентов мужского населения, включая долю процента, встроенную во власть: смешно, конечно, наблюдать на разнообразных совещаниях, как эта самая доля, скорчив умильную мордаху а-ля Попандопуло, твердит про «скрепы» и «национальный духовный код». С другой стороны, если человек не нашарил в кармане собственных слов, пусть заучивает правильные чужие. И опять-таки: кто поручится, что среди чиновников нет чеховских Душечек, искренне проникшихся последними установками?..

Между прочим, жажда любить того, кто возглавляет твою страну, – абсолютно здоровое явление. Не всегда получается – другой вопрос. Так ведь и в женской судьбе разочарования, увы, неминуемы. Зато если герой, кренясь и колеблясь, поочередно чикиляя то на правой, то на левой ноге, все-таки закрепился на пьедестале, – сие великое счастье для женщины. И для страны тоже. В семье ли, на работе или в государстве крайне приятно смотреть на лидера с чистосердечным уважением снизу вверх. А если взгляд будет чуть-чуть влюбленным, кому от этого хуже?

27.02.2014

ПОД ЗАНАВЕС зимы-2014 мир изменился. Я не про Украину – тамошним потрясениям только предстоит выйти на мировой уровень. Что уже стряслось – поддела, дело будет впереди, и думаю (надеюсь), конечный результат неприятно удивит всех, кто эту заваруху затеял.

Мир стал иным после сочинской Олимпиады. Ибо иной 24 февраля проснулась Россия. А то, с какой ноги встает утром Россия, – безусловно, фактор планетарной значимости.

Чем отличается страна, у которой триумфы в прошлом, от страны, пережившей триумф в реальном времени? Легче ответить, чем НЕ отличается. Это две разные страны. Как соотносится поколение, изучавшее победы по учебникам, с поколением, ощутившим себя творцами и соучастниками общей победы? А вы подумайте: все ли фиолетово – жить со свернутой назад шеей либо смотреть в будущее?

Собрано, уложено, приколото зимнее надежное золото. Но России подарили не современные спортобъекты, не грандиозный праздник, не сакральное число медалей. Точнее, не только это. Ей подарили новую Победу. Новый источник сил и вдохновения. Переоценить подобный дар нельзя, отблагодарить за него в полной мере трудно. Так надо хотя бы понимать, кому обязаны. Если у каждой ошибки есть имя, отчество и фамилия, то и всякий успех происходит от конкретных родителей. Пожалуй, самое трогательное в этой истории: главный виновник бытия Олимпиады, ее «отец», поделился с нами тем, к чему сам неровно дышит. Конечно, скользкие площадки и крутые склоны – не единственно возможное поприще для возрождения национального духа. Однако факт остается фактом: президент России любит спорт. Такое ощущение, будто бы он просто по-человечески сказал: «Ребята, посмотрите, это правда здорово. Испытайте – не пожалеете». Можно сопротивляться пафосу – искренность обезоруживает.

Россия вызвала из забытья, из глубин подсознания – на что она способна, когда ощущает себя единой командой. Хоккеисты – особо – напомнили, какие бывают результаты, если команды нет. Спасибо им. Успех ценится еще дороже, если преподнесен на выгодном фоне. Для Олимпиады в целом таким фоном стала Украина. Обезумевшие маргиналы – и ликование нарядных трибун. Черный дым от горящих покрышек – и ослепительные снега. Юля с трясущейся головой на майдане – и гуттаперчевая Юля с серьезной, вдруг повзрослевшей мордочкой в Сочи… Чемпионов – Сотникову, Ана, Шипулина, Малышко, Зубкова, Воеводу… – эффектно оттенили подопечные Билялетдинова. «Пусыси» по-своему правы: людей с остекленевшими глазами стоило бы поучить Родину любить. Даже принудительно.

Поскольку давно известно, что поражение – круглая сирота, а у победы всегда обнаруживается масса кузенов, золовок и внучатых племянников, боюсь, в ближайшие дни начнется состязание «А что ты сделал для Олимпиады?». Боюсь – поскольку предъявить толком нечего. «Где, – спросят, – твои жертвы, возложенные на алтарь великого торжества? Где травмы, потрясения, бессонные ночи?» И чем я отвечу? Ни жертв, ни разрушений. Ну, опубликовала авторскую колонку «Белая зависть». Ну, всколыхнулся-взволновался либеральный наш facebook. Пикейные жилеты – с преобладанием фланелевых душегреек – устроили газете «Культура» уже привычную промоакцию. Жалкие, зимние, чужие, они единогласно осудили текст вообще и каждый абзац в отдельности, но главный вопль: как не стыдно желать Путину счастливого лица в день закрытия?! Учитывая свежий рейтинг доверия к президенту – 67,7 процента, на этот счет явно существуют и другие взгляды, помимо пикейно-местечковых.

Пока патриоты по старинке собачатся с либералами, Олимпиада продемонстрировала чудеса продвинутости. Никого не обидеть – напротив, всех обогреть, приласкать, уважить – и при этом продемонстрировать свою силу. Высший класс. Если владеем такими коммуникативными технологиями, значит, даст Бог, и по Украине следует ждать сюрпризов.

…Был у Николая Васильевича Гоголя близкий друг – Степан Петрович Шевырев. Историк, поэт, переводчик, «реакционный критик». В его почти забытом ныне наследии встречается такой образ: «У Европы было пять дочерей: Италия, Германия, Франция, Англия и Россия. Италия взяла искусство, Германия – науку, Франция – политику в высшем смысле, Англия – торговлю, машины, словом, жизнь практическую. Россия, меньшая дочь, от отца Азиатского, с гибким характером, со свежими силами, соберет воедино дары сестер, усвоит их у себя и усовершенствует. Россия совокупит в сумму все бытие европейского человечества». И еще: «Напишу сказку… Жил-был царь; у него было пять дочерей… Первой дано в приданое искусство, второй – промышленность, третьей – жизнь гражданская, четвертой – наука, пятой – ничего, но дан сундук, в который можно уложить все четыре приданые, и дана мощь перенять их у сестер своих».

По итогам Олимпиады укладистый сундучок России пополнился экзотическими диковинами: скелетон, бобслей, могул. Что попадет в наши закрома (хорошо бы уже навсегда и под крепкий замок), когда развеется дым над Украиной, поживем – увидим. Мосье Фунты, скажу вам по секрету: Путин – это голова.

14.03.2011

В ТОН-СТУДИИ «Мосфильма» снова звучит музыка Артемьева. Автор сюит, симфоний, концертов и двух опер не изменяет кинематографу. А также – давнему другу Никите Михалкову.

Музыку к грядущей «Цитадели» они записывают бок о бок. В качестве наблюдателя присутствует жена Артемьева – Изольда…

15.06.2012

СРЕДИ легендарных отечественных сценаристов Эдуард Володарский сегодня, пожалуй, самый активно работающий. Среди наиболее плодовитых – рекордсмен по легендарности. Володарский – это и киноклассика: «Проверка на дорогах», «Свой среди чужих…», «Мой друг Иван Лапшин», и телехиты последних лет: «Пятый ангел», «Штрафбат», «Вольф Мессинг», «Достоевский».

Без него не обошлись «Мы из будущего», «Обитаемый остров» и киноэпопея «Утомленные солнцем 2». На подходе премьера «Жизни и судьбы», экранизированной Сергеем Урсуляком для телеканала «Россия» по сценарию Володарского. В работе сериал про Василия Сталина, и другой – про Петра Лещенко, и третий – про Гражданскую войну, и четвертый – про каскадеров, и пятый – по роману «Воскресение»…

Мы беседуем в грустно-пустынном ресторане Дома кино. Обветшал Дом, давно в прошлом злачная слава закрытого клуба, где прожигали здоровье и гонорары любимцы советской империи. Кофе плюс сигареты – вот нынешний допинг Эдуарда Володарского, чьи былые загулы – в основном в компании Владимира Высоцкого – тоже стали легендой.

Володарский собственную биографию не лакирует. Как раз за этим столиком, говорит, прижигал сигаретой руку – поспорили с Тарковским, долго ли человек может терпеть такую боль… С «анестезией», разумеется, но все равно чуть сознание не потерял. А Тарковский цедил медленно, с оттяжечкой: раз, два, три… Шрам виден до сих пор.

12.10.2012

ВИДНО, Господь опять заскучал на небесах без лучших – умер в одночасье Эдуард Яковлевич Володарский.

Беда пришла, откуда не ждали. То есть, тревога была, конечно: он дымил, как круглосуточный заводик – то трубкой, то сигариллами, прикуривая одну от другой. Любил душевный разговор под коньячок и кофе. Объемы напитков определялись мерой задушевности, а вовсе не беспокойством о собственном здоровье.

Но главное – Володарский все принимал близко к сердцу. Не берегся, не лицемерил, не спускал информацию по хребту в землю, не поддакивал утомленно – лишь бы отделаться. «Да» у него было «да!», «нет» равнялось «нет!». Подлеца он называл подлецом, а дурака – дураком, невзирая на чины, звания и заслуги перед государством либо, напротив, перед диссидентской тусовкой.

Володарский не знал клановости – просто выбирал себе друзей. С одним из которых – Владимиром Высоцким – воссоединился теперь на Ваганьковском кладбище. А также в тех местах, о коих нам пока ничего не известно.

Эдуард Володарский принадлежал к редчайшему ныне типу: он четко делил людей на своих и чужих. Такое мышление свойственно воинам, тем, кто вечно ощущает себя на передовой. Бойцовские качества Володарского наводили на оппонентов трепет. Своим среди чужих он никогда не был. Чужие не любили Володарского (чтобы не сказать крепче), боялись его и по возможности пакостили.

Из относительно крупного за последнее время вспоминается эпопея с орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени. Указ официально был подписан, день вручения назначен, а потом в интрижной круговерти – как-то замотали. Володарский терпел-терпел и, наконец, в интервью нашей газете громко возмутился. Тут и времена как раз переменились. Нынешним летом Эдуард Яковлевич принял орден из рук Владимира Путина. Награда, как говорится, нашла героя. Разумеется, заслуги Володарского перед Отечеством далеко не четверостепенны, но до иных степеней он просто не дожил.

Он любил это Отечество, как мало кто сегодня. Не обижался на страну. Умел окидывать эпохи и режимы стереоскопическим взглядом и не водружать свои персональные проблемы в центр мироздания. Знал, что все течет, все меняется: за фильм, долгие годы пролежавший на полке, однажды могут дать Государственную премию, а орден, крепко зажатый в чьей-то ладошке, тебе протянет другая рука.

«Меня недооценили, значит, все вокруг – дерьмо!» – по такому принципу Володарский отродясь не жил и очень не любил всех, по нему живущих. Он объездил страну вдоль и поперек, знал лучших ее мужиков – дальнобойщиков, геологов, буровиков, строителей – и ни за что бы не предал их, отзываясь о России с гнилым интеллигентским сарказмом.

Так получается, что, вспоминая Эдуарда Володарского, злоупотребляешь максимами: всегда, никогда, ни за что… Он и был по жизни максималистом. Хотя собственная судьба складывалась из обстоятельств разнородных и неформатных.

По матери – русский, по отцу, погибшему на фронте, – еврей, половина на половину, Володарский взял лучшие качества у обеих наций, счастливо отвергнув характерные недостатки. Не бывал хитрым, мелочным, низменным. «Почему ты так уверена? – могут спросить. – Ты же знала его всего несколько лет». А мне хватило. Уверена. Не зря говорят: смолоду – прореха, в старости – дыра. У Володарского дыр не было. Он был цельный. Цельнолитой. Значит, и о прорехах молодости говорить не приходится.

Лихие жизненные университеты (не обошлось даже без отсидки за «подлом» магазина) при личной встрече с Володарским казались неудачной выдумкой. Не бывал он грубым, нахрапистым, жестоким. Стертый в памяти вчерашний день и куча невыполненных обязательств – тоже не про него. До смешного волновался – как бы не опоздать на встречу, не забыть обещанный сценарий, диск, не подвести, не обеспокоить… Потрясающим образом сочетал в себе отличного русского мужика – прямого, смелого, честного, и – до последних дней – хорошего еврейского мальчика – книжного, горячего, застенчивого…

Два народа могут гордиться Эдуардом Володарским. Эх, были бы все такими – и русские, и евреи.

…Боже мой, Володарский умер… Сколько всего унесено одним махом… Хриплый ласковый голос в телефонной трубке. Истории, которые можно было слушать часами. Эдуард (в шестилетнем возрасте крещеный Федором) явился на свет прирожденным рассказчиком и удачно приспособил дар к делу. Когда он говорил, слушатели теряли ощущение времени и пространства: зримо вставали перед тобой иные миры и люди. Если порой этот Кот Баюн ради сюжетного кольца соединял линии, в жизни трудно соединимые, – то было право таланта.

Умер один человек, а для исчисления потерь не хватает пальцев. Стоишь в отчаянии, будто перед дымящейся воронкой. Вот уже несколько дней думаю: как надо прожить, чтобы оставить после себя такую пустоту, чтобы так вопиюще зияло – не затянуть, не заговорить, не перепрыгнуть…

Ушел, безусловно, лучший отечественный сценарист. Кстати, «Жизнь и судьба» – отнюдь не последняя его работа, снимается «Сын вождя», на Первом по непонятным причинам завис давно готовый, изумительно сделанный фильм «У каждого своя война» – вариации на тему шпаны замоскворецкой. Что помешало выпустить его на экран? Впрочем, проехали. Многие уже посмотрели «Свою войну» в интернете.

Впереди Чапаев и Петр Лещенко глазами Володарского. И сериал про каскадеров, и новая экранизация романа «Воскресение»… Володарский был по-шахтерски работоспособен и сказочно плодовит. При этом никогда не терял чувства реальности. Знал цену тому, над чем трудился. Уж он-то никогда бы не назвал Гроссмана вторым Львом Толстым: у Володарского были проблемы с сердцем, но не с головой.

Мы лишились журналистской палочки-выручалочки: Эдуарда Яковлевича можно было расспросить о ком угодно. Ко всему он прикасался, всех знал, многих – лично. От Вольфа Мессинга до Зои Федоровой, от Буденного до Тарковского. И опять – любимый «Володька», то бишь Высоцкий, и многодневные загулы в Доме кино, где сорокалетний Володарский порой даже ночевать оставался в подсобке при ресторане…

Все мы, кому повезло дружить с Эдуардом Володарским, потеряли единомышленника. Свои понимают, о чем я. Рука об руку с ним можно было идти на любые дискуссии и ток-шоу. А туда, по нынешним временам, как в разведку, – только с самыми верными.

Верный. Скромный. Целомудренно-заботливый. Добрый. Щедрый. До оторопи щедрый.

Несколько месяцев назад Володарский подсобрал гонорары – купил домик в Черногории. Еще не все документы были оформлены, а он звонил друзьям: «Берите ключи, поезжайте, когда захотите». Все знали, что новоявленный домовладелец не шутит.

Вот так же было вскоре после нашего знакомства. Звонок:

– Вы будете завтра в «Октябре» на премьере? Значит, увидимся. Я вам подарок приготовил…

Эту фразу, как я потом поняла, от Володарского слышали часто. Иногда он заимствовал словечко из мовы: «подарунок». Чтобы перевести все в шутку, снять пафос и уклониться от благодарностей.

«Подарок – так подарок, – подумала я тогда. – Наверное, книгу новую выпустил». И тут же о разговоре забыла.

…Следующим вечером в безнадежной толчее киноцентра «Октябрь» нас чудом вынесло друг на друга. Володарский полез за пазуху и вынул оттуда пригоршню золота.

– Что это?!

– Иерусалимский крест. Освященный на Гробе Господнем. Возьмите.

– Ни в коем случае!

– Не отказывайтесь. Я давно думал, кому его подарить. Решил – вам…

Володарский любил золото. Тяжелые цепи, массивные перстни – все это ему, вечному пижону в кожаных куртках и светлых брюках, очень шло. Форма вторила содержанию. Золото тянулось к золоту. Дорогой был человек. Высшей пробы.

…Вокруг шумела премьерная толпа. Мы почти кричали, вплотную не разбирая слов:

– Не могу, Эдуард Яковлевич! Неудобно!

– Возьмите, прошу! Он счастливый! Удачу вам принесет!

Потом при встречах – слава Богу, не редких – проверял:

– Крест-то мой носишь? Носи, носи. На удачу.

Кажется, это был единственный повод, по которому Володарский переходил на «ты». Не умел тыкать – даже младшим. Таким родился.

…Он принес мне удачу, Эдуард Яковлевич, – подаренный Вами крест. Он всегда со мной. И Вы тоже.

У каждого свой Володарский. Мне хотелось рассказать про моего.

16.12.2008

19 ДЕКАБРЯ отмечает юбилей Галина Борисовна Волчек – женское лицо русского театра, едва ли не самое прекрасное его лицо. Тонкая, искренняя, душевная Волчек всей своей жизнью доказывает: матриархат в театральном деле возможен и плодотворен. Сегодня «ГБ» (так любовно называет ее труппа) нет в России.

Она предусмотрительно скрылась от гостей и поздравлений, успев, однако же, перед отъездом встретиться с заместителем главного редактора «Известий».

01.10. 2010

ИНОГДА чудится, что у Джигарханяна, как у нежно любимых им кошек, девять жизней. Сначала молодой красавец, сказавший стране с легким акцентом: «Здравствуй, это я!» Потом многостаночник экрана («Гораздо меньше на земле армян…») и кумир театральной Москвы. Бывало, толпа поклонников несла его на руках от служебного подъезда «Маяковки» к дому в Староконюшенном. Наконец, худрук собственного маленького театра, внезапно порвавший с именитыми труппами…

Вот Джигарханян – плейбой. Что греха таить, о подвигах Армена Борисовича на любовном фронте ходят легенды. Говорят, романтическая история присутствует в его жизни и сегодня, но сам он на эту тему не распространяется… Еще – Джигарханян, в 1987 году трагически потерявший 23-летнюю дочь Лену. Ни детей, ни внуков. Обожаемый сиамский кот Фил умер два года назад… Есть Джигарханян последних лет, который по нескольку месяцев в году проводит в Далласе, штат Техас. Есть и всегда будет Джигарханян – национальный герой Армении. Свидетельствую: по улицам Еревана его можно водить только под паранджой… Неумолимые законы природы предъявили нам нового Джигарханяна – борца с тяжелыми недугами… Итого – восемь. Девятая жизнь у него еще впереди. Какой она будет, пыталась выяснить Елена Ямпольская.

21.06.2007

НА ПРОХОДНОЙ Театра Наций представляюсь бабушке-вахтерше: «Я из «Известий», у меня назначено интервью с Женей». «С какой Женей?» – недоуменный взгляд из-под очков. «С каким. С Мироновым». – «Ах, с Евгением Витальевичем! Секунду, я позвоню секретарю».

Подобный эффект описывал еще Булат Окуджава: «Города моей страны все в леса одеты, звук пилы и топора трудно заглушить. Может, это для друзей строят кабинеты? Вот настроят – и тогда станет легче жить»… У 40-летнего Евгения Миронова действительно появился первый служебный кабинет, однако солидности новоявленному худруку – тоненькому, скромному, в драных джинсах – он не добавил. Что Миронов давно уже настоящий мэтр, понимаешь по взглядам молодых российских актеров и режиссеров, съехавшихся на днях в Москву за грантами. «Акция по поддержке театральных инициатив» проводится уже в пятый раз, и у истоков ее стоял именно Миронов – как член президентского Совета по культуре.

Итак, под занавес сезона крупный деятель отечественной культуры, лауреат всего на свете, руководитель Театра Наций и собственной продюсерской компании Евгений Витальевич Миронов ответил на вопросы обозревателя «Известий» Елены Ямпольской.

28.03.2011

КУЛЬТУРОЙ должны руководить люди, которые понимают, что в руках у них – не просто набор фильмов, спектаклей, концертов и книг, а собрание смыслов. «Смысл» – любимое слово Сергея Шумакова. Быть может, поэтому почти полтора года назад он стал гендиректором телеканала «Культура».

С человеком, носившим звание культуртрегера еще во времена работы на ОРТ, продюсером фильмов и сериалов «Остров», «Идиот», «В круге первом», «Ликвидация» (впереди – восьмисерийный «Достоевский» и «Шпионский роман» по Акунину), поспорила о смыслах Елена Ямпольская.

14.12.2012

С ТЕХ ПОР как воскресные «Вести недели» на канале «Россия» стал вести Дмитрий Киселев, рейтинги программы неуклонно растут. Однако энтузиазм народный не находит воодушевления у коллег: главный редактор «Культуры» Елена Ямпольская оказалась первой, кто расспросил Дмитрия Киселева о лучшей аналитической программе страны.

22.03.2007

ЗУРАБ ЦЕРЕТЕЛИ – из тех людей, про которых больше говорят, чем знают. Приметы общенародной славы налицо. Он – излюбленный герой фольклора («Награды для зимней Олимпиады в Сочи изготовит Зураб Церетели. Спортсмены будут стоять рядом со своими медалями»); имя его уже используется как нарицательное: «Ну все, карачун тебе, Церетели», – говорит пахан из «Жмурок», готовясь сунуть беднягу-архитектора головой в камин…

Зураб Константинович к анекдотам, стебу, а также к искусствоведам с рулеткой относится философски. Обиды не копит. Тех, кто почему-либо невосприимчив к его большому искусству, берет бронебойным обаянием. А характер человека – это, как известно, и есть его судьба…

19.07.2011

ЗНАМЕНИТЫЙ балканский режиссер, анфан террибль мирового кинематографа, превративший борьбу с Голливудом в успешный тренд, не оставляет Россию своим вниманием. На вопросы он отвечал хотя и в Риге, однако на российском мероприятии, фестивале «Музыка и кино».

Помимо исполнения не очень ясных функций «почетного президента фестиваля» Кустурица вместе с The No Smoking Orchestra тряхнул заводной балканщиной на сцене концертного зала «Дзинтари».

01.09.2008

МАРИНА ВЛАДИ с российской прессой не общалась давно. Прервать этот обет молчания она наконец решилась на Лазурном берегу, в Канне, куда приехала на 11-й Фестиваль российского искусства, чтобы получить почетный знак «За выдающийся вклад в укрепление культурных связей между Россией и Францией». Все, кто впервые видел легендарную музу Высоцкого «живьем», оказались потрясены девичьей легкостью ее фигуры – это в семьдесят-то лет, совершенно не звездной скромностью, достоинством, обаянием и породой, суть которой – в ясной простоте. А также тем, сколь легко и охотно Марина говорит о великом барде, изломавшем ее судьбу, как вишневую ветку… В холле каннского отеля Gray Albion с Мариной Влади – Мариной Владимировной Поляковой-Байдаровой – побеседовала обозреватель «Известий».

– Марина, говорят, в октябре Вы должны показать в Москве свой моноспектакль «Владимир, или Прерванный полет», сделанный по Вашей же книге.

– Пока мы не подписали контракт, я не могу с уверенностью сказать, случится ли это. Но надеюсь, что случится. Пусть российская публика увидит, на что я способна на сцене. Это очень большой труд. Сорок пять номеров за час пятнадцать. Фрагменты моей книги и Володиных записей я читаю по-французски, песни его пою по-русски. Рядом три музыканта. В Париже этот спектакль идет на сцене театра Буфф дю Нор, а в Москве я просила подыскать очень пустое и очень большое пространство. Мне предложили Центр Мейерхольда. Вы знаете, что это такое?

– Конечно. Думаю, Вам понравится. Зал-трансформер, никаких кулис. Сколько намечено спектаклей?

– Десять.

– Есть люди, которых Вы надеетесь увидеть в зале?

– Думаю, придут все мои друзья, с кем я общалась с 1967 года. Кроме тех, кого уже нет, разумеется. Вот и у Васи Аксенова, вы говорите, инсульт, а мы были такими близкими людьми… Но я не буду никого специально звать. Мне важнее, чтобы пришла обычная публика, которая любила Высоцкого и дала ему все, что он получил в жизни.

Я не была в Москве уже несколько лет. Когда приезжала последний раз, мне не очень понравилось.

– Не понравилось что именно?

– Манера жить. Новая манера людей общаться между собой. Я прожила 12 лет с Володей, это была жизнь очень богатая – в смысле творчества, дружбы, помощи друг другу, братства. Этого всего я не почувствовала, когда приезжала три года назад подписывать контракты на издание двух моих книг – «Мой вишневый сад» и «Путешествие Сергея Ивановича». Правда, я была недолго и только в Москве, по России не ездила, так что, наверное, не имею права судить. Я вижу русских, которые приезжают сегодня во Францию. Не могу сказать, что они мне нравятся, но, в конце концов, никто не может запретить им демонстрировать свое богатство.

– Вы следите за тем, что происходит сегодня в России?

– Не очень пристально, но слежу. Меня постоянно спрашивают: а что Высоцкий писал бы сегодня, как бы он реагировал на то или иное событие? Я не знаю, я не могу отвечать за него, но мне кажется, во всем, что он написал, уже есть ответы. Думаю, его бы очень огорчило, что в современной России нет свободы прессы. Как это огорчает меня.

– Откуда у Вас информация, что наша пресса не свободна?

– Так говорят у нас – в газетах, по телевидению. Конечно, меня жутко волнует то, что начинается новая «холодная война». Это плохо для всех. Кроме производителей оружия.

– Вам кажется, здесь есть вина России?

– Я думаю, все виноваты. Случившееся в Южной Осетии и в Грузии – это трагедия. Вы не можете не ощущать, что возникло напряжение. Пока – напряжение. Очень надеюсь, что этим и обойдется. По-моему, военными методами никакие проблемы не решаются. Во всяком случае, на долгие годы. Нельзя войной обеспечить будущее. Это мое мнение – как мамы, бабушки и прабабушки – месяца через два. Единственный способ решения – найти хороший компромисс.

– Вторая мировая война свидетельствует об обратном. Проблема фашизма была решена радикально именно силовым способом.

– Да, конечно. Но какой ценой? Сколько людей потеряла Россия и не только Россия? И потом, вы все-таки не можете сравнивать Гитлера и фашизм с тем, что произошло в Южной Осетии. Там другие масштабы.

– Что привело Вас сегодня сюда? Я имею в виду – почему Вы согласились приехать за российской наградой? С каким настроением пойдете вечером на церемонию вручения?

– Пойду с радостью. Я тронута, я рада. Хотя долго раздумывала, потому что не люблю все эти официальные штучки. Но ради того, что мои родители были русскими, были великими артистами, отец – певец, мать – танцовщица, они любили свободу, искусство и любовь, я согласилась принять эту награду. А еще больше я согласилась – для Володи. И еще, чтобы, как это сказать… Сунуть эту награду в зубы тем людям, которые написали обо мне в России столько гадостей, что я вообще не хотела больше общаться с русской прессой… Я вижу, что задеваю вас своей резкостью, но что делать – я всегда была такой. Это мой характер.

– Этот почетный знак – Ваша первая и пока единственная награда от России?

– Да.

– Вы часто приезжаете отдыхать сюда, на Ривьеру?

– Нет. Мне больше нравится дикое море.

– Расскажите, пожалуйста, как Вы сейчас живете. Как и чем.

– Я пишу. Играю в театре. Живу в часе езды от Парижа, одна, выхожу редко, у меня жизнь очень внутренняя. Перечитываю русскую классику – прежде всего своего любимого Чехова. Кино почти не смотрю, теперь меня больше увлекает музыка. Иногда бываю на концертах. У меня есть сад – я занимаюсь им сама, практически без помощи садовника.

– Вишневый сад?

– Одна вишня там растет.

– Может, следовало назвать книгу «Мое вишневое дерево»?

– Вы не одиноки в своей иронии. Я работала над этой книгой 12 лет. Моя подруга, писательница, сказала: «Ну, ты наглая!» А я ответила: «Но что же делать? У моей бабушки был вишневый сад, и ее звали, как Раневскую, Любовь Андреевна».

Еще у меня две собаки. Раньше было четыре. Дворняги, большие псы. Я их взяла в приюте. До того у нас были две чистокровные овчарки – их подарила моему последнему мужу, профессору Леону Шварценбергу одна пациентка.

– Да, ведь Вы были замужем за известным онкологом, который лечил Андрея Тарковского.

– Да. Спасти, к сожалению, было невозможно, но жизнь Тарковскому он продлил на полтора года.

– Как складываются судьбы Ваших детей, внуков?

– Внучка моя – та, что скоро подарит мне правнучку, живет в Парагвае, очень далеко. Мы с ней виделись последний раз три года назад. Про сыновей надо в первую очередь сказать, что им 52, 50 и 44, то есть это не мальчики. Старший был художником, но, к сожалению, попал под машину, так что теперь он ничем не занимается. Он живет – и это уже очень хорошо. Второй сын – музыкант, классический гитарист. Скоро у него будет концерт в Париже – на пару с его отцом, Робером Оссейном. А третий… Как сказать по-русски? Не авантюрист, нет… Человек свободной профессии. Его отец чем только не занимался, и сын пошел по его стопам. Он был летчиком, потом выращивал черные жемчужины, потом женился на девушке из Южной Америки, переехал, завел коров, стал ковбоем – у него было четыре тысячи коров. Спустя десять лет он развелся и открыл ресторан. А теперь он фотограф и еще занимается тайским массажем. Все это у него получалось хорошо, но все он бросал на полпути. Его отцу 85 лет, он живет в Америке и звонит мне иногда. А Оссейн вообще скоро должен быть в Москве. Он говорил мне, что поедет туда со своим спектаклем про Иисуса Христа. Упал в религию – как многие русские, кстати.

– У нас пользуется популярностью Ваша книга «От сердца к желудку» – не совсем кулинарная, но все же…

– Я всегда готовила и очень любила это занятие. Я по натуре своей – мать-кормилица. Правда, теперь мне кормить некого, а только для себя готовить я не люблю. Но зато не толстею.

– Какую кухню предпочитал Владимир Семенович?

– Любую. Ему было совершенно безразлично, что есть. Ему давали, он кушал и продолжал работать. Он занимался искусством безостановочно. Другое дело, он любил пить – это все знают. Но это другая часть его жизни, это другой Высоцкий.

– А еще он любил хорошо одеваться…

– Это правда. Я его одевала, и к этому он был неравнодушен… Он был уникально одаренным человеком – во всех сферах. Такого Гамлета, как у него, я нигде в мире больше не видела. Я сама участвовала в «Гамлете» в Париже, в театре Буфф дю Нор, играла Гертруду, спектакль прошел больше пятидесяти раз. Но Володин Гамлет, конечно, гораздо выше.

– Что значит для Вас – любить?

– Я не понимаю, например, как можно любить через компьютер – чем занимается сейчас молодежь. Я вожу машину, даже самолетом управляла, но всю эту современную технику – компьютеры, мобильные телефоны – не понимаю. У меня есть в сумке телефон, потому что на этом настаивают мои сыновья. Но любить для меня – значит касаться, брать за руку, целовать. Ужасно, что такой замечательный момент жизни – первые встречи, первые контакты – молодые теряют, сидя в одиночестве…

– Перед монитором. Понятно. Марина, встретившись с актрисой такой редкостной красоты, не могу не поинтересоваться, как Вам удалось ее сохранить. Откройте Ваши секреты.

– Прежде всего я бросила курить – очень давно. Курение вредно для кожи. Я занимаюсь спортом до сих пор. Теперь уже только катаюсь на велосипеде, но каждый день. Если нет такой возможности, надо хотя бы ходить пешком. В остальном – не знаю. Пластических операций я не признаю, после них на человека невозможно смотреть. Моя мама умерла в 72 года, она до последнего дня была как роза, так что у меня, видимо, хорошие гены. Кроме того, я мало ела всю жизнь и весила 54 килограмма. Правда, когда я перестала быть звездой кино, я позволила себе есть все, и, когда играла Гертруду, мой вес был 80 килограммов. Но это не важно. Главное, чтобы у тебя было хорошо с мозгами и хорошо на душе. Меня всегда спасает работа. Любовь, конечно, очень важна для женщины, но не всем она выпадает. Не всем удается встретить таких людей, с которыми я жила. Все мои мужчины были людьми уникальными.

– Вы ощущаете, что в России Вас помнят?

– Да! Мне до сих пор много пишут из России – не только как жене Высоцкого, но и как «колдунье». Этот фильм очень у вас полюбили. Я помню, как в 1959 году я прилетела в Москву, на Неделю французского кино, и ко мне бросились толпы девушек, каждая из которых была моей копией – распущенные волосы, челка. Они меня зацеловали, я была вся в помаде.

Никита Михалков: «В Путине много пацанского»

Для зверей приятель он хороший

17:0

Предателей нет

Немного солнца в холодной воде

Идем смотреть «Поддубного»

Явление «Попа» на Пасху

Александра Пахмутова и Николай Добронравов: «У вас в руках – душа человека»

Губернатор Белгородской области Евгений Савченко: «Приказывай без наглости, подчиняйся без унижения»

Никита Михалков: «Настоящая радость – довольствоваться тем, что имеешь»

Эдуард Володарский: «Русский народ не так прост, как кажется»

Храбрый Армен

Евгений Миронов: «Мне не хватает только детей»

Президент РАХ Зураб Церетели: «Пусть ругают – я больше заказов получу»

Галина Волчек: «Финансовый кризис меня не страшит»

Эдуард Артемьев: От «Соляриса» до «Цитадели»

Актриса Марина Влади: «Все мои мужчины были людьми уникальными»

Дмитрий Киселев: «Оппозиции в России нет»

Сидя на сундуке

Блеск и нищета русской Ривьеры

Третий Рим или «третий мир»?

До свидания, Игорь

Счастливое имя

30.10.2008

СКВОЗЬ узкие окна ослепительно плещет синим – ярко-голубое небо, на тон глубже океан. Над океаном плывет благовест, слышимый, наверное, и дальним судам. От колокольного звона смуглая ребятня на улице пугливо зажимает ушки.

В Гаване, столице единственного на все Западное полушарие социалистического государства, открыт русский храм. Освященный в честь Казанской иконы Божией Матери. Первую службу провел вдохновитель и организатор исторического события митрополит Кирилл, назвавший белокаменную лепоту «частицей святой Руси на кубинской земле». «Дамы и господа! Товарищи! Братья и сестры!» – обратился владыка Кирилл к пастве и гостям после литургии, и по этому обращению можно понять: дело не только в том, что нашим бывшим соотечественникам теперь есть где преклонить колена. Это важно, но это не всё. Россия наконец-то возвращается на Остров Свободы. Не ракетами, а колокольным звоном.

01.03.2010

ЧТО ПРОИСХОДИТ на Кубе? А просто зима. Гаванскую набережную Малекон захлестывает волнами, утром просыпаешься под стук дождевых капель, и у руссо туристо репутация «моржей». Местные к морю не подходят – наш барахтающийся героизм наблюдают со стороны, плотнее кутаясь в паленый D&G.

Что происходит на Кубе? Да, Куба бедна. Это очевидно. Однако таких развалюх, где от крика осыпается штукатурка, и в России навалом. Только кубинцы обитают в них при плюс двадцати пяти, а наши люди – при минус. Русская жалость здесь точно неуместна. Не жалейте да не жалеемы будете.

Из косвенных признаков неблагополучия – отсутствие собак. За неделю на Кубе мне попались на глаза только две породистые псины, да и те из разряда экономичных «малолитражек» – спаниель и такса. Под заборами бродят пугливые меланхолики с проступающими сквозь облезлую шерстку ребрами. На местных отходах не разжиреешь.

Однако детей вокруг много, и истощенными они не выглядят – скачут под баскетбольным кольцом или машут бейсбольными битами. И попрошаек в Гаване практически нет. Все работают. Старики с барабанами и маракасами украшают туристическую жизнь «Гуантанамерой». К пожилым дамам в национальных костюмах, с сигарами в зубах выстраивается очередь на фотосессию. Бедность все-таки бывает гордой. Мы опять готовы в это поверить, убедившись, что богатство гордым не бывает. Высокомерным, тщеславным, снобистским – на каждом шагу. Однако «сами мы не гордые» – лозунг, совершенно необходимый для приобретения капиталов.

Что происходит на Кубе с нами? Я задавалась этим вопросом в октябре 2008-го, впервые оказавшись здесь в составе делегации, возглавляемой тогда еще митрополитом Кириллом. После освящения православного храма Казанской иконы Божией Матери мы с владыкой записывали интервью. Будущий патриарх не скрывал сочувственной симпатии к «маленькой зеленой ящерице», упорно выживающей под боком у недовольного бронтозавра. Улетала я с уверенностью: на Кубе есть духовная вертикаль, крайне дорогая сердцу русского человека.

Февраль 2010-го. Компания, делегированная студией «Фест-фильм», прибыла в Гавану открывать Дни российского кино. Погуляли, поездили, пообщались. И вдруг стали ловить себя на непривычно пафосных разговорах. О том, например, что наш популярный телеканал, транслирующийся в кубинских отелях, здесь кажется не просто пошлым, а вопиюще пошлым – до дурноты… И что не следовало бы нашим чиновникам заранее рассказывать, сколько денег получат спортсмены за ту или иную медаль… И как раздражает привязанная к спортивным соревнованиям реклама дезодорантов, лезвий, тарифов… Без денег, конечно, никуда, однако между душой и деньгами все-таки следует оставлять зазор. Не тот, который называется завистью. А тот, который – совестью.

А еще мы (о, ужас!) пришли к выводу, что культ личности куда менее страшен, нежели отсутствие этой самой личности. Трудно не заметить, как обычные кубинцы поминают Фиделя кстати и не кстати, по поводу и без, словно влюбленная женщина – своего избранника. Чисто внешне никакого культа нет. В сувенирном магазине на просьбу о майке (кружке, кепке) с Фиделем слышу:

– Only Che. No Fidel. He is alive.

– А нас это никогда не смущало. В России принято тиражировать портреты именно тех, кто элайвее всех элайвых.

Вежливо улыбаются. Не понимают. Как не поняли меня кубинские коллеги-журналисты, когда я, отчаявшись дозвониться младшему Фиделю Кастро по номерам, привезенным из Москвы (знакомые просили привет передать), предположила, что на всю семью команданте установлен блок. Надо мной посмеялись, сделали пару звонков, и вот уже кто-то, оторвавшись от мобильника (они на Кубе появились года два назад), обращается ко мне через переводчицу: «Фиделито спрашивает, хотите ли вы с ним встретиться?» Скромный какой… «Конечно, хочу!» – «Где вам удобно? Когда? Он подъедет».

Он подъехал. Высокий крепкий бородач. По лицу сразу видно, чей сын, не ошибешься. Протягивает мощную лапу: «Фидель». – «А мне сказали, вас надо называть исключительно Хосе Рауль». – «Я под этим именем учился в Москве в 70-е… Кое-кто так и называет по старой памяти». Какие же мы все-таки в Москве конспираторы – Кубе с ее якобы «диктаторским» режимом не снилось.

Физик-ядерщик Фиделито не похож на преемника и, видимо, не претендует на эту роль. Никогда не говорит «отец», только «Фидель». Рассказываю о диалоге с продавцом сувениров – джуниор (60 лет от роду) подтверждает: «Фидель понимает роль личности в истории. Говорит: Наполеона сегодня помнят не за его победы, а потому что есть коньяк «Наполеон». Я так не хочу…»

Конечно, главный вопрос к Фиделито: как кубинский лидер себя чувствует? Тут иной род любопытства, чем у журнала Newsweek, объявившего, что в 2010-м Кастро может умереть. Это опять же наш исконно русский интерес к личностям, которые создают эпоху и эпохе равняются. Мы любим масштаб, а подобную национальную слабость (или силу?) сколько ни вытравляй, до конца не убьешь. Сын отвечает в духе «не дождутся». Ну и слава богу.

Тот нежный спазм сердца, который многие россияне фиксируют на Кубе, точнее всего определяется словом «ностальгия». Не по социализму, но по неуловимым вещам, исчезнувшим вместе с ним. По спокойным лицам прохожих на улицах нашего детства. Фасадам, свободным от рекламы, и площадям, не задавленным торговыми центрами. По чувству собственного достоинства, не связанному с количеством денег и уровнем бытового комфорта. Это ушло навсегда, мы сделали другой выбор. Куба для нас – едва ли не последний заповедник романтики. Романтический дух – такой же раритет Острова Свободы, как «шевроле» 1957 года или «бьюики» 59-го. Зону исключения составляет разве что Варадеро, где, как на всяком курорте, отели – это скважины по выкачиванию туристодолларов. Варадеро – уже не Куба.

…Два года назад я обсуждала взаимоотношения России и Кубы с гаванским таксистом. Теперь – чтобы закольцевать композицию – с нашим, перед вылетом в Гавану, по пути в «Шереметьево-2». «Всех-то мы бросили, – говорит. – И Кубу, и остальных». «И сами больше всех от этого потеряли», – отвечаю. «Ну еще бы! – он даже удивился, как не лень мне обсуждать очевидное. – Если пройти вдоль шеренги людей и в каждого плюнуть, то всякому человеку достанется только один плевок. А вот когда они все вместе плюнут в тебя…»

На Кубе – в отличие от многих стран ближнего зарубежья и Восточной Европы – россиянин не чувствует себя оплеванным. В начале 90-х, когда мы действительно бросили бывших друзей, здесь начались болезни недоедания. Но маленькая республика выжила и не обозлилась. Мы смотрим на них сегодня с улыбкой умиления – как в прошлое. Они на нас – с улыбкой надежды, как в будущее: ведь вот и у русских был социализм, а теперь приезжают на другой край света, с долларами в бумажнике, с дорогими видеокамерами… Им кажется – все русские таковы. Не знают, что главное завоевание российской демократии – возможность свободно перемещаться по миру – коснулось всего-навсего шести процентов россиян. Именно у такой доли есть загранпаспорта. «Железный занавес» поднялся – опустился «бумажный».

Собственно, и на Кубе он, скорее, «бумажный». Для выезда требуется примерно 500 долларов. При зарплате врача в двадцать пять или пенсии в восемь накопить так же реально, как бюджетнику на квартиру в Москве. Тем не менее многие уезжают. Наша делегация спорила по этому поводу в автобусе:

– Образованные люди уезжают – и правильно делают…

– Да, только образование они получили на родине – качественное и абсолютно бесплатное. А долгов не отдают.

– Ничего! Им государство столько задолжало!

– А их предкам, которые рубили сахарный тростник на плантациях по колено в воде, никто ничего не задолжал?

– Ну, теперь такое повториться не может. Просто будет у Америки здесь дача.

– А если кубинцы не хотят быть обслугой на американской даче?!

На самом деле про «не хотят» – вопрос трудный. В воздухе Кубы к давно настоявшемуся романтическому аромату явственно примешивается сейчас нота напряженного ожидания. «Грядут перемены!» – как кричал когда-то Костик из «Покровских ворот». Только бы кубинцы оказались умнее нас. Только бы сохранили зазор между душой и деньгами, который называется романтикой. В конце концов, эксклюзивный товар дороже продается…

21.07.2008

РОССИЯ отметила юбилеи двух золотых голосов советской эстрады – Вахтанга Кикабидзе и Нани Брегвадзе. Леди поставлена на второе место исключительно в календарном порядке: всесоюзный Буба распечатал восьмой десяток 19 июля, калбатоно Нани подтверждает свою неуязвимость для возрастных снегопадов аккурат сегодня, 21-го.

Не знаю, как сами тостуемые – дай им Бог здоровья, а российские газеты и телеканалы по обоим поводам гульнули широко. На 5 октября назначен юбилейный вечер Кикабидзе в Большом Кремлевском дворце, причем магистрали Москвы уже украсились пятью десятками зазывных билбордов с обворожительным оскалом и до боли родной щербинкой между зубами.

«Имя России» – Буба? А почему БА и нет? Если ему будет приятно, то и нам будет приятно – я так думаю. «Не горюй!», «Мимино», «Совсем пропащий», «Ольга и Константин», «ТАСС уполномочен заявить» – лучшие ленты с участием Кикабидзе снимались на «Мосфильме», «Ленфильме», студии Горького. Все его суперхиты – за исключением, разумеется, «Чито-грито» – спеты по-русски. На стихи Роберта Рождественского («Мои года – мое богатство»), Михаила Танича («Полчаса до рейса, полчаса до рейса…»), Феликса Лаубе («Просто встретились два одиночества…»), Расула Гамзатова – опять же в русском переводе («Я хочу, чтобы песни звучали…»). Без России Кикабидзе не состоялся бы. Но и российская жизнь без него была бы беднее, преснее, бесцветнее. Про фантастический сексапил, от которого складывались в коленках наши женщины, я не говорю…

Россия для Вахтанга Константиновича – вторая родина. А теперь послушаем, что он про эту родину сегодня говорит – публично, в разнообразных интервью. «Россия не гарантирует, что оставит в покое наши территории, если Грузия откажется от НАТО…», «Грузины с абхазами договорятся, если Россия не помешает», «Некоторым политикам в России не нравится, что такая маленькая страна, как Грузия, пытается найти свое достойное место в современном мире…», «Кикабидзе для россиян хороший, а какой-нибудь Ираклий, который хочет через мост перейти, должен миротворцам тысячу рублей заплатить…» «Есть ли надежда, что после прихода к власти нового российского президента отношения между Россией и Грузией улучшатся?» – интересуется корреспондент «Осетинского радио и телевидения». «Шансов на это мало, – отвечает Кикабидзе. – Если бы избрали независимого кандидата в президенты, тогда можно было бы рассчитывать, а так – преемник, скорее всего, будет проводить политику бывшего президента». Напомню, что батоно Вахтанг поддерживал предвыборную кампанию Михаила Саакашвили, президента, уж конечно, независимого от любых влияний…

Следующую цитату комментировать не буду. Это уже сделал читатель на том же владикавказском сайте. Кикабидзе: «Раз я приезжаю в Россию по визе – значит, я иностранец. Но что тогда делают российские солдаты в Грузии? Выходит, они иностранные захватчики?» Коммент: «А США он посещает без визы? Что тогда делают американские солдаты в Грузии? Выходит, и они иностранные захватчики?»

«Если в России считают, что мы поступаем как-то не так, – пусть оставят нас в покое», – из недавнего интервью. Итак, для грузинских звезд советского разлива наступил момент непростого выбора «нас – вас»? Приходится поступиться второй родиной, дабы не предать первую? Как же это, наверное, больно… Как рвется сердце… Впрочем, откуда тогда по центру Москвы вновь и вновь возникают растяжки: «Сегодня Леонид Агутин, завтра Вахтанг Кикабидзе»? Про Бубу пишет желтушная пресса: якобы на съемках фильма «Королева» (производство «Централ Партнершип», премьера – на «Первом канале») у него завязался роман с 23-летней партнершей. Дело не в том, сколько здесь гнусного вранья, а сколько лестной правды, но в самом факте: Кикабидзе – устойчивый элемент московского пейзажа. Он не дает о себе забыть. Про забытых не сплетничают.

Правда, из ресторанного бизнеса певец выбыл, но вряд ли по причине притеснений. Тут есть смысл напомнить, что самое популярное заведение Кикабидзе – «Не горюй!», располагавшееся неподалеку от Новодевичьего монастыря, – это клон тбилисского «негорюя», культурного центра, сгоревшего в результате поджога…

Вроде бы Кикабидзе не откажешь в логике. Всегда и везде он подчеркивает, что с русским народом не ссорился. Что на свете две России. Одна – официальная – притесняет маленькую Грузию, зато вторая – простая и дружественная – протягивает грузинам руку поверх политических барьеров. Это хорошая теория. С ней выгодно жить. Не требуется объявлять большому соседу бойкот и добровольно затворяться в Тбилиси. Вот только никаких двух Россий не существует. В противном случае многоуважаемый Вахтанг Константинович не давал бы юбилейных концертов в Кремле, и всех диаспорских денег не хватило бы на монтаж одного-единственного билборда, и – главное – президент России не подписывал бы указ о награждении замечательного грузина орденом Дружбы…

Я позвонила друзьям в Тбилиси с вопросом: «А ваше телевидение отметило юбилеи Андрея Мягкова или Лии Ахеджаковой? Все-таки «Иронию судьбы» со «Служебным романом» в Грузии тоже любили… К тому же неистовая Ахеджакова грудью защищала московское грузинство от депортационных перегибов осенью 2006-го…» – «Нет, конечно, – ответили мне с некоторым даже удивлением. – Никто про них не вспоминал».

«Мы маленькие, и нам все должны, а мы не должны никому ничего» – опять-таки чрезвычайно удобная позиция. Больше века Грузия – добровольно и взаимовыгодно – входила в состав Российской империи. Затем провела семь десятилетий в империи советской, тоже с неплохим результатом. («Надо молодым ребятам рассказывать, через что мы прошли, через какие муки», – отзывается Кикабидзе о тех временах. Видимо, полный реестр мук будет приведен в мемуарах, которые эстрадный патриарх как раз сейчас заканчивает, – на русском, само собой, языке и по заказу российского издательства.) Дальше – чудовищная заваруха Гамсахурдиа. Потом страна лишилась основных благ цивилизации, как то: отопление, электричество, сообщение, возможность трудоустройства. «Маленькая, но гордая птичка» стала искать нового заступника – и нашла его в лице несвятого Георгия, Джорджа Буша. Именно ему заневестившаяся Грузия хочет принести в дар свое территориальное девство. Всё понятно, генацвале. Только лукавить не надо. У слова «независимость» другой смысл.

Я часто бываю в Грузии и не раз убеждалась, что Вахтанга Кикабидзе на его первой родине многие недолюбливают. Говорят, он адаптировал высокую грузинскую культуру под нетребовательный русский вкус. Говорят, голос у него сиплый. Много чего говорят. В основном от зависти – чужому успеху нигде не радуются. Так, может, смелые заявления грузинского сокола – это попытка реабилитации в глазах соплеменников? Русские ведь уже лет сорок как в него влюблены. А любовь у нас всепрощенческая. Кикабидзе знает, что на его кремлевском концерте аншлаг обеспечен. Потому что он – Буба, потому что на сцене он прекрасен и долго еще не уйдут поколения его поклонников. Да в конце-то концов – у людей есть деньги, чтобы купить билет. Сколь ни ничтожны в России пенсии, а порой и зарплаты, с грузинскими их все равно не сравнишь.

Кикабидзе всё это знает – и не боится ляпнуть лишнего.

Все-таки грузины умнее, чем русские. Чем умнее? Чем русские.

13.09.2010

В МИНУВШИЕ выходные над Подмосковьем тянулись по небу птичьи стаи. Клин за клином, словно по расписанию регулярных рейсов, уходили в сторону юга. А значит, бабьего лета, скорее всего, не будет. Тем приятнее, что отдельные птахи устремились по обратному маршруту. Причем возвращаются они на родину с триумфом.

Это вам не воробей чихнул – это «Овсянки» привезли из Венеции сразу несколько наград. Профессиональную – лучшему оператору – плюс три, если можно так выразиться, идеологические: приз Международной федерации кинопрессы ФИПРЕССИ, премию имени режиссера и проповедника Назарено Таддеи и приз экуменического жюри.

Мы понравились – здорово. Поздравления Алексею Федорченко и всем создателям «Овсянок». Им теперь с чистой совестью праздновать, а нас ведь не осудят, если попробуем разобраться: какими мы нравимся Западу? Особенно – тамошней прессе. О небывало жарком приеме «Овсянок» на пресс-показе в Венеции по Москве ходили легенды. Публику фестивальных просмотров принято именовать «взыскательной». То бишь в «Овсянках» показана Россия, которой взыскуют.

У директора целлюлозно-бумажного комбината внезапно умерла жена. Из этой завязки могут вырасти: а) мелодрама, б) детектив (как умерла да почему, да не сам ли муж поспособствовал) и, наконец, в) производственная драма. Последний пункт в жанровом раскладе отметаем сразу – кому сегодня интересны комбинаты? По какой причине молодая, кровь с молоком, женщина вдруг не проснулась однажды утром – тоже остается за рамками фильма. Ни диагноза, ни анамнеза, ни мед страховки. «Померла ночью моя Танюша», – спокойно констатирует директор (Юрий Цурило). Даже в шутовстве дяди Мити – Сергея Юрского: «Померла, грит, дедушка, твоя бабушка!» – искренней скорби было больше. А тут ведь не бабушка. Тут сексуально активная, пышногрудая кустодиевская красавица, охотно откликающаяся на любые инициативы мужа. Как именно и какими, пардон, отверстиями организма она откликалась, безутешный супруг рассказывает в автомобиле своему напарнику, комбинатовскому фотографу Аисту (Игорь Сергеев). Аист – старинное имя народа меря, к потомкам коего и директор, и фотограф принадлежат. Из них, из мерян, и покойная Танюша, которую везут на заднем сиденье, чтобы похоронить по обычаям предков (сжечь на берегу, а пепел сбросить в реку); и встречный гаишник, который смышлено оглядывает труп через тонировку: «Куда едете?» – «На Оку». – «Что везете?» – «Веретеницу». Диалог из серии: «Ну, и как Ока?» – «Он спрашивает: ка-ка-ка»… – «А ты ответь ему: ко-ко-ко…»

Рассказывать над неостывшим телом о самых интимных проявлениях данного тела – традиция меря. Во всяком случае, так закадрово утверждает Аист, любитель овсянок. Вообще у вроде бы давным-давно – еще с «Повести временных лет» – позабытого народа обнаружилась масса любопытных особенностей. Скажем, все меря мечтают утонуть. «При этом топиться у нас считается нескромным». Я бы даже сказала: топиться – это вызывающе. В криминальную хронику попадешь. В книжке пропечатают: «Тятя, тятя, наши сети…» Быть знаменитым некрасиво.

С водоемами меря не церемонятся, сбрасывая туда все излишки. Судя по этому признаку, вся Россия – угодья мерян, каждый из нас по-своему меря. Отец Аиста, поэт (Виктор Сухоруков), во флешбэке спускает под лед свою пишущую машинку. Надо заметить, что, когда ближе к финалу среди принципиально ничего не играющих актеров появляется вдруг Сухоруков и начинает играть – в бенефисно-антрепризном понимании этого слова, целостность фильма явно нарушается.

«Овсянки» могут нравиться либо не нравиться – дело вкуса. Ради фразы «Я написал эту книгу на боках мертвых рыб» стоило просидеть перед экраном до конца, но лучше прочитать повесть казанского писателя Дениса Осокина. За душу история меня лично не взяла хотя бы потому, что в памяти гораздо более пронзительное роуд-муви с транспортировкой женского тела. Спектакль Миндаугаса Карбаускиса «Когда я умирала» в «Табакерке» по роману Уильяма Фолкнера. «Овсянки», собственно, и не претендуют на слезовыжимание. Вдовец, только что предавший огню драгоценную плоть, вступает в диалог с уличными проститутками: «Мальчики, вы нас не хотите?» – «Ой, мы вас так хотим!» У мерян традиция: горе – отдельно, секс – отдельно.

Кроме того, в мерянских обычаях – мыть любимую жену водкой (процесс показан подробно, вынести такую пытку женщина – существо тонкокожее, по-моему, не способна, оттого, видимо, и померла вышеупомянутая Танюша). Также из обрядовости, продемонстрированной на экране, – перед свадьбой подруги заплетают невесте косички, как бы помягче выразиться, в зоне бикини. В первую брачную ночь жених якобы будет косы расплетать, ленточки собирать… «Не мерю!» – сказал бы по этому поводу Станиславский. С такой выдержкой, с таким нордическим темпераментом контрразведкой можно командовать…

«Забудутся обряды, что останется?» – спрашивает Аист в начале фильма. А к финалу поясняет: «У меря нет богов, только любовь друг к другу».

У меря нет богов. Или их слишком много – что одно и то же. Достаточно зайти на соответствующие сайты, чтобы с удивлением выяснить, что меря – это не история на грани мифа, а вполне актуальный языческий тренд, у которого немало поклонников. Здесь вращается желтая свастика – символ Солнца, здесь пишут о поисках «общей древнеарийской прародины» и рассказывают, как великолепно налажена жизнь в деревне, где есть духовный авторитет – «художник, сказочник и колдун-провидец»… Вот вам цитата с сайта: «Отдадим должное марийцам и эрзянам, которые сохранили древнюю веру предков, священные рощи, капища и требища! Они в экстремальных условиях сохранили и донесли до наших дней веру предков, которую не требуется возрождать с нуля»… Или: «Повсеместное «ославянивание» – по сути, новая волна насильственной христианизации-никонизации огнем и мечом с насильственным же внедрением повсеместно церковно-славянского языка»…

При чем тут «Овсянки»? Хочется думать, что ни при чем. Просто надо же донести до широкой общественности информацию, которую не потрудились либо не захотели добыть «взыскательные» киноведы.

Какими мы нравимся Западу в кино – такими понравились бы и в жизни. Большой народ с мироощущением народа малого, не имеющий иных богов, кроме причинного места жены (или не жены), да вдобавок стремящийся утонуть, – это мечта. Не будем конкретизировать чья. На подобную чудь охотники всегда найдутся.

22.01.2015

ВРЕМЯ, когда о «Левиафане» можно было говорить всерьез, безнадежно упущено. История, еще вчера – чудилось – стоившая праведного гнева, со скоростью свободного падения перерождается в анекдот. День за днем приносят «Левиафану» все новые награды, так что шкура его уже схожа с мундиром незабвенного Леонида Ильича (кстати, портрет генсека – самое доброе лицо в фильме Звягинцева; буквально глаз отдыхает).

Не удивлюсь, если поощрение за «лучший сценарий» (полный алогизмов и противоречий) продолжится призами за «лучшие актерские работы» (каждая – монотонно-заунывная, на одной ноте) или за какую-нибудь там «работу звукооператора» (невнятный бубнеж от первого до последнего кадра). Однако узкопрофессиональная лаврушка никогда не станет главной в этом триумфальном венке. Призвание «Левиафана», его суть и миссия определяются формулировкой «Лучший фильм на иностранном языке». Жаль, среди номинаций «Золотого орла» нет чего-то подобного.

«Лучший фильм, снятый о России чужестранцами». Барабанная дробь!.. Конверт распечатан!.. Руки дрожат!.. «Левиафан» Андрея Звягинцева!!!

«Вот увидите, он и «Оскара» получит!» – кассандрят сейчас прорицатели из разных лагерей. Одни – с негодованием и ужасом, другие – с торжествующей угрозой. Да на доброе здоровье! Нам что, «Оскара» жалко? Мы не понимаем цену подобных наград в текущее время, когда заокеанский левиафан старательно выдувает ноздрями дым в нашу сторону?

Мне абсолютно все равно, что еще получит «Левиафан». Гораздо интереснее, что и у кого за «Левиафан» отнимут. Убеждена: каждый спущенный в эту бездну бюджетный рубль обязаны компенсировать конкретные лица. Репутацией, должностью, собственным кошельком. Составьте списочек: кто проводил экспертизу, курировал, давал «добро», и представьте широкой общественности. Звягинцев имеет полное право сажать мэра-вурдалака под изображением Путина или расстреливать галерею членов Политбюро с ехидной репликой: «А нынешние пусть пока на стенке повисят» – таков на данный момент типовой договор между художником и властью в РФ. Но почему власть тратит на обслуживание данного договора наши кровные – надо разбираться отдельно.

Скажем сразу, особой опасности для российской публики «Левиафан» не представляет. Резонанс от него в масштабах страны – как от кипятильника в море, и официальный прокат вряд ли что-то изменит. С десяток ошпаренных рыбок подпрыгивают в соцсетях, средняя температура водоема осталась прежней. Уныл и скучен «Левиафан» настолько, что редкий неподготовленный зритель доберется до финальных титров. Мат – запихивай его или нет – пик-пик-пикантности фильму не добавляет. Вообще, проблема «Левиафана» вовсе не в мате. А в том, что герой Мадянова на слух – самозванец, не принадлежащий ни к одной системе – ни к чиновничьей, ни к блатной. Аморфная, стертая, лингвистически безликая речь выдает в нем (чтобы не сказать – в авторе диалогов) дилетанта и фраера.

Даже единомышленник Звягинцева Дмитрий Быков констатировал, что «Левиафан» – кино чересчур перекрученное и чешуйчатое. По каковой причине бывшие соратники объявили Дмитрия Львовича врагом нетрудового народа, вынудив его разродиться второй статьей – с целью максимально разжевать первую. Это серьезное фиаско. Оправдываешься – значит проиграл. В споре, кто кого переборет, левиафан – бегемота или наоборот, победил, безусловно, Звягинцев.

Талантливый человек всегда сколько-нибудь наивен. Хоть на пять процентов. Этой толики оказалось достаточно, чтобы Быков не заметил очевидного: вокруг «Левиафана» ведутся странные ритуальные танцы – шаг вперед, два шага назад. Вполне возможно, журналисты полярных взглядов, взаимно не переваривающие друг друг, в равной степени рискуют, дергая морепродукт за усы.

Вот сами посудите. Представители государства без пауз: спонсируют картину, ругают ее, просят гражданина Украины продюсера Роднянского увеличить число прокатных копий, поздравляют Звягинцева с многочисленными наградами, призывают покаяться и выступают с инициативой чуть ли не переименовать родной для режиссера Новосибирск в Левиафанск… Одного государства, заметьте, не разных. А порой – одни и те же представители.

Отсюда следует, что «Левиафан» обрел поклонников не только в маргинально-блогерской среде. Бери гораздо выше. Капитаны продвинутых судов избегают лобового столкновения с «Левиафаном», лавируют, идут то правым, то левым галсом, зная – из первоисточника или по наитию – что уда и веревка здесь бесполезны. Не сомневаюсь, что Русская православная церковь, гнусно и до оторопи безосновательно оклеветанная в «Левиафане», имела возможность высказать свою точку зрения в высших кулуарах, тем не менее результат – на экране. Право на оскорбление Церкви пока включено в типовой договор. А поминать всуе исповедь и причастие – за это на другом уровне воздадут, если сочтут нужным, не земная забота.

Лично я привыкла думать, что вопрос есть путь, а ответ – точка, но в фильмах Звягинцева хронически тупиковы сами вопросы. Концы с концами не сходились у него и раньше, однако столь глобальный сценарный Хаос воцарился впервые. «Патриоты» и «либералы» синхронно недоумевают:

– почему при таких избытках территории мэру и владыке понадобилась хибара скандального Николая? Автобус издалека-долго идет мимо полуразрушенных бараков – та же прибрежная зона, бери, сноси, стройся. Ситуацию из «Левиафана» можно было бы гипотетически вообразить в Сочи, где каждая пядь земли на вес золота, ну и своей – вершка не отдают;

– почему тиран и деспот, единоличный хозяин города, необходимый кому-то на самом верху, так мандражирует из-за грядущих выборов? Неужели и правда боится со свистом пролететь мимо урны, невзирая на живодерски-административный ресурс? То есть мы все, конечно, знали, что выборы в России – честные. Но чтобы до такой стерильности… Тут Звягинцев раскрыл нам глаза;

– почему тот же кровопийца – с его так и не проявленным, но подразумеваемо-чудовищным прошлым – отпускает столичного адвоката, опаснейшего свидетеля? Кто убил жену главного героя, если она вообще была убита?..

16.01.2008

ПОПУЛЯРНЫЙ русский писатель Минаев пришел в литературу из винной отрасли и Рунета. В его трудах этот генезис угадывается легко. С одной стороны, сетевого ветерана Минаева отличают безразмерность и отсутствие редактуры.

С другой – как поставщик опиума для народа он пропитывает каждую страницу психоделическими парами. «The Тёлки» состоят в родстве с первой книгой Минаева «Духless». Тогда была «повесть о ненастоящем человеке», теперь – «о ненастоящей любви».

Минаев пишет о ненастоящем, потому что он не настоящий писатель. Это не претензия, не упрек, а всего лишь констатация факта. «Пластиковые люди дарят друг другу пластиковые эмоции, только вот почему-то после всех этих пластиковых историй льются натуральные слезы» – такую фразу просто физически не выдавит из себя человек, хоть сколько-нибудь располагающий вкусом. Но пластиковому миру необходимы свои летописцы, исполненные из того же материала. «The Тёлки» наравне с «Духless’ом» – документ эпохи. Не совсем, может быть, точный, зато дотошный. Энциклопедия новорусской жизни. Пелевин для бедных: фактуры – тонны, дух отсутствует. Полный духless.

Минаеву удалось сказать новое слово в современной отечественной литературе – при том, что слов он не выбирает. Какое рядом лежит, то и сгодилось. Текст, который профессионалом наутро был бы стерт в компьютере либо сожжен в камине (вариант – на газовой плите), здесь идет в набор, закатывается в твердую обложку и сразу попадает в «Лучшие продажи месяца».

Если перевернуть «Тёлок» задом, то есть, пардон, тылом, по глазам бьет рекламный модуль: «Минаев расширяет границы понятия «бестселлер», – пишет лондонский Times». Учитывая, какое количество (и качество) россиян переместилось за последнее время в британскую столицу, ничего удивительного, что Times постепенно превращается в «Новое русское слово» и живет, так сказать, гламурно-местечковыми интересами. Неясно только, кем и когда устанавливались границы понятия «бестселлер». Общие тиражи двух предшествующих книг Сергея Минаева – «Духless» и «Media Sapiens», по утверждению издательства «АСТ», превысили миллион экземпляров. Бестселлер – это то, что хорошо продается. И никаких тут нет границ, пока в стране печатаются не только книги, но также банковские билеты.

Вообще похвалено хило. Без души похвалено, на троячок. Сергей Минаев – бери выше – открыл в нашей литературе новый жанр, который я бы охарактеризовала как «бордель с моралью». На внезапность контраста публика и купилась. Сначала ты вместе с героем – на протяжении нескольких сот страниц – предаешься разным нехорошим излишествам. Алкоголь – декалитрами, кокаин – килограммами, тёлки – стадами. И если тебе известно имя сегодняшней подружки, значит, ночь прошла зря, и вообще ты полный отстой, чувачок. Вокруг бродят разные известные личности, которые делают так же, как герой, и хуже, чем он, но все-таки главный кайф не в этом. Кайф гораздо тоньше. Минаев говорит от лица бордельных диссидентов. То есть они участвуют в общем деле, но при этом осуждают и разоблачают бардак изнутри. Грешат и каются, грешат и каются – согласно классическому рецепту. Ближе к финалу просто теряешься: это все еще крепкий сексапил Минаев или уже дедушка Крылов?

Героя «The Тёлок» зовут Андрей Миркин, ему 27 лет, он работает, точнее, злостно не работает светским обозревателем, мнит себя талантливым журналистом, чему нет ни единого подтверждения в тексте, пьет, нюхает, крутит два параллельных романа, не считая случайных связей… Понятно, что в отравленном теле поселился нездоровый, ядовитый дух. Миркин – тот, кто никого не любит и все живущее клянет. То есть захотел полюбить чистую типа студенточку, – и тут облом. Попытался заняться чистым искусством – приговорили: бездарь. А с платформы говорят: ты уехал в Ленинград, а вернулся в Петербург…

Андрей Миркин продолжает в русской литературе галерею «лишних людей». С той разницей, что он уже на пути к исправлению. Цветы зла торчат и пахнут только на первых 484 страницах «Тёлок». На оставшихся 45 разворачивается детективный сюжет а-ля «Преступление и наказание». Миркина – именно по дороге в Петербург – подбрасывает, встряхивает, и первые понятия о добре и зле с некоторым запозданием проступают на коре его обдолбанного мозга.

В новой русской литературе Сергей Минаев – последний романтик. Он верит, что на людей можно воздействовать нравоучениями. Что, если долго объяснять, тебя поймут. Тут есть один нюанс – не долго надо объяснять, а талантливо. Причем, когда талантливо, то и объяснения не нужны – все сами допетривают… Тем не менее Минаев достоин уважения, поскольку добровольно, не опасаясь насмешек, взгромоздился на кафедру. Проповедь нетерпимости (в прямой трансляции из дома терпимости) – его ноу-хау.

Поскольку лишние люди, чей быт более или менее точно воспроизводит Минаев, книжек не читают, им и так хорошо (они-то знают, кто здесь лишний на самом деле), творчество этого писателя чрезвычайно востребовано в регионах. Приходит провинциал домой, берет в руки томик Минаева и начинает исходить желчью: «Эх, жирует Москва!.. А у нас что?! С утра – на работу, вечером – с работы, в автобусе – давка, сын «двойку» принес… То ли дело – нюхнул, взял красивую герлу, сел в «Бентли» и на скорости 220 – головой в столб. Романтика!..» Кроме того, в случае с «Тёлками» аудитория обязательно разобьется по половому признаку. Здесь есть все основания для гендерной войны: «Какие же эти мужики сволочи!» – «Какие все-таки бабы стервы!»

Минаев тем временем продолжает собственную войну с Авдотьей (Дуней) Смирновой. Бог знает, что они там не поделили. «Сначала пишем отвратительные сценарии для жутких фильмов с названием «Глянец»… – цитата из «Тёлок». Тем более забавная, что «Тёлки» от «Глянца» практически неотличимы. Помимо тематики их роднит, во-первых, назойливый продакт-плейсмент. Особенно навязла в зубах – вот именно, в зубах – одна марка зубной пасты, без которой герою Минаева ну просто никуда. Чем бы он ни накачался, чем бы ни накосячился, где бы ни проводил время от заката до рассвета, дома его ждет заветный тюбик. Единственное, можно сказать, родное существо. Пусть язык, которым изъясняется Андрей Миркин, не слишком свеж, зато в легкости его дыхания сомневаться не приходится.

Во-вторых, у Минаева, как и у Андрея Кончаловского, – в силу незнания предмета – крайне романтическое представление о нашем журналистском труде. Кончаловский думает, будто журналистов постоянно приматывают к стульям лейкопластырем и гладят утюгом в режиме «хлопок, лен». Минаев уверен, что можно вести постоянную рубрику в журнале, не приходя в сознание. Не верьте, граждане. Житие наше гораздо скучнее и прозаичнее.

«The Тёлки» – конечно, документ эпохи, и от этого в принципе можно повеситься. Но тонкость в том, что твоя эпоха – всегда в твоей голове, брат. Это не цитата из русских рокеров, а правда жизни.

24.12.2007

СРАВНИВАТЬ вторую «Иронию судьбы» с оригинальной некорректно и в какой-то мере даже непорядочно. Такова, скорее всего, установка создателей «Продолжения». Так думала и я, покупая билет в кассе – безо всякой, кстати сказать, очереди.

Говорят, по России с билетами на новую «Иронию» наблюдается напряженка, но в Москве, Москве-столице, премьеру крутят 75 кинотеатров. Некоторые – сразу в нескольких залах. Так что сеансы отлетают, как рейсы на Питер, каждые 45 минут.

Итак, если мы хотим проявить корректность, то не должны утверждать, что вторая «Ирония» отличается от первой, как морозный, здоровый, чистым снежком припорошенный декабрь от той гнилой промозглости, которую мы сейчас наблюдаем за окном – и в Москве, и в Питере. Парниковый эффект подпортил нам не только климат, но и кинематограф. Какие плоды можно вырастить в парнике? Пластмассовые помидоры, безвкусную клубнику, огурцы, состоящие из сплошной воды…

У Рязанова встреча Нади и Жени совершалась на новогодних небесах. Их соединяло Провидение, а не просто самолет «Аэрофлота». Недаром фильм назывался «Ирония судьбы» – «судьба» в русском советском языке заменяла Бога. Во второй «Иронии» никакой судьбы нет. Есть шутка не очень молодых и не очень трезвых приятелей Лукашина-старшего, которые со смутным намерением засылают в Питер Лукашина-младшего. Судьба отсутствует, зато имеет место пенсионный произвол. Плюс доля чертовщины, потому что цитат из «Дозоров» в этом фильме едва ли не больше, чем из рязановской «Иронии».

Правда, никто не мог предугадать, что в указанной квартире № 12 дома 25 по Третьей улице Строителей в Петербурге обнаружится Надя-вторая и Костя Лукашин в нее влюбится, – вот вам элемент случайности или судьбы. Но поскольку любовь не сыграна, а только названа – мы догадываемся, что Константин Хабенский как бы влюбленно смотрит на Елизавету Боярскую, а Боярская как бы изображает во взоре взаимность, – то вместо чудес опять-таки выходит сплошное притворство.

Надю трудно любить, потому что ее не существует. Про маму – Надежду Шевелеву мы знали, что она играет на гитаре, поет, вкусно готовит – все, кроме заливной рыбы. Любит свою профессию, вынесла трудный роман с женатым человеком, да мало ли еще чего. Хороший товарищ, чуткий педагог, висит на Доске почета… Про Надю-вторую практически ничего не известно. По отчеству Ипполитовна. Вроде бы закончила юрфак, но в тридцать лет – а всем героям «Иронии-2» именно по тридцатнику – уже смешно вспоминать, кто что закончил. Подразумеваются и какие-то иные достижения.

Младшего Лукашина любить нелегко по той же причине. У него нет ни профессии, ни вообще какой-либо биографии. Сын Жени и Гали. Явно врет, что работает врачом. Страдает хронической непереносимостью алкоголя. Способен подобрать на гитаре одну-единственную песню: «Если у вас нету тети». Всё.

Если у вас нету Кости, если у вас нету Нади, кто в сухом остатке? Незадавшийся жених Ираклий, которого Сергей Безруков придумал сам. Актер подробно рассказывал об этом нашей газете: мол, Ираклий – этакий осовремененный Ипполит – родом из Владивостока, поэтому живет с опережением, а назвали его в честь Андроникова. Хорошо, когда артист самостоятельно работает над ролью, хорошо, если режиссер, не имея сил или времени ему помочь, хотя бы не мешает, вот только «Ирония судьбы-2» рассчитана на ту публику, для которой фамилия Андроникова – пустой звук.

Фильм Тимура Бекмамбетова оставляет зрителю шанс посмеяться. Не в голос, не до слез, не уползая под передний ряд, не как над Рязановым или Андрониковым, но фыркнуть и подхихикнуть – вполне. Основной комический прием – бесконечный треп Ираклия по мобильнику с использованием гарнитуры hands free. Ситуация, соответствующая анекдоту: «Если на улице человек разговаривает сам с собой, это либо марихуана, либо шизофрения, либо bluetooth».

А самый смешной, самый тонко сыгранный персонаж – пьяный, но галантный майор милиции Мамонтов. Роль эпизодическая, однако позвали на нее Романа Мадянова. Требовалось, знаете ли, укрепить провал, чтобы не слишком проваливался. Самое удивительное, что про майора все сразу ясно: кто, откуда, чем дышит. Талант – он и в пятиминутной сцене талант. Тут и публика выказала явное оживление.

Не будем обсуждать, как играют в новой «Иронии» ветераны. Потому что говорить об этом отдельно – значит нанести обиду тысячу раз заслуженным и народным артистам, от которых мы уже не имеем права чего-то требовать. Они свое отблистали, отпахали, отснимались.

Не станем упрекать авторов новой «Иронии» за разнузданный продакт-плейсмент. В погоне за прибылью они наживут, думается, одни убытки. Первая половина фильма выглядит рекламным роликом сотовой компании, и зритель начинает тихонько ненавидеть эту самую компанию за то, что она так назойливо вторгается в любимую с детства сказку. Дальше следует целый набор брендов: автомобиль, авиаперевозчик, майонез, конфеты, куранты, российский гимн…

«Иронию судьбы-2» делали люди, уверенные, что продается абсолютно всё. Не только рукописи, но и вдохновение тоже. «Иронию судьбы-2» делали люди, которые всё лучшее на свете считают брендом. Включая настоящую «Иронию судьбы». С тех пор как вышел на экраны фильм Бекмамбетова, одним брендом в нашей жизни стало больше. И одним чудом меньше.

01.11.2010

К СТОЛЕТИЮ смерти Толстого, точнее – к вековому юбилею его ухода, мы не получим нового отечественного игрового кино. Только документальный проект Сергея Сельянова «Лев Толстой: живой гений».

Художественный взгляд на Толстого нам предлагает Майкл Хоффман. Картина «Последнее воскресение» снята на фоне хороших германских пейзажей. Русские оказались слишком дороги.

Среди продюсеров «Последнего воскресения» – Андрей Кончаловский, музыку к фильму написал композитор Сергей Евтушенко. На этом тему копродукции можно считать исчерпанной. В основе сценария – роман некоего Джея Парини «The Last Station». Льва Николаевича и Софью Андреевну играют оскароносцы Кристофер Пламмер (так мог бы выглядеть в роли Толстого Вячеслав Тихонов) и Хелен Миррен. Действие происходит летом-осенью 1910 года. Апофеоз Великого Морока или Великого Откровения, кому как по душе и по вкусу.

Начинается «Последнее воскресение» сценой инструктажа: Владимир Чертков (Пол Джаматти) направляет к Толстому нового секретаря, Валентина Булгакова (Джеймс Макэвой). Вообще-то Булгаков познакомился с Толстым самолично – принес ему свою рукопись. Равно и текст за кадром: «Вслед за Чертковым у Толстого появляется много сторонников» сомнителен. Чертков был, наверное, наиболее фанатичным толстовцем, но отнюдь не первым.

Спустя час экранного времени на станцию Астапово прибывает графиня – в щегольском лазоревом пальто и шляпке с перьями. Неряшливую, покрытую платком женщину, запечатленную на фотографиях ноября 1910-го, советую забыть. Сухопарая чопорная леди напоминает агонизирующему мужу о своем птичьем происхождении («Я твоя птичка, Лев, я твоя курочка»), а затем с неизменившимся лицом сопровождает гроб, установленный посреди комфортабельного мягкого вагона (вагон в действительности был багажный). При этом она ласково держит за руку строптивую дочь Александру (Энн-Мэри Дафф), хотя известно, что помирились мать с дочерью значительно позже. Сама Александра, в жизни девушка массивная, на экране представлена тощей воблой со злыми глазами. Типичный отрицательный персонаж из романов Диккенса.

Любопытно, кстати, что, объявившись на станции Астапово, кинографиня в сердцах заявляет Александре Львовне: «Я похоронила пятерых детей. Почему среди них не было тебя?!» Схоронили супруги Толстые на самом деле шестерых…

Проблема, конечно же, не в фактологических ошибках, а в том, ради чего создатели художественного произведения идут на искажение документальной правды. В данном случае все подмято одной целью (даже фобией) – не выбиться из жанровых рамок мелодрамы. Снять про Толстого мелодраму – деяние настолько антитолстовское, что оторопь берет, но ведь кассу никто не отменял… Вот пример: в ночь на 28 октября по старому стилю несчастный Лев Николаевич заблудился в собственном саду, потерял шапку, дрожал от испуга быть изобличенным, – все это многократно описано. У Хоффмана страх и немощь заменены театральным жестом: Толстой опускается на колени и целует землю. Самого Толстого от этой сцены наверняка бы стошнило…

Дабы публика не утомилась созерцать седую бороду графа и морщинистое лицо его подруги, сюжетные стрелки переводятся на другой путь. По новеньким блестящим любовным рельсам мчится юный секретарь Булгаков. Хоть он и сулился Черткову жить в Ясной Поляне целомудренно, характеризуя свое отречение от женщин католическим понятием «целибат», однако у самого Черткова, на хуторе Телятинки, в трех километрах от Ясной, паренька встречает Маша – активистка толстовской общины, без пяти минут Александра Коллонтай. Булгаков скоропостижно лишается невинности, разума, а заодно и сожалений о былой чистоте. Тем паче что вождь и учитель монашеских подвигов от своего окружения не требует, а на тех, кто хочет быть святее папы римского и «толстее» Льва Толстого, глядит по-доброму, но с лукавым прищуром. Сам, гуляючи по аллеям, вспоминает «одну татарочку», с которой на Кавказе предавался плотским утехам – бывало, и по два раза на дню.

Линия Валентина и Марии, перебиваясь на пунктир, тянется до самого финала. На станции Астапово, провожая траурный поезд, молодые увидятся вновь, чтобы вместе уехать в Москву. Известно, впрочем, что Булгаков после кончины Льва Николаевича еще долгое время оставался в Ясной Поляне, разбирая огромную библиотеку…

«Последнее воскресение» – очень форматное кино. Исполненный долг режиссера, воплощенная мечта продюсера. Ничего лишнего. Расчет на зрителя без затей, которому для начала необходимо напомнить, кто есть Лев Толстой. Никаких отступлений, изысков, высот, глубин, вторых-третьих планов. Ни слова о том, что из Ясной Толстой прямиком направился в Оптину Пустынь (кто догадается, что такое Шамордино и с каким местом соседствует?). Старец Варсонофий, впоследствии причисленный к лику святых, лишен в картине имени и какого бы то ни было голоса. Более того, представлен мирно храпящим в углу, пока за окнами вагона свершается трагический уход «Льва в клетке»…

В фильме дважды поднимается тема клизмы – вероятно, чтобы снизить пафос. Но снижать в сущности нечего, контраста не получается. Мелодрама, как и было сказано. Молодая, на стадии бутона, страсть Булгакова оттеняет созревшую, опавшую и подгнивающую супружескую любовь Толстого. Вот как радужно все начинается – и вот чем заканчивается. Особенно у гениев.

Почему Толстой ушел из Ясной Поляны? Потому что не мог долее терпеть сварливую жену. Графине в этом фильме даже мужики-косцы не кланяются – всем чужая… Софья Андреевна в исполнении Хелен Миррен истерит, язвит, интригует и мотает домашним нервы на кулак, начиная с первой сцены, практически без передышек. То она палит из револьвера по физиономии Черткова на стене, то выходит практически сухой из пруда. Но главное – искренне не понимает, отчего простую человеческую жизнь с чаепитием в саду и свежими простынями ее супруг именует «роскошью»…

Плотность ссор и скандалов достигает в «Последнем воскресении» критической массы, примирение – всего одно. Зато какое! Софья Андреевна, раскинувшись на подушках, призывает мужа кокетливым кудахтаньем. Он, сбрасывая верхнюю одежду, отвечает ей боевым петушиным криком. С ужасом понимаешь, что вот сейчас тебе предстоит кощунство – присутствовать при совокуплении гения русской словесности (в той мере и форме, какие доступны гению на 83-м году жизни)… Слава Богу, зрителей выставляют из спальни, как прессу с важного мероприятия – после первого поцелуя. Дальше над ночным усадебным двором разносится ликующее «кукареку!» Льва Толстого, напоминая, скорее, о Вудхаузе…

Скажем серьезно: только мы, соотечественники Толстого и его соязычники (от языка, не от язычества), можем попробовать разобраться в его подлинной трагедии, несоизмеримой по масштабу с семейными неурядицами. Только у нас могут быть подняты вопросы: был ли Толстой совестью нации (а то и общемировой совестью) или особенно опасным диссидентом, подрывавшим устои и приближавшим большую кровь? Был ли он квинтэссенцией всего русского или чужаком, заброшенным сюда из неизвестных миров? Чего в его проповедях больше – правдоискательства или безответственности, самоотречения или старческого «пупизма»? Чем определяется третий «фазис» его жизни – духовным подвигом или химией надорвавшегося мозга? Кто был прав: Толстой или Столыпин, Толстой или отец Иоанн Кронштадтский? Уход Толстого – это «освобождение» (по Бунину) или окончательное и страшное закабаление? Наконец: Толстой уходил одновременно со старой Россией. Кто из них кого подначивал, кто кого подгонял?..

Конечно, мы никогда не разрешим этих – и сотен других – вопросов. Частью, потому что ответы на них лежат за пределами земного знания. Но главным образом потому, что Толстой – это полное собрание парадоксов. «Семь пятниц на неделе», – говорили о нем многие. Не «или – или», а «и – и».

Мы не разрешим этих вопросов, но могли бы взволноваться ими до дрожи, до сердцебиения, до внезапного открытия чего-то нового в самих себе. Могли бы – однако не волнуемся. Как будто у нас теперь нация не Пушкина, Достоевского, Толстого, а спекулянтов родными пейзажами – так что иностранцу, задумавшему фильм о русском гении, съемки в России не по карману. Чем же виноват Майкл Хоффман? Он предложил нам клизму – хоть какое-то облегчение при хроническом запоре. И на том спасибо.

14.02.2011

ЖУРНАЛИСТАМ – прежде, чем почтеннейшей публике, – показали новую ленту Тома Хупера «Король говорит!» (The King’s Speech).

То милое, добротное, аккуратное кино совместного производства британских, австралийских и американских студий (в забеге участвуют братья Вайнштейн), которое триумфально движется по миру, нигде не остается без наград и скромно ожидает грядущего «Оскара», позвякивая в кармане целой дюжиной номинаций.

«Король говорит!» – фильм про то, как герцог Йоркский Альберт Фредерик Артур Георг, вообще-то второй сын Георга V, но впоследствии все-таки монарх, долгие годы боролся с приобретенным заиканием и наконец одолел его. Врожденные дефекты, как то: леворукость и вывернутость коленных чашечек, удалось ликвидировать раньше.

Мы знакомимся с герцогом (домашнее имя – Берти) в 1925 году, когда у него, уже взрослого, семейного человека нет дел более важных, чем перекатывать во рту стеклянные шарики или твердить: «Был в саду переполох, там расцвел чертополох». Общаться с ним на данном этапе – все равно что вести беседу с закипающим чайником. При виде микрофона его парализует.

Пройдет время, и Берти станет Георгом с порядковым номером шесть (у старинушки два сына, старший вовсе был не умен и променял трон на жену из секонд-хенда, вдобавок сильно поношенную). Noblesse oblige: в начале Второй мировой войны Берти сумел обратиться к подданным практически без запинки. Нация рыдает у репродукторов, слыша, сколь бойко ее правитель воспроизводит с бумажки чужие слова. Так рыдали советские зрители над маленьким немым цыганенком, завопившим наконец: «Мужики!». «Ты наш болтун! – волею Хупера умиляется народ Британии. – Ты победил заикание, мы победим немцев!» Речь короля длится несколько минут, расстройство речи – около двух часов экранного времени.

Фильм «Король говорит!» не следует демонстрировать на съездах только что учредившейся в России Монархической партии. А вот для мероприятий КПРФ более подходящую культурную программу трудно даже представить. Бог знает, что являл собою исторический Георг VI (говорят, он славный был король), но, глядя на героя Колина Фёрта, как-то сразу веришь, что распад империи – невзирая на объективные обстоятельства – должен был случиться именно при таком монархе…

Образ, созданный Фёртом, как ни странно, одобрила дочь главного героя, текущая британская правительница Елизавета II. Из картины «Король говорит!» следует, что монарших детей учат не особо церемониться с чувствами окружающих. Значит, вряд ли королева лицемерит. Похоже, ей действительно нравится смотреть, как Георг V орет сыну: «Расслабься!» В памяти нашего зрителя это вызывает анекдот про псинку, подпускавшую лужи от команды «сидеть».

Тут уже не голый король, тут целая династия, которую регулярно раздевают и выставляют миру на смех. Однако пустую оболочку национального символа надо заполнять хоть каким-нибудь содержимым. Символ – не профессия. Строго говоря, и не работа, но это не наши проблемы.

Зато проблема общая: мы живем в эпоху троечников. В той же Англии, например, последний значительный фильм о Черчилле – «Молодой Уинстон» – был снят в 1972 году. С тех пор вся черчиллиада свелась к телепроектам. То ли сэр Уинстон не вызывает интереса у крупных режиссеров, то ли продюсеры уверены, что ни кассы, ни «Оскаров» подобное кино не соберет. Кому в нынешнем инфантильном мире интересен отличник Черчилль (сколько бы пакостей нам, русским, он ни сделал)? Дайте нам удобного героя, на чьем фоне кент с попкорном сможет ощутить собственное превосходство. Мистера Бина или Берти – разница в общем-то минимальная.

Соотношение героев и побед – краеугольный камень драматургии. Трогательны маленькие победы маленького человека. Великие победы великих личностей подтверждают мировую гармонию. Маленький человек, одержавший великую победу, – это торжественно, вдохновляюще, нет и не было сюжета выше. А великий (хотя бы по рождению) типус, бьющийся над выдавливанием из себя согласных, способен излечить от комплексов кого угодно. Мир перестает казаться спецшколой в центре Москвы, теперь это среднее учебное заведение на депрессивной окраине. Не надо выпендриваться, ждите, пока Вася вызубрит алфавит.

Кстати, в фильме Хупера эпизодически действует Уинстон Черчилль, пока еще не сэр. Он подбадривает монарха собственным примером («у меня тоже было косноязычие») и льстиво прославляет Георга, разгромившего наконец микрофон подчистую. Самый умный из отличников – тот, кто не злит Васю зря…

«Король говорит!» наверняка вызовет восторг российской либеральной общественности – той свободой обращения вассала-логопеда с монархом, которая возможна только в стране древней демократии. Вот что значит вовремя принять Хартию вольностей. Теперь вообразите реакцию наших либералов, если им предложат в качестве отца нации булькающий кулер (еще раз: я не про Георга VI, а про образ на экране). И вдобавок скажут, что править он будет пожизненно, ибо произошел на свет от соответствующих родителей. Страшно подумать, как поливали бы Георга Мычащего в Рунете. Даже когда он заслужил бы прозвище «Георг Членораздельный»…

Для светского общества аргумент «я – помазанник Божий!» – звучит, увы, не убедительнее, чем «я начальник, ты дурак». Собственно, в России не остановились даже перед помазанничеством Николая Александровича Романова. Хотели от него реальной силы. Сила явилась несколько позже – в лице нищего простолюдина с далекой имперской окраины…

Кстати, глядя на Георга V, озабоченного «кто встанет между герром Гитлером и товарищем Сталиным», можно представить себе, как выглядел бы под старость Николай II. Ники и Джорджи славились уникальным внешним сходством. Шанс дожить до старости у русского императора был – если бы кузен Джорджи проявил хоть сколько-нибудь заботы о судьбе родственника, в чей портрет мог смотреться как в зеркало…

Десакрализация власти стала главным западным трендом двадцатого века. Россия – к огорчению либералов – и здесь отстает. Мы не перестали ждать и вопреки всему любить сильную личность, помазанную, поставленную или избранную демократическим путем, не суть важно. Желанный командир для русских – не тот, кто надувает щеки, а тот, от кого пахнет начальником. Чей организм выделяет особый секрет, «феромоны власти»: прошел рядом – и что-то у тебя внутри екнуло. Не екнуло – не начальник.

Британия десакрализацию власти провела блистательно. Но когда приезжаешь в Лондон – город, где на улицах почти не осталось белых лиц, город арабов, геев и богатых лузеров из России, обидно становится за старую добрую Англию. Если выпало в империи родиться, надо все-таки империей гордиться. Пусть даже бывшей.

Не знаю, как вам, а мне не хочется, чтобы история государства Российского, данная в лицах, выглядела на экране жалко, неловко и беспомощно. Не наш это стиль – маленькие победы.

24.12.2008

«РАССКАЗЫ Шукшина» – работа высокого класса. Светлая, ясная, смешная, горькая. И честная. Там, где иные актеры в руках другого режиссера притворились бы, что на наших глазах превращаются в героев Шукшина, команда Херманиса говорит откровенно: мы – не они, они – не мы.

Любой зритель с тонкой душевной организацией, ерзая под взглядами небритых трактористов и беззубых бабушек села Сростки, бормочет то же самое: они – не мы, мы – не они…

Собственно рассказы – то есть сюжеты и характеры – воплощены на максимуме возможностей. Лучше в сегодняшней театральной Москве не сделают. Не хватает того, что ЗА характером и сюжетом. Ощущения огромной, необъятной земли, из которой произрастают шукшинские «чудики» и в которую уходят и в грядущих поколениях возрождаются по новой. Как грибы из одной грибницы. Как яблоки недалеко от яблони. Дыхание земли, сила земли, переплетение корней – вот что делает «чудика», чудака интересным и значимым. А странноватых людей из разряда перекати-поле везде навалом, в столице особенно. Ими забиты темные подворотни и гламурные клубы. Ни о чем, кроме психического нездоровья нации, это не свидетельствует и ни для кого, кроме медиков, особого интереса не представляет.

Кажется, эти десять рассказов мог бы сочинить, к примеру, Сэлинджер. Вместо подсолнухов лущили бы кукурузу, на ужин подразумевался бы не чугунок с картошкой, а сковородка жареных зеленых помидоров (годятся также ямс, батат и пр.), однако людской муравейник, полный разномасштабных скорбей, будучи укрупненным, точно так же пробивал бы до слез. Сэлинджер ведь отличный писатель. Но – не Шукшин.

Если опереться на затертую цитату, судьба в спектакле Театра Наций дышит, а почва – нет. И я уверена, что это не случайный постановочный эффект (или дефект?), а сознательно принятое решение.

Бог знает, для чего Алвис Херманис возил своих актеров в Алтайский край. Точно – не ради припадания к истокам. Скорее (они ведь хитрый народ – прибалтийские режиссеры), чтобы наглядно убедить сомневающихся, что в данном случае путь проникновения – тупиковый путь. Съездили, прикоснулись, поразились и – честно отказались даже от попытки найти этих людей в себе. Либо себя в них.

То, о чем мы сейчас говорим, – безусловный «гамбургский счет». Не будь спектакль столь хорош, он не давал бы повода для подобных претензий, просто руки бы не дошли. Да и не претензии это вовсе. Уж точно, к актерам – не больше, чем к самой себе. Лица жителей села Сростки – для нас практически марсианская фотогалерея. Ничего общего на молекулярном уровне. Разверзлась пропасть. «Мы» здесь, «они» там. Как это произошло?

Во времена Василия Макаровича «они» и «мы» тоже существовали. Но тогда это были два берега, меж которых веселой сибирской речкой бежал талант Шукшина. Он объединял. Во всяком случае, давал возможность объединиться. Автор подшучивал над «своими», которые громоздко, нелепо, неумело пытались пристроиться к «нам». Мы же читали книжки, смотрели фильмы и смеялись над «нашими», над той, еще Чеховым припечатанной интеллигенцией, которая отдавала крестьянам старые фраки… «Потеряли связь с народом», – вот как это называлось в советскую эпоху. Шукшин-то наверняка знал, что глобальные потери, пропасть и бездна – впереди.

Херманис не обязан врастать корнями в чужую землю, да и нереальная это задача. Вспомнил о Шукшине, сделал из Шукшина событие – спасибо. Мог бы подстраховаться и выбрать ну, скажем, Шекспира. Пусть могильщики утверждают, что принц свихнулся «на нашей почве, на датской», однако сам великий бард в Эльсиноре не бывал, и никаким датским духом в «Гамлете» не пахнет. Для надмирного Пушкина почва также непринципиальна – даже в «Борисе Годунове». Есть авторы вселенские, есть остросоциальные. Шукшин ни к тем, ни к другим не принадлежит.

Другое дело, что режиссер упростил актерскую задачу. Такой мастер, как Евгений Миронов, не может этого не чувствовать. И не может этому радоваться, ибо для Миронова чем выше планка, тем интереснее прыгать.

Не вживаемся – в некоторых случаях означает имитируем. В иных – пародируем. Худший вариант – маска. Гротесковая, характерная, шутовская. Когда в рассказе «Срезал» Миронов выходит, обложенный толщинками – будто насосом накачанный, а-ля герой Пьера Ришара в «Невезучих» после укуса пчелы, – вспоминаются лучшие образчики эстрадного жанра. Спектакли Аркадия Райкина прежде всего. Но Миронов не Райкин, и здесь не эстрада.

Когда Чулпан Хаматова – Клавдя из рассказа «Сапожки» – несколько минут натягивает тесную обувку, а все домашние Клавде помогают – дедка за репку, внучка за Жучку, – зал валится от смеха. И валится, если по тому же гамбургскому счету судить, спектакль – в репризу, клоунничанье, шутовство.

Когда враль и фантазер Бронька Пупков отливает городским охотникам пули про свое покушение на Гитлера и зал опять-таки беспрестанно хихикает, приходит на память фильм «Странные люди» 1969 года, Бронька – Евгений Лебедев, и как он плакал, выкрикивая: «Дак получай за наши страдания!.. За наши раны!.. За кровь советских людей!.. За разрушенные города и села!». Народ у экранов сморкался и утирал глаза. До сих пор утирает. В этом месте нельзя смеяться. Что-то очень неправильно сделано, если смеются.

Ни одну из десяти сыгранных Евгением Мироновым в «Рассказах…» ролей я бы не отнесла к разряду лучших в его послужном списке. Актер сказочный, способен на многое. На большее способен, чем требовалось в данном случае. Ясно, почему он воспроизводит порой интонации Бориса Новикова. Миронову необходима опора. Что-то свое, родное – в помощь.

«Рассказы Шукшина», повторюсь, спектакль великолепный. Он работает даже там, где вроде бы не должен – помимо воли создателей. Сменяющиеся портреты на заднике разве для того монтируются, чтобы ты корчился под их взглядами от непонятного мучительного стыда?.. Откуда неловкость? Да оттуда, видимо, что люди эти для нас теперь не тайна, а экзотика. Кишка у нас тонка их разгадывать. Можем только глазеть и удивляться.

08.04.2010

ВЕЧЕРОМ 4 апреля в Зале церковных Соборов Храма Христа Спасителя состоялся премьерный показ картины Владимира Хотиненко «Поп».

У этого фильма странная судьба. Он был готов полгода назад, по непонятным причинам скрывался от посторонних глаз; в итоге пролетел мимо всех основных отечественных кинопремий; и, вообще, создалось впечатление, будто «Попу» мешают специально. Премьера, затеянная в храме на Пасху, только подтвердила эти полумистические догадки.

В теории замысел был красивый, слов нет. На практике (а ведь есть же среди создателей и прокатчиков «Попа» хоть один практичный человек?) путать великий праздник с другим, по определению менее значимым, не следует. Второе будет задавлено первым. Люди, отрадовавшиеся и отплакавшиеся утром, не готовы повторить эмоциональный сеанс к вечеру. То есть готовы – но не все.

Мероприятие, которое заранее обвиняли в излишней пафосности, на деле оказалось сугубо камерным. Вип-гостей в Зале церковных Соборов практически не было. Если не считать таковыми Владимира Хотиненко, Сергея Маковецкого, Нину Усатову, Елизавету Арзамасову, Кирилла Плетнева… Однако они выступали, скорее, в качестве хозяев. Камерность имеет свои плюсы – обстановка еще до показа сложилась теплая, почти домашняя. «Сережа, – призвал Хотиненко исполнителя главной роли, – скажи два слова». «Христос воскресе!» – с арифметической точностью откликнулся Маковецкий…

Ближе к финалу по темным рядам мелькали бумажные платочки – женщины плакали, мужчины каменели скулами. На титрах зал единым духом поднялся, как по команде, развернувшись в сторону Хотиненко. Режиссер, дождавшийся, наконец, «пафосности», был явно смущен. Так конфузятся и теряются люди, сделавшие что-то по наитию. Они честно работают, получают за это из нездешних сфер «бонус» и не знают, куда переадресовать комплименты…

«Поп» – кино светлое, а значит, впереди у него еще много проблем. Пошли первые критические отклики, и тон их зачастую напоминает сцену из того же «Попа», когда отец Александр Ионии ведет крестным ходом наших военнопленных, а вокруг захлебываются лаем овчарки… Претензий море. В частности, Хотиненко инкриминируется, что в кадре у него какая-то неприлично русская природа, какие-то тошнотворные озера с зеркальной гладью, до отвращения прямые сосны и возмутительно голубое небо.

Из инвектив киноведческих: «Поп» прост, местами наивен, некоторые сюжетные линии (скажем, молодая любовь) выстроены по шаблону, отдельные визуальные изыски (вроде пролета мухи) торчат из общей ткани фильма и вопиют, как порезанный палец. Здесь правды больше: «Поп» не совершенен. Но в несовершенстве своем прекрасен настолько, что кажется – иным он быть не мог. Не надо усложнять картину, которая ставит и без того неподъемные вопросы.

Маковецкий добился эффекта, доселе в нашем кино небывалого: зритель отождествляет себя с отцом Александром. Хотя это очень трудно для нормального человека – водрузить себя на место священника. Проникнуться той особой душевной болью, которая вообще-то от нас закрыта. Тем не менее сначала – на съемках – удалось Маковецкому, вслед за ним удается и нам.

Какая мука жить, когда то и дело приходится выбирать между земным и небесным, а поди еще угадай, где небесное, где земное… Как совместить заповедь «не убий» и благословение мальчишке-танкисту… Почему безбожники партизаны лучше нехристей полицаев… Почему с немцами, открывшими Псковскую православную миссию, все-таки примириться нельзя… (Сотрудничать с оккупантами – все равно что доить мертвую корову: молоко скоро кончится и никогда больше не вернется.) А когда на церковном куполе (клуб имени Кирова снова переформатируется в храм) замалевывают масляной краской контуры СССР – это победа или поражение? Попробуйте однозначно разрешить подобный вопрос, если вы – священник… А каково ждать наших, догадываясь, что лично тебе они готовят либо смерть, либо лагерь?..

Одновременно с премьерой в Храме Христа Спасителя «Поп» вышел большим экраном в России и на Украине. За минувшие два дня, не сомневаюсь, по кинозалам было пролито немало слез. По ходу фильма – не очень дорогих, сентиментальных. В финале – драгоценных. Когда появляется титр «Псково-Печерский монастырь, 1979 год» и под грохотание Boney М – 136-й псалом, «На реках вавилонских» – издалека начинает к нам движение согбенная монашеская фигура, кажется, не было у тебя большей радости, чем увидеть отца Александра живым.

Этот рожденный Хотиненко финал выводит «Попа» за пределы истории Псковской православной миссии. Здесь начинается история каждого из нас – тех, кому повезло. Кто встретил однажды на своем пути отца Александра – под тем или иным именем. И на всю нашу упертость, фанаберию, иронию поп ответил: «Заходите, дети. Там видно будет». Мы уже слышали эти слова – заключительную реплику Маковецкого – в реальной жизни. Дай Бог, чтобы услышали все.

12.04.2013

В КИНОЦЕНТРЕ «Октябрь» премьеру картины «Легенда № 17» встречали аплодисментами. Не ритуально-вежливыми – в финале, но постоянными жаркими всплесками – примерно с середины и уже до титров. Первую часть зал просидел молча – ошеломленный. К такому качеству мы не привыкли.

Искать победы в прошлом – нормально. Гораздо продуктивнее, чем разрывать навозную кучу беспобедного настоящего в поисках жемчужных зерен. Зерна эти известны: менты и бандиты, бандиты и менты. Хороший мент – вершина положительной героики в современном российском кино.

С победами из прошлого только одна проблема: они начинают эмоционально стираться от частого употребления. Так, к сожалению, происходит с нашей главной Победой. И здесь же – препона, о которую спотыкаются все, кто снимает про Гагарина. Студия «ТРИТЭ» выдвинула вперед нового старого героя, весьма незначительно затронутого кинематографом прежде. Можно сказать, что легенда по имени «Харламов» созидается впервые – слишком давно это было, слишком долго об этом практически не вспоминали.

«Легенда № 17» требует от журналиста восклицательных знаков и превосходных степеней. Высокие профессионалы сделали фильм о высоких профессионалах. И пленили зал той необычайной красотой истинного мастерства, полюбоваться которой нынче удается редко.

От феерически снятого бега быков в маленьком испанском городке Питильяс до налитых кровью глаз Фила Эспозито; от жестокой, но при этом жертвенной отцовской строгости Анатолия Тарасова – Олега Меньшикова до сочно-ягодного эпизода Нины Усатовой; от того, как звучно режут лед аутентичные коньки 70-х, до бесшовного монтажа подлинной хроники и ее имитации… Все здесь – высокий класс и большая любовь. На верность проверяются таланты – проверка пройдена успешно.

Николай Лебедев грамотно наводит легкую комическую тень на сцены, слепящие благородным пафосом, однако всплакнуть при просмотре «Легенды…» – обязательная программа. Честно говоря, у меня перехватило горло еще до показа – когда к микрофону вышел гендиректор студии «ТРИТЭ» Леонид Верещагин. Дело не в словах, а в том, что за словами. Так говорят, когда выпускают в жизнь что-то очень важное и очень дорогое. К этому фильму Верещагин – продюсер, спортсмен, болельщик и патриот – шел долго. Но пацан решил – пацан сделал. Этот фильм – и про него тоже. Про студию. Разумеется – про помогавшего Лебедеву Никиту Михалкова. Чтобы чего-то добиться, надо работать. Пахать. Какая простая истина – и сколь крепко забытая.

«Легенда № 17» – лихое кино. Отчаянное. «Веселее, ты в хоккее!» Надери уже, наконец, всех, кого хочется надрать! Не раскисай, не ной, не трусь, бери быка за рога, противника – за грудки, а жизнь – за жабры!

Это парадная сторона. Сторона обратная – чего стоит всякая победа. Боль, кровь, слезы, отчаяние, одиночество, обиды, душа и тело в синяках. Когда жизнь, в свою очередь, хватает тебя за жабры, держит под уздцы – чтобы не распылил силенки второпях, поднакопил злости и драйва.

И снова – с нуля, из руин, со скамейки штрафников, со скамейки запасных. Делай, черт тебя побери! Через не могу, не хочу, устал, надоело – делай, мать твою!

Это не фильм – это окрик, который с ходу приводит в чувство и удивительным образом ставит на место голову. Мощнейший эмоциональный допинг. Прививка веры. Инъекция воли. Художественные достоинства сложились в терапевтический эффект.

«Легенда № 17» – конечно, не просто про хоккей. Но ты хочешь, чтобы Харламов забил. Ты страстно жаждешь, чтобы он забил. Ты ничего не смыслишь в этом странном занятии – деревянными палками гонять по льду черный мокрый тяжелый предмет, ты отродясь не смотрела хоккей и впредь не станешь, но вот сейчас, в эту секунду – ради всех святых, пусть он забьет!!!

Трещат клюшки и кости, летят шайбы и зубы. Добавь куража, поддай жару! Веселее, мы в России! Веселее, мы в кино! Вот так надо побеждать заокеанских профессионалов – канадских ли в 1972-м или голливудских в наше время. Не квотированием, не дополнительным налогообложением – хотя и квоты с налогами могут иметь место, если систему продумают опять-таки профессионалы. Но лучше все-таки брать качеством. То есть – адским трудом.

«Легенда…» – отнюдь не мужское кино. И, слава Богу, нисколько не бабье. Лирику ввели умеренно, любовную линию дали пунктиром. Ты просто понимаешь, как важно, чтобы в тылу у тебя все было в порядке. «Сначала реши свои проблемы, а потом выходи на лед!» – командует Тарасов. Победа на передовой – где бы ни пролегала твоя личная передовая – невозможна без любви в тылу. Это не сантименты. Это правила игры.

Вот и живи. И думай. Тем более, что после «Легенды № 17» очень хочется думать. И жить.

29.07.2014

НА УКРАИНЕ запретили фильм «Поддубный». Не выдали прокатное удостоверение. Логика, в общем, понятна. Титры вроде «Одесса, Херсонская губерния» или завывания парижского конферансье: «Запорожский казак, русский мужик Иван Поддубный!» – не могут радовать наших друзей и партнеров в Малороссии. Особенно учитывая, что все это святая правда – и про губернию, и про казака.

Поскольку нам с вами выпало большое человеческое счастье НЕ жить на Украине, настоятельно советую посмотреть «Поддубного», если пока вы этого сделать не успели. Поддержите добротное отечественное кино – рублем в том числе. Изъятие одной из прокатных территорий, разумеется, ударит по бокс-офису.

«Поддубный» – картина несчастливой судьбы и весомых достоинств. Так бывает и с фильмами, и с людьми. Без особой любви, при дефиците внимания и заботы вырастает чистое золото.

Трейлер сделали такой, будто зрителя ожидает «Бой с тенью-3». Идти не хотелось, честно скажу. У режиссера Глеба Орлова за плечами единственная полнометражная работа – «Яйца судьбы»… «Стоит ли?» – думала. Наверняка те же «Яйца», вид сбоку.

Раскаялась в предубеждениях минуте к пятнадцатой. Спустя полчаса признала Поддубного-Пореченкова родным человеком. К финалу еле сдерживала ком в горле – полагаю, не я одна. Положим, Михаил Пореченков – большой драматический актер, это не новость. Оттого и не стал настоящей звездой блокбастеров: большие драматические – они для искушенной публики, их смаковать надо. Однако и работы второго плана, на которых проверяется постановщик, – будто в корзинку сложены: свеженькие, аппетитные, одна к одной. Даже Роман Мадянов, ломающий пятьдесят восьмого в своей фильмографии злодея, разыгрался у Орлова переливчато, с обертонами – гораздо богаче, чем в «Левиафане». Все-таки хорошо, когда у режиссера есть «Яйца» – хотя бы в творческом анамнезе…

Крепкий сценарий Юрия Короткова, сочный операторский взгляд Влада Опельянца, давно изъятый из оборота и возрожденный герой… Все это стало достоянием широкой публики через мучительную паузу – готовый фильм пролежал невостребованным больше года. Впрочем, трудная судьба не перестает быть судьбой – то бишь Промыслом. Возможно, «Поддубному» и следовало выйти на экраны именно сейчас. Когда отношение Ивана Максимовича к европейцам, а особенно – к американцам, стало для нас предельно понятным. Ну и имперский контекст – вспомните Херсонскую губернию – нынче актуален как никогда.

Лежание на полке в случае «Поддубного» – разновидность лежания на печи. Жанрово это былина. Фильм Орлова уступает «Легенде № 17», но вполне сопоставим с ней (не зря и «Поддубного» стащила с полки, довела до проката студия «ТРИТЭ»). Принципиальное различие: «Легенда» демонстрирует процесс становления личности, Харламов формируется, обтесывается, закаляется у нас на глазах. А Поддубный – это готовый слепок русского характера, каким мы представляем его в идеале. С душевной чистотой, обостренным чувством справедливости и великой наивностью. Богатырь без страха и упрека.

Единственный обидный прокол «Поддубного» – финальный титр про миллионы долларов, до сих пор хранящиеся на счету Чемпиона чемпионов в американском банке. Ну кто же так точку ставит? Не в ентом дело, барон, не про доллары кино.

Роднит «Поддубного» с «Легендой» главное: после обоих фильмов жить хочется. Причем – правильнее, благороднее и мудрее, чем ты жил до начала сеанса. Деятели культуры то и дело забывают, что основной производимый ими продукт – эмоции. Собственно, вся мировая культура и есть гигантский эмоциональный опыт. Овладеть которым необходимо, чтобы остаться человеком при любых обстоятельствах. Познать сценарии, сюжеты, типажи – и не задохнуться страхом, не захлебнуться эгоизмом, когда встретишь подобное в собственной жизни.

С прокатом «Поддубного» совпала важная политическая новость: президент предложил правительству развить и расширить госпрограмму патриотического воспитания. Учитывая, что поручения даны по итогам заседания Совета по межнациональным отношениям и отдельным пунктом расписана борьба «с возрождением нацистской идеологии», можно сразу сделать вывод, кого в современной России признают подлинным патриотом.

Патриот – это не тот, кто ненавидит чужое. Патриот – тот, кто любит свое. Как любил свое – землю, дело, женщину – Поддубный. Как начинают любить свое – еще одну частичку своего – зрители «Поддубного».

10.10.2014

В БЕЛГРАДСКОМ «Сава-центре» состоялась мировая премьера «Солнечного удара» – едва ли не лучшей режиссерской работы Никиты Михалкова.

«Солнечный удар» – это виртуозное совмещение двух пластов. Желчных, многословных «Окаянных дней» и короткого шедеврального рассказа (кстати, написанного Буниным позже, уже в эмиграции).

Июль 1907-го, Волга, акварельная нежность. Ноябрь 1920-го, Крым, все оттенки серого: туман, небо, шинели, лица, земля и камни… Из пара над тазом, где мокнут красноармейские портянки, проступает весело взбиваемая пароходными колесами речная вода. В бинокле у сидящего на палубе поручика – счастливого, молодого – вдруг возникает предзимний Крым и сам он в зеркале времени – обрюзгший, с небритой щетиной, с вопросом, адресованным в прошлое: «Как все это случилось?»…

Две реальности, у которых вроде бы нет точек пересечения. Но точки должны быть – их-то и ищет постаревший герой, мучая себя воспоминаниями.

Зеркала и перчатки, серебро и фарфор, красное дерево, крахмальные скатерти. Скрипящая портупея, простучавшая под окном пролетка. Запахи, звуки. Как говорится, и вальсы Шуберта, и хруст французской булки. Тысячи бытовых деталей, из которых складывается обаяние жизни, милый, уютный, родной сердцу мир… Одна проблема: когда за обилием мелочей потеряно главное, когда из шелухи подробностей изъято зерно смысла, мир этот погружается в небытие быстро и страшно. Вместе с развалами свежей снеди на провинциальном базаре и барчуками, бойко рапортующими: «Честь имею!»

«Солнечный удар» сочетает фирменное для Михалкова наследование классической русской живописи и освоенный им последнее время ошеломляющий масштаб массовых сцен. Там, в 1907-м, – все прорисовано тонкой кисточкой, все индивидуально, камерно, приближено к зрителю до волнующей интимности. Здесь, в 1920-м, – серое топчется на сером, фигуры и лица движутся бесконечными рядами, еще живые, но уже – тени.

Из колеблемой дымами и туманами, переливающейся по экрану массы выхвачены несколько персонажей. Розовощекий юнкер с фотоаппаратом в кофре (Александр Мичков), совсем еще мальчик – рвется выписывать вензеля на роликах. Интеллигентный барон с пойнтером (Милош Бикович), в чемодане – отцовская коллекция папирос. Казачий есаул с лихим чубом и узловатыми мужицкими пальцами (Кирилл Болтаев). Флотский капитан, большой гуманист, по-видимому, толстовец (Александр Устюгов). Осторожный полковник, любитель оперы (Владимир Юматов). Бешеный – как запертый зверь – ротмистр (Виталий Кищенко). На фоне всеобщего бессилия, полной духовной импотенции зашкаливающий тестостерон ротмистра кажется преимуществом.

Делегация, прибывшая вместе с Михалковым на премьеру в Белград, отстояла литию у могилы Петра Врангеля, посетила кладбище, где лежат принятые Сербией белоэмигранты. Впрочем, этот – отчасти сусальный – пафос мероприятия не состоит в прямом родстве с «Солнечным ударом». Тебе (предположим) неловко слушать со сцены «Боже, царя храни». У тебя есть основания подозревать, что в «Окаянных днях» объективности – примерно столько же, сколько в «Архипелаге ГУЛАГ». И главное – для тебя ясно как день, что из белогвардейцев никогда уже не сделать героев России. Такова историческая объективность. Сочувствие, сострадание, жалость – высокие чувства, однако национальная идея не строится на жалости. Она строится на силе и стремлении подражать. Народ лепит героев только из победителей. Никто не хочет повторять судьбу жертвы – это нормальное чувство самосохранения.

Так вот, все вышеперечисленное не воздвигает преграды между тобой и фильмом «Солнечный удар». Михалков – не агитатор, он художник.

Сакраментальный вопрос поручика: «Как все это случилось?» остается открытым. А вот на более конкретный: «Когда это все началось?» – Михалков дает ответ весьма нелицеприятный. Началось, когда священник вымогал с поручика десять рублей за освящение крестика. Монах на колокольне, увлекшись лукошком с ягодами, пропустил время благовеста. Хозяйка гостиницы (Наталья Суркова) утащила голубой шарф…

Началось с хозяина фотоателье (Александр Адабашьян), пройдохи и циника, на котором фотопробы негде ставить. С полового: зажилил у мальца сдачу, спасибо, хоть карамельку вернул… Помощник фокусника не смазал механизм «волшебной ступки» – сам слопал сало… Бабы гнут спины под неподъемными мешками, в то время как лукавая незнакомка, вчера еще верная жена, компенсирует сиестой ночные приключения… Слишком много темных пятнышек в акварельной идиллии. Но кто мог подумать, что однажды они сольются в сплошную черную кляксу?

Гимназистки румяные – и невежественные… Тригорин с бородкой, в пенсне – вылитый Чехов, только глазки развратные, масленые… Учитель приехал в волжский городок, не поленился тащиться из самого Петербурга – рассказывать школьникам, что Бога нет… Капитан брезгует агитаторов с бантами на реях вешать – ну, разве это не естественное отторжение?! А благополучные детишки уже читают в газетах по складам про тифлисскую экспроприацию: под колесом близкой катастрофы забурлила, замутилась тихая жизнь.

Рай, у которого подгнили опоры, – это в скорой перспективе ад. И реплика «Какую страну загубили!» относится у Михалкова сразу к двум государствам. Загубленным, соответственно, в 1917-м и 1991-м. Лишь бы фраза не приобрела актуальность в третий раз…

Реквиемом по обеим империям звучит музыка Эдуарда Артемьева – разливная, словно Волга, пронзительная, как воспоминание о том, что уже не вернется, прекрасная, как то, чему не бывать…

На главные роли Михалков пригласил молодых – латыша Мартиньша Калиту и теперь уже актрису театра «Ленком» Викторию Соловьеву. Есть в картине еще один равноправный герой: Егорий-Георгий. С появлением в кадре Егория – смешного, пухлого, смородинноглазого пацана – от солнечного мира, действительно, невозможно отлипнуть. Ощущаешь физическую боль, когда тебя вырывают оттуда ради призрачных макабрических туманов.

По первости Егорий рыбачил с причала – прямо потенциальный апостол Андрей. На причале встретил поручика, на причале проводил. Взмах, увиденный из иллюминатора, – не прощальный привет, а команда к затоплению баржи. Егорий наблюдал героя на пике любви и был с ним, когда тот отправился на корм рыбам. Поднял руку ко лбу – то ли перекреститься, то ли снять картуз, но только еще плотнее надвинул его на лоб. Был Егорий да весь вышел. Революции тоже надобны апостолы.

Не из подонков – не только из подонков – собиралась новая власть. Это было бы слишком примитивно. Лучшие оказывались в первых рядах. Зачастую самый драгоценный материал шел на переплавку. Поручик подарил Егорию шляпу, однако не напомнил, при каких обстоятельствах ее необходимо снимать…

Первым под сомнение критики, я уверена, попадет именно Егорий. Ну, не заметил ошалевший от любви и тоски поручик крутой, не по-детски наморщенный лоб, пропустил мимо ушей потрясенное: «Неужели и сам царь – от обезьяны?!» Разве «Происхождение видов» гарантирует путь в революцию? Разве Чарльз Дарвин превращает человека в НЕ-человека?

Тут важно понять одно: Никита Михалков – из тех, кто верит в «эффект бабочки». Да, история не может определяться случайностями. А вот небрежностями – может.

Своего Егория – Сережу Карпова – Михалков нашел под Нижним Новгородом. Обратил внимание на обаятельного паренька, прислуживающего в храме. Взрослый Георгий – Алексей Дякин из столичной «Маяковки». Они удивительно совпали, и, на мой взгляд, нет в «Солнечном ударе» героя более интересного и трагического, чем этот падший – в итоге – ангел. Долгая сцена пробега Егория, отчаянные детские крики: «Господин поручик, ча-ааасы! Вы забыли ча-аааааасы!» – рвет сердце на части. Как и сознание, что Георгий Сергеевич – комиссар особого отдела, милый, мягкий, тактичный душегубец, скорее всего, закончит жизнь в лагере, дико, без покаяния. В этом отношении его жертвы пользуются преимуществом – успели помолиться. Хотя других привилегий им от режиссера не выпало. Ни сладостью, ни благостностью «Солнечный удар» не страдает.

Господин поручик не часы потерял. Он – вместе с целым поколением (и не одним), с целым классом, выражаясь по-марксистски, или с целой совокупностью сословий – потерял время. Забыл второпях. А Егорий, действительно, не крал – ни часов, ни времени. Он оставил при себе то, что было брошено по недосмотру.

В «Солнечном ударе» нет издевательств над красными – Михалков лобово не работает. Право на правду предоставлено даже пассионарной Розалии Землячке (Мириам Сехой). Тупым пародийным свинорылом показан только Бела Кун – ибо имел наглость вторгнуться в чужую жизнь. Над Землячкой зритель не смеется – разве что, когда визгливым нотам в ее голосе начинает возбужденно подвякивать пятнистый Сябр…

Идеализации белого офицерства тоже нет. Все – люди, все – разные. В основном не по-мужски растерянные. Диалог в трюме:

– Чемодан тяжелый. Таскал, руки натер…

– Надо было перчатки надеть…

Покориться закланию – это точно не идеал Михалкова. Выйдя на сцену «Сава-центра», он напомнил присутствовавшим в зале – и сербам, и русским – об опасности привыкания к перчаткам: «Надо строить свою жизнь собственными руками. Иначе ее построят чужими».

Россию проспали, как любимую женщину. Когда очнулись – она уже скрылась за излучиной. Кого теперь винить? Кого есть поедом? Только себя. Копится в эмоциональных трюмах чернота, идет интоксикация организма безысходной ненавистью. Один из трусости сдал большевикам беспокойного ротмистра, другой интеллигентно и хладнокровно предателя задушил. Не от чемоданчика ведь кровавый след на ладони… Красиво выступаете, господа бывшие офицеры.

Недаром детская коляска, которая узнаваемо катится, подпрыгивает вниз по одесской лестнице, пуста. Нет трагедии – лишь громыхающее ничто…

В фильме много юмора – то нежного, то с заметной подковыркой. Михалков дает зрителю перевести дух, именно поэтому трехчасовое полотно смотрится на одном дыхании.

Вот главный либерал «Солнечного удара» – гастролирующий фокусник (Авангард Леонтьев), бес-соблазнитель. Из этого не следует, что все иллюзионисты – либералы, но можно при желании сделать вывод, что отечественные либералы – те еще фокусники…

Совместить в кадре здоровый молодой секс с работой паровой машины – движением новеньких мощных поршней, густыми каплями смазки… – остроумно. Плюс – вполне целомудренно. «Солнечный удар» вполне соответствует возрастному цензу «12+».

Вслед за Белградом «Солнечный удар» показали в Крыму и Севастополе. 7 октября миновала московская премьера, 15-го Михалков прилетит представлять картину во Владивосток. Хочется верить, что это великолепное, уникальное по мастерству, сжимающее горло кино приблизит момент, когда мы в одной заупокойной службе помянем и белых, и красных. Прольем искренние слезы над Врангелем и Фрунзе. Примирим их в своем сердце. Потому что в гражданских войнах героев не бывает, там все – жертвы. Вот именно про это – «Солнечный удар».

09.10.2009

НА ТРОЕКУРОВСКОМ кладбище похоронили Игоря Голембиовского. Более чем скромно. Прощаясь, называли легендарным главным редактором «Известий», что истинная правда. И символом российского либерализма, хотя, на мой взгляд, отечественному либерализму до такого символа – как до небес.

Однажды я спросила Игоря: чего боятся мужчины? Он ответил: «Мы боимся боли. Еще – остаться не у дел. Глупо выглядеть…».

Игорь Несторович Голембиовский перенес много боли. Коронарное шунтирование. Инсульт. Никто не знает, зачем ему, в прошлом профессиональному спортсмену, нападающему известинской футбольной сборной, страстному теннисисту, отпущены были под финал несколько лет практически бездвижного существования – с ясной головой, прежним чувством юмора и открывшейся вдруг сентиментальностью. Которая Игорю – мужественному, «брутальному» – очень шла.

Никто не знает, зачем так долго пытали его на земле бессилием и болью. Он умер в день своих именин: 2 октября празднуется память Благоверного великого князя Игоря Черниговского и Киевского. Об Игоре Голембиовском пролилось много слез, но все-таки – теперь он свободен.

Остаться не у дел – сия чаша Игоря тоже не миновала. Новое время, как ни странно, обошлось с ним гораздо круче, чем советское – когда Голембиовский подружился с Эдуардом Шеварднадзе, поработал в ЦК ВЛКСМ, пришел в «Известия» при Алексее Аджубее и, даже попав в опалу (главредом на тот исторический момент был Петр Алексеев), изгнание свое переживал собкором в Мексике. Учился водить крокодилистый «крайслер», расталкивая чужие авто на парковке…

После августа 1991-го Игоря Голембиовского выбрали – не назначили, но решением трудового коллектива выбрали – главным редактором. Газета стала ОАО и лишилась уточнения «Советов народных депутатов». Игорь, разделяя всеобщую эйфорию, не догадывался тогда, что бывают вещи пострашнее Советов. Нет, не так: потруднее Советов. Отречься от старого мира – не фокус, фокус – приспособиться к новому. В 1997-м Голембиовский потерял «Известия». Затем – «Новые Известия». И наконец – свой последний проект, газету «Русский курьер». Он лишился здоровья. Остался без денег. Его имя трепалось в уголовном суде, а Игорю Голембиовскому буквально не на что было жить. Об этом судачили с недоверием, изумленно. Блистательный небожитель рухнул с высоты – как такое могло случиться?!

Всем, кто сегодня голосит: «Голембиовского загнобили власти» или «убили олигархи», недурно бы учесть – Игорь виноватых не искал. Знал, что расплачивается за собственный выбор.

Игорь выиграл только в одном: он всегда проигрывал по своим правилам. И поэтому не выглядел глупо. Третий из мужских страхов оказался не актуален.

…Я пришла работать в «Известия» в 1995-м – девчонкой, настолько сопливой, что сегодня неловко вспоминать. Игорь Несторович Голембиовский в том же году отмечал 60-летие, пригласив всех-всех-всех к длинному столу в своем кабинете. Он был хорош, как полубог. Я прозвала его тогда «главный редактор представительского класса» – это был «мерседес-600» среди корявых «жигулей».

Игорь принадлежал к лимитированному модельному ряду – таких природа выпускает все меньше. У него были медальный профиль, рост, литая стать, чудесная улыбка и густой рокочущий бас. От этих перекатов даже случайные собеседницы теряли нить разговора…

Безупречно галантный, заботливый, остроумный, легкий, нежный к людям и зверям – Игорь не имел соперников и искренне не понял бы соперничества.

Есть такие мужики-магниты: они входят в комнату, и никого больше не видно, они сидят за столом – и вся компания устремлена обожающими взглядами в одну точку. Игорь приходил – и сразу начинался праздник. Игорь уезжал – и наступало серое утро после карнавала. Он был прекрасен, как море, как солнце, как камни старого города. Про таких говорят: «поцелованный Богом».

Говорят, впрочем, и по-другому. Кто-то из модных в начале 90-х «страдальцев режима», впервые увидев Игоря, ляпнул уверенно: «Ну, этот – точно кагэбэшник. Лицо слишком правильное». «Правильные» взгляды 90-х плохо монтировались с правильными чертами лица. Голембиовский приучил себя склоняться к коротышкам, подстраиваться под беспородных, опекать ущербных. Не понимая, что любая идеология – туфта по сравнению с красотой и масштабом, которыми наградил его Господь.

У Игоря было особое представление о демократии. Установить себе зарплату наравне с замами, уступить кому-то право вести планерки – в любом ином исполнении эти эскапады считались бы глупостями, да они таковыми и являлись, но подобным образом Голембиовский воплощал в жизнь свои иллюзии о высшей справедливости.

Он был исповедником крайних – едва ли не абстрактных – истин, романтиком, максималистом и в этом юношеском качестве ухитрился дойти до конца. Для Игоря принцип практически всегда был выше житейских обстоятельств, идеал мужской дружбы – важнее качества друзей, эталон благородства не оставлял места спасительному компромиссу. «Всё или ничего» – эта рулетка обходится с человеком подло. «Всё» не выпадает никогда.

Он делал много ошибок и, как всякий настоящий мужик, не любил свои ошибки признавать. Споры с ним смысла не имели, он был – Игорь, это следовало принимать как данность. Кого волновала правота его или неправота в 97-м, когда новые акционеры захотели другого редактора? Само обаяние личности выбора не оставляло – только подать заявление и уйти вместе с Игорем. За ним нельзя было не следовать, как парус не может раздуваться поперек ветра…

За спиной, да и в глаза его частенько называли Вождем, однако сто пудов харизмы были, пожалуй, единственным инструментом управления, которым «вождь» пользовался. Давления, тем более насилия не терпел. Брезговал. Внешне скала, глыба, каменная стена, твердость свою Игорь проявлял в одном – никого ни к чему не принуждая. Верил, что абсолют свободы равняется абсолюту достоинства, – для всех, как для него самого. Стеной, кстати, только выглядел со стороны. Поражения переносил тяжко, молча, надрывая сердце. Падал плашмя и отлеживался, как раненый зверь.

Проблема в том, что никакую власть, никакие позиции добровольным подчинением не удержишь. Игорь и не удержал…

Игорь Голембиовский родился 29 августа 1935 года в маленьком грузинском городке Самтредиа. В тбилисском загсе его зарегистрировали неделю спустя, поэтому официальные приветствия ко дню рождения приходили 7 сентября. Грузинских кровей у Игоря не было. Отец – поляк, дворянин, левый эсер, после революции бежал из Петрограда, от греха подальше. Работал некрупным, но все-таки начальником на железной дороге. Умер от инфаркта, когда сыну было 15 лет – проблемы с сердцем передались Игорю по наследству. Мама – деревенская девочка из-под Воронежа добралась в Грузию чуть ли не пешком, спасаясь от голода. Игорь вспоминал, как приезжала петербургская бабушка, отец разговаривал с ней по-французски, а мать очень обижалась.

Игорь Голембиовский прожил в Тбилиси без малого тридцать лет. Это во многом определило его характер и, соответственно, судьбу. К шляхетской гордости, закодированной в генах, добавился кодекс кавказской чести (мало кем на Кавказе соблюдаемый): максимум, что может сделать мужчина, не роняя своего достоинства, – сесть под айвой и ждать, пока плод упадет прямо в зубы. Трясти дерево недопустимо.

Игорь Голембиовский был везучим человеком, подарки судьбы сыпались на него, как из рваного мешка. Однако чересчур радоваться этой щедрости он тоже считал моветоном. То и дело прятал руки за спину. Это не хорошо и не плохо – это была его жизнь.

Гжечный пан, выросший в Грузии, – взрывная смесь. Игорь не мог измениться, то есть изменить себе – даже ради собственного спасения, даже ради благополучия близких людей. «Вся жизнь впереди, а хвост позади», – с ноткой печальной обреченности шутил Вождь.

На моей памяти Игорь не ездил в Тбилиси ни разу, любил на расстоянии – как Утесов Одессу. Зато ездили другие. Знакомились с друзьями его молодости. Бродили по городу с чудесным сыном – Гией Голембиовским, таким же добрым, жалостливым, великодушным. Учились готовить лобио и сациви – Вождь ставил грузинскую кухню превыше всех прочих. Однажды, захватив фотоаппарат, я отправилась на поиски дома, где Игорь вырос, и нашла его – старенький, деревянный, с галереей, на краю парка, сбегающего к Куре. Здесь во дворе стояла огромная бочка для дождевой воды, в которой маленький Гулико Голембиовский чуть не утонул – соврал соседям, будто летом в Батуми научился плавать. Мужики ради эксперимента бросили бичо в воду и еле успели вытащить – вся пятилетняя жизнь промелькнула у Игоря перед глазами…

Игорь Голембиовский был потрясающим рассказчиком. Истории про его голодную, холодную, безалаберную, великолепную молодость забыть невозможно. Как чуть не загнулись на пару с приятелем в поезде – без провианта и с пустыми карманами. Пытались продать Игореву школьную золотую медаль и с крайним разочарованием выяснили, что она не настолько золотая… Как давали дуба в Москве зимой – в тонких пальтишках и хлипких ботиночках. После чего Голембиовский передумал поступать в МГУ, куда его – баскетболиста, единственного «инородца» в юношеской сборной Грузии, активно приглашали.

Потом был филфак Тбилисского университета, законченный без отрыва от баскетбольного кольца. Игорь консультировал сокурсников по вопросам грамотной русской речи. Кого-то из отстающих профессор вызвал к себе на дом. Парню идти на казнь очень не хотелось. «Ты скажи так, – научил его Игорь, – я заходил к вам, но вас не было дома». «Я заходил к вас, но квас не было дома», – воспроизвел тот профессору…

Ни один вечер рассказов, когда Игорь незаметно и элегантно вытягивал бутылку виски и курил, курил, курил, не обходился без романтических воспоминаний. Девочка-дежурная на детской железной дороге, катавшая голенастого пацана бесплатно, за красивые глаза… Ровесница из латышской, кажется, сборной по баскетболу – первый поцелуй на сборах… Молодая учительница литературы, спокойно соблазненная отцом лучшего друга, известным грузинским актером Кобахидзе, – первая любовная драма… Москва, где прибывший из Тбилиси Игорь, по его собственному выражению, «немножко пошел по рукам»… И дальше, дальше, дальше… Игорь Голембиовский измерял свою жизнь именно такими вехами. Это не было мужским бахвальством. Это были рассказы о любви. Состоявшейся или нет, но всегда ожидаемой и искомой. Как многие красивые люди, он был рожден не для житейского волненья, не для корысти, не для битв…

Он говорил: «Никогда не предавай то, что у тебя было». И я не предам десять лет рядом с Игорем. Не в «команде» Игоря – с командой, на мой взгляд, у него были большие проблемы. Просто рядом с ним.

Он прожил 90-е годы честным человеком – о многих ли можно повторить такое? Он прожил 90-е годы человеком наивным – той высокой наивностью, перед которой даже циничное лицо времени светлело. Он судил о других по себе – и многие если не становились, то хотя бы казались лучше.

Однажды – наверное, в «Русском курьере» – я сочиняла статью о прощальной московской гастроли Лучано Паваротти. Тенориссимо был уже слаб, выходил, опираясь на дирижерское плечо, пел сидя. Не легенда, а воспоминание о ней. При всей нашей любви мы понимали: это конец. Игорь прочитал мой текст, улыбнулся: «Настоящий «Плач Ярославны»… Может, и обо мне когда-нибудь так напишут…».

Я не знаю, получилось ли у меня, Игорь.

Если нет – прости.

Спасибо тебе за всё.

01.06.2012

НАМ, ЕЛЕНАМ, с именем повезло. Второго такого – всеобъемлющего – пожалуй, не найти.

Пять букв заключают в себе мощь Range Rover с двигателем V8, или элитного ахалтекинца, или суперкомпьютера, созданного китайцами назло Америке. Это собрание возможностей, и если ты ими не воспользовалась, значит, никакая ты не Елена, а просто Ленка-пенка, и зря проедаешь аванс, выданный при рождении и крещении. Кстати, такой уныло приземленный, нетипичный подвид Елены вывел в своем нашумевшем фильме режиссер Звягинцев. Кино, спору нет, хорошее, но имя главной героине – и всей картине – подобрано без ума.

Каждая Елена получает в наследство целый художественный мир. За нами – Еврипид и Тинторетто, Оффенбах и Ивлин Во… За нами Мандельштам: «Когда бы не Елена, что Троя вам одна, ахейские мужи?» Елена – это сразу мифы, сказки и жития.

Обратите внимание, в сказках исключительно Елена бывает и Прекрасной, и Премудрой. Хотя, если честно, – еще Василиса. Но много ли вокруг Василис? А мы ведь подтянем еще сестрицу Аленушку – тоже из наших…

У Елен несколько небесных покровительниц, главная из которых – святая равноапостольная царица. То есть родители назвали тебя в честь девчушки в платочке с шоколадной обертки, а крещена ты в честь царицы – вот какого диапазона имя.

К мощам святой Елены, в парижском храме Сен-Лё-Сен-Жиль, добраться при желании все-таки можно, не самый дальний свет. Там практически всегда пусто, и служители привыкли к курносым российским туристкам. Перед тобой открывают стеклянные двери, ты спускаешься в крипту – вас там двое. Две Елены – ты и святая. Рассказывай, плачь, жалуйся, проси – Елена никогда не оставляет мольбы без ответа. Это не красивая фраза, но факт, проверенный многолетней практикой.

Елена – царица. Настоящая царица – это, прежде всего, характер. А характер, по всей видимости, не меняется даже на небесах.

Щедрость, с которой Елена вознаграждает любые мало-мальски усилия своих земных тезок, иначе как царской не назовешь. Более того, дары эти – очень женские, подобранные с такой мудростью, с таким тактом и глубинным пониманием женской психологии (или сугубой психологии Елен?), что и благодарность в ответ рождается не коленопреклоненная, а удивленно-радостная, живая.

Наверное, так бывает у многих – Николаев, Георгиев, Александров, Ксений, Ирин, Татьян… Не знаю. Это очень личная, интимная вещь – взаимоотношения со «своим» святым. Для нас, Елен, святая равноапостольная царица – именно что своя, без кавычек. Моя Елена. Наша Елена.

Счастье, что она у нас есть.

С именинами, тезки!

10.09.2015

К ЕГО ПОЯВЛЕНИЮ в нашем доме готовились загодя. Предвкушали. Вели согласования, обрывали телефоны, выстраивали цепочки связующих звеньев. По мере приближения заветной даты волнение нарастало, временами переходя в панику.

Как принять? Где уложить? Чем потчевать? Не будет ли ему холодно (жарко, сыро, сухо, темно, слишком светло)? Не покажется ли скучно (чересчур весело, шумно, тихо)?

В канун долгожданной встречи семья тщетно старалась забыться сном. Раннее утро обнаружило всех на ногах. Наконец, после полудня дачный участок огласился криками: «Барин приехал!» Правда, выходить из машины гость не хотел. Дрожал на заднем сиденье, с опаской озирая экзальтированную толпу.

Барину на тот момент было три месяца. Имя он получил неделей ранее, после знакомства в питомнике. Всесторонне рассматривались варианты Князь, Атаман, Гвидон, Добрыня. Сразу отметались иноземные: Лорд, Граф, Барон, Гамлет. Манила ориентальная экзотика: Тимур, Чингиз, Султан. Не вызывали возражений славные топонимы: Байкал, Алтай, Дон. Памятуя, что «как вы лодку назовете», пытались просчитать последствия: вдруг Атаман однажды устроит нам бунт – бессмысленный и беспощадный? А Султан запятнает себя маниакальной склонностью к полигамии?

– В принципе, от этой собаки не должно быть особого беспокойства…

Муж за рулем рассуждал вслух, заговаривая то ли мои, то ли собственные тревоги.

– Порода такая – солидная. Вальяжный вырастет, барин…

– Барин! – возопила я, нарушая сеанс аутотренинга. – Барин! Ужели слово найдено?!

Не превратятся ли домочадцы при подобном выборе в челядь – вопрос риторический, то есть бессмысленный. Такова доля всех собачников. Каждый из нас – в той или иной степени – верный Захар при своем Обломове…

Порода у Барина, действительно, солидная – московская сторожевая. Сейчас на улицах – и столицы, и других городов – его сородичи редки. Можно сказать, в рамках статистической погрешности. Обладатели сложносочиненных бладхаундов, курцхааров и прочих риджбеков идентифицировать Барина не в состоянии, упорно причисляя его к сенбернарам. Только люди постарше, с долгой советской памятью безошибочно констатируют: «Да у вас москвич!» Есть еще по-грибному звучащий термин: сторожевик.

Москвич Барин – родом из Подмосковья. Из легендарного (91-летнего на данный момент) племенного питомника «Красная звезда». Там эту породу вывели – по заказу Министерства обороны СССР, там ее сохраняют до сих пор. Вместе с памятью о знаменитых и безвестных героях собачьего племени (им посвящен целый музей) и гимном в/ч, который вменяется затвердить каждому новобранцу: «Мы рядом с ним в работе и в атаке, / Его учу я в службе боевой. / Служебные собаки, служебные собаки / В ответ нас учат верности земной…»

В целом (если исключить часть под Дмитровом) двуногие экзамен на верность сдают плохо. Мало кто знает, что в 90-е годы в России пострадали не только люди трех разновидностей: «патриот», «профессионал» и «бессребреник», но и собаки отечественного разведения. Их объявили негодными метисами, выкинули с серьезных выставок. Давили на психику заводчиков аргументом: порода не признана FCI, Международной кинологической федерацией.

«Не нравится на Западе – значит, плохо» – под этим лозунгом руинировано пол страны. В том числе сведены на нет уникальные, именно для наших условий и реалий созданные породы собак. Скажем прямо: загубили национальное достояние, уничтожили важную составляющую культуры. Жальче всего «восточников», восточноевропейскую овчарку – их поголовье впору в Красную книгу заносить. Даже у специалистов в военной форме поворачивается язык повторять: «Это же неудавшийся «немец»… Красавец Мухтар – неудавшийся?! По сравнению с нынешними – измельчавшими, сутулыми, на задних полусогнутых – «немцами», ВЕО (рост, стать, прямая спина) – просто эталон. «Я предан, но не раболепен, исполнителен и при этом инициативен», – написано на умной морде.

Московским сторожевым повезло чуть больше. Кумир 80-х, мечта нашего детства за пределами России также считается лохматой дворнягой, тем не менее стандарт сохранился. Темные «очки», комичные «веснушки», белый кончик хвоста – все это досталось Барину от нескольких поколений предков. Не по диванам валявшихся, а служивших Отечеству.

– Спасибо вам за то, что воспроизводите породу, – услышала я как-то утром на прогулке от продвинутого в кинологическом отношении прохожего.

Насчет «воспроизводим» – некоторое преувеличение, ибо 35-килограммовый малыш еще не научился отличать девочек от мальчиков. Со временем, допускаю, в той же «Красной звезде» появятся веснушчатые Бариновичи и Бариновны. А пока мы только дети, нам расти еще, расти…

Гулять с Барином – все равно, что выходить в люди с кинозвездой. Моцион осуществляется краткими перебежками – от одного встречного до другого. Охи, ахи, умиление, восторг, комплименты (на которые Барин, как истинный русский барин, падок – с места не сдвинешь, пока не насладится успехом у публики).

– Ну и красавец!

– А пушистый-то!.. А мягкий!..

– И уже такой огромный! Каким же ты вырастешь?!

Надеюсь, Барин вырастет таким же, каким появился на свет – вдумчивым и спокойным. На стыке культур, на перекрестке Востока и Запада – из скрещивания флегматичных сенбернаров и грозных «кавказцев» – родился подлинно русский характер. В сущности, московская сторожевая – это и есть воплощение мягкой силы. Ей незачем пугать окружающих – сам размер вызывает трепет. Ее суровость смягчена добродушием. Она катает на спине детей, буксирует лыжников, не боится труда, согласна выглядеть «плюшкой» – ибо наделена от природы не спесивой фанаберией, но глубоким внутренним чувством собственного достоинства. Я смотрю на Барина и вспоминаю (поймите правильно, не сочтите за кощунство) Эдуарда Асадова: «Россия начиналась не с меча, / Она с косы и плуга начиналась. / Не потому, что кровь не горяча, / А потому, что русского плеча / Ни разу в жизни злоба не касалась…»

Что означает нон-стоп бенефис несмышленого щенка? Люди соскучились по этой породе? Само собой. Но не только: здесь угадывается тоска по большому и красивому – вообще. И лишь в частности – по большим красивым собакам. В 90-е любование крупным зверем зачастую омрачалось страхом перед неадекватностью – самого зверя и его хозяина. С годами мода на клыкастое оружие, слава Богу, прошла, вокруг заголосили-засеменили таксы, шпицы, Йорки, чихуахуа… Жить стало безопаснее, хотя не сказать, что интереснее. В отказе от масштаба есть нечто до боли обидное. Добровольный отказ от масштаба – всегда поражение. Идет ли речь о собаках, о судьбе конкретного человека или развитии целой нации.

За время нашей совместной жизни Барин увеличился вдвое, перерос лабрадоров и хаски, однако у него по-прежнему трогательно розовеют подушечки мощных – львиных – лап, а глаза округляются в ответ на чью-то агрессию. Агрессии он подвергается регулярно. Чем мельче «друзья и партнеры», тем яростнее захлебываются лаем, клацают зубами возле пушистого уха. При попытке ввести ответные санкции «партнеры» с визгом бросаются наутек.

– Ты большой, Барин, – говорю я ему, – ас большого много и спросится. Будь терпеливым. Будь мудрым. Ты ведь русский.

Мне кажется, он понимает.

«Православие и современность»

Июль 2012

Наталья ГОРЕНОК

О книге архимандрита Тихона (Шевкунова) «Несвятые святые» писали в последнее время очень много. Еще бы: впервые книга о монастыре и современных подвижниках, автор которой – священнослужитель Русской Православной Церкви, оказалась в центре читательского интереса, стала абсолютным хитом продаж…

Читатель, как правило, никогда не обращает внимания на страничку с выходными данными книги, я же не пропускаю ее в силу профессионального интереса. Редактор – Елена Ямпольская… Первая мысль: «Та самая?» Практикующие журналисты крайне редко становятся редакторами книг, а Ямпольская – без преувеличения известный журналист, сама автор нескольких книг (беседу с ней «Если у вас не болит – вы не профессионал» см. в № 14(30) нашего журнала). В настоящий момент Елена Александровна – главный редактор газеты «Культура», первый номер которой вышел в конце января 2012 года. Сама она считает, что перемены в ее жизни связаны именно с работой над книгой. Мы беседуем об особенностях работы над «Несвятыми святыми», о том внутреннем опыте, который с ней связан, и о газете «Культура» – новом издании, ориентированном на современного человека, находящегося в поиске…

«Литературная газета»

16.10.2013

Игорь ЧЕРНЫШОВ

– В 2011 году газета «Культура» закрылась из-за финансовых трудностей. А потом вдруг возродилась, и вы пришли сюда в качестве главного редактора. Чем принципиально отличается нынешнее издание от того, каким оно было три-четыре года назад?

– Собственно, ключевое слово вы сами произнесли – оно отличается принципиально. Наша газета не имеет ничего общего с той «Культурой», которая почила в бозе осенью 2011-го. О преемственности речь идти не может. Считается хорошим тоном благожелательно отзываться о своих предшественниках. Говорить: мол, здесь был прекрасный театр и при прежнем худруке, а с нами он станет еще лучше… Считаю это лицемерием, а лицемерить не люблю, поэтому говорю прямо, что «Культура» последних лет десяти была, на мой взгляд, чудовищна. Сборник рецензий, зачастую крайне сомнительного качества. Делали ее без любви, выглядела она антиэстетично, тексты не редактировались: как написал – так и ладно. Простейшие газетные технологии здесь были неизвестны. В итоге, когда поначалу я еще пыталась работать с журналистами из старой команды – жалко ведь людей, остались благодаря предыдущему руководству и без работы, и без зарплаты, – все время сталкивалась с их недоумением: а почему вы сокращаете тексты? А разве для газеты важен новостной повод? А разве можно написать материал в номер за пару часов? И главное, зачем, не все ли едино – неделей раньше, неделей позже…

Я не просто не люблю узкоспециальных изданий, но и не верю в их будущее. Рецензия – технически самый простой жанр в журналистике: не надо бегать по кабинетам, кому-то дозваниваться, проникать на секретные объекты… Поэтому любая рецензия должна быть написана блестяще. А это мало кому удается. Так что мы ограничились двумя полосами, где читатель может получить информацию о премьерах, новых фильмах, концертах. Одна называется «Мейнстрим» – там собрано искусство для широкой публики, другая «Сложное предложение» – для гурманов. Плюс красивая полоса, посвященная выставкам. И «Литфонд» – книги. Что касается культуры в привычном понимании, пожалуй, это все. Зато появились в больших объемах история, религия, политика, социальные проблемы. Даже потребительская экономика и консультации юриста. Мы пишем о моде, туризме, гастрономии, автомобилях, фитнесе, гаджетах… О демографии и мигрантах, о причинах жестокости в обществе, о необходимости государственной идеологии… У нас спецкоры «шарашат» по стране, практически не распаковывая чемоданов. Героями публикаций в нынешней «Культуре» могут стать комбайнер, разведчик, ученый…

Простите, длинноватый ответ получился. Просто хочу объяснить: нынешняя «Культура» отличается от прежней буквально всем. Между ними нет ничего общего. Старая газета умерла, а новая родилась.

«Завтра»

20.11.2013

Анна СКОК

Елена Ямпольская – российский журналист, писатель, театральный критик, с 2011 года главный редактор газеты «Культура». Ее назначение на этот пост вызвало шквал эмоций и заявлений, а сама «Культура» пережила новое рождение. После же недавнего блестящего выступления на президентском Совете по культуре и искусству споры вокруг персоны главного редактора «Культуры» вспыхнули с новой силой. Корреспондент «Завтра» встретился с Еленой Ямпольской и расспросил о самых животрепещущих темах современной российской культуры.

«Общеписательская литературная газета»

№ 6, 2014

Министерством культуры РФ распущен прежний экспертный совет по драматургии и образован новый. В состав нового совета, в частности, вошла театровед, журналист, писатель, главный редактор газеты «Культура» Елена Ямпольская.

Сегодня Елена Александровна в гостях у ОЛГ, а беседует с ней наш театральный обозреватель Николай Антонов.

«Литературная газета»

05.11.2014

Леонид КОЛПАКОВ

Главный редактор газеты «Культура», член президиума Совета по культуре при Президенте России Елена Ямпольская о своем издании – накануне его 85-летия, умении вести дискуссию и многом другом.

«Литературная газета»

02.02.2016

Леонид КОЛПАКОВ

На вопросы «ЛГ» отвечает член президиума Совета по культуре и искусству при президенте России, главный редактор газеты «Культура» Елена Ямпольская.