Екатеринбургу

Пульса нет. Одна тонкая, длинная, бесконечная линия на аппарате и звук такой монотонный, писклявый, как в каком-то фильме. Обойдёмся без дефибриллятора. Я очень вас прошу. Возвращаться – это плохая примета, доказано. И если даже посмотришь на себя в зеркало и скорчишь себе рожицу (своё истинное лицо наружу выпустишь), не поможет.

Бейся в грудь, впивайся кастетами (не твоими, взятыми тайком у отца, не твоего) в малахитовую грудь родного города, кричи не кричи – не дозовёшься.

– Пульс! Ишь чего захотел, пестрёныш! – говорит мне город голосом Бажова.

– Почему пестрёныш? – спрашиваю я город.

А город отвечает:

– Серой шейки на тебя нет. Какой же ты стал бесчувственный в этой своей Москве, как бамбуковый коврик, с помощью которого можно свернуть ролл.

Я ничего не отвечаю, я мало что понимаю в литературе, путаюсь в текстах Бажова и Мамина-Сибиряка, потому что их не читаю. И до сих пор боюсь Огневушки-поскакушки. И тех ребят во дворе, которые говорили, что она потаскушка и вообще не огонь.

В детстве я был уверен, что Бажов, Мамин и Сибиряк – живут одной семьёй, и Бажов в этой семье за старшего, потому что с бородой.

А вообще это всё неважно. Пульс у города есть, но не про мою честь.

Вспоминал день своего отъезда из Екатеринбурга. Сидел на чемоданах, на дорожку («вас ожидает белая Киа Рио, водитель – Джафар»), прямо как три сестры все разом, вместе, в одном флаконе. Но я уехал, а они нет. Но кто их знает. А вообще я больше Ольга. Я – стоик и кладу всё на алтарь, всхлипываю внутрь, застёгиваюсь на все пуговицы, и даже ту верхнюю, которую бы надо всё-таки расстегнуть. Как ты там будешь в Москве? Там ведь все нарастопашку (уральский диалект).

Два чемодана, весом в 32 килограмма (лимит был 30, пропустили без доплаты, последний поцелуй на прощание от города). В одном чемодане – левое предсердие, в другом – правое. А где желудочек? Где-то между.

Об этом нужно писать книгу. Но зачем? Зачем брать с собой сердце родного города в чужой город? Пока ты летел, все эти два часа полёта на «Победе» сердце ныло, болело, даже останавливалось (показалось), а потом даже заводилось (снова показалось), это всё твоё сердце, в груди малахитовой (пока), а то, другое – в чемоданы замурованное, – не выдержало и сбежало из багажного отделения, когда шмонали багаж. А ты ведь даже и не заметил, что шмонали и что сбежало.

Зачем ему твоя Москва? Что оно там не видело?

Где запястье у Екатеринбурга,

чтобы нащупать его пульс?

Где твоя грудь драгоценная,

малахитовая, прежняя,

где оно всё?

На Урале больше не существует малахитовых месторождений. Все камни везут из Африки. Я давно живу с этим.

Зачем-то придумал, что водителя такси

звали Джафар (в переводе с арабского —

«райский ручей, источник»). А машину не

придумал. Курсив мой.

Бажов умер от рака в Москве в 1950 году. Не знал. Значит, он мог ездить в метро и так же, как и я, бояться (удара турникета, досмотров, штрафов и др.).

Мамин умер от плеврита в Санкт-Петербурге и не знал о смерти Бажова, потому что умер задолго до этого. Перечитать «Серую шейку», сегодня же, проверить, насколько всё плохо.

А где Сибиряк? Умер? Что вы такое говорите. Типун вам на язык. Кто-нибудь его видел? Куда он опять за-пропасть-ился? Вот же его чемоданы стоят. Оба – его, не трогайте, он вернётся. Какая ещё примета? Нет, он всё никак не уедет. Ольга? Какая Ольга? Да, она с ним. Но они уже не вместе. Давно. Тёмная история.

А Сибиряк где-то между. Там же, где и желудочек. А вообще желудочков в сердце два – правый и левый.

Об этом надо писать книгу. И не по верхам щупать-нащупывать, а копать, и как можно глубже, до потери пульса.

Если будете проходить мимо «ИТАР-ТАССа»

не проходите мимо

Загляните в один из выемов в здании

Там, где вентиляционный выход

прямо напротив памятника Тимирязеву

Я всё это время был уверен

что из вентиляции идёт тёплый воздух

Поэтому он не мёрзнет

все эти пять московских зим

Я его вижу каждый Божий день

Но только сегодня решаюсь с ним заговорить

Его зовут Алик

1965 года рождения

Детдомовец

Родом из Баку

Христианин

Служил в Горьком

Потом в Москве

Работал парикмахером

Затем на стройке

Это всё было в восьмидесятые

На стройке платили копейки

Послал всё к чертовой матери и ушёл оттуда

Кто его мать и отец, никогда не интересовался

Без паспорта

Без семьи

Без жилья

Без зубов

И, кажется, без сожаления

Любит песни Ирины Понаровской,

особенно «Однажды»

Идеал женщины для него —

Тина Тёрнер и Далида

Гремучая смесь

Ну, может быть, ещё Анна Герман

Когда я сказал Алику, что равнодушен

к Герман

он готов был схватить меня за грудки,

но быстро остыл

На улице минус восемь, но кажется,

что все двадцать

И даже моя уральская закалка не-спа-са-ет

Алик не похож на бомжа

Хотя сам именует себя бичом

– Что с нас, бичей, взять, – повторяет

Когда я с ним говорил, не отрываясь смотрел

на его красивую каштановую бороду

Волосок к волоску

Наверное, Алик подстригает её

в общественном туалете

Всё-таки парикмахер, хоть и в прошлом

– Я себя не запускаю, как другие бичи, —

говорит с гордостью

У Алика недурной баритон

В его репертуаре песни 80-х и 90-х

В топ-листе:

• «Ты мой транзитный пассажир»

• «Я не могу иначе»

• «Покроется небо пылинками звёзд»

Спел даже песни на армянском и польском

Закончил Шаинским

Рядом стоит билборд с афишей концерта

где изображены Крокодил Гена, Львёнок,

Черепашка, Чебурашка

– Ты хоть Чебурашку знаешь? – спрашивает меня

Алик думает, что я с какой-то другой планеты

Наверное, так и есть

– Алик, а артистом не хотели стать?

У вас бы получилось.

– Хотел. Не взяли. Пришёл в «Останкино»,

там у меня попросили деньги.

Пусть выкусят, суки.

Алик знает наизусть все фотографии

на стендах «ТАССа»

Знает все морщинки, трещинки, буковки

на постерах с рекламами духов

На них красивые женщины закусывают губы

томно глядят вглубь его продрогшей души

отогревают как могут Алика в такой дубак

Мы говорим с Аликом двадцать минут

Я в термобелье

Но уже не чувствую пальцев на руках и ногах

А Алик вошёл в раж, всё поёт,

улыбаясь беззубым ртом

– Б…ть, Алик, у тебя голос прорезался? —

женский голос как труба

К нам подошла Светлана

женщина без возраста и дома

В каштановом шиньоне, стоящем дыбом

Будто бы его сделали из аликовой бороды

Она – подруга Алика

Если они сядут рядом, прижмутся друг к другу

попами то займут всё пространство итартассовского выема

Светлана рассказывает мне, что она поклонница

Виктора Королёва

– Знаете хоть, кто это?

– Знаю (честно, не вру)

Говорит, что все 33 альбома Виктор

посвятил именно ей

Знание песни Королёва «Пьяная вишня»

(пою два куплета и припев)

повышает мой рейтинг в глазах Светланы

Не пропащий я человек

Да ещё и голос есть

Алик тут же подхватывает мотив «Вишни»,

мы поём с ним дуэтом

– Б…ть, ребята, на вас деньги можно

заколачивать, – аплодирует нам Светлана

– Денис, у меня, между прочим,

две с половиной тысячи стихов, – говорит мне она

– Ничего себе…

– За тридцать лет деятельности накопилось.

Алик, да заткнись уже, хорош петь,

дай поговорить с человеком.

– А прочтите что-нибудь из последнего?

– Ещё чего! Я свои стихи никому не читаю.

– Понятно…

Неловкая пауза

– А Королёв на ваши стихи почему песни

не поёт? – спрашиваю с деланным интересом

– Ещё запоёт. Я ему сюрприз к Новому году

готовлю. Вот как потеплеет, я со своим другом-

композитором встречусь, и мы напишем. Денис,

когда потеплеет, я вас к себе тоже приглашу, у меня

своя группа есть, дайте мне свой телефон…

И куда же она меня пригласит?

Я переминаюсь с ноги на ногу

Стучу зубами

Отшучиваюсь

Понятное дело

телефон не даю

Алик примостился к итартассовской стене, кемарит

Одним глазом сечёт поляну

Напелся, выложился, отвёл душеньку

– Алик, б…ть, я пришла, а ты спать, что ли, надумал?

Меня обычно коробит мат

Но из уст Светланы он звучит так мило, так поэтично

2,5 тысячи стихов – это вам не шутки

– Ладно, я побегу, – говорю я им

Перед уходом вкладываю Алику в его

задубевшие пальцы сторублёвку

Другой налички нет

Такая песенная программа и за такие жалкие крохи

– Прости, Алик.

Алик улыбается

Светлана тоже

Я отогреваюсь в кафе «Дома книги»

Пью какао

Пишу этот текст

Слушаю «Серенаду» Шуберта

Какой-то мужчина в сиреневом джемпере

сел к фортепиано и заиграл

Просто так

Песнь моя летит с мольбою тихо в час ночной

Всё ведь уже написано до нас

Всё ведь уже спето за нас

Алик убаюкал Москву

Света убаюкала Алика

«ИТАР-ТАСС» не спит

Бежит строка:

«Власти – Москвы – не – станут – вводить ограничения – на – новогодние – праздники»

У Алика 7 января день рождения

Ему стукнет 56

Давайте поздравим

Мы ведь можем

Я вышел из книжного магазина «Москва».

Купил «Мою жизнь» Коровина и «Категории композиции. Категории цвета» Кочергина.

Вышел, выдохнул, что детекторы на входе не запиликали.

Мне всегда кажется, что я вынес из «Москвы» больше, чем сейчас в моём пакете. Выбросил в урну чек – подтверждение, что не вор.

– Молодой человек, вы знаете, я ходила в садик вот здесь, через дорогу, в Гнездниковском. Мне девяносто один год, представляете? Я коренная москвичка в третьем поколении. Мама – девятнадцатый ребёнок в семье, папа польских кровей. Оба были безумно красивые. А в садике площадки не было, и где гулять, спрашивается, вот мы детьми с воспитательницей и нянечкой поднимались на лифте и гуляли на крыше. Я вообще шла в «Елисеевский» и не знала, что его закрыли. Ужас. Это ведь не магазин, а музей! А когда война началась, мне было десять. Я была в то время в лагере в Тарасовке. Знаете, там уже заранее подготовили такие рвы, в которых мы укрывались, когда бомбили. Потом нас всех собрали в грузовой машине, поставили рядами лавки, и мы поехали через всю Москву. Без родителей, сами. Привезли на Речной вокзал, посадили на паром, в самый трюм, представляете? Ехали шесть дней в этом самом трюме, причалили к станции… до сих пор помню название села – Великий Враг. Я сначала думала, что какая-то буква не дописана, а потом поняла, что это такое название. От этого Врага мы ещё шесть километров пешком. Наконец добрались до интерната. Нас подселили в избы. Мальчиков, девчат отдельно. Ходили в туалет туда, где раньше пасся скот. Вот так. А потом мой отец – поляк – приехал за мной. Он был рядом в командировке. Приехал и забрал меня. Мать заставила его меня забрать, так как ей с ребёнком в военное время можно было не работать, ну и так далее, легче с ребёнком, со мной то есть. Потом мама и отец развелись, и у мамы появился дядя Яша – еврей, как я его любила! Он меня водил в кафе гостиницы «Националь». Был весёлый такой, приветливый. А мама меня била часто. И всё время шептала: «поляк мой, поляк». Не могла забыть папу. Знаете, мой муж строил Останкинскую башню. У него орден Ленина за это дело. Я сейчас этот орден на себе ношу. Вот он. Когда советская власть начала терять позиции, а муж уже к тому времени умер, давно я уже без него, и я поняла, что этот орден – просто игрушка, побрякушка. Куда его теперь? И я его продала, и на эти деньги выручила себе дублёнку. Вот и говорю, что теперь его орден на себе ношу. Как же хорошо мы сейчас встретились и разговорились с вами. Этот разговор ни к чему не обязывает, правда? Я вот так вот и шляюсь вечерами. Я – бродячая старуха. Ха. Утром голова плохо работает, днём тоже не очень. Мозги не сразу включаются, всё-таки возраст, но к вечеру – как смазанный мотор, клянусь. Вируса не боюсь. Я ведь советская. Значит, отличная. Отличная от всех остальных. Всю жизнь со спортом, волейболистка. У меня был лучший бросок, вот так – и туда. А работала бухгалтером. Не помню даже, что закончила. Вроде техникум какой-то. Мать меня сразу отправила на работу, и я устроилась учётчицей в радиоинститут. Я сейчас по Тверской до Библиотеки Ленина, и там на автобус до Медведкова. Пошляюсь ещё чуть-чуть. Так хорошо знать, что придёшь к себе домой после прогулки – и никому ничего не должен. Никому.

– А как вас зовут? – спрашиваю.

Поймал паузу и сам не понял, как это получилось.

– Генриетта Адамовна. Мама звала Геткой, подружки – Геркой.

– А меня зовут Денис. Я родом с Урала.

– О, у вас другое, Денис. Другое, – показывает в область сердца. – Я садик искала, искала, не нашла. Но он в Гнездниковском, вот здесь. И на крыше гуляли. На лифте – и туда. Это был 35-й год. С ума сойти.

Перевожу взгляд на крышу

Сегодня пошёл первый снег

Перевожу взгляд на Гетку-Герку-Генриетту

Её нет

Решил

Если доживу до этих самых лет

тоже буду шляться

Буду бродячим стариком

искать места молодости

Останавливать эту самую молодость

Лучше, конечно, читающую, но как уж будет

И говорить, говорить, не давая молодости

вставить и словечка

Пусть молодость слушает

А старость говорит

И шляется вечером по Москве

Сретенский бульвар.

мы давно не общались, не списывались

но лайкали

ты – меня

я – тебя

я знаю, что ты за это время снялась в коротком метре

опять в коротком

(но скоро будет полный)

ты нашла свою рабочую сторону

правую

(как по мне – обе, и они неотделимы)

ты записала сотню видеопроб

где текст за партнёра бросал тебе не я

(не мной брошенный текст)

ты осветлила волосы

сделала каре

чтобы быть дерзкой и милой

чтобы попадать в типаж

(И дерзко, и мило,

И некому руку подать)

некому?

я поставил спектакль

где всё перевёрнуто вверх дном

но мне это почему-то стало жутко нравиться

написал несколько стишат

думал, согреют ночью

но они разбежались кто куда

поправился на 1 кг 700 грамм

но под любимым oversize этого не видно

написал сказку про надувного слона

который сдулся

но его надули

он опять сдулся

его опять надули

а потом на место прокола приклеили пластырь

и он бросил это дело

сдуваться

три раза встречал на улице Сашу Молочникова

(Мы не знакомы. Ты бы мне этого не простила.

Он всё ещё твой краш?)

я смотрел на него и думал

о тебе

если бы ты шла со мной рядом

я был бы, как Саша

улыбался, размахивал руками

и смотрел бы не на собеседника

(на тебя)

а по сторонам

подмигивал бы Москве

мол, смотри, Москва, кто у меня есть

говорил бы «Художественному»

зачем мне кино,

если рядом со мной – она

говорил бы Гоголю и его памятникам

а ничего бы я им не говорил

всё им и так ясно-понятно

Сняли квартиру на Малом Харитоньевском переулке. Прямо напротив ЗАГСа номер один. По-моему, это самый крутой ЗАГС в Москве, судя по тем маркам машин, которые паркуются, брачуются и уезжают, снова паркуются, брачуются, и так по кругу весь день.

Брак – тухлое слово, согласись. Гражданский брак – ещё хуже. Его сразу хочется списать и в утиль. Нам это с тобой не грозит. Мы – другие, ненастоящие, от брака далёкие, отбракованные.

Загораем на балконе, пьём лимонад «Шприц Апероль». Точнее, я пью, а ты работаешь. Такой лимонад продают в «Кофиксе». Хит этого аномально жаркого лета. И вот мы поспорили, можно ли сделать такой же лимонад в домашних условиях. Я сказал, что нет и точно нет. «Кофикс» – мой краш, и он непобедим.

Старик, в кофиксном лимонаде нет алкоголя, в твоём его больше, чем нужно. По крайней мере, для сегодня – это явный перебор. Но я пью забракованный мною напиток и смотрю с балкона на свадебные парочки. Смотрю на платья, на костюмы. Ты стучишь что-то в ноутбуке. Дуешься на меня, что я не оценил твоих стараний. Старик, спор не проигран. Просто получилось что-то другое. Победителей нет. Просто ты привык побеждать.

А я пью это самое «другое», и мне от этого «другого» становится почему-то так грустно. Так грустно, что даже раздражает твоё перестукивание клавиш. Хотя со мной никогда такого не было.

Свадебные парочки сделаны все строго по ГОСТу. Идеальный брак. Свидетели пьют, смеются, краснеют. Заметил, что они почему-то всегда оставляют чуть-чуть жидкости на дне своих бутылок. У ЗАГСа даже есть такой каменный выступ, где всегда стоят рядком полупустые бутылки. Старик, если у нас не будет денег на лимонад «Апероль Шприц» (120 р. в «Кофиксе», но может и их не быть), мы будем замешивать коктейли из того, что нам пошлёт ЗАГС. Смешно.

Старик? Ау? Не заметил, как ты ушёл с балкона. Я привык говорить вслух. Ты привык работать и параллельно слушать то, что я мелю без остановки. Но видимо, не в этот раз. Или тебе просто стало жарко. Печёт.

Фотографы просят парочки принимать неестественные позы. В такую жару любая поза неестественна. Вот, например, сейчас. Невеста вжалась в столб. А над ней коршуном навис жених и тянется к её губам. Невеста думает о причёске, которая наверняка испорчена столбом. Плюсом ко всему столб раскалён. И ей просто больно и неприятно. Но нужно сделать кадр. Запечатлеть момент! Чтобы потом показывать внукам. А надо ли это будет внукам? Я вот лично не видел ни одной свадебной фотки своих родителей. Наверное, это странно, но это так.

Жених тянется к губам невесты, и видно, что боится промазать. Фотограф щёлкает, птички вылетают. «Ну, всё, хватит. У меня нога затекла», – нервно говорит невеста и подбирает подол платья. Оказалось, нога. Не причёска, не столб. Нога. Интересно, сколько они будут вместе? Неужели всю жизнь? Или он ей изменит, и она будет обходить ЗАГС стороной. Или, наоборот, будет приходить сюда раз в месяц, вставать напротив и высматривать что-то в окнах. Мы недавно видели такую женщину. Пожилая, прилично одетая, видно, что не бедствует. Стояла напротив ЗАГСа, шевелила губами, как будто читала отходную молитву по кому-то. А у самой лицо безучастное, отсутствующее. Так смотрят на кошку, сидящую на дереве. На чужую, конечно. Своя бы вызвала хоть какую-то эмпатию. А здесь – ноль, полный штиль. Кошка чужая, жизнь своя, но как будто чужая. Да ещё и радость вокруг тоже чужая. Гипербола во всём. В движениях, в улыбках, во взглядах, в голосе. Нога затекла. Хоть что-то живое и неподдельное. Пройдут годы, и эта девушка потом будет вспоминать эту ногу. Всякий раз, когда будет проходить по Малому Харитоньевскому, а она будет здесь проходить (не верьте, что нет), в ноге будет возникать болевой спазм. Интересно, меняются ли лица у брачующихся до совершения брака и после. Появляется ли что-то новое в глазах? Как бы проверить?

Я допил коктейль. Стал почти пьяный и сонный. Как растаявший лёд на дне бокала. Я могу выпить совсем немного и опьянеть.

Мне нравится смотреть на ЗАГС вечером. Когда здесь никого. Малый Харитоньевский становится не центральным пафосным переулком, а тихоней где-нибудь на окраине провинциального городка. Изредка пройдёт бродяжка, соберёт бутылки, выпьет остатки, смешает их в своём битом жизнью желудке и пойдёт спать на Чистые. Старик, ты здесь? Видимо, ушёл в дальнюю комнату и надел наушники. Но я всё равно скажу. Старик, нам надо переехать отсюда. И как можно скорее. А то я здесь сопьюсь, старик. Ты своими же руками меня сопьёшь… Давай переедем куда-нибудь подальше, за Третье кольцо. Ну что тебе сдался этот центр? Я не могу каждый день выходить на балкон и смотреть на ЗАГС. Это насмешка над нами, старик. Жестокая насмешка.

Всё-таки твой коктейль удался на славу. Он развязал мне язык, и я наконец могу сказать всё то, о чём боялся… Старик, я сброшусь с балкона, клянусь. Сброшусь и останусь жив. Да. Плевать, что у нас второй этаж и я упаду на крышу какой-нибудь бэхи. Вот это будет свадьба у кого-то! И мы потом будем выплачивать штраф владельцу машины. Вот тогда-то мы точно переедем из этой дорогой квартиры куда-нибудь в Тропарёво. Да? Там ведь есть «Кофикс»?

Чистые пруды, застенчивые ивы, как девчонки, смолкли… Твоя детская мечта жить на Чистых. Мечта провинциала. У каждого из нас на свете есть места, куда приходим мы навек… дальше не помню. Старик, какие слова дальше? Поскорее бы зима. Завалить балкон хламом, запереть на ключ и не высовываться до весны. Пусть там брачуются сами по себе. Невесты кутаются в меховые манто, женихи отмораживают носы. Фотографы щёлкают, птички-невелички-синички вылетают… Без нас.

Старик, у нас есть лёд? Нет? Закончился?

Старик, а зима будет? Нет? Тоже закончилась? А если найду?

Мне голову напекло. Наверное, у меня солнечный удар.

Предложили стать донором

Поделиться

Думал, что антителами

У меня их много (96)

Мне не жалко

Попросили поделиться

телом

Высоким (186)

Спортивным (качалка три раза в неделю,

строго по расписанию)

Поделиться (по-братски)

голубыми глазами (но я настаиваю, что они

всё-таки серо-зелёные)

недурным мозгом (вот здесь не факт, не факт)

etc. etc.

Просьба об этой малости

была озвучена

моей подругой

буднично, легко (так обычно говорят,

когда долго не решаются сказать)

Сначала подумал – для себя спрашивает

Оказалось – для подруги

Мы пару раз были с этой подругой в одной

компании

Подруга была вместе со своей партнёркой

Обе счастливые, уверенные, со стальным

стержнем внутри

Они будут прекрасными родителями

Я же должен выступить этаким суфлёром

Быстро подать реплику из суфлёрской будки

чтобы никто из зрителей не дай Бог не услышал

Артист – отец семейства не вышел на сцену

Уснул в пыли закулисья

Или вообще послал театр к чертям собачьим

И другие артисты, его партнёры, пытаются как-то

спасти ситуацию

в отсутствие бойца

На сцене в тот день шла «Безотцовщина»

Мурня эдакая

Пропажи никто не заметил

Когда я спросил подругу той подруги

почему не обратятся в банк

(а мои деньги в другом банке)

Подруга сказала:

– Там на…ют

На фото – Делон

на деле – анон

Ведь есть же такая профессия в с/х – осеменатор

Я честно думал, что этим можно поднять деньги

Нет

И тут копейки

И тут денег нет, но вы держитесь

А как быть, если нет сил держаться

И хочется поделиться

Мир тотального воздержания,

чего молчишь?

Вот если бы мы жили не в одном городе

Она, например, жила бы в Сочи

А я – в Москве

Или же наоборот

Не суть

У нас бы всё получилось

Потому что мы бы ни о чём не договаривались

Мы бы импровизировали

Это как в спектакле

Никогда не знаешь

выстрелит ли в этот раз смешная реплика

получит ли в ответ зрительский хохот

Здесь бы выстрелила

Уверен

И всем бы было

счастье

И всем была бы

радость

Я, конечно, на просьбу ответил – нет

У меня и так сидят по лавкам нерождённые —

Кира, Стёпа и Даша

и ждут свою маму

(все имена вымышлены, любые совпадения

с реальными людьми чистая случайность)

И да, не буду скрывать

я был польщён таким спецпредложением

Я знаю, что

подруга моей подруги будет счастлива и без меня

Я – пас

Пока же могу поделиться антителами

Это предложение в силе

Писать в личку

Искал на «Римской», потом на «Марксистской», но так и не нашёл. Перчатки – не дети.

Для них нет специального места в центре зала. «Если потерялся, стой здесь, жди, когда за тобой придут».

– Не подскажете, какая станция? – спрашиваю человека в маске.

Человек отвечает мне на ходу, не глядя. Из-за гула поездов и маски я не смог разобрать, что он мне сказал. Отвлёкся на сообщение в телефоне. Написала Лена и спросила, помню ли я слова в песне, которую она когда-то пела.

– Ты про какую песню? Про эту?

– Нет, эту я помню, я про ту.

– Я ту не помню, помню только эту.

Голосовые тонут в подземном гуле. Я переслушиваю их, потому как Лена спросила:

– Голос потерянный. Ты в норме?

– Да, – отвечаю. – Но потерял перчатку и не могу её найти.

– Сочувствую. В карманах смотрел?

– Нет.

– Может, там?

– Может.

– А ты сам где? Мне показалось, что я видела тебя на «Таганской», но из-за маски не разобрала, ты ли это.

– А, так я на «Таганской». Спасибо тебе. Я вспомнил слова песни, о которой ты говорила.

– Я тоже. Вопрос отпал.

Голос справа:

– Молодой человек, вы обронили перчатку?

– Спасибо.

– Хорошего дня.

Мне показалось, что это была ты. Забери меня отсюда, слышишь?

– Не пищи! рано!

– Пи-пи-пи-пи-пи-пи-пи.

– Только когда я скажу, пищи, понял?

– Пи-пи-пи-пи-пи-пи-пи.

– Когда я тебе скажу: «наконец яичные скорлупки затрещали», сразу ты —

В ответ – молчание.

Спросил у продавца «Магнолии»: «Скоро ли снесут?» Ответил: «Вчера должны были». И засмеялся. Напугал меня этим своим – «вчера». И карту на скидку не спросил. А я и сам о ней забыл. Обычно всегда помню. Вечерняя скидка на кулинарию. Представил на секунду, что говорю с продавцом, спрашиваю его о чём-то, и как «бац-бабац» меня экскаваторным ковшом. Пот прошиб. Вышел из магазина, смотрю – утка идёт по тротуару, а за ней в шеренгу десять утят. «Вот это да», – говорю ей. Не ответила мне ничего кряква, даже в рифму не ответила. Молча шла вперёд, уверенно так. Будто знает куда. А утята видно, что не знают, трясутся, смотрят в хвостик товарища и даже не пискнут. Эй, вы куда? Валят. А если бы всё вчера случилось, где бы вы теперь были, а? Ушли. Уточка-вострохвосточка вывострохвостила своих вострохвостят. Скороговорка такая есть. С института знаю. Пока домой иду, скороговорю.

Половину завода снесли. Я и не заметил. И продавец «Магнолии», по-видимому, тоже. Как буханку хлеба разломали. Неровно. Осталась меньшая часть. На последнем этаже компьютерный стол завис в падении. Подошёл ближе. Что-то в этом есть. Смотреть на то, чего скоро не будет. И сожаления нет. Пусть сносят. И надежды нет, что съедешь из съёмной в новостройку. Пусть строят. Через два года на этом самом месте будет 30 этажей. Сталинку, где снимаю, вряд ли снесут. А если снесут, то не скоро. Пищит кто-то рядом. Ха. Утёнок. Крошечный. Застрял под арматурой. На моё «вот это да» – пропищал. Пи-пи-пи-пи. Взял его на руки. Лёгкий такой. Коричнево-серый. На вид как горсть грязного тополиного пуха. Не бойся. Это и есть вострохвостёнок? Кинули тебя твои, да? Это ведь твои были? Пищи, пищи, не держи негатив в себе. Я тебя понимаю. Обматери мамку, братьев, сестёр, весь мир. А вот этого делать не надо было. Ну и вонючка ты.

Пусть мама услышит, пусть мама придёт, пусть мама меня непременно найдёт. Она о тебе сразу забыла, как ты вылупился из яйца, Андерсен. Как тебе твоё имя? Кто знает, может быть, ты никакая и не утка, а лебедь. А лебеди вроде в одиночку не могут. Пара нужна. Тебе пока о паре думать рано. Да, Андерсен? Пищишь. Не рано? Я тебя домой взять не смогу, прости. У меня кошка. Она вообще-то не моя, а Ленина. Но пока живёт у меня. Скоро съедет к хозяйке. Так что я тоже без пары. И нормально, знаешь, спокойно. Чудно, конечно, я даже не знаю, какого ты пола. Наверное, мужик. Раз пищишь постоянно. Если бы ты был уткой, затих бы у меня на ладони, а ты не унимаешься. Я не враг тебе, Андерсен, и не конкурент. Иди, не бойся. Это пруд. А это утка с утятами. Вот только они чуть больше тебя. И у них своя мама. Но вдруг? Пропищи утятам: «Пацаны, возьмите меня в игру?» А почему я решил, что там одни пацаны. Пищи лучше так: «Ребята, я такой же, как и вы, только чуть меньше. Давайте играть вместе!» Над прудом кружит чайка. Орёт, хочет есть. Утка громко крякнула утятам и тут же булькнулась в воду, один хвост торчит. Утята последовали её примеру. Чайка сразу увидела Андерсена. Сначала услышала. Секунда – и чайка в пике летит вниз, курс прямо в траву, туда, где Андерсен. Не успела. Кричи не кричи. Шиш тебе. Маленький ты мой, возьму тебя домой. А не то для чайки станешь ты едой.

Кошку закрыл на кухне. Положил корм. Не ест. Пребывает в протесте. Мяукает, скребёт дверь. Она и так ко мне не очень, а тут и вовсе. Посадил Андерсена в коробку из-под Лениных вещей. Другой не было. На улице нарвал сухой травы, положил на дно коробки. Отварил пшено. Поставил тарелку с кашей Андерсену. Загуглил и понял, что пшено утятам нельзя. За это время Андерсен успел его попробовать. Не на вкус, на ощупь. Извалялся в нём. Стал похож на пушистую шишку. Умыл его влажными салфетками. Всё это делал под дикие кошачьи вопли. Если бы Лена узнала, как я поступил с её кошкой, она бы от меня ушла. Снова. И кошку бы забрала. Сразу. В Инстаграме (соцсеть запрещена на территории РФ) нашёл аккаунт «Спасаем животных. 24/7», написал в директ. Так вот и так. Выслал видео. Снял Андерсена после помывки. Милее ничего в жизни не видел и вряд ли увижу. Ответили:

– Какой хорошенький? Как назвали?

– Андерсен!

– Как мило!

– Сможете забрать?

– Конечно! Могли бы и сегодня, но у нас срочный вызов в область. Мини-пига нашли на улице.

Я представил, если бы у меня сейчас в квартире оказался не утёнок, а поросёнок. Я бы назвал его Пятачок. Я бы не стал далеко ходить.

– Ваш случай уникальный. Мы можем сделать из этого очень трогательную историю. Вы же понимаете, как нам важны лайки и охват аудитории. История про утёнка Андерсена – просто огнище.

– Да. Будем на связи. Я вам завтра позвоню, хорошо? Его надо забирать как можно скорее. У меня кошка. И она сидит на кухне. Понимаете?

– Конечно! До связи. Спасибо за ваше доброе сердце.

Прошло десять дней. Четыре сообщения в директ в «Спасаем животных. 24/7», и все без ответа. Хорошие 24 на 7. Пост про мини-пига вышел и набрал 1245 лайков. За это время Лена забрала кошку, сказала, что та очень похудела и перестала её узнавать. Меня она тоже не узнала. В смысле, Лена. Сказала, что мой дебилизм прогрессирует день ото дня и меня уже не спасти. Только дебил может держать взаперти утёнка. «Его съедят на улице», – сказал я ей. «Скорее он сдохнет с тобой тут», – ответила Лена. Ещё сказала, что в квартире воняет. Хотя я купил самый дорогой ароматизатор и поставил в него сразу пять палочек. Наверное, Лене просто не понравился запах «морского бриза». Я помог загрузить коробку с её вещами в такси. Подмены коробки она не заметила. Я бы тоже не заметил. Коробка была точь-в-точь такой же, как и была, нашёл возле помойки. На этом мы с Леной и её кошкой расстались. Навсегда. Там же на помойке увидел четыре картины Шишкина. Репродукции, конечно. В деревянных крепких рамах. Из них сделал Андерсену небольшой загончик. Положил в него сена. Поставил канистру с тёплой водой, чтоб было тепло. Андерсен ходит по загону, тычется клювом в шишкинский лес. Домашний зал Третьяковки. Стал важный такой, уверенный, холка вперёд. Но продолжает пищать так же громко. Заменил мне будильник. Хотя будильник мне не нужен. Я теперь на фрилансе. Точнее, без работы. Сезон в театре кончился. Занавес закрылся. Какие-то разовые подработки появляются, но их мало. В основном аниматорство. Вообще, надо в режиссуру уходить. Создавать свои миры и не ждать, когда позовут в чужой. А то сидишь себе прямо как Андерсен, прижатый арматурой, пытаешься как-то выбраться из всего этого, пробуешь, пищишь помаленьку, а стая избранных уже утопала. Далеко-далеко. А ты сидишь там, где забыли, там, где любили, там, где не искали. Да, Андерсен? «Вот это да», – говорю на его высокий прыжок. Скоро полетишь, что ли? Бросишь папку? Чего молчишь? Даже не пикнешь. Не бросишь?

– Ты представляешь, какой у нас будет успех! Дети в зале будут визжать от восторга. Это будет спектакль на двоих. У тебя главная роль, старик, поздравляю! А я буду на подхвате, на подлёте, так сказать. Теперь, когда ты подрос и превратился из желторотого птенца в селезня, ты можешь сделать эту роль.

Не всем же становиться прекрасными лебедями. Нам не нужна сказка. Нам нужна реальная история. Это будет по сути своей документальный спектакль с вкраплениями Ганса Христиана, твоего тёзки. Чего ты притих? Много незнакомых слов, понимаю. Но ведь надо с чего-то начинать? Гусь у Чехова в цирке работал! Чем ты хуже? Это несложно. Первый шаг на сцену самый трудный. А потом – как по маслу. Ну, давай. Когда я скажу: «наконец яичные скорлупки затрещали», ты радостно запищишь. Главное, не смотри в этот момент на меня. Смотри туда, где зрители. Они там, где окно. Видишь, где листья на ветках качаются. Сделаем первую пробу. Эх, ну что ты натворил! Мы же репетируем, а ты. Метаболизм ходячий. Я ничего не видел, ты ничего не делал. Не обращаем на это внимания. Поехали! «Наконец яичные скорлупки затрещали». Ну! Молодец, умница, да, можно ещё смелее, ещё громче. Это самое начало спектакля, нам нужно ввести зрителя в историю, поэтому и надо чуть громче, чуть смелее. Давай закрепим успех!

– Привет! Есть работа на вечер. Свободен?

– Привет! Что за работа?

– В ТЦ «Беляево» открывают рестик «Красна утка». Работы на два часа. Ростовая кукла – Утка. Не особо жаркая вроде, с прорезями. Ставка – 2К. Норм?

– Норм. Но мне не с кем оставить Андерсена.

– Это ещё кто?

– Тоже утка. Селезень. Я с ним репетирую новый спектакль.

– Зоофил, что ли?

– Нет, режиссёр. Начинающий. Это будет спектакль-коллаж. Соединение реальной жизни и сказки. Я нашёл его ещё утёнком в руинах. Выкормил, вырастил, приручил. Я смогу сегодня вечером. С собой его возьму. Какие явки-пароли?

В ответ – молчание.

Мы снова съехались с Леной. Ей негде было жить, и она попросилась ко мне. Её кошка месяц назад умерла от рака. Лена была в таком отчаянии, что даже не спросила меня, живу ли я до сих пор с уткой. Она так называла Андерсена. Всегда. Сколько бы я её ни поправлял. К тому времени Андерсена со мной уже не было. Ему стало тесно в квартире, в нашей репетиционной комнате, и я отдал его в «Птицеводство» на ВДНХ. Когда расставались с Леной, а мы много раз расставались и всегда плохо, я ни разу не расстраивался. Хотя она говорила очень обидные вещи. А там, в «Птицеводстве», не сдержался. Плач у меня, как писк. Странный. Хотя я взрослый мужик. Прости меня, Андерсен. Загон из Шишкина стоит нетронутым. Как память. Я ни перед кем в жизни не извинялся. Только перед тобой. Лену я не люблю. Я приютил её у себя на время. Спас. Из жалости. Но скоро это всё кончится. Вчера она сказала, что я занимаюсь шутовством, а сегодня приготовила на обед утку с черносливом. Она ничего не понимает в жизни, Андерсен, ничего. Уточка-вострохвосточка вывострохвостила своих вострохвостят. Уточка-вострохвосточка вывострохвостила… Скороговорю, наращиваю темп. Надо держать себя в форме, надо держаться. Скоро новый сезон.

Я не помню, чтобы я когда-то

думал о мечте так долго и подробно, как сейчас.

Я не помню, чтобы я когда-то

не делал что-то в срок.

И этот текст мне хотелось написать

раньше дедлайна.

Но он родился сегодня,

когда я оставил Москву на каких-то четыре дня

и приехал в родной Екатеринбург.

В город, где все мечты берут своё начало

(и свой конец).

Пять лет назад, окончив театральный институт

с красным дипломом (неважная,

но тогда важная деталь),

я приехал «покорять столицу».

Первым делом поехал на «Мосфильм»

и встал в актёрскую базу.

Сделал портфолио у крутого фотографа,

приехавшего недавно из Америки.

Я был уверен, что завтра мой телефон

будут обрывать

агенты, продюсеры, кастинг-директора.

Вот какой я красавЕц.

Берите, хватайте, налетайте.

Сыграть, станцевать, спеть.

Всё могу!

Уральский самородок-золото!

Правая рука подписывала воображаемый контракт.

В левой – двойной эспрессо со сливками

(его принесла ассистент по актёрам,

симпатичная блондинка с каре).

Впереди многочасовая смена.

Надо беречь силы, слова и эмоции.

Я благодарю ассистентку небрежным кивком головы.

Делаю вид, что повторяю сценарий.

Скоро в кадр.

Камера!

Мотор!

Начали!

Но назавтра не было ни одного звонка.

Я подождал неделю, другую.

Глухо.

По три раза на дню звонил родителям.

Слёзы подкатывали, но я держался молодцом.

Я не мог дать слабины.

Я говорил, что всё зачудительно.

Что всё очуденно.

Открыть истинное положение вещей я решился

только своему педагогу:

– Хочувернуться-мнездесьплохо-одиноко-

– здесьбезсвязейникак…

– Ты всего неделю в Москве!

– Немогунемогунемогу…гугугугу (неразборчиво).

– К тебе кто-то приставал?

Моя истерика резко обрывается.

И я абсолютно спокойно и твёрдо ей отвечаю:

– Нет… и не пристанет…

С тех пор прошло больше пяти лет.

Я редко бываю дома.

Эти вылазки всегда кратковременные.

Вот как сейчас – всего какие-то четыре дня.

В Екатеринбурге я не думаю о дедлайнах.

За эти четыре дня происходит самое важное.

Я сижу в кабинете моего деда.

Достаю из ящика стола запылённую аудиокассету.

Подкручиваю ручкой ленту.

На кассете написано фломастером:

«Дениска, 4 года».

Вставляю кассету в приёмник (чудом не выбросили).

Сначала громкое шипение.

А потом, как будто издалека, прорезается диалог:

молодой и звонкий (как мне кажется) голос деда

и лепетание ребёнка.

Я не узнаю себя.

Это не я.

– Дениска, ну давай спой нам!

К деду присоединяются ещё голоса

(шумно, весело, неразборчиво).

– Фто спеть?

– Что хочешь, давай!

– Просим, просим!

Аплодисменты (жидкие, от силы зрителя три,

не больше,

но плёнка плюсует).

– Люба уфпенска кабряалет

Запись прерывается.

Грубая стыковка.

Затем снова оживает.

И детский голос поёт (ну как поёт):

– А я сяду в кабряалет

И уеду куда-нипуть

Если фпомниф

Меня забууууудь

Если вспомнишь.

Вспомнил…

Остановил кассету.

В это время в кабинет заходит дед.

– Поехали в сад, – говорит.

И мы едем в сад.

Бабуля осталась дома (устала, давление).

Деду – 83 года.

Он водит машину.

Аккуратно-медленно-очень медленно —

не нарушая правил.

Не обращая внимания

на мат и клаксоны подгоняющих водителей.

От дома до сада 15 минут езды.

Мы едем добрых сорок.

И успеваем прослушать весь альбом

Любы Успенской.

– Если вспомнишь, меня забудь,

А вернёшься, меня здесь нет, —

Поёт наше святое трио —

Я, Люба и дед.

Жаль, что в дедовском «Лансере»

нет окошка на крыше.

– А я сяду в кабриолет… (проигрыш соло

саксофона)

Мы приедем с дедом на дачу

и будем подвязывать старую яблоню.

Ветка не выдержала урожая.

Надломилась.

Держится, как говорится, «на соплях».

В прошлом году не было ни яблочка.

А в этом…

Куда столько – пропадут…

Несколько слоёв синей изоленты.

Бессмысленный паллиатив.

Жалко ломать.

– Ещё одним слоем пройдусь, – говорит дед.

– Давай, – говорю.

Сам держу ветку.

Отпускаю – держится.

Я не помню, чтобы я когда-то

не думал о мечте так долго и подробно, как сейчас.

У меня нет желания брать в руки телефон.

А вдруг звонят с «Мосфильма»?

Нет, там теперь нет актёрской базы, всё закрылось.

А вдруг это Михалков-Бондарчук-Бекмамбетов?

Перезвонят.

– Дениска, у тебя сотовый, – кричит дед из дома. Кассета «Дениска, 27 лет».

Запись идёт.

Беру трубку.

Бабуля:

– Деня, купите слойки с яблоком и хачапури

в «Лавашной».

– Хорошо, бабуль.

Обратно в город мы едем час пятнадцать (пробки).

Я, дед и Люба Успенская

три слойки с яблоком

хачапури (было два, одно съели в дороге)

Жаль, что в «Лансере» нет окошка на крыше

Жаль, что самолёт в 6:50 утра

Пётр Первый пёрнул первый. Не лучшее начало для текста, соглашусь с вами. Можно давать занавес. Эта первая фраза сразу выдаёт во мне человека недалёкого, не обременённого интеллектом. Но прошу, не спешите делать выводы. Эта первая фраза дорога для меня. Как первое бранное слово, услышанное в детстве во дворе, которое потом с гордостью повторяешь в домашней обстановке, не задумываясь о смысле сказанного. Потом получаешь за это дело по губам от кого-то из домашних. У меня такого человека, кто дал бы мне по губам, не было. Меня очень любили и постоянно прощали. Любовь – это прощение. Прощение – это очень хорошо. Первой фразе про Петра Первого меня научила мама. Это такая считалочка родом из далёкого маминого детства, поэтому с неё можно начинать текст. Даже нужно.

Это было ещё одно безденежное лето. Промежуток между старым и новым театральными сезонами. Простите, что забыл вам сказать, что я актёр. О, не спрашивайте меня, в каком театре можно увидеть спектакли с моим участием или же в каком фильме можно меня посмотреть. Да вы и не спрашиваете. И правильно делаете. Потому что хорошие, стоящие спектакли, в которых я играл, давно сошли со сцены, а фильмы с моим участием ещё не снимались, да и вряд ли. Не хочу прогнозировать, тем более плохое. Этот текст не о моих театральных и киношных работах, хотя об этом можно говорить долго и подробно. Даже нужно. Но здесь речь пойдёт о конкретном лете. И в нём не было ни театра, ни кино, ни денег.

Я с шести лет знал, что Пётр Первый был женат на Екатерине Первой. Первые – это была такая фамилия в моём понимании, одна на двоих, как у нормальных супругов, живущих в уральской полосе. И вообще, они не были для меня какими-то важными людьми в истории нашего государства. Они были двухэтажными коробками конфет в форме трапеции. Не помню, как называется эта фигура. Похожая из гипса стояла на полке в школьном кабинете математики. Пётр был красной коробкой, отделанной картонной яшмой, а Екатерина – зелёной, под малахит. Найти коробку конфет «Пётр» было нелёгким делом. Я видел её два раза в жизни, первый – вживую (кто-то подарил семье), второй – на баннере городской кондитерской фабрики «Конфи». А вот «Екатерина» стояла на витринах в каждом кондитерском отделе. Стояла, скучала, потому как была недешёвая. «Пётр» был ещё дороже. Цена «Екатерины» была оправдана. Целых два этажа самых разных конфет: с начинкой и без. Больше всего я любил грильяж. Он трудно доставался из пластмассового углубления и был похож на толстую сигару. Я вставлял орехово-шоколадную сигару в рот и «курил». Грыз грильяж, стачивая его. Другие конфеты в «Екатерине» меня мало волновали. Но не станешь же покупать дорогую «Екатерину» ради двух грильяжных палочек. Как-нибудь перебьёшься – могли сказать мне родители. Но так не говорили. Потому что любили.

Мне написал очень хороший человек. В дальнейшем будем именовать его Заказчик. Я понимаю, что это звучит очень сухо и на договорном языке. И вы сразу же перестаёте мне верить, что человек был действительно хороший, даже исключительный. Он вытащил моё лето из дырявого безденежья. Подкинул работу. Я обычно не соглашаюсь на аниматорство: ростовые куклы, странные костюмы, сшитые из недышащей синтетики. Вы поняли, о чём я. Но тут я согласился. И даже дело не в отсутствии денег. Дело в роли. Пётр Первый. Заказчик написал мне, зная, что я высокий. 185 см в длину. Ширина тоже подходящая. Для молодого Петра, только что вступившего на трон, – в самый раз. Заказчик выслал мне текст, который нужно было выучить. Текст напоминал тронную речь. Я очень быстро выучил текст. И дело не в том, что мне предстояла скорая репетиция с Заказчиком, дело в моей памяти. Она быстрая и хваткая. Хватает всё что ни попадя. И нужное и совсем ненужное. И так же быстро выпускает из рук. Нужное выпускает. Ненужное держит всем, чем только можно держать. Я не помню, как прошла репетиция. Это говорит о том, что на ней было сказано очень много важного и нужного перед будущей поездкой. Да, я снова забыл вам сказать. Играть Петра Первого надо было в самой лучшей среде, которую только можно себе представить. В Питере. Об этом можно было только мечтать. И гонорар был прекрасный. Спасибо Заказчику – очень хорошему человеку. Он купил билеты на «Сапсан». Для себя и для меня. Я тоже был покладистым и хорошим. Сделал всё, о чём мы договаривались с Заказчиком. Побрился, убрал всю лишнюю растительность с щёк, оставив одни усы. Такие усы были у наших отцов в девяностые. Это достаточно милое, но пугающее зрелище на любителя. Я говорю сейчас за себя. За свои усы и лицо, на котором они смотрелись, как будто приклеенные нетрезвым гримёром. Правый ус был длиннее левого. Я заметил это, когда сделал контрольное селфи на память.

Я человек малостеснительный. В поезде я не узнавал себя. И в этом неузнавании проехал все четыре часа до Питера, прикрывая рукой щёточку над верхней губой. Тогда ещё не было ковида и масок везде и всюду. Маска бы меня тогда спасла. То, о чём я пишу, было давно. Недавно в Фейсбуке (соцсеть запрещена на территории РФ) всплыло воспоминание. Увидел год и тут же его забыл. Запомнил только, что воспоминание погрузило меня в грустную меланхолию. Я не люблю воспоминания в соцсетях. Но что-то репощу, репощу.

В 2003 году я впервые посетил Санкт-Петербург. Мы ездили туда с мамой вдвоём на экскурсии. Тогда был юбилейный для города год, триста лет, и весь центр города вылизали, позолотили. С того момента город на Неве упал в меня, разлился всеми реками, затопил. Каждый год я мечтаю переехать в Питер насовсем. Всё бросить и свалить из Москвы. Каждый год у меня ничего не выходит. Хотя нет, что-то выходит. Но точно не то, и точно не в Питере. Тогда в 2003 году меня поразил памятник Петру Первому, сделанный скульптором Михаилом Шемякиным. На нём Пётр лысый. Я помню, что грустная меланхолия снова тогда настигла меня. Это были её первые схватки со мной. Мне было по-детски жаль Петра. Я знал, что такое быть лысым. Нет, речь не про мои волосы, они, слава Богу, на месте. Моя бабушка всю сознательную жизнь прожила лысой. Она закрывала лысину шиньоном. По её словам, она сожгла волосы в молодости пергидролью, передержала краску. И осталось вместо волос – гладкое выжженное поле. Мне было жалко бабушку. К тому же, однажды в одном из шкафов, куда мне нельзя было заглядывать, я увидел толстую, туго заплетённую косу. «Это твоя коса?» – спросил я бабушку на свой страх и риск. «Да, – ответила мне она и добавила: – Не лазь туда больше». Я долго смотрел в лицо шемякинскому Петру. Потом перевёл взгляд на его ноги. Экскурсовод сказала нашей группе, что у Петра был маленький размер ноги – тридцать восьмой. И тогда мне снова стало жаль Петра. Так жаль, что даже захотелось присесть на его костлявую, вытянутую коленку. Но я не успел этого сделать, потому что группа пошла в Петропавловку. У меня сейчас сорок шестой размер ноги. Мне трудно подобрать обувь. Даже Заказчик не смог. Туфли, предназначенные для моей версии Петра, были сорок пятого размера и поджимали.

Это был корпоративный праздник одной из крупных фармацевтических компаний. Руководитель компании решил провести его в Северной столице. Все тридцать человек, находящихся в штате, ехали тем же «Сапсаном», что и мы с Заказчиком, только в другом вагоне. Они не должны были увидеть Петра до празднества. Хотя Петра бы они и не увидели. Они бы обнаружили молодого человека с пунцовыми щеками, прикрывающего юношеские усики. Не усики – а пропуск в… Я делаю успехи. Я не договариваю фразы, которые услышал когда-то в пору уральского детства.

Я не помню, как прошло моё выступление. Помню то, что было за кулисами. Конечно, там не было кулис. Это был кабинет, в котором я зубрил текст помимо тронной речи. Кстати, тронная речь прошла на ура. С первых слов: «Бояре, слушайте меня, бояре» – я понял, что мне вторит и помогает эхо, делая мой голос неживым, мемориальным, сошедшим со страниц учебника по истории. Такой голос вполне мог быть у шемякинского Петра. Он бы подошёл к лысой голове и маленькому размеру ноги. После тронной речи мне предстояло объявлять сотрудников отделов, точнее темы их выступлений. Дезоксирибонуклеиновая кислота – самое лёгкое слово, которое фигурировало в тексте, данном мне Заказчиком. Предложения состояли сплошь из медицинских терминов, которые должны были отлетать от моих зубов, касаться непропорциональных усов, а уже потом лететь в зал и разноситься эхом. Хорошо, что между каждым выступлением отделов у меня было чистых сорок-пятьдесят минут, за которые я успевал вызубрить сложносочинённый (для меня и Петра) текст. Мой большой гонорар за петровскую работу был оправдан, и даже в какой-то момент, вероятно под конец праздника, показался мне малым. Взыграла лихая Петровская кровь. Взыграла и тут же остыла. Заказчик доволен, служители фармацевтики тоже. Намозоленные ноги предпочли остаться индифферентными к прошедшему.

Один мой очень хороший друг, давно живущий в Питере, как-то рассказал мне о своём первом поцелуе с девушкой, которая приехала к нему, чтобы съехаться. Они давно были знакомы по сети, а первоначально нашли друг друга в Тиндере. Друг рассчитывал на быстрое, необременительное, но в то же время тесное знакомство. Не знаю, почему он выбрал для поиска Тиндер. Мне, кажется, в Питере не составит труда наладить мимолётную связь, перекинуть мост и наутро его развести. Но из песни слов не выкинешь. Всё бы ничего, если бы девушка, понравившаяся моему другу (они сразу отлайкали друг друга), жила не в Питере, как было указано у неё в анкете, а где-то под Архангельском. Зачем она указала в профиле Питер? Хотя я её понимаю. С тех пор у моего друга и лжепитерки закрутился сетевой роман, продлившийся полгода. И вот наконец онлайн-знакомству пришёл конец. Она в Питере. Он тоже в Питере. Стоят, оба-два, красивые, молодые, продуваемые ветрами, у «Медного всадника» и целуются. И тут мне стало завидно, так же как и Петру, смотрящему на всё это. Конь пожелал остаться индифферентным. И правильно сделал. Зависть – это очень нехорошо.

Заказчик поселил меня в отеле рядом с Адмиралтейством. Это входило в наш с ним договор. Холл на первом этаже напоминал филиал Эрмитажа. Мускулистые атланты с лёгкостью и даже некоторой иронией держали на себе потолок, украшенный взбитой лепниной. Это был и есть самый шикарный отель, в котором мне доводилось когда-то жить. Жаль, что всего один день. Вечером меня ждал «Сапсан». Самое обидное, что Заказчик по какой-то случайности снял номер на три дня. После сыгранного Петра Первого я мог спокойно отдыхать в шикарных, поистине имперских условиях. Но завтра у меня был спектакль, детская утренняя сказка, в 10 утра сбор на грим, в двенадцать – выход на сцену. Я не помню, кого я играл тогда. Спасибо, память. Лежал перед отъездом на огромной четырёхместной кровати в номере, смотрел в стену. На ней висел портрет. И кого же вы думаете? Правильно. Петра Первого. Карандашный рисунок, срисованный скульптурный бюст. Только верхняя часть Петра. Хорошо, что присутствовал парик. Хорошо, что грустная меланхолия вцепилась в меня только в «Сапсане». Я думал о расчленении. Себя. Мечтал: вот бы оставить мою верхнюю часть в отеле, а главное в Питере, а нижнюю часть отправить играть утренний спектакль в Москве. Какую же роль я играл? Правую куриную лапку у домика Бабы-Яги. Грустная меланхолия, отвяжись от меня. И брось эту привычку перекидываться с прошлого на сегодняшний день.

Забыл сказать, что я чуть не опоздал на тот вечерний «Сапсан». И не потому, что я замешкался, желая оттянуть своё пребывание в Питере. Да, я действительно тянул до последнего, но заложил сорок минут на дорогу до Московского вокзала. Меня подвело бритьё. Я уже собрался выходить из номера, нахмурив бровь по-петровски, как вдруг вспомнил про усы. Я забыл их сбрить. Катастрофа. Второй поездки «на сапсане с усами» я бы не перенёс. Усы должны были остаться в Северной столице незамедлительно. Когда на мне был чёрный парик, усы смотрелись более или менее органично, конечно в рамках образа. Без парика – даже о пропуске куда-то там… говорить было бессмысленно. Только если… побриться наголо, вот тогда, может быть, усы бы и выстрелили. Но нет, нет, нет. Ещё не нашёлся такой Заказчик, а самое главное – такой гонорар. Хотя, конечно, всё обсуждаемо и ради роли возможен компромисс. Главное, чтобы роль была очень хорошей.

Лето 2020 года. Живёшь себе, живёшь, двигаешься по своей непрямой дороге, как на ходулях, всякую минуту думаешь, что вот-вот упадёшь. Но нет, стоишь, выстаиваешь, даже порой разгоняешься, забывая о том, что можешь загреметь под фанфары.

В тот июльский вечер я тоже шёл на внутренних ходулях, делил жизнь на «до» и «после». Такие дни случаются, особенно летом, когда нет спектаклей и много свободного времени для рефлексии. Дни идут один за другим, и ты ждёшь, что новый день проведёт черту и превратит будущее – в «после», а прошлое – в «до» (здесь звучит долгая нота, обязательно в нижнем регистре).

Тот день был ровно таким. Он близился к своему завершению, на часах 21:00. Я шёл мимо Белорусского вокзала. Весь день молчал, не смыкал связки. Я люблю такие дни полного несмыкания. В такие дни смыкаешься и свыкаешься с собой сегодняшним. Я двигался домой. Но тут мне позвонила Елена Антоновна Камбурова. Мы две недели не созванивались. Мартовская премьера «Маленького принца» перенеслась, но нам нужно было поддерживать текст, чтобы он не забывался, как я люблю говорить в таких случаях – «взрыхлять» его. И вот Елена Антоновна позвонила и сказала, что готова репетировать. Через десять минут. В зуме.

Честно сказать, я не готов был репетировать, я готов был идти домой, слушать в наушниках музыку и под неё как-нибудь, худо-бедно завершить этот длинный летний день. Но через десять минут я сидел на лавке возле Белорусского вокзала, смотрел на экран, где бодрая Елена Антоновна с разбега впрыгивала в каждого персонажа «Принца», меняя голоса, внутренний ритм. Она не любит лишних слов, словесных прелюдий, затактов, ей дорога каждая секунда, нельзя позволить ни мгновения отсрочки. Мне хочется так же падать в материал, как Елена Антоновна. Нет, она не полагается на магию вдохновения, на Божью искру. Нет. Такая лёгкость вхождения в материал, в верный градус, в определённый исторический контекст обусловлена масштабной внутренней работой. Проживанием, не смыканием голосовых связок, а смыканием души. Долгим, скрупулёзным, осмысленным.

Я слышу, как проезжают поезда. Я слышу, как парочка на скамейке рядом говорит о чём-то заветном, не боясь, что кто-то услышит. Всё это – фон, второй, третий планы, а на первом – он/она, Маленький Принц, маленький человек с огромной душой ребёнка. «Когда мне было шесть лет, я нарисовала удивительную картинку…» – вдруг оговорилась Елена Антоновна и сама не заметила этого. Разве это оговорка? Ведь она нарисовала…

Вот в кадре появился Люсик – кот Елены Антоновны. Выдающийся кот. Сумел закрыть собой весь экран. «Люсик, не мешааай!» – глубоким басом говорит ему Елена Антоновна и отгоняет от экрана. Люсик продолжает выразительно, ползая по малым секундам, мяукать. «Люсик, хватит», – строго говорит ему хозяйка. Просит у меня прощения за паузу, потом увещевает Люсика покинуть комнату. Он неохотно, но всё же её покидает, и мы продолжаем. «Есть такое твёрдое правило. Встал поутру, привёл себя в порядок – приведи в порядок свою планету», – говорит Елена Антоновна уже голосом пятилетнего ребёнка. И будто бы и не было того глубокого баса, этой паузы.

Поезда едут, парочка на лавке, перестав доверять словам, переходит к поцелуям, планета вертится, и ты слышишь, как она тяжело вздыхает, глядя на нас, её жителей. Принц прощается с Розой и знает, что он больше никогда её не увидит, что это мгновение не повторится. У нас было несколько таких зумовских репетиций, и каждый раз я не смотрел на экран, а закрывал глаза и слушал, слушал. Голос Елены Антоновны меняет тебя на клеточном уровне и делит жизнь на «до» и «после». Точнее, вытягивает тебя из «до» (здесь снова звучит долгая нота) и открывает для тебя новое «после». И в этом «после» тебе хочется наконец вынырнуть из своей раковины и взглянуть на мир вокруг. На людей, которые рядом – протяни руку, на людей, которые так далеко, что страшно и подумать. Но теперь они все здесь, там, где чуть-чуть больно… под зорким взглядом сердца.

Теперь же хочется сказать пару слов о Люсике – выдающемся коте. Хотя пары слов мало, мало. Месяц назад Елена Антоновна подарила мне компакт-диск с изображением своего кота. Название у диска краткое и запоминающееся – «Мур-мур». Это первый студийный альбом Люсика. Три минуты живого, импровизационного мурчания. Прошлым летом Люсика отстранили от экрана, не дали показаться режиссёру, но теперь справедливость восторжествовала. Я увидел Люсика, услышал его звучание. Оно мне понравилось. У него отличная школа и прекрасный Учитель. Попросил у Елены Антоновны разрешения использовать мурчание её подопечного в своём будущем спектакле. Она посмеялась и разрешила, предупредив меня, что скоро будет готов второй альбом под названием «Мяу-мяу». Будем ждать!

Мы открывали театральный сезон 20/21 премьерой спектакля «Маленький принц. Полёт в одном действии». Я благодарен пандемии за вынужденную отсрочку этой работы. Она вышла осенью, как никогда кстати. Во время паузы мы каждый старательно прибирали свою планету, выпалывали баобабы, поливали землю, взращивали новые цветы, всматривались в себя, заново обретали любимых и друзей и, конечно, теряли стремительно, безвозвратно тех, за кого крепко держались. Они уходили от нас, как горячий песок сквозь пальцы. Оставив после себя одну ноту – «до». И её уже больше не хочется нажимать всуе.

Завтра у Елены Антоновны день рождения. И завтра же мы играем «Маленького принца». Каждый показ идёт с неизменным переаншлагом, и каждый не похож на предыдущий. Я знаю людей, которые возвращаются к нам снова и снова, приезжают из других городов. Возвращаются, чтобы возвратиться к себе. Елена Антоновна не умеет повторяться. Каждая интонация сиюминутна, каждый жест органичен, как сама жизнь. И какое же счастье, что мы можем быть причастны к этому земному Чуду.

Сказать по секрету (шёпотом, и только шёпотом), мы думаем с Еленой Антоновной о новой работе, ищем, перебираем варианты. В этом поиске не хочется торопиться, в нём можно купаться бесконечно. Это самое классное в театре – поиск. Материала, интонации, движения, вектора. И как бы мы ни не хотели спешить, нам надо поторапливаться. Не оставаться там, в «до», а стремительно, с разбега врываться в «после». Елена Антоновна, двигайтесь вперёд стремительно, звонко, смело, впрыгивайте в будущее, как вы привыкли. А мы будем поспевать за вами. Только освещайте нам путь. А то темно и страшно.

Мой дед стал забывать

Мы созваниваемся каждое утро

Он в Екатеринбурге

Я в Москве

Мы созваниваемся

И я слышу в трубке

не только его голос

но и голос бабушки

Мой дед стал забывать выключать телефон

после нашего с ним разговора

И когда я пишу этот текст

я слышу, о чём они между собой сейчас говорят

Для них Москва – страшный и дикий остров

Они смотрят телевизор

Они хотели бы, чтобы я одумался и вернулся

в Екатеринбург

Потом они обсудят свой сад

Сад – это дело молодых

за ним ухаживать надо

а где взять силы

говорят они

И мне стыдно, что я не с ними

И мне не стыдно, что я подслушиваю

В разговоре со мной они

держат себя

Бодрятся

А после

они такие, какие есть

Неприкрытые

Уставшие

Потерянные

Забавные

Когда начинают спорить и ссориться

из-за всякой ерунды

Почему гора посуды в раковине

Встань и вымой

А кто у нас в доме хозяйка

Так давай замолчи быстро

Побранятся и оставят посуду нетронутой

Пойдут к своим телевизорам

в разные комнаты

И будут смотреть один и тот же сериал

про собаку и преступления

Так и уснут под телевизоры

Каждый в своей комнате

А утром обсудят вчерашнюю серию

Я буду всё это слушать

и мне будет казаться, что они смотрели разное кино

Мой дед стал забывать

Не только выключать телефон

после нашего с ним разговора

Он стал забывать того, с кем говорит

Меня

Толстой навалился на меня всем телом и посмеивался. Потом заснул и стал ещё тяжелее. Так же когда-то школьный доктор Даниил Евгеньевич, перепутав номер комнаты, в крепком, неразбавленном подпитии упал на меня десятилетнего и, не успев приземлиться на панцирную сетку кровати, захрапел. Здесь много вопросов, но ответ всё же один. Мы ездили классами на турбазу, ежегодный зимний ритуал, играли в эстафетные игры, жгли Масленицу, доктор был нужен, ой как нужен, не дай Бог чего. То было тогда, а сейчас Автор (Лев Николаевич) посапывает на Режиссёре (Денисе Андреевиче). Не сбросить.

Ставить «Анну Каренину» – добровольно ложиться на рельсы и ждать поезда. Всё может закончиться не так печально и предсказуемо. Поезд проедет, ты останешься в живых, как та девочка с грибами из сказки Толстого. Азбучная история, хэппи-энд (выдох). Что было с девочкой после – мы не знаем и не хотим знать. Наверное, выросла, влюбилась без памяти в кого-нибудь, нарожала от кого-нибудь (другого) детей, нянчила внуков, увидела правнуков. Толстой подарил девочке вторую-новую жизнь. Пусть она будет долгой.

Спектакль уместится в один акт. 1 час 37 минут. Откуда эти цифры? С потолка. Как и всегда. Время пути из Москвы в ближайший подмосковный городок. В один конец.

Инсценировку Натальи Скороход «Дневник Анны К» знаю и люблю с детства. Об этом я писал стих «Ласточка Анна». Первый катарсис, удар под дых, понимание того, что есть что-то большее, что никогда не изменишь, не заклеишь при монтаже. Что же это? Никогда никому не скажу. В том первом спектакле роль сына Серёжи играл мой лучший друг. Мы тогда ещё не были знакомы. Через годы он расскажет мне, что конфета, которую ему давала Анна, была деревянная, бутафория, что всё было понарошку. Да, но какая сейчас разница, правда?

Открыл роман, начал читать: первая глава, вторая, третья, нервный перебор страниц, вырванная из контекста сцена первой встречи Анны и Вронского, перегрузка, гул в ушах, вибрация земли, далёкий отзвук паровозного гудка, ты слышишь: уходит поезд (откуда) сегодня и ежедневно, едет, прямо на меня. Закрыл книгу.

Такое повторялось не раз. И в Екатеринбурге, и давно в Москве. Я в Москве не первый год и уже имею право на это носовое «давнооо». Я снова и снова открываю роман, читаю, не справляюсь с перегрузом, концентрацией смысла, страсти, смыслострасти (склеилось), оставляю закладку, при каждой новой попытке прочтения в разных местах, но приблизительно в одной области начала.

При рождении спектакля важно наполниться борщом, наваристым, густым, так, чтобы ложка стояла. Борщ замысла. Через три дня я должен был провести первую репетицию-читку с молодыми актёрами «Театра города М». Загуглите, это крутые ребята, во главе с главным режиссёром Сашей Бабиком.

Через три дня я должен поставить на режиссёрский стол кастрюлю, полную замысла. Подходите, пробуйте, это новый рецепт, своего рода эксперимент. Ты делишься с каждым этим рецептом, актёры записывают его на полях пьесы, а сам прикусываешь губу, волнуешься: ну как вам? Не пересолил?

Это будет через три дня. Как быть, когда чувствуешь, что вместо борща на твоей внутренней духовке томится жалкий бульон с разведённым куриным кубиком. Ты срываешься в Питер, забиваешь на дедлайны, обещания, встречи, обрываешь собеседника на полуслове, просишь прощения и едешь туда, на Литейный, в «Полторы комнаты» Бродского. Успеваешь взять последний билет на вечерний музейный сеанс. «Сапсан», четыре часа тщетной попытки уснуть, Невский, перекрёсток, Литейный, дальше по прямой.

Экскурсовод Иван, по совместительству хранитель музейной библиотеки, наливает из бойлера кипяток в стакан с подстаканником (будут в спектакле), заваривает чай, говорит, что вакцинирован и будет вести экскурсию без маски. Слово «музей» к пространству не подходит. Это новодел, к которому шли долгим, тернистым путём. Загуглите, почитайте об истории создания «Полторы комнаты», о Нине Васильевне, которую никак не оставят в покое, как бы она того ни хотела. В музее две зоны – мемориальная и условно новая (не связанная с Бродским).

Экскурсия длится два часа. Увлекательно, универсально, доступно для каждого. Бродский здесь понятен, местами упрощён, спрессован, обытовлён. Для неискушённой публики такой формат в самый раз, для тех, кто знает чуть больше, кто копает вокруг, около, отстраняясь и приближаясь к личности и времени, этого явно мало. Нет, скорее даже много. Много слов, нагромождений версий, смыслов, домыслов. Хочется поскорее оказаться в 1,5 комнатах Бродских и молчать в окружении пустоты. Там пусто, голые стены, освобождённые от многослойности. Первый слой. Пустое пространство, заполненное до краёв. Я не слушаю Ивана, пытаюсь уловить свою волну свободы. Сначала слышны только помехи, потом проступает мелодия в соль миноре, простая, закольцованная. Если бы можно было вставить в рассказ нотный стан и записать на нём:

Болит центр живота. Что-то пульсирует там, бьёт ножкой, просится на волю. Неужели новый текст, замешанный из обрывков фраз, фрагментов лиц, осколков судеб?

Путевые заметки в четырёх частях

Старый микроавтобус отбывал от автовокзала в Ховрино. Своим видом он походил на маршрутку-труповозку, которая разъезжала по Екатеринбургу в начале двухтысячных, с надписью «Ритуал» и слегка тонированными стёклами.

Мой маршрут Москва – Углич. Маршрутка едет до Рыбинска. Время в дороге 4,5 часа.

Туго набитый людьми автобус. Невозможность расположить свои ноги между сидениями. Невозможность положить вещи на верхнюю полку, потому что её просто нет. Невозможность разглядеть, что там за окном. Всё заледенело. Как в детстве, мороз закрутил ледяные спирали на стекле.

Где я, что я, откуда, кто эти люди рядом со мной?

Вставляю AirPods, включаю песню БГ «Не судьба». Слушаю её на репите раз десять, широко зеваю, левый наушник выскакивает из уха, вставляю его обратно.

Вокруг меня люди, следующие по маршруту Москва – Рыбинск 29-го декабря.

Наверное, они едут встречать Новый год со своими родными.

Я еду просто так, без видимых причин.

За неделю до Нового года мне захотелось в Углич. Потом я зацепился за книжку Берггольц о её детстве.

Она была эвакуирована с семьёй в Углич во время Гражданской войны.

Прочитал «Дневные звёзды», захотел их увидеть. Возможно ли это зимой?

Выписал улицы, названия, где она была-жила-училась. Забронировал гостиницу на три дня, оплата предполагалась на месте.

Встретить Новый год в Угличе одному, в гостиничном номере – что может быть трагичнее и печальнее.

Нет, нет и ещё раз – нет.

Мне необходима была тишина и отсутствие

собеседника. Тишины хочу, тишины.

Незнакомое пространство,

неопознанная среда обитания.

Выпустив спектакль по «Анне Карениной»,

превративший меня в живой труп, по которому

несколько раз проехался многовагонный состав,

я готовился к «Очарованному страннику»

Лескова. Мечтал о возрождении из пепелища,

о новой сборке себя.

Необходимо было напитаться, вобрать древнерусский контекст, прикоснуться к корням, подышать тем воздухом.

Это всё на уровне ощущений, вибраций, отголосков, памяти прошлых поколений и жизней. Этого всего не существует. Всё давно стерто, смыто, покрыто слоями новой штукатурки. Но если настроить канал, может получиться. За день до поездки написал одному из лучших экскурсоводов в Угличе, сказал, что приеду. Получил от неё письмо:

«Здравствуйте, Денис!

Это должно было состояться, рано или поздно!

Я ждала, что в Углич обязательно приедет человек, имеющий горячее желание посмотреть на наш город глазами Ольги Фёдоровны.

Найдётся человек, которому до боли сердечной необходимо будет побывать, по словам Ольги Фёдоровны, в месте окончательного, торжествующего, чистейшего счастья.

Да, и дневные звёзды увидеть, и пройтись рядом с домиком учителя рисования маленькой Оли, и гулять, гулять по Угличу, не нагуляться по улочкам-закоулочкам, не насмотреться на дивные его храмы, не наслушаться речи угличан…

Только, Денис, дорогой, те дни, что выбрали Вы для поездки в Углич, для меня так неудобны…

Лучше бы это было в апреле или в мае».

БГ поёт:

Не судьба —

Говорили мне добрые люди.

Вот всё, что ты знал и хотел,

А вот – дымоход и труба.

То, что снилось тебе, —

Этого нет и не будет.

Остальное оставь остальным —

Не судьба.

Я еду в Углич

в заиндевевшей маршрутке;

сижу на заднем сидении, занимая целых два кресла.

Кто-то купил билет и не смог поехать.

Спасибо этому человеку за возможность

вытянуть-протянуть ноги.

Заткнул шопером щель, через которую поддувало в салон.

Автобус останавливается на заправках.

Санитарная остановка – одна, вторая, третья.

Я сижу в автобусе, слушаю музыку.

Я скоро буду в Угличе и уже там сделаю свою последнюю

в уходящем году остановку.

Я счастлив, я еду туда – не знаю куда,

ищу то – незнамо что.

Наверное, сейчас я действительно свободен от всего.

И даже если наша маршрутка съедет в кювет и станет

самой настоящей труповозкой, я не потеряю этого

чувства свободы. Оно уже моё, независимо

от того, жив я или нет.

Меня трогает за колено какая-то бабушка,

указывает на свой чемодан.

Автобус резко остановился.

Каким-то рефлекторным движением

беру её чемодан,

протискиваюсь через узкий проход,

вытаскивая чемодан из салона.

И спрашиваю бабушку – где мы?

– Мы в Рыбинске, – отвечает она.

– Отлично, – говорю я и тут же возвращаюсь

в салон, быстро пробираюсь по проходу, толкая

людей. Когда я входил в салон, проход казался

шире. За время поездки люди и я с ними

увеличились в своих размерах.

Беру шопер и сумку с заднего сидения.

Снова пробираюсь по проходу,

уже в последний раз.

Выхожу и закрываю дверь автобуса.

Потом уже понял, что

бабушка попросила высадить её раньше.

Все остальные поехали до «Автовокзала»,

конечного пункта.

Это удивительно:

я проехал Углич и не заметил этого.

Не судьба – обо всём уже спел БГ.

Я тут же отменил бронирование,

сделал новое – уже в рыбинскую гостиницу.

Секундное дело.

Посмотрел свой билет, где чёрным по белому

было написано: Москва – Рыбинск.

Всё уже было решено.

Видимо, указали по ошибке, посчитали

под общую гребёнку.

В Рыбинске снега по колено.

Настоящая русская зима, какая бывает на советских

открытках.

Рядом храм, погост, старые захоронения.

Ажурные кресты, стоящие по пояс в снегу.

Зашёл на храмовую территорию.

Тишина, покой, скрип снега под ногами.

Женщина в платке метёт веничком ступеньки здания,

напоминающего трапезную.

Ступеньки чистые от снега, а вот дорожки

к зданию нет, всё завалено.

Как же эта женщина прошла туда? Или она живёт там?

Открыл сумку, достал флакончик духов,

подарок мамы на Новый год.

Kilian «Memento mori».

Ждал этого момента с утра. Но знал, что впереди

душный автобус и надо бы пожалеть людей.

Брызнул четыре раза,

перекрестил Рыбинский воздух.

Помни о смерти,

помни о смерти,

помни о смерти,

помни о смерти.

Мне всегда хотелось,

когда отзвучит финальный аккорд,

развеяться по воздуху, точнее

быть развеянным чьей-то любящей рукой.

Глядя на ажурные кресты, заваленные снегом,

этого хочется ещё больше.

Зима будет долгой.

Жизнь тоже.

Пока же нужно развеяться

на этой остановке.

2. Спустить одну петлю

Рыбинск. Идёшь по Крестовой улице, смотришь на стилизованные под старину вывески магазинов. Как будто снимаешься в исторической картине. Камера плывёт вместе с тобой, разрезая морозный воздух. Шарф, которым плотно замотал лицо, задубел и стал похож на папье-маше.

Главная улица – сердце города. Люди торопятся закупиться подарками, скользят по льду уходящего года. Дрейфуют, как бы не упасть в этом, как бы выстоять в новом.

Вывеска вечно закрывающегося «Санлайта». Тоже под старину, с твёрдым знаком на конце. Судя по вывеске, «Санлайтъ» был с нами с ярмарочных времён и будет всегда. «Подходите, не скупитесь! Только сегодня! Скидка на всю продукцию до семидесяти процентов. Мы закрываемся!» И сколько радости в этом. Потому что впереди новое рождение, Рождество и ещё одна возможность не пропустить свой шанс.

Зашёл в маленький магазинчик на улице Пушкина. «Ткани и пряжа». Во время репетиционного периода «Дневника Анны К» в «Театре города М» возобновил вязание. Развязал. На площадке оказался клубок ниток и крючок. По спирали, не глядя на узор, движения автоматизированы с детства, связал чёрную, как уголь, подставку под горячее. Назвал её «Каренинской». Вязание приходит в жизнь внезапно, когда нити нервов туго натянуты и, если их вовремя не вывязать в узор, будет обрыв.

В детстве мама показала мне простейший узор на спицах. Набрала петли, и я начал понемногу осваивать это нехитрое ремесло. Вязал каждый ряд изнаночными, смешивал нитки, которые достались мне от моей прабабушки Фани. Это были маленькие клубочки-остатки, из них вяжутся носочки, пинетки, с вкраплениями собачьей или кроличьей шерсти.

Смешивая нитку разной толщины, теряя петли, слетавшие предательским образом со спицы, я получал странный результат. Злился, остервенело втыкал спицу в петлю, упивался разностью фактур полученного полотна. Что же я тогда вывязывал из себя? Какую боль накидывал на палец?

Потом через время я прибавил в мастерстве, обвязал бабушек, учителей, освоил крючок, зарабатывал первые деньги на продаже беретов, выходя с продукцией на мини-рынок возле овощного магазина. Даже выиграл конкурс екатеринбургских вязальщиц. Один из первых обманов в моей жизни. Спинку конкурсного свитера действительно связал я, а вот передние полочки и рукава с регланом – мама. Такие расчёты и конструкторские махинации были недоступны моему десятилетнему возрасту. Но обман не был раскрыт. Я/Мы получили первое место.

Продавщица в Рыбинском магазине «Ткани и пряжа» встретила меня вымученной предновогодней улыбкой. Наверное, думала, что я зашёл в этот мир мотков и рулонов разменять пятитысячную. И с её губ уже готово было сорваться короткое и неоспоримое – «нет». Но всё пошло не по плану. Я попросил её показать самую толстую нитку.

– А вам зачем?

И ресницами накладными (к празднику!) хлопает так, будто ищет какого-то подвоха. Может быть, я познакомиться с ней хочу. Кто ж знает? Чудеса под Новый год никто не отменял. Вот он. Высокий, замёрзший, без коня, нитку какую-то просит.

– Понимаете, я хочу повеси… Мне нужно для дизайна, сделать оплётку.

Да, я дурак, знаю. Люблю вот так пошутить. У продавщицы опустилась челюсть от моей оговорки (шутки за триста), потом она сглотнула, сделала вид, что не услышала, и сказала:

– Самая толстая – вот… Наверху… тама, – и показала рукой.

Маникюр. Розовый шеллак. К празднику. Поскорее бы к столу, к чудесам, к загаданным желаниям. А не это вот всё.

Увидел полочку с распродажными мотками по 100 рублей. Толщина нити, конечно, не самая подходящая, но цвет. Лососёвый. Лососинный. Не знаю, как правильно, но звучит и так и так красиво. И шарф будет отменный. Уже вижу конечный результат. Так же после прочтения пьесы, которая попала, взволновала, ты видишь в голове контур уже готового спектакля. Потом мучительно и сладостно идёшь к его реализации. Заполняешь контур цветами, отчаиваешься буйством или скудностью цветовой палитры, потом привыкаешь к этому, потом и вовсе забываешь тот самый первый контур. А он был. С шарфом легче. Сам представил, сам связал, сам подарил. Моноспектакль. Шарф одного актёра.

Взял пять мотков лососинной (пусть будет так) пряжи, пожелал продавщице счастливого Нового года и хорошей зарплаты.

– Ага. Если бы… – выдохнула она.

И ресницами хлоп-хлоп на прощание.

Лучше бы мужика хорошего пообещал. А то ходют тут, снег месят, пряжу для оплётки ищут, дизайнеры хреновы. Что это за жизнь?

Погулял по Рыбинску, выпил кофе в кофейне, где по стенам, даже в уборной, нарисованы Лисы (в уборной – хитрый Лис, примостившийся на ночной горшок). Зашёл в музей, посвящённый затонувшему городу Молога. Кассир на входе, надевая норковую шапку, сказала, что касса уже закрыта. И лучше после праздников. Понял, не дурак, с наступающим!

– И вам не хворать.

Уставший от долгой дороги, поплёлся в гостиницу на Малую Казанскую. Шёл мимо старой застройки, маленьких домиков-комодиков. Уютный, будто игрушечный, мир. И хочется каждый домик рассматривать, целовать в потрескавшиеся от времени части, поворачивать, любоваться. Хочется создать в каждом музей или театрик, где будут жить, играть такие же прекрасные люди, как и дома. Наверное, это мечты о театральном рае. И, конечно, чтобы в этом раю были райские зрители: люди, животные, птицы. А сейчас я один на Казанской. Город засыпает. В окошках теплится свет. Собаки перелаиваются друг с другом. Птица кричит в небе. Мне кажется, что это чайка. Мне кажется, что это я.

В гостинице никого из постояльцев. Только я и администратор, милая женщина с накладной седой прядкой а-ля Сьюзен Зонтаг. У каждого свой праздничный стиль. Рассказал ей свою историю неприезда в Углич. Она улыбнулась и сказала:

– Всё поправимо. Завтра утром на автобус – и вы в Угличе. А вечером обратно к нам.

– Не люблю возвращаться, – сказал я ей с ноткой лёгкой грусти.

Да, к тому моменту я уже превратился в героя сентиментального романа, ищущего приключения на брегах Волги. Смахнул драматически прядь со лба, и в номера.

В коридоре лежит толстый рыжий кот.

– Как зовут? – спросил администратора.

– Велес, – сказала она как само разумеющееся.

– Ну конечно…

Кот и глазом не моргнул. Я тоже хочу, как он. Лежать и видеть сны.

Захожу в номер. Включаю телевизор. Для фона. Всё-таки гостиничная тишина слишком герметична. По ТВ «Новости». В Угличе силами местных жителей построили ледяную горку. Вот это новость. Вот это счастье. Подложить под попу жестяной поднос, взятый у бабушки, не успеть оглянуться, как к твоей попе припочкуются ещё две, и вот вы, как свердловские булочки в печи, летите с горы вниз и вылетаете прямо в сугроб. – Аааааааааа.

Понимаю, что нитка есть, а крючка – нет. Тут надо именно крючком. Столбиком с одним накидом. Набирать двадцать три воздушных петли. До сих пор боюсь попасть под власть автоматизма и спустить нечаянно петлю. Я научился поддевать её, исправлять ошибку, но линия разрыва всё равно продолжает быть видимой, как напоминание о том, что зазевался и упустил.

Крючок я куплю в Ярославле. Завтра. Утренним автобусом уеду с рыбинского автовокзала. Это путешествие «проездом», по самым верхам. За тридцать минут до посадки увижу на сайте «BlaBlaCar», что через десять минут будет машина до Углича. 100 рублей, полтора часа, и я там.

Не люблю возвращаться. Я окажусь там весной или летом. Речным путём. ЕБЖ. По-толстовски – если буду жив.

3. Считаю шаги

В ночь с 29-го на 30 декабря приснился сон. Обычно мне не снятся сны на «новых местах». Или снятся, но я их забываю. А этот не забыл.

Большой театр, историческая сцена. Я стою один на пустой сцене, в том месте, где вот-вот начнётся оркестровая яма. И начинаю идти вглубь сцены, отмеряя каждый шаг. Судя по всему, я считаю глубину сцены. Не верю подсчётам, хочу удостовериться во всём сам. По обе стороны кулис стоят артисты балета. По их костюмам я понимаю, что идёт работа над «Весной священной» Стравинского. Костюмы готовы, видимо мы уже вошли в выпускной период, но репетиция почему-то не идёт, все стоят-простаивают. Кроме меня. Слышится только звук шагов, ни единого шороха, закулисного смешка, все сосредоточены на моих ногах. Все боятся, что я собьюсь. Я просыпаюсь.

У Елены Фроловой есть песня на стихи Марии Маховой. Она называется «Шаги». Там есть такие слова:

Я опять говорю и знаю,

Что теперь уже – в никуда,

И не знаю, какой из этого будет выход.

Я иду, на дорогах тает,

Под ногами вода, вода,

И считаю шаги, считаю —

На вдох и выдох.

Ничего уже здесь не свяжешь,

Не удержишь минувших дней,

Даже если начнёшь прокручивать всё по новой.

Я иду по дороге, дальше

Будет, видимо, всё больней,

Просто нужно понять про это и быть готовым.

Ты едешь на автобусе по маршруту Рыбинск – Ярославль, слушаешь «Шаги» и, как камертоном, настраиваешь себя на грустно-меланхоличный лад. Выбор всегда за тобой, какую песню сегодня впустить в себя, в каком ритме прожить этот день, посвящённый самому себе.

Включил первую часть «Весны священной», выключил через три минуты. Не тот ритм: слишком бойкий, синкопированный, рваный, первородный. Квинтэссенция ритма. Это не то, что сейчас нужно. Не все шаги посчитаны, нужно вдохнуть, выдохнуть и снова начать счёт.

Нет ничего лучше – ехать до конечной, не думая о том, что пропустишь свою остановку. Кто-то выходит раньше. За окном современная застройка Ярославля. Это точно не моя остановка. Я еду до конечной. Приезжаю на «Автовокзал» и понимаю, что мог бы выйти и раньше. До центра минут сорок пешком. Иду по улице Свободы, прорезаю город, иду быстро, чтобы не околеть, уже не заморачиваясь подсчётом шагов. Нужно заселиться в гостиницу и впустить в себя город.

Это мой третий приезд в Ярославль.

Первый был в рамках автобусного тура по Золотому кольцу. Это было восемнадцать лет назад, с ума сойти. Мы ездили вдвоём с мамой, приехали в Ярославль уже под ночь. Из той поездки я помню только цвета – белый и зелёный. Как я уже потом понял, это цвета городских храмов.

Когда я учился в театральном институте, мы ездили в Ярославль с дипломным спектаклем. Показывали его на фестивале «Будущее театральной России». Эта поездка напоминала о себе ещё несколько месяцев ноющей болью в руке. По сценической выгородке на сцене должен был стоять стол. У нас, в Екатеринбурге, это был лёгкий, компактный стол, который я мог без труда перетащить с места на место, при этом не выйдя из роли. В Ярославле нам предоставили массивный дубовый стол (не повезёшь ведь из Екатеринбурга свой). Я пристроился к столу, сделал первую пробу подъёма и понял, что на себя надеяться на вечернем спектакле бесполезно. Только на адреналин. Спасибо монтировщикам, что сжалились и достали из стола рассохшиеся ящики, это заметно облегчило его вес. Спектакль кончился, будущее театральной России стало прошлым, рука ныла и болела ещё месяца два. Потом боль прошла. Всё проходит.

Гостиничный номер – как домик самого ленивого поросёнка из знаменитой сказки. Как его звали? Маленький, сделанный из «говна и палок», продуваемый ветрами. Налетит вихрь – и не будет его. Номер – пристройка к основному гостиничному комплексу. Мне только переночевать, не страшно, завтра меня здесь уже не будет.

О таких домиках мы мечтали в детстве, строили их на деревьях из картона и деревяшек, добытых на помойке, справляли там новоселье, не помещались все разом и падали с верхотуры куда-нибудь в крапиву, ломали себе конечности или не ломали, смотря как «упадётся» на этот раз.

В новом для себя городе всегда ищу книжный магазинчик, не сетевой, а независимый, уникальный в своём роде. В Ярославле это знаменитая Книжная лавка Юрия Швецова. Это я уже потом прочитал о Юрии, что он входит в список лучших людей города, занимается книжным делом с начала девяностых – одним словом, городская легенда. Книжная лавка находится в здании Камерного театра. Заходишь в театр, видишь театральное фойе с приглушённым светом. В эти дни театр отдыхает, берёт паузу перед новогодним марафоном. Ведь совсем скоро, со второго числа по седьмое тут закрутится-завертится праздничная чехарда: дети в новогодних костюмах, взрослые, не спускающие глаз со своих чад, всё искрится, переливается, ёлка зажигается, обязательно с третьего раза, ведь «кто-то, видно, промолчал, кто-то, видно, не сказал».

Книжная лавка крохотная. Комната от пола до потолка набита книгами. Здесь есть всё: и редкие, антикварные издания, и новые книги, которые только-только вышли в продажу в Москве. Сегодня в лавке сам Юрий. Этот магазин уникален ещё тем, что каждая книжка прошла через его руки. Книги для него как дети, он знает о них всё, даже то, что они сами не могут о себе знать. Сюда приходят за новогодними подарками, за редкими монографиями, просто заходят вдохнуть в себя наркотический запах книжных переплётов.

Я причалил к полке с зарубежной романистикой, перебирал книги, в надежде, что какая-то из них сама соскользнёт мне в руки. Так бывало не раз. Книга буквально падала на меня: прочти, это то, что тебе сейчас нужно, это оно, бери меня. Попадается на глаза тоненькая книжка «Стравинский за фортепиано», автор – Мишель Бютор. Перелистываю страницы, вижу главы о «Весне священной», вспоминаю об увиденном сне, не задаю лишних вопросов. Раз книжка упала, надо брать, все вопросы потом.

В это время в лавку заходит мужчина лет тридцати и спрашивает у Юрия, есть ли в наличии книга о Льве Толстом. Ещё говорит о том, что сейчас читает подробно «Анну Каренину» и хочет познакомиться со всеми исследовательскими работами на эту тему. Когда я слышу что-то о Карениной, меня буквальным образом подбрасывает. Это временное явление, просто ещё не прошла ударная волна недавней премьеры. Я кручу в руках книгу о Стравинском, а сам, конечно, подслушиваю. Из разговора покупателя и продавца понимаю, что мужчина родом из Екатеринбурга, там получил образование, а сейчас живёт в Москве, и снова речь о Карениной, об образе Лёвина и дальше, дальше по кругу.

– Извините меня, – поворачиваюсь к мужчине, наглым образом прерываю разговор, даю руку и говорю: – Я недавно выпустил спектакль по «Анне Карениной». Пьеса Натальи Скороход «Дневник Анны К». Версия романа, линия Анны, Каренина и Вронского. Буду рад пригласить вас на спектакль.

– А где? В Москве? – мой собеседник явно оживился.

– Да.

Называю явки, пароли, координаты. А потом спрашиваю:

– Вы учились в Екатеринбурге? А где? Я тоже родом оттуда.

– В Юридической академии.

– Поразительно. Вы знаете Сорокотягина Игоря Николаевича?

– Да, конечно. Он у нас преподавал.

– Я – его внук.

Юрий, наблюдавший за нашим разговором, всплеснул руками. Да, бывают же такие странные сближения. Мне кажется, он ещё раз убедился, что его лавка место поистине сакральное. Она сводит людей, сталкивает их. А дальше сами, сами. Мы подписались с мужчиной друг на друга в Инстаграме (соцсеть запрещена на территории РФ) и, ЕБЖ, встретимся на «Дневнике Анны К».

Это мой первый Новый год без деда. В том году за неделю до Нового года у него случился инсульт. 13-го января его не стало. Но я помню, что мы созванивались в новогодний день. Он был в больнице, пытался позвонить мне, приняв расчёску за сотовый телефон, подносил её к уху, пытался набрать мой номер. Речь была неразборчивой, говорил я, дед только поддакивал мне. Телефон держала мама. Прошёл год. Всё проходит.

– Ты представляешь, я встретил твоего студента в Ярославле в Книжной лавке. Он закончил академию в одиннадцатом году. Он не сразу вспомнил, что конкретно ты преподавал, но фамилию и тебя вспомнил сразу. Разве такое бывает?

В лавке Юрия Швецова есть отдел с правовой литературой. Я мог бы уйти из лавки, но я слушал разговор мужчины и Юрия, рассматривал другие книжки и чего-то ждал, ждал, ждал.

Я ждал, когда дед выберет что-то для себя. Нас в этой лавке не трое, не четверо, нас много. Из каждой книжки, как из дверцы, готовы выйти новые незнакомцы. Стоит только открыть дверь-обложку, и маленькая комната набьётся людьми.

Открываю книгу Бютора на странице со стихотворением Блеза Сандрара в переводе Михаила Яснова.

Довольно грохота колёс чтоб я узнал какой

навстречу мчится поезд

Четыре четверти – вот такт колёс в Европе

а в Азии – пять или семь

Есть поезда как лепет колыбельной

А есть такие чей однообразный шум

напоминает прозу Метерлинка

Я разобрал всю клинопись колёс

и склеил все частицы буйной красоты

Во власти у которой

Над нею властвую

В такие редкие моменты ты понимаешь, что всё не напрасно. Что ты не один, как бы ты ни желал сепарироваться от всех и от всего.

И с этим ощущением неодиночества, ты/мы приходим в магазин рукоделия за десять минут до закрытия, покупаем крючок размером 5,5 мм, возвращаемся в домик поросёнка, проходя мимо бело-зелёных храмов, один, второй, третий. Набираем двадцать три воздушных петли, вяжем, вывязываем целый клубок, чтобы следующий начать уже в другом городе и в другом ритме.

Засыпаем, считая пройденные за день шаги.

4. Кострома. 22-й

Пожилой, видавший виды таксист глубоко выдохнул, обречённо нажал что-то в приложении «Яндекс. Такси» и завёл машину.

250 рублей – на другой конец Костромы, в Заволжье, в сельскую местность.

В Москве за такой маршрут в предновогоднее время счётчик накрутил бы тысячу, а то и больше.

– Что там у вас? – спросил он.

По напряжённой спине таксиста я понимал, что он продолжает злиться, поэтому сидел на заднем сидении, стараясь не подавать каких-либо признаков жизни.

Но не ответить было бы невежливо. Да и отвечать – только подливать масла в огонь.

– У меня там гостиница, – сказал я как отрезал.

Важно было попасть в тон и мелодию таксиста. Мол, не он один страдает, я тоже. Приехать и заселиться в такую даль. На самом деле самый бюджетный вариант. Цена за проживание в новогоднюю ночь – это, конечно, песня.

– Там село Селище. Частный сектор. Какая там у вас ещё гостиница? Ну не знааааю… – протянул таксист и вымученно ухмыльнулся.

Мне показалось, что он чуть потеплел ко мне. С каждой минутой мы были ближе к цели.

Я решил сменить тему разговора:

– В новогоднюю ночь работаете?

– Нет. Дома с семьёй. Всех денег не заработаешь, – ответил он заготовленной репликой.

– Конечно, – согласился я, а сам смотрел по сторонам.

Кострома, Кострома, государыня моя. Мелодия детства. В первый приезд в город, восемнадцать лет назад, мне запомнился только памятник Ленину, поставленный на пьедестал другого памятника 1912 года, посвящённого трёхсотлетию дома Романовых. Ещё ничего не понимая в историческом процессе, я был ошеломлён. Разве так можно?

Можно, и, судя по событиям последнего времени, это будет продолжаться. Подлинная история стирается, шлифуется под конкретное время, на неё наносится слой за слоем серая непроницаемая краска.

От Автовокзала до села Селище всего двадцать минут. Больше было разговоров. Автобусы ходят редко, чтобы добраться до центра, нужно будет снова вызывать такси. Гостиница – небольшая усадьба восемнадцатого века. Отреставрированная, наполненная аутентичной мебелью, антиквариатом. На первом этаже два музея, экспонаты были собраны силами местных жителей. Здесь же домовый храм, в котором каждую неделю ведётся служба. Рядом с усадьбой через дорогу белоснежная Александро-Антониевская церковь, построенная в семнадцатом веке и не закрывавшая свои двери при советской власти. За церковью погост: ажурные кресты, мраморные надгробия и снег, снег, снег.

Меня заселили в «Ситцевую» комнату на втором этаже. Номер напоминает светёлку. Вязаные шторы, две кровати из светлого дерева, подушки с вышитыми цветами, иконы на прикроватной тумбочке – святые Михаил и Варвара. Красивые имена для будущего романа. Возможно ли написать роман, где будет только два героя? Он и Она. Не рассказ, не повесть – роман. И чтобы не было вопросов, почему только они и никого вокруг.

– Вы же должны были приехать с женой, правильно? Не получилось? – спросила с грустью девушка на ресепшен.

– Да, знаете, она не смогла, в самый последний момент. И вот так вышло, что в эту новогоднюю ночь я один.

Я не вру, всё так и было. Она спросила о жене, я ответил так, будто жена есть. Ведь впереди праздник, и, конечно, хочется, чтобы кто-то проявил сочувствие к вынужденному одиночеству, положил руку на плечо, мол, не грусти, эй, ты чего?

– К нам сегодня Дед Мороз придёт, – подбодрила она меня. – Если будете ночью в усадьбе, он вас непременно поздравит. Уличную обувь мы оставляем здесь, на входе. Если у вас нет своих тапочек, можете взять наши фирменные. На ботинки лучше надеть бахилы, чтобы не подтекала грязь. Хорошего отдыха и Нового года!

– Спасибо. И вам.

Такси до центра. Снова двести пятьдесят, без повышения тарифа. Торговые, гостиные ряды, кофейня «Капелла», только здесь можно выпить кофе, сваренный на песке. Книжный «Леонардо» с продавцами, одной ногой стоящими у новогоднего стола. Поскорей бы пять часов и по домам. Купил роман Пелевина «Священная книга оборотня», лиса на обложке сделала своё дело, продолжение рыбинской темы. Также попросил посчитать пакет с надписью «Я люблю тебя, Кострома». Оказался последний, с ценником, прикреплённым на скотч.

– Если убрать, может быть деформация, всё равно возьмёте?

– Да, конечно, ничего страшного.

Вышел из магазина, позвонила жена.

– Ну как ты там?

– Ничего. Вот в книжный зашёл. Купил Пелевина.

– Новую?

– Нет, старый роман.

– Понятно. Тебе не понравится.

– Это ещё почему?

– Знаю. Как погода?

– Поддувает чуток. Сыро.

– Ленина видел?

– Видел. И Сусанина видел, даже памятник животным, погибшим под колёсами автомобилей, видел.

– Ужас какой.

– Да. Там копилка рядом с памятником стоит, можно бросить монетку.

– Бросил?

– Да.

– Молодец. За меня тоже бросил?

– Конечно.

– Ладно, ещё созвонимся. Не скучай. Обнимаю.

– И я тебя.

Почему она не поехала со мной и осталась в Москве?

Почему я придумал этот диалог и ни на секунду не поверил в написанное?

Потому что этого не было.

А был другой звонок, о котором в двух словах не скажешь. Такие звонки случаются раз в год или даже раз в жизни. На них нужно решиться, их необходимо вымучить, выносить, дождаться последнего дня года и решиться, будто бы там, в новом году, этому разговору уже не будет места, отсчёт пойдёт заново и нужно будет снова ждать, ждать целый год и мучить себя этим ожиданием. Скажу одно: этот звонок распутал тугой узел, завязавшийся в середине года, и я снова убедился в том, что всё правильно и виноватых не было, нет и не будет.

Как не было билетов на концерт симфонической музыки в Костромской филармонии, мимо которой я проходил.

После звонка остро хотелось думать, думать о многом, взахлёб, под занавес уходящего года, и очень нужен был подходящий фон для этих внезапно набежавших дум. Но всё продано. И лишнего билетика ни у кого нет.

Пацаны на улице подбрасывают ботинками петарды, те нагло взрываются в воздухе. Пацаны хрипловато смеются, откашливаются и ещё больше сутулятся от мороза. Интересно, что они попросили у Деда Мороза? Страшно представить, но интересно.

Прежде чем оказаться в гостинице-усадьбе, зашёл в Александро-Антониевскую церковь. Наверное, это самая красивая церковь, которую я видел в жизни. Два придела, роспись, золотые люстры, уютный полумрак, лики святых, смотрящие на тебя, как на друга, с которым давно не было встречи, и вот она состоялась. Разве такое возможно? Мне часто в детстве снился один и тот же сон. Я ребёнком бегу по храму, почему-то смеюсь, вокруг меня золотые рясы батюшек, напоминающие осеннюю листву. Я пробегаю между них. Я слишком мал и не вижу лиц. Нет, одно лицо вижу. Лик. Чем-то похожий на тот, который видел на иконке. Тот, чей лик, ловит меня, кладёт руку на мой потный от бега лоб, и я прекращаю смеяться, а потом просыпаюсь. Мне кажется, что я сейчас в этой самой церкви, из детского сна.

Пожилая смотрительница говорит по телефону. Видимо, с подругой. Не отрываясь от разговора, протягивает мне три свечи.

– Сдачи не надо, спасибо. С наступающим! – говорю ей.

– Спаси Господи, – говорит в мою сторону. И тут же добавляет, уже подруге в трубку: – Засыхают мозги, с каждым днём, я это чувствую, понимаешь?

…В усадьбе тишина. До Нового года и прихода Деда Мороза три часа. Достаю вязание, ложусь на кровать. Завтра утром я уже буду в Москве. Подъём в 5:30, чтобы успеть добраться на такси до костромского вокзала, а там уже «Ласточкой» до Ярославского. Четыре часа, и я в столице, в первый день 22 года. Что принесут эти две двойки, поставленные в наш дневник? Два белых лебедя-неразлучника, плавающих на сужающемся день ото дня пруду. Всё тревожнее и тревожнее.

Новый год я встретил во сне. Лучший Новый год за свои двадцать восемь лет.

Мне снился Дед Мороз, точнее только его голос, глубокий, мягкий бас.

Где-то вдали пели песни: «Кабы не было зимы» и «Ёлочка, ёлка, лесной аромат». И, судя по ритмичному звуку шагов, водили хоровод вокруг ёлки. Потом просили ёлочку зажечься, просили, как водится, три раза. Но ничего не получалось. Видно, кто-то не сказал, видно, кто-то промолчал. Спохватился. Да ведь это я.

– Ёлочка, горииииииии!

И ведь получилось. А добрые люди говорили: не судьба, не судьба.

4 января 2022 г.

Вот и годины. Какое странное слово.

Но оно мне нравится, потому что внутри него есть твои инициалы. ИН. Игорь Николаевич.

Ты ушёл 13-го января прошлого года. В тот день я играл спектакль «Маленький принц. Полёт в одном действии», сидел за роялем, смотрел на звёзды, рассыпанные по кулисам, и чувствовал себя, как ни странно, в безопасности. Никто в театре ещё ни о чём не знал, кроме помощника режиссёра. Мы встретились с ней перед спектаклем, посмотрели друг другу в глаза, я произнёс беззвучно – «всё», – и мы обнялись.

Потом рояль, звёзды, отзвук прошедшего спектакля, как отход анестезии, после боль, онемение, обморожение до бесчувственности. Как же я злился на тебя, что ты ушёл, я только недавно перестал это делать. В этом году тебе было бы восемьдесят пять, Господи, какая долгая, интересная жизнь была прожита, и хорошо, что на этом-твоём пути мы успели быть вместе эти-мои-наши двадцать семь сезонов.

За этот год многое изменилось, ты и сам это видишь и знаешь. Я продолжаю искать свой голос, своё звучание, свою свободу, своё, своих. Я много думаю и пишу, мне кажется, что я стал смелее, свободнее, крупнее внешне и внутренне, внятнее, если можно так сказать. Я до сих пор не могу простить бабушке, что она не вызвала вовремя скорую и продержала тебя два дня в инсультном сумраке. Мы редко с ней созваниваемся, два раза в месяц, и мне важно, что она и я знаем, почему всё так вышло, а не иначе, поэтому не задаём друг другу лишних вопросов.

Я не могу притворяться и врать, не могу переступить, не могу понять. Я не жил с человеком в браке больше пятидесяти лет и не должен судить её со своей молодой колокольни. Может быть, такой спаянный путь, пройденный тобой и ей вместе, даёт это право невмешательства. Ставя себя на её место, понимаю, что позвонил бы в скорую сразу, как только увидел твоё перекошенное лицо (и какое счастье, что я его не увидел и не увижу). Но нужно прекратить ставить себя на чужое место, потому что рискуешь потерять своё. Зазевался – и нет его.

В новогодние дни написал папа, твой сын. Не мне, моей маме. С просьбой решить маленькую проблему. У него нет моего номера, он заблокирован во всех соцсетях, но читает мои тексты со сторонних аккаунтов. Бывает, пишет на почту. Чаще всего о задетом самолюбии. Этот текст, обращённый к тебе, он тоже прочтёт, должен прочесть. Прости, что я убиваю сразу двух зайцев. Хотя кого тут убьёшь, все давно бессмертны.

Каждый Новый год для нашей семьи – минное поле длиною во все январские праздники. Мы знали, что Андрюша (отец, сын) непременно напьётся, и сильно. Вот и сейчас Андрюша в нужной кондиции хочет решить маленькую проблему: взять мой номер, позвонить, предложить материальную помощь. Я попрошу маму не давать номера. Я верю трезвым поступкам, а не хмельному подсознанию, которое выдаёт на-гора всё то, что сидит за семью замками «без градуса»… Господи, ведь нас ещё столкнёт с ним жизнь, это ведь только самое начало. Мне почти тридцать, ему почти шестьдесят. Мы чужие люди, и я не верю в наше сближение. С каждым годом всё сложнее находить своих, приходится тратить на это немало сил, а где взять ресурс, чтобы притягивать в свою жизнь родных, но чужих?

Между мной, бабушкой и отцом – бездна, чёрная дыра, мы стоим на разных берегах и видим только размытые чёрные точки, полный расфокус. Кричи не кричи, срывай связки, чёрная точка ничего не услышит, кроме звука своего голоса. Пройдёт время, и этих чёрных точек тоже не будет, останется лишь невнятное эхо, выкрики, вырванные из контекста фразы. Я знаю, что ты очень бы хотел, чтобы я простил всех, отнёсся к ситуации с юмором, как ты умел, ведь время бежит, «годы летят, наши годы, как птицы, летят», но знаешь, я почему-то уверен в обратном: времени много, очень много, его так много, что даже не видно.

Я всё скажу им, когда настанет час: пусть это будет посмертно, никогда не поздно, я больше не верю в обрыв связи. Я на связи с теми, кто на связи со мной. С тобой, например. И ведь нет никаких проблем. Хочу позволить себе детскую, маленькую обиду-отступление: после твоего ухода твой сын завёл страничку в Википедии, посвящённую тебе. Красиво, подробно, со списком всех научных трудов, тебе бы понравилось. Первоначально в графе «личная жизнь» среди фамилий твоего брата, жены, сына были и мои имя-фамилия. Теперь их нет. Создатель странички всё стёр. Наши холодные войны всё ещё продолжаются, мы два пацана с мигающими время от времени мечами. Одному почти тридцать, другому почти шестьдесят. Он очень любит тебя, и полюбил ещё сильнее после твоего ухода. Только за это его можно простить. В этом есть большая боль и большая правда.

Совсем скоро выйдет моя книга «Во всём виноват Бэнкси», которую ты очень ждал. Она год лежала в портфеле одного из издательств, но этим летом я забрал её оттуда, услышав чей-то голос (твой?), чтобы передать в руки другому издателю. В этом году выйдут ещё три книжки, и каждая для меня-нас архиважная. Ведь я начал писать, глядя на тебя. На твоём столе всегда лежали рукописные листы, на которых барашковыми завитушками были выведены тайны юриспруденции. Ты не пользовался штрихом, заклеивал помарку бумажным лоскутом, и от этого листы, собранные вместе, напоминали торт «Наполеон». Я пришлю тебе экземпляр каждой книги. Ты можешь их не читать, потому как знаешь каждую написанную строчку. Просто сложи их в наш семейный архив, который ты собирал и собираешь всю долгую жизнь и долгую смерть.

В твои годины мне надо съесть торт «Наполеон», провести занятие по актёрскому мастерству с подростками, выложить этот текст у себя на странице, быть честным перед собой и перед другими, но это уже дело не только сегодняшнего дня. И, конечно, надо улыбаться.

Вчера попалось на глаза четверостишие Егора Летова:

Когда я смотрю на себя в зеркало

Мне каждый раз нестерпимо хочется

Написать самому себе

Письмо.

Вот и мне тоже захотелось. Себе, тебе, всем. Это рискует стать традицией. Каждый год 13-го января писать тебе письмо. И ведь может собраться целая книжица, рукописный «наполеон».

Сколько в нём будет слоев, не так важно. Важны содержание, прослойка.

Нужно отвечать так, как будто кто-то тебя об этом спросил. Тихо, вкрадчиво так спросил, по-дружески. И ты отвечаешь так же спокойно, размеренно, никуда не торопясь. Поспешишь – людей насмешишь. Поговорки ненавижу с детства. Они как заданная установка, руководство к действию. Но эту поговорку люблю. Не, люблю – это не то слово. Скорее, признаю, принимаю её правила игры. Не будем торопиться, ладно? Прежде чем мы перейдём к делу и заговорим о главном… хотя что тут главное, что второстепенное – не разобрать. Прежде чем мы начнём, я вам спою песенку: один куплет и припев. Ладно? Голоса у меня нет от слова совсем, да он тут и не важен. Вслушайтесь в слова.

Куплет такой:

вдоль по дорожке

шёл щенок тимошка

увидал тимошка на дороге кошку

и залаял весело

быть с тобою рад

погуляем вместе

побежали в сад

И припев:

зашипела кошка

отошла немножко

выгнув спину, бросилась

на щенка тимошку

видимо, собачьего не знала языка

драки не случилось бы

пойми она щенка

Мне кажется, я что-то напутала в словах и в мелодии. Эту песню я услышала, когда мне было пять. Это был 1998 год. С ума сойти. Прошло больше двадцати лет, а я её до сих пор помню. Эту песню пела на конкурсе Варя Ситина. Из всех поющих только её тогда отобрали. Мы с ней были в одной детсадовской группе. Поначалу очень дружили. Я всегда тянулась к ней. Варю всегда хвалили воспитатели. Она не только прекрасно пела, но и рисовала. Домики, деревья, солнышко, волшебную фею. Я тоже рисовала, но у меня так хорошо, как у неё, не получалось. Тогда я подходила к Вариному столу, делала вид, что хочу взять со стола карандаш, а сама держала наготове свой чёрный карандаш и, когда Варя отвлекалась, подрисовывала волшебной фее большой член. Я видела его в книжке, которая лежала у мамы с папой в спальне, в тумбочке. Я тогда толком не успела ничего рассмотреть в этой книжке, папа увидел меня с ней и наказал ремнём. Больно не было. Папа умел бить небольно. Честно. И вот от страшной зависти я всё время портила Варины рисунки. А Варя никогда на меня не жаловалась воспитательнице. Просто смотрела на меня, ржущую, в упор, сверлила глазами. Надежда Павловна, воспитательница, как-то раз долго говорила с Вариной мамой и показывала ей рисунки с моими добавками. Надежда Павловна была такой серьёзной тогда, даже чересчур, а Варина мама смеялась в кулак.

Зачем я это помню?

А потому что у меня и у Вари один папа. Да. Сначала он жил с нами, потом на две семьи, он поначалу скрывал, а потом уже во всём признался и жил открыто. А через какое-то время ушёл от нас к Вариной маме. И Варя с того времени больше не появлялась в садике. Папа всё оставил нам с мамой. Квартиру и свою коллекцию. Мы с мамой почему-то думали, что он к нам будет заходить чаще, ну не к нам, а к своей любимой коллекции. Но и я, и мама, и коллекция стали ему вдруг неинтересны. Что за коллекция? Каслинское литьё. Ну вы знаете, как никто, что это из себя представляет. Чёрные скульптуры, очень тяжёлые, неподъёмные, ими убить можно. Так вот у папы все полки были заставлены этими скульптурами. Всякие охотничьи собаки, Мефистофели, почему-то у нас их было два, один стоял в одной комнате, другой – в другой. Часы с воином в кольчуге, «Россия» назывались. Лукоморье с учёным котом. Помню, у кота был отбит хвост. Самой большой скульптурой был Суворов. Я тогда не знала, кто это такой. Мне он просто казался каким-то старым гномом, с какашкой на голове. Откуда я могла тогда знать, что у него такая причёска. Весь чёрный-пречёрный, что тут поймёшь. С клюкой, стоял так, чуть согнувшись. Я страшно его боялась. И мне часто снился один и тот же сон, что я просыпаюсь посреди ночи и слышу стук его клюки. Как он идёт из гостиной в спальню мамы и папы. Рядом с их кроватью стояла моя кроватка, стенка которой всегда была накрыта одеялом. Так вот шаги Суворова и стук клюки становились всё громче и громче, и вот он уже просовывал свою голову с чёрной какашкой через одеяло и… Тут я просыпалась, и папа с мамой говорили мне, что я во сне кричала. Потом мне говорила об этом мама, когда папы уже с нами не было. Сейчас мне об этом никто не говорит. Я живу одна. А сон этот повторяется до сих пор.

Зачем я это помню?

Я снова хочу спеть. Не думайте, что я получаю от этого массу удовольствия. Но эта песня, как и предыдущая, для меня очень важна. Мы ведь с вами договорились никуда не торопиться.

Вот куплет:

туманный вечер

погасли свечи

и ты одна на фазенде стоишь

в красивом платье

в ажуре тонком

куда-то вдаль ты глядишь

а где-то там

в тени дубравы

твой огонёк заблестит

И припев:

огонёк, огонёк

ты далёк, ты далёк

как мечта этой глупой девчонки

ту, которую выдумать смог

Припев повторяется два раза.

Как будто вы меня спросили, кто автор этой песни, а я вам отвечаю. Эта песня написана моим отцом, представляете? И стихи, и музыка. Я снова наврала в мелодии, понимаете, я чувствую внутри себя, как это должно звучать, но воспроизвести не могу. А папа мог. Вот, кстати, гитару он из квартиры забрал. Эта песня «Огонёк» была написана где-то за месяц до его ухода. Это всё мне рассказывала мама, именно поэтому я всё это сейчас говорю, будто бы сама всё досконально помню. Нет. Но я смутно так припоминаю, как сижу рядом с папой. У него в руках гитара вся в наклейках, а я брякаю по струнам. Не знаю, может быть, этого всего и не было. Помню, не затыкалось радио «Шансон». Папа очень любил его слушать, брал приёмник даже на балкон, когда выходил курить. Катя Огонёк, Михаил Круг, Шуфутинский, «Любэ», Наговицын горланили без умолку. В доме было всегда шумно и очень громко. Тишина наступала только тогда, когда папа вставал в угол. Да, прямо как наказанный. Меня в угол не ставили, а папа вставал. Вставал, брал в руку маленькую книжку и что-то шептал, глядя на полку с иконками. Я видела его со спины. Голая, тонкая папина спина с выступающими позвонками, его неразборчивый шёпот, свечка. Есть Бог или нет, не знаю, неважно. Есть темнота, есть шёпот и огонёк. Это помню.

катя, катя, а где же те денёчки

катя, катя, белые цветочки

катя, катя, вольный ветерок

катя, катя, катя огонёк

Катя Огонёк, кстати, умерла в тридцать. Вы не знали? Выглядела старше своих лет. Мне вот скоро тоже тридцать. Нет, я не пью и не курю. Тушь размазалась, извините.

Зачем я это помню?

Об этом страшно подумать, но моего отца не стало, когда ему было 30 лет. Он был в моей жизни всего каких-то пять лет, а в Вариной и того меньше. Я как-то пробовала найти Варю в соцсетях, но всё безрезультатно. Нигде нет, ни в одной. А потом подумала, а что бы я ей написала? Посмотрела бы на её аватарку, позавидовала или, наоборот, порадовалась тому, что я неплохо, в отличие от неё, сохранилась? Не нашла – значит, не время, куда нам торопиться? Я уверена, что папа любил нас одинаково. Когда его не стало, я испытала боль, нет, боль в квадрате, даже в кубе, а также почувствовала странную радость, что не только нам с мамой худо, но и Варе и её маме. Ладно, тогда я толком ничего не поняла, это я уже потом досочинила и дочувствовала. Я в тот страшный день ничего не узнала. А мама мне обо всём расскажет только через пять лет. Помню, что… да ничего я не помню, я всё говорю с чужих слов, с маминых слов. Маме позвонили на домашний, она взяла трубку. Ей что-то сказали в трубку, а она в ответ выкрикнула одно слово – «сука». Так высоко, неестественно, и я помню, что испугалась этого звука. «Сука». Мама взяла сумку, быстро набросила пальто на плечи и хотела было выбежать из квартиры, но на секунду застыла, обернулась и посмотрела на меня. Я сидела на полу и играла с конструктором лего. Мы встретились с мамой глазами. А потом дверь защёлкнулась. И я осталась дома одна. Лего мне быстро надоело, и я подошла к большому мешку. Мама с папой тогда время от времени торговали на рынке и перекупали кое-какую одежду. Так вот в этом мешке был другой пакет, туго набитый разноцветными детскими носками. Может быть, помните, на них были рисунки с Микки-Маусом, Алладином, Чипом и Дейлом. Каждая пара была соединена между собой такой маленькой железной скобочкой. Так вот я все эти скобочки открепила и перемешала носки. Они для меня были как конструктор лего. Пар было очень много, штук сто. Представляете себе такую огромную кучу. Апофеоз носков какой-то. И я уснула в этой куче. Проснулась утром, увидела лежащую рядом с собой маму. Все лицо её было чёрное, в туши. Прямо как у меня сейчас. Я сначала подумала, что она умерла. Но потом увидела, что кофточка приподнимается, что дышит. Я тогда не знала, что в эту ночь отца убили.

Зачем я это помню?

Я помню только один папин подарок мне. Это огромная резиновая божья коровка. Меня обычно из садика всегда забирала мама. Но однажды забрал папа. Это было так странно, что даже Надежда Павловна не хотела меня ему отдавать. Мы тогда уже жили раздельно. Он был вдрызг пьяный, но весёлый. Я бы тоже не стала отдавать пьяному человеку своего ребёнка. Хотя у меня ещё нет детей. Но всё равно. Папа часто бывал выпивший, но без перебора, а тут действительно перебрал, но мне не было от этого так уж страшно. Я даже гордилась, что все наконец увидят моего папу. Вот он пришёл за мной, он есть, он существует. Он хрипло гаркнул на Надежду Павловну, и она сдалась, отдала меня ему. И мы пошли, держась за руки, домой. Мне казалось, что это я его вела, а не он меня. Смешно. Рядом с нашим домом стоял киоск «Роспечать». Там продавали всякое барахло: игральные карты с голыми тётками, фишки, мыльные пузыри, теннисные мячи, воланчики, жвачки. Моё внимание сразу привлекла резиновая божья коровка. Она висела на витрине, примотанная скотчем в несколько слоёв. Она была такая пыльная, такая несчастная и такая большая. Я тогда поняла, что, если мы с папой её не купим, она провисит тут, примотанная скотчем, ещё двести лет. Она была недешёвой, и папа сначала не хотел мне её покупать, но я стояла на своём. Продавщица резким движением открепила божью коровку от стекла, и на стекле остался след от скотча. Она неожиданно для меня сдавила божью коровку, и та так забавно хрюкнула, на самом деле, как будто пукнула. Это развеселило меня и папу. Он держал меня на руках, я гладила божью коровку, сидевшую в руках у продавщицы. Я не унималась: купи, купи, купи. «Ладно, харэ клянчить. Берём», – сказал папа, и мне в лицо пахнуло перегаром, таким тёплым и кислым.

Зачем я это помню?

хожу пижоном с газовым баллоном

от элемента спасу просто нет

хожу пижоном, скоплю деньжонок

куплю, конечно, чёрный пистолет

чёрный пистолет, с ним никто не тронет

чёрный пистолет, если не догонят

чёрный пистолет, выпьем-ка до дна

восемь бед – один ответ и любовь одна

Это песня Шуфутинского или Круга, вот точно не помню. Откуда у папы взялся пистолет в тот самый день? Если бы он был настоящий, так ведь игрушечный. Кто знает? Может быть, помимо меня и Вари у него ещё был сын, у которого он его взял. Хотя это неудивительно. Он был большой ребёнок и всё делал с такой увлечённостью. Он мог купить его себе сам. В том киоске «Роспечать». Я всего этого не могу знать, не могу помнить. Но я это говорю, говорю с чужих слов, но я имею на это право. Так вот в тот день папа выпил, и видимо, сильно. К остановке «Посадская» подошёл троллейбус, и он в него вошёл, наставив на сидящих пассажиров этот долбаный игрушечный пистолет. «Суки, убью, суки!» – кричал он им. Нет, он не требовал денег, нет, нет, он просто кричал: «Суки, убью, суки!» – и смеялся, как пацан. И пассажиры могли видеть его фальшивый золотой зуб. Водитель хотел было остановить троллейбус и выбежать, но папа перехватил его, приставил к его виску пистолет и приказал продолжать движение. За троллейбусом гналась полиция. Тогда милиция. Это была погоня, самая настоящая, как в боевиках, которые так любил смотреть папа в видеосалонах. Суки, убью, суки. Суки, убью, убью. Убили. Менты. Милиционеры, полицейские, неважно. Откуда он взял этот пистолет? Был ли у него сын, или он купил его в «Роспечати»? Я искала по фамилии в соцсетях возможного сына, но никого не нашла, чтобы был хоть каплю похож на папу. Я сама-то помню его лицо только по фотографиям. Мама мне ничего тогда не сказала. Я помню, что она долго плакала и так же долго соединяла, сидя на полу, потерянные носочные пары. Она даже не ругала меня за это. Сил не было. Папа на её месте всыпал бы мне ремня. Небольно, как только он умел.

Зачем я это помню?

В день похорон мама оставила меня у соседки, тёти Оли. У тёти Оли тогда были котята, и я с ними играла в то время, когда хоронили моего папу. В то время, когда я бегала с ниткой в руке, а котята следом за мной, нашу квартиру вскрыли и унесли всю коллекцию каслинского литья. Мама почему-то до сих пор уверена, что папа был кому-то там должен, и эти люди просто пришли забрать свой долг. Просто пришли и ограбили. Я не напоминаю маме об этом эпизоде, у неё и так больное сердце. Мама меня каким-то чудом вырастила, ей было очень непросто одной. После папы у неё никого не было. Когда она сильно волнуется, она начинает задыхаться. Лично я не переживала, что коллекции больше нет. Особенно рада была, что грабителям удалось вынести неподъёмного Суворова с какашкой на голове. Извините, конечно, я так сейчас не думаю. Я тогда так думала. Я понимаю, что каслинская коллекция, которая хранится в вашем музее, – это достояние страны. И я видела на вашем сайте, что Суворов тоже есть в вашей коллекции, точно такой, как у моего папы. И я его уже не боюсь, не боюсь. Говорю честно, что, если бы я не потеряла работу в пандемию из-за сокращения, я бы, наверное, не обратилась к вам. Но я увидела на хэдхантере вакансию смотрительницы. Я сама по специальности конструктор. Отучилась, но работать в этой сфере не продолжила, была архивариусом, лаборанткой, менеджером, даже баристой. Поэтому я всю жизнь скорее деконструктор. Разрушаю старое и очень хочу попробовать что-то новое. Я быстро схватываю, у меня хорошая память. Вы могли в этом сейчас убедиться. Я помню даже то, чего не помню и что помнить не надо. Смешно. С этого вообще надо было начинать. И для меня было удивительным то, что вы просите ваших возможных сотрудников прислать такие видео-анкеты, где можно рассказать о себе, о том, почему именно я. Не просто голые факты, а что-то более личное, важное. Смотрители, они ведь обычно сидят на стульчике, молчат, ну говорят изредка: «Не трогайте руками экспонаты». А вы даёте право голоса. И график работы мне очень подходит, я могу помогать маме. Она живёт в пяти минутах от музея. Ту старую квартиру мы давно разменяли на две «однушки». Я только сейчас увидела, что тайминг был всего 5 минут. И я прошу прощения за то, что заняла у вас так много времени. Но ведь нужно отвечать так, как будто кто-то тебя об этом спросил. Тихо так, вкрадчиво спросил, по-дружески. И ты отвечаешь так же спокойно, размеренно, никуда не торопясь. Поспешишь – людей насмешишь. Так бы мне сказал мой папа. Хотя он бы, наверное, не сказал, а спел. Надеюсь, что вы хоть чуть-чуть улыбнулись за время моей болтовни. Даже если не перезвоните, всё равно спасибо. Правда.

Всё.

Замолкаю.

Яна Падукен, 28 лет

Когда мне было четыре года

мой отец пропил мою дублёнку

Мне её привезла мама из Турции

У неё было место на рынке

Я рос на вещевом рынке

Моё детство – рынок

Я ел семечки вместе с кожуркой

там на вещевом рынке

На самом входе их продавала цыганка

Насыпала стеклянный стаканчик

в газетный кулёчек

мне всегда с горкой

И улыбалась золотым зубом

Пока мама продавала дублёнки

я ел эти семечки

Пока мама меня не видела

я ел семечки вместе с кожуркой

Но у меня не болел живот

Никогда

Там на вещевом рынке

я пил кофе как взрослый

Кофе «три в одном»

с летящим орлом на этикетке

Я обжигал язык каждый раз

когда пил этот кофе

из пластикового стаканчика

Сладкий, приторный кофе

с летящим орлом на этикетке

Голден Игл. Золотой орёл.

Чтобы достать самую верхнюю дублёнку

на самом-самом верху

нужна была палочка с крючком на конце

Палочка, обмотанная скотчем

Волшебная палочка, чтобы снимать дублёнки

которые висят на самом-самом верху

Моя задача была дать маме эту палочку

обмотанную скотчем в несколько слоёв

Мама снимала дублёнку

фиолетовую дублёнку с меховой оторочкой

Тётенька с рыжими волосами

надевала её на себя

Крутилась перед зеркалом

и так и сяк и так и сяк

Я держал это большое зеркало

в котором тётенька видела себя

в фиолетовой дублёнке с меховой оторочкой

В дублёнке которую она никогда

не сможет себе позволить

Но там в отражении зеркала

которое я держу и боюсь уронить

она может её себе купить

В зеркале она – королева

Тётенька долго торгуется с мамой

Потом говорит, что ещё посмотрит

Запоминает номер нашей палатки

Наш номер – тринадцать

И уходит и больше не возвращается никогда

Она осталась там в зазеркалье

в фиолетовой дублёнке с меховой оторочкой

Мама просит меня подать

волшебную палочку с крючком на конце

Я говорю, что хочу попробовать сам

повесить дублёнку на самый-самый верх

Туда, где натянут полиэтилен

Он спасает нас и дублёнки

Если идёт дождь

там скапливается вода

и мне снизу кажется что там наверху

плавают рыбки в этом скоплении воды

Я беру палочку в руки и пытаюсь повесить дублёнку

Мама помогает мне

Есть в этом деле что-то грустное

Дублёнка вернулась на своё место

Когда мне было четыре года

у меня тоже была дублёнка

Но она от меня ушла

Ушла в холодное зимнее утро

Ушла, не сказав мне ни слова

Она была совсем новая

и мы не успели с ней подружиться

Она была такая новая

что в её рукава

мама ещё не успела продеть резинку для варежек

Она была такая новая

что ещё пахла рынком а не мной

И вот она ушла не сказав мне ни слова

Её пропил мой отец когда мне было четыре

В четыре года я пережил своё первое расставание

и это было расставание с дублёнкой

Она не была такой красивой как та

фиолетовая с меховой оторочкой

Она была коричневой в квадратах прошитых кожей

а внутри мягкая как будто шёрстка оленёнка Бэмби

Мне всегда было жалко Бэмби

Он потерял свою маму

А я потерял дублёнку

И это нельзя сравнивать

Поэтому я не плачу

Мама звонит моему деду

Отцу моего отца

И просит его принести

мне куртку

и мы наконец пойдём в садик

Дед приносит свою куртку

пятьдесят четвёртого размера

Мама надевает её на меня

и я становлюсь похожим

на маленькое смешное пугало

у которого нет ни рук ни ног

Я радуюсь, что я похож на пугало

из Изумрудного города

Мама подворачивает мне рукава

Завязывает куртку снизу

И я становлюсь похожим на снеговика

который ещё недавно был пугалом

И иду с мамой в садик

Где был отец в этот день я не помню

Я не помню, где был отец

Это всё было в девяносто седьмом году

Фиолетовая дублёнка с меховой оторочкой

Волшебная палочка с крючком на конце

Золотой орёл на пакетике с кофе

Или тем что называют кофе

Горстка семечек с кожуркой в моём животе

Который никогда не болел

Золотой зуб старой цыганки сидящей на входе

вещевого рынка на Чкаловской

Дождевые рыбки в полиэтилене крыши

Загадочное зазеркалье

куда ушла и не вернулась

тётенька с рыжими волосами

Куда ушло и не вернулось

моё рыночное детство

Вскоре у меня появилась новая дублёнка

которую мама откуда-то снова привезла

Может быть из Турции

И мы стали с новой дублёнкой друзьями

В её рукавах была резинка

Её подкладка была мягкой

как шёрстка у Бэмби

Она пахла ледяной горкой

Скрипучими качелями

Весёлыми снежками

попавшими за шиворот

Забавными снеговиками

у которых нет носов

Кто-то ночью украл их морковки

Наверное их съел Бэмби

Для него мне ничего не жалко

Ни тогда

в девяносто седьмом

ни сейчас

Никогда не знаешь, чьей кровью пропитается твоя рубашка.

В детстве я хотел быть Анной

Карениной из спектакля Свердловского ТЮЗа.

Её играла Светлана Замараева,

лучшая актриса Екатеринбурга (и страны).

Такой она была и остаётся для меня

с тех пор, как я впервые увидел её на сцене.

А было мне тогда восемь лет.

Придя домой после спектакля,

я взял мамин шиньон —

копну кудрявых волос а-ля Джулия Робертс,

нашёл блестящую коробку из-под конфет,

подаренных моему деду аспиранткой.

Она стала своеобразной шляпкой-таблеткой

на моей голове.

Отрез гипюровой ткани стал моим платьем.

Старые лоскуты-тряпочки сформировали

мою несформированную грудь.

Грудь была одна.

Припухлость чуть выше солнечного сплетения.

Тогда у меня были смутные представления

о женской груди.

В ТЮЗе мы с мамой купили программку,

на обратной стороне которой были выдержки

из дневника Карениной.

До сих пор помню строки:

«Недалеко от станции Обираловка

я бросилась под поезд».

Мизансцена моего домашнего спектакля была

до предела статичной.

Я сидел за столом,

держал в руках дневник-программку

(текст учить не надо, о счастье).

Дрожал голос.

Дрожала программка.

Дрожало моё несформированное тельце.

Так и норовил сорваться с головы мамин шиньон.

Последние строчки, где Анна бросается под поезд,

я произносил, делая ласточку,

впервые оторвавшись от сидения.

Так же в спектакле делала Анна.

Моя ласточка была осторожной, недоразвитой

в размахе крыл,

был риск упасть на аквариум с рыбками.

После ласточки мерк свет.

Две лампочки в люстре гасли.

(Одна перегорела, световиком была бабушка,

вкл-выкл.)

Потом шквал аплодисментов.

Я запомнил, как они звучат в ТЮЗе на поклонах,

и всегда включал их в своей голове.

Я показывал «Анну» всем, кто приходил

в нашу квартиру.

Театр с доставкой на дом.

И мне не было стыдно, что я переоделся

в женскую одежду.

И мои родители не хватались за голову

и не бежали к психологу.

Если бы они это сделали, наверняка бы моя жизнь

сложилась по-другому.

И я бы обходил театр стороной.

Я не был протестным ребёнком и, скорее всего,

принял бы «правила игры».

Пройдут годы.

Я буду учиться в музыкальном училище на пианиста,

играть гаммы и этюды по 6 часов до мокрой рубашки.

И где-то глубоко про себя мечтать о сцене.

Когда я однажды сказал своему педагогу

по фортепиано,

что буду поступать в театральный,

она неконтролируемо засмеялась, а потом покраснела.

Я покраснел сразу.

– И ты сможешь? – сказала она, ставя акцент на «ты».

Она работала концертмейстером в оперном театре

и знала всю эту кухню «напудренных шиньонов»

не понаслышке.

– Смогу, – ответил я,

А внутри одни знаки вопроса.

…

Я пишу этот текст,

потому что мама прислала мне сегодня

ту фотографию,

где я – Анна.

Она нашла её на антресолях.

Я смотрю на фото и вижу абсолютно

счастливого ребёнка.

Я смотрю на себя со стороны.

Это не я.

Это кто-то за меня.

Анна, которая поставила на карту всё.

Анна в мамином шиньоне с коробкой конфет на голове.

Мой дед очень хотел, чтобы я стал юристом.

Видя, что музыка и театр заполняют меня до краёв,

он даже придумал тему для моей будущей

диссертации —

«Использование средств музыки и театра

при допросе особо опасных преступников».

Мне страшно представить, что могло быть

в этой диссертации.

На карантине я смог посмотреть

самопальную запись того самого спектакля в ТЮЗе.

Она датирована 2003 годом.

Может быть, это тот самый показ, на котором

я тогда был,

кто знает.

Я боялся смотреть запись,

я не хотел расставаться с тем первым ощущением,

потрясением, взрывом внутри меня.

Но всё же рискнул,

зажмурив глаза.

И не смог оторваться все два с половиной часа.

На сцене блистала Замараева.

Она заполняла собой всю сцену,

сметая всех других актёров на своём пути.

Она сама была как поезд.

И, конечно же, я ждал её финальной

ласточки – катарсиса.

«Недалеко от станции Обираловка я бросилась под…»

…

И никакой ласточки не было…

Откуда тогда она взялась в моей детской голове?

И продолжает наматывать круги

вот уже почти двадцать лет.

Её крылья окрепли.

Она вся – сгусток энергии и силы.

Ласточка, где же твоё гнездо?

Где твой дом?

Не отвлекайся, это я так,

учу текст,

бормочу роль себе под нос.

Не обращай на меня внимания.

Лети

и ничего не бойся.

Всего один раз мне посвящали стихи

Только я не помню, какие они были

Плохие или хорошие

Это было одно четверостишие

На маленьком квадрате в клеточку

Шесть на шесть

Бисерным почерком

Я обнаружил этот квадрат, придя домой из театра

В тот вечер мы курсом ходили на оперетту

Сидели по обыкновению на ступеньках

В зале был переаншлаг

Помню, что сидел рядом с одногруппником Сашей

Он-то и вложил этот квадрат в карман моих джинсов

Тонкая работа, которой позавидует любой

карманник

Удивительно, эту подробность я помню

А что было написано на самом листке – нет

Тогда я почувствовал себя героем какого-то

сентиментального романа

Тогда я был зациклен только на себе

Я смял этот листок

И ночью написал

как мне казалось, гениальное стихотворение

«Чёрное кружево»

На днях я перечёл его на стихи.ру

Ужаснулся

Шесть (!) четверостиший, неспособных выстроиться

в один смысловой ряд

Захотелось удалить

Но увидел рядом ещё с десяток паршивых текстов

Не поднялась рука

стихи.ру – мой колумбарий с воткнутыми цветами

В последнее время я всё чаще захожу туда

Будто бы срезаю дорогу к дому

Иду через кладбище

Так короче

Гляжу по сторонам

Вдруг взгляд поймает текст о подсолнухах

где я смело рифмую «семечки» и «рядышком»

и не краснею

И будто бы станет легче

И будто бы станет веселее

У меня был няня Максим.

Ну как няня.

Студент-дипломник моего деда.

Его время от времени просили

посидеть со мной пятилетним,

когда все были на работе.

Максиму тогда было чуть больше двадцати.

Я запомнил его с копной смоляных волос,

с кустистыми бровями

и карими выразительными глазами.

Он был красавец.

Было в нём что-то цыганское.

Таких называют «мачо».

Такие нравятся женщинам.

Если бы не одно но.

Если бы не одна нога.

Она была короче другой.

Максим чуть прихрамывал,

что шло вразрез с его геройской внешностью.

Но тогда, в детстве, это не волновало меня.

Так странно, я не помню,

играли ли мы с Максимом в игры.

Кажется, в этом вопросе

я был предоставлен самому себе.

Единственное, что я помню

и, наверное, уже не забуду никогда, —

то, как Максим опускал меня в унитаз.

Он отрывал меня от моих уединённых забав,

брал на руки,

переворачивал вверх ногами

и нёс в туалет.

Помню, как Максим смеялся,

прямо как чёртик, который только что

выскочил из табакерки.

Смеялся и приговаривал:

– Мой поросёночек!

Почему-то сейчас меня не оставляет вопрос,

смывал ли он воду,

когда опускал меня туда.

Вроде нет.

Такие «погружения» повторялись не раз.

И я не могу вспомнить, говорил ли я об этом

родителям.

Неужели я принимал это за игру?

Неужели я не чувствовал неправильность

всего этого?

Да и родители бы не поверили такой нелепице.

Ну как это возможно?

– Чтобы Максим… красавец и умница Максим… тебя…

Нет, этого не может быть.

Потом Максим получит диплом и удалится

из жизни нашей семьи.

Его смоет течением времени.

Лишь однажды он выйдет из небытия.

Приедет на джипе проведать своего

научного руководителя.

Привезёт торт.

Будет вертеть в руках ключи от машины.

Я буду сидеть в кладовке,

заранее попросив сказать, что меня нет дома.

Домашнего мальчика и нет дома.

Смешно.

Я весь обратился в слух.

Звон ключей в руке и приторный баритон:

– Как там мой поросёночек?

Голова ненароком сама переворачивается

на 360 градусов.

Я с трудом ставлю её на место.

– Нет его, нет, давайте пить чай, —

зовёт всех к столу дед.

Фу-х.

Я продолжаю сидеть в кладовке

с холодным потом на лбу

и думать, как Максим перевернёт меня,

двенадцатилетнего, если найдёт.

(Я к тому времени превратился в бочонок

благодаря коле и чипсам.)

И куда я Максима ударю, чтобы сразу и наверняка.

И какой торт он привёз?

…

До вчерашнего дня

я не вспоминал о Максиме.

Я не знаю, как у него сложилась

или не сложилась жизнь.

Сейчас ему должно быть где-то под пятьдесят.

Знаю только, что он сделал операцию

и перестал хромать.

Вчера, проходя мимо Театра Российской Армии,

я увидел пожилого мужчину, невысокого роста,

на плечах у него сидел мальчишка-трёхлетка.

Видимо, внук.

Мальчик молчал и с высоты глазел по сторонам.

А дед всё говорил и говорил,

одной рукой придерживал внука, в другой нёс

трёхколёсный велосипед.

– Я тебя катаю, потом ты будешь меня катать? —

спрашивает дед внука,

а сам насвистывает какую-то мелодию, ждёт ответа.

А внук ему требовательно:

– Переверни!

Они стояли на тротуаре, ждали смены светофора.

– Ну как я тебя переверну? – заворчал по-доброму

дед.

– Переверни!

Внук был непреклонен.

Загорелся зелёный.

Дед переворачивает внука,

тот обхватывает его шею своими ножками,

и они переходят дорогу.

– Ну всё, хватит, хватит, – кряхтит дед.

А внук радуется, смеётся.

Перевёрнутый мир, да ещё и в движении, —

это так здорово.

Я останавливаюсь и смотрю им вслед.

Вспоминаю свой перевёрнутый мир

с поросёночком и няней Максимом.

А мальчик сядет на велосипед и поедет по тротуару.

И дед, заложив руки за спину, пойдёт за ним,

насвистывая какую-то мелодию.

Идиллия.

Одно но.

Прихрамывает на одну ногу.

Сразу не заметил.

Так странно.

мне пять

куст чёрной смородины

грязными руками

куда

окрик деда

дениска брось

обморок

морок

рок

долгий сон

необъяснимо долгое

пробуждение

дед думал

что

всё

мне шесть

не меня

а я её

за ручку веду

какая сильная

сжимает палку

ну а я-то зачем

держу

50 граммов

«раковых шеек»

помог

заслужил

пра Надя

глаза васильки

когда умерла

я на кресле

сидел

подлокотник

вставляя в пазы

и потом вынимая

чтоб снова

опять

Мне семь

Первый раз

в первый класс

Выбираем цветы

чтобы

только

такой

у меня

и чтоб

больше

ни у кого

Я загуглил

теперь

«антуриум»

В синем ведре

средь других

красно-пошлый

антуриум

Там потом

меловая вода

будет жить

4

Мне девять

– Ну-ка встали!

Кто рассказал

я не знаю

Нас было трое

тело

хранителей

Мы охраняли

тело Андрея

от

От

Короче

десять рублей

он обещал

Но дать не успел

– Кто надоумил вас?

Что вы молчите?

– Анастасия Валентиновна,

мы больше не будем

И денег

у нас

нет

Они у Андрея

Честное слово

5

Мне одиннадцать

Пианино «Дружба»

Играю «Тёмную ночь»

Пра Фаня слушает

Молча

сидит на кровати

Сидит год

Сидит второй

Здесь тоже шейка

Но бедра

Только пули свистят по степи

Спиной сижу

Развернуться боюсь

Пра Фаня плачет

Фортепиано «Дружба»

Теперь «Любовь»

пролегла между

нами

6

Мне четырнадцать

Все мутируют

Я нет

В хоре зайчиков

хриплые срывы

Я всё нет

Звонко взлетаю

до третьей октавы

Никто не узнает

секрета

Однажды проснувшись

я понял

что басом могу

и зайчишкой

И эдак и так

Об этом ни слова

Вид

с третьей

приятнее

Где же сейчас

прежний выбор

Хриплые

срывы

7

Мне шестнадцать

Дед забирает меня из колледжа

Он всегда забирает меня

возвращаясь с работы

Он всегда отвозит меня в колледж

когда едет на работу

Мы едем

Мы едим

Мы едины

Папа ревнует

– Сколько можно его возить

И в институт

И в колледж

И в школу

И в садик

Мы едем

Мы едим

Мы едины

И сейчас

я с ним еду

И ты папа тоже

Пристегнись

8

Мне семнадцать

Лучший подарок

для Бабали

берет

Я вяжу его сам

Крючком

Схема проста

Столбик без накида

Столбик с накидом

Столбик с двумя накидами

Столбик с накидом

Столбик без накида

Короче

волна получается

И так по кругу

Бабале главное

чтоб из мохера

И только

сиреневого

9

Мне восемнадцать

Минское кладбище

Я и дед

Ищем могилу родственника

Красивое кладбище

Красивые фамилии

Красивые надгробия

Но не то

А участок десятый

Зачем-то дождь

И мы без красоты

Без могилы

В бюро

говорят наш на «Новом»

одна остановка отсюда

Мокро

Скомкано

Вопреки

Попроведали

хоть

10

Мне двадцать два

Дом актёра

Мой первый сольник

Я закончил институт

Собрал аншлаг

Пою свои песни

Мои родные в зале

Май вот-вот закончится

Утром уйдёт из жизни любимый человек мамы

Вечером мама придёт на мой первый концерт

Музыка звучит так громко, так весело

Ты сама всё знаешь

От баса

через третью октаву

и выше

Вчера я заблокировал тебя во всех соцсетях

Ты смог заблокировать меня ещё до появления соцсетей

Я не знаю номера твоего мобильного

Ты не знаешь моего номера

Во мне течёт твоя кровь

Но мне кажется, что у меня

нет ни одной твоей черты

Только растительность на теле

Это у нас с тобой идентично

Волосы на груди, вокруг сосков

Дорожка внизу живота

Я помню фотку из детства

где ты стоишь у зеркального трюмо

только что вышедший из ванной

Распаренный, с голым торсом

С банным полотенцем, затянутым узлом на бёдрах

С зализанными назад волосами а-ля мафиози

С усами, как у гангстера

И у меня больше не было вопроса

почему мама всякий раз к тебе возвращалась

прощая тебе очередной запойный марш-бросок

Ты был красавчиком

Который мог бы прожить свою жизнь по-другому

И виной этому не Афган

который якобы тебя изменил

до неузнаваемости и сломал

Ты знаешь, что после блокировки

я зарёкся писать тексты о тебе

Ты не выносишь этого

Тебе кажется, что я искажаю

действительность

и в каждом из своих новых опусов

выставляю себя жертвой, а тебя узурпатором

Знай, что я делаю это не специально и не со зла

Тексты не спрашивают и не отчитываются передо мной

В одном – ты пропиваешь мою дублёнку

В другом – ты рассказываешь, опорожняя бутылку

как вёз цинковых мальчиков домой

В третьем – бежишь за мной и мамой пьяный

а мы убегаем от тебя, как от грозы

В четвёртом – создаёшь картины из стекла и пластилина

Самый безобидный текст

но тебя в нём смутило

что я обращаюсь к тебе в прошедшем времени

будто ты уже умер

Тебе бесполезно объяснять, что однажды,

написав всё это

я наконец-то сумел отгоревать

всё то, что взбухало долгие годы

Написать и освободиться от этого груза

Ты случайно наткнулся на мои тексты в Интернете

и, прочитав, отправил мне «вКонтакте» сообщение

с прикрепленным вордовским файлом

До этого ты никогда не писал мне

Поглядывал со стороны на мою сетевую жизнь

Ты прислал мне детальный анализ

каждого моего верлибра

Приводил факты, опровергающие

мои версии тех далёких событий

Знаешь, сейчас абсолютно неважно, кто из нас прав,

а кто виноват

Важно то, что в ответ на мои тексты

ты создал свой уникальный текст

Который в сто раз лучше всех моих вместе взятых

И эти 5247 знаков были адресованы только мне

За текстом я слышал твой живой, чуть хриплый голос

Так много и долго мы с тобой никогда не говорили

Там было столько боли, желания переубедить

Уверенности в своей незыблемой правоте

Текст был ладно скроен, без стыков и швов

В нём была нерастраченная, неумелая отцовская любовь

Ты хотел поставить этим текстом меня на место,

щёлкнуть по носу

А ненароком обнял

И обнял крепко

Да ведь, папа?

Мне всегда было трудно так тебя называть

И я всегда находил возможность не делать этого

Папа, я даю тебе слово, что этот текст (о тебе)

будет последним

Я больше не буду мусолить тему наших

(не)взаимоотношений

Ты для меня всегда был и будешь уральским пацаном

с шашкой в руке

В последние годы ты увлёкся родословной

нашей фамилии

Она берёт свое начало на Кубани

Ты гордо называешь себя казаком

На твоей стене почёта висят папахи, нагайки, шашки

Одну из шашек ты положил деду в гроб

Дед тоже всегда гордился своей принадлежностью

к казачеству

Интересно, не этой ли шашкой ты размахивал

передо мной и дедом

когда мы пришли поздравить тебя с Новым годом

Я тогда впервые повысил на тебя голос,

пресёк твой геройский порыв

сбил твою пьяную спесь

Я боялся не столько за свою жизнь, а за жизнь деда

Если бы дед был сейчас жив, я бы тебя не заблокировал

Дед умел сглаживать острые углы

Он по сути заменил мне тебя

А кто для меня ты?

Ты недавно потерял своего отца

А я потерял отца уже очень давно

Как с этим быть?

Вчера ты написал мне:

«Ушёл мой отец, а ты… всего лишь внук, понял?»

Всего лишь

А знаешь, как это много для меня

Когда я был совсем крохотным

ты случайно пролил на мою ногу кипяток

Я этого не помню

Мне сказала мама

Здесь ты должен встрять и возразить, что всё это

снова наговоры и бред

Но кожа всё помнит

Место ожога потемнело

Я рос, и пятнышко росло вместе со мной

Сейчас оно занимает всю внутреннюю часть голени

Оно незаметное

Чуть темнее основного цвета кожи

Это всего лишь пятнышко на голени

Но знаешь, как это много для меня

А это всего лишь текст

Который ни перед кем не отчитывается и не спрашивает

Не читай его

Не заходи с других аккаунтов

Береги нервы

Пусть наши с тобой шашки

Мирно висят на стене

Висят и поблёскивают

Да ведь, папа?

Шишига – в славянской мифологии: кикимора, нечистая сила.

– Шура, ты?

– Да…

Клава всегда безошибочно определяет, кто к ней приходит, по скорости вращения дверного замка. Медленно, излишне плавно с небольшим рывком в конце – дочь Маргарита вернулась из очередной командировки. Резко и дёрганно – внук Саша, любимый Шура, навестил бабушку, принёс продукты. Стоп, никаких бабушек. Она просто Клава. Шура с самого детства называл её только так и не иначе. Ещё связка ключей есть у Владлены Семёновны, подруги и ровесницы Клавы, живущей в соседнем подъезде. Но Владлена Семёновна никогда этой привилегией не пользуется, всегда звонит, прежде чем прийти.

– Клава, дышать нечем!

Шура небрежно ставит пакеты на свободную половину кухонного стола, другую половину заняли ордена.

– Ты бежал, что ли? Где запыхался?

– У тебя лифт сломался. Двенадцатый этаж. Тоже мне!

Шура полез открывать запотевшее окно. Пожелтевший берёзовый лист в чёрных прожилках прилип к стеклу. Не кухня, а филиал бани. Шура выключил горящие вхолостую конфорки газовой плиты.

– Оставь, я мёрзну, – сказала Клава, чуть поёжившись, не отрываясь от раскладки орденов на отрезе зелёного сукна. Орденов много, яркие, блестящие, за успешную многолетнюю трудовую деятельность. Муж Клавы, дед Шуры, обладатель этих наград, работал в министерстве внутренних дел. Почти дослужился до генерала, если бы не инфаркт. Ехал с работы, остановил «Волгу» посреди дороги и умер.

– Сене всегда везло. И в смерти тоже. Быстрая смерть – самая лучшая, – говорила Клава, картинно взбивая рукой гнездо рыжих волос.

– Мама, давай не будем об этом. И ты туда же, – устало говорила ей дочь Маргарита.

Марго занималась вопросами смерти и её отсрочки, курировала продажи лекарств для онкобольных, отвечала за бизнес компании в других странах, поэтому вечно была в разъездах.

– Молоко взял? – спросила Клава Шуру.

– Нет, ты не сказала…

– Как это не сказала? – возмутилась она. Орден выскользнул у неё из рук и полетел прямиком под стол.

– Подними.

Шура покорно поднял орден, отдал Клаве. Та протёрла его тряпочкой и вернула на место.

– Я тебе говорила. Это просто у тебя голова дырявая.

– Хорошо, хорошо! – спорить с Клавой было бесполезно.

Шура расставлял продукты в забитый до отказа холодильник.

– Вот же молоко! – сказал он, почти ликуя.

– Оно старое… Вот сам его и пей, – ответила безучастно Клава.

Шура посмотрел срок годности. Молоко было свежее, купленное вчера, видимо, самой Клавой. Он выкрутил крышку и выпил прямо из горлышка, оставив примерно одну треть. Стало легче. Из окна потянуло предвечерней прохладой.

– В следующий раз не забудь, – сказала она менторским тоном.

– В следующий раз пиши список, – ответил с улыбкой Шура.

Он только сейчас как следует рассмотрел её. За эту неделю в ней произошла какая-то неуловимая перемена.

Клава была в зелёном пиджаке времён своей молодости с высокими плечами. Шура зацепился взглядом за рисунок на пиджаке. «Гусиные лапки» – вроде бы так он называется. Где же он видел этот пиджак? Да, вспомнил. На старой фотографии в альбоме. Шуре четыре года, Клава держит внука на руках, смотрит на него с гордостью, а Шура глядит в камеру, на вылетающую оттуда птичку, скосив свои карие глаза.

«Таким ведь и останешься, дурила. Кому нужен будешь такой» – Шура припомнил даже слова, которые Клава говорила ему, приближая его милую мордашку к своему лицу, тогда ещё моложавому, несмотря на возраст.

Он сел на стул напротив Клавы, рассматривая её тонкие, как у балерины, пальцы в кольцах с крупными минеральными камнями. Движения пальцев были отчётливы, до мелочей выверены, действовали на Шуру гипнотически. Ордена задевали кольца, звук от этого был по-домашнему умиротворяющим и в то же время каким-то пронзительным.

– Ты зачем их опять раскладываешь? – поинтересовался Шура.

Клава продолжила заниматься орденами мужа, будто не слыша вопроса.

– Ты надолго? – спросила Клава и впервые за вечер посмотрела Шуре в глаза.

– Сейчас… сейчас пойду… – подбирал слова Шура. – Ты мне не рада?

Повисла напряжённая пауза.

– …До чего ты себя довёл? – она покачала головой и прерывисто выдохнула.

– А что не так? – удивился Шура.

– Причёска… Зачем ты отрастил эти патлы?

Второй раз за день к Шуре пристают по поводу его стрижки, вернее, её отсутствия. Сегодня был первый день в школе, общий сбор, планы на учебный год, выдача учебников, запугивание предстоящим в конце года ОГЭ. Классная руководительница даже поначалу не узнала Шуру, подумала, что это парень из другой параллели. И не потому, что он вытянулся за лето. Увидев его отросшие за месяцы летних каникул волосы, она достала из ящика розовую резинку, наверное, забытую кем-то ещё в прошлой жизни, и попросила передать её Шуре на заднюю парту. Одноклассники прыснули от смеха.

– Чтобы завтра пришёл подстриженный.

И, как ни в чём не бывало, продолжила классный час:

– Ребята, вам предстоит ответственный и во многом решающий год в вашей жизни и судьбе…

– Ну, чего ты молчишь? – спросила Клава, и Шура вышел из оцепенения.

Она уже складывала ордена в холщовый мешочек. И для чего, спрашивается, их нужно было доставать и понапрасну тревожить?

– Неси давай ножницы. Я тебя подстригу.

– Клава, отстань. Я сам разберусь.

– Шура, не зли лучше меня. Сам же видишь, чёлка в глаза лезет.

Клава всю свою жизнь отработала модельером-конструктором на фабрике «Одежда». Когда фабрику закрыли из-за банкротства, Клава подучилась на курсах и устроилась в парикмахерскую «Весна», что на Тёплом Стане. И на фабрике, и в «Весне» в её руках были ножницы, с которыми она лихо управлялась, поэтому проблем с новой профессией у Клавы не было. Она быстро стала любимым мастером, особенно у местных управленцев. Ограниченные во времени начальники любили Клаву за оперативность и врождённый шарм.

– Да где же они? – раздавался из комнаты рассерженный Шурин баритон.

– Смотри внимательнее, – кричала Клава из кухни.

Сама в это время поставила табуретку, достала из шкафа белую накрахмаленную простынь, чтобы волосы не падали на одежду. Парикмахерские работы вполне можно было проводить и в комнате, но там на полу ковёр и освещение ни к черту.

– Ты там умер, что ли?

Клава зашла в комнату, где Шура уже отодвинул диван от стены и, вооружившись фонариком, шарил по запылённым углам просторной и, к счастью, единственной комнаты в элитной «сталинке».

Раньше, до смерти мужа, Клава жила в соседнем подъезде в большой трёхкомнатной квартире. Продав её, справили жильё и Маргарите. Клава же переехала в эту «однушку».

– Ты спятил, что ли? Что ножницам делать за диваном? – усмехнулась Клава.

Звонкий, девчачий смешок разозлил Шуру ещё больше. В комнате ножниц не было, в коридоре тоже, оставалось проверить на кухне.

– Других-то у тебя нет? – взревел в бешенстве Шура.

– Ты чего орёшь? У себя дома ори! Тоже мне… – Клавдия поправила пиджак и эстетски убрала соринку с рукава. – Другие есть, но все тупые. Тупые, слышишь, пустая голова! – повторила Клава.

Шура, пыхтя как лошадь, отправился на кухню, осмотрел все ящики, ножниц нигде не было. Открыл холодильник, достал молоко. Холодное действовало на него успокаивающе, остужало разгорячившееся нутро. И почему он так нервничает? Но вдруг Шура увидел, между коробкой с яйцами и контейнером с колбасой, – ножницы. Он встряхнул своей вихрастой головой, подумав, что ему показалось. Но нет, зажатые со всех сторон провизией, они лежали на полочке. Капельки конденсата поблёскивали на лезвиях.

– Нашёл? – спросила Клава, возвращаясь на кухню.

Шура, услышав её шаркающие шаги, быстро обтёр ножницы о край футболки. Холод металла обжигал ладонь.

– Ну и где они были? – радуясь, всплеснула руками Клава.

– В ящике.

– В каком ящике?

– Неважно. Давай быстрее. Мне к репетитору ещё сегодня.

– Ну садись. Сам же провозился с этими чёртовыми ножницами.

Клава посадила его на табурет, сняла кольца и аккуратно положила их на стол. Потом провела пятернёй по густым чёрным волосам Шуры. Клава неспешно опускала руки в копну, как в воду, и медленно пропускала пряди между пальцев, зажимая их в кулаках и резко дёргая наверх.

– Ты чего? Больно, – не выдержал Шура.

– Это массаж, Шура. Массаж головы, – ворковала Клава. – Волосы чернее ночи. В кого же ты такой, а?

Шуру совсем не интересовало, в кого у него такая смоляная грива. Отца своего он никогда не видел. Знает, что у него семья в другом городе, и другая семья в другом городе, этим его познания об отце исчерпываются.

– Клава, давай быстрее! Я тороплюсь…

– Хорошо, хорошо… Нравится мне, когда ты сердишься… Держи голову прямо.

Жаль, что на стене нет зеркала. Клава стригла пряди одну за другой, те падали чёрной листвой на линолеум.

Шура не любил в детстве стричься. Когда трогали его голову, он сразу начинал плакать. Клава всегда стригла его сама, ровняла милую мальчишескую чёлку. Он брыкался и заливался слезами, норовил спрятаться. Клава вкладывала ему в руки припасённую на этот случай игрушку – калейдоскоп. Шура смотрел в маленькую дырочку, крутил детскую забаву в ручонках и уносился в мир неповторимых разноцветных узоров, забывая о ненавистной пытке ножницами. Клава за это время успевала подстричь внука, ей хватало десяти минут. Теперь калейдоскоп пылился где-то в коробке на антресоли, а в руках у повзрослевшего пятнадцатилетнего Шуры – айфон. Сидит себе молчком, хоть пожар, хоть потоп. Шуре даже нравится, что его стрижёт Клава. И потом, есть в этом и меркантильный расчёт: не нужно платить за стрижку в парикмахерской.

За окном забарабанил мелкий, как будто понарошку, дождь.

Клава стригла Шуру, что-то напевая себе под нос. Потом поднесла срезанную прядь к лицу, вдохнула её пряный запах и выронила ножницы. Шура чудом успел их поймать в пяти сантиметрах от экрана телефона.

– Ты чего? – резко развернулся он к Клаве. – Тебе плохо?

Клава стояла перед ним с отсутствующим взглядом, лицо озаряла улыбка.

– У меня, кажется, коронка выпала. Надо к Крокодилову идти на приём. Я должна успеть.

И Клава направилась из кухни в коридор. Замотанный в простыню, с недостриженной головой, Шура пустился следом за ней.

– Ты куда?

– К Крокодилову, говорю тебе, пустая голова, коронка выпала.

Клава никак не могла попасть ложечкой в непокорные туфли.

– Зонт возьми, там дождь… – неуверенно сказал Шура себе под нос, но Клава всё расслышала.

– А где он? Где зонт? Где зонт, я тебя спрашиваю! – Клава кричала, крутясь в разные стороны, не фокусируя взгляд на предметах, выворачивая карманы пальто.

– Я сейчас… сейчас найду…

Шура посмотрел в комнате, в ванной, в кухне, заглянул даже в холодильник, зонта нигде не было.

Что-то громко хлопнуло. Шура вернулся в коридор. Входная дверь была настежь открыта. В квартиру ворвался промозглый ветер и запах подъездной сырости. Шура слышал стук каблуков и голос, такой родной и знакомый, но теперь, помноженный эхом, он стал чужим и даже страшным:

– Собаки, не могут лифт починить. Чёрт бы вас подрал, чтоб вас шишига съела. И как это я должна с двенадцатого этажа… в семьдесят с ли…

Шура закрыл дверь и вернулся в комнату. У окна стояла девушка в сиреневом платье. Она будто бы только вернулась с танцплощадки или с какого-то праздника.

– Шурка мой, мой дорогой… – пульсировал в висках знакомый мотив давно забытой песни.

– Клава?

Он включил свет. Люстра с одной горящей лампочкой тускло осветила портной манекен с платьем. Шура осторожно подошёл к нему и положил руки на узкую атласную талию.

– Ты кто?

– Ну привет, Клава. Вот наконец мы и встретились.

– Я тебя спрашиваю, кто ты? Как ты в квартиру мою попала? Ночь на дворе и дверь закрыта.

– Я через окно, Клавочка. Как птичка в открытую форточку, шмыг – и у тебя, золотая моя душа.

– Как птичка, тоже мне… Слишком большая ты для птички. Ты смерть, что ли?

– Ну ты скажешь… Смерть. С ума, что ли, сошла? Какая я тебе смерть?

– Если смерть, рано нарисовалась. Я ещё на тот свет не собираюсь.

– Вот и правильно, Клавочка. Не время ещё, не время…

– Я спать хочу. Нормальные люди по ночам спят.

– Нормальные? Как это скучно и старо.

– Что тебе от меня надо?

– Платье мне твоё нравится, вот что.

– Какое ещё платье?

– На манекене которое. Ты для кого его шьёшь?

– Не твоё дело.

– Размер-то не твой. Не влезешь ведь.

– Знаю, что не мой.

– А я бы влезла. И красивой бы стала.

– Это тебе не поможет. Страшная ты какая-то. Хорошо, что ночь на дворе, не вижу тебя толком. И голос у тебя какой-то писклявый.

– Какая уж есть. Я разная могу быть. Сегодня такая, завтра – другая. Ну что, Клавочка, с платьем? Примерю?

– Оно не дошито, на булавках. Положи быстро на стол.

– Я аккуратненько. Аккуратненько я. Ну как я тебе? Чего молчишь? Язык проглотила от потрясения? Ну хоть словечко вымолви, Клавочка, золотая моя душа.

– Ты… кто?..

– Я – это ты. Ты – это я. Помнишь такую песню? Мурат Насыров пел. Царствие ему небесное.

– Отче наш, иже еси на…

– Клава, это бесполезно. Мёртвому припарки эти твои молитвы. Это уже давно не действует. Ну как я тебе? Хороша?

– Хороша… Ну-ка, покрутись.

– Шурка мой дорогой, Шурка мой, мой, мой… Ля-ля-ля…

– Сзади надо подправить, вытачку переделать…

– Да и так хорошо, Клавочка. Очаровательно, очаровательно! А он его не оценил, не сказал ничего.

– …Кто он?

– «Кто-кто». Шурка, кто… Шурик-шуршурик. Ты же для него платье шила. По лоскуточкам тканюшки собирала. Из армии встретить своего родненького хотела нарядненькая, да, Клавочка, да?

– Да…

– Ты чего плакать надумала? Зачем, золотая моя душа? Ну-ка, спрячь слёзки, спрячь… Такая большая, большая-пребольшая, и плачешь? Ну же, ну!

…

– Убирайся отсюда, что тебе от меня надо? Когда же этот сон кончится?

– Это не сон. Я – роднулечка тебе, кровиночка твоя, подруженька до последних дней твоих. До конца с тобой буду, не отпущу, но и в обиду не дам тебя. Ну, вот-вот, все твои слёзки солёные собрала. Щёчки мягкие такие у тебя. Каким кремом пользуешься?

– Я подсолнечным маслом мажу каждое утро…

– Да ты что? Не знала, не знала. Вот и я теперь буду так же, как и ты, маслицем. Авось краше да лучше стану.

– Ты мне скажешь, наконец, кто ты?

– Да я ж уже всё выложила, Клавочка. Можно сказать, всю душу наизнанку вывернула. Мы всё не о том с тобой, не о том… Сейчас платье сниму, главное скажу. Я – это ты, ты – это я. Ну всё, привязалась песня.

– Положи платье на стол…

– Хорошо, хорошо. Ты его, Клава, не правь, оно и так прекрасно. Я потом его у тебя возьму, как всё закончится? Хорошо?

– Что закончится?

– Клавочка, слушай, мешок с орденами где у тебя?

– Чего?

– Ордена мужа где прячешь?

– А… дак ты мошенница. Нашла старушку, чтоб её обобрать. Молодец, молодец. Я сейчас полицию вызову, слышишь?

– Вызывай. Я шмыг в окно – и нет меня. А с тебя за ложный вызов деньги возьмут. Или ещё хуже, подумают, что ты сумасшедшая, ха-ха, что у тебя мания преследования. Этого хочешь?

– Нет… зачем тебе ордена?

– Принеси мешок, всё расскажу. Я – это ты, ты – это я. Да что ты будешь делать. Песня приставучая какая.

– Вот они… Я их в коробке под кроватью храню.

– Узелок туго завязала. Сразу видно, мужа не любила ты своего, Клавочка. Всю обиду и боль в узелке этом чувствую, не проведёшь меня.

– Муж умер. И любовь умерла, нет её.

– Любовь не умирает. Значит, и не было её вовсе. Пустошь вместо неё была, значит.

– Не твоё дело.

– Моё, моё. Я ведь знаю, что ты хочешь всё вернуть. И я всё вернуть хочу. Мы ведь одно целое с тобой. Ты вот завтра возьми все эти ордена и свари, поняла?

– Что ты несёшь?

– Кастрюльку на огонёк поставь, Клавочка, до кипения доведи. И ордена как пельмешки в кастрюльку брось и вари-вари-вари. Вся боль и обида уйдёт, как пар улетит, и не вернётся уже никогда. Ты, главное, воду не сливай из кастрюли в раковину, а в баночку её вылей и дай настояться чуток. А потом этот настой выпей – и всё…

– Умру, что ли?

– Нет. Наоборот. Оживёшь. В нужное тебе время попадёшь. В то время, в котором платьишко твоё тебе впору было. И Шурка рядом. Шишигин твой. И мой. И мой тоже.

– Просто отварить, настоять и выпить?

– Да, да, всё так просто. И никакой машины времени не потребуется.

– А ордена куда потом?

– А ордена закопай. Но только не в городе. Подальше где-нибудь. Закопай там, куда ты больше не вернёшься. Пусть там покоятся с миром.

– У меня возле дачи речка есть. Вот туда опущу их. Пусть на дне лежат.

– А почему бы и нет, Клавочка. Подружкам моим речным забава будет. Они любят цацки, побрякушки всякие. Со вкусом беда у них, беда. Несладко им там на дне, в иле сидят денно и нощно. Простим им безвкусицу, Клавочка, так ведь, золотая моя душа?

– Да… Сколько настаивать в банке?

– Как мутность уйдёт, на дно осядет, тогда уж и пить можно.

– Мутность уйдёт… мутность…

– Ну всё, а теперь давай баиньки. Много времени у тебя и так забрала. Спи, моё золотце, спи, моя Клавочка. А я шмыг в окошко – и нет меня. Форточку прикрыть? Не продует тебя? Береги себя. И меня. Я – это ты, ты – это я. И никого не надо нам… Что же ты будешь делать-то, что за песня-то такая, никак из головы не уходит…

– Фу-х… Лифт не работает, дверь открыта настежь… Есть кто? Совсем уже того, и дверь не закрыла… Кто-нибудь дома? Маргоша? Саша? Вы здесь? Шакира, ты чего разлаялась, хватит уже, прекращай, кому говорю? – Владлена Семёновна привязывает к перилам померанского шпица, названного именем известной певицы, и осторожно заглядывает в квартиру подруги, на пороге снимает промокшие мокасины, тут же оставляет мокрый зонтик.

– Есть кто? Фу-ты, Сашка, напугал.

Владлена Семёновна от испуга обхватывает седую курчавую голову. Вид Шуры в простыне с выстриженными клоками волос обескуражил её.

– Да что это с вами сегодня? Клавка не узнала меня, пронеслась мимо, толкнула даже. Вот, в плечо. Оно у меня больное. А она пихнула и вслед мне бросила: «Извините меня, пожалуйста». Я ей кричу в спину: «Клавка, ты куда?», – а она «Простите!» и скрылась. Не узнала будто, Сашка, она меня.

Шура так и остаётся стоять в простыне, боковым зрением поглядывая на манекен через открытую дверь в комнате. Не может примириться с реальностью, всё происходящее кажется ему сном, который вот-вот должен закончиться.

– Ты меня слышишь? – Владлена Семёновна подходит к нему ближе, и Шура слышит приторный запах её духов. Это «Красная Москва». У Клавы на антресолях тоже стоит флакончик. Как только открываешь шкаф, аромат заполняет всё пространство комнаты.

– Шура, куда она понеслась?

– К Крокодилову на приём. У неё коронка выпала. Так сказала. Она стригла меня, не закончила, побежала к нему, – ответил Шура, глядя в одну точку перед собой. От аромата «Красной Москвы» его начало мутить.

Владлена Семёновна кружила вокруг него. Шура оставался неподвижен, как статуя.

– Что ты говоришь? – недоумевала Владлена Семёновна, всё время поправляя ключи на шее. Они висели на тонкой бечёвке.

В подъезде залаяла Шакира. Владлена Семёновна ринулась к ней. Пока её не было, Шура наконец освободился от простыни, ещё раз взглянул на себя в зеркало. Намочил волосы в ванной и зачесал их на один бок, чтобы не смотрелось так убого. Нужно идти в парикмахерскую…

Владлена Семёновна вернулась уже с собачкой. Та сразу же побежала к Шуре и стала прыгать ему на ноги, отфыркиваться от удовольствия, проситься на ручки.

– Шакирочка, хватит, угомонись, девочка. Она такая любвеобильная, на всё живое прыгает.

Шура взял Шакиру на руки. Та стала перебирать своими лапками, оставляя грязные следы на его футболке. Шуру это не волновало, казалось, что он потерял всякую чувствительность и эмоциональность.

– К какому Крокодилову она рванула? – всё удивлялась Владлена Семёновна. – Крокодилов уже давно в Одинцово.

– Может, она туда поехала? – спросил её Шура, а сам смотрел в чёрные глаза-пуговки шпица. Собака на руках присмирела и теперь норовила облизать Шурин нос. Он сопротивлялся, отстранял её от себя, потом отпустил на пол. Шакира побежала осматривать квартиру.

– Крокодилов уже лет шесть как на Митинском кладбище лежит. Хороший был мужик, первоклассный врач. Всегда доброе слово скажет, прежде чем за железки и свёрла браться. От рака сгорел, хотя сам доктор.

Я помню, как-то к нему опоздала на приём часа на два, перепутала время. Пришла, села у кабинета, уж и не надеялась, что примет. А он меня в коридоре увидел, распростёр свои большие руки, улыбнулся так широко – ну точно крокодил, сказал мне ласково: «Я вас заждался, Владлена Семёновна» и на дверь указал, мол, милости просим. А я боюсь зубных, страх боюсь, а он так ласково со мной, и не страшно совсем было… Все, которые сейчас принимают, ему в подмётки не годятся.

Владлена Семёновна всё говорила и говорила. Шура думал о своём. Раз Крокодилов умер шесть лет назад, куда побежала Клава? Неужели есть какой-то другой Крокодилов? Может, сын его? Может, однофамилец? Ему бы надо сейчас не слушать Владлену Семёновну, а скорее бежать за своей бабушкой, чей рассудок последние полгода тревожит его. Такое ощущение, что только Шуру он и волнует. Его мать, Марго, в вечных разъездах и командировках. Он неоднократно говорил ей, что бабушка ведёт себя странно, что у неё появились проблемы с памятью.

Клава могла разговаривать с Шурой по телефону, спрашивать, как у него дела, что нового в школе, и через десять минут снова повторять те же самые вопросы, в том же порядке. Да, возраст нешуточный. Но нужно принимать какие-то меры. Шура очень переживал…

Марго закрывала разговоры на эту тему сразу, она знала, что процесс «распада» разума необратим и двигается по нарастающей. Мозг её матери будет сдавать свои позиции, и Клава может превратиться в растение. И тогда она наймёт ей сиделку. Может быть, Владлена Семёновна согласится? Она в рассудке и помладше. Ещё Марго волновало другое: раз у её мамы синдром, не исключено, что то же самое ждёт и её, и она в группе риска. Есть такая вероятность, что процесс начнётся раньше, чем у матери, при её бешеном ритме жизни и постоянных стрессах. А может быть, он уже начался и медленно подтачивает, как вода камень, её мозг. Ну нет, нет, нет.

Марго была вне зоны доступа уже третий день. Шура звонил ей, но она не перезванивала. Он видел, что мама была в сети. Значит, жива-здорова, просто много дел, не до него ей сейчас и не до Клавы.

Владлена Семёновна разыскала шпица на кухне, взяла его в охапку, вернулась к Шуре. Тот уже надевал обувь и куртку.

Владлена Семёновна, уходя, сказала ему:

– Я, как домой приду, пасьянс на Клавку разложу. Тогда всё пойму, карты никогда не врут. Я смерть Крокодилова увидела сразу. Он всё боролся, за жизнь хватался, химию делал, а я уже всё заранее знала. Карта вышла нехорошая. Погадаю на Клаву. Ты позвони ей, может, мы зря беспокоимся, а она в магазине или ещё где и вернётся сейчас.

– Нет, у нас всё есть дома, – ответил Шура. – И телефона у неё с собой нет, не хочет она им пользоваться.

– Зря, зря. Я вот освоила. А где он у меня… – Владлена Семёновна хлопала себя по карманам брюк. – Где же он?

Она выпустила Шакиру в подъезд, та с громким лаем понеслась вниз. Вот кому нипочём сломанный лифт.

– Видимо, дома забыла, а может, потеряла где-то. Хорошо, что у меня дешёвый, не жалко. Это не ваши эплы-мэплы.

Шура подал Владлене Семёновне с пола зонт. И его могла забыть, хорошо, что увидел.

Владлена Семёновна не спеша спускалась с лестницы. А Шура бежал, его занесло на повороте, он случайно задел Владлену Семёновну.

– Ай, – схватилась она за плечо.

– Извините меня, пожалуйста, простите, – неслось уже откуда-то снизу.

– Мазью надо не забыть намазать дома, – Владлена растирала худое плечо. – Шакира, девочка, сейчас мамочка спустится к тебе. Не лай, не лай!

– Я за тобой не поспеваю. Остановись, загнала меня совсем.

Шура увидел Лёлю издали. Ему показалось, что она похудела, даже осунулась. Чёрное худи ещё больше подчёркивало её бледность. Ни грамма косметики, сама естественность. И глаза – распахнутые, голубые-голубые. Она держала в руках учебник по английскому, вечно делает домашку наперёд. Лёля не может думать ни о чём другом, в голове одна учёба. Остановись, раскрой глаза, перед тобой живой человек – Шура, человек, который любит. А любит ли он? Шура не знал.

Две недели назад они были на заднем дворе школы и грелись на солнышке. Просто сидели с закрытыми глазами, подставив свои лица лучам. Шура приоткрывал глаза и любовался Лёлей. Её словно пронзал солнечный свет. Она вся будто горела снаружи и изнутри. И Шуре захотелось вдруг её поцеловать. Не в щёчку, а в губы. Губы Лёли были идеальными по форме, и они манили, манили. Но всё закончилось очень прозаично. Пощёчина.

Чапалах – так пацаны в классе называют крепкую затрещину. Это слово из армянского языка. Смачно Лёля ударила. И откуда столько силы в этом крохотном существе? Лёля быстро ушла, Шура не побежал следом за ней. Теперь жалеет. Залез в телефон, раскрасневшаяся щека побаливала и горела, зашёл в инсту (имеется в виду сеть Инстаграм, запрещена на территории РФ) и заблокировал Лёльку. Не напишет она ему больше, всё кончено между ними, не будет впредь руки распускать.

Шуру задела не столько сама пощёчина, а странное ощущение после неё. Он его уже испытывал, давно, в далёком детстве. Его мама тогда работала простым бухгалтером, часто была дома, и в один из дней она делала отчёт, разложив бумаги на столе. Маленький Саша очень любил рисовать, не расставался с кисточкой. Он готов был заполнить своей мазнёй любую поверхность – будь это стены комнаты, пол или даже кафельная плитка в ванной. И вот Саша добрался до маминых документов. Он нарисовал на них красной гуашью четыре фигурки – себя, маму, деда и Клаву. Если бы был в ассортименте папа, то и папу нарисовал бы. Ему не трудно, только в радость. Когда мама увидела всё это, она дала ему пощёчину и громко выругалась. Сказала, что он «скотина». Потом заплакала. Он это запомнил, как такое забыть? Так обычно животных называют. Зачем она так с ним?

Лёлькин чапалах будто вернул его в то состояние беззащитности, неприкрытости, детскости. В нём взыграла старая обида и начала медленно набухать. Он злился на Лёльку, на маму, которая так и не перезвонила. Написала только эсэмэску: «Задерживаюсь ещё на неделю. Много дел. Деньги перевела тебе на карту. Всё ОК?»

Шура ответил – ОК.

Эти две буквы вмещали в себя поразительно много – всю его тревогу за бабушку, всю боль и отчаяние.

Почему он в одиночку должен справляться со всем этим? Почему? А как быть дальше? Шура хотел поступить после девятого в колледж на ветеринара. Он любит животных, но получится ли? Теперь ответить на этот вопрос было сложно. Болезнь Клавы внесёт коррективы в его будущую жизнь, это точно. Сколько это продлится, никто не знает. Странно, но Шура не воспринимал себя внуком или сыном, ему казалось, что он – родитель своих родителей. Да, точно так, и его дети (мама и Клава) продолжают шкодить и хулиганить, не слышать наставлений и советов с его стороны.

Он не хотел снова встречаться с Лёлей. Окольный путь к дому был перекрыт. Там меняли асфальт, как обычно, это делали осенью, а не летом. И их встреча всё-таки случилась. Лёля сама искала его.

– Саша, там твоя бабушка, – крикнула Лёля.

Сердце упало в пятки.

– Я к репетитору шла. Заранее вышла, хотела кофе взять в кофейне, в нашей любимой.

Лёля осеклась. Слово «наше» забуксовало на губах, но всё же вырвалось, нечаянно, необдуманно. Она покраснела и продолжила:

– Она застряла…

– Где застряла? – нервно спросил Шура. – Говори, где?

Он сейчас не понимал, что должен быть благодарен Лёле за помощь, он был нетерпелив и груб.

– Где она?

– Её плечо застряло между прутьев решётки, там, где кофейня. Как она там оказалась, не знаю. Застряла, как Винни-Пух.

– Ты издеваешься надо мной? Смеёшься?

Шура грубо схватил её и закричал ей в лицо:

– Ты мне мстишь, да? За тот поцелуй, которого не было, да? Недотрога, неженка, зачем ходишь за мной, удались из моей жизни, понятно тебе!

Он оттолкнул её в сторону. Она чудом не упала. Шура побежал прочь. Туда, к кофейне, вызволять Клаву из западни. Лёля не последовала за ним. Это было бессмысленно. Она хотела как лучше, а получилось как всегда. Учебник английского упёрся боком в мокрую листву. Лёле очень захотелось спрятаться под ковром из опавших листьев, и пусть снег засыпает её, засыпает. Под сугробами будет не страшно, не жарко и не холодно, и будет всё безразлично.

Шура пересёк на красный свет дорогу, вдали показалась кофейня. Он даже не вспоминал о Лёле, о том, как с ней поступил. Она как будто стёрлась из его памяти. Дала нужную информацию и устранилась из Шуриной головы.

Он подбежал к кофейне и увидел, как двое крепких мужчин в форме отгибают прутья металлической решётки. Было ощущение, что они соревнуются друг с другом в силе, их движения были выверенны и синхронны, они оба издавали странные, кряхтящие звуки. И вот наконец решётка была отогнута, и Клава как мешок осела на газон.

Шура подбежал к Клаве, мужчины попытались отстранить его.

– Это моя бабушка, – крикнул он им.

– Никакая я тебе не бабушка… – сипло сказала Клава.

– Это Клава… Моя Клава…

– Вот то-то же, а то бабушка… тьфу на тебя…

Мужчины в форме предложили свою помощь, готовы были отвезти на служебной машине их до дома, но Клава отказалась. Это было ниже её достоинства. Она и так попала впросак.

Шура вёл её под руку, она держала полы пиджака, дрожала от осенней сырости. Со стороны могло показаться, что внук ведёт под руку свою охмелевшую бабушку с какого-то грустного мероприятия, с поминок или похорон.

– Давай сядем, устала, – предложила Клава и медленно устроилась на деревянной лавке в чужом дворе.

– Скоро будем дома.

Она говорила, как абсолютно здоровый человек, как будто всего того, что было, – не было. Она гладила свой живот рукой. На лице появилась лёгкая улыбка.

– Шура, а ты детей любишь? – спросила она вдруг.

– Нет, – ответил внук и уткнулся в телефон. Он бесцельно скроллил ленту, пытался переключиться, не получалось.

– Шура, а ты хочешь детей? – снова спросила его Клава, но уже более настойчиво.

– Я сам ещё ребёнок, какие дети, ты о чём?

– Ребёнок… да… ты до старости будешь ребёнок. И душа у тебя тонкая и ранимая. За это я и люблю тебя.

– Что ты такое говоришь?

– А кого бы ты хотел? Девочку или мальчика?

– Никого! Что ты пристала!

Шура злился. Он засунул телефон в джинсы и отвернулся от Клавы.

– Шура, у тебя будет ребёнок. Я тебе всё боялась сказать об этом. Вдруг ты против будешь, – вкрадчиво шептала Клава.

Шура на миг завис, прямо как в невесомости. Ему показалось, что он идёт по канату и может в любую секунду сорваться вниз.

– Что? – переспросил он.

– Я жду ребёнка. От тебя.

И тут Шура понял, что это конец. Что он уже летит с высоты вниз, летит и не знает, превратится ли в лепёшку. Он будет падать, ощущать всем телом катастрофу, но так и не увидит внизу пола. Затяжной полёт в бездну, в пропасть, в никуда.

Что на него нашло? Зачем он сказал это? Он развернулся к Клаве и прошипел:

– Ты сошла с ума. Тебя надо лечить. Какой ещё ребёнок? Тебе семьдесят четы…

И снова она. Пощёчина.

И снова он. Чапалах.

Рисунки на мамином отчёте.

Неудавшийся поцелуй с Лёлей.

Сумасшедшая Клава, ждущая ребёнка на восьмом десятке от собственного внука.

А внук ли он теперь?

– Да где же они?

Шура проснулся позже положенного. В школу он решил сегодня не ходить. Репетитору написал, что заболел. Чем? Уточнять не стал. А то бывает, напишешь, придумаешь там себе всякое, а потом, как назло, сбудется.

Он должен быть сейчас рядом с Клавой. Каких ещё фокусов можно от неё ожидать?

На кухне гремит. Проснулась. И пахнет так вкусно её фирменным омлетом с помидорами. Шура очень любил его, уплетал за обе щёки и всякий раз возвращался в детство. Клава всегда была рядом. Она заменила ему и отца, и мать.

Умывшись, он прошёл на кухню. Там было как всегда душно. Он приоткрыл окошко в режим проветривания. Играло радио. Мурат Насыров пел свой хит «Я – это ты, ты – это я». Так странно, человека давно уже нет на этом свете, а песня, им спетая, есть и будет ещё звучать многие годы.

На плите стояла алюминиевая кастрюля. Вода в ней кипела. Из кастрюли шёл какой-то странный, кисловатый запах.

– Садись давай, ешь, – сказала Клава.

Голова её была перевязана полотенцем.

– Что с тобой?

– Да болит, всю ночь не могла уснуть. Полотенце вот мокрое привязала. Ешь, остывает.

Шура принялся за омлет. Омлет был как всегда вкусным, горячим, таял во рту. Клава сидела напротив и откусывала огурец. Вместо утренних бутербродов теперь перед ней лежали овощи.

– Ты теперь со мной жить будешь? – спросила она и, не дождавшись ответа, продолжила: – Ну и правильно. Мне так спокойнее будет. А то мамка твоя вечно в разъездах. Ох, как же мне не нравится твоя причёска. Это кто же тебя так постриг?

– В парикмахерской, – ответил Шура с набитым ртом. – Так модно сейчас.

– Неужели?

Клава повела бровью. Шура заметил, что она с утра уже успела сделать себе макияж.

– Да, да. А что у тебя там варится?

– Ой, забыла, забыла.

Клава спохватилась, подняла крышку кастрюли, оттуда повалил густой пар.

– Фу, вонища какая.

Шура закрыл нос руками.

– Что это? Тухлые носки?

Шура подошёл к плите и увидел в кастрюле пузырящийся суп. Он чем-то напоминал борщ, но только совсем бледный, как будто кто-то пожалел свёклы. Клава помешивала жидкость деревянной большой ложкой, расписанной под хохлому. В кастрюле мелькали, как кусочки овощей, железки. Это были ордена Шуриного деда.

– Клава! – крикнул он и отстранил её от плиты.

– Отойди, Шура, мне настой надо слить, слышишь меня?

Она попыталась подобраться к плите, но Шура преградил ей путь.

Он быстро слил воду в раковину, на дне кастрюли железной горкой покоились ордена. Те части, которые крепятся к одежде, – рамки – потеряли свой цвет, выварились и дали тот самый странный оттенок «супу». Как хорошо, что дед не дожил до этого дня.

Клава стояла растерянная. Взгляд её упёрся в раковину, туда, куда утёк целебный отвар. А можно ли сделать его повторно? Или же ордена навсегда потеряли свою силу? Гостья ничего ей об этом не говорила. А кто эта гостья? Кто ей всё время что-то шепчет на ухо? Вопросы клубились в Клавиной голове. Она сняла мокрое полотенце с головы, вытерла им лицо и засеменила в свою комнату, легла на постель и всё повторяла и повторяла: «Как же теперь быть? Как быть?»

Шура остудил ордена под струёй холодной воды, вытер каждый и положил их в холщовый мешок. Зашёл в ванную комнату спрятать ордена под ванну, в самую глубь. Там Клава их точно не найдёт. Но в ванной его ожидала новая оказия.

Стиральная машина стояла открытой, из её отверстия выглядывало мокрое бельё. Оно было всё в мыле и пене. Белья было так много, что стиральная машинка, рассчитанная на пятикилограммовую загрузку, не выдержала, надорвалась. Её вырвало. Хорошо, что вода каким-то чудесным образом ушла по сливу, а то затопили бы соседей, попали бы на деньги за испорченный евроремонт.

Шура взял в руки отяжелевшее бельё. Простынь и пододеяльник с Клавиной кровати стали виновниками поломки. На ощупь бельё напоминало какого-то слизняка. Его нужно было немедленно прополоскать и отжать. И всё это придётся делать вручную. Машинка накрылась. Шуриных денег на ремонт не хватит. Нужно написать об этом маме. Шура знал, что из-за этой ерунды мама не сорвётся домой из-за границы.

Шура переложил бельё в ванну, включил воду. Раздался звонок в дверь. Кто там ещё?

Он пошёл открывать. По дороге заглянул в комнату. Клава спала. Диван был не застелен. На голове Клавы лежало всё то же полотенце. «Пусть спит», – подумал Шура.

– Да, сейчас. Кого там принесло?

Может, Владлена Семёновна разложила пасьянс и пришла рассказать ему об этом. Но лая нет. Владлена никуда не ходит без своего шпица.

На пороге стояла Лёля.

– Ты почему не в школе? – спросил её Шура в лоб.

Лёля нисколько не растерялась и с улыбкой ответила:

– У нас уроки отменили. Кто-то позвонил в школу и сказал, что здание заминировано, представляешь?

– Опять, что ли?

– Ну да. Третий раз за месяц.

– Ну круто. Поздравляю.

Шурка хотел было закрыть дверь, но Лёля остановила её ногой.

– Подожди. Ты это… не сердись на меня. Если хочешь меня поцеловать, то я готова.

Шура поперхнулся.

– Да? А я не готов.

Он снова рванул дверь. Лёля успела протиснуться внутрь, не рассчитала силу своих движений и повалила Шуру на пол. Сама упала, прямо на него. Их губы соприкоснулись. Вот такой первый поцелуй, странный, внезапный, неумелый.

– Ай, больно, – Шурка покраснел, начал трогать свои губы. На лбу выступил пот, внутри что-то взорвалось. Он поднялся, потом помог встать Лёле.

– У тебя там вода, что ли, течёт? Забыл закрыть?

– Чёрт!

Шура ринулся в ванную. Лёля за ним.

– У тебя что тут, авария? – спросила она.

– Машинка не выдержала.

– А зачем ты в неё столько белья положил.

– Это не я. Это Клава.

Лёля и Шура вместе прополоскали бельё и отжали его в четыре руки. У Лёли это получалось куда лучше. Шура ещё раз убедился, что при всей своей хрупкости Лёля физически крепкая, такая же, как и внутри, с характером.

– Лёля, ты прости меня. Это всё-таки я был неправ.

Они развесили бельё на специальные верёвки для сушки.

– Проехали, – отвечала она ласково. – Я на тебя не сержусь. Забудем. Давай это недоразумение просто выпадет из нашей головы? Знаешь, есть такая болезнь – потеря памяти. Так давай чуть-чуть ей переболеем и будем думать о чём-то другом, хорошо?

– Лёля, нет. Не надо нам этим болеть. Даже не смей так говорить.

Они наконец разобрались с бельём.

– Хочешь чаю? – предложил Шура. – Давай я тебе бутерброды сделаю.

Они ели бутерброды с докторской колбасой, болтали, смеялись и не заметили, как Клава появилась на кухне.

– Здравствуйте, здравствуйте! А я вас заждалась! Вчера же обещали, а сами не пришли, – сказала Клава укоризненно и подала Лёле руку.

– Зина, идём в примерочную. У меня всё готово. Кстати, у вас отличные волосы, я вам как мастер говорю. Я не только шитьём занимаюсь, ещё много лет отработала в парикмахерской. Кончики бы всё-таки подрезать, чуточку секутся. Ну что, пойдём, примерим?

Лёля сидела с открытым ртом и не знала, что ответить. Она смотрела на Клаву, потом на Шуру, потом снова на Клаву и ничего ровным счётом не понимала. Какая ещё Зина? О чём она говорит? Шура спас ситуацию.

– Зине надо спешить. Да, Зин? Она пришла пораньше, но ты отдыхала. И мы не стали тебя тревожить.

– Ну могу же я вздремнуть. Тем более Зина не предупредила меня о своём сегодняшнем визите, – говорила Клава с ноткой обиды. – Ну, давайте уже примерим, что мы всё говорим и говорим, минутное же дело, и я вас сразу отпущу, сама доделывать сяду.

Шура хотел было остаться в комнате, но Клава попросила внука выйти. Шёл процесс примерки. Клава подкалывала платье, ей хотелось доработать задние вытачки, в остальном платье сидело идеально.

– Вуаля!

Клава открыла дверь, и Шура увидел её. Лёльку. И будто бы не Лёльку. Принцессу. Да она была красивее всех принцесс, вместе взятых. Платье делало её какой-то взрослой, в нём она раскрывалась, как цветок. Природная, естественная красота.

– Волосы с этим платьем надо убирать наверх, – сказала Клава, зажав булавку в губах. – С кончиками всё-таки что-то реши. Хочешь, я сейчас тебе их подровняю, это быстро!

– Нет-нет, – остановил её Шура.

Он подошёл к Лёле поближе. Или ему мерещится, но от Лёли шло какое-то сияние, и глаза голубые-голубые как-то по-особому сверкали, наполняли пространство вокруг солнечным светом.

– Мне очень нравится. Вот бы мне такое на выпускной, – замечталась Лёля. – Все девчонки в классе мне бы завидовали.

– Ну, покрутись, покрутись, – попросила её Клава.

И Лёля закрутилась, как юла. Шура глядел на неё и представлял, как бы они вместе танцевали. Вообще, танцевать – занятие не для пацанов. Но рядом с Лёлей ему хотелось делать только две вещи. Целовать её идеальные губы и танцевать с ней вальс или любой другой танец, но обязательно, чтобы в нём было кружение. Они бы раскрутились, как винт самолёта, и улетели бы. И не было бы никого вокруг. Ни людей, ни их болезней. Забыли бы обо всех.

– Я не поняла, – Клава остановила фантазии Шуры, грубо положив руку на его плечо.

– Остановись! – потребовала она и стала пристально сканировать Шуру.

– Ты как на неё смотришь?

– А как я смотрю? – опешил он.

– Влюблёнными глазами. Ты что это делаешь? – не унималась Клава.

Она оттолкнула Лёлю и подошла в упор к внуку.

– Больше так не заглядывайся, понял? Ни на кого. Только я есть у тебя! Я и твой ребёнок. Ишь ты что задумал.

Глаза Клавы налились кровью. Она сейчас походила на страшную ведьму. Из-под ресниц, обильно накрашенных тушью, летели искры, а потом уже ручьём слёзы:

– Я так и знала, что ты мне изменишь. И ещё в дом её приволок. Хорош. И платье, моими руками сшитое, для неё захотел! Кто бы мог подумать? Да чтобы тебя черти съели, чтобы тебя зверь лесной покусал, – кричала она внуку в лицо и трясла перед ним пятернёй.

Шура старался её не слушать, но это у него не получалось. Он глядел на мелькающие Клавины кольца с крупными камнями и стоял истуканом.

– А ты, белобрысая, – Клава вцепилась взглядом в Лёлю, – больше сюда не приходи. Забудь его, поняла? И платье моё снимай. Живо! Чего это ты? Плакать вздумала? Плакать будешь, когда шишига с тобой разделается за все твои дела.

– Шура, отвернись, – сквозь слёзы прошептала Лёля, быстро снимая платье.

Шура вышел из комнаты и стал ждать в коридоре. Сейчас он был готов убить Клаву. Стукнуть чем-нибудь разок-другой. И не будет её больше на свете. Но он этого не сделает. Он внук. Она бабушка. Несчастная, пожилая женщина, сошедшая с ума. Откуда взялась у неё эта болезнь? Почему Бог допускает всё это? И когда же всё это кончится? Или это только начало?

Лёля выбежала в коридор, на ходу застёгивая рубашку, утирая слёзы рукавом. Шура попытался остановить её.

– Пусти, пусти…

Она выбежала в подъезд, стала судорожно нажимать кнопку лифта. Но он не работал, так и не починили.

Она прислонилась к стенке и медленно сползла по ней вниз. Шура сел рядом с ней на корточки.

– Лёля, забери меня отсюда куда-нибудь? – шептал он ей.

– Мне здесь плохо, невыносимо, ты же видишь, Лёля. Я так долго не смогу. Моя бабушка сошла с ума. Я тоже схожу с ума. Помоги хоть ты мне! Она думает, что я отец её ребёнка. Она думает, что беременна. В семьдесят четыре года. Ты только подумай!

Лёля начинает смеяться. Это истерика. Каждый её смешок вымучен и вырывается с громким всхлипом.

– Лёля, ну скажи что-нибудь. Не дай мне сойти с ума, Лёля, – Шура припадает лбом к её коленям.

Лёля не отвечает ему. Она смотрит поверх его головы, смеётся в лицо своему новому врагу. В дверном проёме победоносно возникает Клава и смотрит на них. Лёля читает по её губам:

– Какая я вам бабушка. Тоже мне, нашли бабушку!

– Ну и долго мы будем играть в молчанку?

– Вы кто?

– Опять не узнаёшь?

– Что вы делаете в моём доме?

– Опять старая песня. Всё одно заладила. Кто я? Пустое место, судя по тому, как ты ко мне относишься. Не ожидала от тебя, Клавочка.

– Мы знакомы?

– Да, да, давно. Сколько лет тебя знаю. Ох, ты начинаешь меня злить. Наши разговоры не доставляют мне былой радости. Уйду от тебя, золотая моя душа. Нет, теперь душа твоя не золотая. Фальшивка, обёртка от фантика душа твоя, блестяшка.

– Что я не так сделала?

– Да всё, всё. Как вспомню, сердце моё кровушкой обливается.

– Говори.

– Так уж и быть. Повторю. Не хочется, но повторю. Ордена, Клава. Не выварила, отвар целебный не слила, упустила. Второй раз не получится. В пролёте ты теперь. Утёк отвар в канализацию, ищи-свищи его в Москве-реке.

– Да помню, помню. Не смогла, не смогла я, не злись на меня. Не успела. Кто ж знал, что так будет.

– Я знала, но до последнего надеялась, что есть ещё чудеса на этой земле! Ан оказалось, нет. Нет чудес. И дружбы женской след простыл. Платье-то моё меченое теперь, не поносить мне его. Человечиной пахнет.

– Она один раз примерила, и всё, выгнала я её потом. Тоже мне! Чуть не увела у меня его из-под носа. Как тебя звать, забыла. Опять забыла, прости. Зина ты?

– Шура. Да хоть как называй, мне уже всё равно.

– Не знаю, что делать. Он запер меня дома, не выпускает. Рассердился.

– А зачем ты на них накинулась? Тоже мне, ревнивица. Только о себе и думаешь! А как же я, а как же крохотка? Мы же одно целое. Или это тоже забыла?

– Не знаю, что нашло на меня. Не знаю, как быть, подскажи.

– Ладно, прощаю тебя. В последний раз. Без меня ты этот колтун не размотаешь. Запутаешься совсем и меня в трясину сведёшь. Хотя мне не привыкать. Я всю жизнь по болотам… Только вырвалась, думала спокойненько на земле поживу, в Москве. Ан нет. Всё обратно меня отправляешь, всё хочешь, чтобы я как прежде зажила.

– Прости, прости, прости. Каюсь, каюсь.

– Да брось ты эту ерунду. Это уже давно не работает. Я же вижу, что ты слабачка, прямо задохлик. От наливки даже поплыла, чего уж тут говорить.

– Дурно было мне от твоей наливки. Помню, не забыла.

– Да, наливку мою не забыть, это точно. Слушай сюда, золотая моя душа, тебе надо бы уехать из города, да поскорей. Переживаю за ребёночка твоего, ему тишина, покой нужен, а тут у тебя страсти-мордасти такие. Дачка есть у тебя?

– Дочка? Что есть, что нет – одно.

– Дачка! Да ты ещё и глухая. Мало того, что провалы в памяти, так ещё и тугоухая. Досталась же мне такая! Вот оно, счастье! Я про дачу тебя спрашиваю. Есть она у тебя?

– Есть, в Подмосковье. На Николиной Горе.

– Ох, как хорошо. Как я люблю Николину Гору, прям как Лысую. Мы с подружками на Николиной часто отдыхали, через костры прыгали. Хорошо там. Речка рядом.

– Ты со мной поедешь?

– Обижаешь ты меня. Куда ж я от тебя денусь? Мы одно. Платье с собой возьми. Мы его в речке промоем на три раза. Там вода живительная течёт, уберёт всю накипь людскую с него. Больно уж платье хорошее, жалко, если пропадёт. Ты его дошила?

– Сегодня дошью, всю ночь шить буду. Для тебя.

– Молодец. Шей да обо мне думай. Да о крохотке нашей. Нам ведь никто больше не нужен. Ты этого Шишигина из головы-то выбрось. Пусть он падаль всякую подбирает. Не ровня он тебе. Тебе только я нужна. Сами ребёнка на ноги поставим. Так ведь?

– Не знаю. Тебе виднее.

– То-то же, золотая моя душа. Правильно всё говоришь.

– Я тогда сумку собирать буду. Боюсь что-то забыть. Что взять?

– Там всё есть. Купальник только возьми, искупаемся. Об остальном я позабочусь.

– Дак ведь холодно, сентябрь на дворе. Куда ж купаться?

– В сентябре вода самая хорошая, молодящая и тело, и душу. Умные люди знают, какую силу вода в сентябре обретает. Искупнёшься, как новенькая будешь.

– А если застужу ребёночка?

– Не бойся, один раз нырнёшь, и всё.

– Что всё?

– Всё. Пора мне. Платье давай дошивай и поспи перед дорогой. Во сколько первый автобус?

– В 8:15.

– Откуда идёт?

– От «Молодёжной».

– Хорошо-то как. Я Крокодилова как раз на восходе навещу, он ведь там лежит?

– Да. На Одинцовском кладбище.

– От тебя конфеток ему подброшу. На том свете конфетки зубам не вредят. Хорошо, когда конфетки есть. Плохо, когда одна обёртка. Мне сладости нельзя, в платье не влезу. Ладно, бывай, Клавочка, золотая душа моя. До утра.

Чёрт, чёрт, чёрт. Проспала, опоздала. На часах 9:20. Будильник забыла завести. Она ведь её ждёт там, на «Молодёжной». И не позвонишь ведь. Телефона её у Клавы нет. И почему не взяла? Ночь была бессонной, но продуктивной. Дошила платье, прикрепила к нему атласный бант. Перерыла все шкафы, но так и не нашла купальник. А был ли он вообще у неё? Она купалась давным-давно, в прошлой жизни. Уснула в пять. А та, другая, наверное, уже была у Крокодилова. Она с рассветом хотела его навестить. Клава не могла смириться со своим опозданием. Раз другая ей сказала, что на даче для них будет лучше, значит, надо ехать. Клава бесшумно проскользнула мимо Шуры, который спал в коридоре на кресле-кровати. Тихо оделась, обулась и на цыпочках ушла. Ключи так и не нашла, оставила дверь открытой.

Во дворе Клаву встретила Владлена Семёновна. Она как раз выгуливала Шакиру. Собака бросилась к Клаве и стала прыгать по обыкновению ей на ноги и радостно повизгивать.

Владлена Семёновна окликнула собаку, пристально вглядываясь в подругу: узнала ли она её на этот раз? Узнала.

– Владя, ты чего не здороваешься? – спросила её с обидой Клава. – За версту меня обходишь.

– Клавочка, – всплеснула руками Владлена, радуясь, что всё вернулось на круги своя, – как ты? Куда пошла в такую рань?

– Я на дачу поехала.

– Одна? А Шура где?

– Шура спит.

– Так дождись. Проснётся, вместе поедете.

– Зачем я ему? У него своя жизнь.

– Ну да, ну да, – Владлена Семёновна сменила тему разговора. – Как здоровье у тебя? – сама высматривала глазами Шакиру. Та что-то вынюхивала на газоне и пыталась съесть.

– Шакира, а ну, фу, отойди оттуда!

– Ну как здоровье. Когда как. Сегодня – так, завтра – сяк. Сама знаешь.

– Да, Клавочка. Я вот тебе список таблеток написала. Мне врач выписал. Для памяти. Держи. Память-то штука такая.

– Ты зачем мне это даёшь? Сумасшедшей меня считаешь? Сама лечись, а меня в это дело не вмешивай, поняла? У меня всё в порядке с головой. А вот у тебя, видимо, нет. Ты меня с днём рождения не поздравила.

– Дак когда же он у тебя был?

– Вчера. А от тебя ни слуху ни духу.

– У тебя же в апреле. Десятого вроде.

– А… нет… всё-таки помнишь, – и Клава громко рассмеялась. – Это я тебе проверку устроила.

– Что это ты меня проверяешь, Клавочка?

– Доверяй, но проверяй. Я опаздываю.

– Куда? На дачу?

Шакира подбежала к хозяйке и стала громко тявкать. Сигнал, что все «дела» сделаны. Владлена Семёновна переключилась на уборку за собакой. Клава пошла решительным шагом вперёд, всё продолжая смеяться.

– Клава, – крикнула ей в спину подруга, – я на тебя вчера карты разложила.

Клава остановилась.

– Какие ещё карты?

– Мои карты, которые я всегда для тебя раскладывала. Сколько раз ты у меня просила, не помнишь?

– А как ты без меня это сделала? Ты телепатка, что ли?

– Да нет, я просто много думала о тебе, и вот… разложила.

– Ты не телепатка, ты – психопатка. Вот ты кто.

И снова засмеялась.

– Я?

Это обидело Владлену Семёновну. Она с трудом сдерживала слёзы.

– Я хотела помочь… ответ найти…

– Так что же там вышло?

– Дальняя дорога и беда… Клавочка, тебе лучше дома быть, никуда не выходить. Мои карты не лгут.

– И что, по-твоему, я должна запереть себя в четырёх стенах и ждать смерти, так?

– Ну не переворачивай ты всё с ног на голову. Сама не знаю. За что купила, за то и продаю.

– Значит так, я еду на дачу. И всё тут. Разговор закончен. Тоже мне. И как только земля тебя носит!

Владлена Семёновна поспешила вслед за убежавшей вперёд Шакирой. Её плечи подрагивали, она всплакнула от обиды. Придёт домой и спрячет карты куда подальше или вообще выбросит. Да разве карты виноваты?

– Клава! – послышался знакомый голос.

Это был Шура. Заспанный, помятый, с наброшенной курткой поверх пижамы.

– Клава, давай домой, и куда ты собралась?

– Шура, это ты, – засияла она, – я тебя не хотела будить. Ты спал. Я к врачу сегодня записана. На консультацию.

– Клава, давай домой.

– А как же врач? У меня сегодня УЗИ. Вдруг что не так?

– Клава… – Шура подбирал слова. – Мы вызовем врача на дом, что-нибудь придумаем.

– Почему ты меня не отпускаешь? На привязи держишь, шагу ступить не даёшь. Ты ревнуешь, что ли? Я мигом. Одна нога здесь, другая там.

Шура подошёл к Клаве, обнял её и тихо сказал:

– Я хочу, чтобы ты сегодня была со мной. Не волнуйся, тебе нельзя волноваться. Пойдём домой. А к врачу сходишь завтра.

Шура взял её под руку. Клава успокоилась, в объятиях Шуры она чувствовала себя девчонкой, которую больше не дадут в обиду. Как тогда на «сачке». Каким же он будет прекрасным отцом – думала она. Как же повезло её ребёнку. Кто же родится? Сегодня должны были сказать. Она узнает всё завтра. Вот только по какому адресу больница, Клава никак не могла вспомнить. В голове кружились «Молодёжная», Николина Гора. Ну почему всё так далеко от дома? И спросить не у кого. И хорошо, что Шура остановил её. Куда бы она поехала?

Они пришли домой. Шура сварил для Клавы овсяную кашу. Та с восторгом ела её, нахваливала каждую ложку, говорила, что никогда такой вкусной каши не ела в жизни. Каша была быстрорастворимой, минута – и готово. Поев, Клава принялась смотреть телевизор. Блаженная, немного пугающая улыбка не сходила с её лица.

Шура взял телефон и набрал маму.

«Абонент недоступен или находится вне…»

Тогда он написал ей СМС:

«Мама, Клава сошла с ума. Я не справляюсь. Перезвони»

Через два часа мама ответила ему. Тоже эсэмэской:

«ОК. Буду через два дня. Раньше никак»

ОК – как всё-таки много вмещает в себя это слово.

– Ау, ты здесь? Чего молчишь? Я ведь чувствую, что ты рядом. Ну не обижайся на меня. Я проспала. Потом хотела всё исправить, но не получилось. Всё пошло не так. Ау, ну выйди же ты, наконец.

– А вы кто?

– Хватит придуриваться. Это у меня провалы в памяти, а не у тебя.

– Что вы делаете в моём доме?

– Этот дом твой, также и мой. Прости, в последний раз прошу.

– Тот раз был последним. Ну сколько можно? Неужели нельзя было поставить будильник.

– Я забыла, забыла.

– Я промёрзла на остановке, автобус опоздал на сорок минут. Очередь на вход набралась. Я по всем сторонам глазела, высматривала тебя, ждала. Кинула меня, думаю. Только Крокодилову тебя нахваливала, говорила, какая ты прекрасная-распрекрасная, как мы с тобой дружим. Он обрадовался, к себе нас с тобой позвал. Я сказала, скоро, скоро, Крокодилов, погоди. Он всё про коронку твою говорил, переживал.

– Да, у меня выпала.

– А что ж не делаешь? Запустила себя совсем.

– Я к Крокодилову хотела пойти. Да забыла, что он умер давно.

– Умер-то он умер, а про тебя спрашивает. И помнит. И на расстоянии знает обо всех твоих изменениях и выпадениях. Короче, я вот что тебе скажу: потеряла я совсем веру в тебя. Впервые я почувствовала, что мы с тобой совершенно разные. Раньше трубила во все трубы: мы одно, я – это ты, ты – это я. А теперь отказываюсь от своих слов.

– Что ты, что ты?

– Дак ты слушаешь всех подряд. То соседку полоумную с её картами. То Шишигин тебе мерещится в собственном внуке. Платье-то хоть моё никто не мерил, кроме этой белобрысой?

– Никто. Я его дошила. Можешь забрать.

– Не нужны мне твои подачки. Вот когда тебя в психушку заберут, тогда я платьишко и заберу.

– В какую психушку?

– Психоневрологический диспансер, слыхала о таком? Ты уже давно там должна быть. И будешь ты там не просто Клавой… а Клавдией Шульженко, певицу помнишь такую? Там все знаменитостями представляются… Все как на подбор… Помню первый студенческий бал, в светлом празднике актовый зал… Хорошая песня… А в Новый год Снегуркой там у них будешь… Отличненько, да?

– Нет-нет. Ты этого не сделаешь!

– Я – нет. Руки марать не буду. А вот дочурка твоя сделает. Со дня на день приедет. Жди-пожди её. И отправит тебя туда.

– Нет… нет… и… что делать? Как быть?

– Тебе нужно играть свою роль без фальши, Клавочка.

– Какую ещё роль?

– Роль здорового человека. Самая сложная роль в этом мире. Никто её ещё не сыграл без фальши и наигрыша. Сможешь? Что-то я не уверена.

– Смогу.

– Интересно будет посмотреть, займу место в первом ряду. У тебя всего один шанс. Не подавай вида. Будь кроткой, покорной, любящей мамочкой, заботливой бабушкой.

– Бабушкой… не терплю, когда меня так называют.

– Вот уже в тебе сквозят черты «нездорового человека». Поправь это, пока есть время. Позлись сейчас, всю злость вылей. А уж как Марго приедет, будь добра, будь добра.

– Ты мне поможешь?

– Нет, Клавочка, золотая моя душа. Всё сама, сама.

Прошло два дня. Мама так и не приехала. Шура не посещал школу, не выходил из квартиры Клавы, следил за ней. Он общался с Лёлькой через соцсети, не звонил – мало ли, как отреагирует Клава. Лёля тихонько пробралась к нему, он передал ей ключи от квартиры мамы. Она взяла там все необходимые вещи, учебники, принесла уже сделанную домашку. Какая же она молодец! Он бы без неё не выплыл.

В жизни Клавы снова наметился штиль, прежних ураганов и взрывов не было. Она была кроткой, немного замкнутой в себе, смотрела телевизор, подшивала носки. При взгляде на неё нельзя было подумать, что она чем-то больна. Такие перепады ещё больше тревожили Шуру, он ежесекундно ждал какого-то подвоха. И ему не пришлось долго ждать.

Клава сидела перед телевизором, Шура возился на кухне, готовил завтрак. Клава переложила все кулинарные дела на внука, ждала обед и ужин от него с нетерпением, ела с жадностью, как оголодавший ребёнок.

– Шура, иди-ка сюда! – позвала она его.

Шура зашёл в комнату, вытирая руки полотенцем. За эти дни он стал выглядеть взрослее, черты лица обострились.

– Шура, ну что ты стоишь. В ногах правды нет. Сядь, у меня к тебе серьёзный разговор.

Шура покорно сел на стул. Клава взяла в руки пульт и отключила горланящий телевизор. Она включала его на такую громкость, что соседям было впору жаловаться, видать, ещё и слух сдавал.

– Шурик, смотри. Я знаю, что тебя сейчас тревожит и беспокоит все эти дни. Это всё из-за меня, я знаю. Это я во всём виновата.

– Ну хватит. Прекрати, – ответил Шура. – Что ты начинаешь? Всё ведь хорошо!

– Хорошо-то, хорошо. Я узнала, что тебя отчислили. Почему ты мне не сказал?

Наступила пауза. Шура поперхнулся слюной.

«Откуда меня отчислили?» – перебирал он в голове варианты. Из школы? За что? За эти пропуски. Этого не может быть. А других проступков за ним не числилось. Что за ерунда?

– Эйнштейн сказал ректору, что ты ему нагрубил. Мне, конечно, приятно, что ты заступился за меня. Но ведь я сама опростоволосилась, плохо выучила предмет, Шурик, а теперь тебя отчислят. И ты загремишь в армию.

Шура не отвечал, думал. В армию. В армию ему ещё рано, он в 9 классе. Она снова говорит о своей мифической любви. Видимо, первой, единственной и незабываемой. Шура злился, что она ни разу не вспомнила о своём муже, его деде. Она даже убрала все их совместные фото в шкаф. Шура думал, что ей тяжело смотреть на них, подкатывают воспоминания прошлого, а оказалось, что никаких воспоминаний больше нет. Все стёрто ластиком болезни.

Как раз в эту затянувшуюся паузу Клава достала конверт. Правда, не сразу нашла его. Она сначала посмотрела под диваном, потом под подушкой, потом под другой подушкой, но конверта нигде не было.

– Что-то потеряла? – спросил Шура.

– Да. А вот же он… – просияла Клава и достала конверт из внутреннего кармана кофты.

– Вот, – протянула она его внуку. – Этого хватит. Ты ведь знаешь, где наша больница районная находится. Там работает врач Капиков Иннокентий Петрович. Он невролог. Обещал тебе помочь.

– Чем помочь? – начал заводиться Шура, стараясь держать себя в руках.

Чуть успокоившись, он продолжил:

– Чем он мне поможет, Клава? – выговорил он нарочито чётко, по слогам.

– Он напишет, что ты идиот. И тебе нельзя служить. Да, придётся полежать чуток в диспансере, где-то месяц с лишним. Капиков всё устроит. За эти деньги он от тебя отходить не будет.

Шура понял, что в этом конверте все сбережения, оставленные Клавой на чёрный день. «Гробовые» – так она их называла в шутку. Шура с мамой всегда осекали её, нечего думать о смерти. Страшно подумать, но сейчас Шура отдал бы всё, чтобы эти мучения поскорее закончились. Так думать нельзя, нельзя, но что поделаешь, если эти мысли роем пчёл кружат в голове и жалят, жалят.

– Я не возьму деньги, – сказал он твёрдо.

– Как? Ты уйдёшь служить, а как же я? Как же мы?.. Нет, Шурик, возьми, возьми и собирайся к доктору.

В прошлой реальности Клава не сказала Шишигину, что ждёт от него ребёнка. Он ушёл в армию, служил и скрыл от неё, что нашёл себе другую. Так когда-то рассказывала Шуре его мама, не углубляясь в подробности. Да и дед не любил, когда заговаривали о Шишигине, ревновал страшно. В сегодняшней Клавиной реальности, если её вообще можно назвать реальностью, Шишигин знал о ребёнке. Клава изменила сюжет. Вот только перед ней сидел не Шишигин, а её внук Шура. Саша. Тёзка Шишигина.

– Я без тебя не смогу. Я из окна выброшусь, под поезд лягу. Я разлуку эту не переживу, – гладила Клава внука по голове, запускала ладонь в чёрные пряди. – Возьми, прошу. Хочешь, на колени встану?

– Не надо…

Шура взял конверт, понёс его в коридор. Клава наверняка забудет о деньгах, о Капикове, пусть конверт побудет у него.

В коридоре разувалась мама. Наконец приехала. Она снимала с себя новую куртку, лаковые сапоги, всё купленное за рубежом. Рядом с сапогами стояли два пакета. Подарки для сына. Шура не бросился к ней. В их отношениях не принято было обниматься, проявлять свои чувства. Марго не было в Москве два месяца. Скучал ли Шура по ней? Нет.

– Я чемодан завезла к нам домой и сразу сюда. В пакетах одежда, примерь, всё из последних коллекций, – сказала Марго и прошла в коридор.

Она похлопала сына по плечу и спросила:

– Ну как вы тут?

– Кто там? – послышался голос Клавы.

– Мама, это я, – сказала Марго.

– Здравствуйте. Шура, у нас снова гости? А вы кто? – спросила Клава.

Повисла долгая пауза.

– Мама, это я, Марго. Дочь твоя. Ты чего? Мама…

– Ты слишком большая для моей дочери. Дочь моя ещё не родилась. Она тут. Хочешь послушать?

Марго быстро вышла из комнаты в коридор, крутя свой навороченный телефон в руках. Лицо оставалось неподвижным, как будто на него надели маску. Шура подумал, что мама снова сделала себе подтяжку, лицо было чересчур гладким, каким-то другим.

– Так… всё понятно. Дела плохи… – Марго много говорила вперемежку с отборным матом. Шуре было неприятно это слышать.

– С этим надо кончать… Её нужно сдавать в больницу, другого варианта нет. А ты почему не в школе?

– Как я её оставлю? – оправдывался Шура.

Марго позвонили.

– Алё, да, долетела. Всё ок. Как это завтра? Я только прилетела, ты в своём уме? Пусть без меня там разбираются. Всё.

Она бросила трубку. Пошла на кухню. Открыла холодильник, долго что-то высматривала и спросила:

– А безлактозного молока нет?

– Нет, – ответил Шура.

И как она может думать сейчас о молоке, уму непостижимо.

У Марго снова зазвонил телефон.

– Алё, ну что тебе нужно? Я же тебе сказала – нет, нет и ещё раз нет. У меня здесь мама уми…

Мама умирает. Как она может так говорить. Ведь Клава жива.

Марго появлялась здесь от силы пять раз за год, не звонила месяцами матери, откупалась от сына новомодными подарками и снова улетала. Туда, в другую жизнь.

– Не кричи на меня, – говорила она в трубку. – Я сама на нерве. Я всё поняла. Это будет последний раз, понял? Я тебе не девочка на побегушках. Я устала, слышишь, устала!

С кем она говорила? Да какая разница. Она сказала сыну:

– Мне надо завтра утром лететь в Бруклин. Важная встреча, без меня не смогут.

Шура не стал возражать. Пусть лучше уезжает. Марго вернулась в комнату и сказала матери:

– Мы сейчас с тобой поедем в больницу. Собирай вещи.

– Как это в больницу, – удивилась Клава. – Мне ещё рано. Я недавно на консультации была, сказали, что всё хорошо. Плод развивается по всем нормам. Зачем в больницу?

– Голову твою лечить, голову… – не сдержалась Марго.

– Мама! – остановил её Шура. – Хватит.

Ему было непривычно говорить – мама.

– И ты тоже собирайся. Надень новые джинсы и кофту. Выглядишь как чучело. И что у тебя за причёска? Стоит мне вас оставить, вы превращаетесь в неандертальцев. Давай живо, времени нет, – подгоняла она мать.

Клава встала с дивана, Шура и Марго уставились на её округлившийся живот. Клава была «беременна». На вид – месяц седьмой.

– Это что за …??? – Марго не скупилась на бранные слова.

Она подошла к матери и вытащила одним движением ложный живот. На пол посыпались отрезы ткани, лоскуты, мотки пряжи, запутанные в колтуны нити.

– Убила, убила… – Клава упала на пол.

Она держала руки над лоскутками, как над огнём.

– Убила, дочку мою убила. Шура, нашей дочки больше нет.

Шура стоял, прислонившись к шкафу, у него не было больше сил на всё это реагировать. Разум заблокировал чувства. Если он впустит их в себя, предохранители сгорят, и он тоже сойдёт с ума. А может быть, он уже…

– Я вызываю скорую, – отчеканила Марго.

Клава продолжала тихонько выть. Её вой напоминал колыбельную. Похожую на ту, которую она пела Шуре в детстве.

– Шура, ну сделай же что-нибудь, – умоляла она внука и показывала на безжизненные лоскуты.

Ничего тут уже не поделаешь.

Скорая приехала через сорок минут. Клава лежала на диване. Врач сделал укол, выписал успокоительные таблетки, померил давление, пульс. Странно, но всё было в пределах допустимой для этого возраста нормы. Врачи не стали забирать Клаву в больницу. Сколько у них таких?

Клава была удивительно доброжелательна и отзывчива. Поблагодарила доктора, крупного мужчину с кудрявой бородой, и попросила его передать привет – Крокодилову и Капикову.

– Что-то я таких и не знаю. Из какой они больницы? – спросил он её.

– Да ваши они, ваши.

– Молодняк, наверное, не знаю таких.

– Я вас могу попросить передать конверт Капикову? Вы с ним наверняка пересечётесь.

– Нет, давайте вы сами. Я просто могу не найти его.

– Шура, где мой конверт? – Клава искала под подушками. – Куда-то запропастился.

Хорошо, что Шура спрятал его.

Бригада уехала. И жизнь потекла в привычном русле. Ураган был позади. Марго ушла в свою квартиру. Она была разбита и выжата как лимон.

– Звони мне, если что. Я завтра улетаю. Постараюсь быстро управиться. Как приеду, мы наймём ей сиделку.

Звони, звони. Шура знал, что с завтрашнего дня мама будет недоступна.

Он зашёл в комнату. Клава мирно спала. Он собрал с пола лоскутки, обрезки ткани, переложил их в мусорный пакет и понёс его на улицу.

Возле соседнего подъезда стояла скорая. Неужели до сих пор не уехала? Вокруг скорой наматывала круги Шакира. Шура подошёл к машине, постучал в стекло. На переднем сидении девушка-врач заполняла какие-то бумаги. Шакира прыгала на ноги Шуры, тревожно лая.

– Вы к кому приехали? – спросил Шура девушку.

– Старушка померла, – сухо ответила она.

– Как зовут?

– Клав…

В голове Шуры забил набат. Нет. Он же только видел её дома спящей. Как она могла умереть?

– Простите, не туда посмотрела. Умерла Владлена Семёновна Бело…

Бригада занесла закрытые носилки в машину. Шпиц кидался на врачей, не мог понять, куда увозят его хозяйку, пытался разбудить её истошным лаем. Рядом со скорой стояла машина ритуальной службы. Подсуетились. У Владлены Семёновны никого не было. Ни ребёнка, ни котёнка. Только Шакира.

– Шакира, иди ко мне, – Шура позвал собаку, взял её на руки. Шпиц в его руках чуть успокоился.

Скорая и ритуальная служба уехали. Шакира долго лаяла им вслед. Кому сейчас достанется квартира Владлены Семёновны? Наверное, объявятся в ближайшем будущем её дальние родственники, которые не вспоминали о ней все эти годы, и начнут делёж: кому что достанется и сколько.

Шура выкинул мешок с лоскутами в контейнер и вернулся домой, к Клаве. Вот такой пасьянс вышел. Интересно, знала ли Владлена Семёновна о своём скором уходе, говорили ли ей об этом карты?

– Помянем Владлену Семёновну.

Шура проснулся от лая Шакиры. Она запрыгнула на кресло-кровать и стала будить своего нового хозяина.

– Хватит, Шакира, хватит, – отстранил её Шура.

Он протёр глаза, посмотрел на часы, прислушался. В квартире было подозрительно тихо. Он первым делом зашёл в комнату Клавы. Её там не было. Тогда он проверил кухню, ванную, вышел в подъезд, дверь в квартиру была не заперта. Вернувшись в комнату, он увидел записку, лежащую на столе: «Уехала на дачу. Не волнуйся». Почерк был неразборчивый.

Как это не волнуйся? Как уехала?

Шура никак не мог понять, почему он не слышал её шагов в коридоре. Неужели он так крепко спал? Он проверил, взяла ли Клава сумку. Нет. Сумка на месте. А в ней проездной и деньги. Видимо, забыла.

Он спустился на улицу. Шакира сделала свои утренние «дела». А Шура обошёл вокруг дома. На улице не было ни души. Воскресенье. И спросить не у кого. Была бы жива Владлена Семёновна, она бы сразу сообщила ему, позвонила, не упустила бы Клаву из виду.

Шура позвонил Лёле. Она сидела за учебниками. Ни свет ни заря – уже трудится.

– Лёля, Клава уехала на дачу, – прокричал он скороговоркой.

– Я через пятнадцать минут буду у тебя. Жди меня.

Хорошо, что Лёля живёт рядом.

Лёля добежала до Шуры за десять минут. Они оставили нагулявшуюся Шакиру дома, насыпали ей корма и поехали. Автобус на Николину Гору шёл от «Молодёжной». Клава должна была быть ещё в пути. Наверное, она уже села на рейсовый автобус и едет на дачу. А если она застряла где-то по дороге? Поможет ли ей кто? Она наверняка не помнит своё имя и адрес. Сколько таких потеряшек каждый день бродит по Москве, замерзает и умирает от голода и холода.

– Если не найдём, придётся обращаться в полицию и Лизу Алерт, – сказала твёрдо Лёля.

Они уже выходили из метро. Клавы нигде не было.

– А что это такое?

– Это поисковая служба. Они ищут потерявшихся людей, прочёсывают леса, реки. Это волонтёры. Они не получают за это денег и не берут ничего с родственников. Они просто подвижники.

– Что они тогда с этого имеют?

– Ничего. Они помогают людям.

– Давай им позвоним, – предложил Шура.

– Погоди, мы сейчас доберёмся до дачи. А если Клава там уже. И мы заберём её. Твоя мама скоро вернётся, и тогда уже будете решать, как дальше. Всё будет хорошо. Эй! Ты чего.

Шура всхлипывал. Рядом с Лёлей он чувствовал себя маленьким мальчиком. Его броня не выдержала, дала брешь, нервы сдали.

– А если она уме…

– Так, давай мы сначала доедем.

Они сели в переполненный автобус. Внутри было душно, их быстро укачало. Дорога заняла два часа, автобус собрал все светофоры и пробки.

И ведь они ничего не взяли с собой поесть.

В киоске на остановке «Николина Гора» купили себе по булке и соку. Ели на ходу, направляясь к даче.

– Ты помнишь, какой сад? – спросила Лёля.

– Помню. Сад называется «Юбилейный».

Юбилейный. Клаве в следующем году будет семьдесят пять. Будет юбилей. А вдруг она не доживёт? Дурные мысли опять полезли Шуре в голову.

– Вот он, «Юбилейный», – Лёля остановилась. – Показывает, что тут.

Лёля вертела в руках телефон, переворачивала его, укрупняла масштаб геолокации.

– Да, это он…

Шура помнил эти садовые ворота. В детстве он часто ездил в сад с дедом Сеней. Они останавливали машину возле этих самых ворот. Дед давал Шуре ключ, и тот сам, как взрослый, открывал большой амбарный замок. Когда не получалось и не хватало сил, звал деда:

– Деда, не могу…

– Ну что ты… мало, что ли, каши ел, – говорил дед Сеня, помогая внуку справиться с замком.

Да, это те ворота. Только теперь покрашенные, обновлённые.

Шура только сейчас понял, что не взял ключи. Как же они теперь попадут внутрь? Лёля и тут спасла ситуацию. Она достала из своей сумки маленький циркуль, вставила его в замочную скважину.

– Попробую, – сказала она и с усилием повернула циркуль. Замок поддался.

– Есть! – победно произнесла Лёля.

– Лёля, кто тебя этому научил? – Шура не верил глазам.

– Сама. В Интернете лайфхак прочитала. Я уже один раз так свою квартиру открыла, когда ключи дома оставила, а дверь захлопнула. И замок, главное, цел.

– Круто, круто.

– Ладно, давай поторопимся.

И они устремились вперёд по садовой дороге, заросшей с двух сторон кустами шиповника.

Ограда Клавиной дачи открывалась легко. Стоило только оттянуть на себя маленький шпингалет на деревянной дверце.

– Клава! Клава! Ты здесь? – кричали Шура и Лёля, перебивая друг друга.

Клава не отвечала. Её здесь не было. Дом был заперт. На этот раз циркуль не помог открыть его. Старый замок крепко держал оборону. Лёля и Шура заглядывали в запылённые окна, никакого движения внутри дома не было.

Садовый участок зарос бурьяном, напоминал дикое поле. А мог бы радовать глаз растущими на нём цветами. Но кто этим будет заниматься?

Шура и Лёля сели на деревянное кресло-качель. Когда-то это кресло сделал Шурин дед. Оно было удобным, в нём могли уместиться двое. Кресло-качель сипло поскрипывала. Лёля и Шура качались и грызли яблоки. В этом году урожайный год. Яблоки лежали повсюду, прикрытые прелой багряной листвой. Побитые, местами гнилые, но от этого ещё более вкусные и сочные. Так, по крайней мере, казалось Шуре и Лёле.

– Что делать, Лёля? – спросил Шура.

Он был уверен, что она уж точно знает ответ.

– Не знаю, Шура, не знаю. Давай подождём немного, может быть, она ещё не доехала?

– Что ты. Столько времени уже прошло. Можно было уже туда и обратно смотаться.

– Телефона у неё так и нет?

– Нет… – сказал он с досадой. – А если бы был, она бы не поняла, с кем говорит.

– Мой дед тоже меня не узнал…

Лёля грызла яблоко, говорила с набитым ртом, и эти слова казались какими-то легкомысленными, будничными. Она выкинула огрызок в бурьян, прожевала и продолжила:

– Я ему позвонила недавно. Он в другом городе живёт. Это папа моей мамы. Спросила, как у него дела. Как он себя чувствует? Он подумал, что я сотрудник социальной службы. Я говорила ему, что это я, Лёля, его внучка. Он меня не слушал, а потом сказал: «Вы моей смерти ждёте? Квартиру мою хотите? Так вот, не дождётесь» – и бросил трубку. Больше я ему не звонила. Я сказала об этом родителям, они только развели руками. Я всё думаю об этом. Так что я тебя понимаю. У деда там есть родственники, они о нём позаботятся.

– Почему ты не говорила мне об этом? – спросил он её с лёгкой обидой в голосе.

– А что об этом говорить? У тебя и так своих проблем полно. Вот теперь сказала, и стало легче.

– Надо ехать обратно, Лёля. Искать её, вызывать эту, как её, Лёлю Алерт.

– Лизу Алерт, – поправила Лёля.

– Ну да, её.

Связь на Николиной Горе ловит плохо, но сообщение от мамы дошло. Марго писала, что завтра утром будет в Москве.

Спросила Шуру: «Как дела?»

Шура ответил – ОК.

Они ехали с Лёлей обратно в Москву и почти не говорили друг с другом. Хотелось молчать. Шура вертел в голове слово – ОК. Придумывал расшифровку для этих двух букв. Были такие варианты:

– оставь километры

– останови контроль

– отрасти космы

В автобусе снова было душно, неуютно, тесно. Колени впивались в соседнее кресло. У Шуры закрывались глаза.

образ кошмара

отдай Клаву

отстань кикимора…

Сквозь сон он слышал шёпот:

– Не отстану. Не отстану.

Шёпот доносился откуда-то из-под кресел. Шура открыл глаза, посмотрел на Лёлю. Она спала, прислонившись к стеклу. Кто это шепчет?

– Я – это ты, ты – это я.

Можно ли шёпотом напеть мелодию? Шуре показалось, что можно.

Песенка из ниоткуда убаюкала его, и он очнулся только на конечной.

– Ты глаза-то будешь свои открывать? Самое интересное пропустишь.

– Боюсь я, боюсь.

– Всё страшное уже позади. Открывай. Ну же. Вот молодец!

– Высоко как.

– Ясен пень. Смотри, военная часть с высоты похожа на букву «Ш».

– Или на «Е».

– Это как посмотреть. Не укачивает тебя?

– Нет.

– Ты руку-то мою оторвёшь. Вцепилась, больно же. Кольцо твоё впилось, смотри, какой след остался. Снимай кольца свои, снимай свои цацки. Не нужны они тебе больше.

– Куда я их?

– Бросай вниз.

– Как это бросай?

– Снимай с пальцев и бросай. Сирым, бедным, убогим колечки твои в радость будут. Продадут их – хлебушек с маслом да себе купят. Ну же, давай.

– Жалко.

– Жалко у пчёлки. Не ожидала я от тебя такой жадности. У тебя их подружки мои речные всё равно выклянчат. Уж лучше оставь их на земле. Мои перебьются. Они на дне и не такое находят. Страсть любят побрякушки.

– Всё, сбросила.

– Смотри, птица летит.

– Какая большая!

– Да. Погляди-ка на неё хорошенько. Что видишь?

– Далёко она. Не видать.

– У тебя и со зрением беда. Смотри, сейчас ближе подлетела. Узнаёшь?

– Владя. Владлена Семёновна.

– Она, Клавочка, она самая. В птичку обратилась. Не то ворона, не то чайка, что-то с чем-то. А хвостик, хвостик, посмотри, у неё какой.

– Как у Шакиры. Что она раскричалась?

– Да всё одно. Говорит, что тебе со мной лететь не надо. Что карты бедовую дорогу предсказали. Завидует она тебе, Клавочка. Всю жизнь тебе завидовала. И твоей любви необъятной к Шишигину. И тому, что у тебя дочка и внук есть. А у неё никого. Вот она в птичку-чумичку бесприютную и обратилась. У тебя, я вижу, одно колечко осталось на мизинчике. Скрыть от меня хотела?

– Это мне Шишигин подарил. Подарок его первый.

– И последний. Ха-ха-ха.

– Да.

– Брось Шишигинское кольцо Владе. Пусть подавится им. Не будет больше кричать.

– Не смогу.

– Ну тогда я сама.

– Ай. Больно. Ты мне палец чуть не сломала.

– Если б и сломала, сросся бы твой палец. Все болячки сентябрьская вода исцелит с головы до пят. Смотри, как она корчится. Проглотила кольцо. Сейчас упадёт. Издохнет.

– Она же уже умерла. Опять умрёт?

– Да. Умирать можно много раз, Клавочка. А вот и дачка твоя. За разговором и не заметили, как долетели. Ушки снова заложит, не пугайся.

– Вот он, мой дом. Вижу его.

…

– Даа, запущено тут у тебя. Уныло. Предать бы это всё огню. И бурьян этот, и домик твой покосившийся. Пусть всё выгорит. Давай, а?

– Нет, не надо.

– Ты же всё равно сюда не ездишь.

– Это память.

– О ком?

– О Сене.

– О ком? Что же ты про него вдруг вспомнила. Всё гнала его из памяти, гнала, а теперь Сеня, видите ли, у неё.

– Я виновата перед ним.

– Виновата, что не любила? Так это его проблемы, Клавочка. Значит, он недостоин был твоей любви, золотая моя душа.

– Я его обманывала.

– Не обманешь, не проживёшь. Ты ведь всё аккуратненько делала, не придерёшься. Тонкая работа. Жила с нелюбимым, виду не подавала. Лови яблочко. Хруст-хруст. Сочное какое. Может, молодильные яблочки-то твои?

– Обычные. Белый налив.

– Вдруг съем и молодой стану. А? Буду как девчонка. Смотри. Ломаем ветку. Насаживаем яблочко на её кончик. И запускаем яблоко к соседям. Вжик. Ха-ха.

– Прекрати!

– Смотри, им в теплицу попало. Я сейчас в окошко к ним попаду. Спорим?

– Не хочу я с тобой спорить. Прекрати!

– Какая ты скучная. И зачем я с тобой вообще связалась? И что в тебе Шишигин и муж твой нашли?

– Не твоё дело.

– Вжик. Попала, попала. Знаешь, а ведь Шишигин только выиграл от того, что тебя бросил, променял на другую. Счастливую с ней жизнь себе справил.

– Ты всё врёшь. Ты ничего о нём не знаешь!

– А ты знаешь? Узнавала, значит, о нём, справки наводила? Да при живом-то муже. Фу, Клавочка, фу.

– Сеня тогда уже умер.

– Поздно оправдываться. Ну и где он сейчас, где?

– Шишигин, как и я, на пенсии. Живёт где-то в Подмосковье. Всю жизнь работал на электромеханическом заводе. Женат был два раза. Детей трое.

– Он ведь о тебе и не вспоминал даже. А ну, получай-ка яблочком по своей дурной голове!

– Больно мне! Ай! Ай!

– А мне не больно? Измучила ты меня своим Шишигиным. Вот тебе!

– Ай!

– Яблочко за Сеню.

– Ой!

– За Владю.

– Уй!

– За Маргошу.

– Эй!

– За внука Шурика, за Лёлю, за нерождённую Шурку.

– Ай, ай, ай!

– И за меня. За меня. За всех, кому ты жизнь отравила своей больной головой. Когда же ты наконец издохнешь уже? Получай, получай.

Ухожу я от тебя, Клавочка. Навсегда ухожу. Хотела я, чтобы ты меня одну любила. Да вижу, нет мне в твоём сердце места. Нет души у тебя больше золотой. Фольга-обёртка вместо души, фантик без конфетки.

Забудь обо всём, что было.

Забудь обо всём, что есть.

Забудь обо всём, что будет.

Забудь. Забудь. Забудь.

– Вы кто?

– Не узнаёшь?

– Что вам от меня надо?

– Это я, Сеня. Муж твой.

– Ты как здесь оказался?

– Мимо проходил. Увидел.

– Я умерла?

– Нет. Ты между.

– Как это между?

– Ни там ни сям.

– Сеня, прости меня.

– За что?

– За всё.

– Всё, всё. Забыли.

– Нет. Я твои ордена сварила. Я тебя не любила никогда.

– Забыли, говорю.

– Сеня, я больше не могу забывать.

Не могу. Не хочу…

– Речка-река. Это я. Клава. Одна я теперь. Нет у меня никого больше.

– Как это нет? А Шурка где, а Марго?

– Они там… А я – тут. Забери меня к себе, исцели.

– Нет. …Возвращайся, откуда пришла. Там ждут тебя. Тут тебе не место.

– Хорошо тут у тебя, покойно так. Скоро ледок тебя затянет, ещё лучше будет.

– Ты чего вздумала? Утонуть, что ли, хочешь? Мне и без тебя утопленников хватает. Жизнь прожила целую, так уж потерпи чуток. Скоро уже отбудешь.

– Хочешь, платье моё себе возьми. Смотри, какое красивое.

– Да. Сама, что ли, шила?

– Сама.

– Давай, возьму. Шишиге его отдам. Она любит наряжаться, чтоб добрых молодцев в омут затягивать.

– Так ты примешь меня? Я войду.

– Входи. Сентябрь только на дворе. Околеешь. Ты моржиха, что ли?

– Забери меня к себе, исцели.

– Ну заладила. Исцели, исцели. Вон ребята уже бегут за тобой. Ребята, заберите её от меня, надоела она мне, воду только мутит.

Марго сдержала своё обещание. Вернулась в срок. Шуре сказала с порога, что уволилась и теперь осядет в Москве, займётся семьёй – мамой и им, сыном. В этот раз даже подарки не привезла, да и до них ли теперь?

Поисковый отряд «ЛизаАлерт» нашёл Клаву в первый же день поиска. Они начали с дачи, потом переместились на ближайшие к ней территории, вышли к реке. Здесь её и застали. Клава стояла в воде, смотрела стеклянными глазами на горизонт. Её доставили в больницу, диагностировали двустороннюю пневмонию. Чудом выжила. Спасибо врачам. Ей всегда везло на врачей.

Клаву выписали через полтора месяца. Ослабевшая, немногословная, она вернулась домой. Марго и Шура к тому времени уже обосновались в её квартире. Свою сдали молодой семье. На эти деньги, пока Марго не нашла работу, и жили. Клавин конверт не трогали, он так и лежал на чёрный день.

Шура вернулся к учёбе, готовился к ОГЭ. Лёля во всём ему помогала. Они вместе делали домашку, вместе носили продукты Клаве в больницу, разговаривали с ней. Каждый раз знакомились заново. Клава принимала Лёлю то за медсестру, то за клиентку Зину, один раз даже назвала её Владей.

Все с этим смирились и каждый раз с улыбкой встречали «новые» имена. Клава чувствовала себя комфортно, не было прежней агрессии, негатива, злости. Штиль. Покой. Пока было так. А что будет завтра? Никто не мог предугадать.

Шакира привыкла к новому дому, дарила свою любовь и фирменно беспричинно тявкала.

Семья наконец воссоединилась. Для этого потребовались годы.

Клава всё больше молчала, сидела в кресле и смотрела телевизор, мало двигалась.

В один из дней она спросила Марго: «Детка, как мне дойти до реки?»

Марго не знала, что ответить. К слову сказать, Клава теперь с большой неохотой принимала водные процедуры. Она была большим, особым ребёнком для Шуры и Марго.

Каждый день она спрашивала, как дойти до реки.

Шура придумал выход. На самом деле это ему подсказала Лёля. Она это вычитала в Интернете на сайте какой-то зарубежной клиники. Надо набрать в тазик тёплой воды, включить шум моря или расслабляющую музыку, попросить человека закрыть глаза, усадить его поудобнее в кресло, поставить перед ним таз и опустить его руки в тёплую воду. Человеку будет казаться, что он находится рядом с водой. Это хорошо снимает стресс.

Шура, Марго и Лёля набрали в три таза воды. Сели рядом с Клавой и начали булькать. В какой-то момент увлеклись, заигрались и начали брызгать друг на друга. Клава сидела с закрытыми глазами, капли попадали ей на лицо. Она впервые за долгое время в голос рассмеялась. Такие «вылазки» к реке повторялись теперь каждое воскресенье. И все надеялись, что следующим летом они вывезут Клаву на дачу к реке.

Этому не суждено было сбыться. Клава уйдёт из жизни девятого мая. Праздник со слезами на глазах. Так и было. Она умрёт от обширного инфаркта. Как и её муж Сеня. Всё случится из-за Шишигина. Всё в её жизни было из-за него.

Рано утром раздался звонок.

Марго подошла к телефону, попросили Клаву.

– Дай мне трубку, – спокойно сказала Клава.

Марго с опаской подала ей телефон. Она боялась, что Клава скажет что-то лишнее.

Глаза Клавы перестали быть стеклянными, она была живой, здоровой. Она внимательно слушала, о чём ей говорят на другом конце провода.

Потом отдала трубку Марго и сказала с грустной улыбкой:

– Шишигин умер. Сегодня утром. Звонила его дочь. Сказала, что он, умирая, просил у меня прощения. Дурак. Ну дурак.

Этим же вечером Клавы не стало. Видимо, сразу поспешила за ним. Хоть там быть вместе с любимым…

– Клава, представляешь, он опять нам звонил, просил продать твою квартиру. Сосед снизу хочет сделать пентхаус, предлагал нам с мамой двойную цену. Мы отказались.

– Да, я же тебе говорил. Ты опять забыла. Я поступил в колледж на ветеринара. Учусь на втором курсе. А Лёля? Нет, она осталась в школе. Да, конечно, мы общаемся. Она часто о тебе вспоминает. Лёля сшила себе такое же платье с атласным бантом, которое было у тебя. Благодарит за идею. Да, да. Она в нём на выпускном была. Мы танцевали. Я ей тогда все ноги отдавил. Не умею я танцевать. Мы с ней кружились, вальсировали. Жаль, что ты не увидела. Ладно, ладно, ну видела, и хорошо.

– Как мама? Да отлично всё. У мамы всегда всё ОК. Она устроилась в какую-то фирму бухгалтером, работает теперь в основном из дома. Меня даже чуть-чуть напрягает, что она всё время рядом. Мы как будто заново друг друга узнаём. Это странно, но интересно.

– Что? Тебе не нравится. Эта стрижка сейчас в моде. Да шучу я. Да, надо бы подстричься. Но знаешь, чем мне ещё нравится колледж, там никто не докапывается к внешнему виду.

– Всё, прекрати. Ну зачем ты уронила книжку? Чем она провинилась перед тобой? «Идиот» Достоевского. Ну спасибо, Клава. Это намёк? Принято. Хорошо, я прочту, в следующий раз отчитаюсь.

– Ухожу, ухожу, отдыхай. Я сейчас к Лёле, мы договорились встретиться. Постригусь, не волнуйся. Только ради тебя. Пока. И ещё раз с юбилеем. До встречи.

…

Время здесь течёт медленно, по капле. Трубы в ванной скулят жалобно и сиротливо, навевают тоску. Шура заглядывает под ванну и достаёт оттуда мешочек с орденами деда. Так и лежат. Забыли о них. Надо бы переложить.

– Не трожь, Шура. Оставь и уходи, Шура, – раздаётся шёпот из-под ванны. – Это мои цацки, мои побрякушки.

И поёт:

Я – это ты.

Ты – это я.

И никого

не надо

нам…

Можно ли шёпотом напеть мелодию? Шуре кажется, что можно.

С одной стороны, хочется прожить долгую жизнь.

С другой стороны, понимаешь, что эта долгая жизнь обернётся потерей памяти, друзей, связи с реальностью, тебе приоткроются новые миры, в которых ты ничего не поймёшь, потому что будешь стар для этого дерьма.

И это будет совсем не дерьмо, но ты будешь называть всё новое именно этим словом, потому что будешь неспособен всё это присвоить, сделать своим, потому как долгая жизнь подойдёт всё равно к своему логическому или абсурдному завершению и ничего своего тебе не оставит.

За долгую жизнь можно написать гору текстов, но самый главный текст так и не написать, или написать, но так и не понять, какой из них был главный.

Одна надежда на критиков – они-то во всём разберутся, если, конечно, будут иметь выгоду от твоей долгой жизни.

Мои любимые авторы, не дожившие до седин, оставившие так много, писавшие так плотно и густо, грёбаная автозамена подсовывает мне – плохо и грустно, – это всё не про вас, сколько бы вы ни жили, как бы вы ни умирали – в петле, в ванне, с пулей в голове, в духовом шкафу, – вы живёте долгую жизнь, конца ей не видно, и меряться с вами нет никакого смысла.

За долгую жизнь можно сменить множество партнёров, перебирать лица, тела, искать и не останавливаться, встречаться и расставаться, или же остановиться и прожить с человеком долгую жизнь, такую долгую, пока тянется ваша ипотека – зачёркнуто – любовь.

Для кого-то боль – потерять своего спутника, с которым прожита эта долгая жизнь. Для кого-то – освобождение. Всё решилось само собой, и можно хотя бы чуть-чуть пожить для себя, без постороннего, когда-то родного, но ставшего чужим, запаха внутри квартиры, без этих седых волос, невидимых на белизне ванны.

Так не хочется заниматься накопительством, живя эту самую долгую жизнь. Хочется быть налегке, менять точки и пространства, менять имена и цвет волос, менять голос и манеру говорить. Но надо накопить капитал, обеспечить приданое дочкам, подкинуть баблишек сыну на машину, обеспечить жене вольготную жизнь после мужниного ухода из длинной жизни, чтобы хватило и ей, и её новому мужчине на их новую, не такую длинную.

Никого не напрягать, не быть обузой, не ходить под себя, лёжа на непромокаемой подстилке, не мучить детей неузнаванием, не узурпировать, не самоутверждаться, не искать виноватого, не брать на себя много, не пересекать границы дозволенного, пить все таблетки, которые назначены лечащим врачом.

Там будет целая горсть – таблетка за маму, за папу, за бабушек, за дедушек, за тетю, за кота, за первую любовь, за первую песню, за вторую любовь, за Ахматову, за первую публикацию в журнале, за первую книжку, за так и не написанный главный текст, за стихи, которые сочинял во сне, но так и не выпустил их на свет, за дочку, которую хотел назвать Сильвией, за страх закрыть глаза и не проснуться, за радость просыпания.

И, выпив эту горсть колёс (люблю это слово и не разлюблю), пойму, что в итоге ничего не поможет, ничего не изменится, никто никуда не уйдёт, никто никого не удержит, и, чтобы это всё присвоить, сделать своим, надо прожить эту долгую жизнь. С одной стороны – долгую, с другой – короткую.

И время здесь не при делах.