Из-за цензуры на русском языке не могут выходить книги на самые разные темы и в разных сферах: академическая история, гендерные и квир-исследования, рациональное наркопросвещение, книги о проблемах свободы и демократии, не говоря уже о книгах, посвящённых генезису и критике современного российского авторитаризма и анализу причин войны с Украиной, — издание переводов таких книг невозможно представить в России из-за цензуры. И число запрещённых или нежелательных тем только расширяется.

Но такие книги не могут выходить не только в России, но и вообще на русском языке. И не в России тоже. Какие-то иностранные издательства не разрешают издавать на русском языке. Большинство таких книг немногочисленные и маломощные эмигрантские издательства просто не смогут издать: надо купить права, оплатить перевод, наконец, подготовить и издать книгу. Все эти расходы не окупятся тиражами, которые эти издательства смогут напечатать и продать.

Такие книги важны и нужны — вместе с ними у нас больше шансов лучше понять и страну, и мир, в которых мы все еще живем. И эти книги публикует проект Bookship в ИИ-переводе на русский язык. Несмотря на некоторые огрехи, перевод научной литературы и нонфикшн, хотя и не сравнится с качественным человеческим, может дать хорошее представление о том, что в этих книгах написано.

Перевод проекта Bookship (https://t.me/bookship24)

В XIX ВЕКЕ НЕ БЫЛО ни телевизоров, ни самолетов, ни компьютеров, ни космических кораблей; не было также ни антибиотиков, ни кредитных карт, ни микроволновых печей, ни компакт-дисков, ни мобильных телефонов.

Однако был интернет.

В царствование королевы Виктории появилась новая технология связи: теперь люди могли почти мгновенно общаться через огромные расстояния, и мир сжимался быстрее и сильнее, чем когда-либо прежде. Всемирная сеть, чьи кабели протянулись через континенты и океаны, перевернула деловую жизнь, породила новые виды преступлений и обрушила на пользователей лавину информации. По проводам расцветали романы. Одни пользователи изобретали секретные шифры, другие их взламывали. Сторонники сети без устали трубили о ее достоинствах, а скептики от них отмахивались. Правительства и надзорные ведомства пытались обуздать новое средство связи — и не смогли. Все, от сбора новостей до дипломатии, пришлось продумывать заново. Тем временем на проводах складывалась технологическая субкультура со своими обычаями и словарем.

Вам это ничего не напоминает?

Сегодня интернет часто описывают как информационную супермагистраль; его предшественник в XIX веке, электрический телеграф, был окрещен «магистралью мысли». Современные компьютеры обмениваются битами и байтами по сетевым кабелям; телеграммы складывали из точек и тире азбуки Морзе и отправляли по проводам живые телеграфисты. Пусть аппаратура была другой — на жизнь людей телеграф повлиял поразительно похоже.

Телеграф вызвал величайшую революцию в средствах связи со времен изобретения печатного станка. Современные пользователи интернета во многом — наследники телеграфной традиции, а значит, нам сегодня как никому другому под силу понять телеграф. А телеграф, в свою очередь, позволяет по-новому и увлекательно взглянуть на трудности, возможности и ловушки интернета.

Взлет и падение телеграфа — это история научных открытий, технической изобретательности, личного соперничества и жестокой конкуренции. Еще это притча о том, как мы реагируем на новые технологии: в одних они пробуждают глубокий оптимизм, другие находят в них новые способы совершать преступления, заводить романы или быстро заработать — извечные человеческие наклонности, которые слишком часто списывают на сами технологии.

Это история чудаков, оригиналов и провидцев, которые первыми двинулись осваивать онлайн-фронтир, и той глобальной сети, что они построили, — сети, которая, по сути, и была Викторианским интернетом.

АПРЕЛЬСКИМ ДНЕМ 1746 года в большом монастыре картезианцев в Париже около двухсот монахов выстроились длинной извилистой вереницей. В каждой руке у монаха был конец железной проволоки длиной двадцать пять футов, соединявшей его с соседом слева или справа. Монахи вместе с проволокой составили цепь длиной больше мили.

Когда все встали по местам, аббат Жан-Антуан Нолле, известный французский ученый, взял примитивную электрическую батарею и без предупреждения подключил ее к цепи — все монахи разом получили сильнейший удар тока.

Нолле бил монахов статическим электричеством вовсе не ради забавы; у опыта была серьезная научная цель. Как и многие ученые того времени, он изучал свойства электричества: хотел выяснить, как далеко оно передается по проводам и с какой скоростью бежит. Монахи, растянувшиеся на милю, вскрикнули и дернулись одновременно — значит, электричество можно передать на большое расстояние; и, насколько Нолле мог судить, преодолевает оно это расстояние мгновенно.

Дело было нешуточное.

Отсюда следовало, что теоретически электричество можно запрячь в сигнальное устройство, которое будет передавать сообщения на большие расстояния несравнимо быстрее любого гонца.

В ту пору отправить сообщение за сотню миль означало потратить большую часть дня — ровно столько времени требовалось конному посыльному, чтобы проделать этот путь. Эта неизбежная задержка не менялась тысячелетиями: Джорджу Вашингтону приходилось мириться с ней точно так же, как Генриху VIII, Карлу Великому и Юлию Цезарю.

Поэтому и жизнь текла неспешно. Правители отправляли армии в далекие земли и месяцами ждали вестей о победе или поражении; корабли уходили за горизонт в эпические плавания, и о тех, кто был на борту, годами не было ни слуху ни духу. Весть о событии расходилась медленно, как круги по воде, и край такого круга двигался не быстрее скачущей лошади или быстроходного парусника.

Чтобы ускорить передачу сведений, явно требовалось нечто более быстрое, чем лошадь или корабль. Один из таких способов — звук: он проходит около двенадцати миль в минуту. Если церковный колокол бьет час, монах в поле, в полумиле от церкви, узнает об этом примерно через две секунды. А конному посыльному, который выедет от церкви ровно в час, чтобы доставить весть «Сейчас час дня», на тот же путь понадобится пара минут.

Свет — тоже быстрое средство связи. Если у монаха острое зрение и воздух чист, он может различить стрелки церковных часов. А поскольку свет (распространяющийся со скоростью почти 200 000 миль в секунду) преодолевает короткие расстояния практически мгновенно, весть о том, который час, по сути, долетает от циферблата до монаха в мгновение ока.

И вот опыты Нолле и других ученых показали, что электричество, по-видимому, тоже способно мгновенно преодолевать большие расстояния. Но, в отличие от света, электричество можно пустить по проводу, в том числе за угол; прямая видимость не нужна. А значит, если подать электрический разряд ровно в час по проводу длиной в полмили, протянутому от церкви к далекому монаху, тот точно узнает, который час, даже если он под землей, в помещении или по какой-то иной причине не видит колокольни. Электричество сулило быструю передачу сигналов из одного места в другое в любое время суток.

Зато в послании, доставленном верхом, можно было сказать все что угодно: не только «Сейчас час дня», но с тем же успехом и «Приходите обедать» или «С днем рождения». Электрический же импульс был подобен удару церковного колокола — простейшему из всех возможных сигналов. Требовался способ передавать сложное сообщение с помощью простых сигналов. Но как это сделать?

С КОНЦА XVI ВЕКА по всей Европе ходили упорные слухи о волшебном устройстве, с помощью которого люди, разделенные многими милями, могли передавать друг другу сообщения по буквам. В этих историях не было ни слова правды, но ко временам Нолле они превратились в то, что сегодня назвали бы городской легендой. Никто никогда не видел ни одного из этих устройств, которые якобы работали на волшебных «симпатических» стрелках, способных каким-то образом влиять друг на друга на огромных расстояниях, однако многие верили в их существование. Кардинал Ришелье, например, безжалостный и внушавший всеобщий страх первый министр Франции, как считалось, владел таким прибором — уж слишком хорошо он всегда знал, что творится в дальних краях. (Впрочем, ему приписывали и волшебное всевидящее око.)

Пожалуй, самое известное описание симпатических стрелок опубликовал Фамиан Страда, ученый итальянец, подробно разобравший их устройство в книге «Академические рассуждения», вышедшей в 1617 году. Он писал о «разновидности магнитного железняка, обладающего таким свойством, что если коснуться им двух стрелок, а затем уравновесить на отдельных остриях, и одну повернуть в определенном направлении, то другая симпатически повернется параллельно ей». Каждую стрелку, пояснял он, следовало укрепить в центре циферблата, по краю которого написаны буквы алфавита. Если повернуть одну стрелку так, чтобы она указывала на букву «А» на своем циферблате, то другая, симпатическая, якобы укажет на ту же букву. И все это будто бы работало на любом расстоянии. Указывая несколько букв подряд, можно было передать сообщение из одного места в другое.

«Поворачивай стержень туда и сюда и касайся букв — то одной, то другой, — писал Страда. — Дивно сказать: далекий друг видит, как подвижное железо дрожит без прикосновения чьей-либо руки и движется то туда, то сюда; он склоняется над ним и замечает, о чем поведал стержень. Когда же он видит, что стержень замер, то в свою очередь, если считает, что есть что ответить, подобным же образом, касаясь разных букв, пишет ответ своему другу».

Рассказ о стрелках опирался на зерно истины: в природе действительно встречаются минералы — так называемый магнитный железняк, — с помощью которых можно намагнитить стрелки и другие металлические предметы. И если два магнита поместить на осях очень близко друг к другу, движение одного и впрямь заставит двигаться другой — из-за взаимодействия их магнитных полей. Но два магнита вовсе не всегда остаются параллельными, и эффект заметен лишь тогда, когда они находятся вплотную друг к другу. Стрелки же, описанные Страдой, — такие, что могли бы взаимодействовать на огромных расстояниях, — попросту не существовало.

Но это не мешало людям о них говорить. Рассказывали даже, будто один ловкий торговец пытался продать набор таких стрелок Галилео Галилею, итальянскому астроному и физику. Галилей, одним из первых твердо уверовавший в опыт и прямое наблюдение, потребовал немедленно, на месте, показать стрелки в действии. Торговец отказался, уверяя, что действуют они лишь на очень больших расстояниях. Галилей высмеял его и выставил из города.

И все же разговоры о волшебных стрелках не утихали, а исследования свойств электричества продолжались. Однако до 1790 года к созданию практического сигнального устройства не удалось продвинуться ни на шаг. Когда же наконец случился прорыв, он не имел отношения ни к стрелкам, ни к магнитному железняку, ни к электрическим проводам; удивительно даже, что никто не додумался до этого раньше.

ЧАСЫ И КАСТРЮЛИ — вроде бы не тот материал, из которого делают революции в средствах связи. Но именно из них Клод Шапп в итоге собрал свою первую действующую сигнальную систему.

Шапп был одним из многих исследователей, которые пытались заставить электричество передавать сообщения — и потерпели неудачу. Выходец из зажиточной французской семьи, он готовился в священники, но Французская революция 1789 года спутала ему все карты. Тогда он занялся наукой, прежде всего физикой, и в особенности тем, как построить электрическую сигнальную систему. Преуспев в этом не больше других, он решил пойти более простым путем. Вскоре он придумал, как передавать сообщения с помощью оглушительного лязга кастрюли, по которой били (его было слышно за четверть мили), и двух особым образом переделанных часов. У них не было ни часовой, ни минутной стрелки — только секундная, которая шла вдвое быстрее обычного, совершая два оборота в минуту, а по краю циферблата вместо привычных двенадцати цифр стояли десять.

Чтобы передать сообщение, Клод Шапп и его брат Рене, стоявшие в нескольких сотнях ярдов друг от друга позади родительского дома, сначала сверяли часы. Когда секундная стрелка на часах Клода доходила до двенадцати, он громко ударял в кастрюлю, и брат по этому сигналу выставлял свои часы. Затем Клод передавал числа, ударяя в кастрюлю в тот момент, когда секундная стрелка проходила над нужной цифрой на циферблате. Пронумерованный словарь служил братьям Шапп кодовой книгой: по нему они переводили эти числа в буквы, слова и фразы — так и передавали простые сообщения. Неизвестно, как именно работал их первоначальный код, но, вероятно, они передавали цифры по две или по три и находили в кодовой книге, какому слову или выражению соответствует получившееся двух- или трехзначное число.

Иными словами, сложное сообщение можно было передать простыми сигналами. Беда была в том (не считая непрерывного грохота), что получатель должен был находиться в пределах слышимости, а это, смотря по ветру, от силы несколько сотен ярдов. Шапп сообразил, что проще не искать вместо медных кастрюль что-нибудь погромче, а заменить звуковой сигнал зрительным.

Так кастрюли отправились на свалку, а на их место встала поворотная деревянная панель пяти футов высотой, выкрашенная с одной стороны в черный, а с другой в белый цвет. Переворачивая ее другой стороной в тот миг, когда секундная стрелка проходила над тем или иным числом, Шапп мог передать это число. У новой конструкции было очевидное преимущество: сообщения теперь можно было отправлять очень далеко и очень быстро — особенно если наблюдать за панелью в подзорную трубу.

2 марта 1791 года в 11 часов утра Шапп и его брат с помощью черно-белых панелей, часов, подзорных труб и кодовых книг передали сообщение из замка в их родном Брюлоне на севере Франции в дом в Парсе, находившийся в десяти милях. В присутствии городских властей братья примерно за четыре минуты передали фразу, которую выбрал местный врач: «Si vous réussissez, vous serez bientôt couvert de gloire» («Если вы преуспеете, то вскоре покроете себя славой»).

Шапп хотел назвать изобретение тахиграфом — от греческого «быстрописец», — чтобы подчеркнуть небывалую скорость передачи сведений. Однако его отговорил друг, Мио де Мелито, государственный чиновник и знаток античной словесности: он предложил название телеграф, то есть «дальнописец».

Et voilà — телеграф родился.

Доказав, что изобретение работает, Шапп принялся искать ему поддержку в Париже — через еще одного брата, Игнаса, избранного в правящее Законодательное собрание. Но в бурной обстановке революционной Франции продвигать новое изобретение было трудно, и Игнас не слишком преуспел. Когда в 1792 году братья Шапп устроили еще одно испытание в городке Бельвиль под Парижем, толпа разнесла их аппарат, заподозрив, что они пытаются связаться с узниками-роялистами из тюрьмы Тампль. Шаппы едва унесли ноги.

К этому времени Клод Шапп нашел способ обойтись без синхронизированных часов: он придумал совершенно новую конструкцию: две малые поворотные стрелки на концах длинного поворотного стержня. Стержень — его называли регулятором — ставили горизонтально или вертикально, а каждую из малых стрелок — индикаторов — можно было повернуть в одно из семи положений с шагом в сорок пять градусов. Всего получалось 98 комбинаций; 6 из них приберегали «для особых целей», а остальные 92 обозначали числа, буквы и частые слоги. Особая кодовая книга — 92 пронумерованные страницы, на каждой по 92 пронумерованных значения — позволяла передать еще 92 × 92, то есть 8464 слова и фразы: для этого посылали два кода подряд. Первый указывал номер страницы в кодовой книге, второй — нужное слово или фразу на этой странице.

Абраам-Луи Бреге, известный часовщик, построил Шаппу остроумный механизм для управления новой конструкцией: система блоков позволяла с помощью уменьшенной модели поворотных стрелок управлять положением гораздо более крупных стрелок. Большие стрелки можно было закрепить на крыше башни, а телеграфист управлял бы ими изнутри. Шапп полагал, что сообщения удастся быстро передавать на большие расстояния, если поставить такие башни длинной цепочкой через каждые несколько миль, чтобы с каждой была видна следующая.

В 1793 году Шапп направил описание новой конструкции в Национальный конвент — правящий орган, сменивший Законодательное собрание. Его предложение подхватил Шарль-Жильбер Ромм, председатель Комитета народного просвещения: он сразу понял, какие возможности таит изобретение, и предложил Конвенту оплатить опыт, чтобы проверить, годится ли оно для военных нужд.

^{_{Оптический телеграф системы Шаппа; показаны положения стрелок, соответствующие разным буквам. Стрелки крепились на крыше башни, а телеграфист управлял ими изнутри.}}

Назначили комитет в составе Жозефа Лаканаля, уважаемого ученого; Луи Арбогаста, профессора математики; и Пьера Клода Франсуа Дону, законодателя и историка. Выделили деньги на строительство линии из трех телеграфных станций в Бельвиле, Экуане и Сен-Мартен-дю-Тертре общей протяженностью около двадцати миль. Если сообщение удастся передать по цепочке из трех башен, то система, очевидно, заработает и с большим числом башен на больших расстояниях. Памятуя о стычке братьев Шапп с парижской толпой, за безопасность телеграфов и телеграфистов сделали ответственными мэров всех трех городков.

За несколько недель башни построили, и 12 июля 1793 года комитет пригласили на демонстрацию. Передача первого сообщения началась в 16:26; на каждой станции работали по два телеграфиста: один управлял маленькими вертящимися стрелками, другой следил в подзорную трубу за соседней станцией. Наблюдатель на средней станции называл положение стрелок на передающей, и его напарник выставлял тот же сигнал; каждый сигнал держали несколько секунд, и сообщение волной катилось по линии к приемной станции. Трем телеграфным башням потребовалось одиннадцать минут, чтобы передать в один конец довольно скучное сообщение («ДОНУ ПРИБЫЛ СЮДА. ОН СООБЩИЛ, ЧТО НАЦИОНАЛЬНЫЙ КОНВЕНТ ТОЛЬКО ЧТО УПОЛНОМОЧИЛ СВОЙ КОМИТЕТ ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ ОПЕЧАТАТЬ БУМАГИ ДЕПУТАТОВ») и девять минут, чтобы отправить обратно столь же бесцветный ответ. Но опыт удался; члены комитета, особенно Лаканаль, пришли в восторг.

Две недели спустя Лаканаль выступил в Конвенте с восторженной речью о возможностях этого великого нового изобретения и о том, как прекрасно, что его изобрел француз. «Какая блестящая судьба не ждет науки и искусства в республике, которая гением своих жителей призвана стать нацией, наставляющей Европу!» — захлебывался он. Похоже, воодушевлял его прежде всего расчет на то, что телеграф поможет сплотить молодую Французскую республику: с ним центральное правительство в Париже сможет крепко держать провинции в руках. Так или иначе, после его выступления было предложено построить линию из пятнадцати станций от Парижа до Лилля, расположенного примерно в 130 милях к северу. Шаппу назначили государственное жалованье и в придачу выделили лошадь.

Линия Париж — Лилль, первая ветвь французского государственного телеграфа, начала действовать в мае 1794 года, а 15 августа по ней уже через час после боя пришло известие, что город отбит у австрийцев и пруссаков. По мере того как французская армия наступала на север, в Голландию, телеграф сообщал о новых победах, и правительство все больше ценило изобретение Шаппа. К 1798 году к востоку от Парижа построили вторую линию — до Страсбурга, а линию на Лилль продлили до Дюнкерка.

Наполеон Бонапарт, захвативший власть в 1799 году, твердо верил в телеграф; он приказал расширить сеть, в том числе построить линию до Булони, готовясь к вторжению в Англию. Он также поручил Абрааму Шаппу, младшему брату Клода, разработать телеграф, способный передавать сигналы через Ла-Манш. (Удачный опытный образец построили и испытали между Бельвилем и Сен-Мартен-дю-Тертром — двумя станциями первоначальной опытной линии; расстояние между ними примерно равнялось кратчайшему расстоянию через Ла-Манш. Станцию с французской стороны позже установили в Булони, но планы вторжения так и не осуществились, а потому не появилась и британская станция.) В 1804 году Наполеон приказал построить линию из Парижа в Милан через Дижон, Лион и Турин. Так сеть должна была раскинуться дальше, чем когда-либо прежде.

Предсказание Лаканаля к тому времени сбылось, и Франция действительно стала «нацией, наставляющей Европу». Признав военное значение телеграфа, правительства других европейских стран, прежде всего Швеции и Британии, быстро скопировали конструкцию Шаппа или переняли ее варианты. В Британии Адмиралтейство в 1795 году приказало построить линию телеграфных башен, чтобы облегчить связь между Лондоном и портами южного побережья во время войны с Францией. Британский телеграф сконструировал Джордж Мюррей, священник и ученый-любитель; он состоял из шести деревянных щитов, каждый из которых можно было открывать или закрывать, что давало шестьдесят четыре возможных сочетания (поскольку 64 = 2×2×2×2×2×2 = 2⁶). Вскоре телеграфные башни росли по всей Европе как грибы.

* * *

ТЕЛЕГРАФНАЯ СИСТЕМА по праву считалась технологическим чудом своего времени. Статья в «Британской энциклопедии» издания 1797 года дышит знакомым нам и сегодня технологическим оптимизмом: «Столицы далеких народов можно было бы связать цепочками постов, и споры, на улаживание которых ныне уходят месяцы или годы, решались бы тогда за столько же часов». Автор статьи предлагал даже подумать, не открыть ли сеть для платных клиентов: «Телеграфы можно устроить наподобие почты; и вместо расхода они стали бы источником дохода».

^{_{Британский ставневый телеграф, 1797 год. Каждая из шести створок могла быть открыта (горизонтально) или закрыта (вертикально, как показано), что давало в общей сложности шестьдесят четыре различные комбинации.}}

Шапп строил на свое изобретение и самые честолюбивые планы: он вовсе не хотел, чтобы им пользовались почти исключительно в военных целях, и рассчитывал внедрить его в торговлю. Он предлагал создать европейскую сеть, которая передавала бы цены на товары между Парижем и Амстердамом, Кадисом и даже Лондоном — с помощью телеграфа, подающего сигналы через Ла-Манш. Он также ратовал за ежедневный общенациональный бюллетень новостей, издаваемый под надзором государства. Наполеон отверг обе идеи, хотя и разрешил раз в неделю передавать по телеграфу выигрышные номера национальной лотереи. Теперь их узнавала вся страна в самый день розыгрыша, и мошенничать стали куда меньше.

Однако, несмотря на успех изобретения, Клод Шапп счастливым человеком не был. Его все сильнее критиковали соперники-изобретатели: одни уверяли, что создали телеграф совершеннее, другие — что додумались до него раньше Шаппа. Даже его прежний компаньон, часовщик Бреге, ополчился на него и заявлял, что внес в конструкцию Шаппа куда больше, чем один только управляющий механизм. Шапп впал в глубокую депрессию, его все сильнее одолевала мнительность: когда он однажды отравился, то даже обвинил соперников, будто они что-то подсыпали ему в еду. Наконец 23 января 1805 года он покончил с собой, бросившись в колодец возле здания Телеграфной администрации в Париже. Похоронили его под надгробием, украшенным изображением телеграфной башни, подающей сигнал «покой».

А изобретение его между тем процветало: к середине 1830-х годов цепочки телеграфных башен протянулись через бóльшую часть Западной Европы, образуя своего рода механический интернет из вертящихся стрелок и мигающих створок, по которому бежали новости и официальные депеши. Континентальная сеть со временем протянулась от Парижа до Перпиньяна и Тулона на юге, до Амстердама на севере, от Бреста на западе до Венеции на востоке, а другие сети в Финляндии, Дании, Швеции, России и Британии довели общее число телеграфных башен в Европе почти до тысячи.

* * *

КОГДА СЕТЬ РАЗРОСЛАСЬ, телеграфная лихорадка охватила Британию: ученые-любители, изобретатели на досуге и разного рода шарлатаны вскоре уже наперебой придумывали, как улучшить отечественные телеграфы. Адмиралтейство, которое большую часть XVIII века отбивалось от нелепых предложений о том, как лучше определять долготу в море, теперь получало десятки столь же благонамеренных, но зачастую бредовых прожектов, суливших сделать телеграфы быстрее, дешевле или и то и другое сразу. Одни изобретатели предлагали усовершенствовать шестистворчатую конструкцию, принятую в Британии; другие — новые, улучшенные кодовые книги; третьи призывали вовсе отказаться от прежней системы и построить совершенно новую. Кое-кто из авторов писем даже утверждал, будто построил электрический телеграф.

Самое раннее предложение использовать электричество для передачи сообщений появилось в журнале «Скотс мэгэзин» за 17 февраля 1753 года. Письмо неизвестного автора, подписавшегося просто «К. М.», было напечатано под заголовком «Скорый способ передачи известий». В письме описывалась простая сигнальная система из проводов — по одному на каждую букву алфавита — и фрикционного генератора, посылавшего по ним электрические удары. Впрочем, нет никаких свидетельств, что К. М. в самом деле построил такой телеграф, а кто он был, так и осталось загадкой.

Но, как известно, между публикацией письма К. М. и восшествием королевы Виктории на престол в 1837 году разные исследователи построили не меньше шестидесяти опытных электрических телеграфов, основанных на всевозможных электрических и электрохимических процессах. Слабые электрические импульсы, посланные по проводам, улавливали по пузырькам в химических растворах, по искрам или по подергиванию бузинных шариков. В некоторых телеграфах, как в описанном К. М., было двадцать шесть проводов (по одному на каждую букву алфавита), в других обходились меньшим числом проводов в разных сочетаниях. Но ученые работали каждый сам по себе, и всякому приходилось начинать с нуля; а главное, никому из них так и не удалось устроить решающую демонстрацию, подобную той, которой Шапп доказал ценность своей оптической системы.

Собственно, большинству казалось, что рядом с превосходно работающим оптическим телеграфом электрический за все это время почти не продвинулся, — и всякого, кто интересовался электрической телеграфией, считали чудаком. Как говорилось в одном сатирическом стихотворении 1813 года:

Телеграфы оставим такими, как есть:Шлют нам добрые вести они;А, глядишь, долетит к нам и лучшая весть:Бони спит, кончен гнет, отгремели бои.Телеграф электрический все осуждают:От него лишь насмешка одна —Он известий не даст, кроме тех, что сражаютНаповал, словно током, сполна.

Один действующий электрический телеграф построил в 1816 году двадцативосьмилетний англичанин Фрэнсис Рональдс. Как и в первоначальной конструкции Шаппа, в нем были синхронизированные часы, только на циферблатах стояли буквы — почти как на тех, что якобы служили симпатическим стрелкам. Вместо стрелок у каждых часов был вращающийся диск с прорезью, так что в любой момент на циферблате была видна только одна буква. А чтобы подать знак для каждой буквы, Рональдс не бил в медные кастрюли и не переворачивал черно-белую панель, а пользовался электричеством. Разряд от фрикционного генератора бежал по проводу с передающей станции и заряжал пару бузинных шариков, подвешенных к проводу на приемной; шарики вздрагивали, на миг отталкиваясь друг от друга, и телеграфист записывал букву, видную в этот момент на циферблате.

Рональдс устроил у себя в саду опытную линию и написал в правительство, прося о встрече с первым лордом Адмиралтейства лордом Мелвиллом, чтобы показать ему изобретение в действии. «Почему до сих пор не было предпринято серьезной попытки испытать способности столь усердного курьера? — спрашивал он. — И если он будет признан пригодным к делу, почему бы нашим королям не держать совет в Брайтоне со своими министрами в Лондоне? Почему бы нашему правительству не управлять в Портсмуте почти так же скоро, как на Даунинг-стрит? Давайте заведем по всему королевству электрические разговорные бюро, сообщающиеся друг с другом, если сможем».

Однако дальновидные идеи Рональдса постигла та же участь, что и все прочие проекты усовершенствования телеграфа: их вежливо, но твердо отклонили. Джон Барроу, секретарь Адмиралтейства, ответил, что, поскольку война с Францией окончилась, телеграфная система не нуждается в улучшении. «Телеграфы любого рода теперь совершенно не нужны», — писал он и добавлял: «Не будет принят никакой другой, кроме ныне используемого».

Позиция Адмиралтейства была понятна: не могло же оно тратить время на каждого шарлатана, уверявшего, будто совершил невозможное и построил действующий электрический телеграф. Рональдсу так и не представилось случая показать свое изобретение, но, как ни удивительно, он, судя по всему, отнесся к отказу очень спокойно. «Всем известно, — заметил он, — что телеграфы давно наводят на Адмиралтейство смертную скуку». Он бросил телеграфию и занялся прогнозами погоды.

* * *

В КОНЕЧНОМ СЧЕТЕ, оптические телеграфы по образцу Шаппа так и не вышли за узкие пределы: слишком дорого они обходились. На каждой станции посменно дежурили опытные телеграфисты, башни приходилось строить повсюду, так что содержать такие линии было по карману только правительствам; а поскольку пропускная способность у них была невелика, служили они лишь для казенных нужд. Оптические телеграфы показали, что сложные сообщения можно передавать сочетаниями простых знаков; но жизни большинства людей они напрямую не коснулись — разве что на вершине ближайшего холма вырастала башня. (Сегодня от первоначальной телеграфной сети осталось лишь несколько топонимов; некоторые холмы до сих пор называются Телеграфным холмом.)

Помимо дороговизны, у оптических телеграфов был еще один изъян: в темноте они не работали, хотя пробовали и цветные фонари на концах индикаторов. Но темноту хотя бы можно было предвидеть, а вот туман или дымка могли подняться когда угодно. Выбирая места для новых телеграфных башен, следовало убедиться, что между соседними башнями на линии прямой видимости нет болот, рек или озер; нередко расспрашивали местных жителей, часто ли здесь бывают туманы.

Если бы действующий электрический телеграф все же удалось построить, он работал бы на любой местности, в любую погоду, в любое время дня и ночи. Он мог бы передавать сообщения за угол и через горы. И все же, несмотря на все его предполагаемые преимущества и на труды Рональдса и других, электрический телеграф по-прежнему считался не более чем несбыточной мечтой.

СЕГОДНЯ ДАЖЕ РЕБЕНОК может собрать электрический телеграф. Нужны только батарея, лампочка и кусок провода, чтобы их соединить. Батарея у меня, а вы сидите поодаль у лампочки; я протягиваю от одной к другой провода — и, замыкая и размыкая цепь на своем конце, заставляю лампочку мигать на вашем. Если мы заранее условились, как обозначать буквы алфавита, я могу посылать вам сообщения. (Самый очевидный, хотя и не самый удачный способ: одна вспышка — «А», две — «Б» и так далее.)

В начале XIX века батарею и лампочку, конечно, так просто было не достать. Примитивные батареи вроде той, которой Нолле бил током монахов, уступили место гальваническому элементу: его изобрел около 1800 года Алессандро Вольта, и работает он по тому же принципу, что и современная батарейка. Гальванический элемент не просто разряжался одним коротким толчком, а мог гнать по цепи ровный, упорядоченный ток.

Но лампочку американец Томас Эдисон изобретет лишь восемьдесят лет спустя, так что простого способа узнать, есть ли в проводе электричество, все еще не было. Экспериментаторы заставляли электричеством подергиваться бузинные шарики, вызывали с его помощью химические реакции и искры. Но опытные телеграфы, основанные на столь громоздких способах обнаружить ток (вроде того, что построил Рональдс), были ненадежны и неуклюжи, и далеко с ними никто не продвинулся.

Прорыв произошел в 1820 году, когда датский физик Ханс Кристиан Эрстед заметил, что электрический ток, текущий по проводу, порождает магнитное поле — явление, известное как электромагнетизм. А магнитное поле, в свою очередь, выдает себя воздействием на другие предметы: как установил Эрстед, оно отклоняет стрелку компаса, оказавшуюся поблизости. Впервые появился надежный, воспроизводимый и практичный способ обнаружить электричество. (По иронии судьбы, он опирался на магнетизм — тот самый принцип, на котором держался миф о симпатических стрелках.)

Вскоре последовали два новых изобретения: гальванометр, который показывает протекание тока по отклонению вращающейся стрелки, и электромагнит — катушка провода, которая ведет себя точно так же, как постоянный магнит, — но только пока через нее течет ток. Вместе с новой гальванической батареей любой из них мог служить основой электрического телеграфа.

Однако те, кто пытался строить телеграфы на электромагнитных принципах, вскоре столкнулись с новой проблемой. Даже с новейшими батареями и электромагнитами у одних передача сигналов по длинным проводам ладилась, похоже, хуже, чем у других, — и никто не мог понять почему.

В 1824 году, например, британский математик и физик Питер Барлоу обдумывал электрический телеграф, который передавал бы сообщения щелчками электромагнита при включении и выключении. «Есть лишь один вопрос, который делает результат сомнительным: ослабляется ли действие [электричества] при удлинении проводника?» — спрашивал он. «Я обнаружил такое ослабление уже при длине провода всего двести футов, что сразу убедило меня в неосуществимости этой затеи».

Барлоу был не одинок. Многие другие ученые на собственных опытах убедились: чем длиннее провод, тем слабее действие электричества на другом конце. Тем, кто работал в этой области, телеграф, пригодный для дела, казался таким же недостижимым, как и прежде.

СЭМЮЭЛ Ф. Б. МОРЗЕ родился в Чарлстауне, штат Массачусетс, в 1791 году — в тот самый год, когда Шапп впервые показал свой оптический телеграф. В электрическую телеграфию он пришел с изрядным опозданием. Начни он строить электрический телеграф чуть раньше, возможно, успел бы домой к похоронам жены.

Жена Морзе, Лукреция, скоропостижно скончалась в их доме в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, днем 7 февраля 1825 года, когда муж был в отъезде. Он как раз начал делать успехи на избранном поприще живописца и отправился в Вашингтон в надежде пробиться в прибыльное ремесло светского портретиста. Ему только что заказали портрет героя войны маркиза де Лафайета во весь рост, и карьера, казалось, наконец пошла в гору. «Как я жажду получить от тебя весточку», — писал он жене 10 февраля, не зная, что она уже умерла.

Вашингтон находился в четырех днях пути от Нью-Хейвена, поэтому отцовское письмо с известием о смерти Лукреции пришло к Морзе только 11 февраля, за день до похорон. Мчась домой изо всех сил, он добрался лишь на следующей неделе. Жена была уже похоронена. В Соединенных Штатах 1825 года любая весть все еще шла ровно с той скоростью, с какой ее мог доставить гонец.

^{_{Сэмюэл Ф. Б. Морзе, один из изобретателей электрического телеграфа.}}

Морзе был сорок один год, когда после случайного знакомства на борту корабля посреди Атлантики он подхватил телеграфную лихорадку. В 1832 году он возвращался в Соединенные Штаты из Европы, где провел три года в Италии, Швейцарии и Франции, совершенствуя живописное мастерство и вынашивая довольно сумасбродный план: показать американской публике сокровища парижского Лувра. На холсте размером шесть на девять футов он писал миниатюрные копии тридцати восьми лучших полотен Лувра, которые назвал общим именем «Галерея Лувра». Еще не оконченную картину Морзе взял с собой на парусный пакетбот «Салли», быстроходное судно, которое везло через Атлантику почту и небольшое число состоятельных пассажиров.

Он намеревался закончить «Галерею Лувра» по возвращении в Соединенные Штаты, а затем выставить ее и брать плату за вход. Затея была вполне в духе Морзе: например, еще с 1823 года он экспериментировал с устройством для резки мрамора, которое якобы позволяло снимать копии с любой скульптуры, рассчитывая наладить массовое воспроизведение известных произведений искусства для продажи публике. В молодости он баловался и другими изобретениями, в том числе водяным насосом новой конструкции, придуманным в 1817 году и проданным местной пожарной команде. Но ни одна из его затей, в которых художественная изобретательность обычно соединялась с заботой об общественном благе, так и не принесла успеха; незадачливый Морзе, похоже, метался от одного способа разбогатеть к другому, как придется по настроению.

Пока «Салли» пересекала океан, пассажиры успели неплохо перезнакомиться, и однажды, недели через две после отплытия, философская беседа за обедом свернула на электромагнетизм. Один из пассажиров, доктор Чарлз Джексон из Бостона, хорошо разбирался в предмете и даже вез с собой электромагнит и кое-какие электрические мелочи. Посреди его объяснений кто-то из слушателей задал Джексону тот самый вопрос, на который пытался ответить опыт Нолле: с какой скоростью электричество бежит по проводу и как далеко оно может уйти?

Как могли бы засвидетельствовать еще в 1746 году наэлектризованные монахи и как объяснил доктор Джексон, считалось, что электричество мгновенно проходит по цепи любой длины. Морзе был потрясен. «Если присутствие электричества можно сделать видимым в любой нужной части цепи, — будто бы сказал он, — то я не вижу причин, почему сведения нельзя было бы мгновенно передавать электричеством на любое расстояние». Именно поэтому, конечно, столько ученых без малого столетие бились над тем, чтобы приспособить электричество для передачи сигналов, но Морзе этого не знал. Он вышел из-за стола, поднялся на палубу и принялся лихорадочно писать в записной книжке. Уверенный, что эта мысль впервые пришла в голову именно ему, он тут же помешался на новой затее — построить электрический телеграф.

И, пожалуй, к счастью, Морзе не знал, что другие претенденты в изобретатели телеграфа уже споткнулись на том, что сигнал не удавалось передать по длинному проводу. Полагая, что с электрической стороной дела все окажется довольно просто, он начал обдумывать вторую половину задачи — сигнальный код.

Рычаги или ставни оптического телеграфа можно расположить во множестве различных комбинаций, но электрический ток может быть только включен или выключен. Как с его помощью передать произвольное сообщение? Расхаживая по палубе «Салли», Морзе быстро отверг мысль протянуть отдельную цепь для каждой буквы алфавита. Потом он прикинул, нельзя ли передавать числа щелчками электромагнита — так церковный колокол отбивает час числом ударов. Но при такой системе на передачу 9 (9 щелчков) уходило бы в девять раз больше времени, чем на передачу 1 (1 щелчок).

Вскоре у Морзе возникла идея использовать короткие и длинные импульсы тока — «двухсигнальную» схему, из которой позднее выросли точки и тире нынешней азбуки Морзе. Он придумал для каждой цифры от 0 до 9 свое сочетание коротких и длинных импульсов и набросал их в записной книжке. А передавая цепочку цифр, рассудил он, можно указывать слово по его номеру в кодовой книге.

Затем Морзе задумался, как сохранять электрический сигнал на бумаге, чтобы потом переводить точки и тире обратно в исходное сообщение. Вместе с Джексоном он придумал, как записывать входящие сигналы автоматически: подвижный карандаш под управлением электромагнита оставляет отметки на бумажной ленте.

Проведя в море шесть недель, Морзе сошел на берег в Нью-Йорке другим человеком. У причала он встретил братьев Ричарда и Сидни и почти сразу начал рассказывать им о своей новой затее. «Не успели мы, три брата, обменяться обычными приветствиями, как по дороге к моему дому он сообщил нам, что во время плавания сделал важное изобретение, которое занимало почти все его внимание на борту», — вспоминал Ричард. Сидни вспоминал, что брат «всю дорогу от корабля только и говорил о телеграфе, и несколько дней потом почти ни о чем другом говорить не мог». Морзе тут же взялся строить электрический телеграф.

* * *

ЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ, в 1836 году, молодой англичанин пережил похожее озарение. Уильям Фотергилл Кук, сын профессора анатомии, выйдя в отставку из индийской армии, оказался не у дел и взялся изготавливать восковые анатомические муляжи вскрытых трупов — пособия для студентов-медиков. Изучая анатомию в Гейдельберге, он случайно попал на лекцию об электричестве и вскоре тоже решил попробовать свои силы в создании электрического телеграфа.

На лекции, которую посетил Кук, показывали опытный телеграф, изобретенный в середине 1820-х годов русским дипломатом бароном Павлом Львовичем Шиллингом. В нем работал гальванометр: буквы и цифры обозначались сочетаниями отклонений его стрелки влево и вправо. Подобно Рональдсу в Британии, Шиллинг предлагал свое изобретение начальству, и после многолетних хлопот ему удалось в 1836 году показать его царю Николаю I; тот пришел в восторг и одобрил строительство казенной телеграфной сети. Но вскоре Шиллинг умер, и его телеграфные замыслы умерли вместе с ним.

^{_{Уильям Фотергилл Кук, один из британских изобретателей электрического телеграфа.}}

Однако у профессора Мунке из Гейдельбергского университета имелся экземпляр одного из гальванометров Шиллинга, на котором он любил показывать принцип электромагнетизма. Побывав на такой демонстрации, Кук был «поражен удивительной силой электричества и глубоко впечатлен тем, что ее можно применить для практической передачи телеграфных сообщений». Поняв, что это явление, как он выразился, «может служить целям более высоким, чем иллюстрация к лекции», Кук (который как раз искал способ составить состояние) немедленно бросил анатомию и решил построить электрический телеграф на основе усовершенствованного аппарата Шиллинга.

За три недели он собрал опытный образец, объединивший три стрелочных телеграфа барона Шиллинга в одном устройстве. Система переключателей позволяла управлять тремя стрелками с помощью шести проводов. Каждая стрелка могла отклоняться влево или вправо либо оставаться неподвижной, а различные сочетания положений трех стрелок обозначали разные буквы.

Собрав опытные аппараты, способные передавать сообщения по проводам длиной тридцать-сорок футов, Кук, к тому времени уже вернувшийся в Англию, горел желанием испытать свое устройство на больших расстояниях. Его друг Бертон Лейн, поверенный из Линкольнс-Инн в Лондоне, предоставил ему свою контору на три дня, чтобы можно было разложить милю провода. «Мне пришлось разложить эту невероятную длину в 1 760 ярдов в маленькой конторе Бертона Лейна так, чтобы ни одна часть не касалась другой; потребовалось немалое терпение, да и усталость вышла отнюдь не пустячная», — писал Кук в письме родным. Хуже того, результат разочаровывал: с более длинными проводами его аппарат попросту не работал. Прошла неделя, гостеприимство хозяина истощилось, и Лейн попросил освободить контору.

Тем временем в Нью-Йорке Морзе, работая независимо, натолкнулся ровно на ту же проблему. На коротких расстояниях его телеграф действовал, но все опыты с более длинными проводами заканчивались неудачей. Оба изобретателя поняли: в электрической стороне телеграфного дела кроется больше, чем казалось поначалу, и ни у того, ни у другого не хватало научной подготовки, чтобы преодолеть это препятствие.

На самом деле эту задачу уже решил американский физик Джозеф Генри, сумевший заставить батарею и электромагнит, соединенные проводом длиной 1 060 футов, звонить в колокольчик. В серии опытов 1829–1830 годов Генри обнаружил, что для передачи тока по длинному проводу все дело в правильно подобранной батарее. Он установил, что вместе с подходящим электромагнитом не одна большая батарея, а много маленьких, соединенных последовательно, позволяют сигналу уйти гораздо дальше. Но Морзе и Кук, экспериментаторы-любители, ничего не знали о работах Генри, хотя ученым по обе стороны Атлантики они были хорошо известны.

Кук договорился о встрече с Майклом Фарадеем, выдающимся британским ученым, который в то время занимался связью между электричеством и магнетизмом. Фарадей подтвердил, что конструкция телеграфа Кука технически верна; но когда Кук с воодушевлением предложил объяснить ему и конструкцию вечного двигателя, Фарадей, заподозрив, что перед ним шарлатан, сказал, что очень спешит, и указал Куку на дверь.

Затем Кук обратился за советом к своему другу Питеру Роже. Сегодня Роже известен главным образом как составитель первого тезауруса, но он был еще и ученым и в 1832 году опубликовал трактат об электричестве. Он познакомил Кука с профессором Чарлзом Уитстоном, который прославился серией остроумных опытов по измерению скорости электричества. Встречу организовали, и Кук с восторгом узнал, что у Уитстона есть довольно длинный провод — целых четыре мили, — готовый для опытов. Но куда меньше его обрадовало известие, что Уитстон и сам проводил телеграфные эксперименты. Более того, поскольку Уитстон был знаком с работами Генри, ему удавалось передавать сигналы на большие расстояния там, где Кук потерпел неудачу.

^{_{Профессор Чарлз Уитстон, ученый и один из изобретателей электрического телеграфа.}}

Эти двое заключили непрочный союз: Куку нужны были научные знания Уитстона, и он предложил ему шестую долю прибыли от своего устройства. Уитстон высокомерно заявил, что людям науки, по его мнению, подобает лишь публиковать свои результаты, а коммерческую выгоду пусть извлекают из них другие, как им угодно; но если уж ему быть партнером Кука, который младше его, то только на равных. Покоренный, как он позже писал, «рвением, способностями и настойчивостью» Кука, Уитстон в конце концов согласился на партнерство, поставив довольно ребяческое условие: его имя в документах будет стоять первым.

Это было вполне в духе Уитстона — человека довольно колючего, чьи отношения с Куком всегда оставались крайне натянутыми. То болезненно застенчивый, то неисправимо самонадеянный, Уитстон настаивал на том, чтобы говорить об изобретении телеграфа в первом лице единственного числа, и приписывал все научные заслуги себе одному, словно Кук был не более чем деловым агентом, нанятым для продвижения его изобретения.

Но хотя лично они не ладили, работали они вместе плодотворно: вскоре они разработали и запатентовали усовершенствованный пятистрелочный телеграф. Каждую стрелку можно было отклонять влево или вправо, выбирая цифры и буквы на ромбовидной сетке, так что не нужно было запоминать, какая комбинация соответствует какой букве. Однако сочетаний у пятистрелочного аппарата было немного, и в телеграфный алфавит вошли только двадцать букв; буквы «c», «j», «Q», «U», «x» и «z» были опущены. Для каждой стрелки требовался отдельный провод от отправителя к получателю, зато аппарат быстро передавал сообщения без всякой кодовой книги.

^{_{Первоначальный пятистрелочный электрический телеграф Кука и Уитстона. Каждую стрелку можно было наклонить влево или вправо либо оставить вертикальной; две отклоненные стрелки указывали букву на диагональной сетке (в данном случае — букву «v»).}}

* * *

МОРЗЕ К ЭТОМУ ВРЕМЕНИ провел за работой над своим телеграфом пять лет, тогда как Кук и Уитстон — лишь несколько месяцев. Во многом это объяснялось тем, что он отвлекся на чудовищно переусложненную конструкцию: в передающее устройство следовало подавать заранее подготовленную гребенку (или «наборную линейку») из зубчатых металлических пластинок, каждая из которых обозначала букву или цифру. Когда гребенка проходила через аппарат, промежутки между зубцами порождали длинные и короткие электрические импульсы, которые шли по проводу к приемнику, включали и выключали электромагнит и отклоняли карандаш, чертивший линию на движущейся бумажной ленте. Длинные и короткие импульсы записывались в виде зигзагообразной линии, чьи изгибы затем можно было перевести из азбуки Морзе обратно в исходное сообщение. Преимущество этой довольно запутанной схемы Морзе видел в том, что сообщения можно было готовить к отправке заранее, а на приемном конце оставалась постоянная запись всех входящих депеш. Все это было непросто, а Морзе, которого назначили профессором изящных искусств в Нью-Йоркском университете и который жил на крохотное жалованье, часто приходилось выбирать, на что потратить деньги — на еду или на детали для телеграфа. Вот почему постройка аппарата так затянулась.

Когда Морзе уперся в ту же проблему дальней передачи, ему тоже помог отзывчивый ученый. Профессор Леонард Гейл, преподававший химию в Нью-Йоркском университете, был личным другом Генри и посоветовал заменить батарею и усовершенствовать приемный электромагнит. «Заменив батарею из одного элемента батареей из двадцати, мы послали сообщение через двести футов проводов, затем — через 1 000 футов, а затем — через десять миль провода, намотанного на колеса в моей собственной лекционной аудитории Нью-Йоркского университета, в присутствии друзей», — вспоминал Гейл. Это и был прорыв, которого искал Морзе.

Морзе и Гейл объединились, и вскоре к ним присоединился Альфред Вейл — молодой человек, который побывал на показе опытного телеграфа Морзе и загорелся желанием участвовать в деле. За партнерство и долю в патентных правах он согласился за свой счет изготовить полный комплект приборов. Для вечно стесненного в средствах Морзе Вейл, у которого были деньги, энтузиазм и практический опыт работы на отцовском металлургическом заводе, стал настоящей находкой.

^{_{Первоначальный телеграф Морзе. Вращение рукоятки (L) прогоняло зубчатую гребенку через передающий аппарат (P), замыкая и размыкая цепь. На приемном конце прерывистый ток записывался в виде зигзагообразной линии на движущейся ленте (A) — электромагнит отклонял карандаш (G).}}

С приходом Вейла работа над аппаратом Морзе пошла семимильными шагами. От гребенки с зубчатыми пластинками отказались: теперь достаточно было нажимать рукой на ключ. Зигзагообразную линию карандаша заменило чернильное перо, которое поднималось и опускалось, выводя строку из точек и тире. Цифровая система Морзе также уступила место алфавитному коду, в котором каждая буква обозначалась сочетанием точек и тире, и нумерованные кодовые книги стали не нужны. Подсчитав, сколько литер каждой буквы лежит в наборной кассе, Морзе и Вейл построили код так, чтобы самым частым буквам соответствовали самые короткие комбинации; «E», самая распространенная буква, обозначалась одной точкой.

* * *

ДОРАБАТЫВАЯ СВОИ аппараты, и Морзе, и Кук уже понимали, сколь многое сулит их работа, хотя по-прежнему ничего не знали об усилиях друг друга. Кук полагал, что электрический телеграф пригодится правительствам «в случае беспорядков — передавать приказы местным властям и при необходимости отправлять войска им в помощь». Еще он считал, что с его помощью можно передавать биржевые котировки или помочь семье, если болезнь близится «к роковой развязке с такой стремительностью, что последнее свидание уже недостижимо обычными средствами».

Морзе возлагал на телеграф сходные надежды. Один из посетителей его мастерской вспоминал, что тот «верил, что открыл практический способ применять [электромагнетизм] как средство связи и обмена мыслями на письменном языке независимо от расстояния и времени — не считая времени, нужного на манипуляции, — и что со временем он станет повседневным орудием и в домашней, и в общественной жизни».

С самого начала Морзе не сомневался, что Европу и Северную Америку когда-нибудь соединит провод, который свяжет телеграфные сети по обе стороны Атлантики. Ему виделся мир, опутанный проводами, — страны, стянутые воедино всемирной сетью телеграфных линий. «Если ток пройдет десять миль без остановки, — любил он повторять, — я заставлю его обойти весь земной шар».

А какую роль телеграф мог бы сыграть в его собственной жизни несколькими годами раньше, Морзе понимал слишком хорошо. По словам его сына Эдуарда, «он вспоминал дни и недели тревоги, когда жаждал вестей от близких; он предвидел, что в делах государственных и торговых быстрая связь может предотвратить войну или спасти состояние; что в делах, более близких сердцу простого человека, она способна привести мужа к постели умирающей жены или спасти жизнь любимого ребенка, настигнуть беглого преступника или смягчить участь невинно осужденного».

Кук и Морзе совершили невозможное и построили работающие электрические телеграфы. Казалось бы, мир должен был пасть к их ногам. Однако построить опытные образцы оказалось проще всего. Куда труднее было убедить людей, что это важно.

БЕДА ЭЛЕКТРИЧЕСКОГО ТЕЛЕГРАФА была в том, что по сравнению с прежними оптическими телеграфами он больше походил на фокус, чем на средство связи. Как работает оптический телеграф, было понятно каждому: его рычаги или щиты можно устанавливать в разные положения, каждое из которых соответствует определенной букве, слову или фразе. Электрический же телеграф почти ничего не делал — лишь тарахтел, выводя на бумажную ленту бессмысленные точки и тире, или же у него судорожно подергивались стрелки. Какой в этом толк? И Морзе в Соединенных Штатах, и Кук в Британии скоро поняли, что убедить скептиков можно лишь одним способом: построить большие действующие линии и доказать, что они лучше старомодных оптических телеграфов. Поэтому каждый из них отправился искать деньги на показательную телеграфную линию.

Морзе решил, что ему выпал шанс, когда Конгрессу предложили построить линию телеграфных башен шапповского типа от Нью-Йорка до Нового Орлеана. Министру финансов поручили подготовить доклад «о целесообразности устройства в Соединенных Штатах системы телеграфов», а правительственным чиновникам и другим заинтересованным лицам разослали циркуляр с просьбой высказаться. Морзе живо откликнулся, объяснил преимущества электрической конструкции и отметил, что уже успешно передавал сообщения по проводу длиной десять миль. Он просил средств на демонстрационную сеть, чтобы показать работу своего телеграфа на значительном расстоянии.

В 1838 году Морзе отправился в Вашингтон со своим аппаратом и показал его правительственным чиновникам, однако ничуть их не убедил. Понять почему нетрудно: он установил оборудование на столе, передающая и приемная станции стояли в нескольких футах друг от друга, а между ними лежал огромный моток провода; к тому же его разговоры о точках, тире и кодах, похоже, имели мало общего с передачей сообщений из одного места в другое. А Конгресс к тому времени, судя по всему, и вовсе утратил интерес к затее с телеграфом.

В 1838–1839 годах Морзе ездил в Европу, чтобы познакомить публику со своим изобретением и получить на него патенты. В Британии он скрестил шпаги с Куком и Уитстоном, но когда стало ясно, что из-за их возражений британский патент ему не получить, Морзе перебрался в континентальную Европу, где провел несколько бесплодных месяцев, пытаясь заручиться поддержкой.

КУКУ И УИТСТОНУ повезло лишь немногим больше. Отец Кука был другом Фрэнсиса Рональдса, чьи телеграфные опыты несколькими годами ранее отвергло Адмиралтейство. Поэтому Кук знал: если он предложит новое изобретение британскому правительству, толку, скорее всего, не выйдет. Вместо этого он нашел для своего продукта нишевый рынок — железнодорожные компании. В 1837 году, успешно показав свой аппарат правлению Лондонско-Бирмингемской железной дороги, Кук и Уитстон построили опытную телеграфную линию между станциями Юстон и Камден-таун длиной в милю с четвертью; она работала хорошо и сулила прекрасное будущее. Кук даже составил план телеграфной системы, которая связала бы Лондон с Бирмингемом, Манчестером, Ливерпулем и Холихедом и была бы открыта для общего пользования. Однако железнодорожная компания внезапно остыла к этой идее и заявила, что «пока не намерена продолжать».

Кук обратился к Большой Западной железной дороге, которая в конце концов согласилась на тринадцатимильную телеграфную линию между Паддингтоном и Уэст-Дрейтоном на основе пятистрелочной системы. Вскоре еще один телеграф появился на Блэкуоллской железной дороге — небольшой линии в лондонских доках. Рассказывают, что когда часть соединительных проводов оборвалась и три из пяти стрелок перестали работать, телеграфисты быстро придумали новый код из нескольких покачиваний подряд, которому хватало двух стрелок. Во всяком случае, Кук и Уитстон вскоре поняли, что все пять не нужны, а значит, новые линии потребуют меньше проводов и обойдутся гораздо дешевле.

Но к этому времени между компаньонами снова разгорелось личное соперничество: кому из двоих принадлежит главная заслуга в изобретении телеграфа? В конце концов они решили уладить дело по-джентльменски: выбрали третейскими судьями двух общих друзей и согласились подчиниться их решению. В апреле 1841 года арбитры нашли искусный компромисс, устроивший обе стороны: «Хотя господин Кук вправе один именоваться джентльменом, которому наша страна обязана тем, что электрический телеграф был практически внедрен и доведен до полезного предприятия, профессор Уитстон признан ученым, чьи глубокие и плодотворные изыскания уже подготовили публику к тому, чтобы принять его как проект, осуществимый на практике». Иными словами, судьи не отдали предпочтения ни тому, ни другому. Почти сразу перебранка возобновилась.

Тем временем Кук задумал продлить телеграф Большой Западной железной дороги, но компания, судя по всему, теряла интерес. Тогда Кук предложил сам взять на себя эксплуатацию линий. Он договорился, что продлит линию на восемнадцать миль до Слау — на сей раз с двухстрелочным телеграфом — и получит право открыть телеграф для публики при условии, что железнодорожные сообщения будут передаваться бесплатно. К этому времени он истратил сотни фунтов отцовских денег, почти ничего не получив взамен. «В начале 1843 года мы пали духом, как никогда», — писал он позже в воспоминаниях.

КОГДА Морзе вернулся в Соединенные Штаты, так и не добившись успеха со своим телеграфом в Европе, Конгресс так и не сдвинулся с места со своими телеграфными проектами, а компаньоны изобретателя Гейл и Вейл начали опасаться, что поставили не на ту лошадь. Но Морзе упрямо отказывался сдаваться. Он написал Вейлу, что телеграф не взлетел «не по вине изобретения и не из-за моего небрежения». В декабре 1842 года он один отправился в Конгресс, чтобы в последний раз попытаться выхлопотать деньги. Он протянул провода между двумя комнатами комитетов в Капитолии и передавал сообщения туда и обратно — и почему-то на сей раз ему поверили многие; наконец в Конгресс внесли законопроект о выделении 30 000 долларов на строительство экспериментальной линии.

Но убеждены были не все. Морзе с галереи смотрел, как конгрессмен от Теннесси Кейв Джонсон высмеивает законопроект: с тем же успехом, говорил он, Конгресс мог бы финансировать изыскания в области месмеризма. Другой скептик пошутил, что не возражает против месмерических опытов, лишь бы их ставили на господине Джонсоне. Под общий смех была выдвинута поправка о выделении половины 30 000 долларов некоему господину Фиску, известному поборнику месмеризма. Эту поправку, к счастью, отклонили, и через два дня законопроект прошел восемьюдесятью девятью голосами против восьмидесяти трех — столь скудный перевес выдавал всеобщую опаску, что электрический телеграф, чего доброго, окажется не более чем хитроумным фокусом. А семьдесят конгрессменов вообще предпочли не голосовать, «дабы избежать ответственности за трату общественных денег на машину, которой они не понимали».

Деньги у Морзе теперь были, но скептицизм еще предстояло одолеть. Он снова собрал свой аппарат и показывал передачу сообщений по пятимильной катушке провода всем конгрессменам, желавшим прийти и убедиться воочию. Но и это их не убеждало. Однажды он передал по линии сообщение «МИСТЕР БРАУН ИЗ ИНДИАНЫ ЗДЕСЬ», подошел к приемному аппарату и с гордостью поднял бумажную ленту, на которой точками и тире было записано сообщение. «Не годится. Это ничего не доказывает», — прошептал один из зрителей. «Жидковато, я бы сказал», — заметил другой. Сенатор Оливер Смит из Индианы, присутствовавший на одной из демонстраций Морзе, вспоминал, что «пристально вглядывался в его лицо, не спятил ли он… и остальные сенаторы после нашего ухода уверили меня, что нисколько этому не доверяют».

Морзе тем не менее решил строить линию из Вашингтона в Балтимор — около сорока миль. Два города уже были связаны железной дорогой, и он получил разрешение провести телеграфный кабель вдоль путей. Компания «Балтимор энд Огайо рейлроуд» относилась к затее более чем подозрительно; она дала разрешение с условием, что линию можно будет строить, «не помешав деятельности компании», и, чтобы не прогадать ни в каком случае, потребовала бесплатного пользования телеграфом, если он и впрямь заработает.

Весной 1844 года Конгресс назначил наблюдателя Джона У. Кирка следить за Морзе, которого описывали как «непрактичного или сумасшедшего», а его изобретение считали всего лишь «глупостью». Но хотя Кирк начал с того же скепсиса, что и все, вскоре он придумал способ проверить, несут ли все эти точки и тире хоть какие-то полезные сведения. Национальный съезд вигов должен был собраться в Балтиморе 1 мая, и хотя линию к тому времени еще не достроили, от Вашингтона она уже протянулась на такое расстояние, что до Балтимора оставалось всего пятнадцать миль. Если Морзе сумеет передать имена кандидатов, выдвинутых съездом, он докажет, что его изобретение на что-то годится.

Как только имена были объявлены, их сразу же доставили поездом к Вейлу, который устроился на временной платформе в пятнадцати милях от Балтимора. Затем Вейл передал список Морзе в Вашингтон, где на железнодорожной станции собралась большая толпа. Имена объявили собравшимся, и шестьдесят четыре минуты спустя, когда из Балтимора прибыл первый поезд, они подтвердились — даже самым упорным скептикам пришлось взять свои слова обратно.

Вскоре линия была доведена до Балтимора, и 24 мая 1844 года Морзе официально открыл ее, передав сообщение из зала Верховного суда в Вашингтоне Вейлу в Балтимор: «ВОТ ЧТО ТВОРИТ БОГ». Газеты расписывали чудеса электрического телеграфа, и успех Морзе казался обеспеченным.

Однако спустя некоторое время он понял, что все по-прежнему считают телеграф новинкой, не более чем забавным поводом для газетной статьи, а не революционно новым средством связи, каким он его себе представлял.

В БРИТАНИИ Кук к тому времени сдал по лицензии линию Паддингтон — Слау некоему антрепренеру Томасу Хоуму, который открыл ее для публики как аттракцион. Плакат, отпечатанный для рекламы этой новой диковинки, много говорит о том, как ее воспринимали: «Депеши отправляются мгновенно туда и обратно в строжайшей тайне», — гласил он. «Почтовых лошадей и экипажи любого рода можно заказать по электрическому телеграфу, и они будут ждать прибытия поезда на станции Паддингтон или Слау». Газета «Морнинг пост» заявляла, что выставка «вполне достойна посещения всеми, кто любит полюбоваться чудесами науки». Пересылку сообщений туда и обратно считали всего лишь научным курьезом; всерьез как средство связи телеграф явно никто не воспринимал. Мелким шрифтом на плакате значилось: «Посыльные постоянно наготове, так что сообщения, полученные по телеграфу, будут доставлены, если потребуется, в любую часть Лондона, Виндзора, Итона и т. д.» Но это считалось лишь приложением к главному аттракциону.

Слава телеграфа разом взлетела, когда 6 августа 1844 года по нему сообщили о рождении в Виндзоре второго сына королевы Виктории, Альфреда Эрнеста. Газета «Таймс» вышла на улицы Лондона с этой новостью уже через сорок минут после объявления и заявила, что столь быстрым получением известия «обязана необычайной силе электромагнитного телеграфа». Затем три поезда, битком набитые лордами и прочей знатью, отправились из Лондона на праздничный банкет в Виндзор, и телеграф снова доказал свою пользу. Герцог Веллингтон забыл парадный фрак и телеграфировал в Лондон, чтобы фрак прислали следующим поездом. К счастью, тот прибыл как раз к королевскому банкету.

Еще одной вехой для телеграфа стало задержание с его помощью Фиддлера Дика, печально известного карманника, и его шайки. Их обычный прием состоял в том, чтобы обирать толпу на оживленной железнодорожной станции, а затем скрываться с места на поезде. До появления телеграфа не было способа передать весть быстрее, чем мчится поезд, так что бегство было им гарантировано. Однако теперь, когда вдоль линии Паддингтон — Слау действовал телеграф, можно было предупредить полицию на другом конце до прибытия поезда.

Еще громче прославился арест Джона Тоуэлла 3 января 1845 года — тоже благодаря телеграфу. Тоуэлл убил в Слау свою любовницу, а когда преступление раскрылось, пустился в бега и направился в Лондон. На нем было коричневое пальто странного покроя. Его приметы — «ОДЕТ КАК КВАКЕР» (в оригинале KWAKER: в телеграфной азбуке Кука и Уитстона не было буквы «Q») — отправили в Лондон, где полиция смогла встретить поезд и арестовать Тоуэлла, прежде чем он успел затеряться в толпе. «Можно заметить, — сообщала «Таймс», — что, не будь действенной помощи электрического телеграфа как в Слау, так и в Паддингтоне, возникли бы величайшие трудности и промедление при поимке лица, ныне находящегося под стражей». Впоследствии Тоуэлла признали виновным и повесили, а за телеграфными проводами закрепилось мрачное прозвище — «веревки, на которых повесили Джона Тоуэлла».

Все это позволило Томасу Хоуму напечатать новый вариант своего плаката. Теперь телеграф описывался как «выставка, которую многочисленные посетители признали самой интересной и привлекательной из всех в этой великой столице. В списке посетителей значатся прославленные имена нескольких коронованных особ Европы и почти всей знати Англии». Хоум, очевидно, придумал новые способы показать скорость телеграфа и вовсю расписывал его заслуги в борьбе с преступностью: «Вопросы, предложенные посетителями, будут заданы посредством этого аппарата, и ответы на них будут мгновенно возвращены человеком, находящимся за 20 миль, который также, по их просьбе, позвонит в колокольчик или выстрелит из пушки в невероятно короткий промежуток времени после того, как будет подан сигнал к этому. Благодаря его мощному действию задерживали убийц, выявляли воров и, что не менее важно, вовремя получали медицинскую помощь в случаях, которые иначе закончились бы смертью. Великое государственное значение этого чудесного изобретения настолько хорошо известно, что любое дальнейшее упоминание здесь его достоинств было бы совершенно излишним». И снова то, что по телеграфу можно пересылать между Слау и Лондоном полезные сообщения, оказалось погребено в мелком шрифте внизу плаката.

В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ Морзе и его товарищи столкнулись с подобным же безразличием. Хотя опытным телеграфом Вашингтон — Балтимор можно было пользоваться бесплатно, публике вполне хватало того, чтобы прийти поглазеть на него да последить за шахматными партиями, которые по проводам разыгрывали сильнейшие игроки обоих городов. Но пользы от телеграфа в повседневной жизни никто не видел. «Они не скажут ни слова, не пошевелятся, и им все равно, поняли они что-нибудь или нет, — им лишь хочется сказать, что они это видели», — жаловался Вейл Морзе.

Вскоре балтиморские духовные лица усомнились в новой технике — на их вкус, она слишком отдавала черной магией, — и Генри Дж. Роджерс, телеграфист из Балтимора, предупредил Вейла: «если мы продолжим, нам будет больше вреда, чем пользы». Понимая, как важно сохранить общественное мнение на своей стороне, они решили прекратить легкомысленные шахматные партии и отдать линию только под дела Конгресса.

В июне 1844 года Морзе вернулся в Конгресс, чтобы добиваться продления линии от Балтимора до Нью-Йорка. Он привел палате несколько примеров того, чем полезен телеграф. Например, до одной вашингтонской семьи дошел слух, что их родственник в Балтиморе умер, и она попросила Морзе выяснить, правда ли это. Уже через десять минут они получили ответ: слух оказался ложным. Другой пример касался балтиморского торговца, который телеграфировал в Банк Вашингтона, чтобы проверить кредитоспособность человека, выписавшего ему чек. Но Конгресс так и разошелся на летние каникулы, ничего не решив. В декабре Морзе снова обратился в палату: чем больше станций, доказывал он, тем полезнее телеграф, — и призывал связать проводами крупнейшие города страны.

Он снова приводил примеры пользы линии Вашингтон — Балтимор: в деле, похожем на историю Джона Тоуэлла, полиция Балтимора сумела арестовать преступника, едва тот сошел с прибывшего поезда, — его приметы передали по телеграфу полицейские из Вашингтона. К этому времени отчеты о заседаниях Конгресса уже передавали по линии в балтиморские газеты, а один-два дальновидных дельца начинали пользоваться линией. Но опять ничего не произошло.

Морзе, обескураженный равнодушием правительства, обратился к частному капиталу. Он объединился с Эймосом Кендаллом, бывшим политиком и журналистом, и назначил его своим агентом. Кендалл предложил строить на частные деньги линии вдоль главных торговых путей, расходящихся из Нью-Йорка, а Морзе и остальным патентообладателям передать 50 процентов акций каждой создаваемой телеграфной компании в обмен на патентные права. В мае 1845 года была образована Магнитная телеграфная компания, а к осени уже строились линии на Филадельфию, Бостон и Буффало и на запад, к Миссисипи.

Тем временем генеральный почтмейстер Кейв Джонсон — тот самый бывший конгрессмен, который двумя годами раньше высмеивал саму идею телеграфа, — решил, что правительству пора попытаться вернуть хоть часть денег, вложенных в линию Вашингтон — Балтимор. Он ввел тариф в один цент за четыре знака, и 1 апреля 1845 года линия была официально открыта для общего пользования. Это обернулось финансовым провалом: за первые четыре дня работы линия заработала один цент. В вашингтонскую контору вошел человек с одной монеткой в цент и двадцатидолларовой банкнотой и попросил что-нибудь показать; тогда Вейл отпустил ему телеграфии на полцента: отправил в Балтимор Роджерсу цифру 4 — условный знак вопроса «КОТОРЫЙ ЧАС?», и ему вернулась цифра 1, означавшая «час пополудни». Демонстрация вышла не слишком убедительной, поскольку время в обоих городах было одинаковым, и посетитель ушел, даже не попросив сдачи в полцента.

На пятый день телеграф заработал двенадцать с половиной центов, а к девятому дню выручка медленно доросла до 1 доллара 4 центов — не бог весть какой бизнес. Через три месяца линия принесла 193 доллара 56 центов, а обошлась в 1859 долларов 5 центов. Конгресс решил умыть руки и передал линию Вейлу и Роджерсу, которые согласились содержать ее за свой счет в обмен на весь доход. При таком обороте дел вера Кендалла в то, что телеграф вот-вот взлетит, казалась беспочвенной.

Но Кендалл знал, что делает. К январю следующего года Магнитная телеграфная компания достроила свою первую линию — между Нью-Йорком и Филадельфией, и Кендалл поместил в газетах обоих городов объявления о том, что 27 января линия открывается. Плату установили в двадцать пять центов за десять слов.

За первые четыре дня поступления составили впечатляющие 100 долларов. «Примите во внимание, — писал казначей компании, — что дела идут крайне вяло, что публика нам еще не доверяет и что в два дня из четырех мы из-за нераспорядительности простаивали и теряли клиентов в Филадельфии, — и вы увидите, что все мы вполне довольны достигнутыми пока результатами. Через месяц мы будем делать по 50 долларов в день».

В БРИТАНИИ удача тоже повернулась лицом к Куку, одержавшему заметную победу: он сумел убедить Адмиралтейство подписать выгодный контракт на строительство линии электрического телеграфа протяженностью восемьдесят восемь миль между Лондоном и Портсмутом. Ясно, что если он сумел убедить Адмиралтейство, то сумеет убедить кого угодно. Успех линии принес новые заказы, и появились проекты связать телеграфом Лондон с важнейшими промышленными центрами — Манчестером, Бирмингемом и Ливерпулем, что открывало очевидные коммерческие возможности. Кук также заключил договоры с новыми железнодорожными компаниями, и вскоре строились уже сотни миль линий.

Арест Тоуэлла привлек к электрическому телеграфу внимание Джона Льюиса Рикардо, члена парламента и видного финансиста. Он выкупил у Кука и Уитстона долю патентных прав на телеграф, погасил долги Кука и оценил их предприятие в солидные 144 000 фунтов. В сентябре 1845 года Кук и Рикардо учредили Электрическую телеграфную компанию, которая полностью выкупила патентные права Кука и Уитстона.

По обе стороны Атлантики электрический телеграф наконец-то пошел в гору.

НИ ОДНО изобретение нового времени не распространяло свое влияние столь стремительно, как электрический телеграф, — заявлял журнал «Сайентифик американ» в 1852 году. — Распространение телеграфа — едва ли не такое же чудо, как и само это благородное изобретение.

Телеграфная сеть разрасталась поистине взрывообразно — так быстро, что уследить за ее размерами было почти невозможно. «Ни на один перечень телеграфных линий нельзя теперь полагаться даже месяц, — сетовал в 1848 году один автор, — ибо за это время к ним могут прибавиться сотни миль. Ожидается, что через два-три года все населенные части Соединенных Штатов покроются сетью, точно паутиной».

На смену скепсису быстро пришел восторг. То, что в 1845 году «было пугалом и химерой, стали считать доверенным слугой», — отмечалось в отчете Атлантической и Огайской телеграфной компании за 1849 год. «Телеграфные линии — уже не эксперимент», — заявляла газета «Уикли Миссури стейтсмен» в 1850 году.

Быстрее всего сеть росла в Соединенных Штатах, где в начале 1846 года действовала всего одна линия — опытная линия Морзе длиной 40 миль между Вашингтоном и Балтимором. Два года спустя телеграфных проводов насчитывалось уже около 2 000 миль, а к 1850 году — свыше 12 000 миль, принадлежавших двадцати разным компаниям. Телеграфная отрасль даже удостоилась отдельного раздела в двенадцать страниц в переписи населения США 1852 года.

«Телеграфная система [в Соединенных Штатах] развита больше, чем в любой другой части света, — писал руководитель переписи, — и многочисленные линии ныне действуют в полную силу, образуя сеть вдоль и поперек всей страны». Из Нью-Йорка расходились одиннадцать отдельных линий, и для некоторых банкиров было обычным делом отправлять и получать по шесть-десять сообщений в день. Иные компании тратили на телеграф до 1 000 долларов в год. К этому времени в Соединенных Штатах насчитывалось свыше 23 000 миль линий, еще 10 000 миль строились; за шесть лет, с 1846 по 1852 год, сеть выросла в 600 раз.

«Телеграфное дело в нашей стране достигло благодаря огромной протяженности проводов и большим возможностям передачи сообщений такой точки, что по количеству отправляемого оно почти соперничает с почтой», — писал Лоренс Тернбулл в предисловии к своей книге 1852 года «Электромагнитный телеграф». По главным линиям ежедневно отправлялись сотни сообщений, и это, писал Тернбулл, показывало, «сколь важным средством стал телеграф для передачи деловых сообщений. С каждым днем он входит во все большее употребление и с каждым днем прибавляет в способности приносить пользу».

Пожалуй, самый наглядный пример превосходства телеграфа над обычными способами доставки сообщений появился несколько лет спустя, в октябре 1861 года, когда до Калифорнии достроили трансконтинентальную телеграфную линию через Соединенные Штаты. До ее прокладки единственную связь между Востоком и Западом обеспечивал «Пони-экспресс» — конная почтовая эстафета со сменными лошадьми и всадниками. Такие колоритные персонажи, как Уильям «Буффало Билл» Коуди и «Пони Боб» Хаслам, доставляли сообщения примерно за десять дней, преодолевая 1800 миль между Сент-Джозефом в Миссури и Сакраменто. Но как только вдоль маршрута заработал телеграф, сообщения стали передаваться мгновенно, и «Пони-экспресс» упразднили.

В Британии, где телеграф развивался успешно, но внедрялся не столь стремительно, восторг, с которым его приняли по другую сторону Атлантики, вызывал некоторое недоумение. «Американский телеграф, изобретенный профессором Морзе, в гораздо большей степени космополитичен по своему применению, чем наш», — не без осуждения заметил один британский автор. «Он используется для передачи сообщений банкирам, купцам, членам Конгресса, правительственным чиновникам, биржевым брокерам и полицейским; для связи сторон, условившихся встретиться на двух станциях или вызванных одной из сторон; для новостей, итогов выборов, известий о смерти, справок о здоровье семей и отдельных лиц, ежедневных отчетов о заседаниях Сената и Палаты представителей, заказов на товары, справок о выходе судов, сведений о ходе дел в различных судах, вызовов свидетелей, сообщений для курьерских поездов, приглашений, для получения денег на одной станции и выплаты их на другой; для лиц, требующих перевода средств от должников, для консультаций врачей и для сообщений любого рода, какие обычно отправляют по почте. Доверие к надежности телеграфной связи стало теперь настолько полным, что ежедневно посредством ее совершаются важнейшие торговые сделки между корреспондентами, находящимися в нескольких сотнях миль друг от друга».

^{_{Прокладка трансконтинентального телеграфа вдоль маршрута «Пони-экспресс», 1861 год. Когда линию достроили, конная эстафета стала не нужна.}}

Подобно тому как старые оптические телеграфы считались вотчиной Королевского флота, новый электрический телеграф ассоциировался у британцев с железными дорогами. К 1848 году вдоль примерно половины железных дорог страны уже тянулись телеграфные провода. К 1850 году в Британии насчитывалось 2215 миль проводов, но по-настоящему дело пошло в гору в следующем году. Господству Электрической телеграфной компании Рикардо и Кука пришел конец, когда на сцене появились конкуренты, а на Всемирной выставке 1851 года в Лондоне демонстрировалось тринадцать телеграфных аппаратов самых разных конструкций, что еще сильнее подогрело интерес к новой технологии. Все это дало молодой отрасли толчок, которого ей не хватало, чтобы выйти из тени железных дорог.

Телеграф процветал и в других странах. К 1852 году в Пруссии действовала сеть протяженностью 1493 мили, расходившаяся из Берлина. Тернбулл, составивший обзор телеграфных систем всего мира, отмечал, что вместо подвешивания проводов на столбах «прусский обычай закапывать провода под землю защищает их от разрушения по злому умыслу и делает менее уязвимыми для молний». В Австрии было 1053 мили проводов, в Канаде — 983; электрические телеграфы работали также в Тоскане, Саксонии и Баварии, Испании, России и Голландии, а сети создавались в Австралии, на Кубе и в чилийской области Вальпараисо. По мере того как сети возникали в разных странах, а технология взрослела, между изобретателями соперничавших телеграфных аппаратов и сигнальных кодов развернулась острая конкуренция.

Тернбулл с удовольствием отмечал, что чудеса телеграфа сумели расшевелить «летаргичных» жителей Индии, побудив их строить сеть. Еще резче он отзывался о французах, которых описывал как «уступающих по предприимчивости в телеграфном деле большинству других европейских компаний». Мнение было несправедливым: французы не только изобрели телеграф, но и дали ему имя. Однако первенство в оптической телеграфии на деле обернулось против них: французы неохотно отказывались от старой технологии в пользу новой. Французский автор Франсуа Муньо составил трактат о состоянии французской сети электрического телеграфа, оценив ее протяженность в 1852 году в 750 миль, — и сетовал, что из-за нее погиб старый оптический телеграф.

* * *

ОТПРАВКА И ПРИЕМ сообщений — к началу 1850-х годов их уже окрестили «телеграммами» — вскоре стали частью повседневной жизни множества людей по всему миру. Но услуга эта стоила дорого, поэтому посылать по сети пустяковые сообщения могли позволить себе только богатые; большинство же прибегало к телеграфу лишь ради действительно срочных известий.

Чтобы отправить сообщение, нужно было зайти в контору одной из телеграфных компаний и заполнить бланк, указав почтовый адрес получателя и сам текст — как можно короче, поскольку плата взималась за каждое слово и зависела от расстояния между отправителем и получателем. Готовый бланк отдавали клерку, а тот передавал текст дальше по линии.

Из центральных телеграфных контор больших городов линии расходились лучами; каждая проходила через несколько местных контор, а междугородные провода соединяли центральные конторы разных городов. Каждая телеграфная контора могла связываться только с конторами на том же «луче» сети и с центральной конторой в его конце. Это означало, что сообщения между двумя конторами одного луча передавались напрямую, но все прочие приходилось сначала телеграфировать в центральную контору, а оттуда — передавать по другому лучу сети к конечному адресату.

Когда сообщение приходило в ближайшую к адресату телеграфную контору, его переписывали на бумажный бланк, и мальчик-посыльный пешком относил его прямо получателю. Ответ, если его давали, тем же путем доставляли обратно в контору; некоторые телеграфные компании предлагали особый тариф за сообщение с заранее оплаченным ответом.

Юноши охотно шли в посыльные: эта должность часто служила ступенькой к чему-то лучшему. По утрам посыльные подметали аппаратную, а заодно могли повозиться с приборами и поучиться ремеслу телеграфиста. И Томас Эдисон, и стальной магнат и филантроп Эндрю Карнеги начинали телеграфными посыльными. «В те времена у мальчика-посыльного было много радостей, — писал Карнеги в автобиографии, где о жизни посыльного 1850-х годов вспоминает в довольно радужных тонах. — Были оптовые фруктовые лавки, где за быструю доставку сообщения ему иногда перепадал полный карман яблок; булочные и кондитерские, где порой угощали сладкими пирожными. Ему встречались очень добрые люди, на которых он смотрел с почтением; они говорили ему приятное слово, хвалили за расторопность, а то и просили доставить по пути обратно в контору еще одно сообщение. Не знаю другого положения, в котором мальчик скорее обратил бы на себя внимание, а внимания-то умному мальчику и довольно, чтобы выбиться в люди».

Хотя делом телеграфа была передача и прием сообщений — совсем как у сегодняшней электронной почты, — в самой работе телеграфиста было больше сходства с онлайновым чатом. Телеграфисты не просто пересылали сообщения туда и обратно; им приходилось вызывать определенные станции, просить повторить сообщения и подтверждать их прием. В странах, где пользовались аппаратом Морзе, опытные телеграфисты быстро выучивались читать входящие сообщения на слух, по щелчкам аппарата, а не по точкам и тире на бумажной ленте, и такой способ вскоре стал обычным. Заодно оживилось и общение по проводам, и вскоре сложился новый телеграфный жаргон.

Чтобы не выстукивать кропотливо каждое слово («ФИЛАДЕЛЬФИЯ ВЫЗЫВАЕТ НЬЮ-ЙОРК») буква за буквой, телеграфисты условились переговариваться по проводам короткими сокращениями. Единого стандарта не было: на разных линиях складывались свои диалекты и обычаи. Впрочем, в одном перечне распространенных сокращений, составленном в 1859 году, значатся: «I I» (точка-точка, точка-точка) — «Я ГОТОВ»; «G A» (тире-тире-точка, точка-тире) — «ПРОДОЛЖАЙТЕ»; «S F D» — «ПЕРЕРЫВ НА ОБЕД»; «G M» — «ДОБРОЕ УТРО». Эта система позволяла телеграфистам приветствовать друг друга и справляться с большинством обычных ситуаций так же легко, как если бы они находились в одной комнате. Сокращениями служили и числа: 1 означало «ПОДОЖДИТЕ МИНУТУ»; 2 — «СРАЗУ ПОЛУЧИТЕ ОТВЕТ»; 33 — «ОТВЕТ ОПЛАЧЕН ЗДЕСЬ». Все телеграфные отделения на одной ветке пользовались одним проводом, поэтому в любой момент несколько телеграфистов могли слушать линию в ожидании, когда она освободится. В спокойные часы они могли болтать, играть в шахматы или рассказывать анекдоты.

ХОТЯ ТЕЛЕГРАФ, в отличие от более поздних видов электрической связи, не требовал от человека, отправлявшего или получавшего сообщение, ни владеть специальным оборудованием, ни понимать, как им пользоваться, он все же ставил в тупик тех, кто был с ним незнаком. Об этом ходит немало рассказов, и путаница в них не уступает апокрифической истории о женщине, которая пыталась отправить мужу томатный суп, вылив его в телефонную трубку.

В одной журнальной статье «Странные представления о телеграфе» приводится несколько примеров непонимания: «Один умник воображал, что провода полые и бумажки с написанными на них сообщениями продувают по ним, как горох через духовую трубку. Другой решил, что провода — это переговорные трубы». А один человек в Небраске считал, что телеграфные провода — это что-то вроде каната для канатоходца; он зорко следил за линией, «чтобы увидеть, как человек бежит по проводам с почтовыми сумками».

Однажды в Мэне некий человек зашел на телеграф, заполнил бланк и попросил отправить сообщение немедленно. Телеграфист отстучал текст азбукой Морзе, а бланк наколол на крючок для отправленных. Увидев бумагу на крючке, посетитель решил, что ее еще не отправили. Подождав несколько минут, он спросил телеграфиста: «Разве вы не собираетесь отправить эту депешу?» Телеграфист объяснил, что уже отправил. «Нет, не отправили, — возразил посетитель, — вон она висит на крючке».

Другая история рассказывает о женщине из Карлсруэ в Пруссии[1], которая в 1870 году пришла на телеграф с миской квашеной капусты и попросила переслать капусту по телеграфу сыну — солдату, воевавшему с французами. Телеграфисту стоило большого труда убедить ее, что телеграф не пересылает вещей. Но женщина стояла на своем: она ведь слышала, что солдат отправляют на фронт по телеграфу. «Как же столько солдат могли отправить во Францию по телеграфу?» — спросила она.

Как отмечалось в одной журнальной статье того времени, немало путаницы возникало из-за нового электрического жаргона, придававшего привычным словам новые значения. «Так, когда говорят, что электрический ток течет по проводу, что провод или ток несет сообщение, говорящий обращается к понятному всем языку, описывающему жидкость, движущуюся из одного места в другое, и посылку или письмо, перевозимые с места на место». Одна девочка спросила у матери, как сообщения «проходят мимо столбов и не рвутся». Мать, говорят, ответила: «Их передают в жидком состоянии, милая».

Многие к тому же верили, что сообщения, бегущие по проводам, можно услышать. В книге «Анекдоты о телеграфе», изданной в 1848 году, говорится: «Весьма распространенное, но ошибочное представление, даже среди людей лучшего воспитания, состоит в том, что гудящий, похожий на эолову арфу звук ветра в подвешенном проводе вызван проходящими сообщениями». Типична история о телеграфисте со станции в Катскиллских горах, где ветер часто свистел в проводах. Однажды местный житель спросил его, как идут дела. «Бойко», — ответил телеграфист. «А я-то думал, не очень, — заметил тот. — Уж дня три-четыре не слыхать, чтоб хоть одна депеша прошла».

Некоторых сбивало с толку и то, что на станции назначения телеграмму переписывали заново. Рассказывают, что одна дама, заполняя телеграфный бланк, заметила: «Мне придется переписать это начисто, я не хочу, чтобы миссис М. получила такую неряшливую телеграмму». Другая женщина, получив от сына телеграмму с просьбой о деньгах, заявила, что ее так легко не проведешь; она, по ее словам, отлично знает почерк сына, а сообщение, переписанное в приемной конторе, явно не от него.

* * *

КОГДА ТЕЛЕГРАФНЫЕ СЕТИ стали возникать в разных странах, вскоре обнаружилось, как выгодно их соединить. Первый договор о соединении сетей Пруссия и Австрия подписали 3 октября 1849 года, чтобы сообщения можно было отправлять из Вены в Берлин. Устроено все было нерационально: вместо того чтобы протянуть провод через границу, построили особую совместную телеграфную контору; в ней сидели представители телеграфных компаний обеих стран, и каждый был подключен к своей национальной сети. Если сообщение нужно было передать из одной страны в другую, клерки в одном конце конторы переписывали его и из рук в руки передавали коллегам в другом конце, а те отправляли его дальше.

Вскоре такие же соглашения заключили Пруссия с Саксонией и Австрия с Баварией. В 1850 году четыре государства учредили Австро-Германский телеграфный союз, чтобы регулировать тарифы и установить общие правила соединения сетей. На следующий год стандартом стала система Морзе, и четыре сети можно было соединить напрямую. Вскоре соглашения о соединении были подписаны также между Францией, Бельгией, Швейцарией, Испанией и Сардинией. Но чтобы соединить Британию с растущей европейской сетью, предстояло преодолеть серьезное препятствие — Ла-Манш.

На самом деле опыты с передачей сообщений по подводным телеграфным кабелям велись почти с самых первых дней электрического телеграфа. Уитстон испытывал такую связь в Уэльсе, отправляя сообщения с лодки на маяк, а в 1840 году предложил проложить телеграф через Ла-Манш. Но тогда телеграф еще не доказал своей пригодности даже на коротких расстояниях по суше, не говоря уже о воде.

Морзе тоже попробовал свои силы в подводной телеграфии. В 1843 году, покрыв провод резиной и заключив его в свинцовую трубу, он передавал сообщения по подводному кабелю между Касл-Гарден и Говернорс-Айленд в гавани Нью-Йорка. Удалось ему и сделать проводником саму воду: на обоих берегах реки в нее опускали металлические пластины, соединенные с телеграфными проводами. (В том же году Уитстон провел сходные опыты через Темзу в присутствии принца Альберта.) Во всяком случае, опыты с несколькими футами воды так порадовали Морзе, что он со свойственной ему неутомимостью предсказал: скоро телеграфные провода протянутся через Атлантику.

Однако сторонникам телеграфной связи через Ла-Манш предстояло решить практические задачи. В нью-йоркской гавани провод в резиновой оболочке и свинцовой трубе проложить было можно; тянуть же трубу по морскому дну через Ла-Манш — совсем другое дело. А чтобы кабель прослужил сколько-нибудь долго, нужно было найти замену резиновому покрытию, потому что резина в воде быстро разрушалась.

Выход нашелся — гуттаперча, каучукоподобная смола гуттаперчевого дерева, которое растет в джунглях Юго-Восточной Азии. У гуттаперчи есть полезное свойство: при комнатной температуре она твердая, но в горячей воде размягчается и может принимать любую форму. Викторианцы пользовались ею примерно так же, как мы сегодня пластмассой: из гуттаперчи делали кукол, шахматные фигуры и слуховые рожки. И хотя стоила она дорого, для изоляции кабелей она подошла идеально.

Когда стало ясно, чем изолировать кабель, Джон Бретт, отставной торговец антиквариатом, и его младший брат Джейкоб, инженер, взялись проложить телеграфную линию между Англией и Францией. Они получили необходимое разрешение от британского и французского правительств и заказали в лондонской Гуттаперчевой компании провод с гуттаперчевым покрытием толщиной в четверть дюйма. План их был до изумления прост: они намеревались разматывать провод (толщиной примерно с кабель питания современного бытового прибора) с кормы судна, идущего через Ла-Манш. Затем они собирались подсоединить телеграфные аппараты на обоих концах, и их компания с громким названием «Всеобщая океаническая и подземная электрическая печатающая телеграфная компания» могла бы открывать дело. 28 августа 1850 года, намотав кабель на огромный барабан, установленный на корме небольшого парового буксира «Голиаф», они отправились во Францию.

Все пошло не по плану. Начать с того, что провод был слишком тонок и не шел ко дну — просто жалко плавал в воде за кормой. Бретты вышли из положения, прикрепив к проводу через равные промежутки грузы, чтобы он все-таки затонул. К вечеру они прибыли к мысу Гри-Не близ Кале во Франции, где подсоединили свой новомодный телеграфный аппарат — самую последнюю автоматическую печатающую модель — и стали ждать первого пробного сообщения из Англии. Из аппарата полезла сплошная тарабарщина.

Кабель работал, но сообщения доходили искаженными, потому что окружающая вода изменяла электрические свойства кабеля так, как в то время еще плохо понимали. По сути, это означало, что резкие импульсы тока сглаживались, и высокоскоростные автоматические аппараты Бреттов передавали настолько быстро, что следующие друг за другом импульсы накладывались и становились неразличимыми. Однако с помощью старомодного однострелочного телеграфа им в конце концов удалось вручную отправить несколько сообщений — примерно так же, как проповедник в гулком соборе должен говорить медленно и отчетливо, чтобы его поняли. Но уже на следующий день кабель бесславно сгинул в пучине: французский рыбак зацепил его сетью, а вытащив на поверхность, отрубил кусок, чтобы посмотреть, что это такое. Решив, что это неизвестный доселе вид морской водоросли с золотой сердцевиной, он понес его показывать друзьям в Булонь.

Бреттам потребовалось больше года, чтобы собрать деньги на новый кабель, и им, вероятно, пришлось бы вовсе отказаться от этой затеи, если бы не Томас Крамптон, железнодорожный инженер. Он внес половину необходимых 15 000 фунтов и сам сконструировал новый кабель. Желая защитить свои вложения, он сделал его из четырех покрытых гуттаперчей проводов, скрученных вместе, обмотанных просмоленной пенькой и заключенных в оболочку из просмоленных железных тросов. Он был гораздо прочнее первого кабеля и весил в тридцать раз больше. Это означало, что укладывать его было труднее: не потому, что он не тонул, как первый кабель, а потому, что он был настолько тяжелым, что сбегал с барабана на корме судна быстрее, чем Бреттам хотелось. Совладать с ним было так трудно, что кабель кончился раньше, чем судно дошло до Франции. К счастью, Бретты прихватили запасной кусок и срастили его с основным, и в ноябре 1851 года, после нескольких недель испытаний, линию открыли для публики. Первое прямое сообщение из Лондона в Париж отправили в 1852 году.

Успех кабеля через Ла-Манш вызвал бум подводной телеграфии — к восторгу директоров Гуттаперчевой компании. Обладая фактической монополией на поставку гуттаперчи, они внезапно обнаружили, что сидят на золотой жиле. Казалось, задача, как проложить телеграф через водную преграду, решена: все сводилось к тому, чтобы кабель был правильно изолирован, достаточно прочен, чтобы не порваться, и достаточно тяжел, чтобы тонуть, а сообщения по нему не передавались слишком быстро. Вскоре Дувр связали с Остенде, а в 1853 году, после двух неудачных попыток, — Англию с Ирландией. Дальнейшие подводные линии через Северное море напрямую связали Британию с побережьями Германии, России и Голландии. Затем Джон Бретт задумал соединить Европу с Африкой и в 1854 году успешно протянул кабель от Генуи на европейском материке к Корсике и Сардинии. Но в следующем году он потерпел неудачу при попытке достичь североафриканского побережья — для этого требовалось проложить кабель через самую глубокую и самую гористую часть средиземноморского дна. Бретт потерял много денег, и его неудача доказала, что у подводной телеграфии все же есть пределы. Мечта соединить Европу с Северной Америкой оставалась такой же далекой, как и прежде.

ИДЕЮ ТРАНСАТЛАНТИЧЕСКОГО телеграфа Морзе и другие выдвигали еще в 1840-е годы, но в 1850-е на нее смотрели примерно так же, как мы сегодня смотрим на машину времени или межзвездные путешествия: вряд ли это когда-нибудь сбудется — хотя, сбудься оно, польза была бы несомненной.

Трудности, стоявшие перед трансатлантическим телеграфом, были очевидны. «Вообразите акулу или меч-рыбу, наткнувшуюся в самом сердце Атлантики на изолированные провода и на месяцы прервавшую волшебное сообщение, — писал один скептик. — Что делать с приливами, когда они наносят обломки кораблекрушений и мертвые тела? Даже если допустить, что провода удастся уложить на самой большой глубине, какой когда-либо достигал лот, будут ли они даже там в безопасности?»

Ни один человек, хоть что-то смысливший в телеграфии, не стал бы так глупо рисковать и браться за трансатлантический телеграф; к тому же это стоило бы целого состояния. Так что неудивительно, что Сайрус У. Филд, который в конце концов за это взялся, ничего не смыслил в телеграфии и был баснословно богат. Уроженец Новой Англии, он сам сколотил состояние на торговле бумагой и отошел от дел в тридцать три года. Попутешествовав несколько месяцев, он случайно познакомился с английским инженером Фредериком Н. Гисборном, который и ввел его в телеграфное дело.

Гисборн искал, кто бы вложил деньги в его дело: в 1853 году он попытался проложить телеграфный кабель через Ньюфаундленд с выходом на материк через залив Святого Лаврентия, но потерпел неудачу. Сам по себе план был вполне здравым: раз провести кабель через всю Атлантику казалось невозможным и технически, и финансово, лучшее, что оставалось, — линия от Нью-Йорка до Сент-Джонса на восточной оконечности Ньюфаундленда. Пароходы могли заходить в Сент-Джонс на пути на запад, а сообщения затем передавались бы по телеграфу в Нью-Йорк, что на несколько дней сократило бы срок доставки известий из Европы.

Беда была в том, что по плану Гисборна кабель предстояло тянуть через одну из самых холодных и негостеприимных местностей на земле. И даже с четырьмя местными проводниками — двое из них сбежали, а один умер — ему пришлось бросить первую попытку, проложив всего несколько миль кабеля. Поэтому, явившись к Филду в январе 1854 года, Гисборн надеялся убедить его, что в телеграфию стоит вкладывать деньги. Судя по всему, это ему прекрасно удалось, потому что, по словам Генри, брата Филда, едва встреча с Гисборном закончилась, Филд «подошел к глобусу в своей библиотеке и принялся его вращать». Вскоре он загорелся куда более грандиозным замыслом — проложить кабель прямо через Атлантику. Ньюфаундленду предстояло стать лишь одной из остановок на этом пути.

Уверенный, что справится с деловой стороной предприятия, Филд хотел убедиться, что на его пути нет технических препятствий. Он написал Морзе и спросил, можно ли проложить кабель от Ньюфаундленда до Европы. Одновременно он написал Мэтью Фонтейну Мори, ведущему гидрографу Соединенных Штатов. Мори свел данные из судовых журналов сотен кораблей в самые точные из существовавших тогда карт Атлантики, так что кому, как не ему, было предложить маршрут кабеля. Как ни странно, на его картах обнаружилось обширное подводное плато между Ньюфаундлендом и Ирландией, которое, как уже понял Мори, идеально подходило, чтобы «держать провода подводного телеграфа и уберегать их от бед». Морзе, которому не терпелось увидеть, как сбудется его пророчество об атлантическом телеграфе, тоже поддержал замысел, и вскоре Филд возродил старую компанию Гисборна и принялся за строительство линии через Ньюфаундленд.

Два с половиной года упорного труда — и линия Нью-Йорк — Сент-Джонс была готова. К этому времени Филд учредил Нью-Йоркскую, Ньюфаундлендскую и Лондонскую телеграфную компанию, и теперь ему предстояло отправиться в Лондон и найти сторонников кабеля по другую сторону Атлантики. Там он встретил Джона Бретта, который горел желанием участвовать в деле; Морзе тоже был тогда в Лондоне и проводил важный опыт. Соединив десять телеграфных линий, каждая из которых тянулась на 200 миль от Лондона до Манчестера, Морзе сумел успешно передать сигналы по всей цепи. Выходило, что телеграфировать по кабелю длиной 2000 миль действительно можно, и в инвесторах, готовых поддержать новую компанию, которую Филд и Бретт учреждали в Лондоне, недостатка не было.

Атлантическую телеграфную компанию должным образом учредили, и Филд убедил британское и американское правительства поддержать проект: в обмен на ежегодную субсидию и корабли для прокладки кабеля компания обязалась передавать официальные телеграммы бесплатно. Началось изготовление кабеля длиной 2 500 миль — по точным техническим условиям, которые составил недавно назначенный официальный электрик компании доктор Эдвард Орандж Уайлдман Уайтхаус. Казалось, все идет по плану. Была лишь одна ложка дегтя: Уайтхаус был совершенно некомпетентен.

ТО, ЧТО РАЗРАБОТКУ самого длинного в мире телеграфного кабеля поручили дилетанту вроде Уайтхауса, показывает, как мало продвинулась за предыдущие двадцать лет наука о телеграфе. Уайтхаус начинал как хирург и всему, что знал о телеграфии, выучился сам, — а знал он совсем немного. В некоторых областях практический опыт не менее ценен, чем знание теории, но у Уайтхауса не было ни того ни другого, хотя он годами экспериментировал с телеграфной аппаратурой. Филду, ничего не смыслившему в технике, нравилось, что Уайтхаус не утруждает себя теорией и доверяет собственным опытам. А поскольку заправлял всем Филд, должность досталась доктору. Затем Уайтхаус ухитрился ошибиться едва ли не во всех деталях конструкции кабеля.

В частности, опыты привели его к выводу, что сообщения по кабелю следует передавать высоким напряжением от огромных индукционных катушек и что жила должна быть тонкой, а не толстой. Уайтхаус утверждал, что «никакого существенного преимущества не принесет сколько-нибудь значительное увеличение толщины провода». К несчастью для тех, кто вложил в кабель деньги, он ошибался в обоих случаях. Хуже того, Филд пообещал, что атлантический телеграф заработает к концу 1857 года, и так отчаянно торопился, что кабель делали наспех. В результате отдельные его отрезки не дотягивали даже до никуда не годных норм, установленных Уайтхаусом.

Тем не менее в июле 1857 года с кабелем вышли в море. Толщиной он был в полдюйма, а весил тонну на милю. Поскольку ни один корабль тогда не мог перевезти 2 500 тонн кабеля, половину погрузили на паровой фрегат «Ниагара», лучший корабль американского военного флота; другую половину — на британский корабль «Агамемнон». В сопровождении двух кораблей охранения они направились к заливу Валентия на юго-западе Ирландии: его сочли лучшим местом для выхода кабеля на берег. По плану «Ниагара» должна была разматывать свою половину кабеля, пока эскадра идет на запад, а посреди Атлантики к ней предстояло присоединить половину «Агамемнона» — на оставшуюся часть пути. Однако через несколько дней, когда проложили около 350 миль, кабель лопнул и ушел на дно.

Филду потребовалось несколько месяцев, чтобы собрать деньги на новый кусок кабеля взамен утраченного и на вторую экспедицию. Но в июне следующего года корабли снова вышли в море, на этот раз с новым планом: доплыть до середины Атлантики, соединить две половины кабеля и разойтись в противоположные стороны. Теоретически это вдвое сокращало время прокладки. Пережив особенно неприятный шторм, флот собрался на середине пути, срастил две половины кабеля и разошелся в противоположные стороны. Дважды кабель лопался, и дважды корабли возвращались к месту встречи и начинали заново. «Агамемнон» к тому же едва не столкнулся с китом. Когда кабель порвался в третий раз, корабли вернулись в Ирландию, чтобы пополнить запасы, а затем снова вышли в море. В конце концов, с четвертой попытки, проложив в общей сложности 2 050 миль кабеля, «Агамемнон» достиг Ньюфаундленда, а «Ниагара» — залива Валентия[2]. 5 августа 1858 года кабель вывели на берег. Впервые телеграфные сети Европы и Северной Америки оказались соединены.

^{_{Британский корабль «Агамемнон» встречается с китом во время прокладки первого трансатлантического кабеля, июль 1858 года. И кит, и кабель остались невредимы.}}

* * *

ПРАЗДНЕСТВА, последовавшие за этим, граничили с истерией. В Бостоне и Нью-Йорке гремели салюты из ста орудий; на общественных зданиях развевались флаги; звонили церковные колокола. Были и фейерверки, и шествия, и торжественные молебны. Нью-йоркские гуляки с факелами вошли в такой раж, что ненароком подожгли мэрию, и она едва не сгорела дотла.

«Вся наша страна, — заявлял журнал «Сайентифик американ», — наэлектризована успешной прокладкой Атлантического телеграфа». По словам одного автора, в августовских нью-йоркских газетах не было «почти ничего, кроме народных манифестаций в честь Атлантического телеграфа. Это было поистине всенародное торжество».

Филда засыпали поздравлениями — «лавиной похвал», — а его ответные слова признательности, где он перечисляет всех, кто помог проложить кабель, напоминают бесконечно длинную речь лауреата «Оскара». Королева Виктория обменялась по кабелю подобающе эпическими посланиями с президентом Джеймсом Бьюкененом, который назвал кабель «триумфом более славным, ибо куда более полезным человечеству, нежели тот, что когда-либо одерживал завоеватель на поле брани». А еще было написано множество на редкость скверных стихов.

Свершилось! Море, гнев смирив,сдалось — и распрям всем конец:материки, ладони слив,внимают стуку двух сердец.Беги же, кабель, вдаль, вперед,любовью землю всю обвей,пока под солнцем всяк народне станет братскою семьей.

Проповедники откопали в Библии строки, словно написанные про телеграф, например: «По всей земле проходит звук их, и до пределов вселенной слова их» (Псалом 18) и «Можешь ли посылать молнии, и пойдут ли они и скажут ли тебе: вот мы?» (Иов 38).

Ювелирная фирма «Тиффани» из Нью-Йорка скупила остатки кабеля, разрезала его на четырехдюймовые куски и продавала как сувениры. Из запасного кабеля делали также памятные ручки зонтов, трости и брелоки для часов. «Ничто не казалось чрезмерным для выражения всенародного ликования», — писал позже Генри Филд в биографии брата.

Чтобы нажиться на внезапном интересе ко всему телеграфному, спешно выпускали книги об устройстве и работе кабеля. «Завершение Атлантического телеграфа — этот только что одержанный непревзойденный триумф — вызвало такой бурный взрыв народного восторга, какого не знало ни одно событие новейшего времени, — писали Чарлз Бриггс и Огастес Маверик в своем наспех составленном томе «История телеграфа». — Прокладка телеграфного кабеля считается — и совершенно справедливо — величайшим событием нынешнего века; теперь, когда великий труд завершен, весь земной шар будет опоясан электрическим током, трепещущим человеческими мыслями и чувствами. Это показывает, что для человека нет ничего невозможного».

В Лондоне «Таймс» сравнила прокладку кабеля с открытием Нового Света: «Со времен открытия Колумба не было сделано ничего, что хоть в какой-то степени сравнилось бы с тем безмерным расширением сферы человеческой деятельности, которое было достигнуто таким образом». Широко распространилась и другая мысль, которую тоже высказала «Таймс»: кабель вновь соединил британский и американский народы. «Атлантика высохла, и мы становимся — на деле, а не только в желаниях — одной страной. Атлантический телеграф наполовину отменил Декларацию 1776 года и немало поспособствовал тому, чтобы мы вновь, вопреки самим себе, стали одним народом». Популярный лозунг гласил, что электрический телеграф «перекует мушкеты на подсвечники». И в самом деле, многие — в том числе Бриггс и Маверик — всерьез ожидали, что всемирная телеграфная сеть принесет мир во всем мире: «Невозможно, чтобы прежние предрассудки и вражда продолжали существовать, когда создан такой инструмент для обмена мыслями между всеми народами земли».

Трансатлантический кабель считали не иначе как чудом; и впрямь чудо, что он вообще работал. Кабель был так ненадежен, что первую телеграмму удалось передать лишь через неделю с лишним, а передача послания королевы Виктории президенту Бьюкенену заняла шестнадцать с половиной часов. Официальное открытие кабеля для публики откладывалось снова и снова, коммерческие телеграммы скапливались на обоих концах, а истинное положение дел держали в тайне. Связь становилась все хуже и хуже, и 1 сентября, меньше чем через месяц после завершения работ, кабель окончательно умолк.

* * *

ИЗВЕСТИЕ О ТОМ, что атлантический кабель вышел из строя, вызвало бурю возмущения, не говоря уже о всеобщем конфузе. Кое-кто даже утверждал, что все было надувательством: никакого работающего кабеля никогда не существовало, а Филд хитро все подстроил, чтобы сколотить состояние на бирже. «Не блеф ли атлантический кабель?» — вопрошал «Бостон курьер» в статье, где высказывалось предположение, что послание королевы Виктории президенту Бьюкенену на самом деле было отправлено неделями раньше обычной почтой. Чтобы заткнуть рот скептикам, опубликовали полную запись сообщений, переданных по кабелю, пока он работал. Читается она невесело — и убеждает даже слишком: большинство сообщений были в духе «ВЫ МЕНЯ ПРИНИМАЕТЕ?» и «ПОЖАЛУЙСТА, ОТВЕТЬТЕ, ЧИТАЕТЕ ЛИ ВЫ ЭТО», — телеграфисты на обоих концах отчаянно пытались заставить кабель работать. В следующем году еще одно громкое телеграфное предприятие — попытка проложить на деньги британского правительства подводный кабель через Красное море в Индию — тоже окончилась неудачей. На этот раз пропали казенные деньги, и со всех сторон зазвучали требования провести открытое расследование.

Назначили совместный комитет: четыре представителя от Атлантической телеграфной компании и четыре — от британского правительства, в том числе профессор Уитстон. Несколько месяцев комитет заслушивал показания свидетелей, как сведущих, так и не очень, пытаясь добраться до сути проблемы дальней подводной телеграфии. Главным свидетелем — и человеком, сделавшим больше всех, чтобы поставить подводную телеграфию на прочную научную основу, — был Уильям Томсон, профессор натуральной философии Университета Глазго, а к тому времени и заклятый противник конструктора атлантического кабеля доктора Уайтхауса.

Уайтхаус, как нарочно, заболел и не смог выйти в море для прокладки злополучного кабеля, и Томсон любезно согласился заменить его, хотя сильно сомневался в конструкции кабеля. Он к тому времени немало занимался теорией подводных кабелей, и его взвешенные, научно обоснованные показания на открытом расследовании не оставили от Уайтхауса камня на камне. Томсон объяснил, что Уайтхаус не только сделал токопроводящую жилу слишком тонкой, но и своими высоковольтными индукционными катушками постепенно разрушил изоляцию кабеля и в конце концов его погубил.

Хуже того, Уайтхаус не подчинялся начальству и вел себя так, будто кабель существует лишь для того, чтобы утолять его любопытство экспериментатора. Когда стало ясно, что новый высокочувствительный приемный аппарат — зеркальный гальванометр — подходит для трансатлантической телеграфии лучше, чем его собственный запатентованный автоматический приемник, Уайтхаус нехотя согласился на него перейти, хотя продолжал уверять, будто сообщения на самом деле принимает его аппарат. Симпатий профессора Томсона, изобретателя зеркального гальванометра, это ему не прибавило.

Выходки Уайтхауса вывели директоров Атлантической телеграфной компании из себя, и в конце концов его уволили. Он почти сразу нанес ответный удар — выпустил книгу «Атлантический телеграф», чтобы спасти свою репутацию. Рассказ об атлантическом кабеле вышел на редкость пристрастным. Выгораживая себя и свои ошибочные теории, Уайтхаус винил всех вокруг. Изображая себя человеком науки, борющимся с силами невежества и некомпетентности, он обвинял производителей кабеля, команду корабля, прокладывавшего его, и, главное, Сайруса Филда и других руководителей Атлантической телеграфной компании, которые, по его словам, не дали ему провести все испытания, какие он советовал. Новую теорию электричества Томсона он объявил «вымыслом» и высмеял его зеркальный гальванометр как непрактичный. Уайтхаус был настолько уверен, что разбирается в телеграфии лучше всех, что даже изобрел собственную «усовершенствованную» версию азбуки Морзе. Была у него и новая, как он считал, блестящая идея — кодовые книги с пронумерованными словами; он, видимо, и не подозревал, что и Шапп, и Морзе давным-давно от них отказались.

Показания Томсона комитету и публичная травля Уайтхауса, развернувшаяся в разделе писем читателей журнала «Инженер», погубили репутацию Уайтхауса так же верно, как огромные напряжения его индукционных катушек погубили кабель. Атлантической телеграфной компании, которой следовало бы разделить вину за то, что кабель делали впопыхах, очень кстати пришлось, что всю ответственность за провал можно свалить на Уайтхауса. Раз его больше нет, доказывала компания, ошибки, погубившие кабель, никогда не повторятся. Томсон же показал, что владеет теорией подводной телеграфии, и в 1864 году теория подтвердилась: через Персидский залив успешно проложили кабель из Индии в Европу, и сообщения по нему передавали при низком напряжении, а принимали чувствительным зеркальным гальванометром Томсона. На сей раз действительно казалось, что проблемы подводной телеграфии решены, и Филд вскоре сумел собрать деньги на новый атлантический кабель.

* * *

НОВЫЙ КАБЕЛЬ изготовили куда тщательнее, чем его предшественника. По совету профессора Томсона ему сделали гораздо более толстую токопроводящую жилу; к тому же он лучше держался на воде и меньше рисковал порваться под собственным весом. И все же весил он столько, что перевезти его могло лишь одно судно в мире: «Грейт Истерн», спроектированный Изамбардом Кингдомом Брюнелем, — безусловно, самый большой корабль на плаву. «Грейт Истерн» оказался дорогой обузой: его огромные размеры сулили огромную выгоду, но из-за бестолкового управления и невезения он так никому и не принес ни гроша. Зато для прокладки кабеля судно подходило идеально, и 24 июня 1865 года, с новым кабелем, намотанным на три огромных барабана, оно вышло к Валентии.

Месяц спустя, проложив ирландский конец кабеля, «Грейт Истерн» направился на запад через Атлантику, на ходу разматывая кабель. Кабель регулярно проверяли, и стоило обнаружить неисправность, как его разрезали, судно разворачивалось, и кабель выбирали обратно, пока не показывался поврежденный участок. Однако 2 августа, когда позади остались две трети пути, кабель при очередном таком сращивании оборвался и исчез под волнами, уйдя на глубину двух миль. Его несколько раз пытались поднять кошками на самодельных стальных тросах, но всякий раз, едва его подтягивали к поверхности, тросы лопались. В конце концов «Грейт Истерн» развернулся и направился обратно в Европу.

Несмотря на эту неудачу, собрать деньги на третий кабель оказалось не так уж трудно: Атлантическая телеграфная компания накопила такой опыт прокладки, что успех казался обеспеченным. Более того, с подходящим снаряжением Филд не сомневался, что поднимет и второй кабель. В следующем году, в день, казалось бы, несчастливый — в пятницу 13 июля, — «Грейт Истерн» снова вышел из Валентии, вытравливая новый кабель с помощью усовершенствованного размоточного устройства. Через две недели, без всяких происшествий, пароход достиг Ньюфаундленда, и кабель закрепили на берегу. Европа и Северная Америка снова соединились.

Спрос на новый кабель был так велик, что в первый же день работы он принес ошеломительные 1000 фунтов. А через месяц «Грейт Истерн» успешно поднял потерянный в прошлом году кабель с двухмильной глубины. Его нарастили новым куском, и вскоре через Атлантику действовали уже две телеграфные линии. Последний удар по высоковольтным теориям Уайтхауса нанес известный инженер Джосайя Латимер Кларк: он соединил оба кабеля последовательно и успешно послал сигнал по всей цепи — из Ирландии на Ньюфаундленд и обратно — с помощью крошечной батареи, а принимал сигнал зеркальный гальванометр Томсона. Электрический телеграф наконец покорил Атлантику.

* * *

ТЕПЕРЬ УЖЕ НИКТО НЕ НАЗВАЛ бы кабель мистификацией. Томсона посвятили в рыцари, Конгресс единодушно вынес благодарность Филду и наградил его специально отчеканенной золотой медалью. Почести также оказали Уитстону и Куку и, с опозданием, Фрэнсису Рональдсу, чьи первые планы электрического телеграфа Адмиралтейство отвергло полвека назад. (Томсон позднее стал лордом Кельвином; в его честь названа единица температуры, которой пользуются ученые.)

Шумиха возобновилась, как только стало ясно, что на этот раз трансатлантическая связь останется надолго. На банкете, устроенном в честь Филда Нью-Йоркской торговой палатой в ноябре 1866 года, его назвали «Колумбом нашего времени… Своим кабелем он пришвартовал Новый Свет вплотную к Старому». А труд всей его жизни, трансатлантический кабель, провозгласили «самым удивительным достижением нашей цивилизации».

Кабели приносили такую прибыль, что в 1867 году Филд сумел расплатиться со всеми долгами. Когда в том же году айсберг раздавил один из двух кабелей и тот замолчал, его починили за несколько недель. Вскоре подъем и ремонт подводных кабелей стали обычным делом.

В декабре 1868 года в нью-йоркском ресторане «Дельмонико» устроили еще один банкет — в честь Морзе; там поднимали тосты за то, что он «уничтожил в передаче сведений и пространство, и время. Ширь Атлантики со всеми ее волнами — ничто».

Британский посол Эдвард Торнтон, вторя тем же чувствам, что звучали в 1858 году, когда проложили первый кабель, поднял тост за миротворческую силу телеграфа. «Что может вернее привести [к миру], чем постоянное и полное общение между всеми народами и людьми в мире? — спросил он. — Пар был первой оливковой ветвью, которую нам протянула наука. Затем появилась еще более действенная оливковая ветвь — этот чудесный электрический телеграф, который позволяет любому человеку, оказавшемуся рядом с проводом, мгновенно общаться со своими собратьями по всему миру». А еще один тост подняли за «телеграфный провод, нерв международной жизни, передающий сведения о событиях, устраняющий причины непонимания и способствующий миру и согласию во всем мире».

Неужели способность телеграфа изумлять не имела предела? Вообще-то имела. Ведь как раз тогда, когда телеграф начал шагать через океаны, некоторые участки сети так перегрузились, что под угрозой оказался самый смысл его существования — быстрая доставка сообщений. Чем больше становилось телеграмм, тем сильнее телеграф рисковал стать жертвой собственного успеха.

БЫСТРАЯ СВЯЗЬ — удивительная вещь. Но, как подтвердит любой, кто пользуется электронной почтой, стоит привыкнуть к тому, что сообщения уходят мгновенно, — и мириться с задержками становится очень трудно. Нынешнюю электронную почту до сих пор нет-нет да и подводят сбои и отказы; так и телеграфные сети 1850-х годов страдали от заторов: поток сообщений рос как на дрожжах, и главные линии в крупных городах не справлялись с нагрузкой.

Проблема возникала потому, что большинство телеграмм не передавались напрямую из телеграфного отделения, ближайшего к отправителю, в отделение, ближайшее к получателю, а шли через один или несколько промежуточных пунктов, где их каждый раз переписывали и передавали заново. В часы пик телеграммы могли поступать в какое-нибудь отделение быстрее, чем там успевали их обрабатывать. Вместо того чтобы сразу уходить дальше, переписанные на бумажные бланки телеграммы в буквальном смысле скапливались грудами.

Некоторые участки лондонской сети были настолько перегружены, что жалобы на запоздавшие телеграммы вскоре стали у деловых людей привычным припевом. На карикатуре в журнале «Панч» 1863 года два джентльмена сетуют на плачевное состояние телеграфа. «Вот до чего дожили, — жалуется один. — Сейчас шесть часов, мы на Флит-стрит, а эту телеграмму отправили с Оксфорд-серкус только вчера в три часа пополудни». (От Флит-стрит до Оксфорд-серкус меньше получаса ходьбы.) Подобные истории грозили подорвать веру публики в легендарную быстроту и исправность телеграфа.

Некоторые телеграфные компании пытались нанимать дополнительных мальчиков-посыльных, чтобы те переносили пачки телеграмм по оживленным маршрутам от одной телеграфной станции к другой, зачастую всего за несколько сотен ярдов. Если пачка была достаточно толстой, так выходило быстрее, чем передавать телеграммы заново, но доверия к новой технике это публике едва ли прибавляло. Напротив, складывалось впечатление, будто телеграф — всего лишь почта, только с претензией и намного дороже. С другой стороны, поток телеграмм на оживленных участках сети то резко нарастал, то спадал, так что просто проложить новые линии и усадить за них новых телеграфистов тоже было невыгодно: в часы затишья высокооплачиваемым телеграфистам было бы нечего делать. Требовался дешевый и действенный способ перебрасывать массу телеграмм по тем веткам сети, где нагрузка то и дело внезапно подскакивала. Нужно было что-то новое — и срочно.

В ЛОНДОНЕ проблема перегрузки впервые возникла в начале 1850-х годов, когда половина всех телеграмм касалась фондовой биржи, еще треть — торговых дел и лишь одна из семи — «семейных дел». Иными словами, телеграф служил прежде всего для того, чтобы передавать срочные сведения между биржей и остальной страной. Поэтому линия длиной 220 ярдов между биржевым отделением и Центральным телеграфом пропускала больше сообщений, чем любой другой участок сети, а ценность этих сообщений зависела от того, насколько быстро их доставят.

Джосайя Латимер Кларк, инженер Электрической телеграфной компании (тот самый, кто позднее поставил опыт, опровергший теории Уайтхауса о трансатлантическом телеграфе), взялся за эту задачу и нашел радикальное решение: проложить пневматическую трубу с паровым приводом и доставлять по ней телеграфные бланки на короткое расстояние от биржи до главного телеграфа. Поскольку исходящие сообщения доставлялись бы по трубе, телеграфный провод на этом участке можно было бы выделить под входящие сообщения, и нагрузка на линию резко снизилась бы.

Кларк впервые опробовал свою идею в 1853 году, а к 1854-му между двумя телеграфными станциями проложили под землей герметичную трубу диаметром в полтора дюйма. За один раз по ней можно было отправить до пяти сообщений: их записывали на телеграфные бланки и засовывали в цилиндрическую капсулу из все той же незаменимой гуттаперчи. Спереди у каждой капсулы была войлочная подушечка — амортизатор, а сверху капсулу обтягивали кожей, чтобы гуттаперча не плавилась: капсулы неслись со скоростью двадцать футов в секунду и от трения о стенки трубы сильно нагревались. Шестисильная паровая машина в подвале Центрального телеграфа создавала перед капсулой разрежение, и путь по трубе от биржи занимал примерно полминуты. Даже неполностью загруженные капсулы доставляли сообщения гораздо быстрее телеграфа, который успевал передать лишь около одной депеши в минуту. На Центральном телеграфе бланки вынимали из капсулы, а сообщения передавали по назначению обычным порядком, по проводам. Поначалу труба работала только в одну сторону: подавляющее большинство сообщений шло с биржи. Пустые капсулы партиями относил обратно на биржу посыльный.

Первая пневматическая труба была далека от совершенства, и капсулы часто застревали, но компания, убедившись в ее преимуществах, в 1858 году проложила вторую подземную трубу. Эта улучшенная труба имела больший диаметр (два с четвертью дюйма), тянулась почти на милю от другого отделения компании на Минсинг-лейн до центральной конторы и приводилась в действие более мощной паровой машиной в двадцать лошадиных сил. Она работала так исправно, что со временем компания решила пустить ее в обе стороны.

Чтобы не ставить паровые машины на обоих концах линии, в подвале одного из домов на Минсинг-лейн установили «вакуумный резервуар» — герметичный обитый свинцом ящик размером десять на двенадцать на четырнадцать футов. Но однажды в трубе застряла капсула; давление в вакуумном резервуаре все падало, и в конце концов его с грохотом смяло внутрь — да так, что рухнула стена, отделявшая его от соседнего дома. Как писали тогда, «хозяин дома в ту минуту как раз обедал в соседней комнате и вдруг вместе со столом, обедом и сорванной с петель дверью был низвергнут в помещение, прямо на обломки камеры». После этого случая капсулы стали не втягивать по трубам разрежением, а проталкивать сжатым воздухом.

К 1865 году поток сообщений вырос настолько, что Электрическая телеграфная компания расширила лондонскую сеть пневмопочты и завела такие же системы в Ливерпуле, Бирмингеме и Манчестере. Подобные системы появились в Берлине в 1865 году и в Париже в 1866 году, а вскоре пневматические сети действовали также в Вене, Праге, Мюнхене, Рио-де-Жанейро, Дублине, Риме, Неаполе, Милане и Марселе. Одну из самых размашистых систем построили в Нью-Йорке: она связала многие почтовые отделения Манхэттена и Бруклина. Трубы там были такие широкие, что по ним пересылали небольшие посылки, а однажды из одного почтового отделения в другое даже отправили кота.

К 1870 году нормой стали трубы диаметром в три дюйма, а в капсулу помещалось до шестидесяти сообщений, хотя обычно их клали гораздо меньше. По лондонской статистике, одна трехдюймовая труба заменяла семь телеграфных проводов и четырнадцать телеграфистов, работавших на пределе сил. Трубы также хорошо справлялись с внезапными всплесками нагрузки, например когда в июле 1870 года Лондон охватила военная лихорадка и объем телеграфного обмена мгновенно удвоился.

Однако все сети пневмопочты вечно страдали от засоров. Обычно трубы прочищали, продувая их воздухом, но при по-настоящему серьезном засоре приходилось раскапывать улицу. В Париже расстояние до пробки иногда определяли так: стреляли в трубу из пистолета и засекали, через сколько донесется звук удара пули о капсулу. Утечки же найти было труднее; лучшим способом считалось пустить по трубе капсулу на длинной бечевке и заметить, в каком месте бечевка начнет разматываться медленнее.

ХОТЯ ИЗНАЧАЛЬНО ПНЕВМАТИЧЕСКИЕ ТРУБЫ предназначались для передачи сообщений из одной телеграфной конторы в другую, вскоре по ним стали пересылать сообщения и внутри крупных телеграфных контор. Каждая такая контора была огромным центром обработки информации — настоящий улей, опутанный паутиной телеграфных проводов, пронизанный пневматическими трубами, с сотнями служащих, у которых было одно дело: принимать сообщения, решать, куда их направить, и отправлять по назначению.

Большой телеграфный узел тщательно организовывали так, чтобы поток сообщений двигался как можно быстрее. Обычно пневмопочту и телеграфные линии, связывавшие узел с другими отделениями внутри того же города, размещали на одном этаже здания, а провода, по которым шли депеши из дальних городов и в дальние города, — на другом. Такое разделение позволяло при необходимости легко перебрасывать дополнительные аппараты и телеграфистов на самые загруженные направления. Международные линии, если они были, тоже группировали отдельно.

Входящие депеши, прибывавшие по проводам или по трубам, попадали на сортировочные столы на каждом этаже, а затем их по внутренней пневмопочте здания переправляли для дальнейшей передачи. В 1875 году, например, в Центральном телеграфном узле Лондона на трех этажах стояло 450 телеграфных аппаратов, соединенных шестьюдесятью восемью внутренними пневматическими трубами. Главный телеграфный узел Нью-Йорка на Бродвее, 195, тоже имел пневмопочту между этажами, но для доставки депеш внутри огромных операционных залов там работали еще и «девушки-курьеры». На крупных телеграфных узлах были также зал для прессы, врачебный кабинет, ремонтная мастерская, отдельные столовые для мужчин и женщин, целые батареи в подвале, питавшие телеграфные аппараты, и паровые машины, приводившие в движение пневмопочту. Телеграфисты работали посменно, и вся система действовала круглосуточно.

Проследим, например, путь депеши из лондонского Клеркенвелла в Бирмингем. После приема в отделении Клеркенвелла телеграфный бланк по пневматической трубе отправляли в Центральный телеграфный узел, где он попадал на «столичный» этаж, который обрабатывал сообщения, идущие на лондонские адреса. На сортировочном столе видели, что депешу надо передать в другой город, и по внутренней пневмопочте отправляли ее на «провинциальный» этаж, откуда она уходила в Бирмингем по междугородной линии. Когда в Бирмингеме депешу принимали и переписывали заново, ее по пневматической трубе посылали в телеграфное отделение, ближайшее к адресату, а оттуда доставляли рассыльным.

ДЛЯ СТРАНЫ, КОТОРАЯ ПЕРВОЙ завела телеграф, вполне закономерно, что французы и пневмопочту приспособили на свой лад. Ведь из всех сетей пневмопочты в мире самой удачной оказалась парижская: в конце XIX века отправлять и получать pneus стало здесь частью повседневной жизни. Как и во многих других крупных городах, парижская сеть разветвилась так широко, что многие местные депеши доставляли от отправителя к получателю целиком по трубам и с рассыльным, вовсе не прибегая к телеграфу. В этом случае телеграфный бланк, на котором отправитель писал сообщение, попадал прямо в руки адресату — а значит, длинные депеши было так же легко доставить, как и короткие.

Поэтому в 1879 году объявили новый тариф: за депешу, которая шла только по парижской пневмопочте, брали одну и ту же цену, какой бы длины она ни была. Быстрее почты и дешевле телеграфа, эта сеть стала удобным способом пересылать записки в пределах Парижа, хотя ведала ею государственная телеграфная компания и официально такие депеши считались телеграммами.

Сообщения писали на особых, уже оплаченных бланках, которые покупали заранее. Затем их опускали в небольшие ящики рядом с обычными почтовыми, сдавали в телеграфное окошко на почте или клали в ящики, укрепленные на задней стенке трамваев, — их вынимали, когда трамвай доходил до конечной остановки. Оказавшись в системе, депеша шла по трубам в отделение, ближайшее к месту назначения, а оттуда ее доставлял рассыльный. По пути к адресату депеша могла пройти несколько сортировочных станций, и на каждой ставили штемпель с датой, так что ее маршрут можно было проследить. (То же самое происходит с современной электронной почтой: по заголовкам письма можно восстановить его точный путь через интернет.) Вкладывать что-либо в депешу запрещалось, а депеши с вложениями передавали обычной почте и брали за них по почтовому тарифу.

Затея имела огромный успех: за первый год поток сообщений почти удвоился. Сеть пришлось расширить, и много лет депеши ласково называли petits bleux — «голубыми листками» — по цвету бланков.

К НАЧАЛУ 1870-х годов Викторианский интернет сложился: лоскутное одеяло из телеграфных сетей, подводных кабелей, пневмопочты и рассыльных доставляло сообщения за считанные часы на огромной части земного шара. По всему миру прокладывали новые кабели. В 1868 году Мальту соединили с Александрией, а в 1869 году проложили прямой кабель из Франции на Ньюфаундленд. В 1870 году кабели достигли Индии, Гонконга, Китая и Японии; Австралию подключили в 1871 году, а Южную Америку — в 1874 году.

В 1844 году, когда Морзе начал строить сеть, проводов было всего несколько десятков миль, а чтобы, скажем, отправить весть из Лондона в Бомбей и получить ответ, требовалось десять недель. Но не прошло и тридцати лет, как было проложено более 650 000 миль проводов, 30 000 миль подводного кабеля, и 20 000 городов и деревень были в сети — а сообщения можно было передать по телеграфу из Лондона в Бомбей и обратно всего за четыре минуты. «Телеграф стер с лица земли само время», — заявила лондонская «Дейли телеграф»; название газеты выбрали не случайно: оно обещало читателю быстрые и свежие новости. Никогда еще мир не сжимался так сильно и так быстро.

Первая телеграфная линия Морзе между Вашингтоном и Балтимором поначалу денег почти не приносила; но чем больше точек было в сети, тем полезнее она становилась. К концу 1860-х годов телеграфная отрасль, и особенно прокладка подводных кабелей, переживала бум — и каждый инвестор хотел урвать свой кусок. «Не подлежит сомнению, что излюбленным поприщем для коммерческой предприимчивости ныне стала прокладка подводных телеграфных линий», — сообщала лондонская «Таймс» в 1869 году. К 1880 году было проложено почти 100 000 миль подводного телеграфного кабеля.

Подводная телеграфия совершенствовалась, и теперь кабели можно было тянуть прямо из Британии к дальним форпостам империи, не завися от доброй воли других стран на пути; «внутриимперскую телеграфию» считали важным средством сосредоточить управление в Лондоне и уберечь имперскую переписку от чужих глаз. В результате возникла отдельная британская сеть, которая соединялась с мировой телеграфной сетью в ключевых точках.

* * *

СЕТЬ СОЕДИНЯЛА ВСЕ БОЛЬШЕ СТРАН, и мирные надежды, которые звучали, когда достроили атлантический кабель, теперь простирались на все человечество. Телеграф все чаще провозглашали ни много ни мало орудием всеобщего мира.

«Он соединяет мир. Он связывает разделенные полушария. Он объединяет далекие народы, давая им почувствовать себя членами одной великой семьи, — писал брат Сайруса Филда Генри. — Океанский кабель не железная цепь, что лежит холодной и мертвой в ледяных глубинах Атлантики. Это живая, трепетная связь между разъятыми частями человеческой семьи, по которой вечно будут пробегать туда и обратно порывы любви и нежности. Столь прочными узами он скрепляет человеческий род в единстве, мире и согласии… Кажется, эта морская нимфа, поднявшаяся из волн, рождена быть вестницей мира».

Или, как выразился другой поэтически настроенный поборник миротворческой силы телеграфа: «Разные народы и расы предстанут как бы лицом к лицу. Они лучше узнают друг друга. Они будут воздействовать друг на друга и отвечать друг другу. Их смогут трогать общие симпатии и вести общие интересы. Так электрическая искра — истинный прометеев огонь, которому суждено зажечь человеческие сердца. Тогда люди поймут, что они братья и что взращивать добрую волю и мир по всей земле — не только их долг, но и их выгода».

К сожалению, влияние всемирной телеграфной сети на общество оказалось не таким простым. Хорошая связь вовсе не обязательно помогает людям глубже понять чужую точку зрения; способность новых технологий изменить жизнь к лучшему неизменно преувеличивают, а того, чем они сделают ее хуже, обычно не предвидят.

С ТЕХ ПОР, КАК ЛЮДИ начали что-то изобретать, всегда находятся другие люди, которые приспосабливают изобретения для преступных целей. «Хорошо известно, — заявил в 1888 году чикагский полицейский инспектор Джон Бонфилд газете «Чикаго геральд», — что ни одна прослойка населения не берет на вооружение новейшие достижения науки так охотно и проворно, как преступное сословие. Образованный преступник снимает сливки с каждого нового изобретения, если может найти ему применение». Телеграф не стал исключением. Он открыл перед бессовестными людьми новые возможности для мошенничества, воровства и обмана.

Во времена первых оптических телеграфов Наполеон поначалу отверг предложение Шаппа передавать по сети биржевые сведения. Однако к 1830-м годам сеть служила именно этой цели, а вскоре ею начали и злоупотреблять. Два банкира, Франсуа и Жозеф Блан, подкупили телеграфистов на станции близ Тура, на линии Париж — Бордо, чтобы те вносили в передачу биржевых сведений намеренные, но узнаваемые ошибки: по ним можно было понять, поднялся или упал в тот день рынок в Париже. Братья Блан следили с безопасного расстояния за «руками» телеграфа — всем прочим эти промахи казались обычными случайными ошибками — и узнавали о положении на рынке раньше других, ничем не выдавая своей связи с сообщниками. Схема действовала два года, пока в 1836 году ее не раскрыли.

Телеграф уничтожал расстояния и потому открывал широкий простор для игры на информационных перекосах: в одном месте можно нажиться на сведениях, которыми владеешь ты один, хотя в другом их знает каждый. Классический пример — скачки. Результат заезда известен на ипподроме сразу после объявления, но до изобретения телеграфа эти сведения могли идти до букмекеров в других частях страны часами и даже днями. Тот, кто узнавал исход скачек раньше букмекеров, мог сделать беспроигрышную ставку на победителя. Почти сразу передавать такие сведения по телеграфу запретили; но, как это часто бывает, когда пытаются обуздать новую технику, преступники обычно оказывались на шаг впереди тех, кто писал правила.

Рассказывают, как в 1840-х годах в день ежегодных скачек Дерби в телеграфную контору на лондонской станции Шордич вошел человек и объяснил, что оставил багаж и плед на попечение друга на другой станции — той, что по чистой случайности была ближайшей к ипподрому. Он отправил совершенно невинное на вид сообщение с просьбой прислать багаж и плед в Лондон ближайшим поездом, и в ответ пришло: «ВАШ БАГАЖ И ШОТЛАНДКА БУДУТ ДОСТАВЛЕНЫ БЛИЖАЙШИМ ПОЕЗДОМ». На вид безобидное упоминание «ШОТЛАНДКИ» выдавало цвета лошади-победительницы, и хитрец, сделав ставку, солидно нажился.

Другому хитрецу, однако, повезло меньше. В день больших скачек в Донкастере, примерно тогда, когда заезд должен был закончиться, в ту же контору на станции Шордич вошел человек. Он объяснил, что ждет с донкастерским поездом важный пакет — друг обещал положить его в один из вагонов первого класса, — и спросил, нельзя ли телеграфировать другу и узнать номер вагона. Но служащий разгадал его замысел: вагоны на этой линии — в отличие от скакунов в том заезде — номеров не имели. Как сообщают «Анекдоты о телеграфе», стоило служащему усомниться в его просьбе, как проситель убежал, «осклабившись жуткой, мертвенной улыбкой».

В обоих случаях, по сути, пускали в ход код, только хитро замаскированный: в первые годы телеграфа пользоваться кодами в телеграммах запрещалось всем, кроме правительств и служащих самих телеграфных компаний.

Электрическая телеграфная компания, например, отправляла из Лондона в Эдинбург биржевые цены «посредством неких каббалистических знаков» — иначе говоря, кодом. В Лондоне служащие компании шифровали цены по особым кодовым книгам, а в Эдинбурге расшифровывали их и вывешивали на доске в общем зале, куда за плату допускали банкиров, купцов и лавочников. В начале 1840-х, пока телеграфная сеть еще не опутала всю страну, такой порядок устраивал всех: передавая сведения на несколько сотен миль, телеграфная компания извлекала выгоду из очередного информационного перекоса, превращая то, что в Лондоне было общеизвестным, в ценный товар в Шотландии.

Разумеется, нашелся недобросовестный брокер, который и сам был не прочь половить рыбку в мутной воде и попытался завладеть ценной информацией, не заплатив за нее. Он пригласил двух телеграфистов в паб и пообещал им долю с любой прибыли от курсовых новостей, которые они будут ему передавать. Но свою часть уговора он не выполнил, и тогда телеграфисты сами выдали его властям.

Этот классический пример показывает, что, каким бы надежным ни был код, самым слабым звеном в цепи всегда остается человек. И все же люди без конца пытались придумать для телеграфа коды, которые невозможно взломать.

КРИПТОГРАФИЯ — возня с кодами и шифрами — была излюбленной забавой викторианских джентльменов. Уитстон и его друг Чарлз Бэббидж, известный прежде всего неудачными попытками построить механический вычислитель, оба страстно увлекались взломом кодов и шифров — по сути, были викторианскими хакерами. «Расшифровка, на мой взгляд, — одно из увлекательнейших искусств, — писал Бэббидж в автобиографии, — и я боюсь, что потратил на нее больше времени, чем она заслуживает».

Они с Уитстоном обожали разбирать зашифрованные послания, которые появлялись в газетных колонках частных объявлений, — это был популярный способ общения юных влюбленных: газету, в отличие от письма или телеграммы, можно было принести в дом, не возбуждая подозрений. Однажды Уитстон разгадал шифр (попросту замену букв), которым оксфордский студент переписывался с возлюбленной в Лондоне. Когда студент поместил объявление, в котором предлагал девушке бежать с ним, Уитстон дал свое, тоже шифрованное, и отсоветовал ей это делать. Девушка поместила последнее отчаянное послание: «ДОРОГОЙ ЧАРЛИ, БОЛЬШЕ НЕ ПИШИ: НАШ ШИФР РАСКРЫТ!» В другой раз Уитстон расшифровал семистраничное письмо, которое двумя веками ранее Карл I написал сплошь цифрами. Он же придумал хитроумный способ шифрования, хотя тот обычно называют шифром Плейфера по имени его друга, барона Лайона Плейфера. Бэббидж тоже изобрел несколько собственных шифров.

А спрос на коды и шифры, безусловно, был: телеграммы обычно, хоть и несправедливо, считали менее надежным хранилищем тайны, чем письма, — ведь никогда не знаешь, кто их прочтет, пока депешу передают, перепринимают и переписывают на пути от отправителя к получателю. На деле большинство телеграфистов отличались щепетильной честностью, и все же за тайну переписки тревожились повсюду.

«Следует принять меры к устранению одного большого возражения, которое ныне вызывает передача частных сообщений по телеграфу, — нарушения всякой секретности, — сетовал в 1853 году британский журнал «Куотерли ревью», — ибо в любом случае каждое слово, обращенное одним человеком к другому, видят не менее полудюжины людей. Служащие телеграфных компаний приносят клятву хранить тайну, но мы часто пишем такое, что невыносимо было бы видеть, как это читают посторонние у нас на глазах. Это прискорбный недостаток телеграфа, и его надлежит устранить тем или иным способом». Решение напрашивалось само собой — код.

Тем временем национальные сети, нередко жившие по разным правилам, соединялись друг с другом, и разобраться, когда кодами пользоваться можно, а когда нельзя, становилось все труднее. Большинство европейских стран, например, запрещало пользоваться кодами всем, кроме правительств, а в Пруссии телеграфную компанию даже обязывали хранить копии всех сообщений. Разнились и правила о том, на каких языках можно отправлять телеграммы; любой неразрешенный язык считался кодом.

Чем больше стран заключали двусторонние договоры о соединении сетей, тем сильнее запутывались правила. Наконец в 1864 году французское правительство решило, что пора навести порядок в этой неразберихе. Крупнейшие страны Европы пригласили на конференцию в Париж, чтобы согласовать свод правил для международного телеграфа. Двадцать государств прислали делегатов, и в 1865 году родился Международный телеграфный союз. Правила, запрещавшие пользоваться кодами всем, кроме правительств, отменили; наконец-то люди могли на законных основаниях отправлять шифрованные телеграммы. Неудивительно, что они почти сразу этим воспользовались.

В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ, где телеграфной сетью владели частные компании, а не государство, коды никто не запрещал, и ими начали пользоваться гораздо раньше. Первые известные общедоступные коды для электрического телеграфа появились в 1845 году: тогда вышли две кодовые книги, чтобы деловые люди могли тайно переписываться с помощью новой техники.

В том же году Фрэнсис О. Дж. Смит, конгрессмен и юрист, один из первых покровителей Морзе, опубликовал «Секретный корреспондентский словарь, приспособленный для использования с электромагнитным телеграфом Морзе». Почти одновременно Генри Дж. Роджерс выпустил «Телеграфный словарь, составленный для секретной переписки посредством электромагнитного телеграфа Морзе».

Оба кода были попросту пронумерованными словарями (например, A1645 в словаре Смита означало «один»; всего там было 50 000 таких замен), но поскольку числа при передаче часто искажались — телеграфисты привыкли передавать узнаваемые слова, а не бессмысленные ряды цифр, — составители кодов вскоре перешли к кодовым словам, обозначавшим другие слова или даже целые фразы. К 1854 году каждая восьмая телеграмма между Нью-Йорком и Новым Орлеаном шла закодированной. Как телеграфом пользовались, чтобы срочно сообщить дурные вести, хорошо видно по одному коду, в котором отдельные латинские слова обозначали разные беды: COQUABUM означало «ПОМОЛВКА РАСТОРГНУТА», CAMBITAS — «КЛЮЧИЦА ВЫВИХНУТА», а GNAPHALIO — «ПОЖАЛУЙСТА, ПРИШЛИТЕ КОМПЛЕКТ ЛЕГКОЙ ОДЕЖДЫ».

Разумеется, особой тайны такие коды не обеспечивали: кодовую книгу мог купить кто угодно (хотя иногда ее можно было переделать под себя). Но вскоре выяснилось, что у таких несекретных, так называемых «коммерческих», кодов есть и другое достоинство — они экономят деньги. Если код заменял несколько слов одним, телеграмма обходилась дешевле.

Те, для кого безопасность была важнее экономии, предпочитали пользоваться шифрами: зашифровывать и расшифровывать их дольше (ведь заменяются отдельные буквы, а не целые слова), зато и взломать труднее. Но если клиентам коды и шифры были большим подспорьем, то телеграфным компаниям от них были одни неудобства. Коды урезали выручку — слов передавалось меньше, а шифры осложняли жизнь телеграфистам, которым читать и передавать абракадабру было гораздо труднее, чем сообщения на повседневном языке.

Международный телеграфный союз (МТС) признавал, что передавать абракадабру труднее, и потому, вырабатывая новые правила для кодов и шифров, постановил: сообщения кодом оплачиваются как обычный текст, если сложные фразы в них заменены произносимыми словами и ни одно слово не длиннее семи слогов. А вот в шифрованных сообщениях (то есть составленных из бессмысленных слов) за одно слово считали каждые пять знаков. Средняя длина слова в телеграмме превышала пять букв, так что шифровка на деле обходилась дороже.

В 1870-е годы спрос на коды подогревало и развитие подводной телеграфии: теперь сообщения можно было отправлять в дальние страны — были бы деньги. «Код ABC», составленный Уильямом Клаузеном-Тью, управляющим судоходной компании, стал первым коммерческим кодом, который расходился по-настоящему огромными тиражами. В его обширном словаре множество ходовых фраз заменялось одним словом, что было особенно кстати для межконтинентальных телеграмм, стоивших баснословно дорого. (Первоначальный тариф на трансатлантические телеграммы составлял 20 фунтов — в то время около 100 долларов — за минимум десять слов. Любопытно, что кабель стал прибыльнее, когда тариф снизили вдвое, а потом еще вдвое: дешевизна привлекла больше клиентов.) На дальних кабельных линиях, где 90 процентов сообщений были деловыми, закодированными обычно шли 95 процентов.

Коды вошли в такой обиход, что многие фирмы заводили собственные — для переписки со своими заморскими корреспондентами: то ради пущей секретности, то потому, что в готовых кодах не хватало слов для узкой специальности. Например, производитель фейерверков «Детвайлер энд Стрит» придумал собственный код, в котором слово «FESTIVAL» означало «ЯЩИК С ТРЕМЯ ГИГАНТСКИМИ ТОРПЕДАМИ». У Министерства сельского хозяйства Индии был особый код для сообщений о погоде и голоде, в котором слово «ENVELOPE» означало «ПОЯВИЛИСЬ ОГРОМНЫЕ СТАИ САРАНЧИ И ОПУСТОШИЛИ ПОСЕВЫ». Рыбная промышленность, горнодобывающая отрасль, колбасное производство, банкиры, железные дороги и страховые компании — у всех были собственные коды, нередко в сотни страниц, с кодовыми словами на невероятно частные случаи.

Скажем, один коммерческий код позволял превратить следующее длинное сообщение — «FLOUR MARKET FOR COMMON AND FAIR BRANDS OF WESTERN IS LOWER, WITH MODERATE DEMAND FOR HOME TRADE AND EXPORT; SALES, 8000 BUSHELS. GENESSEE AT $5.12. WHEAT, PRIME IN FAIR DEMAND, MARKET FIRM, COMMON DESCRIPTION DULL, WITH A DOWNWARD TENDENCY; SALES, 4000 BUSHELS AT $1.10. CORN, FOREIGN NEWS UNSETTLED THE MARKET; NO SALES OF IMPORTANCE MADE. THE ONLY SALE MADE WAS 2500 BUSHELS AT 67c» («МУКА: ОБЫЧНЫЕ И СРЕДНИЕ СОРТА ЗАПАДНОЙ ПОДЕШЕВЕЛИ, СПРОС НА ВНУТРЕННЕМ РЫНКЕ И НА ЭКСПОРТ УМЕРЕННЫЙ; ПРОДАНО 8000 БУШЕЛЕЙ. ДЖЕНЕСИ ПО 5,12 ДОЛЛ. ПШЕНИЦА: НА ОТБОРНУЮ СПРОС УМЕРЕННЫЙ, РЫНОК УСТОЙЧИВ, НА ОБЫЧНУЮ СПРОС ВЯЛЫЙ, ЦЕНЫ СНИЖАЮТСЯ; ПРОДАНО 4000 БУШЕЛЕЙ ПО 1,10 ДОЛЛ. КУКУРУЗА: ИЗВЕСТИЯ ИЗ-ЗА ГРАНИЦЫ ВЗБУДОРАЖИЛИ РЫНОК; КРУПНЫХ СДЕЛОК НЕТ. ЕДИНСТВЕННАЯ ПРОДАЖА — 2500 БУШЕЛЕЙ ПО 67 ЦЕНТОВ») — в «BAD CAME AFT KEEN DARK ACHE LAIN FAULT ADOPT», всего девять слов.

К 1875 году коммерческие коды начали выходить из-под контроля. В некоторых попадались диковинные слова вроде «CHINESISKSLUTNINGSDON». Шесть слогов, спору нет, — но попробуй такое выговори, да еще двадцать одна буква. Телеграфные компании считали, что слишком многие гнут правила под себя. Поэтому в 1875 году МТС попытался пресечь эти вольности, ограничив длину слова пятнадцатью буквами. Результат был предсказуем: хлынул поток новых кодов, которые формально соблюдали правила, но пестрели выдуманными (пусть и более короткими) словами вроде «APOGUMNOSOMETHA».

В 1885 году правила еще ужесточили. В телеграммах на кодовом языке слово теперь должно было укладываться в десять букв и на самом деле существовать в одном из языков: немецком, английском, испанском, французском, итальянском, голландском, португальском или латинском. Более того, отправляющая контора могла потребовать доказательств, что слово настоящее. И снова под новые правила тут же составили новые коды. Любой ход, которым телеграфные компании пытались потеснить коды, сводила на нет все более изощренная изобретательность составителей кодовых книг.

Однако к этому времени недостатки таких кодов стали очевидны не только телеграфным компаниям, но и самим пользователям. Каждое кодовое слово значило так много, что одна-единственная перевранная при передаче буква (или точка, или тире) могла до неузнаваемости изменить смысл сообщения.

Особенно наглядный случай произошел в июне 1887 года, когда торговец шерстью из Филадельфии Фрэнк Дж. Примроз отправил Уильяма Б. Толанда в Канзас своим агентом, чтобы тот закупал для него шерсть. Пользуясь общедоступным готовым коммерческим кодом, они обменялись несколькими сообщениями, держа друг друга в курсе своих сделок. Но дело обернулось бедой, когда Примроз сообщил, что купил 500 000 фунтов шерсти. Слова «I HAVE BOUGHT» («Я КУПИЛ») кодировались в коммерческом коде словом «BAY», а количество 500 000 фунтов — словом «QUO», так что «I HAVE BOUGHT ALL KINDS, 500,000 POUNDS» («Я КУПИЛ ВСЕ СОРТА, 500 000 ФУНТОВ») превратилось в «BAY ALL KINDS QUO».

Толанду сообщение пришло искаженным: «BUY ALL KINDS QUO» («КУПИТЕ ВСЕ СОРТА, 500 000 ФУНТОВ»), возможно, потому, что в азбуке Морзе «A» (точка-тире) отличается от «U» (точка-точка-тире) всего одной точкой. Толанд решил, что ему поручено «закупить все сорта, 500 000 фунтов», и принялся скупать полмиллиона фунтов шерсти. К тому времени, когда ошибку обнаружили, конъюнктура переменилась, и Примроз в итоге потерял 20 000 долларов. Он подал в суд на «Вестерн юнион» — компанию, передавшую роковую депешу, но проиграл: он не заказал сверку телеграммы, а эта дополнительная услуга обошлась бы ему всего в несколько центов. В конце концов, после долгой тяжбы, Верховный суд постановил, что ему причитается лишь стоимость отправки исходной телеграммы — всего 1,15 доллара.

Чтобы уберечься от подобных ошибок, составили новые коды: во избежание путаницы отраслевые термины в них кодовыми словами не служили, а остальные слова подбирали так, что любые два различались хотя бы двумя буквами. Тогда, даже если при передаче искажалась одна буква, слово уже нельзя было принять за другое кодовое слово с иным значением. Для исправления ошибок выпустили специальные справочники.

Однако настоящих слов не длиннее десяти знаков, которые отличались бы от всех прочих хотя бы двумя знаками, набиралось совсем немного, и составители кодов снова принялись обходить правила, пуская в ход намеренно искаженные слова. Формально это запрещалось — кодовым словом могло быть лишь настоящее слово одного из разрешенных языков, — но составители понимали: едва ли телеграфный служащий знает, как пишется каждое слово на всех этих языках.

Но к 1890 году МТС прознал и про эту уловку и счел, что выход один: составить официальный словарь всех разрешенных слов, а за любое слово не из словаря брать плату по тарифу для шифровок. В 1894 году вышло первое издание словаря: в нем значилось 256 740 слов длиной от пяти до десяти букв, взятых из всех восьми разрешенных языков. Но его широко критиковали — и не в последнюю очередь потому, что в нем не хватало множества распространенных слов. Поэтому МТС отправил его в корзину и решил попробовать еще раз. Засели за новый словарь на миллионы слов, но от этой затеи отказались, когда стало ясно, что напечатать тысячи экземпляров такого фолианта и заставить телеграфистов кропотливо сверять каждое слово каждой телеграммы невозможно.

Иными словами, как ни меняли правила, новые коды, чтобы их обойти, появлялись так же быстро. И в конце концов пользователи добились своего — права посылать закодированные сообщения.

ОСОБЕННО ВАЖНЫ БЫЛИ коды для банков. Опасения, что телеграфные денежные переводы ненадежны, сдерживали развитие онлайн-торговли («Возможность мошенничества была главным препятствием», — заявлял в 1872 году «Телеграфный журнал»), поэтому банки, чтобы переводить деньги без риска, стали полагаться на сложные частные коды. Способы перевести деньги по телеграфу существовали и прежде, но они были ненадежны и требовали большого доверия между обеими сторонами и телеграфистами на обоих концах линии. Явно нужна была система понадежнее — она открыла бы целый новый рынок: к телеграфу обратились бы все, кому срочно понадобились деньги.

В 1872 году «Вестерн юнион» (к тому времени главная телеграфная компания Соединенных Штатов) решила ввести новую, надежную систему, которая позволяла переводить суммы до 100 долларов между несколькими сотнями городов по телеграфу. Система работала так: сеть компании делилась на двадцать округов, в каждом из которых был свой управляющий. Отделение отправителя телеграфировало окружному управляющему, что деньги внесены; управляющий, в свою очередь, телеграфировал в отделение получателя, разрешая выплату. Обе телеграммы составлялись кодом на основе пронумерованных кодовых книг. Такая книга, на страницах которой стояли сотни слов, была в каждом телеграфном отделении. Но номера рядом со словами в каждом отделении были свои, и лишь у окружного управляющего хранились копии книг всех отделений с их особой нумерацией.

По каждой книге вели счет, и в каждую телеграмму о переводе денег одним из слов включали очередное по номеру слово из этой книги. На другой странице книги стояли кодовые слова для разных сумм в долларах. Кроме того, в телеграмму полагалось вставить особый пароль, известный управляющему и телеграфистам каждого отделения, — иногда как первое слово сообщения, иногда как последнее. Систему сочли настолько надежной, что между пятнадцатью особо оговоренными крупными городами разрешили переводить до 6000 долларов «для удовлетворения эпизодических нужд деловых людей».

Услуга быстро стала очень популярной, и к 1877 году с ее помощью ежегодно переводили почти 2,5 миллиона долларов в 38 669 отдельных операциях. «Эта услуга, удовлетворяющая огромный спрос со стороны лиц, неожиданно понесших убыток или оказавшихся в затруднительном положении, — одно из величайших благ нашей современной цивилизации», — писал в 1878 году Джеймс Рид, летописец отрасли. Тем не менее люди по-прежнему не понимали, как именно работает телеграф. Одна женщина пришла в телеграфное отделение, чтобы перевести кому-то 11,76 доллара, а потом округлила сумму до 12 долларов, объяснив, что боится, как бы мелочь «не потерялась в дороге по проводу».

НО ДАЖЕ ПРИ ВСЕХ МЕРАХ безопасности на телеграфе по-прежнему можно было нечестно нажиться. В 1886 году, через сорок лет после первых попыток заработать с помощью телеграфа на скачках, англичанин по фамилии Майерс попытался подкупить телеграфиста в лондонской конторе Биржевой телеграфной компании на Хеймаркете, чтобы тот придерживал результаты скачек, а сам Майерс тем временем успевал бы поставить на победителей. Его арестовали, но в суде выяснилось, что из законов о телеграфе ему можно вменить только один — о порче телеграфных аппаратов, а в этом он был явно не повинен. Задерживать почту запрещал закон, а задерживать телеграммы — нет. Позднее закон дополнили: искажать, задерживать телеграмму или разглашать ее содержание стало преступлением. Процесс над Майерсом так и не состоялся: он покончил с собой, отравившись настойкой опия. Но эта история стала еще одним примером того, как технический прогресс обгоняет законодателей.

КОНЕЧНО, БЫВАЛИ СЛУЧАИ, когда перехватывать телеграммы считалось допустимым, — если этим занимались сами правительства ради национальной безопасности. Поэтому дипломаты и шпионы привычно пользовались кодами и шифрами, чтобы уберечь свои сообщения от любопытных глаз враждебных правительств, — правда, с переменным успехом. Пожалуй, самым печально известным примером перехваченной телеграммы была телеграмма Паниццарди и ее злосчастные последствия для капитана Альфреда Дрейфуса из Военного министерства в Париже — эпизод, ставший известным как дело Дрейфуса.

15 октября 1894 года капитана Дрейфуса, артиллерийского офицера, вызвали на совещание и попросили кое-что написать под диктовку. Едва он вывел несколько слов, его почерк сравнили с недавно обнаруженным документом, который написал предатель из Военного министерства, передававший сведения немцам. По сходству почерков Дрейфуса объявили автором уличающего документа и тут же арестовали за государственную измену.

Через две недели новость просочилась, и газета «La Libre Parole» сообщила, что Дрейфус арестован за шпионаж и подозревается в том, что состоит на жалованье у Германии или Италии. Поднявшийся шум расколол французское общество на два лагеря: дрейфусаров (в целом либералов, считавших, что Дрейфуса подставили) и антидрейфусаров (консерваторов, стоявших горой за армию и считавших его виновным). Дрейфус был евреем, поэтому антидрейфусаров обвиняли в антисемитизме, а размежевание политических взглядов, которое за этим последовало, разожгло антиеврейские настроения и разделило страну.

Напряжение росло, и итальянский военный атташе полковник Алессандро Паниццарди телеграфировал своему начальнику в Рим, что, насколько ему известно, Дрейфус на Италию не шпионил, хотя нельзя исключать, что тот отчитывался напрямую кому-то повыше в Риме. Газеты полнились догадками, и Паниццарди настаивал, чтобы начальство, если Дрейфус и правда не их шпион, выступило с официальным заявлением. Именно такую шифровку он и отправил в Рим — и ей суждено было стать одной из самых печально знаменитых телеграмм в истории.

Телеграмма была составлена цифровым коммерческим кодом, в котором разные группы цифр обозначали слоги, буквы и ходовые слова. Как и все дипломатические телеграммы, ее тут же перехватило французское Министерство почт и телеграфов и переслало копию в Министерство иностранных дел, чтобы над ней поработали дешифровщики из Бюро шифров (Bureau du Chiffre). (Французы и тут опередили всех: в то время только во Франции была официальная военная служба дешифровки.)

Дешифровщики быстро узнали цифровые группы: они были взяты из коммерческого кода, который несколькими месяцами ранее выпустил итальянский составитель кодов Пауло Баравелли. В этом коде однозначные числа обозначали гласные и знаки препинания, двузначные — согласные и некоторые ходовые глаголы, трехзначные — употребительные слоги, а четырехзначные — ключевые слова. Благодаря такой системе сообщения, записанные кодом Баравелли, было легко опознать.

Собственно, дешифровщики уже встречались с кодом Баравелли: в начале того же года граф Туринский, племянник короля Италии, и гостившая в Париже герцогиня Грациоло, легендарная итальянская красавица, обменялись целым потоком телеграмм. Глава французской военной разведки усмотрел в этом все признаки переписки шпиона с его хозяином и приказал расшифровать сообщения. Но никто не мог в них ничего понять: они сплошь состояли из цифр. В конце концов французский агент проник в покои герцогини и нашел маленькую, сильно надушенную книжку — ее кодовую книгу Баравелли. Сообщения вскоре расшифровали, и оказалось, что в них не было ничего, кроме, по словам одного чиновника, «простых, стихийных, естественных чувств» — переписка любовников, а не шпионов. Так код Баравелли стал известен Бюро шифров.

Однако, как и многие коммерческие коды, код Баравелли можно было настраивать под себя, чтобы сообщения, зашифрованные с его помощью, не мог прочесть всякий, у кого есть экземпляр книги. На каждой странице стояло сто слов, пронумерованных от 00 до 99. Из них получались четырехзначные группы: номер слова соединялся с номером страницы, на которой оно находилось. Но на каждой странице было также пустое место, куда можно было вписать иной номер страницы. Одинаково перенумеровав страницы двух кодовых книг Баравелли, двое могли переписываться, сохраняя изрядную тайну: ведь сто страниц можно переставить астрономическим числом способов. Более того, на некоторых страницах имелись пустые места, куда можно было вписать дополнительные слова, значение которых осталось бы неизвестным всякому, кто перехватит сообщение. Когда дешифровщики попытались прочесть телеграмму Паниццарди, пользуясь исходными номерами страниц, получилась абракадабра; очевидно, для дополнительной безопасности он применял собственную нумерацию страниц.

Но одно слово сообщения — «ДРЕЙФУС» — было известно заранее, так что вычислить часть подмененных номеров страниц оказалось не так уж трудно, и в конце концов телеграмму удалось частично прочесть: «ЕСЛИ КАПИТАН ДРЕЙФУС НЕ ИМЕЛ ОТНОШЕНИЙ С ВАМИ, ПОСЛУ БЫЛО БЫ РАЗУМНО ОФИЦИАЛЬНО ОПРОВЕРГНУТЬ ЭТО». Неясным оставался лишь конец; по лучшей догадке дешифровщиков, там говорилось: «НАШ ЭМИССАР ПРЕДУПРЕЖДЕН».

Это двусмысленное сообщение начальник французского генерального штаба, ярый антидрейфусар, желавший добиться обвинительного приговора, счел доказательством вины Дрейфуса. Поэтому, когда через несколько дней дешифровщики пришли к выводу, что последняя часть сообщения на самом деле означает «избежать комментариев в прессе», их начальство осталось недовольно. Проверить, какое толкование верно, можно было только одним способом: вынудить Паниццарди отправить еще одно сообщение с заранее известным текстом, зашифрованное тем же кодом. Двойной агент исправно подсунул Паниццарди ложные сведения; тот зашифровал их и передал начальству в Рим, а копия, как водится, легла на стол Бюро шифров. Расшифровка подтвердила второе толкование: Дрейфус был невиновен.

Однако к тому времени армия уже не желала признавать, что схватила не того человека, и на процессе Дрейфуса предъявили приукрашенный вариант первоначальной, ошибочной расшифровки. (Код был так сложен, что телеграмме можно было приписать чуть ли не любой смысл.) В результате Дрейфуса признали виновным и отправили в заключение на Чертов остров — в колонию у берегов Французской Гвианы.

Пожалуй, есть своя логика в том, что человека, несправедливо осужденного из-за телеграммы, в конце концов вызволила тоже телеграмма. В 1896 году сотрудники французской разведки осмотрели содержимое корзины для бумаг в кабинете германского военного атташе в Париже и обнаружили в ней разорванный бланк пневматической телеграммы, который так и не был отправлен. Когда клочки сложили, на бланке обнаружилось послание другому офицеру французского военного министерства майору Фердинану Вальсену Эстерхази, изобличавшее его в преступлениях, приписанных Дрейфусу. Впрочем, прошло еще десять лет, прежде чем Дрейфуса окончательно восстановили в правах. К тому времени его дело стало знаменем парижских интеллектуалов во главе с романистом Эмилем Золя, написавшим в защиту Дрейфуса свою прославленную статью «Я обвиняю». (Дело оставалось настолько взрывоопасной политической темой, что лишь в 1995 году французская армия наконец признала: Дрейфус был невиновен с самого начала.)

Вот вам и всеобщий мир и взаимопонимание. Телеграф давал все новые способы жульничать, воровать, лгать и обманывать.

ШПИОНЫ И ПРЕСТУПНИКИ неизменно одними из первых пускают в ход новые средства связи. Но и влюбленные ненамного от них отстают.

Любовных посланий по оптическому телеграфу, насколько известно, не передавали: широкой публике он был недоступен. Зато электрический телеграф уже через несколько месяцев после того, как его открыли для всех, пустили в дело так, как не смели вообразить даже самые дальновидные его сторонники: по нему сыграли онлайн-свадьбу.

Невеста была в Бостоне, а жених — в Нью-Йорке; точная дата неизвестна, но история этой свадьбы была уже широко известна к тому времени, когда в Лондоне в 1848 году вышла небольшая книжка «Анекдоты о телеграфе». О ней отзывались как об «истории, которая затмевает все подвиги, совершенные нашим британским телеграфом».

Дочь богатого бостонского купца влюбилась в мистера Б., клерка в торговой конторе своего отца. Хотя отец уже пообещал ее руку другому, она решила ослушаться и выйти за мистера Б. Узнав об этом, отец посадил молодого человека на корабль и отправил по делам в Англию.

Корабль сделал остановку в Нью-Йорке, и туда девушка телеграфировала суженому, чтобы в условленное время он явился на телеграф вместе с мировым судьей. В назначенный час она была на другом конце провода, в бостонской телеграфной конторе, и, пока телеграфисты передавали их слова азбукой Морзе туда и обратно, мировой судья по всем правилам сочетал их браком. «Обмен согласием был произведен посредством электрической вспышки, и таким образом они были обвенчаны по телеграфу», — сообщает современник.

Как ни удивительно, брак был признан юридически действительным. Отец девушки пытался настоять, чтобы дочь вышла замуж за выбранного им человека, но она ответила, что уже замужем за мистером Б., который к тому времени плыл в Англию. Купец, по-видимому, «грозил оспорить законность брака, но так и не привел свою угрозу в исполнение».

В Британии тем временем опасались, что телеграф может встать на пути истинной любви. Предлагали протянуть телеграфную сеть вдоль Каледонской железной дороги до Гретна-Грин, деревушки к северу от шотландской границы, славившейся как место венчания беглых пар с юга, поскольку «браки, заключенные по простому заявлению» без священника или мирового судьи, были законны в Шотландии, но не в Англии. С телеграфом беглецам, едущим поездом, было бы уже не обогнать весть о своем побеге: недовольные родители успели бы предупредить власти в Гретна-Грин еще до их приезда. «Какой же враг романтике и любви эта наука!» — сокрушался один критик.

Очевидно, к новым технологиям нужно было привыкать, и влюбленным корреспондентам они сулили и выгоды, и неудобства. Но в целом телеграмма стоила дорого и тайны не хранила, так что привычной переписке простых людей почти не угрожала. Зато на личную жизнь самих телеграфистов — тех, кто все рабочие дни общался друг с другом по проводам, — телеграф повлиял куда сильнее.

ТЕЛЕГРАФИСТЫ составляли замкнутое сообщество избранных. У них были свои обычаи, свой словарь и строгая иерархия, определявшаяся скоростью, с которой они передавали и принимали сообщения. Лучшие работали в центральных телеграфных конторах больших городов; а на захолустных станциях, где за день проходило всего несколько телеграмм, обычно сидели совместители с опытом поменьше. Но все вместе телеграфисты мира составляли онлайн-сообщество из тысяч людей, лишь немногие из которых хоть раз виделись воочию. И хотя общение по проводам кажется безличным, на деле это было на редкость тонкое и интимное средство связи.

Опытные телеграфисты узнавали друзей даже по манере работы на ключе, по почерку азбуки Морзе, — он, судя по всему, был столь же узнаваем, как человеческий голос. Кроме того, у каждого телеграфиста на линии имелась двухбуквенная подпись, или «сиг» (sig), которой он представлялся в сети; так, детройтский телеграфист по фамилии Миллс пользовался подписью MS, а мисс А. Эдвардс знали как AE.

Телеграфисты нередко находили себе постоянных напарников в дальних конторах. Томас Эдисон так описывал подобную пару, сложившуюся в 1860-е годы: «Когда я в Бостоне работал на нью-йоркском проводе № 1, на другом конце сидел телеграфист по имени Джерри Борст. Он был первоклассным приемщиком и быстро передавал. Мы придумали, как закрепить этот провод за собой: он изменил одну букву алфавита, я вскоре к этому привык, а под конец мы изменили три буквы. Если кто-то другой пытался принимать Борста, у него ничего не выходило, поэтому мы с Борстом всегда работали вместе».

^{_{Типичная американская телеграфная контора средней руки. Телеграфисты сидят за деревянными столами, у каждого — телеграфный ключ и клопфер.}}

Так телеграфисты нередко закрепляли за собой те или иные провода; официально это не признавалось, но передача и правда шла глаже и с меньшим числом ошибок, ведь отправитель и получатель знали возможности друг друга. Однако из-за этого телеграфисты подчас сидели у сравнительно спокойных проводов, чтобы не терять связи с друзьями, пока другие провода захлебывались, и компании пытались с этим бороться, перетасовывая работников (сами телеграфисты называли это «выдергиванием»). Одно объявление, вывешенное в 1898 году в телеграфной конторе, гласило: «Тех, кто возражает против того, что они именуют «выдергиванием», просят помнить: поступая на службу в эту компанию, они не нанимались работать на каких-то определенных проводах и сидеть у молчащих или почти бездействующих проводов, когда их услуги могут пригодиться в другом месте, и чем скорее они это поймут, тем лучше будет для всех заинтересованных лиц».

Зато в часы затишья онлайн-общение шло вовсю: по проводам гуляли байки, шутки и местные сплетни. По одному свидетельству, «рассказывают истории, обмениваются мнениями и смеются, словно все сидят вместе в клубе». Иные из этих историй попадали в местные газеты. Большинство — нет: по словам Эдисона, они были слишком скабрезны или анатомически откровенны.

Скучающие и одинокие телеграфисты играли по проводам и в шашки, нумеруя клетки доски по системе, придуманной еще для шахматных партий по линии Вашингтон — Балтимор в 1840-х годах. Некоторые телеграфисты на дальних станциях даже предпочитали онлайн-беседы с коллегами знакомству с местными. Томас Стивенс, британский телеграфист, служивший в Персии, чурался местного общества, предпочитая ему телеграфные разговоры с соотечественниками. «Какая это была отрада — островок цивилизации посреди варварской страны», — писал он о своих телеграфных друзьях, некоторые из которых находились за тысячи миль. (Вот вам и телеграф, сближающий народы.)

Однажды сотрудники линий Американской телеграфной компании между Бостоном и Кале, штат Мэн, провели после работы собрание по телеграфу. В нем участвовали сотни телеграфистов из тридцати трех контор вдоль 700-мильной линии. Каждый выступающий выстукивал свою речь азбукой Морзе, так что, по одному свидетельству, «все конторы на линии получали его слова в один и тот же миг, тем самым уничтожая пространство и время и фактически сводя участников так близко, как если бы они находились в одной комнате, хотя на самом деле их разделяли сотни миль». Приняв несколько резолюций, участники закрыли собрание «в полном согласии и дружеском расположении» примерно через час. (В Британии журнал «Панч» тогда предложил проводить по телеграфу и заседания парламента: глядишь, самые многословные ораторы палаты стали бы говорить покороче.)

* * *

ТЕЛЕГРАФНОЕ СООБЩЕСТВО насчитывало немало женщин. К 1870-м годам в главной конторе «Вестерн юнион» в Нью-Йорке соотношение мужчин и женщин составляло два к одному; а вообще телеграфистки появились еще в 1846 году, когда некую Сару Г. Багли взяли на эту должность в Лоуэлле, штат Массачусетс, после открытия линии Нью-Йорк — Бостон.

В Британии женщинами-телеграфистками обычно становились дочери священнослужителей, торговцев и государственных служащих, как правило, в возрасте от восемнадцати до тридцати лет и незамужние. Считалось, что женщины «превосходно управляются с аппаратами» и телеграфное дело им вполне по силам (оно не слишком утомительно), а в часы затишья можно читать или вязать. Однако рабочий день был длинным; большинство телеграфистов, включая женщин, работали по десять часов в день шесть дней в неделю.

«Обычно телеграфист узнает женщину, едва услышит, как она работает на линии, — утверждал журнал «Вестерн электришн» в 1891 году. — Ее выдает прикосновение к ключу. Как правило, говорят телеграфисты, женщины нажимают на ключ аппарата не так твердо, как мужчины. Однако иногда попадаются и такие, у кого этой характерной особенности почерка нет». В большинстве случаев женщин-телеграфисток отделяли от мужчин, и некоторые компании нанимали «надзирательницу», чтобы присматривать за ними. Но, отгороженные от коллег-мужчин стенами, телеграфистки, разумеется, весь рабочий день общались с ними напрямую по телеграфной сети. Стоит ли говорить, что многие служебные знакомства перерастали в онлайн-романы. По словам одного автора, «иногда они расцветали, а иногда резко обрывались, как только телеграфисты впервые встречались лично».

Статья «Телеграфные романы», напечатанная в «Вестерн электришн» в 1891 году, рассказывает о «прелестном маленьком романе», который случился на глухой станции посреди пустыни, в Юме, штат Аризона, у мексиканской границы. «Более неприветливого места для жилья едва ли можно было сыскать. Станция состояла всего лишь из большой водонапорной башни, грубо сколоченного сарая, именуемого телеграфной конторой, и еще одного сарая, где жили полдюжины путевых рабочих. В летние месяцы жизнь на этой маленькой пустынной станции была почти невыносимой». Делать было нечего, стояла адская жара, уснуть было почти невозможно, и неудивительно, что телеграфист станции Джон Стэнсбери стал искать общества на проводе.

Вскоре между Стэнсбери и телеграфистом из Баннинга, штат Калифорния, известным как «Мэт», завязалось знакомство; Стэнсбери описывал его как «веселого, жизнерадостного парня». Они крепко сдружились и договорились вместе провести отпуск в горах — поохотиться, порыбачить. Обговорили все до мелочей, причем Мэт настаивал, чтобы они взяли на рыбалку резиновые сапоги, хотя Стэнсбери уверял, что ему и босиком хорошо. Но в последнюю минуту Мэт передумал и решил вместо этого отправиться поездом в Нью-Мексико — путь лежал как раз через Юму, станцию Стэнсбери. Однако к тому времени, когда Мэт добрался до Юмы, Стэнсбери свалила лихорадка, и он лежал в сильном бреду.

«В дни моих мучений я смутно ощущал нежные женские руки и чье-то доброе женское присутствие у моей постели, — писал позже Стэнсбери. — А когда я пришел в себя, меня не удивило, что рядом со мной милое, приятное лицо. Его обладательница сказала, что была в поезде, когда меня нашли сраженным болезнью, и осталась, чтобы помочь мне в моей тяжкой беде. Пусть это покажется нелепым, но, думаю, привязанность моя зародилась, когда я еще лежал в горячечном беспамятстве, а пока она выхаживала меня в дни выздоровления, привязанность переросла в глубочайшую любовь. Спустя время я осмелился признаться ей в любви и попросить ее стать моей; но такого ответа я никак не ожидал. «Джон, — сказала она, — ты правда хочешь жениться на девушке, которая непременно желает ходить в резиновых сапогах?»

«Мэт!» — воскликнул я, ибо был совершенно сражен. Потом меня осенило. Она и была телеграфисткой в Баннинге, а я, как дурак, ни минуты не сомневался, что это мужчина. Не стану рассказывать, как я убедил ее, что хочу жениться на ней вместе с сапогами и всем прочим, но убедил, и вот мы в свадебном путешествии. Южно-Тихоокеанская телеграфная компания лишилась телеграфиста, но, по моим расчетам, от этой сделки я только выиграл».

Минни Суон Митчелл, молодая телеграфистка в 1880-х годах, вспоминала, что «многие телеграфные романы, начавшиеся «по проводам», завершались браком». А сюжет романа Эллы Чивер Тейер «Любовь по проводам» (1879) и вовсе построен на онлайн-ухаживании.

Разумеется, иные злосчастные онлайн-романы аукались и в реальном мире. Одну такую поучительную историю описала статья «Опасности любви по проводам», напечатанная в журнале «Электрикал уорлд» в 1886 году. Речь шла о Джордже У. Маккатчене из Бруклина, который держал газетный киоск, а помогала ему двадцатилетняя дочь Мэгги. Дела шли бойко, и он решил провести телеграфную линию и посадить на нее Мэгги. Но вскоре он обнаружил, что она «поддерживала флирт» по проводам с несколькими молодыми людьми, в том числе с Фрэнком Фрисби, женатым мужчиной, работавшим в телеграфной конторе Лонг-Айлендской железной дороги. По проводам Мэгги пригласила Фрисби навестить ее, и он согласился. Узнав об этом, отец запретил ей принимать Фрисби. Мэгги стала встречаться с ним тайком. Маккатчен попробовал перенести киоск в другое место, но Мэгги вскоре нашла работу в соседней телеграфной конторе и возобновила отношения. В конце концов отец выследил ее на свидании и пригрозил «вышибить ей мозги». Она добилась его ареста, и ему предъявили обвинение в угрозах.

С другой стороны, телеграф порой помогал парам преодолевать преграды реального мира. В 1876 году Уильям Стори, телеграфист на военной базе в Кэмп-Гранте, штат Аризона, думал, что ему придется отменить свадьбу: он не мог получить отпуск, чтобы съездить в Сан-Диего и жениться, а в лагере не было священника, который совершил бы обряд, поэтому его невесте не было особого смысла ехать в Кэмп-Грант. И тут Стори осенило. «Раз договор по телеграфу имеет обязательную силу, — подумал он, — почему бы нам не пожениться по телеграфу?» Он решил пригласить невесту, Клару Чоут, в Кэмп-Грант и попросить священника обвенчать их заочно, по телеграфу. Чоут проделала путь до лагеря в фургоне, а преподобный Джонатан Манн согласился обвенчать их, находясь за 650 миль, в Сан-Диего.

Лейтенант Филип Рид, отвечавший за телеграфные линии в Калифорнии и Аризоне, распорядился освободить линию по окончании рабочего дня, чтобы свадьба могла состояться. Он известил начальников всех станций, что линия будет занята «для проведения церемонии бракосочетания по телеграфу между Сан-Диего и Кэмп-Грантом; вы и ваши друзья особо приглашаетесь присутствовать на этом событии, при необходимости помочь и проследить за соблюдением порядка». Телеграфисты приняли приглашение, и в 8:30 вечера 24 апреля из Сан-Диего пришло сообщение от отца невесты, что он и священник готовы начать. Священник стал читать венчальный обряд, и его слова тут же передавались в Кэмп-Грант. Когда подошло время, жених и невеста отстучали на ключе торжественное «да». Едва обряд завершился, со всех станций линии хлынули поздравления. И еще долгие годы телеграфисты, услышав имя жениха, восклицали, что были у него на свадьбе.

Сводил телеграф и тех, кто работал в одной конторе. Еще одна статья, «Любовь по телеграфу», напечатанная в «Вестерн электришн» в 1891 году, рассказывает о на редкость трудной линии на нью-йоркской телеграфной станции, соединенной с несколькими конторами железнодорожных участков, где работали неопытные и часто неумелые телеграфисты. Почти всякий, кто садился за эту линию, быстро выходил из себя: «Каким бы хорошим ни был телеграфист и как бы он ни старался поладить, терпения ему хватало лишь на несколько минут». Но одна телеграфистка никаких затруднений не испытывала, так что линия в конце концов досталась ей. Однажды летом появился новый телеграфист, которому поручили подменять ее на линии во время обеда. Он был человеком покладистым, но не прошло и десяти минут, как он ввязался в «жаркую перепалку» с одним из сельских телеграфистов. Перепалка длилась до возвращения девушки, которая любезно все уладила. То же самое повторялось день за днем, и со временем молодой человек стал в нее влюбляться. Он понял, что «с этой линией может управиться разве только ангел, и стал искать ее общества. Они уже давно женаты, — заключает статья, — и он открыл этот секрет приятелям, подумывающим о женитьбе; кое-кто из них с тех пор не спускает глаз с этой линии. Ни одна девушка не задерживается там надолго, и все наблюдатели знают, что это значит».

* * *

СУЩЕСТВОВАЛА И темная сторона телеграфного общения: лучшие телеграфисты питали одно лишь презрение к совместителям из маленьких городков, с которыми часто сталкивались онлайн, — их называли «мазилами» (plugs) или «хэмами» (hams). Выше всего ценилась скорость; самых быстрых телеграфистов называли премиальщиками (bonus men), потому что тем, кто превышал обычную норму передачи и приема сообщений, выплачивали премию. Так называемые первоклассные телеграфисты могли обрабатывать около шестидесяти телеграмм в час — то есть от двадцати пяти до тридцати слов в минуту, — но премиальщики успевали еще больше без потери точности, порой разгоняясь до сорока слов в минуту и выше.

Странствующих телеграфистов, переходивших с одной работы на другую, называли «бумерами» (boomers). Официальных собеседований не проводили; кандидата просто сажали за оживленный провод и смотрели, справится ли он. Поскольку работу можно было найти почти везде, многие бумеры кочевали с места на место; немало их страдало алкоголизмом или психическими расстройствами. В известном смысле сообщество телеграфистов было меритократией — не имело значения, кто ты, лишь бы умел быстро передавать и принимать сообщения, — и это одна из причин, почему женщин и детей охотно принимали в профессию.

Новички обычно начинали с временных подмен или сезонной работы в парках, летних лагерях и на курортах, а более способные вскоре тянулись в города. Как только молодой телеграфист закреплялся в городской конторе, его (или ее) ждал унизительный обряд посвящения — «засолка» (salting). Иногда новичку посылали фальшивые телеграммы, адресованные «L. E. Phant» (читается как elephant — «слон») или «Lynn C. Doyle» (linseed oil — «льняное масло»). Но чаще ничего не подозревающего новичка сажали на линию, где на другом конце сидел особенно быстрый телеграфист: он начинал передавать в умеренном темпе, а потом понемногу ускорялся. Пока бедняга изо всех сил пытался не отстать, вокруг собиралась вся контора поглазеть, и в конце концов новичку приходилось признать поражение и «сломаться». Засолку также называли травлей или гонкой.

Юный Томас Эдисон славился тем, что принимал сообщения с любой скоростью, какую только мог выдать передающий. Азбуке Морзе Эдисона-подростка выучил начальник железнодорожной станции, чьего трехлетнего сына он выхватил из-под колес поезда. Эдисон быстро стал превосходным телеграфистом, и о его мастерстве ходили многочисленные истории. Как-то раз вечно растрепанный Эдисон устроился на работу в Бостоне, а тамошние телеграфисты были о себе высокого мнения и любили одеваться как джентльмены. Приняв его за деревенщину, они попросили очень быстрого телеграфиста из другой конторы его «засолить». Но скорость росла, а Эдисон знай себе безмятежно принимал — двадцать пять, тридцать, даже тридцать пять слов в минуту. Без малейшего труда приняв все сообщения, Эдисон отстучал противнику: «Может, попробуешь еще и другой ногой?»

Способности Эдисона объяснялись его частичной глухотой: сидя и слушая щелчки телеграфного приемника, он не отвлекался на посторонний шум. Позже он даже обратил глухоту себе на пользу, когда ухаживал за своей второй женой, Миной. «Даже когда я ухаживал, глухота мне помогала, — писал он в дневнике. — Во-первых, она давала мне предлог подсаживаться к ней чуть ближе, чем я осмелился бы, не будь я вынужден находиться совсем рядом, чтобы слышать, что она говорит. Позднее ухаживание шло по телеграфу. Я обучил даму моего сердца азбуке Морзе, и, когда она научилась и передавать, и принимать, мы, выстукивая слова друг другу на ладони, понимали друг друга куда лучше, чем если бы говорили вслух. Вскоре я спросил ее таким способом, азбукой Морзе, согласна ли она выйти за меня замуж. Слово «Да» очень легко передать телеграфными сигналами, и она его передала. Если бы ей пришлось произнести его вслух, ей, возможно, было бы труднее».

^{_{Томас Эдисон, изобретатель, пионер телеграфа и телеграфист.}}

Эдисон, как и многие телеграфисты, был заядлым любителем мастерить и охотно испытывал новые, усовершенствованные телеграфные аппараты. Он предпочитал работать в ночную смену, чтобы весь день экспериментировать в подсобке телеграфной конторы, а питался почти одним яблочным пирогом, запивая его кофе в невероятных количествах. Но когда его опыты шли вкривь и вкось — а это случалось часто, — он терял работу, и ему приходилось перебираться в другой город. Однажды он взорвал телеграфную контору, составляя по собственному рецепту новую кислоту для батарей; в другой раз пролил серную кислоту на пол телеграфной конторы, расположенной над банком, и кислота проела перекрытие, испортив ковер и мебель в помещении этажом ниже.

Но благодаря мастерству телеграфиста Эдисон поднимался все выше в телеграфном сообществе и в конце концов добрался до самой вершины: стал инженером и изобретателем, подотчетным напрямую директорам крупных телеграфных компаний. И в самом деле, несмотря на странные обычаи и подчас причудливый образ жизни многих телеграфистов, телеграфное дело считалось завидной профессией: оно сулило быстрое продвижение по общественной лестнице и пополняло ряды среднего класса. Повсюду расплодились курсы, книги и брошюры, обучавшие новичков азбуке Морзе. Честолюбцам телеграф открывал дорогу из маленьких городков в большие города, а любителям перемены мест гарантировал работу, куда бы они ни направились.

Правда, в крупных конторах люди менялись очень быстро, и телеграфистам часто приходилось мириться с работой в неурочное время, долгими сменами, нервной и тяжелой обстановкой. Но стать телеграфистом значило вступить в огромное онлайн-сообщество — и искать себе место среди тысяч мужчин и женщин, объединенных всемирной паутиной проводов, стянувшей всю планету.

НЕСМОТРЯ НА ШИРОКО распространенную уверенность, что телеграф объединит человечество, напрямую общаться друг с другом могли лишь телеграфисты. Зато публика благодаря телеграфу стала участницей непрерывно разворачивающейся мировой драмы — стараниями газет, которые вдруг смогли сообщать о событиях на другом краю света через считаные часы после того, как они произошли. Картина мира разительно переменилась; но чтобы понять, какое землетрясение телеграф устроил в газетном деле, надо знать, как газеты работали в дотелеграфную эпоху.

В начале XIX века газеты, как правило, писали о своей округе, а новости путешествовали вместе с самими газетами, которые возили с места на место. Один журналист, Чарльз Конгдон, жаловался, что в те времена в его местной новоанглийской газете почти ничего не было. «В ту пору малых дел, — писал он в мемуарах, — подписчикам, видимо, угодить было нетрудно. Новости из Европы, когда они вообще появлялись, обычно приходили с опозданием недель в шесть, а то и больше». Писем от иностранных корреспондентов, замечал он, было совсем мало, и это к лучшему, «ибо большинство из них были далеко не интересны».

Сегодня журналиста обычно представляют человеком, который ни перед чем не остановится, лишь бы добыть материал и примчать его в редакцию. Но в начале XIX века газеты делали ставку на местную хронику, а не на свежесть новостей. Конгдон рассказывает об одном редакторе, который не отпустил журналиста в соседний город написать о чьей-то речи: «Кто-нибудь пришлет нам что-нибудь об этом дня через два-три». Некоторые газеты выходили каждую неделю в новый день, смотря по светским обязательствам редактора; другие в оживленные недели придерживали часть новостей — на случай, если на следующей неделе новостей не хватит. А все, кроме местных новостей, по большей части брали из других газет, которые приходили по почте — через несколько дней после выхода. Газеты свободно перепечатывали друг у друга материалы; новости двигались так медленно, что никто не боялся, будто конкурент украдет чужую новость и выпустит ее в продажу одновременно. Такой свободный обмен информацией был выгоден всем, хотя новости при этом часто доходили до читателей с опозданием на дни или недели.

Кроме того, у некоторых крупных газет были корреспонденты за границей, присылавшие последние новости из далеких городов. Их письма шли неделями, но до появления телеграфной сети другого способа передавать новости не существовало. Зарубежные новости сплошь и рядом попадали в печать с опозданием на недели, а то и месяцы. У лондонской «Таймс» была особенно разветвленная сеть иностранных корреспондентов: ее читатели, в основном деловые люди, должны были знать о политических событиях за рубежом, способных повлиять на торговлю. Корреспонденты сообщали и о приходе и отплытии судов, подробно перечисляя их грузы. Но поскольку новости двигались не быстрее судов, которые их везли, в номере «Таймс» от 9 января 1845 года были сообщения из Кейптауна восьминедельной давности и новости из Рио шестинедельной давности. Новости из Нью-Йорка запаздывали на четыре недели, из Берлина — на неделю. А ведь «Таймс» гордилась тем, что получает новости самым быстрым из возможных способов.

Газетный налог в Британии искусственно удерживал высокие цены, так что рынок принадлежал «Таймс» безраздельно. Зато в Нью-Йорке в 1820-е годы обстановка начала накаляться из-за ожесточенной конкуренции между «Джорнел оф коммерс» и «Курьер энд инкуайрер». Обе газеты рассчитывали на деловых читателей и старались выделиться, первыми сообщая новости. Каждая завела собственную конную эстафету между Нью-Йорком и Вашингтоном, чтобы раньше узнавать политические новости, и высылала быстроходные лодки навстречу судам из Европы, чтобы получить последние известия еще до того, как те причалят. А в 1830-е годы появились дешевые массовые издания, и газеты стали чтением для всех. Соперничество в так называемой грошовой прессе заставило газеты еще шире пользоваться почтовыми голубями и судами. Один редактор, Джеймс Гордон Беннетт из «Нью-Йорк геральд», даже пообещал одному из своих источников премию в 500 долларов за каждый час, на который европейские новости поступали в «Геральд» раньше, чем к конкурентам. Получишь новость первым — продашь больше газет: новости все больше стоили денег.

Итак, было ясно, что появление телеграфных линий в 1840-е годы изменит все. Второе сообщение, переданное по линии Морзе Вашингтон — Балтимор сразу после слов «ВОТ ЧТО ТВОРИТ БОГ», гласило: «ЕСТЬ ЛИ У ВАС НОВОСТИ?» Но многие газеты встретили телеграф не с радостью, а со страхом.

ХОТЯ ПОЛУЧАТЬ новости по телеграфу было бы, казалось, естественным шагом после лошадей, почтовых голубей и прочего, в этом увидели дурное предзнаменование. Телеграф доставлял новости почти мгновенно, а значит, гонке за первенство, по сути, пришел конец. Победителем в ней отныне была бы не одна из газет, а телеграф. Джеймс Гордон Беннетт был одним из многих, кто полагал, что телеграф попросту разорит газеты: он уравнивал шансы всех, и уловки, с помощью которых Беннетт добывал новости раньше соперников, больше не давали бы ему преимущества. «Телеграф, возможно, не затронет журнальную литературу, — предположил он, — но просто газетам придется покориться судьбе и прекратить существование». Печатным изданиям, казалось, оставалось одно — комментировать и разбирать новости.

Разумеется, эти страхи не оправдались. Телеграф прекрасно доставлял новости в редакции, но разносить их множеству читателей не годился. И хотя телеграф действительно резко изменил соотношение сил между поставщиками и издателями информации, владельцы газет вскоре поняли, что он их вовсе не разоряет, а, напротив, открывает большие возможности. Например, срочные новости можно было сообщать по мере развития событий, порциями, подогревая интерес и увеличивая продажи. Если за день крупная история четырежды получала развитие, газета могла выпустить четыре выпуска — и кое-кто покупал все четыре.

Но когда новости стали мгновенно поступать из дальних мест, возник вопрос: кто должен их добывать? Репортеров в нынешнем смысле тогда не было. Так кому же собирать новости? Предлагали сделать репортерами телеграфистов, разбросанных по всему миру. Однако те немногие телеграфные компании, которые попытались приставить телеграфистов к журналистике и продавать их отчеты газетам, обнаружили, что журналисты из телеграфистов, как правило, выходят совершенно никудышные. С другой стороны, если каждая газета посылала освещать дальнее событие собственного корреспондента, все они в итоге слали почти одинаковые депеши из одного и того же места по одному и тому же проводу — и за большие деньги.

Напрашивалось решение: газетам объединиться и сообща завести сети корреспондентов, чьи депеши шли бы телеграфом в центральную контору, а оттуда расходились бы по всем газетам-участницам. Так газеты получали куда более широкий охват, чем поодиночке, и не тратились на содержание десятков собственных корреспондентов в дальних краях. В Соединенных Штатах первой и самой известной из таких организаций, которые стали называть информационными агентствами, была «Нью-Йорк ассошиэйтед пресс» — синдикат нью-йоркских газет, созданный в 1848 году. Он быстро наладил самые теплые отношения с телеграфными компаниями и вскоре стал хозяином положения в торговле новостями.

В Европе тем временем собственное информационное агентство создавал Пауль Юлиус фон Рейтер. Уроженец Германии, Рейтер начинал в переводческом бюро, которое брало статьи из разных европейских газет, переводило их на другие языки и рассылало. Рейтер вскоре понял, что одни новости ценнее других, а деловые люди особенно охотно платят за своевременную информацию, поэтому он завел собственное дело и при помощи почтовых голубей доставлял деловую информацию на несколько часов раньше, чем она могла прийти по почте. Поначалу сеть корреспондентов Рейтера действовала между Ахеном и Брюсселем, а в 1840-е годы раскинулась по всей Европе. Каждый день после дневного закрытия бирж представитель Рейтера в каждом городе брал последние цены облигаций, акций и паев, переписывал их на папиросную бумагу, помещал в шелковый мешочек, и почтовый голубь нес его в штаб-квартиру Рейтера. Для надежности отправляли трех голубей с копиями каждого сообщения. Затем Рейтер составлял сводки и доставлял их подписчикам, а вскоре стал рассылать и простенькие новостные заметки.

Когда между Ахеном и Берлином заработал электрический телеграф, Рейтер начал пользоваться им наряду с голубями; когда в 1851 году телеграф соединил Англию и Францию, Рейтер перебрался в Лондон. Его правило гласило: «Следуй за кабелем», а значит, быть следовало в Лондоне — финансовой столице мира и средоточии быстро растущей международной телеграфной сети.

Поначалу Рейтер освещал зарубежные события сугубо с деловой стороны — клиентов интересовало лишь, как все это скажется на торговле, — но вскоре он стал предлагать свои депеши газетам. После того как в 1855 году в Британии отменили газетный налог, появилось несколько новых газет, но только «Таймс» могла освещать зарубежные новости благодаря налаженной сети собственных корреспондентов, которые после некоторых колебаний начали пользоваться телеграфом. «Таймс» предпочитала собственные материалы купленным у Рейтера и трижды отказывалась заключать с ним сделку. В конце концов в 1859 году Рейтер доказал, чего стоит его служба: он раздобыл текст важной французской речи об отношениях с Австрией и доставил его в лондонскую «Таймс» через два часа после того, как ее произнесли в Париже. Во время последовавшей войны, в которой с одной стороны сражались Франция и Сардиния, а с другой — Австрия, корреспонденты Рейтера передавали из всех трех лагерей и однажды отправили три отдельных отчета об одном и том же сражении с точки зрения каждой из участвовавших армий. И все же «Таймс» по-прежнему полагалась на собственных корреспондентов, зато Рейтер продавал свои депеши ее лондонским конкурентам, и те могли соперничать с «Таймс», не держа собственных корреспондентов за границей.

А читатели никак не могли насытиться зарубежными новостями — чем экзотичнее, тем лучше. Вместо того чтобы ограничиваться местной хроникой, газеты впервые получили возможность хотя бы создавать видимость всемирного охвата: в одном номере давать сводку всех значительных событий дня со всего света. Сегодня мы принимаем это как должное, но тогда сама мысль о том, что можно следить за мировыми делами и ощущать себя частью обширного глобального сообщества, казалась необычайной.

Да и продажам это шло на пользу. «Для прессы электрический телеграф — изобретение неоценимое, — заявлял один журналист. — Он доставляет новости прежде, чем обстоятельства успевают измениться. Пресса подает их читателю прямо с пылу с жару, как бифштекс с решетки, а не остуженными и выдохшимися после медленного пути из далекой кухни. Сражение происходит за три тысячи миль, а мы узнаем подробности, пока раненых везут в госпиталь».

Жажда зарубежных новостей была такова, что, когда в 1858 году заработал первый трансатлантический телеграфный кабель, среди немногих сообщений, успешно переданных по нему, оказались европейские новости, которые предоставил Рейтер. «РАДИ БОГА, ПРИШЛИТЕ НОВОСТЕЙ ДЛЯ НЬЮ-ЙОРКА, ТАМ СХОДЯТ ПО НИМ С УМА», — пришел по кабелю запрос с Ньюфаундленда. И вот 27 августа 1858 года новости шли под такими заголовками: «ИМПЕРАТОР ФРАНЦУЗОВ ВЕРНУЛСЯ В ПАРИЖ. КОРОЛЬ ПРУССИИ СЛИШКОМ БОЛЕН, ЧТОБЫ НАВЕСТИТЬ КОРОЛЕВУ ВИКТОРИЮ. УРЕГУЛИРОВАНИЕ КИТАЙСКОГО ВОПРОСА. МЯТЕЖНАЯ АРМИЯ В ГВАЛИОРЕ РАССЕЯНА. ВСЯ ИНДИЯ УСПОКАИВАЕТСЯ».

Последний заголовок означал, что Индийское восстание — серьезный мятеж против британского владычества, вспыхнувший годом ранее, — подавлено. Однако генерал Троллоп, командующий британскими войсками в Галифаксе, Новая Шотландия, несколькими неделями раньше получил морем приказ от начальства из Лондона отправить два полка обратно через Атлантику, чтобы перебросить их в Индию. Неясно, знал ли Троллоп о сообщении Рейтера, но оно недвусмысленно показывало, что его войска больше не требуются. Из Лондона генералу Троллопу по новому атлантическому кабелю спешно послали телеграмму, отменявшую первоначальный приказ: ему велели оставаться на месте. Одним махом британское правительство сберегло 50 000 фунтов — больше, чем вложило в кабель. То была одна из последних телеграмм, достигших Северной Америки по злополучному кабелю, который на следующий день перестал работать.

А что, если бы кабель отказал раньше? Знай Троллоп о сообщении Рейтера, он бы понимал, что отправлять войска в Индию на самом деле не нужно, хотя, без сомнения, выполнил бы приказ и все равно отправил их. Это лишь один пример того, к каким непредвиденным военным и дипломатическим последствиям вело быстрое и широкое распространение зарубежных новостей, — а в полной мере это ощутили все во время Крымской войны.

В ВОЕННОЕ ВРЕМЯ из-за международной телеграфной сети сведения, которые прежде можно было спокойно сообщать газетам, вдруг становились опасными: по телеграфу их могли мгновенно передать прямо в руки противника. В Британии издавна было принято сообщать об уходе кораблей на заморские войны: новость ведь не могла обогнать сами корабли. Но с телеграфом все, что обнародовали в одной стране, вскоре узнавали и за границей. К этому долго привыкали — и правительства, и пресса.

Когда в марте 1854 года, после объявления Францией и Британией войны России, войска отправились на Крымский полуостров, военное министерство в Лондоне опубликовало точные сведения о численности и составе отправляемых сил. «Таймс» добросовестно их перепечатала: газета хотела нажиться на военном воодушевлении и давала читателям как можно больше сведений. В прежние времена войска опередили бы весть о своем прибытии. Но теперь телеграфная сеть простиралась через всю Европу до самого противника в Санкт-Петербурге, и британские планы, почерпнутые из свежего номера «Таймс», можно было каждый день телеграфировать в Россию.

Дело осложняла бестолковость британского правительства. Одни чиновники быстро поняли, как опасно выдавать слишком много, другие полагали, что откровенность с газетами — хороший способ поддержать боевой дух и показать, что правительство прислушивается к воодушевлению публики. Правительство и «Таймс», разумеется, вскоре оказались на ножах. Главнокомандующий британскими войсками генерал Симпсон жаловался: «Наши шпионы приносят нам всевозможные донесения, а противник не тратит на сведения ни фартинга. Он получает все за пять пенсов из лондонской газеты».

Крымская война стала не только первой, когда правительству, обнародуя новости, приходилось считаться с телеграфом, но и первой, где телеграф сыграл стратегическую роль. Поначалу сообщения отправляли телеграфом до Марселя, а затем пароходом в Крым, и они доходили порой лишь через три недели. Не дожидаясь, пока за дело возьмется частная телеграфная компания, британское и французское правительства решили сами продлить телеграфную сеть до Крыма. Линию продлили по суше от Бухареста — самой дальней точки австрийской сети — до Варны на Черном море, а затем британскую компанию наняли проложить 340-мильный подводный кабель до Крымского полуострова. Впервые французское и британское правительства могли напрямую связываться с командующими на далеком поле боя. Для генерала Симпсона это была очередная дурная весть: мелочные запросы бездарного лондонского начальства так выводили его из себя, что он, как говорят, сетовал: «Проклятый телеграф все испортил».

В самом деле, кому виднее принимать стратегические решения: командующему на месте или его далекому начальству? В своем труде о Крымской войне историк А. У. Кинглейк назвал телеграф «новым и опасным волшебством», которое сыграло на руку чиновникам-указчикам, и близко не подходившим к полю боя. «Наше правительство не злоупотребляло им, — заявлял он, — но французы, подвергаясь быстрому диктату из Парижа, узнали на собственном опыте, что значит вести войну, когда на одном конце провода сидит Луи Наполеон, а на другом — такой командующий, как Канробер, который не смел противопоставить дворцовой стратегии почтительных уверток, а тем более прямых и решительных слов».

Новые осложнения начались, когда по телеграфу стали отправлять в Лондон сообщения с фронта, из которых было видно, какой хаос царит в кампании. Война была организована из рук вон плохо, и хотя британская публика поддерживала военные действия, всех возмущала бестолковость правительства, о которой подробно рассказывал в депешах с передовой корреспондент «Таймс» Уильям Говард Рассел. Он писал о солдатах, которых отправляли на фронт снаряженными не так, как надо, или не полностью, и о нехватке нормальной медицинской помощи (после чего публика собрала по подписке деньги на миссию милосердия Флоренс Найтингейл). Неудивительно, пожалуй, что «Таймс» не позволили отправлять материалы по черноморскому кабелю. Вместо этого сообщения отправляли пароходом до Варны или Константинополя, а затем по проводам в Лондон.

Телеграф уничтожил расстояние между солдатами на фронте и читателями дома, а также между правительством и его генералами. Куда менее кстати оказалось то, что он уничтожил расстояние и между столицами противников. Мир внезапно сжался — и с этим дипломатам особенно трудно было смириться.

ТРАДИЦИОННО дипломаты предпочитают отвечать на события неторопливо и взвешенно, а телеграф подталкивал к мгновенной реакции — «и я не знаю, насколько это желательно для нашего дела», — предупреждал Эдмунд Хаммонд, британский дипломат времен Крымской войны. Он опасался, что дипломатам придется отвечать с ходу на «вопросы, которые куда лучше было бы обдумать». Французский историк Шарль Мазад даже предположил, что франко-прусская война 1870–1871 годов стала прямым следствием слишком поспешной реакции дипломатов на телеграфные депеши. Но выбора у них не было: стоило новостям попасть в газеты, те требовали от правительства заявления, а оно через прессу попадало к иностранным правительствам, минуя обычные дипломатические каналы.

Оставалось одно: дипломатам предстояло освоить телеграф. Что они и сделали, хотя и не спеша. До 1859 года британское Министерство иностранных дел было просто еще одним клиентом телеграфной конторы и отправляло сообщения только в рабочее время; но к 1870 году в Министерство иностранных дел и Министерство по делам колоний протянули постоянные линии. Иные чиновники так пристрастились к телеграфу, что даже провели линии в свои лондонские дома и загородные поместья, чтобы быть в курсе событий по всему миру. В итоге власть сосредоточилась в Лондоне; а для чиновников в далеких странах, чью независимость от центра телеграф подорвал, новая техника стала проклятием. Сэр Хорас Рамбольд, британский посол в Вене, сетовал на «телеграфную деморализацию тех, кто прежде должен был действовать самостоятельно».

Но хотя дипломаты и взяли телеграф на вооружение, с его помощью так же часто бросали войска в бой, как и гасили кризисы. Он широко применялся во время Гражданской войны в США: наступая, солдаты обеих сторон протянули в общей сложности 15 000 миль телеграфного провода и вовсю хитрили — подключались к чужим линиям и пользовались секретными кодами. Доказал телеграф свою военную ценность и в Европе: пруссаки с его помощью согласовали клещевой маневр, который и принес им победу над французами при Кёниггреце[3].

Тем не менее многие по-прежнему свято верили в миротворческую силу телеграфа. В 1894 году сэр Джон Пендер, председатель компании, которая прежде называлась Гуттаперчевой компанией, а сегодня известна как Cable & Wireless, утверждал, что телеграфия «предотвращала дипломатические разрывы и последующие войны и способствовала миру и счастью… недоброму чувству не давали времени разрастись, а обиде — созреть. Кабель пресекал в зародыше зло непонимания, ведущего к войне».

Ну, как сказать. Бывало, что непонимание создавали намеренно. Фашодский кризис 1898 года — противостояние британских и французских войск в Судане — показал новую силу информации, а заодно и дезинформации. Французские войска под командованием майора Жан-Батиста Маршана пересекали Африку, намереваясь предъявить права на земли от Атлантики до Красного моря, а британская экспедиция-соперница под началом лорда Китченера рассчитывала подчинить всю Восточную Африку, от Каира до южной оконечности континента. Пути двух армий неминуемо пересеклись — в суданской деревне Фашода. Не желая рисковать войной между двумя великими державами, Китченер и Маршан решили предоставить правительствам Франции и Британии уладить все дело по дипломатическим каналам.

Но у Китченера было важное преимущество перед Маршаном: доступ к контролируемой британцами египетской телеграфной сети. Он тут же отправил в Лондон донесение, которое пошло по египетской железнодорожной телеграфной сети, а затем по подводному кабелю. Следом он послал более подробный отчет, где утверждал, что силы Маршана, на деле вполне сравнимые с его собственными, деморализованы, напуганы и вот-вот останутся без воды, — хотя ничто из этого, строго говоря, не было правдой. А Маршан мог связаться с начальством в Париже, лишь отправив гонца по суше к атлантическому побережью, а дальше морем, — на это ушло бы девять месяцев. В результате французское правительство впервые услышало об инциденте, когда британский посол в Париже зачитал отчет Китченера министру иностранных дел Франции. Желая услышать версию Маршана, французы попросили разрешения связаться с Фашодой по контролируемым британцами телеграфным линиям. Британцы отказали, но предложили компромисс: если Маршан отправит посыльного в Каир, он сможет отправлять сообщения оттуда. Посланцу Маршана понадобился месяц, чтобы добраться до Каира и отправить отчет, а все это время у французов была лишь версия Китченера, — и они решили отступить. Телеграф, можно сказать, предотвратил кровопролитие, хотя и с помощью дезинформации.

ОПТИМИЗМ ОТНОСИТЕЛЬНО МИРОТВОРЧЕСКОГО потенциала телеграфа не угасал и в конце века, хотя ничто не доказывало, что телеграф хоть как-то повлиял на положение дел в ту или другую сторону. «Если народы стали теснее соприкасаться друг с другом, то же произошло и с их правителями и государственными деятелями», — писал британский инженер-электрик и специалист по телеграфу Чарлз Брайт в книге «Подводные телеграфы» (1898). «С проводами и кабелями телеграфа вошел в употребление совершенно новый и значительно усовершенствованный метод ведения дипломатических отношений между странами. Легкость и быстрота, с которой одно правительство теперь может узнавать «намерения» — или, во всяком случае, декларируемые намерения — другого, за последние десятилетия не раз помогала предотвратить дипломатические разрывы и последующие войны. На первый взгляд можно было бы ожидать обратного результата; однако в целом опыт определенно свидетельствует в пользу миротворческого воздействия телеграфа».

Оптимизм подпитывало и чувство общих переживаний, объединявшее читателей газет по всему миру, когда они следили за развитием событий. Так было, например, в 1881 году, когда президент Джеймс Гарфилд после покушения два месяца медленно умирал от раны.

В статье, опубликованной в 1881 году, журнал «Сайентифик американ» рассуждал о «нравственном влиянии телеграфа», благодаря которому весь мир регулярно получал известия о здоровье президента. Назвав это «ярким свидетельством родства человечества», статья объясняла, как «прикосновение телеграфного ключа сплавило воедино человеческое сочувствие и позволило ему проявиться в едином всемирном, одновременном биении сердец. Только что мы видели, как цивилизованный мир собрался, словно одна семья, у общего одра болезни, и надежда и страх попеременно колебались в унисон по всему миру, пока обнадеживающие или тревожные бюллетени проходили электрическими пульсациями по континентам и под морями». Это было, заявлял журнал, «зрелище, не имеющее себе равных в истории; зрелище, невозможное прежде в столь грандиозном масштабе, и оно указывает на день, когда наука настолько сольет, переплетет и объединит человеческие мысли и интересы, что чувство всеобщего родства станет не спорадическим всплеском случайной эмоции, а постоянным и определяющим, привычным повседневным, неизменным чувством всех людей ко всем людям».

Такие гиперболы показывают, как легко было уверовать, что общие переживания неизбежно приведут к миру во всем мире. Как выразился один автор в 1878 году, телеграф «дал людям различных, далеко отстоящих друг от друга стран чувство единства. В очень большой степени телеграф объединил человеческие симпатии и возвысил представление о братстве людей. Благодаря ему народы мира стали ближе друг к другу». Считалось, что быстрое распространение новостей способствует всеобщему миру, правдивости и взаимопониманию. Чтобы понимать ближних, новостей, казалось, много не бывает.

Или все-таки бывает? Не все хотели знать, что происходит в далеких странах. Небольшая мичиганская газета «Алпена эхо» даже отказалась в знак протеста от ежедневной телеграфной службы: ее возмущало, что пустяковым, на ее взгляд, зарубежным новостям отдают предпочтение перед важными местными. Согласно сообщению современника, это произошло потому, что «она не могла понять, почему телеграфная компания присылала ей подробный отчет о наводнении в Шанхае, резне в Калькутте, драке моряков в Бомбее, сильных морозах в Сибири, банкете миссионеров на Мадагаскаре, цене кожи кенгуру с Борнео и множество приятных веселых новостей с архипелагов — и ни строчки о пожаре в Маскигоне». Так были посеяны семена новой проблемы: информационной перегрузки.

ВСЕГДА ЛИ БОЛЬШЕ ИНФОРМАЦИИ — благо? Безусловно, в бизнесе чем больше знаешь, тем лучше, и чем больше информации тебе доступно, тем больше твое преимущество перед конкурентами. Знание — о далеких рынках, о взлете и падении заморских империй, о неурожае — в буквальном смысле стоит денег. Но деловые люди, издавна жадные до свежих новостей, получили от телеграфа больше, чем ожидали.

Сообщения между Нью-Йорком и Чикаго, на доставку которых раньше уходил месяц, теперь можно было передать почти мгновенно; национальный и мировой рынки взбудоражил нарастающий поток информации. Любой компании, которая не хотела отстать от конкурентов, ничего не оставалось, кроме как взять новинку на вооружение. В итоге темп деловой жизни необратимо ускорился — и ускоряется по сей день. А еще это породило новую, неожиданную проблему, о которой в 1868 году рассказал в своей речи нью-йоркский предприниматель У. Э. Додж. «Если армия и флот, дипломатия, наука, литература и пресса могут претендовать на особый интерес к телеграфу, то у купца он, конечно, должен быть не менее глубоким, — сказал он, — но я не готов утверждать, что телеграф оказался чистым благом».

До появления телеграфа, объяснил Додж, нью-йоркские купцы, занимавшиеся международной торговлей, получали известия от зарубежных партнеров раз или два в месяц, хотя, пока эти вести доходили, они обычно успевали устареть на несколько недель. Те, кто вел внутреннюю торговлю, принимали провинциальных клиентов дважды в год, когда те приезжали в город, а лето и зиму отдыхали, просматривали счета и строили планы на будущее. «Жилось им сравнительно легко, — говорил Додж. — Но теперь все изменилось, и есть сомнения, был ли телеграф купцу таким уж хорошим другом, как многие полагали. Теперь сводки о главных рынках мира публикуются каждый день, и наши клиенты благодаря телеграммам всегда в курсе дел. Вместо нескольких крупных отправок в год купец должен действовать без передышки, снова и снова умножая обороты. Ему приходится непрерывно поддерживать связь с далекими корреспондентами, узнавать уже через несколько недель результаты отправок, о которых несколько лет назад не было бы известно месяцами, велеть вложить выручку в товары, цена которых всем хорошо известна и которые перепродаются еще до того, как прибудут. Так он и живет в вечном волнении, не зная ни покоя, ни отдыха.

После целого дня тяжелой работы и волнений купец возвращается домой к позднему обеду и в кругу семьи пытается забыть о делах, как вдруг его отрывает телеграмма из Лондона — скажем, с поручением купить в Сан-Франциско 20 000 баррелей муки, — и бедняге приходится наспех расправляться с обедом, чтобы отправить депешу в Калифорнию. Деловой человек наших дней должен вертеться без остановки, даже экспресс для него слишком медлителен, и другого способа прокормить семью у бедного купца нет. Он должен пользоваться телеграфом».

Сведения, которые приносил телеграф, действовали на деловых людей как наркотик: они быстро к нему пристрастились. Вместе с железными дорогами, которые быстро доставляли товары из одного места в другое, стремительный приток информации в корне изменил сам способ вести дела.

Внезапно цена товара и скорость его доставки стали важнее, чем то, где он находится. Купцы могли иметь на примете нескольких поставщиков или рынков сбыта, расширяли кругозор и вели дела напрямую с теми, до кого письмо по почте шло несколько дней. Производители и покупатели теперь могли заключать сделки напрямую; розничные торговцы, фермеры и фабриканты обнаружили, что без посредников могут предлагать более выгодные цены и экономить на комиссионных оптовикам. Поставщики могли держать меньше запасов: страховаться от неожиданностей приходилось реже, а товар можно было быстро заказать и пополнить. Телеграф и торговля процветали, подпитывая друг друга. «Телеграф используется коммерсантами почти в той же мере, что и почта», — заметил в 1851 году начальник телеграфной линии, связывавшей Уолл-стрит с Бостоном.

В первые годы места, лежавшие за пределами досягаемости сети, остро сознавали, насколько они в невыгодном положении. «Телеграф стал одним из важнейших средств коммерческих сделок, — заявляла в 1847 году газета «Сент-Луис репаблик», — там, где существуют линии, торговля ведется с помощью телеграфа, и невозможно, по самой природе вещей, чтобы купцы и деловые люди Сент-Луиса могли конкурировать с купцами других городов, не имея его. Пар — одно средство торговли; телеграф ныне — другое, и вести дела почтой против телеграфа — все равно что пытаться успешно торговать на старых плоскодонках и барках против парохода».

В том же году деловой журналист Дж. Д. Б. Де Боу писал в «Коммершиал ревью» о «почти невероятных примерах того, как телеграф ускоряет ведение дел. Каждый день приносит доказательства преимуществ, которые наши деловые люди извлекают из применения телеграфа. С его помощью за один день, посредством многократных сношений, совершаются операции, которые по почте не сделать и за две — четыре недели, — он дает возможность делать закупки и продажи, которые иначе не принесли бы никакой пользы из-за долгого времени, уходящего на переговоры».

Влияние телеграфа на торговлю было сильнее всего в Соединенных Штатах, где обширная сеть телеграфных и железнодорожных линий вскоре охватила весь континент. «В стране, где деловая жизнь раскинута на огромном пространстве и торговые города разделяют тысячи миль, телеграф отвечает потребности, уникальной по своему характеру», — заявлял Де Боу.

В Европе телеграф считался общественным благом, и телеграфная отрасль стремилась соблюдать равновесие между деловыми клиентами и широкой публикой. Поэтому в личных целях сетью пользовались чаще, чем в Соединенных Штатах. Один автор, Гардинер Хаббард, описывал американскую телеграфную систему так: «по преимуществу деловая система; восемьдесят процентов сообщений — по деловым вопросам… управляющие телеграфом знают, что их деловые клиенты хотят самой быстрой и лучшей службы и ценят скорость выше низких тарифов. Таким образом, великое различие между телеграфными системами Европы и Америки состоит в том, что [в Европе] телеграф используется главным образом для личной переписки, а здесь — деловыми людьми для деловых целей».

Тем не менее в Европе деловой мир также принял телеграф. В Британии, например, рыбаки и рыботорговцы использовали его, чтобы сообщать рынкам об улове и узнавать рыночные цены, — это было особенно важно, ведь рыба быстро портится. В Абердине торговцы рыбой могли получать заказы по телеграфу, не покидая торгов, — благодаря пневматической трубе, соединявшей рыбный рынок с главным почтамтом. Подобным же образом города, имевшие дело с одними и теми же товарами, — как Глазго и Мидлсбро, оба занятые торговлей железом, — оказались тесно связаны телеграфом. Фондовые биржи главных городов были соединены с Лондонской фондовой биржей, а та, в свою очередь, — с другими биржами Европы и всего мира.

Телеграф сделал возможными мировые сырьевые рынки; его использовали для передачи цен на хлопок и кукурузу между Ливерпулем, Нью-Йорком и Чикаго. Рынки металлов, судовое маклерство и страхование стали глобальным бизнесом.

Бизнес и телеграфия были неразрывно связаны. Как писал один автор в 1878 году: «По всей земле, во всяком климате, на территориях всякой цивилизованной нации, где бы ни звучал человеческий язык, где бы ни находились торговые ряды, где бы ни сверкали плавильные печи своим вечно горящим огнем, где бы ни стонали гигантские машины, производящие изделия человеческого мастерства или повествующие о человеческом труде, — электрические провода, оплетающие мир сетью пульсирующей жизни, подают голос на всех языках мира».

ЧЕМ БОЛЬШЕ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ И ТОРГОВЛЯ полагались на телеграф, тем прибыльнее становилась сама телеграфная отрасль. Взаимозависимость зашла так далеко, что в 1870 году Уильям Ортон, президент компании «Вестерн юнион», которая к тому времени почти монополизировала телеграфную отрасль в Соединенных Штатах, заявил комитету Конгресса, что по объему телеграфного трафика можно судить о деловой активности ничуть не хуже, чем по любому другому показателю.

«Дело в том, что телеграф живет торговлей, — сказал он. — Это нервная система торговли. Посидите со мной в моем кабинете двадцать минут, и я покажу вам, как идут дела в любой момент и в любом уголке Соединенных Штатов. В прошлом году торговля зерном на Западе шла очень вяло — и выручка от телеграмм оттуда упала на двадцать пять процентов. Дела на Юге весь последний год понемногу, месяц за месяцем, шли в гору; и теперь телеграфная выручка оттуда яснее, чем когда-либо после войны, говорит о том, что процветание возвращается».

Слова Ортона показывали и то, насколько его компания господствовала в телеграфной отрасли. «Вестерн юнион» была устроена по принципу франшизы — во многом как нынешние сети ресторанов быстрого питания — и косвенно давала работу тысячам телеграфистов, служивших в железнодорожных компаниях, ее франчайзи. Многих тревожило, что в руках одной компании сосредоточено слишком много власти. К 1880 году «Вестерн юнион» передавала 80 процентов всего объема сообщений в стране и получала огромную прибыль.

(Неудивительно, что компания считала свою почти монополию благом. Конкуренция соперничающих компаний, утверждал Ортон, не только не двигала прогресс, но и прямо мешала ему: недоставало «единства и оперативности в ведении телеграфного дела… публика не могла повсеместно пользоваться преимуществами прямой и надежной связи. Телеграфная корреспонденция была обременена не только несколькими тарифами, но и ненужными задержками на переписывание и повторную передачу на конечных станциях каждой местной линии. Другим серьезным злом, с которым приходилось бороться этой системе, было существование конкурирующих линий на более важных маршрутах. Это приводит к росту расходов без увеличения объема деловых операций». «Вестерн юнион» настаивала, что ее монополия, пусть и непопулярная, выгодна всем, поскольку способствует стандартизации. «Несмотря на шум вокруг телеграфной монополии, — заявлял внутренний журнал компании в 1871 году, — это результат неизбежного закона, согласно которому бизнес должен вестись в основном в рамках одной крупной организации».)

В Европе телеграф в большинстве стран с самого начала контролировался государством, а британские частные телеграфные компании в 1869 году перешли под контроль государства и влились в Почтовое ведомство. Надо признать, единое управление сетью всей страны имело немалый смысл; в Британии, например, благодаря ему удалось ввести централизованную систему «прозвищ». По этой схеме компании и частные лица могли закреплять за собой особое слово — свой «телеграфный адрес», чтобы облегчить жизнь тем, кто хотел отправить им телеграмму. Телеграфные адреса было легче запомнить, чем полные почтовые адреса, а после 1885 года тарифы изменили так, что телеграмма адресату с длинным адресом обходилась дороже. Телеграфные адреса раздавали в порядке очереди — кто первым успел, а в главной телеграфной конторе каждого города лежала книга, где они значились по алфавиту и против каждого был указан настоящий почтовый адрес. К 1889 году в Почтовом ведомстве было зарегистрировано более 35 000 телеграфных адресов, приносивших солидный доход, поскольку за каждый взималась годовая плата.

Телеграфный адрес был лишь одним примером того, как деловые круги готовы были доплачивать за последние телеграфные новинки. Все популярнее становились выделенные частные линии: они вели от телеграфных станций прямо в экспедиции крупных контор и правительственных учреждений, чтобы телеграммы быстрее отправлялись и доставлялись. А с 1870-х годов крупные компании с несколькими конторами стали арендовать частные линии для внутренней связи между отделениями: внутренние сообщения шли по ним бесплатно, а большой организацией можно было управлять из головной конторы. Так возникли крупные иерархические компании и финансовых организаций — большой бизнес, каким мы знаем его сегодня.

Стремясь нажиться на жажде информации, телеграфные компании предлагали и другую особую платную услугу — регулярные сводки. Можно было подписаться на дайджест утренних газет или на последние рыночные цены. Но некоторым предприятиям мало было узнавать цену товара раз или два в день; им требовалась доза почаще. Спрос на все более свежие сведения породил биржевые тикеры — машины, извергавшие информацию непрерывным, беспощадным потоком.

ВО ВРЕМЕНА НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ инвесторы ищут спасения в золоте. За годы Гражданской войны государственный долг США невероятно вырос, бумажных денег стало соответственно больше — и в 1860-е годы спрос на золото все увеличивался. Поскольку цена золота определяла цены на другие товары, малейшие колебания его стоимости имели огромное значение для деловых кругов, и сообщать о них нужно было быстро и точно.

На фондовой бирже на Уолл-стрит специально для торговли золотом устроили «Золотой зал», где последнюю цену записывали мелом на доске. Но спрос на информацию был так велик — мальчики-посыльные то и дело бегали из соседних контор, чтобы прочитать цифру с доски, — что доктор С. С. Лоуз, председатель Золотой биржи и изобретатель по совместительству, решил, что нужна более совершенная система. Лоуз изучал электричество у Джозефа Генри и быстро придумал электрический «золотой индикатор», состоявший из вращающихся барабанов с цифрами. Индикатор укрепили высоко на стене «Золотого зала», а управляли им с помощью двух переключателей, которые понемногу, на малую долю, повышали или понижали показанную цену. Те же переключатели управляли вторым индикатором, видным с улицы у здания Золотой биржи. Индикаторы послушно следовали за каждым движением цены золота вверх и вниз.

Это уменьшило хаос в самом «Золотом зале», однако местным торговцам, желавшим знать цену, по-прежнему приходилось посылать мальчиков-посыльных на биржу, чтобы прочитать текущую цену с уличного индикатора. Некоторые фирмы держали по двенадцать, а то и по пятнадцать мальчишек, которые то и дело бегали на фондовую биржу и возвращались со свежими ценами, добытыми в шумной толкотне и давке.

Лоуз понял, что переключатели могут управлять не двумя индикаторами, а многими, и решил ставить индикаторы прямо в конторы торговцев и брокеров, взимая за это абонентскую плату. Закрепив за собой право передавать таким способом цену золота, он ушел с биржи, и к концу 1866 года у его компании «Золотой индикатор» было пятьдесят подписчиков, и все их индикаторы работали синхронно от центрального пульта в «Золотом зале».

Затем, в 1867 году, телеграфист по имени Э. А. Каллахан придумал усовершенствованный индикатор, работавший на ином принципе. Впервые эта мысль осенила Каллахана, когда он, укрываясь от ливня в дверях одного из зданий биржи, оказался в толчее кричащих мальчишек-посыльных. «Я невольно подумал, что значительная часть этого шума и суеты ни к чему, — вспоминал он, — и что цены можно было бы передавать по какой-нибудь телеграфной системе, не требующей найма опытных телеграфистов». Но вскоре он узнал, что Лоуз его опередил, и тогда изменил конструкцию так, чтобы она давала непрерывную печатную запись колебаний цен сколь угодно многих акций, — их печатали на бумажной ленте два колеса. Одно выбивало на ленте буквы, другое — цифры, и каждой машиной можно было управлять по трем проводам с центральной станции. Поскольку изобретение Каллахана издавало стрекот, его почти сразу окрестили «тикером». Вскоре у Каллахана были сотни подписчиков по всему финансовому району Нью-Йорка: успех изобретения был мгновенным.

^{_{Ранний биржевой тикер.}}

Но биржевой тикер оказался одновременно благословением и проклятием. «Запись стрекочущей машинки способна внезапно подвести человека к самой грани безумия — от радости или отчаяния, — сетовал один автор. — Но если кого и винить в этом, так это американский дух спекуляции, а не остроумный механизм, который считывает и записывает биение финансового пульса». Бостонский коммерсант выразился еще прямее: «Букв и цифр в языке ленты совсем немного, но слово «разорение» они складывают девяносто девятью миллионами способов».

* * *

В 1869 ГОДУ ТОМАС ЭДИСОН, которому тогда был двадцать один год, приехал в Нью-Йорк в поисках работы. Остановиться ему было негде, но благодаря связям в телеграфном сообществе он несколько ночей проспал на полу в аккумуляторной комнате компании доктора Лоуза «Золотой индикатор». Прежде Эдисон уже сконструировал собственный, правда неудачный, биржевой печатающий аппарат, а теперь быстро разобрался, как работают индикаторы и центральная система управления в «Золотом зале», и однажды оказался рядом как раз тогда, когда система вдруг ужасно загрохотала и встала. Цены на золото перестали поступать, и каждый из перепуганных подписчиков доктора Лоуза, которых к этому времени было уже более трехсот, отправил на биржу мальчика-посыльного узнать, что происходит.

«За две минуты больше трехсот мальчишек набились в контору, где и сотне было тесно; все кричали, что у такого-то брокера провод вышел из строя, и требовали немедленно его починить. Это было настоящее столпотворение», — вспоминал впоследствии Эдисон. Он подошел к пульту и разобрался, в чем неполадка: из машины выскочила пружина и застряла между двумя зубчатыми колесами, не давая им вращаться. «Когда я пошел сказать старшему, в чем неполадка, явился доктор Лоуз. Он потребовал у того объяснений, но тот не мог вымолвить ни слова. Я осмелился сказать, что знаю, в чем дело, и доктор сказал: «Чините! Чините! Скорее!»» Эдисон вытащил пружину, перезапустил машину, и вскоре всё снова заработало.

На следующий день Эдисон отправился к доктору Лоузу и предложил ряд усовершенствований и способов, как упростить его конструкцию, чтобы система реже выходила из строя. Лоуз, как и следовало ожидать, был впечатлен и решил поставить Эдисона во главе всего дела с жалованьем 300 долларов в месяц. Для Эдисона, который тогда был без гроша и без работы, это было целое состояние.

Вскоре после этого компания Лоуза слилась с компанией Каллахана, и Эдисон решил основать собственное дело. Он объединился с Франклином Поупом, еще одним молодым инженером, который раньше работал у доктора Лоуза, и вдвоем они занялись установкой частных телеграфных линий и поставкой специализированного телеграфного оборудования деловым клиентам. Они также разработали биржевой тикер, которому требовался лишь один провод вместо обычных трех, и предложили импортерам и валютным маклерам особую услугу — только курсы золота и фунта стерлингов, зато куда дешевле, чем полный биржевой тикер. В конце концов и эту компанию поглотило предприятие Каллахана, известное к тому времени как Золотая и фондовая телеграфная компания (Gold and Stock Telegraph Company).

Изобретательность Эдисона вскоре привлекла внимание генерала Маршалла Леффертса, президента Золотой и фондовой телеграфной компании, который предложил финансировать исследования Эдисона в обмен на право использовать его изобретения. Обе стороны выиграли от такого соглашения: Эдисон мог целиком посвятить себя изобретательству, а машины, которые он поставлял, давали компании решительное коммерческое преимущество перед конкурентами. Вскоре Эдисон придумал новые усовершенствования биржевого тикера, в том числе хитроумное устройство, позволявшее с центральной станции заново синхронизировать сбившиеся тикеры, не посылая механика в контору брокера. Опасаясь, что кто-нибудь еще воспользуется этими изобретениями, Леффертс решил предложить Эдисону наличные за патентные права. Он предложил 40 000 долларов — сумму, настолько превысившую ожидания Эдисона, что тот едва не упал в обморок. (Как мало Эдисон смыслил в больших деньгах, выяснилось, когда он пришел обналичить чек, а банковский клерк-шутник выдал ему всю сумму мелкими купюрами.)

Эдисон стремительно прошел путь от нищеты до финансовой независимости. Он снял большую мастерскую и вскоре уже держал пятьдесят работников, строивших биржевые тикеры и другое оборудование. Качество было для Эдисона настоящей манией: однажды он запер рабочих в мастерской, пока те не собрали крупный заказ тикеров, «вычистив из них всех жучков». Вскоре его усовершенствованными тикерами пользовались в крупных городах по всем Соединенным Штатам и на Лондонской фондовой бирже.

Хотя сегодня Эдисона помнят главным образом за изобретение фонографа и лампы накаливания, именно его телеграфное прошлое и усовершенствования, которые он внес в биржевой тикер, дали ему финансовую свободу, чтобы посвятить себя карьере изобретателя.

Но, по иронии судьбы, именно усовершенствования, придуманные им и другими изобретателями, со временем привели к гибели телеграфа и сложившегося вокруг него сообщества; ведь любой отрасли, построенной на определенной технологии, грозит опасность, что новое изобретение сделает ее ненужной.

ДЕСЯТОГО ИЮНЯ 1871 года в Центральном парке под радостные возгласы толпы, речи и звуки специально сочиненного «Телеграфного марша Морзе» был торжественно открыт бронзовый памятник Сэмюэлу Морзе. Деньги на него прислали телеграфисты со всего мира — в знак благодарности восьмидесятилетнему Морзе, Отцу телеграфа. За этот титул Морзе пришлось упорно бороться.

Ведь, хотя его изобретением пользовался весь мир, поначалу сам Морзе получал с него на удивление мало. Правда, к 1847 году он заработал достаточно, чтобы купить дом — большую виллу в итальянском стиле на берегу Гудзона близ Покипси, с двумя сотнями акров земли вокруг; он назвал ее Локаст-Гроув. На следующий год пятидесятисемилетний Морзе, через двадцать три года после смерти первой жены, женился вторично — на женщине на тридцать лет моложе. Местная телеграфная компания провела телеграфную линию прямо в его кабинет, так что, по словам одного из друзей, Морзе стал «подобен громадному пауку в центре огромной паутины, которую сам же и сплел. Отсюда он мог давать аудиенции всему миру».

Но к 1850-м годам, хотя Морзе и не испытывал денежных затруднений, его обманом лишали плодов собственного изобретения. Как владелец патентных прав на телеграф в Соединенных Штатах, он имел право на отчисления от любой компании, пользовавшейся его изобретением; однако из десятков телеграфных компаний, возникших на волне взрывного спроса на телеграфную связь, его патент соблюдали очень немногие. Вместо этого они пользовались аппаратами, которые лишь чуть-чуть отличались от его конструкции: их придумывали изобретатели-соперники, оспаривавшие права Морзе на патент. Изо всех щелей повылезали ученые и изобретатели, утверждавшие, что построили работающие электрические телеграфы раньше Морзе или внесли вклад в его разработку. Начался спор о том, кто был первым изобретателем — и, следовательно, кому причитаются отчисления, — так что вскоре Морзе рассорился даже с Гейлом и Вейлом, своими прежними компаньонами, и оказался втянут в череду затяжных и разорительных судебных тяжб.

В конце концов в 1853 году дело дошло до Верховного суда. Суд рассмотрел все стороны электрической телеграфии, от самых ранних ее истоков до окончательного внедрения, и хотя было ясно, что изобретение Морзе опиралось на прежние изобретения и открытия других людей, председатель Верховного суда Роджер Тони заявил, что это не умаляет заслуг Морзе, поскольку никому другому не удалось сложить кусочки головоломки так, как это сделал Морзе. Не он изобрел батарею, открыл электромагнетизм, создал электромагнит или нашел правильную конфигурацию батареи для дальней телеграфии, но он первым объединил все это в практичный, работающий телеграф. Суд признал, что советы, которые Морзе получал от других, значения не имеют. «Ни изыскания, которые он предпринимал, ни сведения или советы, полученные им в ходе исследований от людей науки, не могут поколебать его права считаться изобретателем, — постановил Тони. — Ибо ни один человек еще не делал такого изобретения, не получив прежде этих сведений, если только открытие не было счастливой случайностью. То, что Морзе искал и получал необходимые сведения и советы из лучших источников и действовал в соответствии с ними, не ущемляет его прав изобретателя и не умаляет его заслуг».

Окончательное решение было однозначным: «Запись, печать или фиксирование на расстоянии… никогда не были изобретены, доведены до совершенства или применены на практике, пока это не сделал Морзе». Патент Морзе был подтвержден; его официально объявили единственным изобретателем телеграфа, и телеграфные компании наконец начали выплачивать ему положенные отчисления.

И все же от правительства США Морзе так и не дождался никакого официального признания — не то что в Европе, где он много лет разъезжал, собирая почести и награды. В 1851 году аппарат Морзе стал стандартом европейской телеграфии, и лишь в Британии широко применялись другие виды телеграфа (стрелочные телеграфы Кука и Уитстона) — но даже там система Морзе неуклонно завоевывала позиции благодаря своей очевидной простоте. Более того, председательствуя на банкете в честь Морзе в Лондоне в 1856 году, сам Кук охотно признал превосходство системы Морзе. «Несколько месяцев назад со мной советовались насчет телеграфа для одной страны, где пока нет никакого телеграфа, — сказал он. — Я рекомендовал систему профессора Морзе. Я считаю эту систему одной из простейших в мире, а в этом залог ее долговечности и надежности».

Европейские страны осыпали Морзе почестями. Наполеон III произвел его в кавалеры ордена Почетного легиона; Пруссия и Австрия присудили ему золотые медали за научные заслуги; королева Испании Изабелла, король Португалии, король Дании и король Италии также наградили его медалями; а султан Турции преподнес ему усыпанный алмазами орден Славы — «Нишан Ифтихар». Кроме того, его избрали почетным членом множества научных, художественных и академических учреждений, в том числе Академии промышленности в Париже, Исторического института Франции и, как ни странно, Археологического общества Бельгии.

Но хотя страны Европы церемонно признавали Морзе изобретателем телеграфа, никаких отчислений они ему не платили — ведь в 1838–1839 годах, когда он целый год разъезжал по Европе, продвигая свое изобретение, получить там патенты ему не удалось. (Единственным исключением стала Франция, где Морзе на самом деле выдали патент, но государственная телеграфная компания об этом «удобно» забыла и пользовалась его изобретением бесплатно.) Морзе указал на эту несообразность американскому послу в Париже, и тот взялся за его дело; в 1858 году Морзе получил от правительств Франции, Австрии, Бельгии, Нидерландов, Пьемонта, России, Швеции, Тосканы и Турции 400 000 французских франков (в то время примерно 80 000 долларов), причем каждое внесло свою долю соразмерно числу аппаратов Морзе, работавших на его территории.

На фоне такого официального признания многим американцам, особенно телеграфистам, казалось, что родина обошла Морзе вниманием. Роберт Б. Гувер, управляющий телеграфной конторой «Вестерн юнион», предложил телеграфистам страны поставить Морзе памятник. Замысел объявили на страницах «Телеграфного журнала» 1 апреля 1870 года и быстро заручился поддержкой Уильяма Ортона, президента «Вестерн юнион». Вскоре со всей страны хлынули пожертвования, и затея вызвала такой восторг, что телеграфисты из других стран мира тоже присылали взносы.

На следующий год, вечером того дня, когда открыли памятник, в честь Морзе в нью-йоркской Музыкальной академии устроили грандиозный банкет, за которым последовали многочисленные хвалебные речи. Телеграф и его изобретателя восхваляли за то, что они объединяют народы, укрепляют мир на земле и совершают переворот в торговле. О телеграфе говорили, что он «расширил пределы человеческой мысли»; ему ставили в заслугу то, что журналистика и литература стали лучше; его описывали как «величайшее орудие власти над землей, какое только знала история человечества». Кроме речей, звучали библейские цитаты и, разумеется, очередные чудовищные стихи о телеграфе. Морзе, старика с пышной белой бородой, делавшей его удивительно похожим на Санта-Клауса, провозглашали «истинным гением», «величайшим изобретателем Америки» и, конечно, Отцом телеграфа.

Наконец, в 21:00 все телеграфные провода Соединенных Штатов соединили с одним-единственным телеграфным ключом Морзе, и на нем сам Морзе простился с сообществом, которое создал. «ПРИВЕТСТВИЯ И БЛАГОДАРНОСТЬ ТЕЛЕГРАФНОМУ БРАТСТВУ ВО ВСЕМ МИРЕ. СЛАВА В ВЫШНИХ БОГУ, И НА ЗЕМЛЕ МИР, В ЧЕЛОВЕКАХ БЛАГОВОЛЕНИЕ», — гласило сообщение, переданное опытным телеграфистом; после этого сам Морзе сел за телеграфный стол под громовые аплодисменты, которые смолкли по жесту Ортона. В полной тишине Морзе выстучал свою подпись: «С. Ф. Б. МОРЗЕ», и весь зал поднялся, устроив ему овацию. Когда аплодисменты и приветственные возгласы наконец стихли, Ортон сказал: «Так Отец телеграфа прощается со своими детьми».

^{_{10 июня 1871 года Сэмюэл Морзе, провозглашенный Отцом телеграфа, прощается с телеграфным сообществом.}}

Весь остаток вечера по телеграфной сети хлынули поздравительные сообщения со всех концов Соединенных Штатов и со всего мира: из Гаваны, из Гонконга, из Индии, из Сингапура, из Европы. Люди выстраивались в очередь, чтобы пожать Морзе руку. Когда в полночь торжества завершились, в небе, говорят, вспыхнуло великолепное — естественное — полярное сияние.

Но день торжеств и громких слов, завершившийся прощальным телеграфным обращением Морзе, стал для телеграфа пиком славы. Триумф телеграфа, которого поначалу встретили с недоумением и скепсисом, показал, что противиться неизбежному бесполезно; но вскоре новые технические достижения нанесут сокрушительный удар и по самому телеграфу, и по сложившемуся вокруг него сообществу.

* * *

ПЕРВЫМ ПРИЗНАКОМ перемен стал растущий интерес телеграфных компаний к автоматической телеграфии, которая в 1870-е годы начала набирать силу. Автоматические телеграфы — машины, способные отправлять сообщения без участия квалифицированных телеграфистов, — существовали уже много лет, но по мере роста потока сообщений на оживленных участках сети все более привлекательной становилась мысль использовать машины, которые передавали бы сообщения быстрее и надежнее, чем человек.

Самые ранние автоматические телеграфы были сравнительно неуклюжими устройствами, придуманными изобретателями, которые считали азбуку Морзе слишком сложной для широкой публики. Одной из самых удачных попыток сделать телеграфию доступной каждому стал телеграф Эй-би-си Уитстона, запатентованный им в 1858 году. Он состоял из двух круглых циферблатов с буквами алфавита, и на каждом была стрелка, как у часов; верхний циферблат показывал входящие сообщения, а исходящие набирались на нижнем, окруженном кольцом кнопок. Чтобы отправить сообщение, нужно было по очереди нажимать кнопку у каждой буквы и крутить рукоятку, пока стрелка не дойдет до этой буквы и не остановится. Импульсы тока бежали по линии, и на другом конце стрелка верхнего циферблата показывала ту же букву, а звонок оповещал о входящем сообщении. Телеграф Эй-би-си, известный как «коммуникатор», широко использовался для прямой связи между двумя пунктами на тысячах частных линий в Британии: телеграфист для него был не нужен. Им пользовались деловые люди и государственные чиновники, в том числе комиссар полиции в Скотленд-Ярде, который сидел, «словно паук в паутине, раскинувшейся над столицей», следя за донесениями, поступавшими со всего Лондона. Собственные частные линии провели себе и члены королевской семьи.

Другую популярную автоматическую систему придумал Дэвид Хьюз, профессор музыки из Кентукки. Как и подобает музыканту, Хьюз снабдил свой печатающий аппарат, выпущенный в 1855 году, клавиатурой наподобие фортепианной, с чередующимися белыми и черными клавишами — по одной на каждую букву (современная клавиатура QWERTY была изобретена лишь двадцать лет спустя). Работал аппарат по тому же принципу, что и телеграф Эй-би-си, но с постоянно вращающейся «колесницей», приводимой в движение часовым механизмом; когда на передающей станции удерживали клавишу, колесница останавливалась. В тот же момент электромагнит приводил в действие молоточек, печатавший знак на бумажной ленте. Печатающий аппарат Хьюза мог обслуживать любой человек — нужно было просто нажимать клавиши с буквами по порядку, — и он выдавал напечатанное сообщение, которое мог прочесть каждый, без телеграфиста на приемном конце. Хотя первоначальная конструкция была грубой и из-за технических ограничений передавать удавалось лишь на короткие расстояния, впоследствии аппарат усовершенствовали для работы на длинных линиях, и он применялся в Британии, Франции, Италии, Швейцарии, Австрии и Пруссии.

Хотя эти системы были просты в использовании, они уступали в скорости ключу Морзе в руках опытного телеграфиста. Их применение ограничивалось и полной несовместимостью с аппаратурой Морзе. Но в 1858 году Уитстон запатентовал автоматический передатчик, который мог передавать сообщения азбукой Морзе на очень высокой скорости с заранее перфорированной ленты. Аппарат прямо заменял живого телеграфиста и передавал до четырехсот слов в минуту — в десять раз быстрее лучших телеграфистов. На приемном конце сообщения печатались точками и тире на стандартном пишущем аппарате Морзе, а затем их обычным порядком расшифровывали в буквы и цифры. Правда, перед отправкой сообщение нужно было вручную пробить на ленте, но это требовало меньшей квалификации, чем работа с ключом Морзе, и делалось заранее; длинные сообщения могли перфорировать несколько телеграфистов параллельно — каждый свой абзац, — а затем ленты сращивали.

Автоматический телеграф Уитстона часто сравнивали с жаккардовым ткацким станком, который ткал полотно по узору, заданному отверстиями, пробитыми в картонных картах, — его даже иногда называли «электрическим Жаккардом». После изобретения Уитстон продолжал совершенствовать свою конструкцию, и с 1867 года аппарат вошел в широкое употребление, особенно для передачи новостей, для которой подходил как нельзя лучше: новости следовало отправлять быстро, потому что их ценность стремительно падала. Автоматический телеграф был и вправду скор: однажды ночью 1886 года, после того как премьер-министр Уильям Гладстон внес билль о гомруле для Ирландии, с центральной телеграфной станции в Лондоне с помощью ста передатчиков Уитстона отправили не меньше полутора миллионов слов. Автоматический телеграф также резко увеличил объем сообщений, которые могла пропустить телеграфная линия; вместо платы за слово сообщения стали оплачивать по ярдам ленты.

^{_{Автоматический передатчик Уитстона. Сообщения заранее пробивались на бумажной ленте, а затем с очень высокой скоростью передавались азбукой Морзе, когда лента протягивалась через аппарат.}}

Еще больше пропускную способность сети увеличило изобретение дуплекса — способа одновременно передавать сообщения в обе стороны по одному проводу. Поиски способа сделать местный приемник нечувствительным к сигналам собственного передатчика велись с 1853 года, когда Вильгельм Гинтль из Австрийского государственного телеграфа предложил неудачную конструкцию. Лишь к 1872 году, когда теория электричества ушла далеко вперед, Джозеф Б. Стернс из Бостона сумел построить и запатентовать работающий дуплекс. Теперь телеграфные компании разом получили возможность передавать вдвое больше сообщений по одному проводу — достаточно было установить специальное оборудование на обоих концах линии. Это сэкономило им целое состояние, поскольку комплект дуплексного оборудования стоил куда дешевле, чем прокладка нового провода.

Французы тем временем, как обычно, шли своим путем. В 1874 году Жан Морис Эмиль Бодо из французского телеграфного ведомства придумал автоматический телеграф нового типа, который выжимал из телеграфной линии еще больше пропускной способности. На каждом конце провода синхронизированные вращающиеся распределители переключали единственную телеграфную линию между четырьмя или шестью комплектами аппаратов. А вместе с дуплексным оборудованием одна линия могла нести трафик двенадцати. Вместо азбуки Морзе аппарат использовал пятиэлементный двоичный код: каждая буква передавалась пятью импульсами тока, положительными или отрицательными. Телеграфисты за терминалами Бодо отправляли сообщения, беря один аккорд за другим на особой пятиклавишной клавиатуре наподобие фортепианной. При каждом обороте распределителя линия автоматически переключалась между телеграфистами по очереди, и передавались пять импульсов — в зависимости от того, были ли клавиши подняты (отрицательный импульс) или нажаты (положительный импульс). Обычно распределитель делал два-три оборота в секунду, и каждый телеграфист получал линию на долю секунды в течение оборота, так что все решал точный расчет времени; щелчок, раздававшийся в начале каждого оборота, помогал телеграфистам выдерживать ритм с точностью до доли секунды. На приемном конце хитроумное электромеханическое устройство превращало поток импульсов в сообщение, отпечатанное обычными буквами на бумажной ленте.

Телеграф Бодо был способен передавать до 30 слов в минуту по каждой линии; при двенадцати комплектах аппаратов на каждом конце эффективная пропускная способность одного провода составляла 360 слов в минуту. Однако работать на терминале Бодо было очень тяжело — ритм требовалось выдерживать строго, — так что в среднем удавалось достичь лишь двух третей этой скорости. Но поскольку на приеме телеграфист был не нужен, аппарат Бодо вдвое сокращал число квалифицированных телеграфистов на каждое сообщение.

В том же году Эдисон, которого Стернс опередил в гонке за изобретение первого дуплекса, придумал квадруплекс, который, как следует из названия, позволял одному проводу нести четыре потока сообщений — по сути, наложив друг на друга две дуплексные цепи. Хитрость была в том, чтобы передавать два сообщения одновременно в одном направлении; для этого один комплект аппаратуры реагировал на смену направления тока, а другой — на резкие скачки его силы. Как и дуплекс, квадруплекс был быстро принят на вооружение по вполне очевидным причинам. Поставить по хитрой штуковине на каждый конец провода было куда дешевле, чем тянуть три новых. Говорили даже, что «квад» экономил компании «Вестерн юнион» 500 000 долларов в год на строительстве новых линий.

Сочетание этих новых технологий позволило телеграфным компаниям экономить на строительстве и квалифицированном труде; вся игра теперь шла на то, чтобы снизить эксплуатационные расходы и выжать из сети всю ее пропускную способность. В исследовании 1883 года указывалось, что автоматическая телеграфия с заранее перфорированных лент резко сокращает затраты на труд: неквалифицированные работники могли обслуживать машины всего за четверть жалованья высококвалифицированного телеграфиста, работающего с ключом Морзе.

Благодаря неумолимому техническому прогрессу телеграфия превращалась из занятия, требующего высокой квалификации, в неквалифицированный труд; из ремесла, которому долго и старательно учились, — в дело, которое мог освоить кто угодно. Внимание переключалось с искусных телеграфистов на новейшее высокотехнологичное оборудование, и менялся тон телеграфных журналов; юмористические рассказы и телеграфная поэзия уступали место электрическим схемам и пространным объяснениям, рассчитанным на технических специалистов и управленцев, а не на мелкую сошку, которая всего лишь обслуживала машины. Автоматика подтачивала телеграфное сообщество, а смертельный удар ему суждено было получить от еще одного нового изобретения.

* * *

ИЗОБРЕТЕНИЕ ДУПЛЕКСА И КВАДРУПЛЕКСА показало, что с помощью подходящих электрических фокусов по одному телеграфному проводу можно передавать трафик двух, а затем и четырех проводов. А можно ли заставить провод нести еще больше? Тот, кто сумел бы улучшить квадруплекс, без труда нашел бы покупателей для своего изобретения, поскольку оно сэкономило бы телеграфным компаниям огромные суммы. Неудивительно, что многие изобретатели тратили массу времени и сил на поиски новых способов втиснуть в один провод как можно больше телеграфного трафика.

Один из подходов, который разрабатывали несколько изобретателей, получил название «гармонического» телеграфа. Человеческое ухо различает ноты разной высоты, и если каждая из нот звучит в собственном ритме, человек с достаточно музыкальным слухом может «отстроиться» от всех нот, кроме одной, — точно так же, как можно выделить голос одного собеседника на вечеринке из гула окружающей толпы. Идея гармонического телеграфа состояла в том, чтобы использовать ряд язычков, вибрирующих на разных частотах. Электрические сигналы, создаваемые язычками, объединялись бы, отправлялись по телеграфному проводу, а затем снова разделялись бы на другом конце с помощью точно такого же набора язычков, каждый из которых откликался бы только на сигналы своего двойника. Тогда можно было бы работать азбукой Морзе, то останавливая, то возобновляя колебания каждого язычка, чтобы получались точки и тире.

^{_{Элайша Грей, изобретатель, чьи работы над гармоническим телеграфом способствовали изобретению телефона.}}

Элайша Грей, один из тех, кто работал над гармоническим телеграфом, разработал аппарат, который, по его расчетам, мог передавать по одному проводу шестнадцать сообщений. Но при испытаниях выяснилось, что на практике надежно можно передавать лишь шесть отдельных сигналов. Тем не менее Грей был уверен, что со временем сумеет усовершенствовать свой аппарат.

Еще одним изобретателем, работавшим над гармоническим телеграфом, был Александр Грейам Белл. 2 июня 1875 года он испытывал свою аппаратуру, когда один из язычков застрял, и его ассистент Томас Уотсон дернул его гораздо сильнее обычного, чтобы высвободить. Белл, слушавший на другом конце провода, различил безошибочно узнаваемый звон язычка — звук куда более сложный, чем чистые музыкальные тона, для передачи которых был рассчитан его прибор. Белл понял, что после нескольких доработок его аппаратура сможет делать гораздо больше, чем просто передавать телеграфные сигналы. Похоже, он случайно наткнулся на способ передавать по проводу из одного места в другое любой звук — в том числе и человеческий голос.

Белл несколько месяцев строил работающий прототип. 14 февраля 1876 года, когда стало ясно, что ту же цель преследует Грей, Белл подал патентную заявку, хотя передать речь ему пока не удавалось. Патент он получил 3 марта, а важнейший прорыв совершил неделей позже, когда впервые сумел передать разборчивую речь. После нескольких месяцев дальнейшей доводки его новое изобретение — телефон — было готово явиться миру.

Поначалу телефон считали всего лишь «говорящим телеграфом» — усовершенствованием уже существующей техники, а не чем-то совершенно иным. Даже Белл, чей патент 1876 года назывался «Усовершенствования в телеграфии», в письме потенциальным британским инвесторам называл свое изобретение разновидностью телеграфа. «Все прочие телеграфные машины, — писал он, — вырабатывают сигналы, которые должны расшифровывать специалисты, и потому область их применения чрезвычайно ограничена. А телефон говорит сам». Юристы уверяли Грея, что телефон — всего лишь маловажный побочный продукт куда более важной гонки за гармоническим телеграфом, поэтому он, по крайней мере поначалу, не стал оспаривать права Белла на телефонный патент. Об этом решении ему вскоре пришлось пожалеть.

^{_{Александр Грейам Белл, изобретатель телефона.}}

Преимущества телефона перед всеми видами телеграфа были очевидны, и их перечислили в первой рекламе телефонной связи, выпущенной только что созданной компанией «Белл телефон» в мае 1877 года: «Не требуется опытный телеграфист; возможен прямой разговор посредством речи без вмешательства третьего лица. Связь намного быстрее: по звуковому приемнику Морзе передается в среднем от пятнадцати до двадцати слов в минуту, по телефону — от ста до двухсот. Не требуется расходов ни на работу, ни на обслуживание, ни на ремонт. Он не нуждается в батарее и не имеет сложных механизмов. Он непревзойден по экономичности и простоте».

Успех телефона был мгновенным. К концу июня 1877 года работало 230 телефонов; месяц спустя — 750; еще через месяц — 1300. К 1880 году во всем мире использовалось 30 000 телефонов.

Тем временем появлялось множество электрических новшеств — например, использование электрических искр для зажигания газовых ламп в больших зданиях, — хотя их, как и телефон, поначалу считали лишь побочными продуктами телеграфии. Но когда в 1879 году Эдисон изобрел лампу накаливания, а электричество стали применять для всего подряд, от освещения до трамваев и лифтов, стало ясно, что телеграфия — лишь одно из многих применений электричества, и притом довольно старомодное. Порвав с телеграфным прошлым, Эдисон занялся электротехникой: он разрабатывал все более эффективные генераторы, чтобы снабжать дома электричеством, и изобрел счетчик электроэнергии, чтобы следить за ее расходом.

Когда в 1880-е годы расцвело увлечение всем электрическим, а телефон стремительно распространялся, телеграф перестал быть последним словом техники. «За последние пятьдесят лет времена изменились так сильно, что и сам электрический телеграф, в свою очередь, оказался под угрозой серьезного соперничества со стороны юного и энергичного конкурента. Телефону, несомненно, уготовано большое будущее», — заявлял журнал «Чамберс джорнал» в 1885 году.

К этому времени многие телеграфисты жаловались, что их низвели до положения машин, а другие сетовали, что новички в профессии становятся все хуже. «Характер дела полностью изменился, — сокрушался «Телеграфный журнал». — Теперь оно не может служить ни общественным интересам, ни собственному здоровому развитию без точности и единообразия механизма».

Но, пожалуй, ярче всего перемены в судьбе телеграфии проявились в том, как телеграфные журналы, которые с живым интересом освещали подъем новых электрических и телефонных технологий, сменили названия: «Защитник телеграфистов» превратился в «Электрический век», «Телеграфист» переименовался в «Электрический мир», а «Телеграфический журнал» стал «Электрическим обозрением». Подточенное неумолимым развитием техники, сообщество телеграфистов вместе со своими обычаями и субкультурой начало чахнуть и приходить в упадок.

МОРЗЕ НИКОГДА НЕ УВИДЕЛ рождения изобретений, которым предстояло затмить телеграф. Он согласился открыть статую Бенджамина Франклина на Принтинг-хаус-сквер в Нью-Йорке, но в день церемонии стоял лютый холод, и старик сильно ослаб. Когда несколько недель спустя он слег, врач, постукивая его по груди, сказал: «Вот так мы, врачи, телеграфируем, профессор». Морзе улыбнулся и ответил: «Очень хорошо, очень хорошо». Это были его последние слова. Он умер в Нью-Йорке 2 апреля 1872 года в возрасте восьмидесяти одного года и был похоронен на кладбище Гринвуд. Незадолго до смерти его состояние оценивалось в полмиллиона долларов — сумма почтенная, хотя и меньшая, чем состояния, сколоченные предпринимателями, построившими империи на его изобретении. Но Морзе хватало с избытком: он щедро жертвовал на благотворительность и учредил курс лекций «о связи Библии с науками».

Можно сказать, что вместе с ним умерла традиция джентльмена — ученого-любителя. Телеграф родился благодаря Морзе и Куку, которые соединяли любознательность и изобретательский дух с упорством, без которого дело не сдвинулось бы с мертвой точки; затем наступила эпоха консолидации, когда ученые вроде Томсона и Уитстона подвели под телеграф теоретическую базу; а закончилось все тем, что телеграф стал вотчиной обычных дельцов, которые прибирают к рукам любую отрасль, как только она становится достаточно стабильной, прибыльной и предсказуемой. (На первый взгляд Эдисон во многом похож на Морзе и Кука, но он не был любителем: он ни за что не придумал бы квадруплекс без глубокого понимания теории электричества, которого не хватало и Морзе, и Куку.)

Уитстон умер в 1875 году, успев снискать множество почестей и нажить солидное состояние на продаже своих многочисленных телеграфных патентов. Как и Морзе, он стал кавалером ордена Почетного легиона, а в 1868 году, после успеха атлантического кабеля, был посвящен в рыцари. К концу жизни медалей у него набралось на целый ящик объемом в кубический фут — а с Куком он все так же не ладил. Уитстон отказался от медали Альберта Королевского общества искусств, потому что ее предложили и Куку, а намек на равенство его оскорблял. Он по-прежнему занимался наукой — прежде всего оптикой, акустикой и электричеством — и умер богатым и уважаемым человеком. Помимо новшеств в телеграфии, он изобрел стереоскоп и концертину, хотя сегодня его имя знакомо студентам по мостику Уитстона — методу определения электрического сопротивления, который он, что вполне в его духе, на самом деле не изобретал, а лишь помог популяризировать.

Кук же после многообещающего начала ничем особенным себя не проявил; нетрудно понять, почему Уитстона так возмущало любое сравнение с ним. Кук служил в Электрической телеграфной компании с самого ее основания в 1845 году до 1869-го, когда ее взяло под контроль британское правительство, — и тогда же получил рыцарское звание. Но вскоре у него начались денежные трудности. Он купил каменоломню, а деньги, вырученные за свою долю в телеграфном патенте, вложил в несколько неудачных изобретений — машины для резки камня и сланца, а также проект канатной железной дороги с дистанционно управляемыми дверями, который он безуспешно пытался пристроить лондонской подземке. Премьер-министр Уильям Гладстон, узнав о его бедственном положении, назначил ему государственную пенсию в 100 фунтов в год — наибольшую из возможных. Но и этого не хватило, чтобы вытащить Кука из долгов. Соперничество длилось до самой смерти Уитстона; Кук пришел на его похороны — и после этого, как ни странно, стал куда точнее описывать роль покойного в изобретении телеграфа. Умер Кук в 1879 году, промотав все свое состояние.

^{_{Ранняя телефонная станция.}}

К концу 1880-х годов телефон переживал настоящий бум. В 1886 году, через десять лет после его изобретения, во всем мире использовалось более четверти миллиона аппаратов. Ранние технические трудности — низкое качество звука, связь на дальние расстояния, устройство эффективных ручных и автоматических телефонных станций — быстро преодолели Эдисон, Хьюз, Уотсон и другие, и к рубежу веков телефонов было уже почти 2 миллиона. (Сам Белл свое изобретение почти не совершенствовал: убедившись в его успехе, он занялся авиацией.)

Когда в 1901 году завершилось царствование королевы Виктории, лучшие дни телеграфа остались позади. В Соединенных Штатах телефон имелся в каждом десятом доме, и его стремительно заводили по всей стране. В 1903 году английский изобретатель Дональд Мюррей объединил в одном аппарате лучшие черты автоматических телеграфных систем Уитстона и Бодо; когда к нему добавили клавиатуру пишущей машинки, аппарат вскоре превратился в телетайп. Как и телефоном, им мог пользоваться кто угодно.

Миновала пора, когда телеграфист был высокооплачиваемым и высококвалифицированным работником умственного труда; кончилось недолгое время, когда телеграфисты составляли избранный круг людей, владевших чудесной передовой техникой. К началу XX века изобретателей телеграфа уже не было в живых, сообщество телеграфистов распалось, а золотой век остался в прошлом.

* * *

ХОТЯ ТЕЛЕГРАФ и сошел со сцены, он продолжает жить в средствах связи, выросших на его фундаменте, — в телефоне, факсе, а совсем недавно и в интернете. И по иронии судьбы больше всего общего со своим телеграфным предком именно у интернета, хотя его и считают самым что ни на есть современным способом общения.

Подобно телеграфной сети, интернет позволяет людям общаться на больших расстояниях с помощью взаимосвязанных сетей. (Ведь и само нарицательное слово интернет означает просто группу взаимосвязанных сетей.) Общие правила и протоколы позволяют компьютеру любого типа обмениваться сообщениями с любым другим — точно так же, как сообщения легко переходили с одного вида телеграфной аппаратуры (скажем, печатающего аппарата Морзе) на другой (пневматическую трубу). Электронное письмо, перескакивая с одного почтового сервера на другой на пути к адресату, повторяет путь телеграммы от одной телеграфной конторы к следующей.

Даже в нынешних модемах и сетевом оборудовании слышны отголоски самых ранних, самых примитивных телеграфов — например оптической системы Шаппа. Всякий раз, когда два компьютера обмениваются восьмиразрядным двоичным числом, или байтом, они проделывают то же самое, что ставневый телеграф с восемью щитами двести лет назад. Только вместо кодовой книги, где каждой комбинации соответствует свое слово, нынешние компьютеры передают отдельные буквы по другому общепринятому протоколу. Эта система, ASCII (от American Standard Code for Information Interchange — американский стандартный код для обмена информацией), предписывает, например, обозначать заглавную букву «A» комбинацией 01000001; но в сущности принципы не изменились с конца XVIII века. Были в системе Шаппа и особые коды, чтобы ускорить или замедлить передачу или попросить заново передать искаженное сообщение, — все это умеют и современные модемы. Протоколы для модемов устанавливает ITU — организация, основанная в 1865 году для регулирования международной телеграфной связи. Теперь это сокращение означает International Telecommunication Union (Международный союз электросвязи), а не International Telegraph Union (Международный телеграфный союз).

Еще поразительнее сходство в том, как телеграф и интернет повлияли на общество. В обоих случаях публика встретила новую технологию путаной смесью шумихи и скептицизма. Многие викторианцы верили, что телеграф устранит непонимание между народами и откроет новую эру всеобщего мира, — а теперь лавина публикаций в прессе превозносит интернет как новое мощное средство связи, которое изменит и улучшит нашу жизнь.

Некоторые из этих утверждений звучат удивительно знакомо. В книге «Что будет: как новый мир информации изменит нашу жизнь» (1997) Майкл Дертузос из Лаборатории компьютерных наук Массачусетского технологического института писал, что цифровые сети вроде интернета открывают перспективу «мира при помощи компьютеров». «Узы, возникшие благодаря электронной близости, возможно, помогут предотвратить новые вспышки этнической ненависти и распад государств», — предположил он. В выступлении на конференции в ноябре 1997 года Николас Негропонте, глава Медиа-лаборатории Массачусетского технологического института, прямо заявил, что интернет разрушит национальные границы и приведет к миру во всем мире. В будущем, утверждал он, дети «не будут знать, что такое национализм».

Сходство на этом не заканчивается. Мошенники наживались на телеграфе, мухлюя с передачей биржевых котировок и результатов скачек; их собратья в XX веке открывали в интернете фальшивые «витрины», выдавая себя за солидные финансовые компании, а потом исчезали с деньгами незадачливых инвесторов; хакеры взламывали плохо защищенные компьютеры и похищали списки номеров кредитных карт.

Тех, кого тревожила ненадежность телеграфной сети, а теперь и интернета, выручало одно и то же средство — секретные коды. Сегодня программами, которые сжимают файлы и шифруют сообщения перед отправкой по интернету, пользуются так же широко, как некогда коммерческими кодами, процветавшими в телеграфной сети. И как ITU в свое время ограничил применение телеграфных шифров, так и многие правительства сегодня пытаются обуздать компьютерную криптографию, устанавливая предел сложности шифров, доступных пользователям интернета. (Заметим, что ITU так и не сумел добиться соблюдения своих правил о том, какие кодовые слова допустимы в телеграммах, и в конце концов от них отказался.)

Есть сходство и попроще: и телеграф, и интернет обзавелись собственным жаргоном и сокращениями. Только пользователей интернета зовут не «мазилами», «бумерами» и «премиальщиками», а серферами, сетеголиками или нетизенами. А личные подписи и у телеграфистов, и у пользователей интернета называются одинаково — «сиги» (sigs).

Еще одна параллель — вечная вражда между новичками и бывалыми старожилами. Искусные телеграфисты городских контор выходили из себя, когда приходилось иметь дело с безнадежными неумехами из глухих деревень; то же самое творилось и в интернете, когда в начале 1990-х туда хлынули массы, понятия не имевшие о давно установившихся там обычаях и традициях и, на взгляд старожилов, способные на невероятную глупость, доверчивость и невежливость.

Но раздоры и соперничество, судя по всему, неотделимы от жизни в сети — как и романтика. И в XIX, и в XX веке публику завораживали романтические возможности новой техники: онлайн-свадьбы играли и по телеграфу, и через интернет. В 1996 году Сью Хелле и Линн Боттомс поженились онлайн — священник находился в 10 милях от них, в Сиэтле, — словно эхо истории Филипа Рида и Клары Чоут, которых за 120 лет до того обвенчал по телеграфу священник, находившийся за 650 миль. Обе технологии прямо обвиняли и в любовных неурядицах. В 1996 году житель Нью-Джерси подал на развод, обнаружив, что его жена обменивалась откровенными письмами по электронной почте с другим мужчиной; об этом случае много писали как о первом «интернет-разводе».

Поначалу деловые люди отнеслись к новинке скептически, но потом именно они стали самыми горячими приверженцами телеграфа в XIX веке и интернета в XX. Бизнес всегда готов платить за первоклассные услуги — выделенные линии и ценную информацию, — лишь бы они давали преимущество перед конкурентами. На интернет-сайтах сплошь и рядом публикуют биржевые котировки и заголовки новостей — а ведь и то и другое было доступно еще сто с лишним лет назад благодаря биржевым тикерам и новостным лентам. И как телеграф ускорил темп деловой жизни и прибавил в ней нервотрепки, так и сегодня все привычно жалуются на информационную перегрузку — и винят в ней интернет.

Телеграф открыл дорогу и новым способам ведения дел: благодаря ему выросли крупные компании, которыми управляли из единого головного офиса. Сегодня интернет снова обещает изменить сам уклад работы — благодаря таким новым веяниям, как удаленная работа (из любого места, лишь бы было сетевое подключение к офису) и виртуальные корпорации (центрального офиса нет, есть лишь рассредоточенная группа сотрудников, которые общаются по сети).

Сходство между телеграфом и интернетом — как в технической основе, так и в социальном воздействии — поразительно. Но история телеграфа преподносит и более глубокий урок. Он связывал далекие народы — и потому стал первой технологией, за которую ухватились как за панацею. Коль скоро он мог изменить мир, его вскоре провозгласили средством от всех мировых бед. Конечно, ему это не удалось — но с тех пор мы возлагаем те же надежды на каждую новую технологию.

В 1890-е годы сторонники электричества утверждали, что оно избавит человека от тяжелого ручного труда и создаст мир изобилия и покоя. В первое десятилетие XX века самолет вдохновлял на столь же полетные фантазии: быстрые межконтинентальные перелеты, уверяли энтузиасты, сотрут международные различия и недоразумения. (Один комментатор предположил, что эра авиации станет «эрой мира», потому что самолеты сделают армии бесполезными: с воздуха их будет слишком легко уничтожить.) От телевидения тоже ждали, что оно улучшит образование, уменьшит разобщенность людей и укрепит демократию. Ядерная энергия должна была открыть век изобилия, когда электричество станет «слишком дешевым, чтобы ставить счетчики». Радужные обещания, которые сегодня связывают с интернетом, — лишь последнее звено в давней традиции технологического утопизма, восходящей к первым трансатлантическим телеграфным кабелям 150-летней давности.

Понятно, пожалуй, почему в телеграфе так дружно видели панацею. Куда труднее понять, почему мы и сегодня повторяем ту же ошибку. Ирония в том, что телеграф, хоть и не оправдал утопических надежд, мир все-таки преобразил. И навсегда изменил наше отношение к новым технологиям. В обоих смыслах мы до сих пор живем в том новом мире, которому он положил начало.

ШУМИХА, СКЕПСИС И ЗАМЕШАТЕЛЬСТВО, связанные с интернетом, — тревога из-за новых видов преступности, перемен в общественных нравах и пересмотра деловых обычаев — в точности повторяют надежды, страхи и недоразумения, которые в свое время вызвал телеграф. Впрочем, этого и следовало ожидать: все это прямые следствия человеческой природы, а не технологии.

Стоит появиться новому изобретению, как одни видят в нем только благо, а другие — новые возможности для преступлений или наживы. Точно такой же реакции можно ожидать и на любые изобретения, которые появятся в XXI веке.

Эту реакцию усиливает то, что можно назвать хроноцентризмом, — самонадеянная уверенность, что именно твое поколение живет на самом переломе истории. Сегодня нам постоянно твердят, что мы живем в разгар коммуникационной революции. Однако электрический телеграф во многих отношениях выбивал современников из колеи куда сильнее, чем нас — нынешние новшества. Если какое-то поколение и вправе сказать, что на него обрушилась вся ошеломляющая мощь такой революции, сжавшей мир, то это не мы, а наши предки из XIX века.

Попади викторианцы на машине времени в конец XX века, интернет их, без сомнения, не впечатлил бы. Космические полеты и будничные межконтинентальные авиаперелеты наверняка показались бы им куда более поразительными достижениями техники, чем наша хваленая всемирная сеть связи. Ведь летательные аппараты тяжелее воздуха викторианцы считали совершенно невозможными. А интернет — что ж, интернет у них был свой.

ОДНО ИЗ ПРЕИМУЩЕСТВ НАПИСАНИЯ книги об интернете, в которой всё и так уже устарело на 150 лет, — в том, что ее сюжет вряд ли обгонят последующие события или лишат актуальности. «Викторианский интернет» написан в основном в 1997 году и печатается здесь без изменений. С тех пор в интернете, разумеется, многое изменилось: утопизм конца 1990-х испарился после краха доткомов в 2000 году, хотя многим фирмам с тех пор помогли встать на ноги широкополосный доступ и новые бизнес-модели, построенные на онлайн-торговле и рекламе. И все же, несмотря на события последних десяти лет, аналогия между интернетом и телеграфом по-прежнему в силе.

В том, что интернет продолжал развиваться, нет ничего удивительного. Но, как ни странно, и телеграф попал в новости. Телеграфная служба в Соединенных Штатах, открытая в 1844 году первой официальной телеграммой Сэмюэла Морзе — «Вот что творит Бог!», — закрылась в 2006 году куда более прозаическим сообщением: «С 27 января 2006 года «Вестерн юнион» прекращает предоставление всех услуг телеграфной и коммерческой связи. Приносим извинения за возможные неудобства и благодарим вас за постоянное доверие». Меня, как и многих, опечалила весть о ее кончине, но я и удивился, узнав, что телеграмма продержалась так долго, — ведь есть столько более быстрых, дешевых и удобных способов обмениваться сообщениями электронным путем.

Десять лет назад под электронными сообщениями понимали прежде всего электронную почту, но за последнее десятилетие случилось еще одно поразительное событие: телеграмма любопытным образом возродилась в виде текстовых сообщений, которые пересылают друг другу по мобильным телефонам. Сначала ими увлеклись европейские подростки — это была дешевая замена дорогим звонкам с мобильного, — а теперь текстовые сообщения стали самостоятельным средством связи во всем мире. За 2006 год было отправлено около 1,3 трлн текстовых сообщений; американцы, которые осваивали эту технологию сравнительно поздно, отправили в том же году 158 млрд сообщений. (Объем электронной почты, впрочем, все равно выше: в 2006 году было отправлено около 9 трлн «неспамовых» писем.)

Подобно телеграммам, текстовые сообщения приучают людей писать коротко и по делу; у них появился и собственный словарь сокращений, экономящих место, вроде «c u l8r» (see you later — «до встречи»). И это не единственный отголосок эпохи телеграмм. Телефон «Нокия» можно настроить так, чтобы он извещал о входящем сообщении тремя короткими гудками, двумя длинными и еще тремя короткими — это «SMS» азбукой Морзе (short message service, «служба коротких сообщений» — технический термин для текстовых сообщений). Сэмюэл Морзе мог бы гордиться. Отжившая технология XIX века, по сути, переродилась в XXI веке. Телеграмма умерла — да здравствует телеграмма!

Однако мобильный телефон — не просто наследник телеграфной традиции. Он может оказаться и главным наследником персонального компьютера — ведь мобильных устройств с выходом в интернет становится все больше. Мобильные телефоны вполне могут совершить для интернета то же, что телефон — для телеграфа: сделать его проще и гораздо доступнее.

Телеграфу суждено было оказаться в тени собственных потомков, прежде всего телефона: поначалу его считали лишь мелкой разновидностью той же технологии («говорящим телеграфом»), а в итоге он стал куда популярнее. Телеграф породил также биржевой тикер, телетайпы и первые факсы, передававшие изображения по телеграфу. Все эти специализированные устройства приспосабливали исходную телеграфную технологию к особым задачам. То же самое происходит теперь с интернетом: он встраивается в другие устройства и перестает быть тем, куда можно попасть только с персонального компьютера. Уже продаются устройства для конкретных задач — музыкальные плееры с выходом в интернет, игровые консоли, телевизионные приставки, музыкальные центры.

Но быстрее всего растет доступ к интернету с мобильных устройств — телефонов и карманных компьютеров BlackBerry. В богатых странах персональные компьютеры распространились раньше мобильных телефонов. В бедных странах мобильных телефонов больше, чем персональных компьютеров. По словам индийского гуру менеджмента К. К. Прахалада, «развивающиеся рынки будут ориентироваться на беспроводную связь, а не на персональные компьютеры». Мобильных телефонов в мире уже больше 2,5 миллиарда, и число их быстро растет даже в самых бедных уголках планеты. Мобильные телефоны довершат демократизацию связи, которую начал телеграф.

Помимо перечисленных ниже книг и журналов, я черпал сведения из следующих изданий: Electrical World (New York), Journal of Commerce (New York), Journal of the Telegraph (New York), Scientific American (New York), and The Times (London).

Я БЛАГОДАРЕН МНОГИМ людям за помощь в создании этой книги; назову лишь некоторых (в порядке появления): моя жена Кирстин, Честер, Азим Азхар, Бен Руни и Роджер Хайфилд из «Дейли телеграф», Оливер Мортон, Вирджиния Бенц и Джо Андерер, Катинка Мэтсон и Джон Брокман, Джордж Гибсон, Джеки Джонсон, Мэри Годвин из архива Cable & Wireless, Рави Мирчандани и Джорджия Кэмерон-Кларк.

ТОМ СТЕНДИДЖ РАБОТАЕТ БИЗНЕС-РЕДАКТОРОМ журнала «Экономист» и написал книги «История мира в шести бокалах», «Викторианский интернет», «Турок» и «Досье «Нептун»». По книге «Викторианский интернет» снят документальный фильм «Как викторианцы опутали мир проводами». Он писал о науке и технике для многих журналов и газет, включая «Уайред», «Гардиан», «Дейли телеграф» и «Нью-Йорк таймс». Живет в английском Гринвиче с женой, дочерью и сыном.

Copyright © 1998 by Tom Standage

Afterword copyright © 2007 by Tom Standage

Карлсруэ — столица Великого герцогства Баден, а не Пруссии. В войне 1870–1871 годов Баден воевал на стороне Пруссии, а в Германскую империю вошел лишь в 1871 году. — Здесь и далее примеч. пер., AI Opus 5.5.

Автор ошибается: в 1858 году корабли срастили концы кабеля посреди океана и разошлись в разные стороны — «Ниагара» пришла в залив Тринити на Ньюфаундленде, а «Агамемнон» — в залив Валентия в Ирландии.

Автор ошибается: при Кёниггреце (Садовой) 3 июля 1866 года пруссаки разбили австрийскую и саксонскую армии; с Францией Пруссия воевала позже, в 1870–1871 годах.