Нижняя челюсть Спейда была костистой и вытянутой, подбородок заглавной латинской «V» выпирал под более округлой строчной «v» рта. Ноздри, вырезанные треугольником, образовывали еще один вариант той же литеры, но меньшего размера. Желто-серые глаза суживались до двух черточек. V-образный мотив повторяли клочковатые брови, поднимавшиеся от двух вертикальных складок над крючковатым носом, и светло-русый клинышек волос надо лбом, обрамленный парой залысин над висками. Словом, этакий Мефистофель с поправкой на блондинистую масть.

– Да, радость моя? – обратился он к Эффи Перин – длинноногой загорелой девушке в коричневом платье из тонкой шерсти, которое облепляло ее фигуру, точно мокрое. Ее карие глаза задорно сверкали на мальчишеском личике.

Эффи закрыла дверь поплотнее, прислонилась к ней спиной и сказала:

– К тебе девушка. Назвалась Уондерли.

– Клиентка?

– Думаю, да. Тебе в любом случае стоит на нее посмотреть – сногсшибательная красотка.

– Сию минуту тащи ее сюда, дорогая, – сказал Спейд. – Сию же минуту.

Эффи снова открыла дверь, вышла в приемную и, не выпуская дверную ручку, пригласила:

– Прошу вас, мисс Уондерли.

Чей-то голос произнес «спасибо» так тихо, что разобрать можно было только благодаря отличной дикции говорившей, и на пороге появилась молодая женщина. Медленно, даже опасливо, она подошла ближе, глядя на Спейда кобальтово-синими глазами – застенчиво и в то же время испытующе.

Она была высокой и прекрасно сложенной – в гибкой ее фигуре не было ни малейшего намека на угловатость. Красивая осанка, высокая грудь, длинные ноги, узкие ступни, изящные запястья. Одежду она выбрала двух оттенков синего – явно под цвет глаз. Темно-рыжие кудри, выбивающиеся из-под синей шляпки, ярко-красные полные губы, белые зубы, сверкнувшие в полумесяце ее робкой улыбки, довершали картину.

Спейд встал, неловко поклонился и тостопалой ручищей указал даме на дубовое полукресло сбоку от стола. Росту в Спейде было добрых шесть футов. Могучие покатые плечи придавали его телу почти коническую форму, из-за чего свежеотутюженный серый пиджак сидел на нем неважно.

Мисс Уондерли прошелестела «спасибо» еще тише, чем в прошлый раз, и примостилась на самом краешке деревянного сиденья.

Спейд погрузился в свое вращающееся кресло, крутанулся на нем в четверть оборота, чтобы сидеть лицом к посетительнице, растянул сомкнутые губы, изобразив вежливую улыбку. Все литеры «V» на его лице обозначились еще отчетливее.

Сквозь закрытую дверь слышался стук печатной машинки, тоненькие звоночки и приглушенное жужжание, когда Эффи Перин сдвигала каретку. Где-то в соседнем офисе глухо гудел какой-то механический агрегат. В латунной пепельнице, полной скукоженных бычков, дотлевал очередной смятый окурок. Неопрятные серые хлопья пепла усеивали и желтую поверхность стола, и зеленое пресс-папье, и валявшиеся повсюду бумаги. Окно, занавешенное желтой шторой, было приоткрыто дюймов на восемь-десять, и со двора в комнату проникал воздух с легким запашком аммиака. Поток воздуха шевелил и сдувал кучки пепла на столе.

Мисс Уондерли наблюдала, как подергиваются и ползут пепельные хлопья. Глаза у нее были неспокойные. Девушка сидела на самом краю кресла, а ноги ее крепко упирались в пол, будто готова вскочить. Руки в темных перчатках вцепились в черный ридикюль, лежавший у нее на коленях.

Спейд откинулся на спинку кресла и спросил:

– Итак, что я могу для вас сделать, мисс Уондерли?

– А вы можете?.. Я подумала… я… то есть… – Тут она закусила нижнюю губу белоснежными зубками и замолчала. Только темно-синие глаза ее говорили – взывали о помощи.

Спейд улыбнулся ей и кивнул – понимающе и доброжелательно, как будто ничего серьезного не происходило.

– Давайте-ка вы расскажете мне все с самого начала, и мы решим, что нужно сделать. И начните максимально издалека.

– Все началось в Нью-Йорке.

– Так…

– Не знаю, где она с ним познакомилась. То есть где именно в Нью-Йорке. Она младше меня на пять лет, ей всего семнадцать, и у нас совершенно разный круг общения. Хоть мы и сестры, но никогда не были особенно близки. Папа с мамой в Европе. Это их убьет. Я должна вернуть ее до того, как они приедут.

– Понимаю, – сказал он.

– Они будут дома где-то в начале месяца.

Глаза Спейда блеснули.

– Значит, у нас есть две недели, – сказал он.

– Я не знала, что она натворила, пока от нее не пришло письмо. Я просто не находила себе места. – Губы ее дрожали. Руки теребили сумочку, лежавшую на коленях. – Я боялась идти в полицию – вдруг сестра замешана в чем-то серьезном – и дома не могла усидеть от страха за нее. Мне было совершенно не с кем посоветоваться. Я не знала, как быть. Что я могла поделать?

– Ничего, разумеется, – сказал Спейд. – Но тут от нее пришло письмо?

– Да, и я дала ей телеграмму, умоляя вернуться домой. Послала в Сан-Франциско «до востребования». Другого адреса она мне не оставила. Я прождала всю неделю, но ни словечка в ответ. А время приезда родителей все приближалось, поэтому я отправилась за ней сюда. Письмом я предупредила ее об этом. Наверное, не стоило, как вы думаете?

– Может, и не стоило. Порой нелегко решить, что делать. Вы не нашли ее?

– Нет, не нашла. В письме я сообщила, что поселюсь в отеле «Сент-Марк», и умоляла прийти ко мне – просто поговорить, даже если она не собирается возвращаться домой. Но она не появилась. Прошло уже три дня, но она так и не пришла и никак не дала о себе знать.

Голова блондинистого Мефистофеля сочувственно качнулась, он нахмурился и поджал губы.

– Это было ужасно, – вымучено улыбнулась мисс Уондерли. – Я не могла сидеть и ждать у моря погоды, не зная, что́ с моей сестрой, что могло с ней случиться. – Она перестала давить из себя улыбку и поежилась. – Единственный известный мне адрес – «Главпочтамт, до востребования», поэтому я написала сестре еще одно письмо и пошла на почту. Прождав дотемна, я так ее и не увидела. Сегодня утром пошла туда снова, но Коринна не появилась, зато я встретила Флойда Тёрсби.

Спейд снова кивнул. Но хмуриться перестал. Взгляд его выражал предельное внимание.

– Тёрсби не сказал мне, где Коринна, – продолжала девушка упавшим голосом. – Сказал только, что она жива и здорова. Но как я могу ему верить? Ведь он сказал бы это в любом случае, так ведь?

– Да уж, – согласился Спейд. – Но, может, он не солгал?

– Я очень надеюсь. Очень-очень! – воскликнула она. – Но не могу вернуться домой, не повидавшись с ней! Мне бы хоть по телефону с ней поговорить! Он наотрез отказался отвести меня к ней. Сказал – она не желает меня видеть. Я в это не верю. Он пообещал рассказать Коринне, что встретил меня, обещал привести ее ко мне в отель – если она согласится, конечно. Но предупредил: он заранее знает, что она не согласится. Сказал, что в таком случае придет один, и…

Внезапно открылась дверь – мисс Уондерли вздрогнула и умолкла, прикрыв рот рукой.

– Ох, прошу прощения! – сказал человек, шагнувший было через порог. Он торопливо сдернул с головы коричневую шляпу и попятился.

– Все в порядке, Майлз, заходи, – сказал Спейд. – Мисс Уондерли, это мой коллега мистер Арчер.

Майлз Арчер снова вошел в кабинет, закрыл за собой дверь и с улыбкой кивнул мисс Уондерли, сделав шляпой неопределенный приветственный жест. Он был среднего роста, кряжистый, широкоплечий, с веселой красной физиономией, внушительным подбородком, борцовским загривком и сединой в коротко стриженных волосах. Если Спейду было лет тридцать с небольшим, то Арчеру явно перевалило за сорок.

Спейд изложил ему суть дела:

– Сестра мисс Уондерли сбежала из Нью-Йорка с неким Флойдом Тёрсби. Они здесь. Мисс Уондерли виделась с Тёрсби, и на сегодняшний вечер у них назначена встреча. Возможно, он приведет с собой сестру мисс Уондерли. Но скорее всего – нет. Мисс Уондерли хочет, чтобы мы разыскали ее сестру, забрали у Тёрсби и вернули домой. – Он посмотрел на мисс Уондерли. – Верно?

– Да, – пролепетала она. Застенчивость, которая постепенно отступила благодаря ободряющим улыбкам, кивкам и заверениям Спейда, снова окрасила румянцем ее лицо. Она уставилась на свой многострадальный ридикюль, ковыряя замочек пальцем в перчатке.

Спейд подмигнул компаньону.

Майлз Арчер шагнул вперед и встал у противоположного угла стола. Пока девушка разглядывала свою сумочку, он беспрепятственно разглядывал девушку. Его маленькие карие глазки окинули ее всю: от потупившегося лица до ног и обратно. Затем он взглянул на Спейда и беззвучно изобразил губами, будто присвистывает в знак одобрения.

Спейд предупреждающе поднял два пальца, не отрывая руки от подлокотника, и сказал:

– Думаю, особых сложностей не возникнет. Надо просто засечь парня в отеле, а когда он выйдет оттуда, проследить за ним, пока он не приведет нас к вашей сестре. Если же она придет вместе с ним и вы убедите ее вернуться с вами домой – тем лучше. В противном случае – если она придет, но предпочтет остаться с Тёрсби, – что ж… Найдем способ как-то это разрулить.

– Ага, – хриплым басом поддакнул Арчер.

Мисс Уондерли метнула на Спейда взгляд и нахмурила брови, отчего на ее переносице образовались две морщинки.

– Да, но будьте очень осторожны! – Голос ее срывался, губы нервно подергивались, произнося слова. – Я до смерти его боюсь, он на все способен. Она же совсем еще девочка, и то, что он привез ее с собой в Нью-Йорк, это ведь очень серьезно… А вдруг он… Вдруг он сделает с ней что-нибудь?

Спейд усмехнулся и хлопнул по подлокотникам своего кресла.

– Предоставьте это нам, – сказал он. – Мы найдем на него управу.

– Но вдруг он все-таки что-то сделает? – настаивала она.

– Такую вероятность исключать нельзя, – рассудительно кивнул Спейд. – Однако можете нам довериться, мы сделаем все, что в наших силах.

– Я вам доверяю, – искренне сказала она. – Но хочу вас предупредить: он очень опасен. Я действительно считаю, что он ни перед чем не остановится. И я уверена, что он не раздумывая… убьет Коринну, если решит, что ему угрожает опасность. Может такое случиться?

– Вы ведь ему не угрожали?

– Я только сказала, что хочу забрать ее домой до возвращения мамы и папы, чтобы они никогда не узнали о ее выходке. Я пообещала ему, что ни словом не обмолвлюсь об этом, если он мне поможет, но если нет – папа, конечно, сделает все, чтобы наказать его. И он… вообще-то, я думаю, он мне поверил.

– А может он замять дело, женившись на ней?

Девушка вспыхнула и смущенно ответила:

– В Англии у него жена и трое детей. Коринна мне написала об этом, чтобы объяснить свой тайный побег.

– Ну, жены – это у них обычное дело, – заметил Спейд. – Хотя не обязательно в Англии. – Он потянулся за карандашом и листком бумаги. – Опишите его.

– Ему лет тридцать пять, роста примерно вашего. Смуглый – не то от природы, не то очень загорелый. Волосы темные. Разговаривает громко, отрывисто. Нервный, раздражительный. От него веет такой… жестокостью.

Не отрывая взгляда от листка, на котором писал, Спейд спросил:

– Цвет глаз?

– Серо-голубые, водянистые, однако взгляд решительный. И еще – ах да – у него заметная ямка на подбородке.

– Телосложение – худощавое, среднее, плотное?

– Довольно крепкое. Плечи широкие, держится прямо, у него, что называется, военная выправка. Сегодня утром, когда мы встретились, на нем был светло-серый костюм и серая шляпа.

– Чем он зарабатывает на жизнь? – спросил Спейд и положил карандаш.

– Не знаю, – ответила она. – Не имею ни малейшего представления.

– В котором часу он обещал к вам прийти?

– После восьми вечера.

– Хорошо, мисс Уондерли, там его будет ждать наш человек. Было бы неплохо, если…

– Мистер Спейд! Или мистер Арчер! – Она умоляюще протянула к ним руки. – А не мог бы кто-то из вас лично заняться этим делом? Я не сомневаюсь, что ваш сотрудник – человек способный, но я так… так боюсь за Коринну! Как бы с ней чего-нибудь не случилось! Я так боюсь его! Пожалуйста, возьмитесь сами за это! Конечно, я понимаю, что это будет стоить дороже… – Нервными пальцами она открыла сумочку, вытащила оттуда две стодолларовые банкноты и положила на стол перед Спейдом. – Этого хватит?

– Ага, – сказал Арчер. – Я сам этим займусь.

Мисс Уондерли вскочила и с чувством пожала ему руку.

– Спасибо! Спасибо вам! – воскликнула она и затем протянула руку Спейду и повторила: – Спасибо!

– Не за что, – ответил Спейд. – Рады помочь. Было бы неплохо, если бы вы лично встретили Тёрсби внизу или появились вместе с ним в холле хотя бы ненадолго.

– Так и сделаю, – пообещала она и снова принялась благодарить обоих детективов.

– И не ищите меня глазами, – предупредил ее Арчер. – Я и так вас увижу.

Спейд проводил мисс Уондерли к выходу в коридор. Когда он вернулся за свой стол, Арчер кивнул на стодолларовые купюры.

– Хороши, – благодушно проворчал он, взял одну из них, сложил и засунул в карман жилета. – А в сумочке у нее лежат их родные сестрицы.

Прежде чем сесть, Спейд спрятал в карман вторую купюру. А потом сказал:

– Ну, ты там не слишком хвост перед ней распускай. Как она тебе, кстати?

– Прелесть! А ты еще не велишь мне распускать хвост! – Арчер вдруг невесело хохотнул. – Может, ты и увидел ее первый, но зато я первый на нее глаз положил. – Засунув руки в карманы, он раскачивался с пяток на носки.

– Ты с ней еще хлебнешь лиха, вот увидишь, – по-волчьи оскалился Спейд, отчего стали видны десны. – Но у тебя ведь своя голова на плечах. – И он принялся сворачивать сигарету.

В кромешном мраке зазвонил телефон. После третьего звонка заскрипели кроватные пружины, пальцы пошарили по дереву, на ковер со стуком упало что-то маленькое и тяжелое, пружины скрипнули снова, и мужской голос произнес:

– Алло! Да, это я… Убит?.. Да… Через пятнадцать минут. Спасибо, что сообщил.

Щелкнул выключатель, и белая чаша, подвешенная к центру потолка на трех золоченых цепочках, залила комнату светом. Спейд – босой, в бело-зеленой клетчатой пижаме – сидел на краю кровати. Он хмуро покосился на телефонный аппарат на столе и взял лежавшие рядом с ним пачку папиросной бумаги и коробку табака «Булл Дарем».

Сквозь два открытых окна в комнату врывался холодный мглистый воздух. Со стороны Алькатраса каждые десять секунд глухо взвывала противотуманная сирена. Будильник-дребезгун, неустойчиво поставленный на угол книги Томаса Дьюка «Знаменитые уголовные дела Америки», смотрел циферблатом в стол. Стрелки его показывали пять минут третьего.

Толстые пальцы Спейда сворачивали сигарету с нарочитой тщательностью: на изогнутую должным образом бумагу насыпали щепотку табаку, распределяя коричневые хлопья равномерно на концах с небольшой выемкой посередине. Затем большие пальцы завернули внутренний край бумажки под внешний край, прижатый указательными пальцами, и, скользнув к краям бумажного цилиндра, удерживали его, пока язык облизывал клапан. Наконец большой и указательный пальцы левой руки защипнули кончик со своей стороны, а большой и указательный правой тем временем разгладили влажный шов. Большой и указательный пальцы правой руки скрутили один конец папиросы, а другой поднесли ко рту Спейда.

Он поднял с пола никелированную зажигалку, обтянутую свиной кожей, щелкнул ею и встал, зажав горящую сигарету в углу рта. Снял пижаму. Мускулистые руки, ноги и туловище, широкие покатые плечи придавали ему сходство с медведем. С гладко выбритым медведем – на груди у него волосы не росли. Кожа на его теле была нежной и розовой, как у ребенка.

Он почесал затылок и принялся одеваться. Натянул белое исподнее, серые носки с черными подвязками и темно-коричневые ботинки. Завязав шнурки, он снял телефонную трубку, вызвал Грейстоун–45–00 и заказал такси. Облачился в белую в тонкую зеленую полоску рубашку, мягкий белый подворотничок, зеленый галстук, серый костюм, в котором был накануне, надел свободное твидовое пальто и темно-серую шляпу. Когда он рассовывал по карманам табак, ключи и деньги, в дверь парадного позвонили.

Там, где Буш-стрит перекрывает Стоктон, прежде чем скатиться в Чайна-таун, Спейд расплатился и вышел из такси. Ночной сан-францисский туман – тонкий, липкий и пронизывающий насквозь – застилал улицу. В нескольких ярдах от того места, где Спейд отпустил такси, собралась небольшая группа мужчин и вглядывалась в переулок. Две женщины и мужчина стояли на другой стороне Буш-стрит и тоже смотрели в переулок. В окнах мелькали лица.

Спейд пересек тротуар между проемами, огражденными железными поручнями и открывавшими голые уродливые лестницы, подошел к парапету и, положив руки на влажные перила, посмотрел вниз, на Стоктон-стрит. Из туннеля под ним с ревом – будто им выстрелили – вылетел автомобиль и умчался прочь.

Неподалеку от устья туннеля перед щитом с киноафишами и рекламой бензина, торчавшим в промежутке между двумя складскими помещениями, сидел на корточках человек. Он наклонил голову почти к самому тротуару, чтобы заглянуть под рекламный щит. Ему пришлось скорчиться в гротескной позе, одной рукой упершись в тротуар, а другой вцепившись в зеленую раму. Еще двое неловко топтались у одного края щита, пытаясь заглянуть в щель между рамой и складской стеной. У стены второго склада серый пустой тротуар выходил на участок по ту сторону щита. Лучи фонариков шарили по стене, среди огней мелькали людские тени.

Спейд отошел от парапета и направился по Буш-стрит в сторону переулка, где сгрудились люди. Полицейский в форме, жевавший резинку под эмалированной табличкой, на которой белым по синему было написано «Бёррит-стр.», выставил руку, преграждая путь, и спросил:

– Что вам здесь нужно?

– Я Сэм Спейд. Мне позвонил Том Полхаус.

– А, это вы. – Полицейский опустил руку. – Я вас не узнал поначалу. Они вон там. – Он указал большим пальцем себе за спину. – Плохо дело-то.

– Да уж, хорошего мало, – согласился Спейд и пошел вглубь переулка.

Где-то на середине его темнела машина «скорой помощи». За машиной, по левую руку переулок был огорожен невысоким заборчиком из грубо сколоченных поперечных досок. От забора темная земля круто обрывалась вниз – к рекламному щиту на Стоктон-стрит.

Десятифутовая верхняя перекладина забора была оторвана от столбика на одном конце и болталась на другом. В пятнадцати футах ниже по склону торчал плоский валун. В углублении между склоном и валуном навзничь лежал Майлз Арчер. Над ним стояли двое. Один направил на мертвое тело луч электрического фонаря. Еще несколько человек с фонариками сновали вверх и вниз по склону.

Стоявший над трупом полицейский окликнул Спейда: «Привет, Сэм» – и вскарабкался по переулку вслед за своей тенью. Это был рослый пузан с маленькими, проницательными глазками, толстыми губами и небрежно выбритыми темными щеками. Его ботинки, колени, руки и подбородок были измазаны коричневой глиной.

– Я подумал, что ты захочешь его увидеть, прежде чем мы заберем тело, – сказал он, перешагивая через сломанный забор.

– Спасибо, Том, – сказал Спейд. – Как это случилось? – Он облокотился о столбик и смотрел на людей внизу, кивая тем, кто кивал ему в знак приветствия.

Том Полхаус ткнул грязным пальцем себе в левую сторону груди.

– Продырявили ему насос – вот этим. – Он вытащил увесистый револьвер из кармана пальто и протянул его Спейду. Углубления на поверхности револьвера были забиты грязью. – «Уэбли». Английский, верно?

Спейд убрал локоть со столбика и наклонился, чтобы взглянуть на орудие убийства, но трогать его не стал.

– Да, – подтвердил он. – «Уэбли-фосбери», автоматический револьвер. Тридцать восьмого калибра, восьмизарядный. Их больше не выпускают. Сколько не хватает?

– Одной пилюли. – Том снова ткнул себя пальцем в грудь. – Наверное, он был уже мертв, когда проломил забор. – Он поднял грязный револьвер повыше. – Попадался тебе такой когда-нибудь?

Спейд кивнул.

– Я знаком с «уэбли-фосбери», – сказал он без всякого интереса и вдруг заговорил неожиданно быстро: – Его ведь здесь застрелили, а? Вот тут он стоял, где ты стоишь, спиной к забору. А стрелявший стоял вот тут. – Он обошел Тома, встал напротив него и направил руку с вытянутым указательным пальцем прямо ему в грудь. – Он стреляет, Майлз падает навзничь, ломает верхнюю заборину и катится вниз по склону, пока валун его не останавливает. Верно?

– Верно, – не сразу ответил Том, сведя брови к переносице. – Выстрел опалил ему пальто.

– Кто его нашел?

– Патрульный по фамилии Шиллинг. Он шел по Буш-стрит, как раз мимо этого места, и какая-то машина, поворачивая, осветила фарами сломанный забор. Он решил выяснить, в чем дело, и обнаружил его.

– А что известно насчет машины, которая поворачивала?

– Да ничего не известно, Сэм. Шиллинг не обратил на нее внимания, он же тогда еще не знал, что тут беда. Он говорит, никто не выходил из переулка, пока он шел от Пауэл-стрит, ну, или он не заметил. Другой путь отсюда – разве что пролезть под рекламным щитом на Стоктон. Но там тоже никого не было. Из-за тумана почва влажная, и следы остались только там, где Майлз съезжал по склону и где катился револьвер.

– Выстрел кто-нибудь слышал?

– Побойся бога, Сэм, мы только приехали. Кто-то должен был услышать, узнаем кто, когда найдем. – Том повернулся и перешагнул через заборчик одной ногой. – Пойдешь взглянуть на него, пока не увезли?

– Нет, – сказал Спейд.

Все еще над заборчиком, Том оглянулся и удивленно прищурил на Сэма и без того маленькие глазки.

Спейд сказал:

– Ты его видел. Ты увидел все, что мог бы увидеть я.

Не сводя взгляда со Спейда, Том недоверчиво кивнул и перенес через забор вторую ногу.

– Его пистолет лежал в кобуре на поясе, – сказал он. – Из него не стреляли. Пальто было застегнуто на все пуговицы. При нем нашли сто шестьдесят баксов с мелочью. Сэм, он работал?

Мгновение Спейд колебался, а затем утвердительно кивнул.

– И что? – спросил Том.

– Он должен был сесть на хвост парню по имени Флойд Тёрсби, – сказал Спейд и описал Тёрсби со слов мисс Уондерли.

– Зачем?

Спейд засунул руки в карманы пальто и сонно моргал, глядя на Тома.

Теряя терпение, Том повторил:

– Зачем?

– Кажется, он англичанин. Я не знаю, в чем он замешан. Мы пытались выяснить, где он живет. – Спейд слегка усмехнулся и вытащил руку из кармана, чтобы похлопать Тома по плечу. – Не наседай не меня. – Он снова спрятал руку в карман. – Я собираюсь с духом, чтобы сообщить жене Майлза дурную весть. – Спейд повернулся, чтобы уйти.

Том нахмурился, открыл рот, закрыл его, так ничего и не сказав, откашлялся, убрал с лица хмурое выражение и заговорил с мягкой хрипотцой:

– Надо же, как не повезло-то ему. У Майлза, конечно, были свои недостатки, как и у всех нас, но были же и хорошие стороны.

– Пожалуй, – неопределенно согласился Спейд и пошел прочь из этого переулка.

Спейд позвонил из круглосуточной аптеки на углу Буш и Тейлор-стрит.

– Радость моя, – сказал он в трубку вскоре после того, как назвал номер, – Майлза застрелили… Да, он убит… Так, соберись… Да… Ты должна сообщить Айве… Нет, я не буду ей звонить, лучше сдохнуть. Придется тебе это сделать… Вот и славно, молодец… И не подпускай ее к моему кабинету… Скажи, я загляну к ней… э-э… как-нибудь… Да, но меня не приплетай… Вот и хорошо. Ты мой ангел-хранитель. Пока.

Будильник Спейда показывал без двадцати четыре, когда он снова зажег свет в белой подвесной чаше. Бросив пальто и шляпу на кровать, он пошел на кухню и вернулся в спальню уже со стаканом и высокой бутылкой «Бакарди». Он налил себе рому и выпил стоя. Потом поставил бутылку и стакан на стол, сел напротив них на кровать и скрутил сигарету. Он допивал третью порцию «Бакарди» и прикуривал пятую сигарету, когда раздался звонок у двери в подъезд. Стрелки будильника показывали четыре тридцать.

Спейд вздохнул, встал с кровати и подошел к переговорной трубке у двери в ванную. Он нажал кнопку, отпиравшую входную дверь.

Он проворчал: «Черти бы ее взяли» – и стоял, хмуро уставившись на черную коробку переговорного устройства и прерывисто дыша, а щеки его тем временем заливал тусклый румянец.

Из коридора было слышно, как со скрежетом и лязгом открылась и закрылась решетка лифта. Спейд снова вздохнул и пошел отпирать дверь. Негромкие, но увесистые шаги приближались по застланному ковром коридору – шаги двоих мужчин. Лицо Спейда прояснилось, озабоченность в глазах угасла. Он рывком отворил дверь.

– Здоро́во, Том! Привет, лейтенант! Входите, – пригласил он пузатого великана-детектива, с которым разговаривал на Бёррит-стрит, и его спутника.

Оба гостя кивнули, не говоря ни слова, и вошли в квартиру. Спейд закрыл за ними дверь и провел их в комнату. Том сел на диван под окном. Лейтенант устроился на стуле у стола.

Лейтенант был человек плотного сложения с круглой головой под серебристым ежиком волос и квадратным лицом с коротко стриженными седеющими усами. Его галстук украшала заколка в виде золотой пятидолларовой монеты, на лацкане Спейд заметил маленькую, украшенную бриллиантами эмблему тайного общества масонов.

Спейд принес из кухни два стакана, наполнил их и свой собственный из открытой бутылки «Бакарди», вручил гостям по стакану и сел на прикроватную кушетку. Лицо его не выражало ни беспокойства, ни любопытства. Он поднял стакан.

– Ну, за преступления, – сказал он и выпил до дна.

Том тоже осушил свой стакан, поставил его на пол у ног и вытер рот грязным пальцем. Он пристально разглядывал изножье кровати, будто оно ему на что-то смутно намекало и он силился вспомнить это что-то.

Лейтенант секунд десять разглядывал свой стакан, после чего отпил маленький глоточек и поставил стакан на стол рядом с собой. Он окинул комнату цепким взглядом, а потом выразительно посмотрел на Тома.

Том смущенно поерзал на диване и спросил:

– Ты сообщил печальное известие жене Майлза?

– Угу, – промычал Спейд.

– И как она?

– Не понимаю я этих женщин.

– Заливай больше, – тихо сказал Том.

Лейтенант уперся ладонями в колени и подался вперед. Его зеленоватые глаза впились в Спейда, в немигающем пристальном взгляде было нечто механическое – казалось, перевести его можно, только потянув за некий рычаг или нажав кнопку.

– Какой марки у вас пистолет? – спросил лейтенант.

– Никакой. Я не большой любитель пушек. Конечно, в конторе найдется парочка.

– Я бы хотел на них взглянуть, – сказал лейтенант. – А сюда вы, случайно, не захватили одну из этих пушек?

– Нет.

– Вы уверены?

– Смотрите сами. – Сэм усмехнулся и приглашающе махнул пустым стаканом. – Хотите, можете перевернуть здесь все вверх тормашками. Я причитать не стану – если, конечно, ордер имеется.

Том возмутился:

– Сэм, какого черта!

Спейд поставил стакан на стол и встал напротив лейтенанта.

– Что вам от меня надо, Данди? – спросил он твердо и холодно, и так же тверд и холоден был его взгляд.

Взгляд лейтенанта изменил фокус, переместившись на Спейда. На лице Данди только глаза и двигались.

Том снова заерзал на диване, с силой выдохнул через нос и примирительно проворчал:

– Мы не хотим неприятностей, Сэм.

Спейд пропустил эту реплику мимо ушей и сказал, обращаясь к Данди:

– Итак, чего же вы хотите? Давайте начистоту. Кто вы такой, чтобы брать меня на понт в моем собственном доме?

– Ладно, – гулко сказал Данди, – садитесь и слушайте.

– Я сам решу, когда мне сесть или встать, – сказал Спейд, не двигаясь с места.

– Ради бога, остыньте, – взмолился Том. – Какой прок нам собачиться? Если хочешь узнать, почему мы не говорим начистоту, так это потому, что, когда я тебя спросил, кто такой Тёрсби, ты мне как ответил? Что это, мол, не мое дело. Не надо с нами так, Сэм. Этим ты ничего не добьешься. Мы ведь при исполнении как-никак.

Лейтенант вскочил и вплотную приблизился к Сэму. Воинственно задрав квадратную физиономию, он уставился прямо в лицо более рослому противнику.

– Я предупреждал, что рано или поздно вы поскользнетесь, – сказал он.

Спейд презрительно скривил губы и вскинул брови.

– Рано или поздно любой может поскользнуться, – с глумливой кротостью ответил он.

– На этот раз – вы.

Спейд усмехнулся и покачал головой.

– Нет, у меня все отлично, благодарю, не стоит беспокоиться. – Улыбка исчезла с его лица. Верхняя губа поползла вверх, обнажив левый клык. Глаза превратились в горящие щелки. Голос зазвучал еще более гулко, чем голос лейтенанта. – Не нравится мне это. Что вы тут рыщете вокруг меня? Выкладывайте или проваливайте, а я лягу спать.

– Кто такой Тёрсби? – требовательно спросил Данди.

– Все, что мне о нем известно, я рассказал Тому.

– Чертовски мало рассказал.

– Сколько сам знал.

– Почему вы за ним следили?

– Следил не я, а Майлз – по той простой причине, что у нас был клиент, заплативший нам за слежку хорошие американские деньги.

– Кто ваш клиент?

Лицо и голос Спейда снова обрели спокойствие. Он сказал с упреком:

– Вы же знаете, я не могу разглашать имя клиента, пока не переговорю об этом с ним самим.

– Вы назовете его мне, или будем разговаривать в суде! – вскипел Данди. – Речь об убийстве, не забывайте!

– Может быть. Но и вам советую кое-что не забывать, голубчик. Я сам, черт побери, решаю, говорить мне или нет. Прошли те времена, когда я горько плакал из-за того, что полицейские меня не жалуют.

Том пересел с дивана на кровать. Его щетинистое, выпачканное глиной лицо было усталым и осунувшимся.

– Сэм, не валяй дурака, – попросил он. – Помоги нам. Как нам расследовать убийство Майлза, если ты играешь в молчанку?

– Это не ваша головная боль, – сказал Спейд. – Я сам похороню своего мертвеца.

Лейтенант Данди сел и снова уперся руками в колени. Он смотрел на Сэма своими горящими зелеными глазами навыкате.

– Я так и думал, – сказал он и усмехнулся с мрачным довольством. – Именно поэтому мы и пришли с вами повидаться, верно, Том?

Том пробурчал что-то нечленораздельное.

Спейд не спускал с Данди настороженных глаз.

– Я ведь так и сказал Тому, – продолжал лейтенант. – «Том, – говорю, – ставлю свой обед на то, что Сэм Спейд не позволит чужакам сунуть нос в его семейные дела». В точности это я ему и сказал.

Настороженность Спейда исчезла, взгляд его стал тусклым, скучающим. Он повернулся лицом к Тому и спросил с величайшим безразличием:

– Что теперь беспокоит твоего кореша?

Данди вскочил и костяшками пальцев постучал по груди Спейда.

– А вот что! – сказал он и с расстановкой, подчеркивая каждое слово очередным ударом костяшек, произнес: – В Тёрсби стреляли у входа в отель через тридцать минут после того, как вы ушли с Бёррит-стрит.

Спейд сказал, тоже тщательно выговаривая каждое слово:

– Уберите от меня свои поганые лапы.

Данди опустил руку, но голос его не изменился.

– Том сказал, что вы до того торопились, что даже не взглянули на своего убитого напарника.

Том виновато проворчал:

– Ну, ты ведь и вправду сбежал, Сэм.

– И вы не пошли к Арчеру домой, чтобы уведомить его жену, – чеканил лейтенант. – Мы звонили туда, и там была ваша девчонка-секретарша, и она сказала, что это вы ее отправили.

Спейд кивнул. Его лицо было безмятежным до глупости.

Лейтенант Данди поднял было два согнутых пальца к груди Спейда, но, спохватившись, отдернул руку и сказал:

– Десяти минут вам хватило, чтобы добраться до телефона и позвонить секретарше. Еще десять – чтобы добраться до отеля, где жил Тёрсби. Это на Гири-стрит, рядом с Ливенсворт, – десять минут пути, максимум пятнадцать. И еще десять-пятнадцать минут понадобилось, чтобы дождаться его появления.

– Хотите сказать, я знал, где он живет? – спросил Спейд. – И знал, что после убийства Майлза он сразу пойдет домой?

– Вы знали то, что знали, – упрямо повторил Данди. – В котором часу вы пришли домой?

– Без двадцати четыре. Мне надо было пройтись и подышать свежим воздухом, чтобы все обдумать.

Лейтенант упрямо покрутил головой.

– Мы знаем, что в три тридцать вас еще дома не было. Мы пытались вам дозвониться. И где же именно вы дышали воздухом?

– Бродил по Буш-стрит туда и обратно.

– Вы кого-нибудь встретили, кто?..

– Нет, свидетелей нет, – сказал Спейд и добродушно рассмеялся. – Присядьте, Данди, вы не допили свой ром. Том, давай налью еще.

– Нет, Сэм, спасибо, – сказал Том.

Данди сел, но на стакан с ромом даже не взглянул.

Спейд налил себе, выпил, поставил пустой стакан на стол и вернулся на прикроватную кушетку.

– Я понимаю, – сказал он, дружески глядя то на одного, то на другого детектива. – Прошу прощения, что встал на дыбы, но вы, стервятники, слетелись, чтобы пришить мне это дело, вот я и психанул. Мало мне того, что Майлза грохнули, так тут еще вы еще со своими приемчиками. Но теперь я хотя бы понял, в чем загвоздка, к чему вы клоните.

– Проехали, – сказал Том.

Лейтенант промолчал.

Спейд спросил:

– Тёрсби мертв?

Пока лейтенант раздумывал, Том ответил:

– Да.

Тогда лейтенант раздраженно сказал:

– И вам лучше бы узнать – если вы еще не знаете – что он умер, не успев никому ничего сообщить.

Спейд сворачивал сигарету. Он спросил, не поднимая глаз:

– Что вы имеете в виду? Вы считаете, я об этом знал?

– Я имею в виду то, что сказал, – отрезал Данди.

Спейд поднял на него взгляд и улыбнулся, держа свернутую сигарету в одной руке, а зажигалку – в другой.

– Вы пока не готовы прижать меня, так ведь, Данди?

Данди зыркнул на Спейда тяжелым зеленым глазом и ничего не ответил.

– Тогда, – сказал Спейд, – у меня нет особых причин, чтобы не наплевать на ваши подозрения, верно, Данди?

– Полегче, Сэм, будь благоразумен, – сказал Том.

Спейд сунул сигарету в рот, прикурил и хохотнул, выпустив облачко дыма.

– Я буду благоразумен, Том, – пообещал он. – Как же я пришил Тёрсби? Я что-то запамятовал.

Том неодобрительно хмыкнул. Лейтенант Данди сказал:

– Он был застрелен четырьмя выстрелами в спину, сорок четвертый или сорок пятый калибр, с противоположной стороны улицы, когда он собирался войти в отель. Никто этого не видел, но именно так оно представляется.

– И у него был «люгер» в наплечной кобуре, – прибавил Том. – Из которого не стреляли.

– А что о нем говорит персонал отеля? – спросил Спейд.

– Ничего, кроме того, что он прожил там неделю.

– Один?

– Один.

– И что вы нашли при нем? Или в номере?

Данди спросил, поджав губы:

– А что мы, по-вашему, должны были найти?

Спейд небрежно описал круг поникшей сигаретой:

– Что-то, рассказавшее вам, кто он такой, чем промышляет.

– Мы думали, вы нам об этом расскажете.

Спейд посмотрел на лейтенанта, и в его серо-желтых глазах читалась почти чрезмерная искренность.

– Я никогда не видел Тёрсби. Ни живого, ни мертвого.

Лейтенант встал с недовольным видом. Том тоже поднялся, зевая и потягиваясь.

– Мы задали все вопросы, который собирались задать, – сказал Данди, хмуря брови над зелеными голышами глаз. Поджав верхнюю усатую губу, он выталкивал слова одной нижней: – Справедливости ради, мы рассказали вам больше, чем вы рассказали нам. Вы меня знаете, Спейд. Убили вы или нет – я докопаюсь до истины, и вы получите по заслугам. Не знаю, стал бы я вас так уж сильно винить, но это не помешает мне прижать вас к ногтю.

– Справедливо, – бесстрастно согласился Спейд. – Но мне было бы гораздо спокойнее, если бы вы допили свой ром.

Лейтенант Данди вернулся к столу, поднял стакан и медленно осушил. Затем он сказал: «До свидания» – и протянул руку. Они чинно обменялись рукопожатиями. Затем так же чинно Сэм и Том пожали руки друг другу. Спейд проводил их к выходу. Затем разделся, выключил свет и лег в кровать.

Назавтра, в десять часов утра, когда Спейд вошел в агентство, Эффи Перин уже сидела за своим рабочим столом и вскрывала почту. Бледность проступала даже сквозь загар на ее мальчишеском лице. Она положила на стол кипу конвертов и латунный ножик для бумаг и предупредила, понизив голос:

– Она там.

– Я же просил тебя не пускать ее сюда, – упрекнул Спейд, тоже полушепотом.

Эффи Перин распахнула карие глаза и ответила укором на укор:

– Да, но ты не сказал, как это сделать. – Ее веки сблизились, плечи поникли. – Не капризничай, Сэм, – устало сказала она. – Я с ней всю ночь просидела.

Спейд подошел к девушке и пригладил ей волосы, разделяя пряди на прямой пробор.

– Прости, ангелочек, я не хотел… – Он осекся, когда внезапно открылась дверь его кабинета. – Привет, Айва, – обратился он к женщине, что стояла на пороге.

– О Сэм! – простонала та.

На вид этой белокурой женщине было чуть за тридцать. Каких-то пять лет назад она, должно быть, переживала расцвет красоты, но теперь ее миловидное лицо уже начало увядать. Ее тело, довольно пышное, было тем не менее изящным, ладно скроенным. Облачена она была во все черное – от шляпки до туфель. Этакий траур на скорую руку. Она отступила вглубь кабинета и остановилась, ожидая, когда Спейд войдет следом.

Убрав руку с макушки Эффи Перин, он вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Айва немедленно бросилась к нему и подставила опечаленное лицо для поцелуя. Она обхватила его еще до того, как он успел ее обнять. После поцелуя он сделал неуверенную попытку высвободиться из объятий, но она прижалась лицом к его груди и зарыдала.

– Бедняжка, – гладя ее по округлой спине, ласково приговаривал Сэм. Но взгляд его, устремленный в тот угол, где находился стол покойного напарника, был злобен. Скривив губы в нетерпеливой гримасе, он повернул голову вбок, чтобы не тереться подбородком о тулью ее шляпы. – Ты сообщила брату Майлза?

– Да, он приходил сегодня утром. – Слова звучали глухо и неразборчиво, ведь она говорила сквозь рыдания, прижавшись губами к его пальто.

Он снова поморщился и вытянул шею, чтобы украдкой взглянуть на свои наручные часы. Левой рукой он обнимал Айву, таким образом, левое запястье лежало у нее на левом плече, а манжет отодвинулся достаточно, чтобы часы оказались на виду. Стрелки показывали десять минут одиннадцатого.

Женщина пошевелилась в его объятиях и снова подняла лицо. Ее мокрые голубые глаза были круглыми, как у мухоловки. Губы закисли от рыданий.

– О Сэм, – простонала она, – ты убил его?

Спейд оторопело вытаращился на нее. Костистая челюсть его отвисла. Он убрал руки и, шагнув назад, освободился от ее объятий. Он мрачно посмотрел на Айву и откашлялся.

Она так и осталась стоять с поднятыми руками, как будто все еще обнимала его. Взгляд ее полузакрытых глаз страдальчески затуманился, брови вздернулись над переносицей, мягкие и влажные алые губы дрожали.

Спейд выдавил из себя хриплое «Ха!» и подошел к занавешенному желтыми шторами окну. Он стоял спиной к Айве, глядя сквозь проем занавесок на глухой задний двор внизу. Айва бросилась к нему, тогда он быстро развернулся и пошел к своем столу. Сел, поставил локти на стол, уперся подбородком в сжатые кулаки и посмотрел на нее. Его глаза посверкивали меж прищуренных век, точно янтарь.

– Кто, – холодно поинтересовался он, – вложил тебе в голову эту блестящую мысль?

– Я думала… – Она подняла руку к губам, и глаза ее снова наполнились слезами. Она подошла к столу, двигаясь с уверенной грацией и легкостью в своих чрезвычайно маленьких черных лодочках на чрезвычайно высоких каблуках. – Сжалься надо мной, Сэм, – смиренно попросила она.

Он рассмеялся ей в лицо, глаза его по-прежнему искрили.

– Ты убил моего мужа, Сэм, будь же милосерден ко мне. – Она молитвенно сложила ладони и произнесла: – Господи Исусе!

Она разрыдалась в голос, прижимая к лицу белый носовой платочек.

Он встал и подошел к ней вплотную со спины. Обнял ее. Он поцеловал ее в шею между ухом и воротником пальто.

– Ну-ну, Айва, перестань, – сказал он, и лицо его при этом не выражало абсолютно никаких эмоций. Когда она успокоилась, он наклонился к самому ее уху и прошептал: – Не стоило приходить сюда сегодня, дорогая. Это безрассудство. Иди домой.

Она развернулась в его объятиях, лицом к нему, и спросила:

– А вечером ты придешь?

Он мягко покачал головой:

– Только не сегодня.

– Но скоро?

– Да.

– Когда?

– Как только смогу.

Он поцеловал Айву в губы, проводил до двери, открыл ее, сказал: «До свидания, Айва», кивнув на прощание, закрыл дверь и вернулся за стол.

Достал из жилетного кармана табак и бумагу, но сигарету не свернул. Так и сидел, держа бумагу в одной руке, а жестянку с табаком в другой, устремив задумчивый взгляд на пустой стол своего убитого компаньона.

Эффи Перин открыла дверь и вошла. В ее карих глазах читалось беспокойство.

– Ну? – спросила она с напускным безразличием.

Сэм ничего не ответил. Его задумчивый взгляд не отрывался от стола напарника.

Девушка нахмурилась и подошла к нему.

– Ну, – повысила она голос, – как пообщался со вдовушкой?

– Она думает, что это я застрелил Майлза, – сказал Спейд. Двигались только его губы.

– Чтобы жениться на ней?

Спейд ничего не ответил на это.

Девушка сняла шляпу с его головы и положила на стол. Затем наклонилась и забрала из его безвольных пальцев табак и бумагу.

– Копы считают, что я застрелил Тёрсби, – сказал он.

– Это еще кто? – спросила она, вытаскивая листок из пачки и насыпая в него табак.

– А кого из них я застрелил, на твой взгляд? – спросил он и, когда она проигнорировала его вопрос, сказал: – Тёрсби – это парень, за которым должен был следить Майлз для той девчонки, Уондерли.

Тонкие пальцы Эффи закончили сворачивать сигарету. Она облизала край и разгладила, сплющила концы и вставила готовую сигарету в сжатые губы Сэма.

Он сказал: «Спасибо, солнышко», обнял ее за тонкую талию, устало прижался щекой к ее бедру и закрыл глаза.

– Так ты женишься на Айве? – спросила она, глядя на его пепельно-русую макушку.

– Не говори глупости, – пробормотал он. Незажженная сигарета подпрыгивала в такт движению его губ.

– Она не считает, что это глупости. Да и с чего бы ей так думать – ты ведь славно развлекся с ней.

Он вздохнул и сказал:

– Господи, я жалею, что вообще с ней повстречался.

– Теперь-то, может, и жалеешь, – в голосе девушки зазвучали ехидные нотки. – А в былые времена…

– Я не умею обращаться с женщинами, у меня всегда все кончается одинаково, – проворчал он. – К тому же Майлз мне не нравился уже тогда.

– Врешь ты, Сэм, – сказала Эффи. – Ты знаешь, я считаю ее дрянью, но я бы и сама согласилась стать дрянью, будь у меня такое тело.

Спейд беспокойно потерся лицом о ее бедро, но ничего не сказал.

Эффи Перин закусила губу, наморщила лоб и, наклонившись, чтобы лучше видеть его лицо, спросила:

– Как по-твоему, могла она сама его убить?

Сэм сел прямо и убрал руку с ее талии. Он улыбнулся ей – беззаботно и весело. Щелкнув зажигалкой, он поднес язычок пламени к сигарете.

– Ты ангел, – нежно сказал он, затягиваясь. – Милый, пустоголовый ангелок.

Она кривовато усмехнулась:

– Ах, неужели? А если я скажу, что Айва явилась домой всего за несколько минут до трех часов ночи, когда я пришла сообщить ей страшные новости?

– Что ты говоришь? – спросил он, и глаза его насторожились, хотя губы продолжали улыбаться.

– Она продержала меня у двери, пока раздевалась или заканчивала раздеваться. Я видела ее одежду, брошенную на кресло. Шляпка и пальто лежали в самом низу, а сорочка – сверху и была еще теплая. Она сказала, что спала, но ничего подобного. Она разворошила постель, но не смяла.

Спейд взял девушку за руку и похлопал по ней.

– Да ты у нас настоящий сыщик, дорогая, но… – Он покачал головой. – Она его не убивала.

Эффи Перин выдернула свою руку из его ладони.

– Эта дрянь хочет за тебя замуж, Сэм, – горько сказала она.

Он нетерпеливо закрутил головой и отмахнулся.

Она нахмурилась и строго спросила:

– Ты встречался с ней прошлой ночью?

– Нет.

– Честно?

– Честно. Не бери пример с лейтенанта Данди, радость моя. Тебе это не идет.

– Данди тебя подозревает?

– Ага. Они с Томом Полхаусом заходили выпить по стаканчику в четыре утра.

– Неужели они всерьез считают, что ты застрелил этого… как его там?

– Тёрсби. – Спейд бросил то, что осталось от его сигареты, в латунную пепельницу и начал скручивать другую.

– Так считают или нет? – не отставала Эффи.

– Бог их знает. – Он сосредоточенно сворачивал сигарету, не поднимая глаз. – У них действительно были подобные предположения. Не знаю, насколько мне удалось их разубедить.

– Сэм, посмотри на меня.

Он поднял глаза и рассмеялся так, что и на ее лице тревога на миг смешалась с весельем.

– Я беспокоюсь за тебя, Сэм, – сказала Эффи, и лицо ее снова посерьезнело. – Тебе вечно кажется, будто ты знаешь, что делаешь. Ты такой хитрый, только как бы тебе самого себя не перехитрить в один прекрасный день.

Он дурашливо вздохнул и потерся щекой о ее руку.

– Вот и Данди так говорит, но ты, главное, не подпускай ко мне Айву, радость моя, а уж с прочими трудностями я как-нибудь разберусь. – Он встал и надел шляпу. – Убери с двери табличку «Спейд и Арчер» и повесь новую – «Сэмюэл Спейд». Я вернусь через час или позвоню тебе.

Спейд прошел через просторный лиловатый вестибюль отеля «Сент-Марк» к стойке портье и поинтересовался у рыжеволосого щеголя, у себя ли мисс Уондерли. Рыжий щеголь отвернулся, затем повернулся снова и покачал головой.

– Она съехала сегодня утром, мистер Спейд.

– Спасибо.

Спейд миновал стойку и прошел в нишу, где за письменным столом красного дерева лицом к вестибюлю сидел пухлый человек лет тридцати пяти – сорока в темной одежде. На краю стола стояла пирамидка из красного дерева с медной табличкой, которая гласила: «Мистер Фрид».

Толстяк поднялся и, обойдя стол, протянул руку.

– Искренне соболезную насчет Арчера, Спейд, – произнес он тоном человека, приученного выражать ничего не означающее сочувствие. – Только что прочел в «Колл». Арчер был здесь вчера вечером, кстати.

– Спасибо, Фрид. Вы с ним разговаривали?

– Нет, когда я вечером пришел, он уже сидел в холле. Я не стал отвлекать его, подумал, вдруг он работает, а уж мне ли не знать, как вы, ребята, не любите, чтобы вас теребили, когда вы заняты. А это как-то связано с?..

– Я так не думаю, но нам пока ничего не известно. В любом случае мы не будем впутывать заведение, если это возможно.

– Спасибо.

– Да не за что. Не мог бы ты мне кое-что сообщить о вашей бывшей постоялице и забыть о том, что я спрашивал?

– Конечно.

– Некая мисс Уондерли, которая съехала сегодня утром. Я хотел бы уточнить кое-какие детали.

– Пойдем, – сказал Фрид, – посмотрим, что у нас есть для тебя.

Спейд не двинулся с места, лишь покачал головой:

– Не хочу светиться.

Фрид кивнул и вышел из ниши. В вестибюле он внезапно остановился и вернулся к Спейду.

– Прошлой ночью дежурным гостиничным детективом был Гарриман, – сказал он. – И он наверняка видел Арчера. Может, попросить его не упоминать об этом?

Спейд покосился на Фрида:

– Лучше не надо. Это не имеет никакого значения, пока не выявлена связь с этой самой Уондерли. Гарриман хороший парень, но любит почесать языком. Лучше, чтобы он не думал, будто тут есть о чем умалчивать.

Фрид кивнул и удалился. Вернулся он через пятнадцать минут.

– Приехала в прошлый вторник, из Нью-Йорка, если верить журналу регистрации. Чемодана не было, только несколько сумок. В номер никто не звонил, и она, кажется, получала мало писем, если вообще получала. Единственный, с кем ее видели, – высокий брюнет лет тридцати шести. Выходила сегодня в полдесятого утра, вернулась часом позже, оплатила счет, попросила отнести багаж в такси. Коридорный, который грузил сумки, говорит, что это был «Нэш-турер» с открытым кузовом, взятый, по всей видимости, напрокат. Она оставила свой новый адрес – «Амбассадор», Лос-Анджелес.

– Спасибо тебе огромное, Фрид, – сказал Спейд и покинул «Сент-Марк».

Когда он вернулся в контору, Эффи Перин прекратила отстукивать письмо на печатной машинке и сообщила:

– Приходил твой приятель Данди. Хотел взглянуть на твои пистолеты.

– Ну и?..

– Я сказала, чтобы зашел попозже, когда ты вернешься.

– Молодчина. Если придет снова, покажи ему, пусть взглянет.

– И еще мисс Уондерли звонила.

– Давно пора. Что она сказала?

– Хочет с тобой встретиться.

Девушка взяла лист бумаги со стола и прочитала карандашную заметку на нем:

– Она в апартаментах «Коронет» на Калифорния-стрит, номер тысяча первый. Спросить мисс Леблан.

– Дай-ка сюда, – протянул руку Спейд.

Взяв листок двумя пальцами, он вытащил зажигалку, щелкнул ею, поджег листок и держал, пока тот не превратился в скукоженную черную труху. Тогда Сэм бросил ее и растер подошвой по линолеумному полу.

Девушка наблюдала за этими действиями с явной укоризной во взгляде.

Он усмехнулся, сказал:

– Вот так, дорогая, – и вышел.

Мисс Уондерли в зеленом шелковом платье, подпоясанном ремешком, сама открыла дверь номера 1001. На лице ее горел румянец. Темно-рыжие волосы, разделенные пробором с левой стороны и свободными волнами ниспадавшие на правый висок, были слегка взъерошены.

Сняв шляпу, Спейд произнес:

– Доброе утро.

В ответ на его улыбку она тоже слегка улыбнулась уголками губ. Но ее синие, почти фиолетовые глаза по-прежнему глядели тревожно. Она опустила голову и сказала тихим, робким голосом:

– Входите, мистер Спейд.

Она провела его мимо открытых дверей кухни, ванной и спальни в кремово-красную гостиную, бормоча извинения:

– Все вверх дном. Я еще даже не все вещи распаковала.

Она положила его шляпу на стол и села на козетку орехового дерева. Спейд расположился напротив нее на обитом парчой стуле с овальной спинкой.

Она уставилась на свои крепко сплетенные пальцы и сказала:

– Мистер Спейд, я должна сделать ужасное… ужасное признание.

Спейд молча изобразил вежливую улыбку – втуне, поскольку она не поднимала глаз и ее не увидела.

– Та… та история, которую я вам вчера рассказала, была всего лишь… выдумкой, – пробормотала она и наконец подняла на него несчастные, испуганные глаза.

– Ах, это, – беспечно сказал Спейд. – Да мы в нее не очень-то и поверили.

– Значит… – К печали и испугу в глазах добавилось недоумение.

– Ваши две сотни долларов оказались вполне достойны доверия.

– Вы имеете в виду, что?.. – Похоже, она действительно не понимала.

– Я имею в виду, что вы заплатили нам гораздо больше, чем если бы рассказали правду, – вежливо объяснил он, – и этого вполне хватило, чтобы мы приняли все как должное.

Ее глаза вдруг загорелись. Она даже привстала с козетки, снова села, разгладила юбку и, подавшись вперед, выпалила:

– И даже теперь вы не откажетесь?..

Спейд упреждающе поднял ладонь. Верхняя часть его лица хмурились. Нижняя улыбалась.

– Зависит от обстоятельств, – сказал он. – Но вопрос вот в чем, мисс… как вас все-таки величать – Уондерли или Леблан?

Зардевшись, она пролепетала:

– На самом деле я О’Шонесси… Бриджид О’Шонесси.

– Вся загвоздка, мисс О’Шонесси, в том, что пара убийств… – он поморщился, – подряд, как в нашем случае, обычно всех поднимает на уши. Полиция усердствует, так что все усложняется и требует больших расходов. Это вам не…

Он умолк, потому что она перестала слушать и просто ждала, пока он договорит.

– Мистер Спейд, скажите мне правду. – Ее голос дрожал на грани истерики, глаза безумно метались, лицо выражало отчаяние. – Я виновата в том… в том, что случилось ночью?

Спейд покачал головой.

– Нет, если только вы ничего от меня не скрываете, – сказал он. – Вы же предупреждали, что Тёрсби опасен. Конечно, вы солгали насчет вашей сестры и всего остального, но это не имеет значения – все равно мы вам не поверили. – Он пожал могучими плечами. – Не думаю, что это ваша вина.

Очень тихо она сказала:

– Спасибо. – А потом закрутила головой. – Но я всегда буду винить себя. – Она судорожно прижала руку к горлу. – Вчера днем мистер Арчер был таким… таким жизнерадостным, таким крепким и сердечным… Он…

– Хватит, – оборвал ее Спейд. – Он знал, на что подписался. Нам приходится рисковать.

– Он был… был женат?

– Да, но это был брак с женщиной, которая его не любила, без детей, зато со страховкой в десять тысяч долларов.

– Ох, пожалуйста, не надо! – прошептала она.

Спейд снова пожал плечами:

– Так уж сложилось. – Он взглянул на часы и пересел со стула на козетку рядом с ней. – Нет времени переживать об этом. – Его голос был доброжелателен, но непреклонен. – Вокруг рыщут стаи полицейских, помощников окружного прокурора и репортеров. И все они носом землю роют. Что я должен для вас сделать?

– Я хочу, чтобы вы защитили меня от… от всего этого, – ответила она дрожащим голосом и робко тронула его за рукав. – Мистер Спейд, они знают обо мне?

– Пока нет. Сперва я хотел с вами увидеться.

– Что… что они подумают, когда выяснится, что я к вам приходила и… что солгала?

– Это, конечно, вызовет у них подозрения. Вот потому-то я и откладывал свой рассказ до поры, пока не встречусь с вами. Думаю, не стоит посвящать их во все. На всякий случай мы должны запастись подходящей историей, чтобы усыпить их бдительность.

– Вы же не думаете, что я как-то связана… с убийствами… правда?

Спейд ухмыльнулся и сказал:

– Кстати, забыл вас об этом спросить. Так связаны или нет?

– Нет.

– Это хорошо. Итак, что мы расскажем полиции?

Она поерзала на своем краешке козетки, и глаза ее, обрамленные густыми ресницами, дрогнули, словно она попыталась отвести взгляд – и не сумела. Она казалась такой маленькой, такой беззащитной, такой юной.

– А это обязательно – рассказывать им обо мне? – спросила она. – Я до смерти боюсь этого, мистер Спейд. Не могу объяснить почему, но, пожалуйста, защитите меня от них, избавьте от необходимости отвечать на их вопросы! Сейчас я просто этого не вынесу. Я умру. Вы спасете меня, мистер Спейд?

– Может быть, – сказал он. – Но мне надо знать, в чем тут дело.

Она встала перед ним на колени и сжала руки в немой мольбе. Бледная, напряженная, она смотрела на него снизу вверх испуганными глазами.

– Жизнь моя была неправедной, – говорила она сквозь слезы. – Я поступала дурно – куда хуже, чем вы можете себе представить, но я не закоренелая преступница. Посмотрите на меня, мистер Спейд. Вы же знаете, что я не такая, правда? Вы же видите? Могу ли я рассчитывать на малую толику вашего доверия? О, я совсем одна, и мне совсем некому помочь, если вы не поможете. Я знаю, что не имею права молить о доверии, не доверяя вам. На самом деле я вам доверяю, только не могу всего рассказать. Сейчас не могу. Но обязательно расскажу потом, когда будет можно. Я боюсь, мистер Спейд. Боюсь вам довериться. То есть я не это имею в виду. Я вам доверяю, но… я доверяла Флойду, как… никому другому, мистер Спейд, как никому другому. Вы можете мне помочь. Вы сами сказали, что можете. Если бы я не верила, что вы сможете меня спасти, я сегодня не посылала бы за вами, а сбежала куда глаза глядят. Если бы я думала, что кто-нибудь другой сможет меня спасти, разве стояла бы я перед вами на коленях? Знаю, что не вполне откровенна с вами. Но будьте великодушны, мистер Спейд, не просите меня об откровенности. Вы такой сильный, находчивый, храбрый. И вы, конечно же, сможете уделить мне немного этой силы, находчивости, храбрости. Помогите мне, мистер Спейд. Помогите, потому что я крайне нуждаюсь в этом и потому что, если вы откажетесь, где мне найти того, кто сможет, а не только захочет. Помогите мне. Я не имею права просить вас помогать мне вслепую и все-таки прошу. Будьте великодушны, мистер Спейд. Только вы можете меня спасти. Только вы.

Спейд, который выслушал эту речь затаив дыхание, шумно выдохнул сквозь сжатые губы и сказал:

– Вам вряд ли так уж понадобится чья-то помощь. Вы неподражаемы. Просто неподражаемы. Особенно хороши глаза, на мой вкус, и дрожащий голосок, когда вы чирикаете что-то вроде: «Будьте великодушны, мистер Спейд!»

Она вскочила. Лицо ее стало пунцовым, но голову она держала прямо и так же прямо посмотрела Спейду в глаза.

– Поделом мне, – сказала она. – Я это заслужила, солгав вам, но… ох, я действительно хотела, чтобы вы мне помогли. И теперь хочу и очень нуждаюсь в этом, очень. И ложь моя заключалась вовсе не в том, что я рассказала, а в том, как я это сделала. – Она отвернулась, плечи ее поникли. – Я сама виновата, что вы мне теперь не верите.

Спейд побагровел и уставился в пол.

– Попал я в передрягу, – проворчал он.

Бриджид О’Шонесси подошла к столу и взяла его шляпу. Потом вернулась и встала перед ним со шляпой в руке, не протягивая ее ему, а просто держа так, чтобы он сам мог взять при желании. Лицо у нее было бледное, осунувшееся.

Спейд посмотрел на шляпу и спросил:

– Что случилось минувшей ночью?

– Флойд пришел в отель в девять вечера, и мы пошли прогуляться. Я сама это предложила, чтобы мистер Арчер смог на него посмотреть. Мы зашли в ресторан – на Гири-стрит, кажется, – поужинали там, потанцевали и вернулись в отель где-то в половине первого ночи. Флойд простился со мной у двери, и я видела из холла, как мистер Арчер пошел за ним следом – вниз по улице, по противоположной стороне.

– Вниз? То есть в сторону Маркет-стрит?

– Да.

– Вы не знаете, что они делали неподалеку от перекрестка Буш и Стоктон, где в Арчера стреляли?

– А разве это не по соседству с отелем, где жил Флойд?

– Нет. Это крюк кварталов на десять в сторону от того пути, по которому он должен был идти от вашего отеля к своему. Так… А что вы делали после его ухода?

– Легла спать. А сегодня утром я спустилась к завтраку, увидела заголовки газет и прочитала – о чем, вы знаете. Потом я пошла на Юнион-Сквер, где раньше видела автомобили напрокат, наняла один и поехала за багажом к себе в отель. После того, как я обнаружила, что вчера мою комнату обыскивали, я поняла, что должна переехать, и вчера же пополудни нашла эту квартиру. Перебравшись сюда, я позвонила вам.

– Ваш номер в «Сент-Марке» обыскали?

– Да, пока я была у вас в конторе. – Она закусила губу. – Я не собиралась вам об этом рассказывать.

– То есть мне не полагается об этом спрашивать?

Она смущенно кивнула.

Он нахмурил брови.

Она чуть шевельнула шляпой в руке.

Он досадливо хохотнул и сказал:

– Хватит махать шляпой у меня перед носом. Разве я не обещал сделать все, что смогу?

Она виновато улыбнулась, вернула шляпу на стол и снова села рядом с ним на козетку.

Он сказал:

– Я, в общем-то, готов слепо доверять вам, вот только не смогу быть вам полезен в полной мере, не имея представления о том, что, собственно, происходит. К примеру, мне нужно составить какое-никакое представление об этом вашем Флойде Тёрсби.

– Мы познакомились с ним на Востоке. – Она говорила медленно, глядя на свой палец, рисующий восьмерки на обивке в пространстве между ними. – Сюда мы приехали из Гонконга на прошлой неделе. Он был… он обещал помочь мне. Он воспользовался моим безнадежным положением и зависимостью от него. И предал меня.

– Каким образом он вас предал?

Она покачала головой и ничего не ответила.

Спейд, нетерпеливо хмурясь, спросил:

– Почему вы хотели проследить за ним?

– Хотела узнать, как далеко он зашел. Он даже не сообщил мне, где остановился. Я хотела выяснить, что он делает, с кем встречается и все прочее.

– Это он убил Арчера?

Она подняла на него удивленные глаза:

– Конечно он.

– В его наплечной кобуре нашли «люгер». Арчер был застрелен не из «люгера».

– Флойд носил револьвер в кармане пальто.

– Вы его видели?

– О, довольно часто. Я знаю, что он постоянно был при оружии. Вчера вечером я револьвер не видела, но обычно, надевая пальто, он клал его в карман.

– Зачем ему оружие?

– Это его хлеб. В Гонконге ходили слухи, что он приехал туда, на Восток, в качестве телохранителя одного игрока, которому пришлось покинуть Штаты, и что с тех пор этого игрока никто не видел. Говорили, что Флойд причастен к этому исчезновению. Я не знаю. Но точно знаю, что он всегда вооружен до зубов, а спать ложится только после того, как застелет пол вокруг кровати мятыми газетами, чтобы никто не мог бесшумно прокрасться к нему в комнату.

– Хорошенького дружка вы себе выбрали.

– Только такой мне и мог помочь, – ответила она просто, – если бы оставался верен мне.

– Если бы да кабы. – Спейд ущипнул себя за нижнюю губу и угрюмо посмотрел на собеседницу. Вертикальные морщины между бровями стали резче, брови почти сошлись на переносице. – И все-таки, какой глубины та яма, в которую вы угодили?

– Настолько глубокая, что и не передать.

– Вам грозит расправа?

– Я не героиня. Хуже смерти ничего нет.

– Так значит – смерть?

– Это так же верно, как и то, что мы с вами здесь сидим. – Она содрогнулась. – Если только вы меня не спасете.

Он перестал теребить губу и пригладил волосы.

– Я не Иисус Христос, – раздраженно сказал он. – Я не умею творить чудеса. – Он взглянул на часы. – День на исходе, а вы не дали мне ничего, с чем можно работать. Кто убил Тёрсби?

Она прижала к губам смятый платок и сказала сквозь него:

– Я не знаю.

– Ваши враги или его?

– Не знаю. Надеюсь, его, но боюсь, что… я не знаю.

– А каким образом он должен был вам помочь? Зачем вы притащили его сюда из Гонконга?

Она бросила на него испуганный взгляд и молча покачала головой. Лицо у нее было измученное и жалобно-упрямое.

Спейд встал, засунул руки в карманы пиджака и хмуро посмотрел на нее сверху вниз.

– Дело дрянь, – раздраженно бросил он. – Я ничего не смогу для вас сделать, потому что не знаю, какую каверзу вы задумали. Я даже не уверен, что вы сами знаете, чего хотите.

Она уронила голову и зарыдала.

Издав нетерпеливый, прямо-таки звериный рык, Спейд решительно направился к столу за шляпой.

– Пожалуйста, – взмолилась она прерывающимся от рыданий голосом, не поднимая головы, – не ходите в полицию!

– В полицию? – заорал он в ярости. – Да они с четырех утра за мной бегают! Бог знает, в какую передрягу я влез, чтобы отделаться от них. И чего ради? Ради безумной фантазии, что я чем-то могу вам помочь? Я пас. И даже пытаться не буду. – Он нахлобучил шляпу на голову. – «Не ходите в полицию!» Да мне и ходить не надо – достаточно спокойно постоять минутку, и они тут же на меня набросятся всей сворой. Что ж, расскажу им, что знаю, а вы сами выкручивайтесь.

Она поднялась с козетки, встала перед ним прямо, хотя колени у нее дрожали, и подняла бледное, искаженное страхом лицо, не в силах унять непроизвольное подергивание рта и подбородка.

– Вы были терпеливы, – сказала она. – Вы пытались мне помочь. Думаю, все это безнадежно и напрасно. – Она протянула правую руку. – Спасибо вам за то, что вы для меня уже сделали. Я… я буду выкручиваться сама.

Спейд снова зарычал по-звериному и сел на козетку.

– Сколько у вас денег?

Вопрос застал ее врасплох. Прикусив нижнюю губу, она нехотя ответила:

– Осталось около пяти сотен.

– Дайте их мне.

Она медлила, нерешительно глядя на него. Все своим видом – губами, бровями, жестами – Спейд демонстрировал недовольство. Она скрылась в спальне и почти сразу же вышла оттуда с пачкой банкнот в руке.

Он взял у нее деньги и пересчитал.

– Здесь только четыре сотни.

– Мне надо на что-то жить, – кротко объяснила она, прижав руку к груди.

– Можете добыть еще?

– Нет.

– У вас наверняка есть что обратить в деньги, – настаивал он.

– Несколько колец, безделушки.

– Заложите их. Лучше всего в «Ремедиалс» – угол Пятой и Мишн, – сказал он и протянул руку.

Она просительно заглянула в его желто-серые глаза. Но те смотрели твердо, неумолимо.

Она медленно полезла в вырез платья, вытащила оттуда несколько купюр, свернутых в тонкую трубочку, и положила в его протянутую руку.

Он расправил их, пересчитал – четыре двадцатки, четыре по десять и пятерка – и вернул ей две десятки и пятерку. Прочие положил в карман. Затем он встал и сказал:

– Я ухожу. Посмотрим, что я смогу для вас сделать. Постараюсь вернуться как можно скорее и принести наилучшие новости. Позвоню четыре раза – длинный звонок, короткий, длинный, короткий – чтобы вы знали, что это я. Не провожайте, я сам найду выход.

Он ушел, а она так и стояла посреди комнаты, глядя ему вслед ошеломленными синими глазами.

Он вошел в приемную адвокатской конторы, на дверях которой красовалась табличка «Уайз, Мерикен и Уайз». Рыжая девушка, сидевшая у коммутатора, воскликнула:

– А, мистер Спейд, привет!

– Привет, золотце, – ответил он. – Сид у себя?

Он стоял рядом с ней, положив руку на ее округлое плечико, пока она вставляла штекер в гнездо.

Она сообщила в микрофон:

– Мистер Уайз, к вам мистер Спейд. – Потом подняла глаза на него: – Идите прямо в кабинет.

Он благодарно пожал ей плечо и проследовал через приемную в тускло освещенный внутренний коридор к двери с матовым стеклом в самом его конце. Он открыл эту дверь и вошел в кабинет, где за огромным письменным столом, заваленным кипами бумаг, сидел маленький человек с вытянутым и утомленным оливковым лицом и редкими темными волосами, усыпанными перхотью.

Коротышка махнул потухшим сигарным окурком в сторону Спейда и сказал:

– Подвинь сюда стул. Так, значит, Майлз безвременно нас покинул прошлой ночью? – Ни его усталое лицо, ни весьма пронзительный голос не выражали эмоций.

– Угу, потому-то я и пришел. – Спейд насупил брови и откашлялся. – Кажется, мне придется послать коронера ко всем чертям, Сид. Могу ли я ссылаться на неприкосновенность секретов и личности моих клиентов, и прочее и прочее, как это делает адвокат или как священник ссылается на тайну исповеди?

Сид Уайз вздернул плечи и опустил уголки рта.

– Почему бы и нет? Дознание – это еще не судебный процесс. Во всяком случае, можешь попробовать. Помнится, тебе и не такое сходило с рук.

– Да я знаю, но Данди меня достает, и на этот раз как-то особенно гнусно. Надень шляпу, Сид, и отведи меня к нужным людям. Я должен подстраховаться.

Сид Уайз посмотрел на гору бумаг на столе и невесело хмыкнул, однако встал с кресла и пошел к стенному шкафу у окна.

– Сукин ты сын, Сэмми, – сказал он и взял шляпу, висевшую на крючке.

В тот вечер Спейд вернулся к себе в контору в десять минут шестого. Эффи Перин, сидя за его столом, читала «Тайм». Спейд присел на стол и спросил:

– Что у нас потрясающего?

– У нас – ничего, а вот ты похож на кота, который слопал канарейку.

Он довольно ухмыльнулся:

– Думаю, у нас есть будущее. Я всегда считал, что, если Майлз уйдет и умрет где-нибудь, у нас появится больше шансов преуспеть. Ты не возьмешь на себя труд послать цветы от моего имени?

– Уже.

– Ты мой бесценный ангел. Как сегодня поживает твоя женская интуиция?

– Ты о чем?

– Что ты думаешь о мисс Уондерли?

– Ничего плохого, – без раздумий ответила девушка.

– У нее чересчур много фамилий, – размышлял вслух Спейд. – То Уондерли, то Леблан, а настоящее имя, как она утверждает, – О’Шонесси.

– Да пусть назовется хоть всеми именами из телефонного справочника. Нормальная девушка, как по мне, и ты тоже это знаешь.

– Я просто интересуюсь. – Спейд сонно прищурился на Эффи Перин. Потом хихикнул. – Как-никак, она выложила семь сотен зеленых за два дня. Это полный порядок.

Эффи Перин чинно выпрямилась в кресле и сказала:

– Сэм, если эта девушка попала в переплет, а ты ее подведешь или воспользуешься ее бедой, чтобы обобрать до нитки, я тебе этого никогда не прощу и перестану уважать на веки вечные.

Спейд неестественно улыбнулся. Потом помрачнел, тоже неестественно. Потом он открыл было рот, чтобы что-то ответить, но звук открывающейся наружной двери ему помешал.

Эффи Перин встала и вышла в приемную. Спейд снял шляпу и сел в кресло. Девушка вернулась с карточкой, на которой было отпечатано: «М-р Джоэл Каир».

– Странный тип, – заметила она.

– Пригласи его, дорогая, – сказал Спейд.

Мистер Джоэл Каир оказался смуглым тонкокостным мужчиной среднего роста. Волосы у него были черные, гладкие и блестящие. Изящные левантийские черты лица. Квадратный рубин, обрамленный четырьмя бриллиантами багетной огранки, мерцал на темно-зеленом галстуке. Черное пальто, плотно облегавшее узкие плечи, слегка расширялось на полноватых бедрах. Брючины облепили округлые икры плотнее, чем того требовала современная мода. Верх лакированных ботинок скрывали коричневые гетры. Держа черный котелок рукой в замшевой перчатке, мистер Каир приблизился к Спейду короткими шажками, семеня и подпрыгивая. Вместе с ним в кабинет проник запах шипрового одеколона.

Спейд кивнул посетителю, потом указал подбородком на полукресло со словами:

– Садитесь, мистер Каир.

Каир отвесил изысканный поклон.

– Благодарю вас, – произнес он неестественно высоким голосом. Чинно уселся, скрестив ноги, положил шляпу на колени и принялся стаскивать желтые перчатки.

Спейд откинулся на спинку кресла и спросил:

– Итак, чем могу служить, мистер Каир?

Любезная небрежность его тона, его движение в кресле были точно такими же, как и накануне, когда он задавал тот же вопрос Бриджид О’Шонесси.

Каир перевернул шляпу, бросил в нее перчатки и положил на ближайший к нему угол стола. Бриллианты мерцали на указательном и безымянном пальцах его левой руки. Рубин – близнец того, что украшал галстук, вплоть до бриллиантов по всем четырем граням, – сиял на указательном пальце правой. Эти мягкие, ухоженные руки, хоть и не были велики, из-за своей вялой короткопалости казались уродливыми. Потирая ладони с шелестящим звуком, Каир сказал, перекрывая этот шелест:

– Уместно ли незнакомцу принести соболезнования по поводу прискорбной кончины вашего компаньона?

– Благодарю вас.

– Позвольте спросить вас, мистер Спейд, существует ли, как намекают газеты, определенная… э-э… взаимосвязь между этим прискорбным событием и чуть более поздней гибелью некоего Тёрсби?

Спейд ничего не ответил, сохраняя красноречиво-непроницаемое выражение на лице.

Каир встал и поклонился.

– Прошу прощения, – сказал он, снова сел и положил ладони плашмя на край стола. – Я спрашиваю отнюдь не из праздного любопытства, мистер Спейд. Я пытаюсь вернуть… э-э… украшение, которое, скажем так, потерялось. Я думал и надеялся, что вы сможете мне посодействовать.

Спейд чуть наклонил голову, приподняв брови в знак того, что он внимательно слушает.

– Это украшение – статуэтка, – продолжал Каир, тщательно выбирая и выговаривая слова, – в виде черной птицы.

Спейд опять кивнул с учтивым интересом.

– От имени законного владельца фигурки я готов заплатить за ее возвращение пять тысяч долларов. – Каир оторвал одну руку от края стола и ткнул уродливым указательным пальцем в какую-то воображаемую точку в воздухе. – Я также готов пообещать… как бы это выразиться?.. не задавать никаких вопросов. – Он снова положил руку на стол рядом с другой и одарил частного детектива любезной улыбкой.

– Пять тысяч – сумма немаленькая, – заметил Спейд, задумчиво глядя на Каира. – Это…

В дверь тихонько забарабанили пальчики.

Когда Спейд пригласил: «Войдите!», дверь отворилась ровно настолько, чтобы в щель пролезли голова и плечи Эффи Перин. На ней была черная фетровая шляпка и серое пальто с меховым воротником.

– На сегодня все? – спросила она.

– Да. Спокойной ночи. Запри дверь, когда будешь уходить, будь добра.

Спейд повернул кресло к мистеру Каиру со словами:

– Это очень интересная сумма.

В коридоре хлопнула дверь, Эффи Перин ушла.

Каир усмехнулся и вынул и внутреннего кармана короткий, компактный, плоский пистолетик.

– Будьте любезны, – сказал он, – поднять руки за голову.

Спейд на пистолет даже не глянул. Он поднял руки, заложил их за голову, и откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы на затылке. Его глаза, устремленные на смуглое лицо Каира, не выражали ровным счетом ничего.

Каир кашлянул коротко и даже как-то виновато и нервно улыбнулся слегка побледневшими губами. Его темные, влажные глаза глядели застенчиво и очень серьезно.

– Я намерен обыскать ваши помещения, мистер Спейд. Предупреждаю, если вы попытаетесь мне помешать, то я обязательно вас застрелю.

– Валяйте. – Голос Спейда был так же безразличен, как и выражение его лица.

– А вы, пожалуйста, встаньте, – велел человек с пистолетом тому, в чью широкую грудь было направлено дуло. – Я должен убедиться, что вы не вооружены.

Спейд встал и, распрямляя ноги, одновременно оттолкнул кресло икрами. Каир обошел его со спины. Он переложил пистолет из правой руки в левую. Приподнял полу пиджака Спейда и заглянул под нее. Прижимая дуло к спине детектива, он обхватил его сбоку правой рукой и похлопал по груди. Лицо левантийца оказалось чуть ниже правого локтя Спейда – всего в шести дюймах позади.

Локоть Спейда опустился на это лицо, когда он развернулся вправо. Оно дернулось назад, но не слишком далеко: правый Спейдов каблук придавил лаковый носок менее рослого противника, не дав увернуться от траектории локтя. Локоть врезался Каиру чуть ниже скулы, и тот наверняка упал бы на пол, если бы Спейд не наступил ему на ногу. Локоть промелькнул мимо ошарашенного лица и распрямился, когда Спейд ударил по пистолету. Каир выпустил оружие в то самое мгновение, когда его схватили пальцы Спейда. Для огромной лапы Спейда игрушка была маловата.

Спейд сошел с ноги Каира, чтобы закончить разворот. Оказавшись лицом к лицу к маленькому левантийцу, он сгреб его за лацканы – зеленый галстук с рубиновой заколкой свисал на костяшки пальцев левой руки Спейда, пока правая засовывала трофейный пистолетик в карман пиджака. Глаза Спейда горели мрачным желто-серым огнем. Лицо его одеревенело, вокруг рта залегли угрюмые складки.

Лицо Каира сморщилось от боли и унижения. В темных глазах стояли слезы. Кожа стала свинцово-серой, краснело только пятно на щеке – там, куда угодил Спейдов локоть.

Крепко сжимая лацканы пиджака левантийца, Спейд дотолкал его до кресла, на котором тот прежде сидел. На сером лице выражение боли сменилось недоумением. И тут Спейд улыбнулся – мягкой, почти мечтательной улыбкой. Правое плечо приподнялось на пару дюймов. За ним потянулась согнутая правая рука. Кулак, запястье, предплечье, согнутый локоть накрепко слились в единое целое, движимое только плечом. Кулак врезался в лицо Каира, на миг полностью скрыв одну половину его подбородка, угол рта и большую часть щеки между скулой и нижней челюстью.

Каир закрыл глаза и отключился.

Спейд опустил обмякшее тело на кресло; руки и ноги левантийца безвольно свисали, голова с открытым ртом запрокинулась на спинку.

Спейд опустошил карманы лежавшего без сознания человека, работая методично, ворочая при необходимости бесчувственное тело. На столе выросла горка всевозможных предметов. Вывернув последний карман, он вернулся за свой стол, скрутил и прикурил сигарету и начал осматривать добычу – неторопливо, серьезно, тщательно.

Большой бумажник из мягкой черной кожи содержал триста шестьдесят пять долларов США в купюрах разного достоинства. Помимо этого в нем лежали три банкноты по пять фунтов, греческий паспорт на имя Каира с его же фотографией, обклеенный визами вдоль и поперек; пять сложенных листков цвета лилового лука, исписанных, судя по всему, арабской вязью; небрежно вырезанная газетная заметка о том, что обнаружены тела Арчера и Тёрсби; фотокарточка смуглой женщины с дерзкими, жестокими глазами и нежным полуоткрытым ртом; большой шелковый носовой платок, пожелтевший от времени и немного потертый на сгибах; тонкая пачка визитных карточек на имя мистера Джоэла Каира; билет в партер на вечерний спектакль в театре «Гири».

Кроме бумажника и его содержимого в карманах Каира обнаружились три шелковых носовых платка яркой расцветки, благоухающих шипром; платиновые карманные часы «Лонжи́н» на цепочке из платины и красного золота, на конце которой болтался брелок в форме груши из белого металла; пригоршня американских, британских, французских и китайских монет; кольцо с полудюжиной ключей на нем; отделанная серебром ониксовая авторучка; металлический гребешок в дерматиновом футляре; пилочка для ногтей в дерматиновом чехле; карманный путеводитель по Сан-Франциско; багажная квитанция железнодорожной компании «Сазерн-Пасифик»; полупустой пакетик фиалковых пастилок; визитная карточка шанхайского страхового брокера; четыре листа писчей бумаги из отеля «Бельведер», на одном из которых четким убористым почерком было записано имя Сэмюэля Спейда, адрес его конторы и домашний адрес.

Изучив все это тщательнейшим образом (он даже открыл заднюю крышку часов, проверить, не спрятано ли что-нибудь под ней), Спейд перегнулся через стол к лежащему в отключке посетителю и взялся за его запястье большим и средним пальцами – пощупать пульс. Затем отпустил вялую руку, снова погрузился в кресло, свернул очередную сигарету и закурил. Пока он курил, его лицо, за исключением бесцельно шевелящейся нижней губы, было таким неподвижным и задумчивым, что казалось глуповатым. Однако, когда Каир наконец застонал и веки его затрепетали, лицо Спейда преобразилось – на нем возникло вкрадчиво-вежливое выражение, на губах и в глазах появились даже зачатки дружелюбной усмешки.

Джоэл Каир приходил в себя медленно. Сперва открылись глаза, но прошла целая минута, пока они сосредоточились на определенном куске потолка. Потом он закрыл рот, сглотнул и шумно выдохнул через нос, подтянул одну ногу и ощупал бедро. Потом оторвал голову от спинки кресла, растерянно оглядел кабинет, увидел Спейда и сел прямо. Он открыл было рот, чтобы заговорить, вздрогнул и схватился за то место, куда угодил кулак Спейда и где теперь красовался живописный синяк.

– Я мог застрелить вас, мистер Спейд, – сквозь зубы процедил Каир, морщась от боли.

– Могли попробовать, – допустил Спейд.

– Я не пробовал.

– Знаю.

– Тогда зачем вы ударили меня после того, как разоружили?

– Извините, – сказал Спейд и одарил собеседника волчьей ухмылкой во весь рот, – но представьте и вы себе, как я был сконфужен, когда разговор о пяти тысячах долларов оказался пустым трепом.

– Вы заблуждаетесь, мистер Спейд. Мое предложение было и остается совершенно искренним.

– Что за бред? – совершенно искренне удивился Спейд.

– Я готов заплатить пять тысяч долларов за возвращение статуэтки. – Каир перестал держаться за синяк и снова сел прямо, приняв деловитую позу. – Она у вас?

– Нет.

– Если ее здесь нет, – заметил Каир с очень вежливым скепсисом, – то зачем же тогда вы рисковали получить серьезные травмы, мешая мне поискать ее?

– А я должен сидеть и покорно ждать, пока каждый встречный и поперечный начистит мне физиономию? – Спейд ткнул пальцем в пожитки Каира на столе. – У вас есть адрес моей квартиры. Вы уже побывали там?

– Да, мистер Спейд. Я готов заплатить пять тысяч долларов за возвращение фигурки, но, конечно же, – что вполне естественно, – я сперва попытаюсь избавить владельца от подобных расходов, если это возможно.

– Кто он?

Каир покачал головой и улыбнулся.

– Вам придется простить меня за то, что я не отвечу на этот вопрос.

– Неужели? – подался вперед Спейд, улыбаясь крепко сжатыми губами. – Я держу вас за горло, Каир. Своим появлением здесь вы крепко связали себя со вчерашними убийствами – достаточно крепко, чтобы это устроило полицию. Так что либо выкладывайте, либо…

Каир улыбнулся – кротко и совершенно безмятежно.

– Прежде чем что-то предпринять, я навел о вас довольно подробные справки, – сказал он, – и убедился, что вы слишком благоразумны, чтобы позволить посторонним факторам помешать выгодным деловым отношениям.

Спейд пожал плечами:

– И где они, эти отношения?

– Я предложил вам пять тысяч долларов за…

Спейд похлопал тыльной стороной ладони по бумажнику Каира и сказал:

– Здесь нет ничего похожего на пять тысяч долларов. Вы блефуете. С таким же успехом вы могли предложить мне миллион за розового слона!

– Я понимаю, понимаю, – задумчиво произнес Каир и прищурился. – Вы желаете получить какое-нибудь подтверждение моей искренности. – Он провел кончиком пальца по своей красной нижней губе. – Аванс вас устроит?

– Вполне.

Каир потянулся было к бумажнику, потом передумал, отдернул руку и попросил:

– Не могли бы вы сами достать оттуда, скажем, сто долларов?

Спейд взял бумажник и вынул сотню. Затем нахмурился.

– Лучше пусть будет двести, – сказал он и взял вторую.

Каир промолчал.

– Первая ваша догадка заключалась в том, что птица у меня, – бодро продолжил Спейд, спрятав двести долларов в карман и бросив бумажник обратно на стол. – Но это не так. Какова вторая?

– Что вы знаете, где она, или, точнее, знаете, что она там, где вы сможете до нее добраться.

Спейд не стал ни опровергать, ни подтверждать это предположение; казалось, он вообще слушал собеседника вполуха. Он спросил:

– Чем вы можете доказать, что тот, кого вы представляете, – действительно законный владелец?

– Доказательств, к сожалению, у меня немного. Впрочем, одно есть: никто другой вообще не сможет предоставить никаких достоверных свидетельств права собственности. И если вы знаете об этом деле столько, сколько я предполагаю, – иначе меня бы здесь не было, – то вам известно, что обстоятельства, при которых статуэтка была похищена, говорят о том, что права моего нанимателя на нее куда более весомы, чем чьи-либо еще, и уж точно весомее, чем у Тёрсби.

– А как насчет дочурки? – спросил Спейд.

От волнения Каир выпучил глаза и открыл рот, он покраснел как рак, голос у него стал визгливым.

– Тёрсби – точно не владелец!

– А-а, – произнес Спейд тихо и многозначительно.

– А он сейчас здесь, в Сан-Франциско? – спросил Каир уже не так визгливо, но все равно взволнованно.

Спейд сонно поморгал и предложил:

– Давайте-ка выложим карты на стол, так будет лучше.

Каир слегка дернулся, самообладание вернулось к нему.

– Не думаю, что так лучше. – Его голос теперь звучал более учтиво. – Если вам известно больше, чем знаю я, то я получу выгоду от ваших знаний, но и вы тоже – в размере пяти тысяч долларов. Если же это не так, значит, я ошибся, придя сюда, и, согласившись на ваше предложение, я только усугублю эту ошибку.

Спейд равнодушно кивнул и махнул рукой на вещи, лежащие на столе:

– Ваше барахлишко.

Каир принялся рассовывать все по карманам, а Спейд продолжил:

– Стало быть, если я правильно понял, вы оплачиваете мои текущие расходы, пока я разыскиваю для вас эту черную птицу, а пять тысяч долларов я получу по завершении этого дела?

– Да, мистер Спейд, то есть пять тысяч долларов за вычетом выданного вам аванса – пять тысяч всего.

– Хорошо. И это предложение не противозаконно. – Лицо Спейда было серьезно, только в уголках глаз появились морщинки. – Вы нанимаете меня не для того, чтобы я совершал для вас убийства или кражи со взломом, а просто чтобы вернуть вещицу – по возможности честным и законным способом.

– По возможности, – согласился Каир. Его лицо тоже было серьезно, не считая выражения глаз. – И в любом случае действуйте осмотрительно. – Он встал и взял в руки шляпу. – Я живу в гостинице «Бельведер», если вы пожелаете связаться со мной. Номер шестьсот тридцать пять. Я искренне рассчитываю на большую взаимную выгоду от нашего сотрудничества, мистер Спейд. – Он помялся. – Могу я забрать свой пистолет?

– Конечно, совсем о нем забыл.

Спейд вынул пистолетик из кармана пиджака и отдал Каиру.

Каир направил его Спейду прямо в грудь.

– Будьте так любезны, положите руки на стол, – совершенно серьезно сказал он. – Я намерен обыскать ваши помещения.

– Черт побери, – сказал Спейд, а потом расхохотался во все горло. – Ладно. Валяйте. Не буду вам мешать.

Еще полчаса после ухода Джоэла Каира Спейд неподвижно сидел один и хмурился. А потом сказал тоном человека, которому все нипочем:

– Что ж, клиент платит. – И вытащил из ящика стола бутылку «Манхэттена» и бумажный стаканчик.

Он наполнил стаканчик на две трети, выпил залпом, спрятал бутылку, выбросил стаканчик в корзину, надел шляпу и пальто, погасил везде свет и вышел на освещенную фонарями ночную улицу.

Малорослый юнец лет двадцати в аккуратной серой кепочке и пальто праздно подпирал стену на углу чуть ниже здания, где располагалась контора Спейда.

Спейд пошел по Саттер-стрит до Керни, где заглянул в табачную лавку, чтобы купить две пачки «Булл Дарема». Выйдя, он опознал давешнего юнца среди четверых пассажиров, ожидавших трамвай на противоположной стороне.

Спейд поужинал в «Гербертс-гриле» на Пауэлл-стрит. Без четверти восемь, когда он покинул гриль-бар, парнишка увлеченно глазел на витрину галантерейного магазина по соседству.

Спейд вошел в отель «Бельведер» и справился о мистере Каире. Ему ответили, что Каир отсутствует. Юнец терпеливо просиживал стул в дальнем углу вестибюля.

Спейд отправился в театр «Гири» и, не застав Каира в фойе, решил дождаться на тротуаре напротив театра. Молодой человек тем временем прогуливался среди прочих гулявших у ресторана «Марквард» ниже по улице.

В десять минут девятого появился Джоэл Каир и, семеня и подпрыгивая, направился по Гири-стрит. Он, по всей видимости, не заметил Спейда, пока частный детектив не тронул его за плечо. В первый момент Каир слегка удивился, но потом сообразил:

– Ах да, вы же видели билет.

– Угу. Я хочу вам кое-что показать. – Спейд отвел его к бровке тротуара подальше от толпы ожидающих театралов. – Парнишка в кепочке возле «Маркварда».

Тот пробормотал: «Посмотрим» – и взглянул на часы. Потом посмотрел на Гири-стрит и уставился прямо перед собой. Он внимательно изучил афишу с изображением Джорджа Арлисса в роли Шейлока и только после этого до предела скосил свои восточные очи на юнца в кепочке: на его невозмутимое бледное лицо, на загнутые пушистые ресницы, скрывавшие потупленные глаза.

– Кто он такой? – спросил Спейд.

Каир улыбнулся:

– Понятия не имею.

– Таскается за мной по всему городу.

Каир облизнул нижнюю губу и спросил:

– Разумно ли было позволить ему увидеть нас вместе?

– А я почем знаю? – ответил Спейд. – Все равно уже ничего не попишешь.

Каир снял котелок и пригладил волосы рукой в перчатке. Он снова аккуратно водрузил шляпу на место и сказал совершенно искренне:

– Даю вам слово, мистер Спейд, я его не знаю. Даю вам слово, что не имею с ним ничего общего. Я не просил ничьей помощи, кроме вашей, честное благородное слово.

– Значит, он работает на противника?

– Очень может быть.

– Я просто хотел уточнить, потому что, если он начнет надоедать, возможно, мне придется сделать ему больно.

– Делайте все, что считаете нужным. Он мне не друг.

– Это хорошо. Ну, занавес поднимается. Доброй ночи, – сказал Спейд и перешел на другую сторону улицы, чтобы сесть на трамвай, следующий в западном направлении.

В тот же трамвай вскочил и юнец в кепке.

Спейд вышел из вагона на Гайд-стрит и отправился домой. В комнатах не царил кавардак, но все свидетельствовало о том, что здесь произвели обыск. Умывшись и надев свежую рубашку и воротничок, он снова вышел из дома и пошел на Саттер-стрит, где снова сел в трамвай. То же самое сделал и мальчишка.

За шесть кварталов до «Коронета» Спейд слез с трамвая и вошел в вестибюль высокого жилого дома из бурого кирпича. Он нажал три кнопки кодового замка одновременно. Механизм зажужжал, и дверь открылась. Спейд вошел, миновал лифт и лестницу, по длинному коридору с желтыми стенами проследовал в заднюю часть здания, отыскал дверь черного хода, отпер автоматический дверной замок и вышел в узкий внутренний дворик. Дворик выходил на темный проулок, и через два квартала Спейд пересек Калифорния-стрит и вошел в апартаменты «Коронет». Была почти половина десятого.

Пылкая радость, с которой Бриджид О’Шонесси встретила Спейда, говорила о том, что она уже не чаяла его увидеть. На ней было атласное платье модного в этом сезоне синего цвета «артуа» с бретельками, отделанными халцедоном, чулки и туфли в тон платью.

Красно-бежевую гостиную прибрали и оживили цветами в приземистых черно-серебряных керамических вазах. В камине потрескивали три небольших полена с шероховатой корой. Спейд засмотрелся на огонь, пока хозяйка вешала в прихожей его пальто и шляпу.

– Вы принесли мне хорошие новости? – вернувшись в комнату, спросила она. Улыбка не могла скрыть ее тревогу, она ждала ответа, затаив дыхание.

– Мы не станем предавать огласке то, что пока не известно широкой публике.

– Полиции не обязательно знать обо мне?

– Нет.

Она облегченно вздохнула и села на ореховую козетку. С лица ее исчезло напряженное выражение, тело расслабилось. Она улыбнулась и устремила на него снизу вверх восторженный взор.

– Как вам это удалось? – спросила она скорее с изумлением, чем с любопытством.

– В Сан-Франциско почти все можно либо купить, либо взять силой.

– А вы не слишком рискуете? Прошу вас, садитесь. – Она подвинулась, освобождая ему место на козетке.

– Я вовсе не против риска – в разумных пределах, – сказал он почти без бравады.

Он стоял у камина, и его глаза в открытую изучали ее, взвешивали, оценивали. Она слегка зарумянилась под его откровенным, изучающим взглядом, но казалась более уверенной в себе, хотя прежняя застенчивость все еще читалась в ее глазах. Спейд не двигался с места, давая понять, что он намерен пренебречь ее приглашением сесть рядом, но потом подошел к козетке.

– Вы ведь не совсем та, кем притворяетесь? – спросил он, опускаясь на козетку.

– Кажется, я не совсем понимаю, о чем это вы, – глухим голосом сказала она, с недоумением глядя на него.

– Изображаете школьницу, – объяснил он. – Заикаетесь, краснеете и все прочее.

Она вспыхнула и торопливо ответила, отведя взгляд:

– Я уже говорила вам сегодня, что я далеко не пай-девочка… я куда хуже, чем вы можете себе представить.

– Это я и имею в виду, – сказал он. – Вы мне сегодня говорили то же самое – и тем же самым тоном. Речь, которую вы заучили и отрепетировали.

Какое-то мгновение казалось, что она вот-вот расплачется от смущения, но вдруг она рассмеялась и сказала:

– Ладно, мистер Спейд, – да, я совсем не та, кем притворялась. Мне восемьдесят лет, я невообразимо порочная особа и зарабатываю на хлеб литьем чугуна. Но если это маска, то она приросла ко мне, и вы ведь не рассчитываете, что я так легко ее сброшу?

– Конечно же нет, – заверил он. – Было бы хуже, окажись вы действительно настолько наивной. Так у нас ничего не получится.

– Притворству конец, – прижав руку к сердцу, пообещала она.

– Сегодня вечером я виделся с Джоэлом Каиром, – произнес Спейд, будто невзначай.

Веселость ее улетучилась вмиг. Испуганным, настороженным взглядом она обшаривала его повернутое в профиль лицо, но на нем не отражалось ни единой мысли. Вытянув ноги, он рассматривал свои ботинки.

После долгой паузы она с трудом произнесла:

– Вы… вы с ним знакомы?

– Я видел его нынче вечером, – все тем же светским, непринужденным тоном ответил Спейд, не поднимая глаз. – Он собирался в театр – на Джорджа Арлисса.

– Так вы разговаривали с ним?

– Всего пару минут, пока не дали третий звонок.

Она встала с козетки, направилась к камину, поворошила поленья, слегка передвинула фигурку на каминной полке. Потом пошла в другой конец комнаты за пачкой сигарет, лежавшей на столике в углу, расправила штору и вернулась на прежнее место. Теперь лицо ее было спокойным, безмятежным.

Спейд криво ухмыльнулся и похвалил:

– Хорошо держитесь. Очень хорошо.

Выражение ее лица не изменилось. Она тихо спросила:

– Он что-нибудь сказал?

– О чем?

Она помедлила.

– Обо мне.

– Ничего.

Спейд повернулся к ней и поднес зажигалку к ее сигарете. Его неподвижное, непроницаемое лицо напоминало деревянную маску Мефистофеля, в прорезях которой сверкали глаза.

– Так что же он сказал? – спросила она игриво-капризным тоном.

– Предложил мне пять тысяч долларов за черную птичку.

Вздрогнув, девушка прикусила кончик сигареты и испуганно вскинула глаза на Спейда, но тут же отвела взгляд.

– Не хотите ли еще раз пройтись до камина, что-нибудь в комнате поправить, то-се? – лениво спросил он.

Она рассмеялась – звонко и весело, бросила покалеченную сигарету в пепельницу и подняла на него ясный и веселый взгляд.

– Нет, не хочу, – ответила она. – А вы что ему сказали?

– Пять тысяч долларов – это большие деньги.

Она улыбнулась ему, но, когда вместо ответной улыбки он послал ей мрачный взгляд, улыбка ее стала блеклой, растерянной, а потом и вовсе растаяла. Уголки губ поникли в недоуменной, обиженной гримаске.

– Но вы же не собираетесь ему помогать, правда? – спросила она.

– Почему это? Пять тысяч долларов – это большие деньги.

– Но, мистер Спейд, вы же обещали помочь мне. – Она обеими руками схватила его за рукав. – Я доверилась вам. Вы не можете… – Она не договорила, отпустила рукав и судорожно сжала пальцы.

Спейд с мягкой усмешкой заглянул в ее встревоженные глаза.

– Не будем уточнять, насколько вы мне доверились, – сказал он. – Да, я обещал вам помочь, только вы ни словом не обмолвились ни о каких черных птицах.

– Но вы, видимо, все знали, иначе… иначе не стали бы упоминать при мне об этом. Теперь вы точно знаете. Вы не должны… вы не можете… так обойтись со мной.

Мольба застыла в кобальтовой синеве ее глаз.

– Пять тысяч долларов, – в третий раз повторил он, – это большие деньги.

Она вскинула руки и бессильно уронила их, признавая поражение.

– Большие, – обреченным, угасшим голосом согласилась она. – Это гораздо больше, чем я могла бы предложить, чтобы купить вашу преданность.

Спейд рассмеялся. Смех этот был отрывистым и с оттенком горечи.

– Как славно, – сказал он, – что вы это говорите. А что еще я получил от вас, помимо денег? Доверие? Искренность? Как еще вы помогли мне помочь вам? Не пытались ли вы и в самом деле просто купить мою преданность – и ничего больше? Ну, если уж продавать, то почему бы не продать тому, кто заплатит больше?

– Я отдала вам все деньги, что у меня были. – Слезы блеснули в ее глазах, распахнутых так широко, что виднелись белки. Голос был хриплый и дрожал. – И отдала себя на вашу милость, сказав, что без вашей помощи пропаду. Что еще вам нужно? – Внезапно она придвинулась к нему вплотную и яростно крикнула сквозь слезы: – Может, я оплачу вашу верность своим телом?

Их лица были в нескольких дюймах друг от друга. Спейд сжал ее лицо ладонями и поцеловал в губы – грубо, пренебрежительно. Потом отстранился и сказал:

– Я обдумаю это предложение.

Лицо его было жестким, разъяренным.

Она сидела неподвижно, держась за онемевшие щеки.

Он встал и сказал:

– Господи, во всем этом нет никакого смысла!

Сделав два шага к камину, он остановился и, стиснув зубы, сердито уставился в огонь.

Она не шевелилась.

Он повернулся к ней. Две вертикальные линии на его побагровевшей переносице стали глубокими расщелинами.

– Плевать мне на вашу искренность, – сказал он, стараясь говорить спокойно. – И на все ваши игрища и секреты, но вы должны хоть чем-то подтвердить, что вы знаете, что делаете.

– Я действительно это знаю. Пожалуйста, поверьте, что я знаю и что лучше бы вам…

– Докажите, – приказал он. – Я готов вам помогать. До сих пор я делал все, что мог. Если необходимо, я продолжу играть с завязанными глазами, но я проиграю, если не буду вам доверять больше, чем доверяю сейчас. Убедите меня, что вы понимаете, во что ввязались, а не просто действуете наобум, вооружившись одними догадками и надеясь, что в конце все как-нибудь образуется.

– А не могли бы вы еще чуть-чуть подождать?

– Как долго продлится это ваше «чуть-чуть»? Да и чего я должен ждать?

Она закусила губу и потупилась.

– Я должна поговорить с Джоэлом Каиром, – сказала она еле слышно.

– Можете встретиться с ним сегодня, – предложил Спейд, взглянув на свои наручные часы. – Спектакль скоро закончится. Мы позвоним к нему в отель.

Она подняла на него тревожные глаза:

– Но только не зовите его сюда. Я не хочу, чтобы он знал, где я живу. Я боюсь.

– Тогда у меня, – предложил Спейд.

В сомнении она поджала губы, затем спросила:

– Думаете, он придет?

Спейд кивнул.

– Хорошо! – воскликнула она и вскочила. Ее глаза расширились и загорелись. – Поедем прямо сейчас!

Она вышла в соседнюю комнату. Спейд подошел к столу в углу и тихонько выдвинул ящик. В нем лежали две колоды игральных карт, пачка карточек для бриджа, латунный шуруп, кусок красной бечевки и золотой карандашик. Он задвинул ящик и как раз закуривал сигарету, когда девушка вышла из комнаты в маленькой черной шляпке и пальто из серой лайковой кожи, неся в руках его пальто и шляпу.

Такси остановилось позади темного седана, припаркованного прямо напротив парадной двери Спейда. За рулем седана сидела Айва Арчер. Спейд приподнял шляпу, приветствуя Айву, и провел в подъезд Бриджид О’Шонесси. В вестибюле он задержался возле скамеек и спросил:

– Вы не подождете меня здесь минутку? Я скоро.

– Да, конечно, – сказала Бриджид О’Шонесси, усаживаясь на скамейку. – Можете не спешить.

Спейд вернулся к седану. Только он открыл дверцу, Айва затараторила:

– Нам нужно поговорить, Сэм. Можно подняться к тебе? – Лицо у нее было бледное и нервное.

– Не сейчас.

Айва клацнула зубами и резко спросила:

– Кто она?

– Айва, у меня всего минута, – терпеливо сказал Спейд. – В чем дело?

– Кто она? – повторила Айва свой вопрос, кивнув на дверь подъезда.

Он отвернулся, оглядывая улицу. Напротив гаража на соседнем перекрестке подпирал стену невысокий парнишка лет двадцати в аккуратной кепочке и пальто. Спейд нахмурился и снова перевел взгляд на требовательное лицо Айвы.

– В чем дело? – спросил он снова. – Что-то случилось? Тебе не следует приезжать сюда так поздно.

– Так вот оно что… – жалобно протянула она. – То ты говоришь, что мне не следует приходить к тебе в контору, теперь мне не следует приезжать сюда. Ты хочешь сказать, что мне не следует бегать за тобой? Тогда почему бы не сказать об этом прямо?

– Ну же, Айва, ты не имеешь права так со мной обращаться.

– Знаю, что не имею. Похоже, у меня вообще нет никаких прав, если дело касается тебя. А я-то думала, что есть. Думала, что твоя притворная любовь ко мне давала мне…

Спейд устало прервал ее:

– Сейчас у меня совсем нет времени спорить с тобой об этом, милая. Зачем ты хотела со мной увидеться?

– Только не здесь. Давай поднимемся к тебе?

– Не сейчас.

– Почему?

Спейд ничего не ответил.

Она стиснула губы в тонкую ниточку, скорчилась за рулем и завела мотор седана, злобно глядя прямо перед собой.

Когда седан тронулся с места, Спейд сказал: «Спокойной ночи, Айва», захлопнул дверцу и стоял у бровки со шляпой в руке, пока автомобиль не скрылся из виду. Тогда он вернулся в подъезд.

Бриджид О’Шонесси встала со скамейки, весело улыбнулась ему, и они поднялись в его квартиру.

Спальня Спейда теперь преобразилась в гостиную, поскольку кровать была поднята и спрятана в стенную нишу. Спейд принял у Бриджид О’Шонесси пальто и шляпку, устроил ее поудобнее в мягком кресле-качалке и позвонил в отель «Бельведер». Каир еще не вернулся из театра, поэтому Спейд оставил свой номер с просьбой перезвонить, как только он придет.

Спейд уселся в кресло у стола и с места в карьер принялся рассказывать гостье об одном происшествии, случившемся несколько лет назад на Северо-Западе. Говорил он ровным, будничным голосом, без пауз или акцентов, хотя время от времени повторял какую-нибудь фразу, несколько переиначив ее, словно для него было крайне важно изложить каждую деталь с предельной точностью.

Поначалу Бриджид О’Шонесси слушала его вполуха, она явно была скорее удивлена самим фактом рассказа, чем заинтересована его содержанием. Не рассказ, а цель, с которой он ведется, вызывала в ней любопытство, но по мере продвижения сюжета он захватывал все сильнее и сильнее, и вскоре девушка уже сидела неподвижно, вся обратившись в слух.

Человек по фамилии Флиткрафт как-то раз вышел из своего агентства по недвижимости в Такоме и не вернулся. После четырех часов того же дня он не пришел на игру в гольф, о которой сам же условился менее чем за полчаса до обеда. Жена и дети больше его не видели. Судя по всему, они с женой находились в прекрасных отношениях. У Флиткрафта было двое детей – мальчики пяти и трех лет. Он владел домом в пригороде Такомы, новым «паккардом» и всеми прочими атрибутами американского процветания.

Флиткрафт унаследовал от отца семьдесят тысяч долларов и благодаря своей успешной деятельности на поприще недвижимости к моменту исчезновения обладал капиталом в размере что-то около двухсот тысяч. Все его дела были в порядке, хотя не все концы были увязаны, а это значило, что он не готовился к собственному исчезновению. К примеру, одна сделка, сулившая ему соблазнительную прибыль, была запланирована на день позже того дня, когда он пропал. Предположительно, к тому моменту у него при себе было всего шестьдесят или семьдесят долларов. Вся его жизнь в последние месяцы была на виду, так что ее изучили вдоль и поперек и не обнаружили ни каких-либо тайных пороков, ни даже любовницы, хотя и то и другое было весьма маловероятно.

– Был – и нет, – продолжил Спейд. – Исчез, как исчезает кулак, когда разжимаешь пальцы.

В это время зазвонил телефон.

– Алло, – сказал в трубку Спейд, – мистер Каир? Это Спейд. Не могли бы вы приехать ко мне на квартиру на Пост-стрит? Сейчас. Да, я думаю, так и есть. – Он посмотрел на девушку, поджал губы, а потом выпалил: – Здесь мисс О’Шонесси, и она хочет с вами встретиться.

Бриджид О’Шонесси нахмурилась и заерзала в кресле, но ничего не сказала.

Спейд положил трубку и сообщил:

– Он будет здесь через несколько минут. Так вот, это все происходило в двадцать втором году. А в двадцать седьмом я работал в Сиэтле, в одном из крупнейших тамошних детективных агентств. К нам пришла миссис Флиткрафт и сказала, что кто-то видел в Спокане человека, внешне очень похожего на ее мужа. Я поехал туда. Это и в самом деле был Флиткрафт. Он жил в Спокане уже пару-тройку лет под именем Чарльза Пирса. У него был автомобильный бизнес, приносивший ему двадцать – двадцать пять тысяч в год, жена и маленький сын, он владел домом в пригороде Спокана и каждый сезон имел обыкновение играть в гольф после четырех часов дня.

Как рассказал Спейд, ему не дали каких-то определенных указаний, что делать, если он найдет Флиткрафта. Они поговорили в номере Спейда в Дэвенпорте. Угрызениями совести Флиткрафт вовсе не терзался. Он оставил первую семью хорошо обеспеченной, и его поступок ему казался совершенно резонным. Единственное, что его беспокоило, – сомнения, что он сможет донести эту резонность до Спейда. Прежде он никого не посвящал в эту историю, и, следовательно, доказывать ничего не приходилось. Теперь же он предпринял попытку.

– Я-то его понял, – сказал Спейд Бриджид О’Шонесси. – А вот миссис Флиткрафт так и не поняла. Она сочла его поступок чистейшим идиотизмом. Может, так оно и было. В любом случае, все уладилось. Скандал ей был не нужен, а после той шутки, которую сыграл с ней муж, поставив ее в такое положение, она больше не желала его возвращения. Так что они по-тихому развелись, и все стало опять чин чином. А дело было вот как. По пути на обед он проходил мимо строящегося офисного здания – пока возвели только каркас. И вот какая-то балка, или бревно, или еще что-то в этом роде падает с высоты не то восьмого, не то десятого этажа на тротуар рядом с ним. Пролетает совсем близко, но его не задевает, однако при ударе о мостовую от бревна откалывается щепка и вонзается ему в щеку. Он отделался лишь неглубокой ссадиной, но шрам остался – я сам его видел. Флиткрафт тер его пальцем – этак любовно поглаживал – когда рассказывал мне об этом. Конечно, он испугался до смерти – по его словам, но у меня создалось впечатление, что это был скорее шок, чем страх. Словно кто-то снял крышку с жизненного котла и позволил ему заглянуть в это варево. Флиткрафт всегда был добропорядочным гражданином, супругом и отцом – но вовсе не по принуждению, а просто потому, что он был человеком, которому наиболее комфортно жилось в гармонии со своим окружением. Так его воспитали. И всех тех, кого он знал. Его прежняя жизнь была беспорочной, упорядоченной, разумной и ответственной. А теперь упавшая балка показала ему, что ничего подобного в его жизни нет. И он – благонамеренный гражданин, примерный супруг, заботливый отец – запросто мог быть сметен с лица земли по пути от офиса к ресторану случайно упавшим бревном. Тогда он понял, что человек может умереть вот так или остаться в живых, но только по воле слепого случая. Но несправедливость – не главное, что его беспокоило, он признал это, как только схлынуло первое потрясение. Его больше встревожило открытие, что он, разумно устраивая свои дела, на самом деле не шел в ногу с жизнью, а, напротив, не попадал с ней в ногу. Он сказал мне, что и двадцати шагов не сделал от злополучной балки, как уже понял, что не обретет покоя, пока не приучит себя к этому новому взгляду на жизнь. К концу обеда он придумал способ, как это сделать. Его жизнь могла оборваться из-за случайно упавшей балки – он же изменит свою жизнь случайным образом, просто исчезнув. По его словам, он любил свою семью настолько, насколько это положено, но он знал, что семья остается вполне обеспеченной, а его привязанность к родным была не того рода, чтобы сделать разлуку мучительной. В тот же день он уехал в Сиэтл. А оттуда на пароходе в Сан-Франциско. Поскитавшись пару лет по округе, он вернулся на Северо-Запад, осел в Спокане и женился. Внешне его вторая жена ничем не напоминала первую, но в них было больше сходства, чем различий. Ну, знаете таких женщин – добросовестно играют в гольф и бридж, любят новые рецепты салатов. Он не слишком сожалел о том, что сделал. Ему это казалось вполне логичным. Я думаю, он даже не осознавал, что совершенно естественно вернулся в ту же самую колею, из которой выскочил в Такоме. И вот что мне особенно нравится в этой истории. Он приспособился к падающим балкам, а потом балки падать перестали, и он приспособился к тому, что они не падают.

– Это совершенно восхитительная история, – сказала Бриджид О’Шонесси. Она встала с кресла и подошла к нему вплотную. Ее глаза светились глубокой синевой. – Мне не нужно говорить вам, в каком невыгодном положении я могу оказаться по вашей милости, когда придет Каир.

Спейд улыбнулся, не разжимая губ, одними уголками.

– Нет, говорить не нужно, – согласился он.

– И вы понимаете, что я никогда не позволила бы себе оказаться в таком положении, если бы не доверяла вам всецело. – Большим и указательным пальцами она крутила пуговицу на его синем пиджаке.

– Снова-здоро́во! – воскликнул Спейд с притворным смирением.

– Но вы знаете, что так и есть, – не унималась она.

– Нет, не знаю. – Он похлопал по руке, теребившей пуговицу. – Я спрашиваю, с какой стати я должен доверять вам, исходя их тех причин, что привели нас сюда. Давайте не будем смешивать и путать. В любом случае вам нет нужды доверяться мне, пока вы не убедите меня довериться вам.

Она разглядывала его лицо. Ноздри ее затрепетали.

Спейд рассмеялся, снова похлопал ее по руке и сказал:

– Теперь не время об этом волноваться. Он будет здесь с минуты на минуту. Уладьте с ним свои дела, а потом посмотрим, на каком мы свете.

– И вы позволите мне поступить… с ним… по-своему?

– Конечно.

Она развернула руку под его ладонью и, переплетя свои пальцы с его пальцами, нежно проворковала:

– Вас мне сам Бог послал.

Спейд ответил:

– Не переусердствуйте только.

Она с укоризненной улыбкой заглянула ему в глаза и снова села в кресло-качалку.

Джоэл Каир был на взводе. Его темные глаза превратились в сплошные зрачки, тонкий голос завибрировал, стоило только Спейду приоткрыть дверь:

– Мальчишка на улице, следит за домом, мистер Спейд. Тот самый, которого вы мне показали или которому вы показали меня возле театра. Как мне это понимать, мистер Спейд? Я пришел сюда с добрыми намерениями, не помышляя о хитростях и ловушках.

– Вас и пригласили с добрыми намерениями, – сосредоточенно нахмурился Спейд. – Но мне следовало догадаться, что он может появиться. Он видел, как вы вошли в дом?

– Естественно. Я мог бы пройти мимо, но счел это бесполезным, поскольку вы уже позволили ему увидеть нас вместе.

Бриджид О’Шонесси показалась в прихожей за спиной Спейда и встревоженно спросила:

– Какой мальчишка? Что стряслось?

Каир снял черную шляпу, чопорно поклонился и учтиво сказал:

– Если не знаете, то спросите мистера Спейда. Мне самому известно только то, что я от него узнал.

– Какой-то малец весь вечер пытается сесть мне на хвост, – беззаботно сказал Спейд через плечо, не оборачиваясь к девушке лицом. – Давайте-ка входите, мистер Каир. Нет смысла посвящать соседей в наши секреты.

Бриджид О’Шонесси схватила Спейда за руку выше локтя и требовательно спросила:

– Он проследил за вами до моей квартиры?

– Нет, я стряхнул его перед этим. Тогда, судя по всему, он вернулся сюда, чтобы попробовать снова прицепиться.

Каир, обеими руками прижимая шляпу к животу, вошел в прихожую. Спейд закрыл за ним дверь в общий коридор, и они прошли в гостиную.

Там Каир отвесил еще один чопорный поклон и сказал:

– Я счастлив видеть вас снова, мисс О’Шонесси.

– Я и не сомневалась в этом, Джо, – ответила она, протягивая ему руку.

Он церемонно склонился над ее рукой и быстро выпустил ее.

Она расположилась все в том же кресле-качалке. Каир выбрал кресло у стола. Спейд, повесив пальто и шляпу Каира в стенной шкаф, уселся на край дивана под окном и принялся сворачивать сигарету.

Бриджид О’Шонесси повернулась к Каиру:

– Сэм сообщил мне о вашем предложении насчет сокола. Как скоро вы сможете добыть деньги?

Брови Каира вздернулись. Он улыбнулся.

– Они готовы. – Он поулыбался девушке еще чуть-чуть, а потом перевел взгляд на Спейда.

Спейд как раз прикуривал сигарету. Лицо его было безмятежно.

– Наличными? – уточнила девушка.

– О да, – ответил Каир.

Она нахмурилась, высунула кончик языка, спрятала его и сказала:

– Вы готовы немедленно заплатить нам пять тысяч долларов, если мы отдадим вам сокола?

Каир поднял дрожащую руку.

– Прошу прощения, – сказал он, – я неясно выразился. Я не имел в виду, что ношу эту сумму в карманах, но я способен получить деньги за несколько минут в рабочие часы банка.

– О! – Она посмотрела на Спейда.

Спейд выдохнул облачко сигаретного дыма за пазуху своего жилета и сказал:

– Наверное, так и есть. Сегодня, когда я его обыскивал, у него в карманах нашлось всего несколько сотен.

Когда ее глаза округлились, он усмехнулся.

Левантиец подался вперед, не вставая с кресла. Ему не удалось скрыть нетерпение, читавшееся в его глазах и сквозившее в голосе.

– Я могу приготовить деньги, скажем, к половине одиннадцатого утра. Идет?

– Но у меня нет сокола, – с улыбкой ответила Бриджид О’Шонесси.

Лицо Каира потемнело от досады. Он уперся своими уродливыми ладонями в подлокотники, держа тщедушное тельце прямо и неподвижно между ними. Его черные глаза глядели злобно. Он ничего не сказал.

Девушка состроила ему притворно-примирительную гримасу:

– Я получу его самое позднее через неделю.

– Где же он? – спросил Каир, учтивой миной выражая скептицизм.

– Там, куда его спрятал Флойд.

– Флойд? Тёрсби?

Она кивнула.

– И вы знаете куда? – спросил он.

– Думаю, да.

– Так почему мы должны ждать целую неделю?

– Возможно, не целую неделю. Для кого вы покупаете его, Джо?

Каир вскинул брови:

– Я уже сказал мистеру Спейду – для его владельца.

На лице девушки отразилось удивление.

– Так вы вернулись к нему?

– Конечно вернулся.

Она тихо и от души рассмеялась и сказала:

– Хотела бы я видеть эту встречу.

Каир пожал плечами.

– Вполне логичное развитие событий. – Он потер тыльную сторону одной руки ладонью другой. Веки его опустились, прикрыв глаза. – Могу ли я задать встречный вопрос: почему вы решили продать его мне?

– Я боюсь, – отрезала она. – После того, что случилось с Флойдом. Вот потому-то у меня его сейчас и нет. Я боюсь даже прикасаться к нему – разве что сразу же передам его кому-то другому.

Спейд, поставив локоть на подлокотник дивана, бесстрастно смотрел на них и слушал. В приятной расслабленности его тела, в непринужденной неподвижности черт не было ни намека на любопытство или нетерпение.

– А что именно, – понизил голос Каир, – случилось с Флойдом?

Кончик указательного пальца правой руки Бриджид О’Шонесси стремительно начертил в воздухе заглавную букву «Г».

– Понятно, – сказал Каир, но в его улыбке проскальзывало некоторое сомнение. – Он здесь?

– Я не знаю, – ответила она нетерпеливо. – А какая разница?

Сомнение в улыбке Каира стало заметнее.

– Разница может быть огромная, – сказал он и положил руки на колени так, что – намеренно или случайно – его тупой указательный палец уставился на Спейда.

Девушка взглянула на указующий перст и нетерпеливо дернула головой.

– Или я, – сказала она. – Или вы.

– Вот именно, и надо, наверное, прибавить мальчишку, который дежурит снаружи?

– Да, – согласилась она со смехом. – Да, если только это не тот, что был при вас в Константинополе.

Кровь бросилась в лицо Каиру. Его пронзительный голос зазвенел от ярости:

– Тот, что оказался вам не по зубам?

Бриджид О’Шонесси вскочила с кресла. Она прикусила нижнюю губу, глаза ее потемнели и казались огромными на мертвенно-бледном лице. Она сделала два стремительных шага в сторону Каира. Он поднимался с кресла, когда ее правая рука ударила его по лицу, оставив на нем следы ладони.

Каир хрюкнул и отвесил ей пощечину, от которой она покачнулась. С губ ее сорвался сдавленный, отрывистый крик.

К тому времени Спейд с каменным лицом встал с дивана и подошел к ним поближе. Он взял Каира за горло и встряхнул. Каир забулькал и сунул руку в нагрудный карман. Спейд перехватил запястье левантийца, вывернул, силой отвел в сторону и выкручивал до тех пор, пока неуклюжие пальцы не ослабели и не разжались, выпустив на ковер черный пистолетик.

Бриджид О’Шонесси мгновенно подобрала пистолет.

Каир, с трудом – поскольку глотку ему сжимали Спейдовы пальцы – выдавил:

– Вы уже второй раз прикасаетесь ко мне. – Его глаза, выпученные из-за удушающей хватки, глядели холодно и угрожающе.

– Да, – прорычал Спейд. – И когда тебе дадут пощечину, ты ее примешь и обрадуешься. – Он выпустил запястье Каира и открытой ладонью отвесил ему три смачные оплеухи по лицу.

Каир хотел было плюнуть Спейду в лицо, но пересохшие губы левантийца смогли только бессильно и гневно дунуть. Спейд ударил эти губы, разбив нижнюю в кровь.

Раздался звонок в дверь.

Каир метнул тревожный взгляд в сторону прихожей, ведущей к двери в общий коридор. Злость его мигом улетучилась.

Девушка тоже ахнула и обернулась в сторону прихожей. Ее лицо было испуганным. Спейд мгновение мрачно созерцал кровь, стекавшую с губы Каира, а потом отступил на шаг, убрав руку с горла левантийца.

– Кто это? – прошептала девушка, подкравшись к Спейду. Глаза Каира тоже дернулись в его сторону, задавая тот же вопрос.

Спейд раздраженно ответил сразу обоим:

– Я не знаю.

Звонок раздался снова – на этот раз звонили более требовательно.

– Так, сохраняем спокойствие, – сказал Спейд и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь в прихожую.

Спейд включил свет в прихожей и отворил дверь в коридор. Там стояли лейтенант Данди и Том Полхаус.

– Привет, Сэм, – сказал Том. – Мы тут подумали, может, ты еще не спишь.

Данди кивнул, но ничего не прибавил.

Спейд доброжелательно сказал:

– Привет, ребята, вы всегда выбираете отличное время для визитов ко мне. Что на этот раз?

Теперь заговорил Данди.

– Мы хотим поговорить с вами, Спейд, – тихо сказал он.

– Ну? – Спейд стал между ними и дверью в комнату, загородив проход. – Валяйте, говорите.

Том Полхаус выступил вперед и сказал:

– Нам же необязательно торчать здесь, можем мы войти?

Спейд встал перед дверью и ответил:

– Нет, не можете. – Его голос звучал чуточку виновато.

Том бы почти одного роста со Спейдом и смотрел ему прямо в лицо. Его грубые черты изобразили дружелюбную насмешку, а в маленьких проницательных глазках вспыхнул огонек.

– Что за черт, Сэм? – возразил он и шутливо положил свою большую ладонь Спейду на грудь.

Напирая на эту ладонь и скалясь по-волчьи, Спейд сказал:

– Применишь ко мне силу? А, Том?

– Ах, да бога ради! – проворчал Том и убрал руку.

Данди со щелчком стиснул зубы и сказал сквозь них:

– Дайте нам войти.

Спейд показал клыки, подняв верхнюю губу, и сказал:

– Вы не войдете. Что вы там забыли? Будете прорываться? Или поговорим здесь – или катитесь к чертовой бабушке!

Том издал разочарованный стон.

Данди процедил сквозь зубы с тем же неприязненным выражением:

– Спейд, как бы вам не заиграться. Вам долго сходило с рук и то и это, но вечно так продолжаться не может.

– Попробуйте меня остановить, – с вызовом ответил Спейд.

– Так я и сделаю. – Данди заложил руки за спину и приблизил свое лицо к лицу частного детектива. – Ходят слухи, что жена Арчера изменяла ему с вами.

Спейд засмеялся.

– Звучит так, будто вы сами это выдумали.

– Значит, ничего подобного не было?

– Ничего подобного.

– Еще говорят, – сказал Данди, – что она пыталась получить развод, чтобы выйти за вас, но он ей развода не дал. Было такое?

– Нет.

– А еще поговаривают, – не сдавался Данди, – что именно из-за этого его прикончили.

Спейд, похоже, слегка удивился.

– Ну, тут вы хватили через край, – сказал он. – Не стоит пытаться припаять мне все убийства одновременно. Ваша первоначальная версия о том, что я укокошил Тёрсби, потому что тот убил Майлза, разваливается, если вы обвиняете меня в убийстве Майлза.

– Вы не можете утверждать, что слышали, как я обвинил вас в убийстве кого бы то ни было, – сказал Данди. – Это вы сами так говорите. Но предположим, что я обвинил. Вы могли прикончить их обоих. Такое вполне можно представить себе.

– Угу. Я мог убить Майлза, чтобы заполучить его жену, а потом Тёрсби, чтобы повесить на него убийство Майлза. Чертовски замечательная схема, ну, или я ее сделаю таковой, когда найду кого пришить, чтобы повесить на него уже самого Тёрсби. И как долго, вы полагаете, мне придется продолжать в том же духе? Собираетесь отныне сваливать на меня все убийства в Сан-Франциско?

Том сказал:

– Хватить ломать комедию, Сэм. Ты сам знаешь, черт бы тебя побрал, что нам нравится все это не больше, чем тебе, но мы должны выполнять свою работу.

– Я надеюсь, ваша работа заключается не только в том, чтобы являться сюда с утра пораньше с кучей чертовски глупых вопросов.

– И получать на них чертовски лживые ответы, – прибавил Данди.

– Полегче на поворотах, – предупредил его Спейд.

Данди смерил его взглядом с ног до головы, а потом посмотрел прямо в глаза.

– Если вы утверждаете, что между вами и женой Арчера ничего не было, – сказал он, – то вы лжец, и я говорю вам это в лицо.

В маленьких глазках Тома мелькнул испуг.

Спейд облизал губы и спросил:

– Это и есть та самая горячая наводка, которая привела вас сюда в столь неурочное ночное время?

– Одна из них.

– А остальные?

Данди опустил уголки губ.

– Впустите нас. – Он со значением кивнул на дверь, которую загораживал Спейд.

Спейд нахмурился и отрицательно покачал головой.

Уголки рта Данди приподнялись в ухмылке, выражающей мрачное удовлетворение.

– Должно быть, что-то в этом есть, – сказал он Тому.

Том помялся с ноги на ногу, не глядя на коллегу, и пробормотал:

– Бог его знает.

– Это что у вас? – спросил Спейд. – Игра в шарады?

– Ладно, Спейд, мы уходим. – Данди застегнул пальто. – Мы будем за вами присматривать. Может, вы и не все за собой подчистили. Подумайте над этим.

Из гостиной Спейда донесся пронзительный крик:

– На помощь! На помощь! Полиция! Спасите!

Голос – высокий, тонкий, визгливый – принадлежал Джоэлу Каиру.

Лейтенант Данди, который уже почти отвернулся от двери, снова встал лицом к Спейду и решительно произнес:

– Пожалуй, мы все же войдем.

Послышалась возня, звуки борьбы, удар, сдавленный крик.

Лицо Спейда перекосила усмешка, в которой было мало радости.

Он сказал:

– Пожалуй, да. – И уступил дорогу.

Когда полицейские вошли в гостиную, он закрыл входную дверь и проследовал за ними.

Бриджид О’Шонесси скорчилась в кресле у стола. Руки прикрывали голову, задранные колени загораживали нижнюю часть лица. Вытаращенные глаза были полны ужаса.

Над ней стоял Джоэл Каир с пистолетом в руке – с тем самым, что Спейд недавно отобрал у него. Другой рукой он держался за лоб. Кровь струилась сквозь пальцы и заливала глаза. Тонкий ручеек из разбитой губы прочертил три волнистые линии на подбородке.

Каир не обратил внимания на вошедших детективов. Он злобно смотрел прямо перед собой – на девушку, съежившуюся в кресле. Губы его судорожно сжимались и разжимались, но ни единого внятного звука не было слышно.

Данди, первым из троих вошедший в гостиную, бросился к Каиру, одной рукой потянувшись к кобуре под пальто, а другой перехватив запястье левантийца, и прорычал:

– Что это вы делаете?

Каир отнял окровавленную руку ото рта и помахал ею у Данди перед носом. На лбу зияла рваная рана дюйма в три – не меньше.

– А вот что она сделала! – закричал он. – Смотрите!

Девушка опустила ноги на пол и перевела настороженный взгляд с Данди, сжимавшего кисть Каира, на Тома Полхауса, стоявшего чуть позади него, потом на Спейда, подпиравшего дверной косяк. Лицо Спейда было непроницаемо. Когда их взгляды встретились, в его желто-серых глазах мелькнула злобная насмешка, а потом они снова стали бесстрастными.

– Ваша работа? – спросил девушку Данди, кивнув на рассеченный лоб Каира.

Она снова посмотрела на Спейда. Тот никак не ответил на ее немой призыв. Прислонившись к дверному косяку, он наблюдал за всеми, кто находился в комнате, с вежливым равнодушием постороннего.

Девушка подняла глаза на Данди. Темно-синие, большие как плошки, честные глаза.

– Мне пришлось, – сказала она низким, дрожащим голосом. – Я была здесь с ним совсем одна, и он напал на меня. Я не сумела… Я старалась удержать его на расстоянии… Но… но не смогла заставить себя выстрелить в него.

– Ах ты, лгунья! – заорал Каир, безуспешно пытаясь вырвать из цепкой хватки Данди свою руку с пистолетом. – Ах ты, грязная лгунья! – Он извернулся, чтобы посмотреть в лицо Данди. – Это гнусное вранье! Я пришел сюда с добрыми намерениями, а они вдвоем на меня набросились, и, когда вы позвонили, он вышел поговорить с вами, оставив ее здесь с пистолетом, а потом она сказала, что они убьют меня, как только вы уйдете, и тогда я позвал на помощь, чтобы вы не ушли, бросив меня здесь на верную смерть, а она ударила меня пистолетом.

– Ладно, отдайте-ка мне эту штучку, – велел Данди и вырвал пистолет у Каира. – А теперь давайте все проясним. Зачем вы сюда пришли?

– Он меня позвал. – Каир вывернул голову и воинственно воззрился на Спейда. – Он позвонил мне и пригласил прийти.

Спейд сонливо заморгал, глядя на левантийца, но не проронил ни слова.

Данди спросил:

– Что ему от вас было нужно?

Каир воздержался от ответа, пока не вытер окровавленный лоб и подбородок шелковым платком с лиловой каймой. К тому времени осторожность частично возобладала над его негодованием.

– Он сказал, что он хочет… что они хотят… меня видеть. Я не знал зачем.

Том Полхаус пригнул голову, втянул носом шипровый аромат, который источал носовой платок, и, повернув голову, вопросительно посмотрел на Спейда. Спейд подмигнул ему и продолжил сворачивать сигарету.

Данди спросил:

– Ну, и что случилось, когда вы пришли?

– Они на меня напали. Сперва меня ударила она, а потом он придушил меня и вытащил из кармана пистолет. Я не знаю, что бы они сделали со мной дальше, если бы в этот момент не появились вы. Осмелюсь предположить, что они лишили бы меня жизни. Когда он пошел открывать, то оставил ее здесь с пистолетом сторожить меня.

Бриджид О’Шонесси вскочила с кресла.

– Почему вы не заставите его сказать правду? – крикнула она и ударила Каира по лицу.

Каир неестественно взвизгнул.

Данди толкнул девушку обратно в кресло свободной рукой и прорычал:

– Прекратите немедленно!

Спейд, прикурив сигарету, мягко усмехнулся сквозь клубы дыма и сказал Тому:

– Импульсивная дамочка.

– Ага, – согласился Том.

Данди спросил, грозно глядя на девушку:

– А что, по-вашему, мы должны считать правдой?

– Да уж не то, что он сказал. Он не сказал ни слова правды. – Она повернулась к Спейду. – Так ведь?

– Откуда я знаю? – отозвался Спейд. – Я ведь был на кухне и взбивал омлет, когда все это случилось.

Она наморщила лоб, не сводя с него затуманенных недоумением глаз.

Том с отвращением хмыкнул.

Данди, по-прежнему сверля девушку взглядом, проигнорировал реплику Спейда и спросил ее:

– Если он лжет, почему на помощь звал он, а не вы?

– Он же до смерти перетрусил, когда я его стукнула, – ответила она, пренебрежительно глядя на левантийца.

Лицо Каира вспыхнуло в тех местах, которые не были перепачканы кровью.

– Фу-у! – воскликнул он. – Очередная ложь!

Она лягнула его в ногу, угодив острым каблуком синей лодочки чуть пониже колена. Данди предусмотрительно оттащил Каира подальше, а великан Том подошел к ней вплотную и пророкотал:

– Полегче, сестричка. Веди себя прилично.

– Тогда заставьте его сказать правду, – гневно потребовала она.

– Заставим, непременно заставим, – пообещал Том. – Только не надо грубить.

Данди, не сводя со Спейда своих упорных, блестящих и довольных зеленых глаз, обратился к подчиненному:

– Что ж, Том, думаю, мы не ошибемся, если заберем их всем скопом.

Том мрачно кивнул.

Спейд покинул дверной проем и прошел к центру комнаты, бросив по пути окурок в пепельницу на столе. Ни улыбка, ни все его поведение в целом не утратили дружелюбия и сдержанности.

– Не спешите, – сказал он. – Всему найдется объяснение.

– Держу пари, найдется, – согласился Данди, ухмыляясь.

– Мисс О’Шонесси, – обратился Спейд к девушке, – позвольте вам представить лейтенанта Данди и детектива-сержанта Полхауса. – Он кивнул Данди. – Мисс О’Шонесси – оперативница, работающая на меня.

Джоэл Каир запальчиво возразил:

– Это не так. Она…

Спейд перебил его, чуть повысив голос, но по-прежнему добродушно:

– Я только недавно нанял ее. Вчера. Это мистер Джоэл Каир, друг – ну, во всяком случае, знакомый – Тёрсби. Сегодня днем он пришел ко мне и попытался нанять меня, чтобы найти одну вещь, которая, предположительно, была у Тёрсби, когда его прикончили. То, как мистер Каир это преподнес, было просто смешно, так что я не стал ввязываться. Затем он вытащил пистолет – ну, это ерунда, если только не дойдет до взаимных обвинений. Как бы то ни было, обсудив эту тему с мисс О’Шонесси, я подумал, что, возможно, смогу выведать у него что-нибудь об убийствах Майлза и Тёрсби, поэтому я попросил его прийти сюда. Возможно, наши вопросы были немного резковаты, но он не пострадал, не настолько, чтобы звать на помощь. И мне снова пришлось отнимать у него оружие.

Пока Спейд говорил, на покрасневшем лице Каира проступала тревога. Глаза его судорожно заметались между полом и Спейдом.

Данди повернулся к Каиру и требовательно спросил:

– Итак, что вы на это скажете?

Каир почти минуту ничего не мог сказать, только сверлил взглядом грудь лейтенанта. Когда он поднял глаза, в них читались смущение и настороженность.

– Я не знаю, что говорить, – пробормотал он. Его смущение казалось неподдельным.

– Попробуйте изложить факты, – подсказал Данди.

– Факты? – Глаза Каира забегали, умудряясь при этом смотреть в глаза лейтенанту. – А какие у меня гарантии, что этим фактам поверят?

– Хватит тянуть время. Все, что вам нужно сделать, – это подать заявление, что они на вас напали, и судебный клерк поверит вам настолько, что выпишет ордер, который позволит нам засадить их за решетку.

– Валяйте, Каир, – весело предложил Спейд. – Сыграйте ему на руку. Скажите ему, что сделаете это, и тогда мы с девушкой накатаем встречную жалобу, и он закроет всех нас.

Данди шумно выдохнул через нос, не то фыркнул, не то хрюкнул и сказал:

– Берите свои шляпы.

Тревожные глаза Каира, в которых читался немой вопрос, встретились с насмешливым взглядом Спейда. Спейд подмигнул ему и присел на подлокотник кресла-качалки.

– Что ж, мальчики и девочки, – сказал он, ухмыляясь левантийцу и девушке, и в его ухмылке, как и в его голосе, не было ничего, кроме чистейшего восторга, – мы все обставили как нельзя лучше.

Жесткая квадратная физиономия Данди потемнела еще больше. Он повторил тоном, не терпящим возражений:

– Берите свои шляпы.

Спейд повернулся с той же ухмылкой к лейтенанту, поерзал, устраиваясь поудобнее на подлокотнике, и лениво поинтересовался:

– Совсем, что ли, шуток не понимаете?

Физиономия Тома Полхауса налилась кровью.

Лицо Данди было мрачно и неподвижно, только губы, не разжимаясь, шевельнулись, чтобы процедить:

– В Управлении поговорим.

Спейд встал и засунул руки в карманы брюк. Он выпрямился, чтобы смотреть на лейтенанта сверху вниз. В его улыбке сквозила насмешка, каждая линия его позы говорила о полной уверенности в себе.

– Давайте, Данди, возьмите нас, – сказал он, – и мы посмеемся над вами во всех газетах Сан-Франциско. Вы же не думаете, что мы станем выдвигать обвинения друг против друга? Проснитесь. Вас провели, как младенца. Когда позвонили в дверь, я сказал мисс О’Шонесси и Каиру: «Снова эти чертовы копы. Они становятся навязчивыми. Давайте сыграем с ними шутку. Когда они соберутся уходить, пусть кто-то из вас закричит, и мы посмотрим, сколько они будут трепыхаться, прежде чем сорвутся с крючка». И вот…

Бриджид О’Шонесси согнулась пополам и зашлась истерическим смехом.

Каир вздрогнул и улыбнулся. В его улыбке не было жизни, но он прочно зафиксировал ее на лице.

Том насупился и проворчал:

– Прекрати, Сэм.

Спейд хохотнул и сказал:

– Но так все и было. Мы…

– И кто же разбил ему голову и губу? – с издевкой спросил Данди. – Откуда у него раны?

– У него спросите, – предложил Спейд. – Может, он порезался, когда брился.

Каир заговорил еще до того, как его спросили, и мышцы на его лице подрагивали от напряжения, силясь удержать улыбку на месте, пока он торопливо объяснял:

– Я упал. Мы собирались изобразить борьбу за пистолет, когда вы вошли, но я упал. Зацепился за край ковра и упал, когда мы притворялись, что боремся.

Данди сказал:

– Бред сивой кобылы.

Спейд возразил:

– Хотите верьте, хотите нет, но все так и было. Штука в том, что это наша история, и мы будем ее придерживаться. Газеты напечатают ее в любом случае – поверят они в нее или нет, и это будет так же забавно, как и все остальное, или даже больше. И что вы с этим поделаете? Ведь подшутить над копами – не преступление? Здесь вам ничего не светит ни от кого из нас. Все, что мы сказали, – часть розыгрыша. И что вы станете с этим делать?

Данди отвернулся от Спейда и схватил за плечи Каира.

– Вам это с рук не сойдет, – прорычал он, встряхивая левантийца. – Вы взывали о помощи – так получите ее!

– Нет, сэр, – пролепетал Каир. – Это была шутка. Он сказал, что вы его друзья и все поймете.

Спейд засмеялся.

Данди грубо развернул Каира, теперь держа его за кисть и загривок.

– Все равно я вас задерживаю за хранение оружия, – сказал он. – А остальные пойдут свидетелями, и посмотрим, кто будет смеяться последним.

Глаза Каира испуганно дернулись вбок и остановились на лице Спейда.

Спейд сказал:

– Данди, не будьте тупицей. Пистолет был частью реквизита. Это один из моих. – Он засмеялся. – Жаль, калибр всего лишь тридцать второй, а то ведь вы могли бы установить, что именно из этой пушки застрелили Тёрсби или Майлза.

Данди отпустил Каира, провернулся на каблуках и правым кулаком ударил Спейда в подбородок.

Бриджид О’Шонесси коротко вскрикнула.

Улыбка Спейда погасла в момент удара, но тут же вернулась, на этот раз в ней появилась некая мечтательность. Он выпрямился, сделал небольшой шаг назад, и мускулы на его покатых плечах заиграли под пиджаком. Прежде чем взлетел его кулак, Том Полхаус втиснулся между двумя противниками лицом к Спейду, загораживая Спейдовым рукам пространство для маневра обширным пузом и собственными ручищами.

– Нет, нет, боже упаси! – взмолился Том.

Спейд застыл и долго стоял неподвижно, а потом его мускулы расслабились.

– Тогда убери его отсюда, да поживей, – сказал он. Улыбка опять исчезла, лицо его помрачнело и стало каким-то блеклым.

Том, стоя вплотную к Спейду и не выпуская его руки, обернулся через плечо к лейтенанту Данди. Его маленькие глазки глядели укоризненно.

Данди крепко врос в пол в боевой стойке, чуть расставив ноги и держа перед собой кулаки, но тонкие белые ободки, возникшие было между зеленой радужкой и верхними веками свирепо выкаченных глаз, мало-помалу исчезали.

– Запиши их имена и адреса, – приказал он.

Том посмотрел на Каира, и тот споро продиктовал:

– Джоэл Каир, отель «Бельведер».

Прежде чем Том успел задать вопрос девушке, Спейд сказал:

– Вы всегда можете связаться с мисс О’Шонесси через меня.

Том перевел взгляд на Данди. Данди пробурчал:

– Возьми у нее адрес.

– Ее адрес – конфиденциальная информация в ведении моей конторы.

Данди сделал шаг вперед и остановился перед девушкой.

– Где вы живете? – спросил он.

Спейд обратился к Тому:

– Убери его отсюда. С меня хватит.

Том заглянул в глаза Сэма – холодные и мерцающие – и пробормотал:

– Полегче, Сэм. – Он застегнул пальто на все пуговицы, повернулся к Данди и спросил с нарочитой небрежностью: – Ну что, это всё? – И шагнул к двери.

Насупленный Данди всем своим видом выражал, что это далеко не «всё».

Внезапно Каир бросился к двери со словами:

– Я тоже ухожу, мистер Спейд, будьте так добры подать мне пальто и шляпу.

Спейд спросил:

– Что за спешка?

Данди злобно проворчал:

– Было так весело, но вы все равно боитесь остаться с ними.

– Вовсе нет, – ответил левантиец, переминаясь с ноги на ногу и ни на кого ни глядя, – но уже поздно, и… и мне пора. Я выйду вместе с вами, если вы не возражаете.

Данди поджал губы и ничего не ответил. Огоньки мерцали в его зеленых глазах.

Спейд вышел к гардеробу в прихожей и подал Каиру шляпу и пальто. Лицо Спейда было непроницаемо. И таким же бесстрастным был его голос, когда он, отступив на шаг от левантийца, которому помогал надеть пальто, бросил Тому:

– Скажи ему, чтобы оставил пистолет.

Данди вынул пистолет Каира из кармана пальто и положил на стол. Он вышел первым, за ним по пятам семенил Каир. Том задержался возле Спейда и пробормотал:

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Не получив ответа, Том вздохнул и вышел следом за остальными. Сэм проводил его до прихожей, где и стоял, пока Том не закрыл за собой дверь в общий коридор.

Спейд возвратился в гостиную и уселся на диван. Положив локти на колени, он подпер голову обеими руками и уставился в пол, не удостаивая взглядом Бриджид О’Шонесси, которая посылала ему из своего кресла заискивающие улыбки. Глаза Сэма пылали, складки на переносице обозначились еще резче. Ноздри раздувались при каждом выдохе.

Когда до Бриджид наконец дошло, что смотреть на нее он не собирается, улыбка сползла с ее лица, а взгляд наполнился тревогой, возрастающей с каждой секундой.

Внезапно его лицо потемнело от ярости, и он заговорил, а скорее, гортанно заклекотал. Минут пять кряду он крыл и крыл Данди распоследними словами, обхватив лицо ладонями и не отрывая от пола испепеляющего взгляда. Грязные ругательства сыпались как из рога изобилия.

Затем, убрав руки от лица, Спейд поднял голову, смущенно посмотрел на девушку и сказал:

– Ребячество, да? Знаю-знаю, но как же я ненавижу, когда меня колотят, а сдачи дать нельзя. – Он осторожно ощупал пальцами подбородок. – В принципе, удар-то у него не ахти. – Он засмеялся и откинулся на спинку дивана, положив ногу на ногу. – Победа досталась не слишком дорогой ценой. – Его брови сошлись на мгновенье. – Впрочем, я ему это припомню.

Девушка снова заулыбалась, встала с кресла и села рядом с ним на диван.

– Таких дикарей, как ты, я в жизни не встречала, – сказала она. – Ты что же, по малейшему поводу даешь волю рукам?

– А разве это не он мне вмазал?

– Да, но ведь он полицейская шишка.

– Дело не в этом, – пояснил Спейд, – а в том, что он слетел с катушек и, ударив меня, перешел черту. Сыграй я в эту игру, ему поневоле пришлось бы драться всерьез, а потом объясняться с начальством. – Он вдруг внимательно посмотрел на девушку и спросил: – Что ты сделала с Каиром?

– Ничего. – Щеки ее вспыхнули. – Просто хотела его слегка припугнуть, чтобы сидел смирно, пока они не уйдут, а он – то ли со страху, то ли назло мне – начал орать.

– И ты шмякнула его пистолетом по лбу?

– Пришлось. Он ведь напал на меня.

– Ты сама не знаешь, что творишь. – Улыбка Спейда не могла скрыть его раздражение. – Именно это я тебе уже говорил: действуешь наобум, очертя голову.

– Мне очень жаль… Сэм, – сказала она, и ее лицо и голос были полны раскаяния.

– Ну еще бы! – Он вытащил из кармана табак и папиросную бумажку и принялся сворачивать сигарету. – Теперь, пообщавшись с Каиром, ты могла бы поговорить и со мной.

Она приложила кончик пальца к губам, глядя в пространство широко раскрытыми глазами, потом прищурилась и бросила быстрый взгляд на Спейда. Тот был всецело поглощен своим занятием.

– О да, – начала она, – конечно… – Она убрала палец, разгладила на коленях подол синего платья и хмуро уставилась на свои колени.

Спейд лизнул краешек бумажки, сжал сигарету губами и, щелкнув зажигалкой, спросил:

– Ну и?

– Но мне… не хватило… – сказала она, делая паузы между словами, словно тщательно подбирала каждое из них, – времени, чтобы закончить разговор с ним. – Она умолкла, по-прежнему сумрачно созерцая колени, а потом взглянула на Спейда ясными, искренними глазами. – Не успел он заговорить, как нас прервали.

Спейд зажег сигарету и засмеялся, выпустив облако дыма.

– Хочешь, чтобы я снова позвонил ему и попросил вернуться?

Она покачала головой, не улыбнувшись его шутке. Глаза ее бегали между век, когда она качала головой, пытаясь встретиться взглядом со Спейдом. Глаза эти были настойчивыми, пытливыми.

Спейд закинул руку ей за спину и обхватил ладонью гладкое голое плечико. Она прижалась к его руке.

– Итак, – сказал он. – Я слушаю.

Она повернула голову и улыбнулась ему игриво и дерзко:

– И для этого тебе нужно держать руку именно там?

– Не нужно. – Его рука соскользнула с ее плеча и упала на диванную спинку.

– Ты совершенно непредсказуем, – пробормотала она.

Он кивнул и дружелюбно повторил:

– Я все еще слушаю.

– Смотри, который час! – воскликнула она, тыча пальцем в циферблат стоявшего на книге будильника, дрожащие стрелки которого показывали без десяти три.

– Угу, насыщенный выдался вечерок.

– Мне нужно идти. – Она встала с дивана. – Ужас как поздно.

Спейд и не думал вставать. Он покачал головой и сказал:

– Только после того, как все мне выложишь.

– Но посмотри, который час, – настойчиво повторила она. – А чтобы все рассказать, нужно несколько часов.

– Значит, мне придется их тебе уделить.

– Я что, пленница? – игриво спросила она.

– Кстати, тот малец, что торчал снаружи, может, еще не отправился домой в кроватку.

Игривость ее как рукой сняло.

– Думаешь, он все еще там?

– Скорее всего.

Она поежилась:

– Ты не мог бы выяснить это?

– Могу спуститься и взглянуть.

– О, ты же… спустишься?

Мгновение Спейд изучал ее взволнованное лицо, а потом встал с дивана и сказал:

– Конечно. – Он взял из гардероба шляпу и пальто. – Вернусь минут через десять.

– Пожалуйста, будь осторожен, – попросила она, провожая его до двери в общий коридор.

– Непременно, – пообещал он, шагнув за порог.

Когда Спейд вышел на Пост-стрит, там не было ни души. Он проутюжил квартал на восток, перешел дорогу, прошел два квартала на запад по другой стороне, снова пересек дорогу и вернулся к своему дому, не встретив никого, кроме двух механиков, чинивших в гараже машину.

Когда он вновь открыл дверь своей квартиры, Бриджид О’Шонесси обнаружилась в прихожей за углом. Она притаилась, держа пистолет Каира дулом вниз.

– Он все еще там, – сказал Спейд.

Девушка прикусила губу и, медленно развернувшись, направилась обратно в гостиную. Спейд прошел следом, бросил на стул пальто и шляпу.

– Значит, у нас есть время поболтать, – сказал он и двинулся на кухню.

Когда она появилась в дверях, он уже поставил кофейник на плиту и принялся нарезать французский багет. Она стояла в дверном проеме и озабоченно наблюдала за ним. Пальцы ее левой руки рассеянно поглаживали затвор и дуло пистолета, который она все еще сжимала в правой.

– Скатерть там, – сказал он, указывая хлебным ножом на буфет, служивший перегородкой между кухней и столовой зоной.

Она накрыла стол, пока он выкладывал кружки ливерной колбасы и холодную солонину на овальные ломтики багета. Затем Спейд разлил кофе, добавил в него бренди из пузатой бутылки, и они присели на одну банкетку бок о бок. Пистолет она положила рядом с собой.

– Ешь и рассказывай, – велел он.

Она скорчила рожицу, пожаловалась, кусая бутерброд:

– Какой же ты приставучий тип!

– Да. А еще дикарь непредсказуемый. Что за птица этот сокол, что все из-за него так суетятся?

Она прожевала кусок бутерброда с говядиной, проглотила, внимательно осмотрела оставшийся крошечный полумесяц и спросила:

– А что, если я не стану рассказывать? Предположим, я ничегошеньки тебе не расскажу? Как ты тогда поступишь?

– Ты имеешь в виду, как я буду искать птичку?

– Я имею в виду вообще.

– Я бы не слишком-то удивился, – сказал Спейд, скалясь волчьей усмешкой, – если бы знал, что делать дальше.

– И что же это? – Она перенесла свое внимание с бутерброда на его лицо. – Именно это я хотела узнать: что ты будешь делать дальше?

Он покачал головой.

Уголки ее губ насмешливо вздернулись.

– Нечто дикое и непредсказуемое?

– Может быть. Но я не понимаю, теперь-то какой тебе смысл скрывать? Так или иначе все всплывет помаленьку. Я очень многого не знаю, но кое-что мне известно, кое о чем я догадываюсь, и дай мне еще денек вроде этого – и скоро я буду знать даже то, о чем тебе самой невдомек.

– Не сомневаюсь нисколько, – сказала она, снова уставившись на бутерброд с самым серьезным видом. – Но как же я от всего этого устала! Как мне противны разговоры на эту тему! Не лучше ли… не лучше ли и вправду просто подождать, пока ты все сам выяснишь?

Спейд засмеялся.

– Не знаю, не знаю. Придется тебе самой в этом разбираться. Мой способ выяснения – это сунуть в шестерни дикий и непредсказуемый гаечный ключ, который раскурочит весь механизм. Мне-то все равно, а ты не боишься, что какая-нибудь отлетевшая деталь тебя покалечит?

Она зябко повела обнаженными плечами, но ничего не ответила. Какое-то время они ели и молчали: он – флегматично, она – задумчиво. Потом она тихо сказала:

– Я боюсь тебя. И это чистая правда.

– Это неправда, – сказал он.

– Нет, правда, – все так же приглушенно настаивала она. – Во всем мире я боюсь только двоих мужчин, и обоих я видела сегодня вечером.

– Я могу понять твой страх перед Каиром, – сказал Спейд. – Он теперь недосягаем.

– А ты рядом?

– В определенном смысле, – усмехнулся он.

Она покраснела. Взяла бутерброд с ливерной колбасой. Положила себе на тарелку. Наморщила белый лоб и сказала:

– Как ты уже знаешь, это черная фигурка птицы, гладкая и блестящая – не то ястреб, не то сокол, примерно такой высоты. – Она отмерила руками фут по вертикали.

– А почему она так важна?

Она отхлебнула кофе с бренди, потом покачала головой:

– Я не знаю. Они меня не посвятили. Пообещали мне пятьсот фунтов, если я помогу им ее добыть. А потом, после того как мы сбежали от Джо, Флойд сказал, что даст мне семьсот пятьдесят.

– Значит, птица стоит больше?

– О, гораздо больше, – сказала она. – Они и не пытались изобразить праведный дележ. Меня просто наняли, чтобы помочь.

– Каким же образом?

Она снова поднесла чашку ко рту. Спейд, не сводя властного взгляда серо-желтых глаз с ее лица, начал сворачивать сигарету. За спиной у них фыркал кофейник на плите.

– Помочь им заполучить статуэтку у того, кто ею владел, – медленно сказал она, поставив чашку на стол. – У русского по фамилии Кемидов.

– Как?

– Ах, это не важно, – отмахнулась она. – Тебе это никак не поможет, да и не твое это дело. – И она с вызовом улыбнулась.

– Это произошло в Константинополе?

Помедлив, она неохотно кивнула:

– В Мармарисе.

Он махнул сигаретой в ее сторону:

– Продолжай. Что случилось потом?

– Но это все. Я уже все тебе рассказала. Мне пообещали пять сотен фунтов за содействие, и я согласилась, а потом мы узнали, что Джо Каир задумал сбежать, забрав сокола с собой, а нас оставить с носом. Но мы опередили его и обошлись с ним именно так, как он хотел поступить с нами. Однако я от этого ничего не выиграла, поскольку Флойд вовсе не собирался выплачивать мне обещанные семьсот пятьдесят фунтов. Я поняла это к тому времени, как мы приехали в Америку. Он сказал, что мы поедем в Нью-Йорк, где он найдет покупателя статуэтки и отдаст мне мою долю, но я уже знала, что он врет. – От негодования ее глаза потемнели до фиолетового цвета. – И поэтому я пришла к тебе, чтобы ты помог мне выяснить, где находится сокол.

– Предположим, ты бы его заполучила. А что потом?

– Тогда я могла бы диктовать собственные условия мистеру Флойду Тёрсби.

Спейд посмотрел на нее с прищуром и предположил:

– Но ты не знаешь, куда отнести его, чтобы продать за бо́льшую сумму, чем сулил Тёрсби?

– Не знаю.

Спейд сердито смотрел на осыпающийся в его тарелку сигаретный пепел.

– А с чего вдруг за него предлагают такие деньжищи? – спросил он. – У тебя же наверняка есть идея – догадка, по крайней мере?

– Ни малейшей догадки.

Он перевел сердитый взгляд на нее.

– Из чего он вообще сделан?

– Не то из фарфора, не то из какого-то черного камня. Без понятия. Я никогда не прикасалась к этой вещице. Только видела однажды – всего несколько минут. Флойд показал мне сокола, когда он впервые попал к нам в руки.

Спейд раздавил окурок в тарелке и сделал глоток кофе с бренди из чашки. Его сердитость улетучилась. Вытерев рот салфеткой, он смял ее и бросил на стол, после чего буднично произнес:

– Ты лгунья.

Она вскочила и встала у стола, глядя на него сверху вниз темными, пристыженными глазами. Лицо ее зарумянилось.

– Да, я лгунья, – сказала она. – И всегда была лгуньей.

– Нашла чем бахвалиться. Не корчи из себя невинную деточку. – Впрочем, голос Спейда звучал вполне добродушно. Он вышел из-за стола. – Была ли в этой истории хоть капля правды?

Девушка опустила голову. На темных ресницах заблестели росинки слез.

– Была, – прошептала она чуть слышно.

– И сколько же?

– Не… не очень много.

Спейд взял ее за подбородок и поднял ее голову. Он рассмеялся ей прямо в мокрые от слез глаза и сказал:

– У нас целая ночь впереди. Сварю еще кофейку, плесну туда бренди, и мы начнем все заново.

Веки ее опустились.

– О, я так устала, – сказала она дрожащим голосом, – так устала от всего этого, от себя самой, устала лгать, выдумывать небылицы, не зная, где ложь, а где правда. Как мне хочется…

Она обхватила ладонями лицо Спейда и крепко прижала приоткрытые губы к его губам, всем телом прильнув к его телу.

Спейд обнял ее, притягивая к себе, мускулы налились под рукавами его голубой рубашки, пальцы правой руки зарылись в ее рыжие пряди, пальцы левой ласкали изящный изгиб спины. Глаза его горели желтым пламенем.

Когда Спейд открыл глаза и сел на постели, ночь уже рассеялась, превратившись в тонкую дымку, и занимался новый день. Рядом с ним ровно дышала во сне Бриджид О’Шонесси. Спейд тихо встал и выскользнул из спальни, бесшумно затворив за собой дверь. Оделся он в ванной. Затем он обыскал одежду спящей девушки, вынул из кармана ее пальто плоский латунный ключ и вышел из квартиры.

Он вошел в здание «Коронета» и открыл латунным ключом дверь апартаментов. Для стороннего глаза в его появлении не было ничего странного – он вошел уверенно, целенаправленно. Для стороннего уха все прошло практически незаметно – он постарался вести себя как можно тише.

Оказавшись в квартире Бриджид, Сэм зажег все лампы. И обыскал комнату от стенки до стенки. Его глаза и толстые пальцы двигались без особой спешки – нигде не задерживаясь, ничего не прощупывая и не проверяя дважды, дюйм за дюймом они исследовали, придирчиво осматривали, анализировали с профессиональной методичностью. Каждый ящик, посудный шкаф, закуток, коробка, сумка, чемодан – запертые или нет – были открыты, а содержимое тщательно изучено – зрительно и тактильно. Каждый предмет одежды был проверен на ощупь в поисках характерных уплотнений, а также на слух – чтобы уловить малейшее шуршание бумаги под пальцами. Он снял с кровати постельное белье. Он заглянул под ковры и под каждый предмет обстановки. Он опустил жалюзи, проверяя, не спрятано ли в них что-либо от чужих глаз. Он перегнулся через подоконник, посмотреть, не подвешено ли что-нибудь с наружной стороны. Он потыкал вилкой в содержимое баночек с пудрой и кремом на туалетном столике. Проверил на свет все бутылочки и пульверизаторы. Едва ли не обнюхал тарелки, кастрюльки и сковородки, продукты и емкости для их хранения. Он высыпал на газету содержимое мусорного ведра. Открыл крышку сливного бачка в туалете, спустил воду и заглянул туда. Осмотрел и опробовал металлические решетки на сливных отверстиях ванны, умывальника, кухонной раковины и бака для стирки.

Черной птицы он не нашел. И не обнаружил ничего, что имело хоть какое-то отношение к черной птице. Единственным письменным документом, привлекшим его внимание, была недельной давности квитанция об аренде квартиры. Бриджид О’Шонесси заплатила за месяц вперед. А единственной вещью, заинтересовавшей его настолько, что он отложил дальнейшие поиски, стала инкрустированная шкатулка, запертая в ящике туалетного столика, а в ней – горстка довольно дорогих ювелирных украшений.

Покончив с обыском, Спейд сварил и выпил чашку кофе. Затем отпер кухонное окно, чуть поскреб край задвижки перочинным ножом, открыл окно – под ним была пожарная лестница, – забрал шляпу и пальто с козетки в гостиной и вышел из квартиры тем же путем, что и явился.

По дороге домой он зашел в лавочку, которую только что открыл озябший и заспанный толстый бакалейщик, купил апельсинов, яиц, рогаликов, масла и сливок.

Спейд бесшумно вошел в свою квартиру, но не успел закрыть дверь, как Бриджид О’Шонесси крикнула:

– Кто здесь?

– Завтрак в номер, доставщик Спейд.

– Ох, ты меня напугал!

Дверь спальни, которую он плотно притворил, уходя, была открыта. Дрожащая девушка сидела на краю кровати, пряча правую руку под подушкой.

Спейд положил покупки на кухонный стол и вошел в комнату. Он сел на кровать рядом с девушкой, поцеловал ее гладкое плечико и сказал:

– Хотел посмотреть, по-прежнему ли на посту наш парнишка, и купить кое-что к завтраку.

– И он еще там?

– Нет.

Она вздохнула и прижалась к нему.

– Я проснулась, а тебя нет, и вдруг слышу, как кто-то заходит. Я пришла в ужас.

Спейд убрал с ее лица прядь волос, пригладил и сказал:

– Прости, ангелочек. Я подумал: сбегаю, пока ты спишь. Ты всю ночь прятала пистолет под подушкой?

– Нет. Ты же знаешь, что нет. Я вскочила и схватила его, потому что испугалась.

Он приготовил завтрак – и незаметно, пока она принимала ванну и одевалась, вернул на место латунный ключ.

Она вышла из ванной, насвистывая фокстрот «Увидимся на Кубе».

– Кровать застелить? – спросила она.

– Это было бы замечательно. Яйцам еще пару минут вариться.

Когда она вернулась на кухню, завтрак уже ждал на столе. Они сели, как сидели накануне ночью, и от души подкрепились.

– Ну что, теперь поговорим о птице? – предложил Спейд во время завтрака.

Положив вилку на стол, она внимательно посмотрела на него. Брови ее сдвинулись, а губы сжались в тонкую ниточку.

– Не смей задавать мне подобные вопросы по утрам! – возмутилась она. – Я не хочу отвечать и не буду.

– Что за упертая девчонка, – печально заметил Спейд, отправляя в рот кусочек рогалика.

Когда Спейд и Бриджид О’Шонесси перешли дорогу и сели в ожидавшее их такси, вчерашнего юного шпика нигде не было видно. И никто не ехал следом. И в окрестностях «Коронета», куда довезло их такси, ни мальца в кепке, ни других подозрительных личностей не обнаружилось.

Бриджид О’Шонесси не позволила Спейду подняться к ней в апартаменты.

– Возвращаться домой в такой час в вечернем платье и без того плохо, не хватало еще компании. Хоть бы никого не встретить.

– Поужинаем вечером?

– Да.

Они поцеловались, и девушка зашла в подъезд «Коронета». Спейд сказал таксисту:

– Отель «Бельведер».

Подъехав к «Бельведеру», он увидел своего преследователя. Юнец сидел в вестибюле на диване, с которого отлично просматривались лифты, и притворялся, что читает газету.

У стойки Спейду сообщили, что Каир не у себя. Детектив нахмурился и пощипал нижнюю губу. В глазах его заплясали желтые искорки.

– Спасибо, – мягко поблагодарил он портье и неторопливо отошел от стойки.

Он пересек вестибюль, направляясь к тому самому дивану, с которого оба лифта были как на ладони, и сел рядом (их разделяло расстояние не более фута) с молодым человеком, якобы погруженным в чтение газеты.

Юноша не отрывал взгляда от передовицы. С такого близкого расстояния было ясно, что ему лет двадцать – не меньше. Мелкие и ничем не примечательные черты лица, под стать его тщедушной фигуре. Очень светлая кожа. Белизна эта была едва заметна под довольно густой бородой и румянцем. Совершенно обычная одежда, отнюдь не новая, однако и она, и его манера ее носить, отличались суровой мужской аккуратностью.

Отсыпая табак в свернутую лодочкой бумажку, Спейд непринужденно поинтересовался:

– Где он?

Паренек опустил газету и огляделся. Все это он проделал нарочито медленно, будто обуздывая свойственную его возрасту порывистость. Его маленькие глаза глянули из-под полуопущенных загнутых ресниц куда-то в область груди Спейда. Голосом, таким же бесцветным и холодно-сдержанным, как и его лицо, он произнес:

– Чего?

– Где он? – Спейд был поглощен сигаретой.

– Кто?

– Гомик.

Взгляд карих глаз переместился вверх по груди Спейда к узлу темно-бордового галстука и там застрял.

– Ты, приятель, блажить вздумал? – разъярился парень.

– Я сообщу тебе, когда начну. – Спейд лизнул сигарету и по-дружески улыбнулся собеседнику. – Из Нью-Йорка, да?

Тот молча сверлил злобным взглядом галстук Спейда. Спейд кивнул, словно получив утвердительный ответ, и спросил:

– Пожизненное маячило?

Мальчишка еще пару секунд пялился на галстук Спейда, а затем снова развернул газету и внимательно уставился в нее.

– Отвали, – уголком рта сказал он.

Спейд прикурил сигарету, устроился поудобнее, откинувшись на спинку дивана, и заговорил с добродушной непринужденностью:

– Тебе придется рано или поздно потолковать со мной, сынок, – кому-то из вас придется – можешь так и передать нашему приятелю Г.

Шкет быстро опустил газету и повернулся лицом к Спейду. Он уставился на его галстук мрачными карими глазами, прижимая свои маленькие ладони к животу.

– Продолжай в том же духе – и нарвешься, – сказал он. – Получишь с лихвой. – Голос его звучал низко, ровно, угрожающе. – Я тебе сказал: отвали. Уноси ноги.

Спейд выждал, пока вошедшие в вестибюль пухлый очкарик и тонконогая блондинка окажутся за пределами слышимости, хохотнул и сказал:

– На Седьмой авеню прозвучало бы сильно. Но ты сейчас не у себя в Роумвиле. Ты в моем городе. – Он с удовольствием затянулся сигаретой и выдохнул большое, бледное облако дыма. – Итак, где он?

Шкет произнес три слова: первое – шипящий глагол, второе и третье – существительное с предлогом.

– За такие слова можно и по зубам получить. – Голос Спейда по-прежнему звучал дружелюбно, однако лицо начало каменеть. – Если хочешь остаться, будь вежлив.

Парень повторил свои три слова.

Спейд бросил сигарету в высокую каменную урну рядом с диваном и поднял руку, привлекая внимание человека, вот уже несколько минут стоявшего у табачного киоска. Тот кивнул и подошел к ним. Это был мужчина средних лет, с круглым желтоватым лицом, среднего роста, плотного телосложения, в опрятном темном костюме.

– Привет, Сэм.

– Здорово, Люк.

Они пожали руки, и Люк сказал:

– Слушай, ужасная беда, с Майлзом-то.

– Угу, паршиво. – Спейд дернул головой, указывая на мальчишку, сидящего на диване рядом с ним. – Чего это у тебя в холле околачиваются дешевые гангстеры, да еще с пушками, выпирающими из-под одежды?

– Да? – Люк внимательно разглядывал недомерка хитрыми карими глазами. Лицо его внезапно стало жестким. – Ты чего здесь ловишь? – спросил он.

Парень встал. Встал и Спейд. Парень посмотрел на обоих мужчин, вернее, на их галстуки, переводя взгляд с одного на другой. Галстук у Люка был черного цвета. Мальчишка был похож на проштрафившегося школьника.

Люк сказал:

– Что ж, раз тебе ничего здесь не нужно, тогда убирайся, и чтоб духу твоего здесь не было.

– Я вам это припомню, мужики, – пригрозил мальчишка и вышел.

Оба детектива посмотрели ему вслед. Спейд снял шляпу и вытер лоб носовым платком.

Люк спросил:

– Это что такое было?

– Сам бы хотел знать! – ответил Спейд. – Случайно его засек. Что тебе известно о Джоэле Каире из номера шестьсот тридцать пять?

– Ах, этот! – Гостиничный детектив ухмыльнулся.

– Давно он здесь живет?

– Четыре дня. Сегодня уже пятый.

– И что можешь о нем рассказать?

– Не поверишь, Сэм. Ничего против него у меня нет, кроме его внешности.

– Узнай, вернулся ли он вчера в отель.

– Попробую, – пообещал Люк и отошел. Спейд уселся на диван, дожидаясь его возвращения. – Нет, – сообщил Люк. – В номере он не ночевал. А что случилось?

– Ничего.

– Колись. Ты же знаешь, я буду держать язык за зубами, но если что не так – мы должны быть в курсе, чтобы успеть получить с него по счету.

– Ничего серьезного, – заверил Спейд. – Я просто выполняю для него одну работенку. Я сказал бы тебе, будь с ним что-то нечисто.

– Да уж, надеюсь. Хочешь, пригляжу за ним?

– Спасибо, Люк. Не повредит. В наши дни никогда не лишне побольше узнать о тех, на кого работаешь.

Часы над лифтом показывали двадцать одну минуту двенадцатого, когда в вестибюль зашел Джоэл Каир с забинтованной головой. Одежда его имела несвежий, мешковатый вид из-за того, что он не снимал ее уже много часов подряд. Лицо у него было одутловатое, с отвисшими губами и отечными веками.

Спейд как ни в чем не бывало поприветствовал его у стойки портье:

– Доброе утро!

Каир напрягся всем своим утомленным телом, морщины резче обозначились на его лице.

– Доброе утро, – ответил он без энтузиазма.

Возникла пауза.

Спейд сказал:

– Пойдемте куда-нибудь, где можно поговорить.

Каир вскинул подбородок.

– Прошу прощения, – сказал он. – Наши беседы с глазу на глаз были не из тех, что я хотел бы возобновить. Извините за прямоту, но это правда.

– Это вы о прошлой ночи? – Спейд нетерпеливо дернул головой и развел руками. – А что еще, черт побери, я мог сделать? Я думал, вы сами все понимаете. Если вы затеяли с ней драку или она сама ее затеяла, я должен был встать на ее сторону. Я не знаю, где эта треклятая птица. И вы тоже. А она знает. И как, черт возьми, мы добудем сокола, если я не стану ей подыгрывать?

После некоторых колебаний Каир недоверчиво произнес:

– Должен заметить, у вас всегда на все имеется наготове гладкое объяснение.

Спейд нахмурился:

– А вы чего хотите? Чтобы я научился заикаться и запинаться? Что ж, можем и это обсудить. – Он повел Каира к дивану. Когда они сели, Спейд спросил: – Данди отвез вас в участок?

– Да.

– И как долго они вас там обрабатывали?

– Да вот до самого недавнего времени, и категорически против моей воли. – На лице и в голосе Каира отразились боль и негодование. – Я обязательно рассмотрю этот вопрос в греческом консульстве и с моим адвокатом.

– Вперед, и посмотрим, чего вы добьетесь. Что вы позволили полиции вытрясти из вас?

В улыбке Каира сквозило чопорное довольство.

– Ничего. Я придерживался курса, который вы указали ранее у себя на квартире. – Улыбка его пропала. – Хотя я, конечно, пожалел, что вы не придумали более правдоподобную историю. Повторяя ее, я чувствовал себя совершенно нелепо.

Спейд глумливо осклабился:

– Не сомневаюсь. Но именно в придурковатости вся ее прелесть. Вы уверены, что не проболтались?

– Будьте спокойны, мистер Спейд, не проболтался.

Спейд побарабанил пальцами по диванной коже.

– Данди от вас так просто не отстанет. Коси́те под дурачка, и все у вас с ним будет в порядке. Пусть вас не тревожит нелепость нашей истории. Мало-мальски вразумительная байка упекла бы нас всех в кутузку. – Он встал. – Вам надо поспать, раз вы всю ночь провели на ногах и отбились от копов. Увидимся позже.

Эффи Перин как раз говорила в телефонную трубку: «Нет, еще не пришел», когда Спейд появился в приемной. Она обернулась к нему и произнесла одними губами: «Айва». Он замотал головой.

– Да, я передам, чтобы связался с вами, как только он вернется, – сказала секретарша вслух и повесила трубку. – Она звонит уже третий раз за утро, – сообщила она Спейду.

Тот раздраженно зарычал.

Девушка повела карими глазами в сторону двери в его кабинет:

– Твоя мисс О’Шонесси там. Сидит с десяти минут десятого.

Спейд кивнул, словно именно этого и ожидал, и спросил:

– Что еще?

– Звонил сержант Полхаус. Никаких сообщений не оставил.

– Соедини меня с ним.

– Еще звонил некий Г.

Глаза Спейда блеснули. Он переспросил:

– Кто?

– Г. Так он назвался. – Хотя ее распирало от любопытства, она безупречно изображала образцовую секретаршу. – Когда я сообщила, что тебя нет, он сказал: «Когда придет, передайте ему, пожалуйста, что Г., получивший его сообщение, звонил и перезвонит еще».

Спейд поджал губы, словно распробовал нечто невкусное.

– Спасибо, дорогая, – сказал он. – Попробуй дозвониться Тому Полхаусу. – Он открыл дверь кабинета и, войдя, плотно затворил ее за собой.

Бриджид О’Шонесси, одетая так же, как в первый свой визит в его контору, встала с кресла у стола и подбежала к нему.

– Кто-то побывал в моей квартире, – объяснила она. – Там все вверх дном перевернули.

На лице его отразилось сдержанное удивление.

– Что-нибудь пропало?

– Кажется, нет. Не знаю. Я побоялась там оставаться. Переоделась наспех и пришла сюда. О, это ты привел за собой туда того мальчишку!

Спейд покачал головой:

– Не я, ангелочек.

Он вытащил из кармана утренний выпуск газеты, развернул и показал ей статью в четверть колонки.

– Именно там я от него и отделался, – объяснил Спейд. – Я вошел в подъезд этого дома и выскользнул через черный ход. Его заинтересовали три одинокие женщины. Он вломился во все апартаменты, рядом с номерами которых в регистрационной книге были указаны женские фамилии, разыскивая тебя под вымышленным именем.

– Но он следил за твоей квартирой, когда мы были там, – возразила она.

Спейд пожал плечами.

– А кто сказал, что он работает один? Или, возможно, он отправился на Саттер-стрит, когда подумал, что ты останешься у меня на всю ночь. Есть множество всяких «возможно», но я не приводил его в «Коронет».

Ответ ее не удовлетворил.

– Но он нашел его, или кто-то другой нашел.

– Это точно. – Он хмуро посмотрел ей под ноги. – Уж не Каир ли? Его не было в отеле всю ночь, он явился всего несколько минут назад и сказал мне, что все это время его промурыжили в полицейском участке. Очень интересно. – Спейд повернулся, открыл дверь в приемную и спросил Эффи Перин: – Ну что, дозвонилась Тому?

– Его нет на месте. Подожду немного и попробую снова.

– Спасибо.

Спейд закрыл дверь и повернулся к Бриджид О’Шонесси.

Глаза ее подернулись поволокой.

– Ты сегодня утром встречался с Джо? – спросила она.

– Да.

Она поколебалась.

– Зачем?

– Зачем? – улыбнулся он, глядя на нее сверху вниз. – А затем, любовь всей моей жизни, что я должен как-то подобрать концы в этом головокружительном романе, если хочу когда-нибудь связать их воедино. – Он обнял ее за плечи и подвел к своему вращающемуся креслу. Легонько поцеловав кончик ее носа, он усадил Бриджид в кресло, а сам сел на стол напротив нее и сказал: – А теперь нам надо найти для тебя новый дом, так ведь?

Она выразительно закивала:

– Я не хочу туда возвращаться.

Он похлопал по столу у своего бедра и сделал задумчивое лицо.

– Кажется, я понял, – сказал он наконец. – Погоди минутку. – Он вышел в приемную и закрыл за собой дверь.

Эффи Перин потянулась к телефону со словами:

– Сейчас попробую снова.

– Потом. Твоя женская интуиция по-прежнему говорит тебе, что она – святая невинность или что-то в этом роде?

Она строго посмотрела на него:

– Я по-прежнему уверена, что, в какие бы неприятности она ни вляпалась, с ней все в порядке, если ты это имеешь в виду.

– Да, именно это, – сказал он. – Достаточно ли ты сильна, чтобы протянуть ей руку помощи?

– Каким образом?

– Можешь приютить ее на пару деньков?

– В смысле, у себя дома?

– Да. В ее квартиру вломились. Уж второй раз за неделю. Ей лучше не оставаться одной. Ты очень поможешь, если пустишь ее пожить у себя.

Эффи Перин подалась вперед и спросила прямо:

– А ей действительно грозит опасность, Сэм?

– Я считаю, что да.

Она потеребила губу ногтем.

– Как бы у матушки от страха сердечный приступ не приключился. Придется соврать, что твоя девица – невольный свидетель чего-то такого, что ты держишь в секрете до последней минуты.

– Умница моя, – сказал Спейд. – Лучше увести ее прямо сейчас. Я возьму у нее ключ и принесу из ее квартиры все необходимое. Так… Никто не должен видеть, что вы вместе выходите отсюда. Поезжай домой. Возьми такси, но смотри, чтобы за тобой не следили. Скорее всего, хвоста не будет, но на всякий случай проверь. Я отправлю ее на другой машине чуть погодя, убедившись, что все чисто.

Телефон яростно трезвонил, когда Спейд вернулся в контору, отправив Бриджид О’Шонесси на квартиру Эффи Перин. Он снял трубку.

– Алло… Да, это Спейд… Да, у меня. Я ждал, что вы объявитесь… Кто?.. Мистер Гутман? Да-да, конечно!.. Сейчас – чем скорее, тем лучше… Двенадцать-си… Хорошо. Скажем, минут через пятнадцать… Хорошо.

Спейд уселся на угол своего стола у телефона. Губы сжались в жесткую, самодовольную букву «V». Глаза, тлеющие из-под опущенных век, смотрели прямо перед собой, неотрывно следя за пальцами, которые сворачивали сигарету.

Дверь распахнулась, и вошла Айва Арчер.

Спейд сказал:

– Привет, дорогая. – Его голос, как и его лицо, внезапно стали дружелюбными.

– О, Сэм, прости меня! Прости! – сдавленным голосом воскликнула Айва и застыла в дверях, не снимая перчаток и комкая маленькими руками носовой платок с траурной каймой. Глаза ее, красные и опухшие, испуганно глядели на Сэма.

Продолжая сидеть на углу стола, он сказал:

– Ничего, все в порядке. Забудь.

– Но, Сэм, – причитала она, – ведь это я натравила на тебя полицейских. Я совсем спятила, с ума сходила от ревности. Позвонила им и сказала, что если они заглянут к тебе, то узнают кое-что об убийстве Майлза.

– А что заставило тебя так думать?

– О нет, я так не думала! Я обезумела, Сэм, и хотела тебе навредить.

– Из-за этого ситуация сложилась чертовски неловкая. – Он обнял ее и притянул к себе. – Но теперь все в порядке, вот только постарайся больше не вытворять таких безумств.

– Больше не буду, – пообещала она. – Никогда. Но вчера вечером ты был со мной неласков. Ты был холоден и хотел от меня отделаться, когда я сюда пришла и так долго ждала, чтобы предупредить тебя, а ты…

– Предупредить меня о чем?

– О Филе. Он как-то разнюхал, что ты меня… что у нас с тобой любовь, а Майлз еще раньше говорил ему о моем желании развестись, хотя, конечно, он так и не узнал причину, а Фил теперь думает, что мы… что ты убил его брата, потому что он не давал мне развода, чтобы мы могли пожениться. Он сам сказал мне, что уверен в этом, а вчера пошел в полицию и все им выложил.

– Как мило, – мягко сказал Спейд. – Ты пришла предупредить меня, но, поскольку я был занят, встала на дыбы и помогла этому поганцу Филу Арчеру устроить бучу.

– Мне очень жаль, – захныкала она. – Я знаю, ты никогда не простишь меня. Но мне… мне очень, очень, очень жаль!

– Тебе и должно быть жаль, – сказал он. – Ты не только мне, ты и себе навредила. А Данди заходил к тебе с тех пор, как Фил сделал свое заявление? Или кто-нибудь из Бюро?

– Нет. – В тревоге она открыла рот и выпучила глаза.

– Еще придут, – сказал он. – И было бы лучше, если бы они тебя застали дома. Ты назвалась, когда им звонила?

– О нет! Я просто сказала, что если они сейчас же пойдут к тебе на квартиру, то узнают кое-что об убийстве, – и повесила трубку.

– Откуда ты звонила?

– Из аптеки на твоей улице. О, Сэм, любимый, я…

Он похлопал ее по плечу и добродушно сказал:

– Да, шутка была глупая, но что сделано – то сделано. Лучше беги домой и хорошенько обдумай, что ты скажешь полиции. Они свяжутся с тобой. Может быть, лучше вообще все отрицать. – Он нахмурился, глядя в пространство. – А может, стоит сначала встретиться с Сидом Уайзом. – Он убрал руку с ее плеча, вынул из кармана карточку, нацарапал на обороте три строчки и протянул ей. – Можешь рассказать Сиду обо всем. – Он снова нахмурился. – Или почти обо всем. Где ты была в ту ночь, когда Майлза застрелили?

– Дома, – ответила она не без колебаний.

Он покачал головой и усмехнулся.

– Я была дома, – настаивала она.

– Нет, – сказал он. – Но если таково твое алиби, не стану его опровергать. Ступай к Сиду. Это тут за углом, розоватое здание, комната восемьсот двадцать семь.

Ее голубые глаза попытались заглянуть в его желто-серые.

– Почему ты думаешь, что меня не было дома? – с расстановкой спросила она.

– Нипочему. Я просто знаю, что тебя не было, – и все.

– Но я была. Была! – Она стиснула губы, глаза ее потемнели от гнева. – Что бы там ни говорила Эффи Перин, – выдохнула она с возмущением. – Я видела, как она разглядывала мою одежду и что-то вынюхивала. Ты знаешь, она меня не любит, Сэм. Почему ты веришь всему, что она болтает, зная, что она только и ждет случая мне навредить?

– Ах, эти женщины, господи боже, – мягко сказал Спейд и посмотрел на свои наручные часы. – Тебе уже пора, моя прелесть. Я опаздываю на встречу. Дело, конечно, твое, но я бы на твоем месте рассказал Сэму правду или ничего. То есть опусти те эпизоды, о которых не хочешь рассказывать, но взамен ничего не выдумывай.

– Я не лгу тебе, Сэм, – возмутилась она.

– Черта с два, – сказал он и встал.

Она поднялась на цыпочки и заглянула ему в лицо.

– Ты мне не веришь, Сэм? – прошептала она.

– Я тебе не верю.

– И не простишь меня за… за то, что я сделала?

– Прощу, конечно. – Он наклонился и поцеловал ее в губы. – Все хорошо. А теперь беги.

Она крепко обняла его:

– Ты сходишь со мной к мистеру Уайзу?

– Не могу, к тому же я все равно буду только мешать. – Он похлопал ее по рукам, отцепил их от себя и поцеловал ее левое запястье между перчаткой и рукавом. Взяв ее за плечи, развернул лицом к двери и легонько подтолкнул. – Ступай, – велел он.

Дверь красного дерева с номерком «12-си» в гостинице «Александрия» открыл тот самый парень, с которым Спейд разговаривал в вестибюле «Бельведера». Спейд добродушно сказал ему: «Привет», недомерок ничего не ответил – просто посторонился, придерживая дверь.

Спейд вошел. Навстречу ему вышел толстяк.

Толстяк был настоящим обрюзгшим жирдяем с шарообразными розовыми щеками, мясистыми губами, многослойным подбородком и складчатым загривком. Он словно бы весь состоял из огромного рыхлого пуза, колыхавшегося, точно яйцо всмятку, с наспех прикрепленными рогаликами рук и ног. Когда он двинулся навстречу Спейду, все его складки затряслись, вздымаясь и опадая по отдельности при каждом шаге, подобно нагромождению мыльных пузырей, еще не отделившихся от трубочки, через которую их выдули. Черные глазки, казавшиеся совсем крошечными среди окружавших их припухлостей, сверкали неожиданно ярко и живо. Редкие темные вьющиеся пряди покрывали громадный череп. Одет он был в черную визитку, черный жилет, черный атласный пластрон, заколотый розовой жемчужиной, серые шерстяные брюки в полоску и лакированные туфли.

Звук его голоса напоминал хриплое урчание.

– А, мистер Спейд! – с воодушевлением сказал он и протянул Спейду ладонь, похожую на жирную розовую морскую звезду.

Спейд пожал ее и с улыбкой ответил:

– Как поживаете, мистер Гутман?

Держа Спейда за руку, толстяк развернулся, встал с ним рядом, другой рукой взял его под локоть и подвел по зеленому ковру к зеленому плюшевому креслу рядом со столиком, где на подносе стояли сифон, несколько стаканов, бутылка виски «Джонни Уокер» и коробка сигар «Коронас дель Ритц». Кроме того, там было несколько газет и простая желтая шкатулочка из мыльного камня.

Спейд сел в зеленое кресло. Толстяк принялся наполнять стаканы из бутылки и сифона. Мальчишка скрылся. Двери в трех стенах гостиной были закрыты. В четвертой стене – за спиной у Спейда – зияли два окна, выходившие на Гири-стрит.

– Хорошее начало, сэр, – проурчал толстяк, поворачиваясь к нему со стаканом в руке. – Не доверяю я людям, которые блеют «хватит-хватит». Если боишься, что выпьешь слишком много, значит тебе нельзя доверять.

Спейд с улыбкой взял стакан и поблагодарил гостеприимного хозяина легким поклоном.

Толстяк повернулся к окну и посмотрел содержимое собственного стакана на свет. Он одобрительно кивнул, глядя на поднимающиеся со дна пузырьки, и провозгласил:

– Что ж, сэр, выпьем за откровенность и полное взаимопонимание!

Они выпили и опустили стаканы.

Толстяк окинул Спейда проницательным взглядом и спросил:

– А вы, гляжу, молчун?

Спейд помотал головой:

– Я люблю поговорить.

– Все лучше и лучше! – воскликнул толстяк. – Я не доверяю молчунам. Обычно они если и говорят, то не вовремя и невпопад. Разумный разговор требует регулярной практики. – Он лучезарно улыбнулся поверх стакана. – Мы с вами поладим, сэр, обязательно поладим. – Поставив стакан на столик, он протянул Спейду коробку «Коронас». – Сигару, сэр?

Спейд взял одну, отрезал кончик и закурил. Тем временем толстяк придвинул другое зеленое плюшевое кресло поближе к Спейду и разместил напольную пепельницу между ним и собой. Затем он взял свой стакан, извлек из коробки сигару и опустился в кресло. Его жировые складки перестали колыхаться и обрели дряблый покой. Он удовлетворенно вздохнул и сказал:

– А теперь, сэр, поговорим, если вы не против. И я скажу вам сразу, что я люблю поговорить с человеком, который любит разговоры.

– Шикарно. Поговорим о черной птице?

Толстяк расхохотался, от чего складки на его теле заходили ходуном.

– О птице? – переспросил он и ответил: – Поговорим. – Его розовое лицо светилось от восторга. – Вот это по мне, сэр, вы скроены по моему лекалу. Не хо́дите вокруг да около, а устремляетесь прямо к сути. Хотите поговорить о черной птице? Что ж – извольте. Мне это по душе, сэр. Люблю, когда дела ведутся таким образом. Мы в любом случае потолкуем о черной птице, но сначала, сэр, ответьте, пожалуйста, на один вопрос, чтобы мы сразу расставили точки над «и». Вы пришли сюда как представитель Бриджид О’Шонесси?

Спейд выпустил длинную струю дыма, косым плюмажем застывшую над головой толстяка, и задумчиво нахмурился, глядя на столбик пепла на кончике своей сигары. Потом ответил уклончиво:

– Не могу сказать ни да ни нет. Пока что в любом случае ничего определенного. – Он поднял глаза на толстяка и перестал хмуриться. – Это зависит от…

– Зависит от чего?

Спейд покачал головой:

– Если бы я знал, то мог бы сказать «да» или «нет».

Толстяк отхлебнул виски, проглотил и предположил:

– Может, это зависит от Джоэла Каира?

– Может, – быстро, уклончиво ответил Спейд и тоже выпил.

Толстяк подался вперед, насколько позволило его пузо. Он заискивающе улыбнулся и дружелюбно проурчал:

– Другими словами, вопрос в том, кого из них вы будете представлять?

– Можно и так сказать.

– Это будет или тот, или другая?

– Я так не сказал.

Глаза толстяка заблестели. Голос понизился до хрипловатого мурлыканья, когда он спросил:

– Есть кто-то еще?

Кончиком сигары Спейд ткнул себе в грудь.

– Есть. Я сам, – сказал он.

Толстяк расплылся в кресле. Он выдохнул – длинно и с удовольствием.

– Прекрасно, сэр, – промурлыкал он. – Это прекрасно. Мне нравятся люди, которые не скрывают, что действуют в собственных интересах. Ведь все мы делаем именно это. Я не доверяю человеку, который говорит, что он не такой. А человеку, который говорит правду, говоря, что он не такой, я не доверяю еще больше, потому что он олух, поступающий наперекор законам природы.

Спейд выпустил облако дыма. С выражением вежливого внимания на лице он сказал:

– Угу. А теперь давайте поговорим о черной птице.

Толстяк благодушно улыбнулся.

– Давайте, – сказал он и прищурился так, что из-под набежавших жировых складок не стало видно ничего, кроме темного блеска его глаз. – Мистер Спейд, имеете ли вы представление о сумме, которую можно заработать на черной птице?

– Нет.

Толстяк снова подался вперед и положил пухлую розовую ладонь на подлокотник кресла Спейда.

– Что ж, сэр, если я скажу вам… боже правый, да если я назову вам половину этой суммы, вы назовете меня лжецом.

Спейд улыбнулся:

– Нет, не назову, даже если подумаю так. Но если не хотите рисковать, просто расскажите, почему эта штука такая ценная, а уж прибыль подсчитать я сумею.

Толстяк засмеялся.

– Вы не сможете, сэр. Этого не смог бы сделать никто, у кого нет опыта в подобных делах, а… – Он сделал выразительную паузу. – А подобных дел просто не было. – Он снова засмеялся, и его складки захлопали друг о дружку в такт его смеху. Внезапно он перестал смеяться. Мясистые губы открылись, едва смех их покинул. Он близоруко уставился на Спейда и спросил: – Хотите сказать, что не знаете, о чем идет речь? – От изумления его голос утратил хрипотцу.

Спейд небрежно махнул сигарой.

– Вот черт, – беспечно сказал он. – Я знаю, как это должно выглядеть. Я знаю, что это всем вам нужно до зарезу. Но я не знаю, что это.

– Она вам не сказала?

– Мисс О’Шонесси?

– Да, сэр. Та красивая девушка.

– Ага. Нет, не сказала.

Темные глаза толстяка сверкнули из засады в складках розовой плоти.

– Уж она-то должна знать, – сказал он неопределенно. – И Каир не сказал?

– Каир ловкач. Он хотел ее купить, но не рискнул сообщить мне что-нибудь из того, чего я уже не знал.

Толстяк облизнул губы.

– И сколько же он хотел заплатить за нее? – спросил он.

– Десять тысяч долларов.

Толстяк презрительно рассмеялся.

– Десять тысяч долларов – заметьте, даже не фунтов! Истинный грек. Пфф! И что вы ему на это ответили?

– Я сказал, что если отдам ее ему, то сам рассчитываю на десять тысяч.

– Ах да, если! Ловко, сэр. – Лоб толстяка сморщился в расплывчатой гримасе. – Они должны знать, – сказал он вполголоса и спросил: – Но знают ли? Им известно, что собой представляет эта птица? Как вам показалось?

– В этом я вам не могу помочь, – сознался Спейд. – Тут не на что опереться. Каир не сказал, что знает, но и что не знает, тоже не сказал. То есть он сказал, что не знает, но я, конечно, считаю, что он солгал.

– Это было неразумно с его стороны, – отозвался толстяк, но он определенно думал о чем-то другом. Он почесал в затылке. Он нахмурился, так что его лоб избороздили глубокие красные морщины. Он поерзал на кресле, насколько позволяли его габариты и размеры кресла. Он прикрыл было глаза, потом неожиданно вытаращился и сказал Спейду:

– Может, они и не знают. – Озабоченное выражение медленно исчезло с его пухлого круглого лица и сменилось – куда быстрее – выражением неизъяснимого счастья. – А если они не знают, – воскликнул он, – если они не знают, то я – единственный на всем этом прекрасном и огромном белом свете, кто знает!

Спейд растянул губы в улыбке.

– Я рад, что обратился по адресу, – сказал он.

Толстяк тоже улыбнулся, но как-то неуверенно. Счастливое выражение, несмотря на улыбку, сползло с его лица, а в глазах появилась настороженность. Его лицо было улыбчивой маской с настороженными глазами, маской, заслоняющей его мысли от Спейда. Глаза, избегая взгляда Спейда, переместились на стакан, стоявший у Спейдова локтя. Лицо толстяка вновь просияло.

– Ну надо же, сэр, – сказал он, – стакан-то у вас совсем пуст. – Он встал, подошел к столику и начал звенеть стаканами, сифоном и бутылкой, смешивая напиток.

Спейд неподвижно сидел в кресле до тех пор, пока толстяк с размашистым поклоном и шутливым: «Вот вам, сэр, лекарство, которое вам никогда не навредит!» – не протянул ему его наполненный заново стакан. Тогда Спейд встал и подошел вплотную к толстяку. Взгляд у Спейда был жестким и ясным. Он поднял стакан. Голос его звучал уверенно, с вызовом:

– Итак, за откровенность и чистоту понимания!

Толстяк крякнул, и они выпили. Толстяк сел. Он прижимал стакан к животу двумя руками и улыбался Спейду. Он сказал:

– Как ни удивительно, вполне вероятно, что никто из них точно не знает, что собой представляет эта птица, и что никто во всем этом распрекрасном огромном мире этого не знает, за исключением вашего покорного слуги Каспера Гутмана, эсквайра.

– Здорово. – Спейд стоял, расставив ноги, одна рука в кармане брюк, другая со стаканом. – Когда вы расскажете это мне, нас будет только двое, кто все знает.

– Математически верно, сэр. – Глаза толстяка блеснули. – Но… – Улыбка его стала шире. – Я не уверен, что расскажу вам.

– Не валяйте дурака, – терпеливо сказал Спейд. – Вы знаете, что это. Я знаю, где это. Посему мы здесь.

– Ну, и где же она?

Спейд проигнорировал вопрос.

Толстяк поджал губы, поднял брови и слегка наклонил голову влево.

– Видите ли, – вежливо сказал он, – я должен рассказать вам то, что знаю, но вы не желаете рассказывать мне то, что знаете вы. Это вряд ли справедливо, сэр. Нет-нет, я не думаю, что мы можем вести дела в таком ключе.

Лицо Спейда побледнело и стало жестким. Он быстро заговорил тихим, яростным голосом:

– Подумайте еще раз, и думайте быстрее. Я уже сказал вашему сопляку, что вам придется все мне рассказать, прежде чем вас прикончат. А теперь скажу вам, что или вы сегодня же мне все выкладываете, или вам конец. Ради чего вы со своим паршивым секретом тратите мое время? Господи! Я вот точно знаю, что за барахло лежит в хранилищах казначейства, но какая мне от этого польза? Я без вас обойдусь, идите к чертовой бабушке! Может, и вы обошлись бы без меня, если бы держались от меня подальше. Но вы не можете. Только не в Сан-Франциско. Или вы в деле, или нет – и решите вы это сегодня.

Он развернулся и в гневе с размаху швырнул стакан на стол. Стакан ударился о дерево, разбился, его содержимое расплескалось, и сверкающие осколки разлетелись по столу и по полу. Спейд остался глух и слеп к этой катастрофе и развернулся снова лицом к толстяку.

Толстяк к судьбе стакана проявил не больше участия, чем сам Спейд: поджав губы, подняв брови и слегка склонив голову влево, он хранил розовощекую невозмутимость на протяжении всей гневной речи Спейда и сохранил ее сейчас.

А Спейд, кипя яростью, продолжил:

– И вот еще что…

Дверь слева от Спейда отворилась. Вошел парень, который впустил Спейда в номер. Он закрыл дверь, загородил ее, уперев руки в бока, и смотрел на Спейда широко открытыми, темными глазами с расширенными зрачками. Их взгляд скользнул по фигуре Спейда от плеч до колен и обратно, остановившись на носовом платке, бордовая кайма которого выглядывала из нагрудного кармана коричневого Спейдова пиджака.

– И вот еще что, – повторил Спейд, злобно глядя на мальчишку. – Отзовите своего бойца, пока принимаете решение, не то ему крышка. Мне он не нравится. Он меня нервирует. Я убью его, если снова попадется мне на глаза. И пикнуть не успеет. Я не дам ему ни единого шанса. Я его прикончу.

Губы недомерка дернулись в едва заметной улыбке. Он не поднял взгляд и не сказал ни слова.

Толстяк снисходительно произнес:

– Ну, сэр, должен сказать, вы чересчур вспыльчивы.

– Чересчур вспыльчив? – Спейд захохотал, как безумец. Он бросился к стулу, на котором оставил свою шляпу, схватил ее, нахлобучил на голову. Вытянул свою длинную руку и ткнул толстым указательным пальцем в Гутманову тушу. Его гневный голос заполнил все пространство комнаты. – Думайте, думайте хорошенько. У вас есть время до пяти тридцати вечера. Тогда либо вы в деле, либо исчезаете навсегда. – Он опустил руку, бросил сердитый взгляд на вежливого толстяка, затем на юнца и направился к двери, через которую вошел. Напоследок он обернулся и отрывисто сказал: – Пять тридцать, потом занавес.

Парень, глядя в грудь Спейда, повторил те три слова, что уже дважды произносил в вестибюле «Бельведера». Голос его звучал негромко. Но в нем слышалась злоба.

Спейд вышел, хлопнув дверью.

С этажа Гутмана Спейд спустился на лифте. Губы у него были сухие и шершавые, а бледное лицо, наоборот, блестело от пота. Когда он вынул платок, чтобы вытереть лоб, то заметил, что рука у него дрожит. Усмехнувшись, он сказал: «Вот те на!», да так громко, что лифтер обернулся и спросил через плечо: «Что, сэр?»

Спейд пешком пошел по Гири-стрит до отеля «Палас», чтобы там пообедать. К тому времени, как он сел за стол, его лицо уже избавилось от бледности, губы – от сухости, а рука перестала дрожать. Он не спеша и с большим аппетитом поел, а затем направился в контору Сида Уайза.

Он застал Уайза в его кабинете – тот сидел, глядя в окно, и в задумчивости грыз ноготь. Торопливо отдернув руку ото рта, он развернулся вместе с креслом лицом к Спейду и сказал:

– Привет. Бери стул и садись.

Спейд поставил стул сбоку от большого, заваленного бумагами письменного стола и сел.

– Миссис Арчер приходила? – поинтересовался он.

– Да. – В глазах адвоката мелькнул едва заметный огонек. – Ты женишься на этой леди, Сэмми?

Спейд раздраженно выдохнул через ноздри.

– Господи, и ты туда же! – проворчал он.

Мимолетная усталая улыбка на миг приподняла уголки губ мистера Уайза.

– А если нет, – сказал он, – то скоро хлопот не оберешься.

Спейд поднял глаза от сигареты, которую как раз сворачивал, и кисло спросил:

– А может, это ты их не оберешься? Впрочем, для того ты и нужен. Что она тебе рассказала?

– О тебе?

– Обо всем, что я обязан знать.

Уайз провел пальцами по волосам, и его плечи обсыпала перхоть.

– Она сказала, что пыталась получить у Майлза развод, чтобы иметь возможность…

– Все это я знаю, – перебил его Спейд. – Можешь пропустить. Перейдем к той части, которую я не знаю.

– Мне же неизвестно, насколько она тебе…

– Хватит тянуть время, Сид. – Спейд поднес зажигалку с язычком пламени к сигарете. – Что она рассказала тебе из того, что скрыла от меня?

Уайз укоризненно посмотрел на Спейда.

– Ну, Сэмми, – начал он, – я же не могу…

Спейд воздел очи к потолку и простонал:

– Господи! И это мой собственный адвокат, который наживается на мне! А я должен на коленях молить, чтобы он мне хоть что-то поведал! – Он перевел взгляд на Уайза. – Черт побери, а для чего, ты думаешь, я ее к тебе отправил?

Уайз скорчил усталую гримасу.

– Еще один клиент вроде тебя, и я окажусь в дурдоме – или в тюрьме, – пожаловался он.

– И воссоединишься там с большинством своих клиентов. Она сообщила тебе, где была в ночь убийства?

– Да.

– И где же?

– Следила за Майлзом.

Спейд сел неестественно прямо и заморгал. Он недоверчиво воскликнул:

– Ох уж эти женщины! – А потом засмеялся, расслабился, сидя на стуле, и спросил: – Ну, и что она видела?

Уайз покачал головой:

– Ничего особенного. В тот вечер, вернувшись домой к ужину, Майлз, чтобы позлить ее, сказал, что встречается в «Сент-Марке» с какой-то девушкой и у нее есть шанс получить столь желанный развод. Сперва она решила, что он это назло ей. Он знал…

– Я в курсе истории этой семьи, – сказал Спейд. – Пропустим. Расскажи мне, что она сделала.

– Расскажу, если не будешь перебивать. После его ухода она подумала, что, возможно, свидание действительно состоится. Ты же знаешь Майлза. Это так на него похоже, вечно он…

– Подробности насчет привычек Майлза тоже можешь опустить.

– Да я вообще ни черта не обязан тебе рассказывать, – огрызнулся адвокат. – Так вот, она взяла из гаража свою машину, поехала к «Сент-Марку» и стала караулить, припарковавшись на противоположной стороне улицы. Выйдя из гостиницы, Майлз начал следить за мужчиной и девушкой – она сказала, что ту же самую девушку она видела с тобой прошлой ночью, – эта парочка покинула гостиницу незадолго до Майлза. Айва поняла, что муж на работе и просто дурачил ее. Полагаю, она была разочарована и зла – голос у нее был именно такой, когда она все это мне рассказывала. Она следила за Майлзом достаточно долго, чтобы убедиться: он и впрямь ведет наблюдение за той парочкой – а потом поехала к тебе на квартиру. Тебя дома не оказалось.

– В котором часу это было? – спросил Спейд.

– Когда она заходила к тебе домой? Где-то между половиной девятого и десятью вечера.

– В первый раз?

– Да. Она поездила по округе час-полтора и попыталась снова. Это было примерно в десять тридцать. Ты все еще отсутствовал, так что она вернулась в центр и отправилась в кино, чтобы убить время до полуночи, когда, как она считала, она скорее всего сможет застать тебя дома.

Спейд нахмурился:

– Она пошла в кино в десять тридцать вечера?

– По ее словам, в кинотеатр на Пауэлл-стрит, который открыт до часу ночи. Ей не хотелось идти домой, сказала она, потому что не хотелось оказаться там к приходу Майлза. Его всегда бесили ее поздние отлучки, особенно когда она возвращалась в районе полуночи. Она якобы оставалась в кино до закрытия. – Теперь речь Уайза стала медленнее, и в глазах его появился сардонический блеск. – Она решила больше не возвращаться в твою квартиру. Сказала, что не знала, понравится ли тебе, если она заявится так поздно. Так что она поехала в «Тейтс», что на Эллис-стрит, чтобы перекусить, а потом вернулась домой – одна.

Уайз откинулся на спинку кресла и ждал, пока Спейд заговорит.

Лицо Спейда было непроницаемо. Он спросил:

– Ты ей веришь?

– А ты нет? – ответил Уайз вопросом на вопрос.

– Откуда мне знать? Откуда мне знать, не сговорились ли вы повесить мне лапшу на уши?

Уайз усмехнулся:

– Ты нечасто обналичиваешь чеки для незнакомцев, да, Сэмми?

– Денег на ветер не швыряю. Ну, и что потом? Майлза ведь дома не оказалось? Как я понимаю, к тому времени перевалило за два ночи и он уже был мертв.

– Майлза дома не оказалось, – кивнул Уайз. – Это, похоже, разъярило Айву еще пуще – ей не удалось вернуться домой позже него и заставить его бесноваться, что жена до сих пор где-то шляется. Тогда она снова вывела из гаража машину и поехала к тебе.

– И меня тоже дома не оказалось. Я осматривал труп Майлза. Просто карусель какая-то, ей-богу. Что потом?

– Она вернулась домой, и мужа по-прежнему не было, а пока она раздевалась, твоя посланница принесла весть о его смерти.

Спейд с величайшей тщательностью свернул очередную сигарету, прикурил ее и только тогда заговорил снова.

– Думаю, это верная хронология. Согласуется со многими известными фактами. Должна совпасть.

Уайз снова запустил пятерню в волосы, вычесав оттуда новую порцию перхоти себе на плечи. Потом с любопытством вгляделся в лицо Спейда и спросил:

– Но ты в это не веришь?

Спейд вынул сигарету изо рта.

– Я не могу верить или не верить, Сид. Ведь я ни черта об этом не знаю.

Губы адвоката скривились в недоверчивой усмешке. Он устало подвигал затекшими плечами и сказал:

– Все верно – я продажная сволочь. Почему бы тебе не нанять честного адвоката – такого, которому ты мог бы доверять?

– Такие все повывелись. – Спейд встал. Он насмешливо посмотрел на Уайза. – Больно ты стал обидчив! Мне недосуг разводить тут с тобой политесы, без того забот по горло. В чем я провинился? Забыл преклонить колени, когда вошел?

Сид Уайз помимо воли улыбнулся.

– Ты настоящий сукин сын, Сэмми, – сказал он.

Эффи Перин стояла посреди приемной, когда Спейд вошел в контору. Она посмотрела на него встревоженными карими глазами и спросила:

– Что случилось?

Лицо Спейда окаменело.

– «Что случилось» где? – спросил он требовательно.

– Почему она не приехала?

Сделав два широких шага, он схватил Эффи Перин за плечи.

– Она не приехала к тебе? – гаркнул он прямо в ее испуганное лицо.

Она отчаянно замотала головой:

– Я ждала-ждала, а она так и не приехала. К тебе было не дозвониться, поэтому я пришла сюда.

Спейд отдернул руки от ее плеч и поглубже засунул их в карманы брюк.

– Еще одна карусель! – громко и рассерженно сказал он и зашел к себе в кабинет. Потом снова вышел. – Позвони матери, – приказал он. – Может, она уже появилась.

Пока девушка звонила домой, он расхаживал по кабинету туда-сюда.

– Нет, – сообщила она, повесив трубку. – А ты… ты ее на такси отправил?

Его ворчание, видимо, означало «да».

– Ты уверен, что она… Кто-то мог проследить за ней!

Спейд перестал метаться по кабинету. Он уперся кулаками в бедра, вперил в Эффи Перин сердитый взгляд и сказал громко и свирепо:

– Не было за ней хвоста. Я тебе что, чертов школьник? Я все проверил, прежде чем усадить ее в машину, и сам проехал с ней десяток кварталов, чтобы окончательно в этом убедиться, и еще полдюжины кварталов прошагал пешком в обратном направлении, когда вышел из такси.

– Да, но…

– Но она не приехала. Ты мне уже сказала об этом. Я тебе верю. Неужели ты думаешь, что я думаю, будто она приехала?

Эффи Перин фыркнула.

– Ты и в самом деле ведешь себя как чертов школьник, – сказала она.

Спейд издал хриплый горловой звук и бросился к выходу в коридор.

– Пойду и отыщу ее, пусть даже мне придется нырять за ней в канализацию, – сказал он. – Оставайся здесь, пока я не вернусь или не дам о себе знать. Бога ради, давай хоть что-то сделаем правильно.

Он выскочил в коридор, прошел полпути к лифту и повернул назад. Эффи Перин сидела за своим столом, когда он открыл дверь. Спейд сказал ей:

– Уж ты-то должна знать, что, когда я так разговариваю, не стоит обращать на меня внимания.

– Если ты думаешь, что я обратила внимание, то ты свихнулся, – ответила она. – Вот только… – Скрестив руки, она ощупала свои плечи, и губы ее задрожали. – Я теперь две недели не смогу надеть вечернее платье из-за тебя, тупой громила.

Он виновато улыбнулся.

– Стыд мне и позор, дорогая, – сказал он, отвесив преувеличенно галантный поклон, и снова вышел.

Спейд направился к стоянке такси на углу, где ждали две желтые машины. Водители болтали, стоя рядом с одним из автомобилей. Спейд спросил у них:

– А где сейчас такой румяный блондин, который торчал здесь в полдень?

– Взял клиента, – ответил один из шоферов.

– А он сюда вернется?

– Должен, вроде.

Другой водитель кивком указал на восток:

– Вон он, подъезжает.

Спейд пошел на угол и стоял у обочины, пока краснолицый блондинистый шофер не припарковался и не вышел из машины. Тогда Спейд подошел к нему и сказал:

– Мы ехали с вами от Стоктон по Сакраменто до Джонс, где я вышел, помните?

– Конечно, – ответил краснолицый, – припоминаю.

– Я велел вам отвезти даму в дом на Девятой авеню. Вы не доставили ее туда. Куда вы ее отвезли?

Шофер потер щеку чумазой рукой и с сомнением посмотрел на Спейда.

– Не хочу влезать не в свое дело.

– Здесь ничего такого, – уверил его Спейд, протягивая свою карточку. – Но если хотите подстраховаться, можем подъехать к вам в контору и уточнить, все ли в порядке, у вашего начальства.

– Пожалуй, это лишнее. Я отвез ее к паромной переправе.

– Одну?

– Ага. Одну.

– А по пути никуда ее не завозили?

– Нет. Дело вот как было: после того, как высадили вас на Сакраменто, мы доехали до Поулк – и тут она постучала в стекло и сказала, что хочет купить газету, так что я остановился на углу и свистнул мальчишке, и она взяла у него газету.

– Какую именно газету?

– «Колл». Потом мы снова выехали на Сакраменто, а на перекрестке с Ван-Несс она постучала опять и велела отвезти ее к переправе Ферри-билдинг.

– Она была взволнована, возбуждена?

– Ничего такого я не заметил.

– А когда вы подъехали к Ферри-билдинг?..

– Она расплатилась – вот и все.

– Кто-нибудь ждал ее там?

– Если кто и был, то я не видел.

– В какую сторону она пошла?

– От Ферри? Да не знаю я. Может, вверх по лестнице, а может, просто к лестнице.

– И газету забрала с собой?

– Ага. Засунула ее под мышку, когда расплачивалась.

– Розовой или белой страницей наружу?

– Ну, ей-богу, кэп, вот этого я не помню.

Спейд поблагодарил шофера и протянул ему серебряный доллар.

– Купи себе славного курева, – сказал он.

Приобретя экземпляр «Колл», он зашел в вестибюль офисного здания, чтобы изучить газету, спрятавшись от ветра.

Он пробежал глазами заголовки первой страницы, второй и третьей. Его взгляд задержался на секунду на шапке «Арестован предполагаемый фальшивомонетчик» на четвертой полосе, а потом на пятой – у заголовка «Пуля оборвала жизнь молодого человека». Шестая и седьмая страницы не вызвали у него ни малейшего интереса. На восьмой он на секунду заинтересовался заголовком «Три молодчика арестованы после ограбления со стрельбой», а потом – снова ничего, вплоть до страницы тридцать пятой, содержавшей новости о погоде, доставке грузов, продуктах, финансах, разводах, объявления о рождениях, браках и смертях. Он проверил некрологи, пропустил тридцать шестую и тридцать седьмую страницы – биржевые сводки – и, не найдя ничего, за что мог бы зацепиться взгляд, ни на странице тридцать восемь, ни на последней полосе, вздохнул, сложил газету, засунул в карман пальто и свернул сигарету.

Минут пять он стоял в вестибюле и курил, глядя в пустоту. После этого он направился вверх по Стоктон-стрит, взял такси и поехал к апартаментам «Коронет».

Он вошел в здание, а затем в квартиру Бриджид О’Шонесси, открыв дверь ключом, который она ему дала. Синее платье, в котором она была накануне вечером, висело поверх изножья кровати, на полу рядом с кроватью валялись чулки и синие туфли-лодочки. Инкрустированная шкатулка для драгоценностей, которая прежде стояла в ящике туалетного столика, теперь лежала на нем, открытая и совершенно пустая. Спейд хмуро посмотрел на нее, облизал губы, прошелся по комнате, внимательно глядя вокруг, но ничего не касаясь, а затем покинул «Коронет» и вернулся в центр города.

В дверях здания своей конторы он лицом к лицу столкнулся с недомерком Гутмана. Парень встал у Спейда на пути, загораживая вход, и сказал:

– Пошли, он хочет тебя видеть.

Руки парень держал в карманах пальто. Карманы оттопыривались куда сильнее, чем если бы в них прятались только его небольшие кулаки.

– Не ожидал тебя раньше пяти двадцати пяти, – усмехнулся Спейд. – Надеюсь, ты тут без меня не скучал?

Парень поднял глаза не выше Спейдова рта и заговорил сдавленно, словно испытывая физическую боль при каждом слове:

– Продолжай зубоскалить, и получишь кусок свинца в пупок.

Спейд хохотнул.

– Мал клоп, да вонюч, – весело сказал он. – Ну, пошли, раз так.

Бок о бок они двинулись по Саттер-стрит. Парень не вынимал рук из карманов пальто. Чуть больше квартала они прошагали молча. Затем Спейд дружелюбно спросил:

– Как давно ты перестал красть белье с веревок, сынок?

Парень сделал вид, что не слышал вопроса.

– А ты когда-нибудь… – начал Спейд и умолк. Мягкие огоньки замерцали в его желтоватых глазах. Больше он к парню не обращался.

Они вошли в отель «Александрия», поднялись на лифте на двенадцатый этаж и проследовали по коридору к номеру Гутмана. В коридоре кроме них никого не было.

Спейд слегка замешкался, и таким образом, когда они находились шагах в пятнадцати от двери Гутмана, он оказался шага на полтора позади юнца. Внезапно он наклонился и схватил парня сзади за обе руки – прямо под локтями. Он вытянул руки недомерка вперед так, что те, засунутые в карманы, приподняли полы его пальто. Мальчишка боролся и извивался, но был бессилен, оказавшись в крепких объятиях здоровяка. Тогда недомерок начал брыкаться, но его нога угодила в пустоту между расставленными ногами Спейда.

Спейд поднял мальчишку над полом и с силой снова поставил на ноги. На толстом ковре удара о пол было почти не слышно. В момент приземления руки Спейда соскользнули и снова крепко схватили запястья паренька. Мальчишка, стиснув зубы, продолжал вырываться из больших мужских рук, но тщетно, руки Спейда неумолимо скользили в карманы. Зубы парня громко заскрежетали, этот звук смешался с шумным дыханием Спейда, который сжимал запястья мальчишки.

Они долго стояли неподвижно, в напряженной позе, а потом руки мальчишки обмякли. Спейд отпустил его и отступил на шаг. В каждой руке Спейда, когда они вынырнули из карманов пальто недомерка, было по тяжелому автоматическому пистолету.

Парень повернулся к Спейду лицом. Это лицо было мертвенно-бледным. Он по-прежнему не вынимал рук из карманов пальто. Он смотрел в грудь Спейда и ничего не говорил.

Спейд положил пистолеты к себе в карманы и издевательски ухмыльнулся.

– Пошли, – сказал он. – Босс непременно похвалит тебя за то, что ты такой молодец.

Они подошли к двери Гутмана, и Спейд постучал.

Дверь открыл сам Гутман. Его жирная физиономия лоснилась благостной улыбкой. Он протянул руку и произнес:

– А, прошу вас, сэр! Спасибо, что пришли. Входите же.

Спейд пожал ему руку и вошел. Парень вошел следом. Толстяк закрыл дверь. Спейд вытащил из карманов пистолеты, отнятые у мальчишки, и протянул их Гутману.

– Вот. Не стоит позволять ему шастать с ними по округе. Еще поранится, не дай бог.

Толстяк весело рассмеялся, беря пистолеты.

– Так-так, – сказал он, переводя взгляд со Спейда на юнца. – Это что такое?

Спейд сказал:

– Да какой-то безногий калека, продавец газет, отнял их у него, но я заставил вернуть.

Белый как мел, парень взял пистолеты из рук Гутмана и рассовал по карманам, не проронив ни слова.

Гутман снова засмеялся.

– Ей-богу, сэр, – сказал он, – вы – человек, с которым стоило познакомиться, удивительный у вас характер. Проходите. Присаживайтесь. Позвольте вашу шляпу.

Парень покинул комнату, скрывшись за дверью по правую сторону от входа.

Толстяк усадил Спейда в зеленое плюшевое кресло у стола, угостил сигарой, поднес к ней зажигалку, смешал виски с содовой, отдал один стакан Спейду и сел напротив него с другим стаканом в руке.

– Итак, сэр, – сказал он. – Я надеюсь, вы позволите мне принести вам извинения за…

– Не утруждайтесь, – сказал Спейд. – Давайте поговорим о черной птице.

Толстяк чуть наклонил голову влево и с нежностью посмотрел на Спейда.

– Хорошо, сэр, – согласился он. – Давайте. – Он сделал глоток виски. – Это будет поразительнейшая история из всех, что вам когда-либо доводилось слышать, сэр, и я говорю это, зная, что профессионал вашего калибра наслушался, должно быть, немало поразительного.

Спейд вежливо кивнул.

Толстяк сощурил глаза и спросил:

– Что вам известно, сэр, об Иерусалимском ордене госпитальеров святого Иоанна – позднее их называли рыцарями Родоса, Мальты и так далее?

Спейд помахал сигарой:

– Немного. Только то, что я помню из школьной истории, – крестоносцы или что-то в этом роде.

– Очень хорошо. Стало быть, вы не помните, что султан Османской Порты Сулейман Великолепный изгнал их с Родоса в тысяча пятьсот двадцать третьем году?

– Нет.

– Ну вот, сэр, он это сделал, и они обосновались на Крите. И пробыли там семь лет, пока в тысяча пятьсот тридцатом не убедили императора Священной Римской империи Карла Пятого Габсбурга отдать им… – Гутман растопырил три пухлых пальца и начал загибать: – острова Мальту, Гоцо и крепость Триполи.

– Да?

– Да, сэр, но с некоторыми условиями: каждый год они должны были платить императору дань в виде одного… – он поднял палец, – сокола в качестве признания того, что Мальта остается под властью Испании, и если они покинут остров, то он должен вернуться к Испании. Понимаете? Он даровал им остров, но только до тех пор, пока они сами им пользуются, и они не могли ни продать, ни подарить его никому другому.

– Ясно.

Толстяк оглянулся через плечо на три закрытые двери, придвинул свой стул на несколько дюймов ближе к Спейду и понизил голос до хриплого шепота:

– Вы хоть представляете себе, каким огромным, просто неизмеримым богатством обладал орден в те времена?

– Насколько я помню, – сказал Спейд, – устроились они весьма неплохо.

Гутман снисходительно усмехнулся.

– Весьма неплохо – это еще очень мягко сказано, сэр. – Он заурчал тише и с какими-то сладострастными нотками: – Они просто купались в роскоши, сэр. Вы не представляете. Никто из нас не может себе представить. Они долгие годы грабили сарацинов, захватывая невероятно богатую добычу: самоцветы, драгоценные металлы, шелка, слоновую кость – все самое лучшее, чем славен Восток. Такова история, сэр. Все мы знаем, что эти религиозные войны для них, как и для тамплиеров, были в основном делом наживы. Ну так вот. Император даровал им Мальту, а в качестве ежегодной ренты просил одну-единственную ловчую птицу, чисто символическая плата. Вполне естественно, что эти непомерно богатые рыцари голову ломали, как бы им выразить свою благодарность. И вот, сэр, они думали-думали, и наконец их посетила замечательная мысль: послать Карлу в качестве дани за первый год не какую-то жалкую живую птицу, а великолепного золотого сокола, с головы до когтей инкрустированного лучшими драгоценными камнями из их сундуков. А мы помним, сэр, что у них имелись роскошные камни – наироскошнейшие в Азии. – Гутман перестал шептать. Его маслянистые темные глазки изучали безмятежное лицо Спейда. Толстяк спросил: – Итак, сэр, что вы об этом думаете?

– Даже не знаю.

Толстяк самодовольно улыбнулся:

– Таковы факты, исторические факты – не школьные учебники истории мистера Уэллса, но все равно история. – Он подался вперед. – Архивы ордена, начиная с двенадцатого века и далее, до сих пор хранятся на Мальте. Они не остались нетронутыми, но в них содержатся минимум три… – он поднял три пальца, – упоминания именно об этом самом, украшенном драгоценными камнями золотом соколе. В книге Жозефа Делавиля де Руля «Les Archives de l’Ordre de Saint-Jean»[1] есть отсылка к нему – требующая подтверждения, но все же отсылка. И в неопубликованном – поскольку оно не было закончено из-за безвременной кончины автора – приложении к исследованию Паоли «Dell’ origine ed instituto del sacro militar ordine»[2] содержится четкое и недвусмысленное изложение фактов, которые я вам поведал.

– Допустим, – сказал Спейд.

– Допустим, сэр. Великий магистр Вилье де л’Иль д’Адам заставил турецких невольников изготовить в замке Сант-Анджело эту украшенную драгоценными камнями золотую птицу высотой в один фут и послал ее Карлу, находившемуся в Испании. Он отправил ее на галере под командованием некоего французского рыцаря по имени то ли Кормье, то ли Корвер, который был членом ордена. – Толстяк снова понизил голос до шепота. – Птица так и не достигла берегов Испании. – Он улыбнулся плотно сжатыми губами и спросил: – Вы слыхали о Барбароссе? О Краснобородом Хайреддине? Нет? Знаменитый османский флотоводец-корсар. В то же время он отплыл из Каира. И вот, сэр, он захватил галеру рыцарей и забрал птицу. Так птица попала в Алжир. Это факт. Факт, который французский историк Пьер Дан упомянул в одном из своих писем из Алжира. Он пишет, что статуэтка более ста лет находилась в Северной Африке, пока ее не вывез сэр Фрэнсис Верней, английский путешественник-авантюрист, который некоторое время плавал с алжирскими пиратами. Может, это и не так, но Пьер Дан уверен, что все так и было, а для меня этого вполне достаточно. Примечательно, что в мемуарах леди Фрэнсис Верней «История семейства Верней на протяжении семнадцатого века» о птице ничего не сказано. Я искал. И совершенно ясно, что сэр Фрэнсис не владел птицей на момент своей кончины в мессинской больнице в тысяча шестьсот пятнадцатом году. Тогда он был беден, как церковная мышь. Но одно несомненно, сэр, – птица действительно отправилась на Сицилию. Оказавшись там, она стала собственностью Виктора Амадея Второго вскоре после того, как он в тысяча семьсот тринадцатом году сделался тридцатым королем Сицилии, и входила в число подарков его невесте, кода он женился в Шамбери после отречения от престола. Это факт, сэр. Карутти – автор книги «Storia del Regno di Vittorio Amadeo II»[3] – лично подтверждает это. Может быть, они – Амадей и его супруга – взяли птицу с собой в Турин, когда он пытался отменить свое отречение. Так или иначе, в следующий раз сокол появляется на страницах исторических хроник, уже будучи собственностью одного испанца, который служил в армии, взявшей Неаполь в тысяча семьсот тридцать четвертом году, – отца дона Хосе Моньино-и-Редондо, графа Флоридабланки, главного министра при Карле Третьем, короле Испании. Нет оснований сомневаться в том, что птица оставалась во владении этой семьи по крайней мере до окончания Первой карлистской войны в тысяча восемьсот сороковом году. Затем мальтийский сокол появляется в Париже – примерно в то же время, когда Париж наводняют бежавшие из Испании карлисты. Судя по всему, один из них и привез нашу птичку, но кем бы он ни был, он вряд ли знал ее подлинную цену. Еще в Испании она была – без сомнения, в качестве меры предосторожности на время гражданской смуты – раскрашена или покрыта эмалью, чтобы казаться всего лишь довольно любопытной черной статуэткой. И в таком обличье, сэр, сокол где-то семьдесят лет кочевал по Парижу, переходя из рук в руки дельцов и дилетантов от мира искусства, слишком недалеких для того, чтобы разглядеть, каким сокровищем им посчастливилось обладать.

Толстяк сделал паузу, чтобы улыбнуться и с жалостью покачать головой. Затем он продолжил:

– Семьдесят лет, сэр, эта восхитительная вещица служила, так сказать, футбольным мячом в сточных канавах Парижа, пока в тысяча девятьсот одиннадцатом году греческий торговец по имени Харилаос Константинидис не наткнулся на нее в какой-то захолустной лавке. Харилаосу не потребовалось много времени, чтобы сообразить, что это за вещь, и приобрести ее. Даже толстенный слой эмали не смог скрыть ее истинную ценность от ушлого грека, у которого был поразительный нюх на подобные вещи. И вот, сэр, именно Харилаос отследил большую часть истории сокола и определил, что он за птица на самом деле. Я проведал об этом и в конце концов вытянул из него большую часть истории статуэтки, хотя с тех пор и сам смог добавить несколько деталей. Харилаос не торопился обращать свое приобретение в деньги. Он знал, что, какой бы огромной ни была стоимость драгоценного сокола, за него можно получить гораздо более высокую, баснословную цену, как только подлинность статуэтки будет установлена экспертами. Возможно, он планировал вести дела с одним из современных потомков старого ордена – английским орденом Святого Иоанна Иерусалимского, прусским орденом иоаннитов или итальянским или немецким ответвлениями Суверенного Мальтийского ордена – словом, со всеми богатыми орденами.

Толстяк поднял стакан, улыбнулся его пустоте и встал, чтобы наполнить его, а заодно и стакан Спейда.

– Вы потихоньку начинаете верить мне? – спросил он, ловко управляясь с сифоном.

– А я и не говорил, что не верю.

– Нет, не говорили, – хихикнул Гутман. – Но по вам было видно.

Он сел, сделал солидный глоток и промокнул рот белоснежным носовым платком.

– Ну что ж, сэр, чтобы получше уберечь птицу, продолжая изучать ее историю, Харилаос заново покрыл ее эмалью, скорее всего, в таком виде она пребывает и по сей день. Ровно через год после того, как грек приобрел ее – и, по-видимому, через три месяца с того дня, как я заставил его разговориться, – я прочел в лондонской «Таймс», что его антикварный магазин был ограблен, а его самого убили. Уже на следующий день я приехал в Париж. – Он печально покачал головой. – Птица пропала. Ей-богу, сэр, я просто обезумел. Я поверить не мог, что кто-то еще знал, чем статуэтка была на самом деле. Я не мог поверить, что Хариалос рассказал о ней еще кому-то, кроме меня. Огромная часть его коллекции была украдена. И это привело меня к мысли, что вор просто захватил птицу вместе с остальной добычей, понятия не имея, что она собой представляет. Потому что, уверяю вас, вор, который знал истинную ценность этой птицы, не стал бы обременять себя ничем другим – нет, сэр, – по крайней мере, ничем, кроме сокровищ короны.

Он закрыл глаза и самодовольно улыбнулся какой-то своей мысли. Потом открыл глаза и сказал:

– Это произошло семнадцать лет назад. Да, сэр, семнадцать лет мне понадобилось, чтобы выяснить местонахождение этой птички, но я нашел ее. Я так хотел ее заполучить, а я не из тех, кого легко отвадить от желаемого. – Улыбка его стала шире. – Я хотел ее, и я ее нашел. Я хочу ее, и она будет моей. – Он осушил стакан, снова вытер губы и спрятал платок в карман. – Ее след привел меня в пригород Константинополя, к дому русского генерала по фамилии Кемидов. Он ничего не знал о птице. Для него это была просто черная эмалированная статуэтка, не более, но его врожденное своенравие – природная упертость русского генерала – помешала ему продать ее мне, когда я сделал ему предложение. Возможно, в своем рвении я допустил маленькую оплошность – совсем крохотную. Не знаю, так ли это. Но я точно знал, что хочу ее иметь, и боялся, что этот тупой солдафон решит осмотреть свою собственность повнимательнее и отколет кусочек эмали. Тогда я послал своих… агентов, чтобы они ее добыли. И они ее добыли, сэр, но я ее не получил. – Он встал и понес к столу свой пустой стакан. – И все же я ее получу. Ваш стакан, сэр.

– Выходит, птица не принадлежит никому из вас? – спросил Спейд. – Кроме генерала Кемидова?

– Принадлежит? – живо переспросил толстяк. – Ну, с таким же успехом, сэр, вы могли бы сказать, что она принадлежит королю Испании, но я не вижу, как можно на законных основаниях объявить ее чей-либо собственностью – кроме как по праву владения. – Он хмыкнул. – Предмет такой ценности, который столько раз переходил из рук в руки, без сомнений, является законной добычей того, кто способен им завладеть.

– Тогда это мисс О’Шонесси.

– Нет, сэр, она мой агент.

– О! – иронически сказал Спейд.

Гутман, задумчиво разглядывая пробку от виски, которую держал в руке, спросил:

– Вы не сомневаетесь, что птица сейчас у нее?

– Почти нет.

– И где же она?

– Точно не знаю.

Толстяк со стуком поставил бутылку на стол.

– Но вы сказали, что знаете! – возмутился он.

Спейд небрежно махнул рукой:

– Я имел в виду, что знаю, где взять ее, когда придет время.

Розовые шарики на лице Гутмана расположились в более счастливом выражении.

– И возьмете? – спросил он.

– Да.

– Где?

Спейд ухмыльнулся и ответил:

– Положитесь на меня. Я все устрою.

– Когда?

– Когда буду готов.

Толстяк поджал губы, улыбнулся с легким беспокойством и спросил:

– Мистер Спейд, а где мисс О’Шонесси теперь?

– Под моим присмотром, в надежном месте.

Гутман снова улыбнулся, на этот раз одобрительно.

– Готов вам довериться в этом, сэр, – сказал он. – Ну а теперь, сэр, прежде чем мы приступим к обсуждению финансовой стороны, ответьте мне еще на один вопрос: как скоро вы сможете – или будете готовы – предоставить сокола?

– Через пару дней.

Толстяк кивнул:

– Что ж, годится. Тогда мы… Но я забыл о насущном! – Он повернулся к столу, налил в стакан виски, разбавив содовой, поставил выпивку у локтя Спейда и поднял свой стакан. – Ну, сэр, выпьем за честную сделку и за прибыль, которой за глаза хватит нам обоим.

Они выпили. Толстяк сел. Спейд спросил:

– А как именно вы себе представляете «честную сделку»?

Гутман поднес свой стакан к свету, любовно посмотрел на него, сделал еще один большой глоток и сказал:

– У меня к вам два предложения – и оба честные. На ваш выбор. Я дам вам двадцать пять тысяч долларов, когда вы доставите сокола ко мне, и еще двадцать пять, как только я доберусь до Нью-Йорка. Или вы получите четверть – то есть двадцать пять процентов – от той цены, за которую я продам сокола. Выбирайте, сэр: пятьдесят тысяч долларов почти сразу или гораздо большую сумму, скажем, месяца через два.

Спейд выпил и поинтересовался:

– Насколько большую?

– Гораздо большую, – повторил толстяк. – Кто знает насколько? Я могу сказать «сто тысяч», а могу «четверть миллиона». Вы поверите мне, если я назову сумму, которая кажется мне вероятным минимумом?

– Почему бы и нет?

Толстяк причмокнул губами и понизил голос до урчащего шепота:

– Что вы скажете, сэр, о сумме в полмиллиона?

Спейд сощурился:

– Значит, вы думаете, что этот истуканчик стоит два миллиона?

Гутман безмятежно улыбнулся:

– Выражаясь вашими словами, почему бы и нет?

Спейд опустошил стакан и поставил его на стол. Сунул сигару в рот, вытащил, посмотрел на нее и сунул обратно. Его серо-желтые глаза подернулись дымкой.

– Черт, это ведь куча денег.

Толстяк согласился:

– Да, это чертова куча денег. – Он наклонился и похлопал Спейда по колену. – И это абсолютный минимум, или Харилаос Константинидис был полным идиотом, а он им не был.

Спейд снова вынул изо рта сигару, с отвращением посмотрел на нее и положил на курительный столик. Он зажмурил глаза, снова открыл их. Они затуманились еще сильнее.

– Это… минимум, да? А макщимум? – В слове «максимум» явно послышалось «щ» вместо «с», когда он это сказал.

– Максимум? – Гутман вытянул руку раскрытой ладонью вверх. – Я отказываюсь гадать. Вы сочтете меня сумасшедшим. Я не знаю. И никто не знает, как высоко может подняться цена, и это единственная правда на сей счет.

Спейд плотно прижал безвольно отвисшую нижнюю губу к верхней. Он беспокойно тряхнул головой. В глазах промелькнуло испуганное выражение – и тут же погасло из-за сгущающейся мути. Он встал, упираясь в подлокотники кресла. Снова тряхнул головой и неуверенно шагнул вперед. Он хрипло рассмеялся и пробормотал:

– Чтоб тебя черти взяли!

Гутман вскочил и оттолкнул свое кресло назад. Толстые складки его плоти заколыхались. Глаза стали черными дырами на маслянисто-розовом лице.

Спейд мотал головой из стороны в сторону, пока его мутный взгляд – нет, не сосредоточился на двери, но, по крайней мере, уперся в нее. Он сделал еще один неуверенный шаг.

Толстяк громко позвал:

– Уилмер!

Открылась дверь, и парень вошел.

Спейд сделал третий шаг. Теперь его лицо посерело, а челюстные мышцы под ушами надулись, как опухоли. После четвертого шага ноги его уже не выпрямлялись, а мутные глаза почти скрылись под веками. Он сделал пятый шаг.

Парень подошел и встал рядом со Спейдом, но не настолько рядом, чтобы преградить ему путь к двери. Правая рука юнца пряталась под пиджаком у сердца. Уголки его рта подергивались.

Спейд попытался сделать шестой шаг.

Мальчишка резко выставил ногу, сделав подножку Спейду. Спейд споткнулся об эту ногу и повалился на пол ничком. Парень, не вынимая руку из-под пиджака, смотрел на Спейда сверху вниз. Спейд попробовал встать. Парень как следует замахнулся правой ногой и пнул Спейда в висок. От удара Спейд перевернулся на бок. Он снова попытался встать, не смог и заснул.

В начале седьмого, свернув от лифтовой кабинки, Спейд увидел желтый утренний свет, сочившийся сквозь матовое узорное стекло двери его конторы. Он резко остановился, сжал губы, огляделся по сторонам и быстрыми, бесшумными шагами приблизился к двери.

Взявшись за ручку, он нажал ее очень осторожно, чтобы избежать щелчка и скрежета. И нажимал ее до упора – дверь оказалась на замке. Не отпуская ручку, он перехватил ее левой рукой. Правая в это время нырнула в карман и осторожно, чтобы не звякнули друг о друга, вытащила оттуда ключи. Он выбрал ключ от замка конторской двери и, зажав остальные ключи в кулаке, беззвучно вставил нужный в замок. Он вдохнул поглубже, открыл дверь и вошел на цыпочках.

Эффи Перин спала за столом, подложив руки под голову. На ней было надето ее собственное пальто, а поверх она набросила пальто Спейда, как палатку. Спейд выдохнул с приглушенным смешком, закрыл за собой дверь и подошел к двери своего кабинета. Внутри было пусто. Он вернулся в приемную и тронул девушку за плечо.

Она зашевелилась, сонно подняла голову, и веки ее затрепетали. Вдруг она резко выпрямилась в кресле и вытаращила глаза. Увидев Спейда, Эффи улыбнулась и откинулась на спинку, протирая глаза.

– Вернулся наконец-то? – сказала она. – Который час?

– Шесть утра. Что ты здесь делаешь?

Она зябко поежилась, поплотнее завернулась в пальто и зевнула.

– Сам же велел мне дождаться, пока ты вернешься или позвонишь.

– О, да ты, никак, родная сестрица героического «мальчика на горящей палубе» из хрестоматии?

– Я не собираюсь тут… – Она не договорила и встала, от чего его пальто соскользнуло на кресло позади нее. Темные взволнованные глаза уставились на его почерневший и опухший правый висок под полями шляпы. Эффи Перин воскликнула: – Ох, что у тебя с головой? Что случилось?

– Не знаю – то ли сам упал, то ли меня избили. И шишка-то вроде небольшая, но болит адски. – Он едва коснулся пальцами виска, поморщился, но тут же превратил гримасу боли в мрачную улыбку. – Сходил тут к одному в гости, тот напоил меня снотворным, и я очнулся через двенадцать часов – валяюсь у него на полу. – Он снял шляпу.

– Какой ужас, – сказала секретарша. – Ты должен показаться врачу. Нельзя разгуливать с такой раной.

– Все не так плохо, как кажется, только голова трещит, да и то, скорее всего, из-за снотворных капель. – Он вошел в угловую кабинку и сунул носовой платок под кран с холодной водой. – Что-нибудь произошло после моего ухода?

– Ты нашел мисс О’Шонесси, Сэм?

– Пока нет. Так что было после моего ухода?

– Звонили из офиса окружного прокурора. Он хочет тебя видеть.

– Самолично?

– Да, насколько я поняла. А еще посыльный принес сообщение, что мистер Гутман будет рад встретиться с тобой до пяти тридцати.

Спейд закрыл воду, выкрутил платок, прижал к виску и вышел из кабинки.

– Я получил это сообщение, – сказал он. – Встретил того мальца внизу, а это вот результат разговора с мистером Гутманом.

– Сэм, это тот самый «Г.», который тебе звонил?

– Да.

– И… что?

Спейд смотрел сквозь девушку и будто вслух формулировал мысли:

– Он хочет получить то, что, как он думает, я могу достать. Я убедил его, что способен помешать ему получить желаемое, если он не договорится со мной до пяти тридцати. И тогда – ага, точно – именно после того, как я сказал ему, что придется подождать пару дней, он и угостил меня этой гадостью. Непохоже, чтобы он собирался травить меня насмерть. Он знал, что я проснусь часов через десять-двенадцать. Так что, судя по всему, он решил, что завладеет этой штуковиной и без моей помощи за то время, пока я буду нейтрализован. – Спейд помрачнел. – Я молю бога, чтобы он оказался неправ. – Его взгляд стал менее отстраненным. – От мисс О’Шонесси ни словечка?

Девушка покачала головой и спросила:

– А это как-то связано с ней?

– Да, отчасти.

– Та вещь, которую она хочет получить, принадлежит ей?

– Ей или королю Испании. Радость моя, это ведь у тебя дядя преподает историю или что-то вроде того в университете Беркли?

– Точнее, кузен, а что?

– Если мы скрасим его жизнь исторической тайной четырехсотлетней давности, можем ли мы быть уверены, что он до поры сохранит ее в секрете?

– О, конечно, он достойный доверия человек.

– Отлично. Бери блокнот и карандаш.

Она взяла карандаш и записную книжку и села в свое кресло. Спейд еще раз сполоснул платок в холодной воде и приложил к виску, встал напротив нее и продиктовал историю сокола в том виде, в каком услышал ее от Гутмана, – от земель, которые Карл Пятый пожаловал госпитальерам, до прибытия эмалированной птицы в Париж в разгар наплыва туда карлистов, но не более того. Он запнулся на фамилиях авторов и названиях их произведений, упомянутых Гутманом, но сумел добиться некоторого фонетического сходства в произношении. Остальную часть истории он воспроизвел с точностью опытного дознавателя.

Когда он закончил, девушка захлопнула блокнот и подняла к нему румяное улыбающееся лицо.

– Ох, как же это увлекательно, честное слово! – сказала она. – Потрясающая сенсация…

– Да. Или полная ахинея. А теперь беги к своему кузену, прочти ему все это и спроси его мнение. Доводилось ли ему сталкиваться с чем-то, что имело бы хоть какую-то связь с этой историей? Возможно ли это? Хотя бы отчасти? Или все это чушь собачья? И ради бога, убеди его держать язык за зубами.

– Поеду прямо сейчас, – сказала она. – А ты сходи к врачу, покажи ему свою голову.

– Сначала позавтракаем.

– Нет, я поем в Беркли. Не терпится узнать, что Тед об этом думает.

– Ну и ладно, – сказал Спейд, – только не плачь, если он поднимет тебя на смех.

После неспешного завтрака в «Паласе», за которым он прочел обе утренние газеты, Спейд пошел домой, принял ванну, приложил лед к синяку на виске и надел чистую одежду.

Он поехал на квартиру Бриджид О’Шонесси в «Коронете». Там никого не было. И ничего не изменилось с его последнего визита.

Он снова наведался в гостиницу «Александрия». Гутмана там не оказалось. Равно как и прочих обитателей его номера. Спейд выяснил, что этими обитателями были секретарь толстяка Уилмер Кук и дочь Гутмана Рея – невысокая, кареглазая, светловолосая девушка лет семнадцати, по мнению персонала отеля – красотка. Спейду сообщили, что Гутман со своей свитой прибыл из Нью-Йорка десять дней назад, заселился в отель и пока что не выписывался.

Спейд отправился в «Бельведер» и застал гостиничного сыщика за завтраком в тамошнем буфете.

– Утро доброе, Сэм. Садись, перекуси. – Детектив уставился на висок Спейда. – Господи помилуй, кто-то знатно тебе засветил!

– Спасибо, я уже поел, – сказал Спейд, присаживаясь к столу. Затем прибавил, имея в виду свой синяк на виске: – Выглядит хуже, чем есть на самом деле. Как там вел себя мой Каир?

– Вчера ушел буквально через полчаса после тебя, и с тех пор я его не видел. Он снова не явился ночевать.

– Заводит вредные привычки.

– Ну что ж, такой парень да один в большом городе. Кто отделал тебя, Сэм?

– Не Каир. – Спейд внимательно вгляделся в поверхность маленького серебряного купола, накрывавшего тост Люка. – Каковы шансы осмотреть его номер, пока он отсутствует?

– Можно. Ты же знаешь, для тебя я готов и в огонь, и в воду. – Люк отодвинул свой кофе, положил локти на стол и прищурился, глядя на Спейда. – Но у меня такое чувство, что ты не отвечаешь мне взаимностью. Скажи как на духу, на что тебе сдался этот парень, Сэм? Не стоит тебе темнить со мной. Ты же знаешь, я на службе.

Спейд оторвал глаза от серебряного купола. Взгляд этих глаз был ясен и откровенен.

– Конечно, Люк, – сказал он. – Я ничего не скрываю. Я делаю для него кое-какую работу, но у него имеются дружки, которые кажутся мне сомнительными, и я малость не доверяю ему.

– Парень, которого мы погнали вчера отсюда взашей, один из его дружков?

– Да, Люк, вот именно.

– И кто-то из них укоротил век Майлзу.

Спейд покачал головой:

– Майлза убил Тёрсби.

– А кто убил его самого?

– Вообще-то, считается, что это секрет, но тебе скажу – я убил, – усмехнулся Спейд и прибавил: – По текущей версии полиции.

Люк крякнул и встал из-за стола.

– Тебя попробуй раскуси, Сэм. Пошли осмотрим номер.

Они задержались у стойки, пока Люк договаривался, чтобы им «звякнули, если он вернется», и поднялись в номер Каира.

Постель Каира была нетронутой, но бумаги в корзине, неплотно задернутые шторы и пара смятых полотенец в ванной свидетельствовали о том, что горничная этим утром еще не приходила.

Багаж Каира состоял из квадратного сундука, чемодана и кожаного саквояжа. Шкафчик в ванной был уставлен косметикой: коробочки, пузырьки, баночки и флакончики с пудрой, кремами, мазями, духами, лосьонами и тонизирующими средствами. Два костюма и пальто висели в платяном шкафу над тремя парами тщательно начищенных ботинок.

Чемодан и саквояж были отперты. Люк отпер и сундук к тому времени, как Спейд закончил осмотр всего прочего.

– Пока пусто, – сказал Спейд, когда они начали рыться в сундуке.

Ничего интересного для них там не обнаружилось.

– А мы ищем что-то конкретное? – спросил Люк, когда они снова заперли сундук.

– Нет. Предполагается, что он прибыл сюда из Константинополя. Я хотел бы знать, так ли это. И пока не увидел ничего, что говорило бы об обратном.

– Чем он промышляет?

Спейд покачал головой.

– Это я тоже хотел бы знать. – Он прошел в другой конец комнаты и наклонился над мусорной корзиной. – Ну что ж, последняя попытка.

Он вынул из корзины газету. Его глаза блеснули, когда он увидел, что это вчерашняя «Колл». Она была сложена страницей с объявлениями наружу. Он развернул ее, изучил эту страницу, но взгляд его ни за что на ней не зацепился.

Спейд перевернул газету и посмотрел на страницу, которая была внутри. На ней располагались новости финансов, отчеты о прибытии судов, прогноз погоды, уведомления о рождениях, свадьбах, разводах и смерти. В левом нижнем углу от нижней части второй колонки было оторвано чуть больше двух дюймов.

Непосредственно над линией отрыва располагалась маленькая заметка, гласившая:

Начало следующей строки было оторвано, остались только последние буквы, ровно столько, чтобы угадать словосочетание «из Сиднея».

Спейд положил газету на стол и снова заглянул в корзину. Он нашел кусочек оберточной бумаги, обрывок бечевки, две бирки от чулочно-носочных изделий, распродажный купон галантерейного магазина на полдюжины пар носков, а на дне корзины – обрывок газетной страницы, скомканный в крошечный шарик.

Он осторожно развернул этот шарик, разгладил бумажку на столе и приложил к оборванному краю газеты. По бокам все совпало, но между верхушкой смятого фрагмента и словосочетанием «из Сиднея» не хватало полдюйма – достаточно, чтобы поместилось сообщение о прибытии шести или семи судов. Он перевернул лист и увидел, что на другой стороне недостающей части мог быть только уголок банальной рекламы биржевого брокера.

Люк, заглянув ему через плечо, спросил:

– Что это все значит?

– Похоже, клиента интересовали корабли.

– Ну, в этом нет ничего противозаконного… или есть? – сказал Люк, пока Спейд сворачивал порванную страницу и клочок и прятал в карман пальто. – Теперь ты здесь закончил?

– Да. Огромное спасибо тебе, Люк. Не мог бы ты позвонить мне, как только он вернется?

– Конечно.

Спейд отправился в контору газеты «Колл», купил вчерашний выпуск, открыл страницу новостей водного транспорта и сравнил ее со страницей, взятой из мусорной корзины Каира. В пропавшем куске говорилось:

Он вдумчиво прочитал весь список, а закончив читать, отчеркнул ногтем слово «Гонконга», вырезал список прибывших судов из газеты перочинным ножиком, прочее вместе со страницей из газеты Каира выбросил в мусорную корзину и вернулся к себе в контору.

В кабинете он сел за стол, нашел нужный номер в телефонном справочнике и снял трубку.

– Керни один-четыре-один, пожалуйста… Где пришвартовалась «Палома», прибывшая вчера из Гонконга? – Он повторил вопрос. – Спасибо.

Он нажал рычаг телефона большим пальцем, отпустил и сказал:

– Дэвенпорт два-ноль-два, пожалуйста… Сыскной отдел, пожалуйста… Сержант Полхаус на месте?.. Спасибо… Привет, Том, это Сэм Спейд… Да, я пытался найти тебя вчера пополудни… Конечно, надеюсь, ты пообедаешь со мной… Хорошо.

Не отрывая трубки от уха, он снова нажал рычаг пальцем.

– Дэвенпорт два-ноль-семь, пожалуйста… Привет, это Сэмюэль Спейд. Моя секретарша вчера получила по телефону сообщение, что мистер Брайан хочет меня видеть. Не могли бы вы уточнить, в котором часу ему будет удобнее?.. Да, Спейд. – Он еще раз продиктовал свое имя по буквам. Последовала долгая пауза. – Да… В два-тридцать? Хорошо. Спасибо.

Он вызвал пятый номер и сказал:

– Привет, дорогая, можно мне поговорить с Сидом?.. Привет, Сид… Сэм. У меня свидание с окружным прокурором сегодня в половине третьего. Не сочти за труд звякнуть мне – туда или сюда – часа в четыре, просто чтобы удостовериться, что у меня все в порядке?.. К черту твой субботний гольф! Твоя работа – уберечь меня от тюрьмы… Хорошо, Сид. Пока.

Он отодвинул телефон, зевнул, потянулся, ощупал синяк на виске, посмотрел на часы, скрутил и закурил сигарету. Он курил и сонно жмурился, когда вошла Эффи Перин.

Эффи Перин вошла, улыбаясь, глаза ее блестели, а щеки разрумянились.

– Тед сказал, что это возможно, – доложила она. – И он надеется, что так оно и есть. Но оговорился, что не специалист в этой области, однако имена и даты точные, и среди упомянутых тобой авторов или их книг нет ни одной фальшивки. Он в восторге.

– Это здорово, главное, чтобы он от восторга не утратил трезвый взгляд на вещи – вдруг это все-таки выдумки.

– О, не волнуйся, только не Тед. Для этого он слишком хорош в своем деле.

– Угу, в роду Перин все – чертовски замечательные, – сказал Спейд, – включая тебя и пятнышко сажи у тебя на носу.

– Он не Перин, он – Кристи. – Она наклонила голову и осмотрела свой нос в зеркальце пудреницы. – Наверное, осталось после пожара. – Она оттерла пятнышко уголком носового платка.

– Энтузиазм семейства Перин-Кристи воспламенил Беркли? – спросил Сэм.

Она скорчила ему рожицу и промокнула нос розовым напудренным диском.

– На обратном пути я видела, как горел корабль. Его оттаскивали от пирса на буксире, и весь наш паром заволокло дымом.

Спейд схватился за подлокотники кресла.

– Ты была достаточно близко, чтобы рассмотреть название корабля?

– Да. «Ла Палома», а что?

Спейд печально улыбнулся.

– Эх, лопнуть мне на месте, сестричка, если я знаю «что», – сказал он.

Спейд и детектив-сержант Полхаус обедали заливным из маринованных свиных ножек за большим деревянным столом в ресторанчике баварской кухни.

Полхаус, задержав вилку с тускло мерцавшим на ней куском студня на полпути от тарелки ко рту, сказал:

– Эй, Сэм, послушай сюда! Забудь ты о той ночи. Лейтенант был совершенно неправ, но, сам знаешь: ты кого хочешь доведешь до белого каления.

Спейд задумчиво посмотрел на детектива-сержанта.

– Так ты ради этого хотел со мной встретиться? – спросил он.

Полхаус кивнул, сунул вилку в рот, проглотил студень и уточнил свой кивок:

– В основном.

– Данди тебя послал?

Полхаус брезгливо скривил губы:

– Ты знаешь, что нет. Он такой же кремень, как и ты.

Спейд усмехнулся и покачал головой.

– Нет, он не такой, Том, – сказал он. – Ему только так кажется.

Том насупился и принялся кромсать ножом свиную ножку.

– Ты вообще когда-нибудь повзрослеешь? – проворчал он. – Чего ты задираешься? Он тебе не навредил. Ты на высоте. Какой смысл склоку-то разводить? Ищешь неприятностей?

Спейд аккуратно положил на тарелку нож и вилку. Его руки легли на стол по обе стороны тарелки. Он улыбнулся еле-еле – холодно, одними краешками губ.

– Когда каждый чертов коп в городе трудится не покладая рук без выходных, чтобы тебе насолить, неприятности сами тебя находят.

Полхаус, и без того краснолицый, совсем побагровел и сказал:

– Какие прекрасные речи в мой адрес.

Спейд взял в руки вилку и нож и принялся за еду. Полхаус не отставал от него. Наконец Спейд спросил:

– Видел, как горел корабль у причала?

– Я видел дым. Будь благоразумен, Сэм. Данди был неправ, и он это знает. Может, замнем для ясности?

– Считаешь, мне надо сходить к нему и спросить, не отбил ли он себе руку о мой подбородок?

Полхаус яростно впился зубами в свиную ножку.

Спейд спросил:

– Что, Фил Арчер не заявлялся с новыми потрясающими разоблачениями?

– Черт бы тебя побрал! Данди вовсе не думал, что ты застрелил Майлза, но должен же он был отреагировать на обвинение! Ты на его месте сделал бы то же самое, не отрицай.

– Да? – Глаза Спейда зло сверкнули. – И что же заставило его решить, что не я это сделал? И почему это ты считаешь, что я не убийца? Или ты так не считаешь?

Румяное лицо Полхауса стало багровым, и он сказал:

– Майлза застрелил Тёрсби.

– Так, по-вашему, это он.

– Это он. «Уэбли» его, и пуля, что попала в Майлза, вылетела из этой пушки.

– Вы уверены? – встрепенулся Спейд.

– На все сто, – ответил полицейский детектив. – Мы допросили мальчишку-посыльного из отеля, где жил Тёрсби, и вытянули из него, что в то утро он заметил пистолет в его номере – заметил потому, что никогда раньше такого не видел. И я не видал. Ты сказал, таких больше не делают. Вряд ли найдется поблизости второй подобный экземпляр, да и в любом случае, если это не пистолет Тёрсби, куда подевалась его собственная пушка? И наконец, это тот самый пистолет, из которого вылетела пуля, попавшая в Майлза. – Полхаус сунул было в рот кусок хлеба, потом вынул. – Ты говорил, что видел такие прежде; где именно? – спросил он и снова положил хлеб в рот.

– В Англии, перед войной.

– Конечно, где же еще.

Спейд кивнул и сказал:

– Стало быть, я убил только Тёрсби.

Полхаус заерзал на стуле, и его лоснящаяся физиономия снова побагровела.

– Бога ради, может, хватит мне припоминать? – взмолился он. – Это исключено. И тебе это известно не хуже моего. Так возмущаешься по этому поводу, что можно подумать, ты у нас сущий ангел. А сам ты никогда никого не брал в оборот, как мы тебя давеча?

– Ты имеешь в виду, Том, что вы попытались взять меня в оборот – только попытались.

Полхаус выругался себе под нос и набросился на остатки свиного студня.

Спейд сказал:

– Ладно. Ты знаешь, что это исключено, и я это знаю. А что знает Данди?

– Он тоже знает, что это исключено.

– И что открыло ему глаза?

– Ой, Сэм, да он никогда всерьез не считал, что ты… – Видя улыбку Спейда, Полхаус умолк и не стал заканчивать фразу, а потом сказал: – Мы кое-что нарыли насчет Тёрсби.

– Да? И кто же он такой?

Проницательные карие глазки Полхауса изучали лицо Спейда. Спейд раздраженно воскликнул:

– Господи, вы, ребята, думаете, я много знаю об этом деле, а мне хоть бы половину узнать!

Полхаус недовольно заворчал.

– Ну, впервые он попал в поле зрения полиции, когда еще состоял в одной из банд Сент-Луиса. Там его много раз задерживали по мелочам, но, поскольку он был из шайки Игана, то всегда выходил сухим из воды. Однажды его взяли в Нью-Йорке за участие в налетах на ряд игорных заведений – телка его заложила, – и он год провел за решеткой, пока Фэллон его не вытащил. Через пару лет он ненадолго присел в тюрьму Джолиет уже из-за другой телки – двинул ей рукояткой револьвера за то, что ему перечила. Наконец он связался с Дикси Монаханом и с той поры без проблем выбирался из любой тюряги. По тем временам Дикси был почти такой же крупной шишкой, как Ник Грек в игорном бизнесе Чикаго. Тёрсби стал телохранителем Дикси и сбежал вместе с ним, когда тот поссорился с остальными ребятами из-за каких-то долгов, которые он то ли не мог, то ли не хотел отдавать. Это было пару лет назад – приблизительно тогда же закрыли яхт-клуб «Ньюпорт-Бич». Не знаю, замешан ли в этом Дикси. В любом случае с тех пор ни о нем, ни о Тёрсби ни слуху ни духу не было.

– И Дикси никто не видел?

Полхаус покачал головой.

– Никто. – Его маленькие глазки испытующе сверлили Спейда. – Разве что ты или кто-то, кого ты знаешь.

Спейд откинулся на стуле и принялся сворачивать сигарету.

– Я его не видел, – спокойно сказал он. – Все это для меня совершеннейшая новость.

– Так я и поверил, – хрюкнул Полхаус.

Спейд усмехнулся и спросил:

– Откуда такое подробное досье на Тёрсби?

– Кое-что было в отчетах. Остальное – ну, поскребли там-сям.

– Каира поскребли, к примеру, да? – Теперь уже в глазах у Спейда сверкнул пытливый огонек.

Полхаулс поставил на стол чашку с кофе и покачал головой.

– Без толку. Ты отравил для нас этот источник.

Спейд засмеялся:

– Хочешь сказать, что за целую ночь пара таких профи, как ты и Данди, не смогли расколоть эту лилию долин?

– Что значит – «за целую ночь»? – запротестовал Полхаус. – Мы смогли поработать с ним каких-то пару часов. Поняли, что ничего не добьемся, и отпустили его.

Спейд снова рассмеялся и посмотрел на часы. Поймал взгляд бармена и попросил счет.

– У меня сегодня днем свидание с окружным прокурором, – сказал он Полхаусу, пока они ожидали сдачу.

– Он тебя вызвал?

– Да.

Полхаус отодвинул стул и встал – дородный и флегматичный.

– Ты сделаешь мне большое одолжение, – сказал он, – если не станешь посвящать его в содержание нашей с тобой беседы.

Подтянутый лопоухий молодой человек проводил Спейда в кабинет окружного прокурора. Спейд вошел, беззаботно улыбаясь, и непринужденно сказал:

– Привет, Брайан.

Окружной прокурор Брайан встал и протянул ему руку через стол. Это был блондин среднего роста и сложения, лет сорока – сорока пяти, с агрессивными голубыми глазами за стеклами пенсне на черной ленточке, чересчур большим ртом оратора и ямочкой на внушительном подбородке. Когда он произнес: «Как поживаете, Спейд?», в его голосе зазвучала скрытая сила.

Они пожали друг другу руки и сели.

Окружной прокурор ткнул пальцем в одну из четырех перламутровых кнопок, выстроившихся перед ним на пульте, и сказал юноше, который снова отворил дверь:

– Попросите зайти мистера Томаса и Хили. – А потом, развернув кресло, дружески обратился к Спейду: – Вы с полицией не очень-то ладите, да?

Спейд сделал небрежный жест пальцами правой руки.

– Ничего серьезного, – легко сказал он. – Данди становится слишком рьяным.

Дверь открылась и впустила двоих. Один, которому Спейд сказал: «Привет, Томас!», был загорелый коренастый мужчина лет тридцати. Его одежда и волосы находились в одинаковом беспорядке. Он хлопнул Спейда по плечу веснушчатой рукой и спросил: «Как делишки?», а потом сел рядом. Второй был моложе первого и не такой колоритный. Он сел чуть в стороне от остальных и положил блокнот для стенографирования на колени, а поверх него – зеленый карандаш.

Спейд бросил взгляд в его сторону и спросил Брайана:

– Все, что я скажу, будет использовано против меня?

Окружной прокурор улыбнулся.

– Это всегда успеется. – Он снял пенсне, посмотрел его на свет и снова водрузил на переносицу. Затем взглянул сквозь стекла на Спейда и спросил: – Кто убил Тёрсби?

– Не знаю, – ответил Спейд.

Брайан потер большим и указательным пальцами черную ленточку от пенсне и веско сказал:

– Вполне вероятно, что не знаете, но вы, безусловно, могли бы сделать отличное предположение.

– Мог бы, но я бы не стал.

Окружной прокурор вскинул брови.

– Я не стал бы, – повторил Спейд. Он был безмятежен. – Какими бы отличными или никудышными ни были мои предположения, миссис Спейд вырастила своих отпрысков не настолько глупыми, чтобы они играли в догадки в присутствии окружного прокурора, заместителя окружного прокурора и стенографиста.

– Почему бы и нет, если вам нечего скрывать?

– Каждому есть что скрывать, – кротко ответил Спейд.

– А что скрываете… вы?

– Прежде всего, свои предположения.

Окружной прокурор посмотрел на крышку стола, а затем на Спейда. Он покрепче усадил пенсне на нос и сказал:

– Если вы предпочитаете удалить стенографиста, мы это сделаем. Я пригласил его просто для удобства.

– Я ни капельки не возражаю против него, – ответил Спейд. – Я жажду, чтобы все, что я скажу, было записано, и готов это подписать.

– Мы не собираемся просить вас что-то подписывать, – заверил его Брайан. – Я совсем не хочу, чтобы вы воспринимали нашу беседу как официальный допрос. И, пожалуйста, не считайте, что я хоть сколько-нибудь верю в теории, которые, похоже, сформировались у полиции, а тем более – что уверен в них.

– Значит, не верите?

– Ни единому слову.

Спейд вздохнул и положил ногу на ногу.

– Рад это слышать. – Он пошарил по карманам и вытащил листки папиросной бумаги и табак. – А какова ваша версия?

Брайан подался вперед, сидя в кресле, и глаза его стали жесткими и сверкнули, точь-в-точь как солнечный блик в линзах его пенсне.

– Скажите мне, для кого Арчер следил за Тёрсби, и я скажу вам, кто его убил.

Спейд хохотнул – коротко и презрительно.

– Вы заблуждаетесь, как и Данди.

– Не поймите меня превратно, Спейд, – постучав костяшками пальцев по столу, сказал Брайан. – Я не говорю, что ваш клиент убил или заказал Тёрсби, но я имею в виду, что, зная, кто ваш клиент, я гораздо скорее выясню, кто убил Тёрсби.

Спейд прикурил, затянулся, вынул изо рта сигарету, выпустил дым из легких и заговорил как будто озадаченно:

– Я понял превратно.

– Вот как? Тогда спрошу иначе: где Дикси Монахан?

Озадаченное выражение по-прежнему не сходило с лица Спейда.

– Эта формулировка тоже не очень-то проясняет дело, – сказал он. – Я все равно не понимаю.

Окружной прокурор снял пенсне, для пущей убедительности потряс им в воздухе и сказал:

– Нам известно, что Тёрсби был телохранителем Монахана и вместе с ним уехал из Чикаго, когда босс посчитал благоразумным исчезнуть. Нам известно, что Монахан перед самым исчезновением задолжал кому-то около двухсот тысяч долларов. Нам неизвестны – пока что – имена его кредиторов. – Он снова надел пенсне и мрачно усмехнулся. – Но нам известно, что бывает с не выплатившими долги игроками и с их телохранителями, когда кредиторы их находят. Такое случалось и прежде.

Спейд облизал губы и сложил их в уродливую ухмылку. Глаза его мерцали из-под насупленных бровей. Шея, выглядывавшая из воротника, покраснела. Голос его звучал низко, хрипло и яростно.

– И что же вы себе вообразили? Что я убил его по заданию его кредиторов? Или просто нашел его и позволил им самим его прикончить?

– Нет-нет! – протестующе замахал руками окружной прокурор. – Вы неправильно меня поняли!

– Очень на это надеюсь, – сказал Спейд.

– Он не это имел в виду, – ввязался в беседу Томас.

– А что же он имел в виду?

Брайан махнул рукой:

– Я просто хотел сказать, что, возможно, вас втянули в это без вашего ведома. Вполне вероятно, что вы…

– Я понял, – язвительно усмехнулся Спейд. – Вы не считаете меня нехорошим. Вы просто решили, что я тупой.

– Чепуха, – настаивал Брайан. – Предположим, кто-то пришел к вам и нанял вас найти Монахана, сказав, что у них есть основания полагать, что он сейчас в Сан-Франциско. Этот кто-то мог снабдить вас абсолютно ложной версией – таких можно с десяток-другой сочинить – или сообщить, что он ищет сбежавшего должника, не вдаваясь в подробности. Как бы вы поняли, что здесь таится подвох? Что это не просто обычное задание, с каким не раз сталкивался любой сыщик? И в подобных обстоятельствах вы никак не можете нести ответственность за свое участие в этом деле, если только… – Тут его голос стал более выразительным, слова зазвучали отрывисто и отчетливо, – если только вы сами не сделали себя соучастником, скрыв, что вам известна личность убийцы, или другую информацию, которая могла бы привести к его задержанию.

Гневное выражение сошло с лица Спейда. И в голосе не было ни капли злости, когда он спросил:

– Вы это имели в виду?

– Конечно.

– Ладно. Тогда проехали. Но вы ошибаетесь.

– Докажите мне это.

Спейд покачал головой:

– Доказать я сейчас не могу. Могу только рассказать.

– Тогда расскажите.

– Никто никогда не нанимал меня для чего-либо, связанного с Дикси Монаханом.

Брайан и Томас переглянулись. Затем Брайан перевел взгляд на Спейда и сказал:

– Но, по вашему собственному признанию, кто-то нанял вас для чего-то, связанного с его телохранителем Тёрсби.

– Да, с его бывшим телохранителем Тёрсби.

– Бывшим?

– Да, бывшим.

– Вы знаете, что Тёрсби больше не работал на Монахана? Вам это доподлинно известно?

Спейд протянул руку к пепельнице, стоявшей на столе, и бросил в нее окурок. И беспечно ответил:

– Мне ничего не известно доподлинно, кроме того, что моего клиента не интересовал Монахан. Совершенно не интересовал. Я слыхал, что Тёрсби увез Монахана на Восток и там потерял его.

И снова окружной прокурор и его помощник переглянулись. Томас не смог скрыть возбуждения за нарочито обыденным тоном:

– Это же меняет угол зрения. Друзья Монахана могли пришить Тёрсби за то, что тот его бросил.

– У мертвых игроков не бывает друзей, – сказал Спейд.

– Это открывает две новые линии расследования, – сказал Брайан. Он откинулся на спинку кресла и уставился в потолок на несколько секунд, а затем быстро выпрямился. Его вдохновенное лицо оратора просияло. – Все сводится к трем версиям. Первая: Тёрсби был убит игроками, которых Монахан кинул в Чикаго. Не зная о том, что Тёрсби бросил Монахана, или не поверив этому, они убили Тёрсби, поскольку знали, что он пособник Монахана, или разделались с ним, чтобы добраться до самого Монахана, или за отказ привести их к Монахану. Версия номер два: его убили друзья Монахана. И версия третья: он сдал Монахана его врагам, а потом поссорился с ними, и они прикончили его самого.

– Или версия номер четыре, – подхватил Спейд с веселой усмешкой, – он умер от старости. Вы же это не серьезно, ребята? Правда же?

Оба уставились на Спейда, но ни один не произнес ни слова. Спейд с улыбкой смотрел то на одного, то на другого, а потом с шутливым сочувствием покачал головой.

– У вас на уме сплошные заговоры, – сказал он.

Брайан хлопнул тыльной стороной левой ладони о правую.

– Решение находится в одной из этих трех плоскостей. – Сила, скрывавшаяся в его голосе, стала явной. Его сжатая в кулак правая рука с торчащим указательным пальцем взметнулась вверх, а затем резко остановилась, когда этот палец уперся Спейду в грудь. – И вы можете снабдить нас информацией, которая позволит нам определить, в какой именно плоскости.

– Да? – лениво переспросил Спейд. Лицо его помрачнело. Он потрогал нижнюю губу пальцем, посмотрел на него, затем почесал им затылок. На лбу прорезались морщины раздражения. Он тяжело выдохнул через нос и недовольно пробурчал: – Вам не понравится информация, которую я мог бы сообщить, Брайан. Она испортила бы весь этот ваш сценарий мести за игорный долг.

Брайан сел прямо и расправил плечи. Его голос звучал строго, но без истерических ноток.

– Не вам судить об этом. Прав я или нет, но я все-таки окружной прокурор.

Спейд приподнял верхнюю губу, обнажив клыки:

– А я-то думал, это неофициальная беседа.

– Согласно присяге я являюсь представителем закона двадцать четыре часа в сутки, – сказал Брайан, – и неофициальный характер нашей беседы не спасет вас от обвинения в сокрытии доказательств преступления. Если, конечно, – он многозначительно кивнул, – исключить определенные конституционные основания.

– Вы имеете в виду право не свидетельствовать против себя? – спросил Спейд. Его голос был спокойным, почти веселым, но лицо – нет. – Что ж, у меня есть более веские основания, чем это, или основания, которые меня больше устраивают. Мои клиенты имеют право на достаточную степень секретности. Может быть, меня и удастся заставить выступить перед Большим жюри или даже перед судом коронера, но меня ни туда ни туда пока что не вызывали, и уж я точно не собираюсь без крайней надобности афишировать дела своих клиентов. К тому же и вы, и полиция обвинили меня в причастности к ночным убийствам. Перед этим у меня были проблемы и с вами, и с ними. Насколько я понимаю, лучший способ избавиться от неприятностей, которые вы пытаетесь мне создать, – это найти и задержать убийц. И мой единственный шанс найти, схватить и доставить убийц в полицию – держаться подальше от вас и от полиции, поскольку никто из вас, похоже, не понимает ни бельмеса. – Он встал и бросил стенографисту через плечо: – Все верно записываешь, сынок? Или я говорю слишком быстро?

Стенографист бросил на него испуганный взгляд и ответил:

– Нет, сэр. Я все успеваю.

– Молодчина. – Спейд снова повернулся к Брайану. – Теперь, если вы пожелаете обратиться в соответствующие инстанции с просьбой отозвать мою лицензию на том основании, что я препятствую правосудию, бог вам в помощь. Вы и раньше пытались это сделать, но только выставляли себя на посмешище. – Он взял шляпу.

– Но, послушайте… – начал Брайан, однако Спейд перебил его:

– И хватит с меня неофициальных бесед. Мне нечего сказать вам или полиции, и я чертовски устал от того, что каждый псих на городском жалованье так и мечтает мне напакостить. Если хотите меня видеть, арестуйте, вызовите меня в суд или еще куда – и я явлюсь со своим адвокатом. – Он надел шляпу, сказал: – До встречи на дознании, наверное. – И вышел из кабинета.

Спейд позвонил в «Александрию» из вестибюля гостиницы «Сатлер». Никого из компашки Гутмана в номере не оказалось. Спейд звякнул в «Бельведер». Каир также отсутствовал – причем весь день.

Спейд пошел к себе в контору.

В приемной ждал изысканно одетый смуглолицый мужчина с сальными волосами. Эффи Перин, указав на смуглолицего, сообщила:

– Этот джентльмен желает вас видеть, мистер Спейд.

Спейд с улыбкой поклонился гостю и открыл дверь своего кабинета.

– Прошу вас. – И прежде, чем войти следом за ним, поинтересовался у Эффи Перин: – Есть новости по нашему делу?

– Нет, сэр.

Смуглолицый оказался владельцем кинотеатра на Маркет-стрит. Он заподозрил одного из кассиров и швейцара в сговоре с целью обмана. Спейд попросил его вкратце изложить историю, пообещал «позаботиться обо всем», слупил с клиента пятьдесят долларов аванса и отделался от него, потратив на всё про всё менее получаса.

Когда дверь агентства закрылась за новым клиентом, Эффи Перин вошла в кабинет. На ее встревоженном загорелом лице читался вопрос, который она тут же озвучила:

– Не нашел ее?

Он покачал головой, рассеянно потирая висок круговыми движениями пальцев.

– Как самочувствие? – спросила она.

– Жить буду, но голова просто раскалывается.

Она встала у него за спиной, отвела его руку от виска, нагнулась и тонкими пальчиками принялась поглаживать больное место. Он запрокинул голову поверх края кресла, устроил ее на груди у Эффи Перин и сказал:

– Ты ангел.

Она наклонила голову и заглянула ему в лицо:

– Ты должен найти ее, Сэм. Уже вторые сутки пошли, как она…

Он шевельнулся и нетерпеливо перебил ее:

– Ничего я не должен, но дай моей треклятой черепушке минуту-другую отдохнуть, и я пойду и разыщу эту девицу.

– Бедная черепушка, – пробормотала она и какое-то время молча гладила его висок, а потом спросила: – Ты знаешь, где она? Есть какие-нибудь предположения?

Раздался телефонный звонок. Спейд поднял трубку:

– Алло. Да, Сид, все прошло хорошо, спасибо… Нет… Разумеется. Он надерзил маленько, но ведь и я внакладе не остался… Он вбил себе в голову, что у нас тут разборки в игорном бизнесе… Ну, мы не целовались при расставании. Я не дал себя в обиду и ушел с гордо поднятой головой… Да, тут не о чем беспокоиться… Эт-точно. Пока. – Он положил трубку на рычаг и снова раскинулся в кресле.

Эффи Перин вышла из-за его спины и встала рядом.

– Ты думаешь, что знаешь, где она, Сэм? – настойчиво переспросила она.

– Я знаю, куда она направлялась, – ответил он с явной неохотой в голосе.

– И куда же? – встрепенулась Эффи Перин.

– На тот пароход, что горел у тебя на глазах.

Она вытаращилась так, что стали видны голубоватые белки вокруг коричневой радужки.

– Ты ходил туда. – Это был не вопрос.

– Нет, – сказал Спейд.

– Сэм! – сердито закричала она. – Ведь ее, возможно, уже…

– Она сама поехала туда, – угрюмо сказал он. – Ее никто не похищал. Она поехала туда, а не к тебе домой, как только узнала, что корабль в порту. Какого дьявола, в конце-то концов? Я что, должен бегать за своими клиентками и умолять их дать мне возможность им помочь?

– Но, Сэм, а когда я сказала тебе, что судно горит?..

– Это было в полдень, и я встречался с Полхаусом, а потом – с Брайаном.

Она гневно зыркнула на него сквозь прищуренные веки.

– Сэм Спейд, – сказала она. – Ты, когда захочешь, бываешь таким мерзавцем, каких свет не видывал. Только потому, что она сделала что-то без твоего ведома, ты сидишь тут и в ус не дуешь, зная, что она в опасности, зная, что она уже, может быть…

Спейд побагровел и сказал упрямо:

– Она прекрасно умеет за себя постоять и знает, куда обращаться за помощью, когда сочтет, что эта помощь ей необходима.

– Ты просто злишься, – крикнула девушка, – вот и все! Злишься, потому что она поступила по-своему, не спросив тебя. А что, она не имела на это права? Ты не был настолько честен, черт побери, и настолько откровенен с ней, чтобы она могла полностью тебе доверять!

Спейд сказал:

– Хватит об этом.

От его тона в ее разгоряченных глазах мелькнул тревожный огонек, но она тряхнула головой, и огонек исчез. Ее губы сжались в тонкую ниточку. Она сказала:

– Если ты сию же минуту не отправишься туда, Сэм, то я поеду сама и захвачу с собой полицию. – Голос ее дрогнул и сорвался, стал тонким и жалобным. – О Сэм, иди же!

Он встал, мысленно проклиная ее. А вслух сказал:

– Господи, легче поехать туда, чем слушать, как ты верещишь, – так голова вообще никогда не пройдет. – Он взглянул на часы. – А ты тоже запри все и марш домой.

– Нет, – сказала она. – Я останусь здесь и буду ждать твоего возвращения.

– Черт с тобой, делай, что на ум взбредет, – буркнул он, натянул шляпу, сморщился от боли, снял шляпу и вышел, держа ее в руке.

Через полтора часа, в двадцать минут шестого, Спейд вернулся. Он был весел. Войдя, он поинтересовался:

– Почему ты такая зануда, золотце мое?

– Я?

– Да, ты. – Он прижал пальцем кончик ее носа, слегка расплющив его. Обхватил ее под локотки, приподнял и чмокнул в подбородок. Снова поставил на пол и спросил: – Что-нибудь произошло, пока меня не было?

– Звонил Люк – не помню, как его фамилия, – из «Бельведера» и просил передать, что Каир вернулся. Это было примерно полчаса назад.

Спейд захлопнул рот, развернулся и широким шагом направился к двери.

– Ты ее нашел? – окликнула его девушка.

– Расскажу, когда вернусь, – ответил он на ходу и поспешил прочь.

Таксист высадил Спейда у парадного подъезда «Бельведера» через десять минут после того, как он вышел из конторы. Он нашел Люка в вестибюле. Гостиничный сыщик встретил его с улыбкой и покачал головой:

– Опоздал на пятнадцать минут. Твоя птичка упорхнула.

Спейд выругался, кляня свое невезение.

– Выписался и выехал вместе с багажом, – сказал Люк. Он вынул из жилетного кармана потрепанную записную книжицу, облизнул большой палец, полистал страницы и протянул раскрытую книжку Спейду. – Вот номер такси, на котором он уехал. Все, чем могу.

– Спасибо. – Спейд переписал номер на оборот конверта. – Адреса не оставил?

– Нет. Просто пришел с большим чемоданом в руках, поднялся к себе в номер, потом спустился с вещами, оплатил счет, поймал такси и уехал, и никто не услышал, что он сказал шоферу.

– А его сундук?

У Люка отвисла нижняя губа.

– Господи, о нем я и забыл! – сказал он. – Пошли.

Они поднялись в номер Каира. Сундук стоял там. Он был закрыт, но не заперт. Они откинули крышку. Сундук оказался пуст.

– Очень интересно!

Спейд ничего на это не ответил.

Он вернулся к себе в контору. Эффи Перин устремила на него вопросительный взгляд.

– Упустил его, – проворчал Спейд и вошел в свой кабинет.

Она вошла следом. Он уселся в кресло и стал сворачивать сигарету. Она села на стол перед ним, поставив мыски туфель на уголок его кресла.

– А что насчет мисс О’Шонесси? – настойчиво поинтересовалась она.

– Ее я тоже упустил, – ответил Спейд, – но она там была.

– На «Ла Паломе»?

– С «Ла» звучит, как скороговорка.

– Перестань. Будь человеком, Сэм. Расскажи мне.

Он прикурил сигарету, спрятал зажигалку в карман, погладил ножки секретарши и сказал:

– Да, на «Ла Паломе». Она взошла на борт вчера сразу после полудня. – Он насупил брови. – Это значит, что она отправилась туда сразу же после того, как вышла из такси возле паромной переправы – это всего в нескольких пирсах оттуда. Капитана на борту не было. Справляясь о нем, она назвала его по фамилии – Якоби. Он был в городе по делам. Стало быть, не ожидал ее прихода, во всяком случае, не ждал ее именно в это время. Она задержалась на судне, пока он не вернулся в четыре пополудни. Они провели вместе все время до ужина и поужинали вдвоем в его каюте.

Спейд затянулся, выдохнул дым, повернул голову в сторону, чтобы сплюнуть с губы желтую табачную крошку, и продолжил:

– После трапезы капитан Якоби принял еще троих посетителей. Один из них был Гутман, другой – Каир, а третий – мальчишка, который вчера принес тебе послание от Гутмана. Эта троица заявилась, когда Бриджид была там с Якоби, и все впятером они долго о чем-то беседовали в капитанской каюте. Из команды парохода трудно что-то вытянуть, но между капитаном и его гостями определенно произошла ссора, и где-то около одиннадцати вечера там – в каюте – раздался выстрел. Вахтенный поспешил туда, но капитан встретил его снаружи и сказал, что все в порядке. В одном углу каюты есть свежее пулевое отверстие – достаточно высоко, чтобы предположить, что пуля никого не прошила насквозь перед тем, как попала в стену. Насколько я смог выяснить, выстрел был только один. Но выяснил я не слишком-то много. – Он нахмурился и снова сделал затяжку. – Ну вот, ушли они все вместе около полуночи – капитан и четверо его гостей – и, судя по всему, ушли вполне спокойно, на своих ногах. Это я узнал от вахтенного. Мне не удалось связаться с сотрудниками таможни, которые тогда дежурили. На этом все. Капитан с тех пор не возвращался. В полдень у него была назначена встреча с какими-то экспедиторами, но он ее пропустил, и никто ему не смог сообщить о пожаре, поскольку его не нашли.

– А что известно о причине пожара? – спросила она.

Спейд пожал плечами:

– Не знаю. Возгорание обнаружили утром – в кормовой части трюма. Есть вероятность, что занялось еще вчера. Всё потушили, но пожар нанес немалый ущерб. Никто не захотел распространяться об этом в отсутствие капитана. Это было бы не…

Открылась наружная дверь. Спейд закрыл рот на полуслове. Эффи Перин спрыгнула со стола, но дверь распахнулась до того, как она успела к ней подбежать.

– Спейд где? – спросил вошедший.

Его голос заставил Спейда насторожиться, он выпрямился в кресле. Голос был резкий и хриплый от боли и страшного напряжения, с которым говоривший пытался не дать этим двум словам утонуть в жидкости, словно бы булькающей вокруг них.

Эффи Перин испуганно отпрянула.

Человек стоял в дверном проеме, и его мягкая шляпа упиралась в притолоку – в нем было почти семь футов роста. Длинное и прямое черное пальто, похожее на футляр, застегнутое от горла до колен, подчеркивало его худобу. У него были вздернутые плечи – худые и угловатые. Его костлявое лицо – огрубевшее от непогоды, покрытое морщинами – было цвета мокрого песка, а щеки и подбородок блестели от пота. Глаза – темные, налитые кровью, безумные – смотрели поверх отвисших нижних век, приоткрывавших розовую внутреннюю мембрану. Желтоватой клешней в черном рукаве он крепко прижимал к левой стороне груди обернутый в коричневую бумагу и перевязанный тонкой бечевкой пакет – эллипсоид размером чуть больше мяча для американского футбола.

Высокий человек стоял в дверях и, казалось, не видел Спейда. Он произнес:

– Вы знаете…

Но тут бурлящая жидкость прорвалась наружу из его горла и поглотила все, что он хотел сказать дальше. Он прикрыл другой рукой руку, сжимавшую эллипсоид. И рухнул – ничком, прямо, не выставив рук, чтобы смягчить падение, упал вперед, как падают деревья.

Спейд проворно вскочил с кресла и подхватил падающего. Когда Спейд его поймал, рот незнакомца открылся, струйка крови брызнула оттуда, коричневый сверток выпал из его рук и покатился по полу, пока его не остановила ножка стола. Затем колени высокого человека подогнулись, он согнулся пополам, и его тощее тело обмякло внутри футляра пальто, осело в объятьях Спейда, и тот не смог удержать его от неминуемого соприкосновения с полом.

Спейд осторожно опустил незнакомца и уложил на бок. Глаза этого человека – темные и налитые кровью, но больше не безумные – были распахнуты и остекленели. Рот так и остался открытым, но кровь больше не брызгала оттуда, и все его длинное тело было неподвижно, как пол, на котором оно лежало.

Спейд сказал:

– Запри дверь.

Пока Эффи Перин, стуча зубами, возилась с дверным замком, Спейд опустился на колени, перевернул незнакомца на спину, сунул руку ему за пазуху и вынул – всю в крови. Это ничуть не испугало и не смутило Спейда – его лицо сохранило бесстрастное выражение. Подняв окровавленную руку повыше, чтобы ничего не задеть, другой он достал из кармана зажигалку. Щелкнул ею и поднес язычок пламени по очереди к каждому глазу худого пришельца. Глаза эти – веки, белки, радужка, зрачки – оставались застывшими, неподвижными.

Спейд погасил огонь и убрал зажигалку в карман. Не вставая с колен, он обошел труп с другой стороны, чистой рукой расстегнул пуговицы на длинном пальто и распахнул его. Подкладка пальто промокла от крови, синий двубортный пиджак под пальто тоже пропитался ею насквозь. Лацканы пиджака в том месте, где они сходились на груди мертвеца, и обе полы пальто поверх пиджака зияли мокрыми рваными дырками.

Спейд встал и направился к умывальнику в приемной.

Бледная и дрожащая Эффи Перин держалась на ногах только благодаря входной двери, к матовому стеклу которой она прислонилась спиной. Вцепившись в дверную ручку, секретарша прошептала:

– А он… он?..

– Да. Застрелен. Ему в грудь всадили где-то полдюжины пуль.

Спейд принялся отмывать руки.

– А мы не должны?.. – начала она, но он перебил ее:

– Врача вызывать уже слишком поздно, и мне надо подумать, прежде чем что-то предпринимать. – Спейд домыл руки и принялся споласкивать раковину. – Он не мог пройти большое расстояние с такими ранами. Если бы он… Нет, ну почему он не протянул чуть-чуть подольше, чтобы хоть что-то сказать? – Он нахмурился, еще раз сполоснул руки и взял с крючка полотенце. – Ну-ка, соберись! Ради всего святого, только не блевани на меня! – Он набросил полотенце обратно на крючок и пригладил волосы. – А сейчас надо взглянуть, что в том свертке.

Спейд вернулся в кабинет, перешагнув через ноги мертвеца, и поднял коричневый бумажный сверток. Когда он ощутил его вес, у него загорелись глаза. Он уложил сверток на стол узлом кверху. Узел оказался тугим и неподатливым. Пришлось достать перочинный ножик и перерезать бечевку.

Девушка отошла от двери, обогнула мертвеца, стараясь на него не глядеть, и встала рядом со Спейдом. Опершись об угол стола, она наблюдала, как Спейд разматывает бечевку, затем разворачивает бумагу, и возбуждение начало все явственнее проявляться на ее лице, вытесняя отвращение.

– Ты думаешь, это оно? – прошептала секретарша.

– Скоро узнаем, – ответил Спейд.

Его большие пальцы трудились над внутренней оберткой из шершавой серой бумаги толщиной в три листа, которая оказалась под коричневой бумагой. Лицо его было суровым и бесстрастным. Глаза сияли. Когда он убрал бумагу, в руках осталась яйцевидная масса из туго скомканной светлой упаковочной стружки. Пальцы торопливо разорвали этот комок, и оттуда засверкала полированная поверхность угольно-черной – там, где на ней не было пыли и хлопьев стружки, – птицы высотой около фута.

Спейд засмеялся. Он возложил на статуэтку руку – властно, по-хозяйски. Другой рукой он обхватил Эффи Перин и крепко прижал к себе.

– Мы добыли эту чертову штуку, ангелочек! – сказал он.

– Ой! – пискнула она. – Мне больно!

Он выпустил Эффи Перин, взял птицу обеими руками и встряхнул, освобождая от прилипшей стружки. Затем отступил назад, поднял перед собой на вытянутых руках и сдул с нее пыль, любуясь и торжествуя.

На лице Эффи Перин вдруг отразился ужас, она вскрикнула, указывая на ноги Спейда.

Он посмотрел туда же. При последнем шаге назад его левый каблук наступил на ладонь мертвеца, прижав к полу часть плоти – около четверти дюйма. Спейд отдернул ногу.

Грянул телефонный звонок.

Он кивнул девушке. Та повернулась к столу, поднесла трубку к уху и сказала:

– Алло!.. Да… Кто?.. О да! – Глаза ее стали как плошки. – Да… Да… Не кладите трубку… – Рот ее внезапно широко раскрылся от испуга. Она закричала: – Алло! Алло! Алло! – Подергав рычаг телефона, она еще дважды прокричала в трубку «Алло!», а потом всхлипнула и повернулась лицом к Спейду, который к тому времени уже оказался рядом. – Это мисс О’Шонесси, – в отчаянии выпалила она. – Спрашивала тебя. Она в «Александрии» – она в опасности! У нее был такой… такой ужасный голос, Сэм! И что-то с ней случилось, и она не успела договорить. Скорее к ней, Сэм, спаси ее!

Спейд поставил сокола на стол и мрачно нахмурился.

– Сперва я должен позаботиться об этом парне, – сказал он, указывая на тощее тело на полу.

Она со слезами принялась бить его кулачками в грудь:

– Нет-нет – ты должен идти к ней. Как ты не понимаешь, Сэм? У него оказалась вещь, которая принадлежала ей, и он пришел с этой вещью к тебе. Как ты не понимаешь? Он помогал ей, и они убили его, а теперь ее очередь. О, ты должен, должен!

– Ладно. – Спейд отодвинул ее и наклонился над столом. Он быстро положил птицу в гнездо из упаковочной стружки, обернул ее бумагой, сотворив наспех неуклюжий бесформенный сверток. – Как только я уйду, звони в полицию. Скажи им, что случилось, но имен не называй. Ты ничего не знаешь. Мне позвонили, и я сказал тебе, что должен уйти, но не сказал куда. – Он чертыхнулся в адрес спутанной бечевки, рывком растянул ее и начал заново перевязывать сверток. – Об этом забудь. Расскажи все, как было, но ни слова о свертке. – Он прикусил нижнюю губу. – Если только тебя не припрут к стенке. Если окажется, что им все известно о нем, тебе придется признаться. Впрочем, это вряд ли. Но если они все-таки знают, то я унес сверток, не распаковывая. – Он закончил затягивать узел, выпрямился, засунув сверток под мышку левой руки. – Еще раз проясним. Все случилось, как случилось, но без этой штуковины, если только они о ней не знают. Ничего не отрицай – просто не упоминай о ней. И это я снял трубку – не ты. А ты ничего не знаешь ни о ком, кто еще связан с этим парнем. И о нем ты ничего не знаешь, а о моих делах не можешь ничего сказать, пока не поговоришь со мной. Поняла?

– Да, Сэм. Кто… ты знаешь, кто он такой?

Он изобразил волчий оскал.

– Мм, – помотал он головой. – Но думаю, что это капитан Якоби с «Ла Паломы».

Он взял шляпу и надел ее. Задумчиво посмотрел на мертвеца, потом окинул взглядом комнату.

– Поторопись, Сэм, – взмолилась девушка.

– Конечно, – рассеянно сказал он. – Уже бегу. Если не трудно, собери с пола эти ошметки стружки до прихода полиции. И, может, стоит попытаться связаться с Сидом. Нет! – Он потер подбородок. – Повременим с этим. Так будет лучше. Я бы не отпирал дверь, пока они не придут. – Он убрал руку с подбородка и погладил девушку по щеке. – Ты чертовски хороший парень, сестричка, – сказал он и вышел.

Небрежно зажав сверток под мышкой, Спейд, чье беспокойство выдавало лишь беспрестанное движение глаз, быстрым шагом через переулок и узкий проходной двор срезал часть пути от здания своей конторы до Керни и Пост-стрит, где он поймал такси.

Такси довезло его до почтового терминала «Пиквик-Стейдж» на Пятой улице. Там он сдал птицу в отделение посылок и бандеролей, вложил квитанцию в конверт с маркой, написал на конверте «Мистеру М. Ф. Холланду» указал номер почтового отделения в Сан-Франциско, запечатал и бросил в почтовый ящик.

Оттуда другое такси доставило Спейда в гостиницу «Александрия». Там он поднялся в номер двенадцать и постучал в дверь. Когда он постучал второй раз, дверь открыла маленькая светловолосая девушка в блестящем желтом халатике – совсем юная, с бледным и тусклым лицом. Судорожно цепляясь обеими руками за дверную ручку с внутренней стороны, она выдохнула:

– Мистер Спейд?

Спейд ответил: «Да» – и подхватил ее, когда она пошатнулась.

Тело девушки выгнулось дугой на его руке, голова запрокинулась, и короткие светлые волосы упали назад, а тонкая шея плавно изогнулась от груди до подбородка. Спейд продвинул поддерживающую руку выше по ее спине и наклонился, чтобы подхватить девушку под колени, но она шевельнулась, сопротивляясь, а с приоткрытых, еле двигавшихся губ слетели невнятные слова:

– Нет! Не на на!

Спейд заставил ее идти. Он пинком захлопнул дверь и стал водить ее взад и вперед по застланной зеленым ковром комнате, от стены к стене. Просунув одну руку ей под мышку, он поддерживал ее хрупкое тельце, другой рукой он сжимал ее вторую руку, помогая держаться прямо, когда она спотыкалась, не давая ей шарахаться из стороны в сторону, и продолжал подталкивать вперед, но при этом заставляя ее шаркающие ноги по возможности удерживать вес ее тела. Они медленно ходили по комнате, девушка спотыкалась, делая безвольные шаги, Спейд же уверенно держался на носках, и ее шаткая походка не влияла на его равновесие. У нее лицо было белым как мел, глаза закрыты, лицо же Спейда было мрачным, а глаза так и зыркали по сторонам.

Монотонным голосом он без устали твердил:

– Вот так. Левой-правой, левой-правой. Вот так. Раз, два, три, четыре, раз, два, три – теперь кругом марш! – Он встряхнул ее, когда они отвернулись от стены. – Снова идем назад. Раз, два, три, четыре. Выше голову. Вот так. Хорошая девочка. Левой-правой, левой-правой. И опять кругом. – Он снова встряхнул ее. – Какая умничка. Ходим, ходим, ходим, ходим. Раз, два, три, четыре. Кругом. – Он встряхнул ее чуть грубее и ускорил шаг. – В этом весь фокус. Левой-правой, левой-правой. Мы торопимся. Раз, два, три…

Девушка содрогнулась и громко сглотнула. Спейд принялся растирать ей руку и бок, приговаривая в самое ухо:

– Вот и хорошо. Тебе уже лучше. Раз, два, три, четыре. Быстрей, быстрей, быстрей. Вот так. Шаг, шаг, шаг, шаг. Ножку вверх, ножку вниз. Молодец. Разворот. Левой-правой, левой-правой. Что они с тобой сделали? Опоили? Той же гадостью, что и меня?

Ее веки на мгновение приподнялись над потускневшими золотисто-карими глазами, и она сумела чуть слышно произнести:

– Да.

Они прошлись по номеру еще, девушка теперь почти бежала трусцой, не поспевая за Спейдом, Спейд похлопывал и разминал ее тело через желтый шелк обеими руками, не переставая говорить, а взгляд его тем временем оставался жестким, отчужденным и настороженным.

– Левой-правой, левой-правой, левой-правой – поворот. Молодчина. Раз, два, три, четыре. Подбородок не опускать. Вот так. Раз, два…

Ее веки снова приоткрылись – всего лишь на щелочку, она через силу повела глазами из стороны в сторону.

– Хорошо, – бодро сказал он, прервав монотонный ритм речи. – Не закрывай их. Шире открой, шире! – Он встряхнул ее.

Она протестующе застонала, но веки раскрылись шире, хотя глаза не загорались изнутри. Он поднял руку и несколько раз ударил ее по щеке. Она снова замычала и попыталась вырваться от него. Он крепко обнял ее и повел за собой от стены к стене.

– Ходим, ходим, – хрипло командовал он, а потом спросил: – Кто ты?

Ее «Рея Гутман», несмотря на заплетающийся язык, прозвучало вполне различимо.

– Его дочь?

– Да. – Это прозвучало чуть явственнее.

– Где Бриджид?

Она судорожно изогнулась в его объятьях и обеими руками вцепилась в его руку. Он быстро вырвал руку и посмотрел на нее. На тыльной стороне краснела тонкая царапина дюйма в полтора, а то и больше.

– Какого черта? – рявкнул он и проверил ее ладони. В левой руке у нее ничего не было. С силой разжав ее правую ладонь, он обнаружил в ней трехдюймовую стальную булавку с нефритовой головкой. – Какого черта? – снова рявкнул он и поднес булавку к ее глазам.

Увидев булавку, она всхлипнула и распахнула халат. Она задрала край кремовой пижамы, которая была под ней, и показала ему свое тело ниже левой груди – белую плоть, пересеченную крест-накрест тонкими красными линиями, усеянную крошечными красными точками, там, где ее поцарапала булавка.

– Чтобы не спать… ходила… пока вы не пришли… Она сказала, вы придете… так долго…

Она пошатнулась.

Спейд обхватил ее покрепче и сказал:

– Ходим.

Она дернулась, вырываясь, извернулась в его объятьях, чтобы оказаться к нему лицом.

– Нет… сказать вам… спать… спасти ее.

– Бриджид? – требовательно спросил он.

– Да… ее забрали… Бер… Берлингейм… двадцать шесть Анчо… скорее… слишком поздно. – Она уронила голову на плечо.

Спейд грубо приподнял ее голову:

– Кто забрал ее? Твой отец?

– Да… Уилмер… Каир. – Она сморщилась, веки ее дрогнули, но не разжались. – …Убить ее. – Ее голова снова безвольно поникла, и опять он поднял ее за подбородок.

– Кто застрелил Якоби?

Похоже, она не услышала вопрос. Она изо всех сил попыталась удержать голову прямо, открыть глаза.

– Иди… она…

Он грубо встряхнул ее:

– Не спи, пока не придет доктор.

Страх распахнул ее глаза и на миг согнал пелену.

– Нет-нет! – сдавленно крикнула она. – Отец… меня убьет… поклянись, что не станешь… он узнает… я сделала… не надо… я посплю… утром… в порядке…

Он снова встряхнул ее.

– Ты уверена, что до утра эта штука выветрится?

– Д-да. – Голова ее снова опустилась.

– Где твоя кровать?

Она попыталась поднять руку, но это усилие оказалось для нее чрезмерным, и палец смог указать только на покрытый ковром пол.

Словно усталое дитя, она позволила всему телу расслабиться и обмякнуть. Спейд подхватил ее под мышки – поднял на руки, как только она начала оседать, – и, легко прижимая к груди, понес к ближайшей из трех дверей. Он нажал ручку, чтобы высвободился язычок, толкнул дверь ногой и вошел в коридор, ведущий мимо открытой ванной комнаты в спальню. Заглянув в ванную, он увидел, что там пусто, и пронес девушку в комнату. Там тоже никого не было. Одежда, которая была на виду, и вещи на комоде говорили, что здесь обитает мужчина.

Спейд вынес девушку обратно в гостиную с зеленым ковром и толкнулся в дверь напротив. Снова через коридор с дверью в ванную – снова пустую – он прошел в спальню, которая на этот раз по всем признакам была женской. Он откинул одеяло и положил девушку на кровать, снял с нее тапочки, чуть приподняв ее, помог соскользнуть желтому халату, поправил подушку под ее головой и укрыл ее одеялом.

Затем распахнул оба окна в спальне и, повернувшись к ним спиной, стоял и смотрел на спящую. Дышала она тяжело, но спокойно. Он нахмурился и огляделся, поджав губы. В комнату вползали сумерки. Минут пять он простоял в этом угасающем свете, затем наконец нетерпеливо повел покатыми широкими плечами и вышел, оставив входную дверь номера незапертой.

Спейд вошел в контору Тихоокеанской телефонно-телеграфной компании на Пауэлл-стрит и вызвал Давенпорт 20–20.

– Больницу неотложной помощи, пожалуйста… Алло, в номере двенадцать-си гостиницы «Александрия» девушку чем-то опоили… Да, вам лучше прислать кого-нибудь ее осмотреть… Говорит мистер Хупер, постоялец гостиницы.

Он положил трубку на рычаг и засмеялся. Вызвав другой номер, он сказал:

– Привет, Фрэнк. Это Сэм Спейд… Можешь прислать мне машину с водителем, который умеет держать рот на замке?.. Мне срочно нужно на полуостров… Пару часов всего… Хорошо. Скажи ему, чтобы подобрал меня в гриле «У Джона» на Эллис-стрит, как можно скорее.

Он позвонил еще по одному номеру – к себе в агентство, – совсем недолго подержал трубку возле уха, не сказав ни слова, и положил на рычаг.

В гриль-баре «У Джона» он попросил официанта побыстрее принести ему отбивные, печеный картофель и салат из помидоров, торопливо все это съел и уже курил сигарету за чашкой кофе, когда плотный моложавый мужчина с грубоватым жизнерадостным лицом, в клетчатой кепке, косо надвинутой на белесые глаза, вошел в гриль-бар и направился прямиком к его столику.

– Все в ажуре, мистер Спейд, бак полон, тачка наготове.

– Здорово. – Спейд одним глотком опустошил чашку и вышел вместе с крепышом. – Знаете, есть в Берлингейме Анчо-стрит, роуд, авеню или что-то подобное?

– Не-а, но если она там, то мы ее отыщем.

– Тогда поехали искать, – сказал Спейд, садясь рядом с шофером в темный «кадиллак»-седан. – Нам нужен дом номер двадцать шесть – и чем скорее, тем лучше, но у парадной двери мы останавливаться не станем.

– Заметано.

Они молча проехали с полдесятка кварталов. Шофер сказал:

– Слыхал, вашего напарника убили, мистер Спейд?

– Угу.

Шофер хмыкнул:

– Да, работенка у вас жесткая. Лучше уж баранку крутить, как я.

– Ну, наемные водители тоже не живут вечно.

– Может, это и так, – согласился крепыш, – но все равно я сильно удивлюсь, если не проживу вечно.

Спейд смотрел вперед невидящими глазами и, пока шоферу не надоело поддерживать разговор, отвечал безразличными «да» и «нет».

В Берлингейме шофер справился в ближайшей аптеке, как добраться до Анчо-авеню. Десять минут спустя он остановил седан на темном перекрестке, выключил фары и махнул рукой в сторону маячившего впереди квартала.

– Там она, – сказал он. – А вам нужно на другую сторону, третье или четвертое здание.

– Хорошо, – сказал Спейд и вышел из авто. – Не глуши мотор. Возможно, придется уезжать второпях.

Он перешел улицу и направился вглубь квартала. Вдалеке мерцал одинокий уличный фонарь. По обе стороны дороги ночь испещрили более теплые огоньки – там, где полдюжины домов сгрудились, образуя квартал. Высоко в небе тонкий месяц светил так же тускло и холодно, как и тот далекий уличный фонарь. Радио бубнило что-то невнятно из открытого окна на противоположной стороне улицы.

У второго дома Спейд остановился. На одном из воротных столбов, непропорционально массивных в сравнении с окружавшим забором, поблескивали под фонарем цифры «2» и «6» из бледного металла. Под ними на гвоздиках висела белая квадратная табличка, на которой Спейд разглядел объявление: «Продажа или аренда». Ворот между столбами не было. По бетонной дорожке Спейд направился к дому. В шаге от крыльца он замер и постоял неподвижно, прислушиваясь. В доме стояла тишина. Дом был темен, за исключением еще одной белой таблички на дверях.

Спейд поднялся по ступеням крыльца к входной двери и снова прислушался. И ничего не услышал. Он попытался заглянуть сквозь стекло дверного окошка. На окошке не было занавески, но темнота внутри помешала что-либо рассмотреть. Спейд на цыпочках прокрался к одному окну, потом к другому. Они, как и входная дверь, были не занавешены и непроглядны. Он попробовал открыть хоть одно из них, но оба оказались заперты.

Сойдя с крыльца, он, осторожно ступая по незнакомой, заросшей сорняками почве, обошел вокруг дома. Торцевые окна находились слишком высоко, с земли до них не дотянуться. Задняя дверь и единственное окно с тыльной стороны, до которого удалось достать, были на засове.

Спейд вернулся к воротным столбам и, прикрыв пламя ладонями, поднес зажигалку к табличке «Продажа или аренда». На ней были напечатаны имя и адрес торговца недвижимостью в Сан-Матео и еще одна строчка, приписанная химическим карандашом: «Ключ в № 31».

Спейд вернулся к седану и спросил у шофера:

– Есть фонарь?

– Конечно, – сказал тот, протянув ему фонарик. – Помощь не потребуется?

– Возможно. – Спейд сел в машину. – Поехали к тридцать первому номеру. Можешь включить фары.

Номером тридцать один оказалось серое здание на другой стороне улице, но не совсем напротив, а чуть дальше двадцать шестого. В окнах нижнего этажа горел свет. Спейд взошел на крыльцо и позвонил. Дверь открыла темноволосая девчушка лет четырнадцати-пятнадцати. Спейд поклонился ей и с улыбкой сказал:

– Я бы хотел взять ключ от двадцать шестого дома.

– Сейчас позову папу, – сказала девчушка, ушла вглубь дома и окликнула: – Папа!

На зов явился пухлый, румяный лысый человек с пышными усами. В руках он держал газету.

Спейд повторил:

– Я бы хотел взять ключ от двадцать шестого дома.

Толстяк, казалось, засомневался. Он сказал:

– Питание отключено. Вы там ничего не увидите.

Спейд похлопал по карману:

– У меня фонарь есть.

Сомнения толстяка, похоже, усилились. Он смущенно откашлялся и непроизвольно скомкал газету.

Спейд показал ему свою визитную карточку, убрал ее в карман и сообщил, понизив голос:

– Мы получили наводку, что там может быть что-то спрятано.

Лицо и голос толстяка явно оживились.

– Погодите минутку, – сказал он. – Я пойду туда с вами.

Минуту спустя он вышел, неся медный ключ с черно-красной биркой на кольце. Проходя мимо машины, Спейд позвал шофера, и тот присоединился к ним.

– В последнее время кто-нибудь приходил осматривать дом?

– Нет, насколько мне известно, – ответил толстяк. – Уже месяца два ко мне за ключами никто не заглядывал.

Толстяк шагал впереди, неся ключ, но, когда они поднялись на крыльцо, сунул ключ Спейду в руку, промямлил: «Нате» – и отступил в сторону.

Спейд отпер замок и толкнул дверь. Там царили безмолвие и мрак. Держа выключенный фонарь в левой руке, Спейд вошел. Шофер вошел сразу за ним, а сзади, чуть поотстав, следовал толстяк. Они обыскали дом снизу доверху, сперва осторожно, затем, ничего не обнаружив, – смелее. Дом был пуст – и, несомненно, пустовал уже несколько недель. Ничто не указывало на то, что здесь кто-то побывал.

Со словами: «Спасибо, на этом все» – Спейд вышел из машины напротив гостиницы «Александрия». Он вошел в вестибюль и направился к столу, где молодой человек с мрачным, серьезным лицом сказал ему:

– Добрый вечер, мистер Спейд.

– Добрый вечер. – Спейд отвел молодого человека в сторонку. – А эти Гутманы, из двенадцатого-си, сейчас у себя?

– Нет, – ответил молодой человек.

Он бросил быстрый взгляд на Спейда, а потом отвел глаза, помедлил, снова взглянул на Спейда и пробормотал:

– Кстати, странная вещь случилась сегодня вечером, мистер Спейд. Кто-то позвонил в «скорую» и сказал, что в номере больная девушка.

– А ее там не оказалось?

– Нет, там никого не было. Они все ушли чуть раньше.

– Ну, видимо, какие-то шутники развлекались, – сказал Спейд. – Спасибо.

Он вошел в телефонную будку и вызвал номер.

– Алло… Миссис Перин?.. А Эффи можно?.. Да, пожалуйста… Благодарю. Привет, ангелок! Что у нас хорошего?.. Отлично, отлично! Дождись меня. Я освобожусь через двадцать минут… Хорошо.

Полчаса спустя Спейд позвонил в дверь двухэтажного кирпичного здания на Девятой улице. Эффи Перин открыла дверь. Ее усталое мальчишеское личико светилось улыбкой.

– Привет, босс, – сказала она. – Входите. – Она понизила голос: – Если мама тебе что-то начнет высказывать, будь с ней поласковее. Она вся на нервах.

Спейд ободряюще усмехнулся и похлопал ее по плечу.

Она схватила его за руку:

– Мисс О’Шонесси?

– Нет, – рыкнул он. – Я в полном тупике. Ты уверена, что это был ее голос?

– Да.

Он скорчил злобную гримасу:

– Ну, нас надули.

Она провела его в ярко освещенную гостиную, вздохнула и опустилась на краешек честерфильдовского диванчика, устало, но весело улыбаясь Спейду.

Он сел рядом и спросил:

– Все прошло хорошо? О свертке ничего не сказала?

– Ничего. Я передала им то, что ты велел передать, и они, кажется, приняли как должное, что телефонный звонок был как-то с этим связан и ты был занят расследованием.

– Данди там?

– Нет. Хофф, О’Гар и еще несколько человек, которых я не знала. Еще я разговаривала с капитаном.

– Они отвезли тебя в участок?

– О да, и задали мне кучу вопросов, но все это – сам знаешь – рутина.

Спейд потер ладони.

– Вот и славно, – сказал он и вдруг помрачнел. – Хотя я не сомневаюсь, что они придумают, что сказать мне при встрече. Этот чертов Данди уж точно, да и Брайан. – Он передернул плечами. – А никто из знакомых, помимо копов, не заглядывал?

– Да! – Она выпрямилась, сидя на диване. – Был тот парнишка, который раньше принес записку от Гутмана. Он не зашел внутрь, но полицейские оставили коридорную дверь открытой, и я видела его в дверном проеме.

– Ты ничего не сказала?

– Нет, что ты. Ты же не велел. Поэтому я не стала обращать на него внимание, а когда посмотрела в ту сторону в следующий раз, он уже исчез.

Спейд усмехнулся ей.

– Твое счастье, сестричка, что копы пришли раньше него.

– Почему?

– Этот тип – подонок. Ядовитый гад. Мертвецом оказался Якоби?

– Да.

Он сжал ее руки и встал.

– Мне пора бежать. А ты ложись баиньки. Вымоталась вся.

Она встала тоже:

– Сэм, а что это?..

Он прикрыл ей рот ладонью, не дав договорить.

– Подожди до понедельника, – сказал он. – Я должен улизнуть, пока твоя матушка не сцапала меня и не устроила очередную выволочку за то, что втягиваю ее ненаглядное дитятко в свои грязные дела.

Было уже за полночь, когда Спейд добрался домой. Он вставил ключ в замок входной двери в подъезд. За спиной по тротуару торопливо застучали каблучки. Он выпустил ключ и развернулся. Бриджид О’Шонесси по ступенькам бросилась к нему. Она обняла его и повисла на нем, тяжело выдохнув:

– Ох, я думала, ты уже никогда не придешь.

Ее лицо было изможденным, растерянным, дрожащим – дрожь сотрясала ее всю, с ног до головы.

Свободной рукой он снова взялся за ключ, открыл дверь и почти занес девушку внутрь.

– Ты ждала здесь? – спросил он.

– Да, – задыхаясь, выдавила она. – В подворотне… выше… по улице.

– Ты как себя чувствуешь? – спросил он. – Может, тебя понести?

Она покачала головой, лежавшей у него на плече:

– Все со мной будет… хорошо… мне бы только… куда-нибудь… присесть.

Они поднялись на лифте на нужный этаж и подошли к квартире Спейда. Она отпустила его руку и стояла рядом с ним, тяжело дыша, прижав ладони к груди, пока он отпирал дверь. Он включил свет в коридоре. Они вошли. Он закрыл дверь и, снова обняв ее, повел в гостиную. Когда они были в шаге от двери, в комнате зажегся свет.

Девушка закричала и прижалась к Спейду.

В дверном проеме гостиной, занимая его целиком, стоял жирдяй Гутман и благодушно улыбался. Уилмер появился из кухни позади них. Черные пистолеты казались гигантскими в его маленьких руках. Каир вышел из ванной. Он тоже сжимал пистолет. Гутман сказал:

– Ну что ж, сэр, как видно, вся наша теплая компания в сборе. А теперь давайте войдем, сядем поудобнее и побеседуем.

Обнимая Бриджид О’Шонесси, Спейд скупо усмехнулся поверх ее головы:

– Конечно, мы побеседуем.

Гутмановы телеса подпрыгнули и заколыхались, когда он вперевалочку на три шага отступил от двери.

Спейд и девушка вместе прошли внутрь. За ними по пятам следовали недомерок и Каир. Каир задержался в дверном проеме. Недомерок убрал один пистолет в карман и вплотную подошел к Спейду со спины.

Спейд повернул голову и зыркнул на парня через плечо:

– Пошел прочь. Ты не будешь меня обыскивать.

– Заткнись и не рыпайся, – огрызнулся недомерок с пистолетом.

Ноздри Спейда зашевелились, он глубоко вдохнул и выдохнул. А потом сказал, не повышая голоса:

– Прочь. Только протяни ко мне свои лапы, и уже будешь вынужден применить оружие. Спроси у своего босса, хочет ли он пристрелить меня до того, как мы поговорим.

– Расслабься, Уилмер, – сказал толстяк. Он глядел на Спейда со снисходительным укором. – Воистину, вы упрямец, каких поискать. Что ж, давайте присядем.

– Я уже говорил, что ваша шестерка меня раздражает, – сказал Спейд и повел Бриджид О’Шонесси к дивану под окном. Они сели рядом в обнимку, она положила ему голову на левое плечо и сразу перестала дрожать и задыхаться.

В присутствии Гутмана и его спутников она, казалось, утратила свободу движений и выражения эмоций, свойственные живым существам, превратившись в одушевленное, мыслящее, но неподвижное растение.

Гутман погрузил свои жировые складки в кресло-качалку. Каир устроился в кресле у стола. Шестерка Уилмер садиться не стал. Он сменил Каира в дверном проеме и, опустив руку с единственным видимым пистолетом, смотрел из-под ресниц на туловище Спейда. Каир свой пистолет положил на стол прямо перед собой.

Спейд снял шляпу и отшвырнул на другой конец дивана. Он усмехнулся, глядя на Гутмана. С нижней губой, отвисшей в виде латинской «V», ухмылялся Спейд похотливо, как сатир.

– У вашей дочурки красивый животик, – сказал он. – Слишком красивый, чтобы царапать его булавкой.

Ответная улыбка Гутмана была вежливой, разве что немного елейной.

Шестерка в дверях сделал шажок вперед, приподняв пистолет на уровень бедра. Все присутствующие в комнате повернулись к нему. При всей разнице взглядов, была, как ни странно, некая общность в том осуждении, с каким смотрели на юнца Бриджид О’Шонесси и Джоэл Каир. Парень покраснел, убрал выставленную вперед ногу, опустил пистолет и остался там, где стоял прежде, глядя из-под ресниц на грудь Спейда. Его румянец был довольно бледен, да и вспыхнул всего на мгновение, но выражение лица, обычно такого холодного и невозмутимого, радикально изменилось.

Гутман, блестя прищуренными глазками, снова елейно улыбнулся Спейду. Голос его напоминал учтивое мурлыканье:

– Да, сэр, жаль, конечно, но вы должны признать, что это возымело нужное действие.

Брови Спейда сошлись на переносице.

– Ничего подобного, – сказал он. – Естественно, я захотел встретиться с вами, как только сокол оказался у меня. Почему бы и нет, если клиент платит наличными? В расчете на такую встречу я и отправился в Берлингейм. Полчаса спустя я еще не знал, что вы слоняетесь по городу, пытаясь убрать меня с дороги и найти Якоби до того, как он найдет меня.

Гутман хихикнул. Хихикнул с явным удовлетворением.

– Ну вот, сэр, – промурлыкал Гутман, – так или иначе, мы собрались здесь на эту нашу встречу в узком кругу, как вы и хотели.

– Да, как я и хотел. Как скоро вы готовы внести первый платеж и забрать у меня сокола?

Бриджид О’Шонесси села очень прямо, и ее синие глаза с удивлением уставились на Спейда. Он небрежно похлопал ее по плечу. Его глаза неотрывно следили за Гутманом. Глаза Гутмана весело поблескивали, прячась между припухлостями.

– Ну, что до этого, сэр… – начал он и сунул руку за пазуху пальто.

Каир, уперев руки в бедра, весь подался вперед в своем кресле, дыша через приоткрытый нежный рот. Темные глаза его влажно и настороженно блестели, перебегая с лица Гутмана на лицо Спейда и обратно.

Гутман повторил:

– Ну, что до этого, сэр… – И вынул из внутреннего кармана белый конверт. Десять глаз – глаза юнца теперь лишь наполовину скрывались под ресницами – вперились в этот конверт. Повертев его в пухлых руках, Гутман осмотрел чистую лицевую поверхность, затем тыльную сторону – незапечатанную, с заправленным внутрь клапаном. Гутман поднял голову, дружелюбно улыбнулся и бросил конверт Спейду.

Конверт был не слишком толст, но достаточно увесист, чтобы приземлиться точно. Он ударил Спейда в грудь и шлепнулся ему на колени. Спейд неторопливо поднял его и неторопливо открыл – двумя руками, убрав левую руку с плеча девушки. Содержимое конверта составляли тысячедолларовые купюры. Спейд вынул их и пересчитал. Купюр было десять. Спейд улыбнулся и поднял глаза. Он спокойно заметил:

– Мы говорили о несколько большей сумме.

– Да, сэр, говорили, – согласился Гутман, – но то было прежде. У вас в руках живые деньги, звонкая, так сказать, монета, сэр. Один такой реальный доллар стоит десяти договорных. – Телеса всколыхнулись от беззвучного смеха. Когда волны жира улеглись, Гутман произнес куда более серьезным тоном: – Нас стало больше – и забот прибавилось. – Он скосил блестящие глаза на Каира и мотнул в его сторону брыластой головой. – Иными словами, сэр, ситуация изменилась.

Пока Гутман говорил, Спейд выровнял края десяти банкнот, сложил их в конверт и прикрыл клапаном. Теперь он сидел, опираясь локтями о колени и слегка придерживая двумя пальцами зажатый между ног конверт. Его ответ толстяку прозвучал совершенно невозмутимо:

– Само собой. Теперь вы есть друг у друга, но сокол-то у меня.

Заговорил Джоэл Каир. Его уродливые пальцы вцепились в подлокотники кресла, он подался вперед и напыщенно произнес своим тонким голосом:

– Думаю, излишне напоминать, мистер Спейд, что хотя сокол и у вас, но сами вы – у нас.

Спейд усмехнулся.

– Постараюсь не допустить, чтобы сие обстоятельство меня обеспокоило. – Он сел прямо, отложив конверт в сторону, на диван, и обратился к Гутману: – К деньгам мы вернемся позже. Есть другие вещи, о которых стоит позаботиться в первую очередь. Нам требуется козел отпущения.

Толстяк непонимающе насупил брови, но прежде, чем он открыл рот, Спейд пояснил:

– Полиции нужна жертва – человек, на которого она сможет повесить все три убийства. Мы…

Возбужденный визгливый голос Каира перебил Спейда:

– Два! Только два убийства, мистер Спейд. Тёрсби застрелил ваш коллега – это несомненно.

– Ладно, два, – проворчал Спейд. – Какая разница? Суть-то в том, что мы должны скормить полиции какого-нибудь…

Теперь вмешался Гутман, лучившийся уверенной улыбкой. Добродушно и веско он произнес:

– Ну, сэр, мы весьма наслышаны о вас и видели вас в деле, так что нам, пожалуй, не стоит беспокоиться на этот счет. Мы предоставим вам разбираться с полицией. Думаю, вам не понадобится наша дилетантская помощь.

– Если вы так считаете, то вы недостаточно наслышаны обо мне и мало что видели.

– Бросьте, мистер Спейд. Вы же не рассчитываете, что после всего случившегося мы поверим, что вы хоть немного боитесь полиции или не способны справиться с…

Спейд громко фыркнул. Он наклонился, снова уперся локтями в колени и раздраженно перебил Гутмана:

– Да ни черта я их не боюсь и могу с ними справиться. Именно это я и пытаюсь вам внушить. И предлагаю способ – бросить им кость, жертву, на которую они смогут повесить убийства.

– Что ж, сэр, я согласен с вами, что это один из возможных способов, но…

– Никаких «но», черт побери! Это единственный способ. – Глаза Спейда горели под покрасневшим лбом. Синяк на виске приобрел синевато-багровый цвет говяжьей печени. – Я знаю, о чем говорю. Я уже проходил через это и рассчитываю провернуть это снова. Время от времени мне случалось посылать к черту всех, вплоть до членов Верховного суда, и мне это сходило с рук. Мне это сходило с рук, потому что я никогда не позволял себе забыть, что день расплаты близок. И никогда не забываю, что в день расплаты я должен быть во всеоружии, чтобы войти в Главное полицейское управление, толкая перед собой жертву со словами: «Вот он, ваш преступник, болваны». Пока я на это способен, я могу оставить с носом все законы и всех законников. Как только перестану – меня закопают. Но я еще ни разу не давал промашки. И впредь не намерен. Точка.

Глаза Гутмана сверкнули, на их гладкой поверхности шевельнулась рябь сомнения. Но выражение его улыбчивого, похожего на скопление розовых луковок лица ничуть не изменилось, да и в голосе не было ни намека на беспокойство.

– В данной системе есть масса преимуществ – ей-богу, сэр! – сказал он. – И если бы в этот раз она имела практический смысл, я первый воскликнул бы: «Держитесь ее во что бы то ни стало, сэр». Но сейчас как раз тот случай, когда это невозможно. Так всегда бывает с лучшими системами. Наступает время, когда приходится делать исключения, и мудрый человек просто берет и делает их и двигается вперед. Что ж, сэр, именно так обстоят дела в данном случае, и я не премину сказать вам, что, по-моему, вам очень хорошо заплатили за то, чтобы вы сделали исключение. Возможно, вам это доставит немного больше хлопот, чем если бы вы передали полиции свою жертву, но… – он рассмеялся и развел руками, – …вы не из тех, кто боится небольших неприятностей. Вы знаете, как действовать, и знаете, что в конце концов останетесь на коне, что бы ни случилось. – Он поджал губы и прикрыл один глаз. – Вы справитесь с этим, сэр.

Взгляд Спейда утратил теплоту. Желваки заиграли на его непроницаемом лице.

– Я знаю, о чем говорю, – тихо повторил он намеренно терпеливым тоном. – Это мой город и моя игра. Я мог бы и на этот раз остаться на коне – уж будьте уверены, – но в следующий раз, когда я сделаю финишный рывок, меня осадят так быстро, что я проглочу свои зубы. К черту все это. Катитесь в свой Нью-Йорк, или Константинополь, или еще куда, а мне здесь жить и работать.

– Но вы же, конечно, можете… – начал было Гутман.

– Не могу, – искренне сказал Спейд. – И не буду. Я серьезно. – Он сел прямо. – Приятная улыбка осветила его лицо, стерев завесу непроницаемости и смягчив бугры желваков. Он быстро заговорил, голос его звучал приязненно и убедительно: – Послушайте, Гутман. Так будет лучше для всех нас. Если мы не дадим полиции козла отпущения, то десять к одному: рано или поздно они наткнутся на информацию о соколе. И тогда вам придется скрываться – где бы вы ни находились – и заработать состояние, продав сокола, вы не сможете. Дайте им козла отпущения, и они сразу остановятся.

– В том-то и вопрос, сэр, – ответил Гутман, и по-прежнему только в его глазах читалась легкая тревога. – Остановятся ли? А что, если наш козел отпущения станет для них новой зацепкой, которая, скорее всего, и приведет их к информации о соколе? С другой стороны, вы же сами сказали, что они уже остановились, так не лучше ли нам просто уйти со сцены?

На лбу у Спейда начала набухать дельтообразная вена.

– Господи боже! Да вы понятия об этом не имеете, – сказал он, едва сдерживаясь. – Они не спят, Гутман. Они затаились и выжидают. Постарайтесь понять это. Я увяз в этом деле по горло, и они это знают. Все будет в порядке, но только если я сделаю что-то до того, как грянет гром. А если не сделаю – все будет не в порядке. – Его тон снова стал убеждающим. – Слушайте, Гутман, мы обязательно должны принести им жертву. Другого выхода нет. Отдадим им шестерку, – он дружески кивнул в сторону двери, где стоял парень. – Это ведь он застрелил их обоих – и Тёрсби, и Якоби, да? В любом случае он просто создан для этой роли. Соберем на него необходимые улики и передадим его полиции.

Паренек в дверном проеме изогнул уголки губ в некотором подобии улыбки. Предложение Спейда, похоже, не произвело на него особого впечатления. Смуглое лицо Джоэла Каира приобрело желтоватый оттенок, он открыл рот и выпучил глаза от изумления. Он тяжело задышал, его округлая женственная грудь вздымалась и опадала, пока он, разинув рот, пялился на Спейда. Бриджид О’Шонесси отпрянула, повернулась на диване и уставилась на Спейда с испуганным замешательством. Было заметно, что она вот-вот разразится истерическим смехом.

Долгое мгновение Гутман оставался неподвижным и совершенно бесстрастным. А потом решил рассмеяться. Смеялся он долго, от души, не останавливаясь до тех пор, пока его блестящие глаза не наполнились веселыми слезами. А отсмеявшись, сказал:

– Да, сэр, никогда нельзя предугадать, что вы сделаете или скажете в следующий момент, за исключением того, что это обязательно будет нечто потрясающее.

– Здесь нет ничего смешного. – Спейда смех толстяка, судя по всему, ничуть не оскорбил и нисколько не впечатлил. Он говорил так, словно урезонивал упрямого и не вполне дальновидного приятеля. – Это наш наилучший выбор. Если он окажется в руках у полиции, то она…

– Но, дорогой мой, – возразил ему Гутман, – как же вы не понимаете? Если бы я хоть на мгновение подумал об этом… Нет, это просто нелепо. Я отношусь к Уилмеру как к собственному сыну. Это так, поверьте. Но если бы я хоть на мгновение задумался о том, чтобы поступить так, как вы предлагаете, то, сами посудите, что помешает Уилмеру рассказать полиции все до мельчайших подробностей и о соколе, и обо всех нас?

Спейд усмехнулся плотно сжатыми губами.

– При необходимости, – тихо сказал он, – мы могли бы убить его при сопротивлении. Но нам не придется идти на такие крайности. Пусть говорит что хочет. Я обещаю, что никто ничего с этим не сделает. Это довольно легко устроить.

Розовую плоть Гутманова лба изрыли морщины. Нахмурившись, он опустил голову, так что оба его подбородка хлынули поверх воротника, и спросил:

– Как?

И вдруг с внезапной порывистостью, от которой его складки и луковки задрожали и забились друг о дружку, он поднял голову, извернулся, чтобы посмотреть на мальчишку, и оглушительно расхохотался:

– А ты что об этом думаешь, Уилмер? Забавно, а?

Карие глаза парня холодно посверкивали из-под ресниц. Он сказал тихо и отчетливо:

– Да, забавно… сукин сын.

Спейд уже беседовал с Бриджид О’Шонесси.

– Ну, как себя чувствуешь, ангел мой? Уже получше?

– Гораздо лучше, вот только… – она понизила голос так, что последние слова невозможно было разобрать с расстояния больше двух футов, – я боюсь.

– Не стоит, – беззаботно сказал он и положил руку на ее колено, обтянутое серым чулком. – Ничего особенно страшного не случится. Хочешь выпить?

– Только не сейчас, спасибо. – Тут голос ее снова угас. – Будь осторожен, Сэм.

Спейд ухмыльнулся и посмотрел на Гутмана, ощутив на себе его взгляд. Некоторое время толстяк ничего не говорил, только добродушно улыбался, а потом спросил снова:

– Как?

– Что «как»? – валял дурака Спейд.

Толстяк счел необходимым посмеяться еще немного, а потом пояснил:

– Так вот, сэр, если вы действительно всерьез относитесь… к этому вашему предложению, то самое малое, что мы можем сделать, – это выслушать вас, просто из вежливости. Итак, что же вы собираетесь предпринять, чтобы Уилмер… – тут он сделал паузу, чтобы снова посмеяться, – не смог причинить нам никакого вреда?

Спейд покачал головой.

– Нет, я бы не хотел вот так пользоваться чьей-либо вежливостью, сколь бы простой она ни была, – ответил он. – Забудьте.

Толстяк сморщил луковки своего лица.

– Да ладно, ладно, – запротестовал он. – Вы ставите меня в неловкое положение, право же. Мне не следовало смеяться, и я приношу свои глубочайшие и искреннейшие извинения. Я бы не хотел, чтобы казалось, будто я высмеиваю все, что вы предлагаете, мистер Спейд, независимо от того, насколько сильно я с вами не согласен, потому что вы должны знать, что я испытываю к вам величайшее уважение и восхищаюсь вашей проницательностью. Однако прошу вас учесть, что я не вижу, каким образом ваше предложение может быть воплощено на практике, – даже если вынести за скобки тот факт, что я отношусь к Уилмеру так, как если бы он был моей плотью и кровью. Но я буду считать личным одолжением, а также знаком того, что вы приняли мои извинения, сэр, если вы продолжите и изложите все остальное.

– Вполне справедливо, – сказал Спейд. – Брайан похож на большинство окружных прокуроров. Его больше всего интересует, как выглядит на бумаге отчет о расследовании. Он скорее откажется от сомнительного дела, чем попытается копнуть глубже, тем самым подпортив себе репутацию. Я не знаю, случалось ли ему намеренно подставлять невиновных, но не могу даже вообразить, что он позволит себе поверить в чью-либо невиновность, если можно наскрести или подтасовать доказательства вины. Чтобы наверняка засудить одного человека, он отпустит на свободу полдюжины таких же виновных сообщников, если попытка отправить за решетку их всех грозит запутать его дело. Мы поставим его именно перед таким выбором, и он заглотит наживку. Он и знать не захочет ни о каком соколе. Он будет счастлив убедить себя, что все россказни нашего сосунка – не более чем пустой треп, попытка все запутать. Положитесь на меня. Я смогу показать ему, что если он сваляет дурака и начнет хватать всех подряд, то получит запутанное дело, в котором не разберется ни один суд присяжных. Зато если возьмет сопляка и будет за него держаться, то сможет добиться добротного обвинительного приговора.

Гутман медленно склонил голову набок, выражая мягкое и улыбчивое неодобрение.

– Нет, сэр, – сказал он. – Боюсь, так не пойдет, совсем не пойдет. Я не понимаю, как даже ваш окружной прокурор может связать Тёрсби, Якоби и Уилмера воедино, не прибегая к…

– Вы не знаете окружных прокуроров, – перебил Спейд. – С Тёрсби все просто. Он такой же бандит, как и ваша шестерка. У Брайана уже есть теория на этот счет. Тут вообще никаких загвоздок не будет. Господи! Вздернуть вашего боевичка они могут только один раз. Зачем судить его за Якоби, если он уже будет осужден за Тёрсби? Они просто закроют дело, все списав на него, и делу конец. И все будут довольны.

– Да, но… – начал Гутман и осекся, поглядев на мальчишку.

Парень отделился от дверного проема и пошел, широко расставляя негнущиеся ноги, пока не оказался между Гутманом и Каиром, почти в центре комнаты. Там он остановился, слегка наклонившись вперед и расправив плечи. Рука с пистолетом так и висела вдоль тела, но костяшки пальцев на его рукоятке побелели. Другая рука сжалась в маленький, твердый кулак. Неизгладимая молодость придавала неописуемо яростный – и нечеловеческий – оттенок раскаленной добела ненависти и холодной белой злобе на его лице.

Сдавленным от избытка эмоций голосом он обратился к Спейду:

– Вставай, скотина, сейчас я тебя взгрею!

Спейд улыбнулся мальчишке. Улыбался он не во весь рот, но с искренним, неподдельным весельем.

– Вставай, скотина, и отстреливайся, если духу хватит, – сказал парень. – Мне твои лыбы уже вот где, отлыбился ты, хмырь.

Улыбка Спейда стала еще веселее. Посмотрев на Гутмана, он сказал:

– Юность Дикого Запада. – Тон его был под стать улыбке. – Наверное, вам следует сказать ему, что, если он пристрелит меня до того, как вы приберете к рукам сокола, это повредит делу.

Гутман попробовал улыбнуться, не преуспел, но получившаяся в результате гримаса застыла на его пошедшем пятнами лице. Пересохшим языком он облизал сухие губы. Его голос был слишком хриплым и жестким для того отечески-предостерегающего тона, которого он пытался добиться.

– Ну-ну, Уилмер, – сказал он. – Этого мы допустить не можем. Тебе не следует так распускаться и придавать подобным вещам слишком большое значение. Ты…

Не сводя глаз со Спейда, мальчишка процедил краешком рта:

– Тогда скажите, чтобы отвял от меня. Я шлепну его, если не заглохнет, и ничто меня не остановит.

– Тише-тише, Уилмер, – сказал Гутман и повернулся к Спейду. Теперь он уже вполне владел своим лицом и голосом. – Как я уже сказал в самом начале, сэр, ваш план неосуществим на практике. Давайте больше о нем не говорить.

Спейд перевел взгляд с одного на другого и перестал улыбаться. Его лицо не выражало абсолютно ничего.

– Я говорю то, что мне нравится, – сказал он.

– Конечно, – поспешно ответил Гутман. – И эта ваша черта всегда меня восхищала. Но в данном случае, как я сказал, ваше предложение лишено практического смысла, поэтому нет ни малейшей пользы в том, чтобы продолжать его обсуждение, как вы сами видите.

– Ничего я не вижу, – сказал Спейд. – Вы меня не убедили, да и не думаю, что смогли бы это сделать. – Сдвинув брови, он посмотрел на Гутмана. – Давайте-ка начистоту. Я попусту трачу время на разговоры с вами? Вы возомнили, что это ваше шоу. Может, мне побеседовать с вашим сопляком? Я знаю в этом толк.

– Нет, сэр, – ответил Гутман. – Вы совершенно правы, имея дело со мной.

– Отлично, – сказал Спейд. – Тогда у меня другое предложение. Не такое хорошее, как первое, но лучше, чем ничего. Хотите послушать?

– Несомненно.

– Отдайте мне Каира.

Каир поспешно схватил со стола свой пистолет. Он упер его в колени, сжимая обеими руками. Дуло смотрело в пол чуть в стороне от дивана. Лицо его снова пожелтело. Черные глаза метались от одного лица к другому. Они казались плоскими, эти опаловые глаза, двумерными из-за своей непрозрачности.

Гутман переспросил, словно не верил своим ушам:

– Что я должен сделать?

– Выдайте полиции Каира.

Казалось, Гутман вот-вот рассмеется, но он не рассмеялся. Наконец он неуверенно воскликнул:

– Ну, ей-богу, сэр!

– Конечно, это куда хуже, чем отдать им боевичка, – сказал Спейд. – Ведь Каир не бандит, и пистолет у него меньше, чем тот, из которого застрелили Тёрсби и Якоби. Придется приложить больше усилий, чтобы его подставить, но это лучше, чем вообще никого не выдать полиции.

Каир визгливо закричал, дрожа от негодования:

– А давайте выдадим вас, мистер Спейд, или мисс О’Шонесси? Как насчет этого, раз вы так настаиваете, что необходимо кем-то пожертвовать?

Спейд улыбнулся левантийцу и ответил ему спокойным, ровным голосом:

– Вам нужен сокол, ребята. Он у меня есть. Козел отпущения – часть востребованного мной гонорара. А что касается мисс О’Шонесси… – Его бесстрастный взгляд скользнул по ее бледному, ошеломленному лицу и снова вернулся к Каиру, а плечи слегка приподнялись, всего на долю дюйма, и опустились. – Если вы считаете, что ее можно приспособить для этой роли, я готов это с вами обсудить.

Сдавленно вскрикнув, девушка схватилась за горло и отодвинулась от Спейда еще дальше.

Каир, лицо и тело которого подергивались от возбуждения, воскликнул:

– Вы, кажется, забыли, что вы не в том положении, чтобы диктовать условия!

Спейд не то хохотнул, не то фыркнул – хрипло и насмешливо.

Гутман произнес, стараясь замаскировать твердость голоса вкрадчивостью интонации:

– Будет вам, джентльмены, давайте вернем нашу беседу в дружеское русло. Но есть здравое зерно… – тут он повернулся к Спейду, – в том, что говорит мистер Каир. Вы должны принять во внимание, что…

– Ни черта я не должен. – Спейд произнес это с грубой небрежностью, которая придала его словам больше веса, чем громкость или драматическая аффектация. – Если вы меня убьете, как вы собираетесь добыть птицу? Если я знаю, что вы не можете позволить себе меня убить, пока не получите ее, чем вы можете меня запугать, чтобы я вам ее отдал?

Гутман наклонил голову влево, обдумывая этот вопрос. Его глаза поблескивали между сощуренных век. Ответ не заставил себя ждать и прозвучал добродушно:

– Что ж, сэр, имеются и другие способы убеждения, помимо убийства или угрозы убийством.

– Конечно, – согласился Спейд. – Но от них мало проку, если за ними не стоит угроза смерти, чтобы удержать жертву на месте. Смекаете, о чем я? Если вы попытаетесь сделать то, что мне не понравится, я этого не потерплю. Я устрою так, что вам придется либо прекратить это, либо убить меня, а я знаю, что мое убийство вы не можете себе позволить.

– Понимаю, о чем вы. – Гутман хихикнул. – Такое отношение, сэр, требует самого деликатного подхода с обеих сторон, потому что, как вы знаете, сэр, в пылу борьбы мужчины склонны забывать, в чем заключается их наилучший интерес, и позволяют эмоциям увлечь их за собой.

Спейд тоже так и лучился мягкой улыбкой.

– Моя стратегия нехитрая, – сказал он. – Удерживаться на позиции достаточно сильной, чтобы связывать вас по рукам и ногам, но в то же время не разозлить настолько, чтобы вы отвергли меня вопреки собственному здравому смыслу.

Гутман восхищенно сказал:

– Ей-богу, сэр, вы оригинал!

Джоэл Каир вскочил со своего кресла и, обойдя парня сзади, встал за спинкой кресла Гутмана. Он перегнулся через спинку, прикрыв ладонью губы, приблизил их к жирной раковине Гутманова уха, и зашептал. Гутман внимательно слушал, закрыв глаза.

Спейд усмехнулся Бриджид О’Шонесси. Ее губы слабо улыбнулись в ответ, но глаза не улыбались, оцепенело уставившись на Спейда. Спейд повернулся к мальчишке:

– Два к одному, что они сдадут тебя, сынок.

Парень ничего не ответил. Дрожь в его коленях заставила дрожать штанины поверх них.

Спейд поинтересовался, обращаясь к Гутману:

– Надеюсь, вы не поддадитесь влиянию оружия, которым размахивают эти головорезы карманного формата?

Гутман открыл глаза. Каир перестал шептать и выпрямился за креслом толстяка.

– Я уже практиковался в том, чтобы обезоруживать их обоих, так что с этим проблем не будет, – сказал Спейд. – Этот ваш молокосос…

Сдавленным от волнения голосом мальчишка крикнул:

– Ах так! – И резко вскинул пистолет.

Гутман протянул толстую руку к запястью мальчика, перехватил его и опустил вместе с пистолетом, а жирное тело Гутмана тем временем поспешно поднималось с кресла-качалки. Джоэл Каир подскочил к парню с другой стороны и схватил за другую руку. Они крепко держали его за руки, силой заставляя опустить их, а тот отчаянно и тщетно сопротивлялся.

Из гущи этой борющейся группы долетали отдельные слова – обрывки бессвязной речи парня: «Ладно… пшел… скотина… черномазый», Гутмановы увещевания: «Тише, тише, Уилмер!», повторенные несколько раз, и «Нет, пожалуйста, не надо!» и «Не делай этого, Уилмер», сказанные голосом Каира.

Спейд с каменным лицом и сонными глазами встал с дивана и подошел к этой троице. Парень, не в силах совладать с навалившейся на него массой, перестал сопротивляться. Каир, все еще держа парня под руку, стоял к нему вполоборота и что-то говорил, успокаивая. Спейд мягко отодвинул Каира и ударил парня левым кулаком в подбородок. Голова парня резко запрокинулась назад, насколько это было возможно, пока его удерживали за руки, а затем упала ему на грудь.

– Эй, что за?.. – возмутился было Гутман, но тут Спейд нанес парню удар правым кулаком в подбородок.

Каир выпустил руку парня, и тот повалился на огромное, круглое пузо Гутмана. Тогда Каир прыгнул на Спейда, вцепившись ему в лицо скрюченными пальцами обеих рук. Спейд с силой выдохнул и отшвырнул левантийца прочь. Каир прыгнул на него снова. В его глазах стояли слезы, а красные губы гневно кривились, произнося слова, но совершенно беззвучно.

Спейд засмеялся.

– Ну ты и чудик, – проворчал он и шмякнул Каира по щеке открытой ладонью, опрокинув его на стол.

Каир восстановил равновесие и прыгнул на Спейда в третий раз. Спейд вытянул вперед свои длинные, крепкие руки и остановил его, сжав его лицо обеими ладонями. Каир, не сумев дотянуться своими более короткими ручками до лица Спейда, ударил того по рукам.

– Прекрати, – прорычал Спейд. – А то больно будет.

– Ах ты трус! – завопил Каир и попятился.

Спейд наклонился, чтобы подобрать с пола пистолет Каира, затем пистолет мальчишки. Он выпрямился, держа оба пистолета дулом вниз за спусковые скобы указательным пальцем левой руки.

Гутман усадил мальчишку в кресло-качалку и теперь стоял и смотрел на него озабоченными глазами, растерянно сморщив лицо. Каир опустился на колени рядом с креслом и принялся растирать безвольную руку мальчишки.

Спейд ощупал его подбородок.

– Все цело, – сказал он. – Уложим его на диван.

Он просунул правую руку под мышку парня и обхватил его за спину, продел левое предплечье под колени, без видимых усилий поднял его и отнес на диван.

Бриджид О’Шонесси быстро встала, и Спейд положил парня. Правой рукой он похлопал парня по карманам, нашел второй пистолет, прибавил его к остальным, висевшим в его левой руке, и повернулся к дивану спиной. Каир уже сидел в изголовье у мальчишки.

Спейд звякнул пистолетами и весело улыбнулся Гутману:

– Ну что ж, – сказал он, – вот и наш козлик отпущения.

Лицо Гутмана посерело, глаза затуманились. Он не смотрел на Спейда. Уставившись в пол, он не произнес ни слова.

– Черт, не вздумайте снова свалять дурака, – сказал Спейд. – Вы позволили Каиру нашептать вам, и вы держали мальца, пока я его отделывал. Вы не сможете превратить это в шутку, а если попытаетесь, то вас, скорее всего, пристрелят.

Гутман переминался на ковре с ноги на ногу и молчал.

– С другой стороны, – сказал Спейд, – или вы прямо сейчас соглашаетесь, или я сдам и сокола, и всю вашу чертову компашку.

Гутман поднял голову и пробормотал сквозь зубы:

– Мне не нравится это, сэр.

– А вам и не должно нравиться, – ответил Спейд. – Так что?

Толстяк вздохнул, скорчил гримасу и печально ответил:

– Можете его забрать.

– Вот и славно, – сказал Спейд.

Мальчишка навзничь лежал на диване – его щуплая фигурка вполне сошла бы за труп, если бы не еле заметное дыхание. Сидевший рядом Джоэл Каир склонился над ним, растирал щеки и запястья, приглаживал упавшие на лоб волосы, шептал ему что-то, тревожно вглядываясь в безжизненно-бледное лицо.

Бриджид О’Шонесси забилась в угол между столом и стеной. Одной рукой она упиралась в стол, другую прижимала к груди. Прикусив нижнюю губу, девушка украдкой поглядывала на Спейда всякий раз, когда он не смотрел на нее. Но стоило Спейду обратить на нее внимание – тут же переводила взгляд на Каира и мальчишку.

С лица Гутмана сошло выражение озабоченности, оно снова порозовело. Толстяк засунул руки в карманы брюк и, стоя лицом к Спейду, наблюдал за ним без всякого любопытства.

Лениво позвякивая горстью пистолетов в руке, Спейд кивнул на ссутуленную спину Каира и спросил Гутмана:

– А с этим проблем не будет?

– Не знаю, – спокойно сказал толстяк. – Все зависит исключительно от вас, сэр.

От Спейдовой усмешки латинская «V» его подбородка обозначилась еще четче.

– Каир! – позвал он.

Левантиец обернул к нему свое темное встревоженное лицо.

– Дайте ему спокойно отлежаться, – сказал Спейд. – Мы собираемся выдать его полиции. Надо обговорить все детали, прежде чем он очухается.

– Неужели вам недостаточно того, что вы с ним сотворили? – с горечью спросил Каир.

– Нет, – ответил Спейд.

Каир встал с дивана и подошел к толстяку.

– Пожалуйста, мистер Гутман, не делайте этого! – взмолился он. – Вы должны понять, что…

– Дело решенное, – перебил его Спейд. – Вопрос только в том, как в связи с этим поступите вы. Участвуете? Или устранитесь?

Гутман улыбнулся – грустно, даже немного тоскливо, но все же кивнул головой.

– Мне самому это не по душе, – сказал он левантийцу, – но сейчас у нас нет другого выхода. Решительно никакого.

– Что скажете, Каир? – спросил Спейд. – Вы в деле или нет?

Каир облизал пересохшие губы и медленно повернулся лицом к Спейду.

– Предположим… – сказал он. – А что… у меня есть… выбор?

– Есть, – серьезно подтвердил Спейд, – но учтите, что если ответ будет «нет», мы и вас отдадим полиции вместе с вашим сердечным дружком.

– Ах, перестаньте, мистер Спейд, – запротестовал Гутман, – это не…

– Черта с два мы дадим ему уйти, – сказал Спейд. – Либо он в деле, либо нет. Мы не можем себе позволить оставлять хвосты. – Он посмотрел на Гутмана исподлобья и раздраженно выпалил: – Господи боже! Это что, первая вещь, которую вы стибрили? Тоже мне, невинные младенцы! А дальше что будет? Встанете на колени и помолитесь? – Он грозно посмотрел на Каира. – Итак? Каков ваш ответ?

– Вы не оставляете мне выбора, – безнадежно пожал Каир своими узкими плечами, – да, я в деле.

– Отлично, – сказал Спейд и посмотрел на Гутмана и на Бриджид О’Шонесси. – Присядьте.

Девушка осторожно примостилась на краешке дивана у ног лежавшего без чувств паренька. Гутман вернулся в мягкое кресло-качалку, а Каир сел в свое кресло. Спейд бросил пистолеты на угол стола и встал рядом с ними. Он взглянул на свои наручные часы и сказал:

– Два часа. Сокола я могу забрать только утром – не раньше восьми. У нас полно времени, чтобы все утрясти.

Гутман откашлялся.

– А где он? – спросил он и поспешно прибавил: – На самом деле мне все равно, сэр. Я только хочу заметить, что для всех заинтересованных сторон было бы лучше, если бы мы не теряли друг друга из виду до тех пор, пока не завершим наши дела. – Он бросил взгляд на диван, потом пристально посмотрел на Спейда: – Конверт у вас?

Спейд покачал головой, взглянул на диван, потом на девушку, улыбнулся одними глазами и сказал:

– У мисс О’Шонесси.

– Да, он у меня, – пробормотала она, сунув руку за отворот пальто. – Я подобрала его, чтобы…

– Все в порядке, – сказал он ей. – Держи его крепко. – Он обратился к Гутману: – Нам и не придется терять друг друга из виду. Я могу устроить так, чтобы сокола доставили сюда.

– Это было бы просто прекрасно! – промурлыкал Гутман. – Значит, сэр, в обмен на десять тысяч долларов и Уилмера вы отдадите нам сокола и предоставите час-другой отсрочки, чтобы нас уже не было в городе к тому моменту, как вы передадите его властям.

– Вам не нужно скрываться, – сказал Спейд. – У вас будет железное алиби.

– Может быть, сэр, и все-таки мы будем чувствовать себя в большей безопасности, если окажемся за пределами этого города в тот момент, когда Уилмера будет допрашивать окружной прокурор.

– Как знаете, – ответил Спейд. – Могу придержать его хоть на весь день, если хотите. – Он начал сворачивать сигарету. – Давайте уточним детали. Почему он застрелил Тёрсби? И за что, где и как он застрелил Якоби?

Гутман снисходительно улыбнулся, покачал головой и промурлыкал:

– Да будет вам, сэр, на это вы рассчитывать не можете. Мы дали вам деньги и Уилмера. А остальное – ваша забота, согласно уговору.

– Я могу и рассчитываю на это, – сказал Спейд и поднес зажигалку к сигарете. – Я просил дать мне козла отпущения, но он не будет таковым, разве что согласится взять вину на себя. Ну а чтобы доказать эту вину, я должен знать, что к чему. – Он сдвинул брови. – О чем вы скулите? Черта с два вы отмажетесь, если оставите Уилмера без легенды.

Гутман наклонился и ткнул толстым пальцем в пистолеты на столе у бедра Спейда.

– Вот вам неопровержимое доказательство его вины, сэр. Обоих мужчин застрелили из этого оружия. Полицейским экспертам не составит труда подтвердить, что пули, убившие этих людей, были выпущены именно из этих пистолетов. Вам это известно, вы сами упоминали об этом. А значит, как мне кажется, это и есть неопровержимое доказательство его вины.

– Может быть, – согласился Спейд, – но все несколько сложнее, и я должен знать, что именно произошло, – просто для уверенности, что не всплывут детали, которые не вписываются в общую картину.

Глаза у Каира округлились и сверкнули.

– Очевидно, вы забыли, как сами уверяли нас, что это будет очень простое дело, – сказал Каир. Он обратил возмущенное смуглое лицо к Гутману: – Вот видите! Я советовал вам этого не делать. Я не думаю, что…

– Мне совершенно до лампочки, что вы там думаете или не думаете, – оборвал его Спейд. – Поздно, вы уже слишком глубоко увязли во всем этом. Почему он убил Тёрсби?

Гутман сплел пальцы на животе и закачался в кресле. Улыбка его была печальна.

– С вами необычайно трудно найти общий язык, – сказал он откровенно удрученным голосом. – Я начинаю думать, что мы совершили ошибку, не оставив вас в покое с самого начала. Ей-богу, сэр, это так!

Спейд небрежно махнул рукой.

– Все не так уж и плохо. Вы не попадаете в тюрьму и получаете сокола. Чего еще вам надо? – Он сунул сигарету в угол рта и сказал сквозь сжатые губы: – Как бы там ни было, вы знаете, как обстоит дело. Почему он убил Тёрсби?

Гутман перестал качаться.

– Тёрсби был отъявленным бандитом и сообщником мисс О’Шонесси. Мы знали, что, убрав его, мы таким образом лишим ее весьма грозного защитника и заставим остановиться и подумать о том, что, возможно, для нее было бы лучше все-таки уладить свои разногласия с нами. Видите, сэр, я совершенно откровенен.

– Да. Так держать. Вы не думали, что сокол может быть у него?

Гутман так энергично покрутил головой, что его лицевые луковки затряслись.

– Ни минуты мы так не думали, – ответил он и благосклонно улыбнулся. – У нас было преимущество – мы слишком хорошо знали мисс О’Шонесси. И хотя тогда нам не было известно, что в Гонконге она отдала сокола капитану Якоби, чтобы тот доставил его сюда на «Ла Паломе», пока они с Тёрсби доберутся на более скоростном судне, мы ни минуты не сомневались в том, что если кто и знает, где находится сокол, то это не Тёрсби.

Спейд задумчиво кивнул и спросил:

– Вы не попытались договориться с ним, прежде чем пустить в расход?

– Да, сэр, конечно пытались. Я лично беседовал с ним в тот вечер. Уилмер установил его местонахождение за два дня до этого и пробовал проследить за ним до встречи с мисс О’Шонесси, но Тёрсби оказался слишком опытен. Не знаю, заметил ли он слежку, но так или иначе, он от нее оторвался. Так что Уилмер тем вечером вернулся в отель, где жил Тёрсби, узнал, что его там нет, и ждал снаружи. Я предполагаю, что Тёрсби вернулся к себе сразу после того, как убил вашего партнера. Как бы то ни было, Уилмер привел его ко мне. Мы ничего с ним не могли поделать. Он оказался непоколебимо предан мисс О’Шонесси. Итак, сэр, Уилмер проследил за ним до гостиницы и сделал то, что сделал.

Спейд задумался на мгновенье.

– Звучит правдоподобно. Теперь Якоби.

Гутман очень серьезно посмотрел на Спейда и сказал:

– Смерть капитана Якоби всецело на совести мисс О’Шонесси.

Девушка негромко ахнула и прикрыла рот ладонью.

Голос Спейда был весом и ровен.

– Сейчас это не имеет значения. Расскажите, что произошло.

Бросив на Спейда проницательный взгляд, Гутман усмехнулся:

– Как скажете, сэр. Что ж, Каир, как вы уже знаете, связался со мной – я сам за ним послал – после того, как его выпустили из полицейского участка. Той же ночью, точнее утром, он был здесь. Мы признали взаимную выгоду от объединения сил. – Он улыбнулся левантийцу. – Мистер Каир весьма сообразительный джентльмен. Именно он навел нас на «Палому». Тем утром он увидел в газете сообщение о ее прибытии и вспомнил, что, по слухам, Якоби и мисс О’Шонесси видели вместе в Гонконге. В то время он пытался разыскать ее там и даже подумал было, что она уплыла на «Ла Паломе», хотя потом выяснилось, что это не так. Так вот, сэр, когда он прочел в газете объявление о прибытии судна, то догадался, что произошло: она отдала птицу Якоби, дабы тот переправил ее сюда. Разумеется, Якоби не знал, что это такое. Мисс О’Шонесси довольно скрытная особа.

Он лучезарно улыбнулся девушке, дважды качнулся в кресле и продолжил:

– Мистер Каир, Уилмер и я поехали навестить капитана Якоби, и нам очень повезло, потому что у него мы застали мисс О’Шонесси. Беседа оказалась во многих отношениях сложной, но к полуночи мы уговорили мисс О’Шонесси принять наши условия, вернее, нам так показалось. Затем мы покинули корабль и поехали ко мне в отель, где я должен был расплатиться с мисс О’Шонесси и получить от нее птицу. Что ж, сэр, нам, простым мужчинам, следовало трижды подумать, прежде чем связываться с этой женщиной, ибо мы переоценили свои возможности. По пути они с капитаном Якоби и соколом выскользнули из наших рук. – Он весело рассмеялся. – Ей-богу, сэр, это было красиво проделано.

Спейд посмотрел на девушку. Ее глаза, огромные и темные, с мольбой заглянули в его глаза. Он спросил Гутмана:

– А уходя, вы спалили за собой корабль?

– Ненамеренно, сэр, – ответил толстяк. – Хотя должен признать, что мы, – по крайней мере, Уилмер – виноваты в пожаре. Он переусердствовал, разыскивая сокола, пока остальные беседовали в каюте, и, вне всякого сомнения, был несколько неосторожен в обращении со спичками.

– Как это мило, – заметил Спейд. – Если из-за его небрежности нам все-таки придется отправить его на скамью подсудимых за убийство Якоби, можно будет заодно повесить на него и поджог. Ладно. Теперь о стрельбе.

– Что ж, сэр, полдня мы мотались по городу, пытаясь их найти, и все-таки разыскали. Сперва мы не были твердо уверены, что нашли их. Зато точно знали, что обнаружили квартиру мисс О’Шонесси. Но, постояв под дверью, мы услышали внутри шаги и догадались, что они там. Мы позвонили в дверь, она спросила, кто мы – через дверь, – и мы услышали, как в квартире открылось окно. Разумеется, мы поняли, что это означает, так что Уилмер со всех ног бросился вниз и обогнул здание с тыла, чтобы перекрыть пожарную лестницу. И когда он свернул в переулок, то буквально врезался в капитана Якоби, убегавшего с соколом под мышкой. Ситуация сложилась щекотливая, но Уилмер сделал все, что было в его силах. Он выстрелил в Якоби, и не один раз, но Якоби оказался весьма крепким парнем, он не упал и не выронил сокола. А Уилмер был слишком близко к нему и не успел убраться с его пути. Якоби сбил Уилмера с ног и убежал. Все это происходило во второй половине дня, как вы понимаете, было светло. Когда Уилмер поднялся на ноги, то увидел, что со стороны соседнего квартала к нему приближается полицейский. Так что он решил не рисковать, шмыгнул в дверь черного хода соседнего с «Коронетом» здания, прошел его насквозь и выскочил через парадный подъезд на улицу, а потом присоединился к нам – на его счастье, сэр, при этом его никто не видел. И вот, сэр, мы снова оказались в тупике. Закрыв окно за Якоби, мисс О’Шонесси открыла дверь, впустив мистера Каира и меня, а затем она… – Гутман умолк, улыбнувшись воспоминаниям, и продолжил: – Мы убедили ее… назовем это так, сэр… признаться, что она попросила Якоби доставить сокола вам. Казалось невероятным, что он смог дойти так далеко, – даже если полиция его не остановила, но это был наш единственный шанс, сэр. Итак, мы снова убедили мисс О’Шонесси оказать нам небольшую помощь. Мы… эээ… убедили ее позвонить к вам в агентство, чтобы вытащить вас оттуда до прихода Якоби, и отправили по его следам Уилмера. К сожалению, мы слишком долго приходили к этому решению и убеждали мисс О’Шонесси…

Парень на диване застонал и перевернулся на бок. Глаза его несколько раз моргнули. Девушка встала и снова переместилась в угол между столом и стеной.

– …сотрудничать с нами, – поспешил договорить Гутман, – и таким образом сокол оказался у вас прежде, чем мы до вас добрались.

Мальчишка спустил на пол одну ногу, приподнялся на локте, вытаращил глаза, поставил на пол вторую ногу, сел и посмотрел вокруг. Когда его глаза сфокусировались на Спейде, замешательство во взгляде мальчишки как рукой сняло.

Каир покинул кресло и подошел к парню. Он приобнял его за плечи и начал что-то говорить. Сбросив руку Каира, парень проворно вскочил на ноги. Он еще раз оглядел комнату и снова уцепился взглядом за Спейда. Лицо мальчишки посуровело, а тело напряглось до такой степени, что казалось, будто он весь втянулся и съежился.

Спейд, сидя на углу стола и беззаботно покачивая ногой, сказал ему:

– Теперь послушай меня, малец. Если ты подойдешь и начнешь махать руками, я дам тебе в морду. Сядь, закройся и веди себя прилично, тогда протянешь подольше.

Парень посмотрел на Гутмана.

Гутман добродушно улыбнулся ему и сказал:

– Что ж, Уилмер, мне, конечно, жалко тебя терять, и я хочу, чтобы ты знал: я не мог бы любить тебя больше, даже если бы ты был моим собственным сыном, но – ей-богу! – потеряв одного сына, всегда можно завести другого, а мальтийский сокол – один-единственный на свете.

Спейд рассмеялся.

Каир наклонился и прошептал что-то мальчику на ухо. Тот, не отрывая холодного взгляда карих глаз от лица Гутмана, снова сел на диван. Левантиец примостился рядом.

Гутман вздохнул, но этот вздох никак не повлиял на его добродушную улыбку. Он сказал Спейду:

– Когда ты молод, ты просто не понимаешь некоторых вещей.

Каир снова приобнял парня за плечи и зашептал. Спейд усмехнулся Гутману и сказал, обращаясь к Бриджид О’Шонесси:

– Пожалуй, было бы здорово, если бы ты пошла на кухню и сообразила нам что-нибудь поесть. Да свари побольше кофе, будь так любезна. Я не хочу бросать своих гостей.

– Конечно, – сказала она и направилась к двери.

Гутман перестал раскачиваться в кресле.

– Одну минуточку, дорогая! – Он вытянул вперед толстую руку. – Будет лучше, если конвертик вы оставите здесь. Не хочется, чтобы на нем появились жирные пятна. – (Девушка вопросительно посмотрела на Спейда.) – Конверт по-прежнему его.

Она сунула руку за пазуху, вытащила конверт и отдала Спейду. Спейд бросил конверт на колени Гутмана со словами:

– Сядьте на него, если так боитесь потерять.

– Вы меня неверно поняли, – вкрадчиво сказал Гутман. – Ничего я не боюсь, но дела следует вести по-деловому. – Он открыл конверт, достал тысячные банкноты и, пересчитав их, хохотнул так, что его брюхо подпрыгнуло. – Ну вот, к примеру, теперь здесь только девять купюр. – Толстяк разложил деньги у себя на коленях. – Когда я отдал вам конверт, их было десять, как сами прекрасно знаете. – Его широкая улыбка лучилась радостью и торжеством.

Спейд посмотрел на Бриджид О’Шонесси и спросил:

– Ну и?

Она выразительно покачала головой и ничего не сказала, хотя губы ее слегка шевельнулись на испуганном лице.

Спейд протянул руку, и Гутман вложил в нее деньги. Спейд их пересчитал – девять банкнот в тысячу долларов – и возвратил Гутману. Затем Спейд встал, лицо у него было тусклое и бесстрастное. Он взял со стола все три пистолета и сказал буднично, не повышая голоса:

– Я хочу в этом разобраться. Мы… – он не глядя кивнул на девушку, – идем в ванную. Дверь останется открытой, и я все буду видеть. Если вы не захотите прыгать с третьего этажа, другого пути для побега у вас нет, кроме как мимо ванной комнаты. Не вздумайте валять дурака.

– В самом деле, сэр, – запротестовал Гутман, – нет никакой необходимости так с нами обращаться, и это не слишком-то вежливо с вашей стороны. Вы же сами должны знать, что у нас нет ни малейшего желания покинуть вас.

– Я много чего узна́ю, когда закончу. – Спейд говорил спокойно, но решительно. – Этот новый трюк поставил меня в тупик. Я должен найти ответ. Мы скоро. – Он взял девушку под локоток. – Идем.

В ванной комнате к Бриджид О’Шонесси вернулся дар речи. Она положила руки Спейду на грудь, приблизила лицо к его лицу и прошептала:

– Я не брала ту банкноту, Сэм.

– А я и не думаю, что ты ее взяла, – сказал он. – Но мне надо убедиться. Раздевайся.

– Тебе недостаточно моего слова?

– Нет. Снимай одежду.

– Не буду.

– Ладно. Мы сейчас вернемся в комнату, и я позволю им тебя раздеть.

Она отпрянула, прикрыв рот ладонью и спросила сквозь пальцы:

– Ты позволишь?

– Конечно, – сказал он. – Я должен знать, что случилось с той банкнотой, и твоя девичья скромность не станет преградой.

– О, дело не в ней. – Она снова приблизилась к нему и положила руки ему на грудь. – Я не стыжусь раздеться перед тобой хоть догола, но мне… неужели ты не понимаешь? Мне это не нравится. Неужели ты не понимаешь, что если вынудишь меня, то этим ты… убьешь что-то между нами?

Он даже не повысил голоса.

– Я ничего об этом не знаю. Мне нужно узнать, что случилось с банкнотой. Снимай одежду.

Она посмотрела в его немигающие желто-серые глаза, и лицо ее сперва порозовело, а потом снова побелело. Она выпрямилась во весь рост и принялась раздеваться. Он присел на краешек ванны, одним глазом глядя на нее, а другим наблюдая за открытой дверью. Из гостиной не доносилось ни звука. Она быстро, не таясь, снимала один предмет гардероба за другим, роняя их на пол себе под ноги. Оставшись нагишом, она отступила на шаг от вороха одежды и стояла, глядя на Спейда – без вызова и без смущения на лице.

Он положил пистолеты на крышку унитаза и, не спуская глаз с двери, встал на колени перед ее одеждой. Он осмотрел и прощупал каждый предмет в отдельности. Тысячедолларовую банкноту он не нашел. Закончив осмотр, Спейд встал и подал ей белье и платье.

– Спасибо. Теперь я знаю.

Она взяла одежду. И не произнесла ни слова. Он забрал пистолеты и, закрыв за собой дверь ванной, вернулся в комнату.

Гутман дружески улыбнулся ему из кресла-качалки.

– Нашли? – поинтересовался он.

Каир, сидевший рядом с парнишкой на диване, устремил на Спейда свои вопрошающие опаловые глаза. Мальчишка не поднял взгляда. Он сидел, скорчившись, обхватив голову обеими руками и сжав коленями локти, и смотрел в пол.

Спейд ответил Гутману:

– Нет, не нашел. Это вы ее заныкали.

– Я заныкал? – переспросил Гутман со смехом.

– Да. – Спейд звякнул пистолетами в руке. – Скажете что-нибудь или встанете для досмотра?

– Встану для?..

– Либо вы признаетесь, – сказал Спейд, – либо я вас обыщу. Третьего не дано.

Гутман посмотрел в непреклонное лицо Спейда и рассмеялся от души.

– Ей-богу, сэр, я уверен, что вы бы это сделали. С вас станется, вы человек с характером, если позволите мне так выразиться.

– Вы припрятали ее, – сказал Спейд.

– Да, сэр, именно так. – Толстяк вытащил мятую купюру из жилетного кармана, разгладил ее на своей просторной ляжке, взял конверт с девятью тысячами из кармана пальто и прибавил разглаженную банкноту к остальным.

– Люблю, знаете ли, пошутить время от времени, к тому же мне было интересно, как поведете себя вы в подобной ситуации. Должен сказать, сэр, вы прошли это испытание с блеском. Мне и в голову не приходило, что вы изберете столь простой и прямолинейный способ докопаться до истины.

Спейд беззлобно усмехнулся:

– Подобного поступка я, скорее, ожидал бы от человека в возрасте вашего шестерки.

Гутман хохотнул.

Бриджид О’Шонесси, снова одетая, но без пальто и шляпки, вышла из ванной, шагнула в сторону гостиной, потом развернулась, пошла на кухню и включила там свет.

Каир подсел к мальчишке поближе и снова что-то зашептал ему на ухо. Парень раздраженно дернул плечами.

Спейд посмотрел на пистолеты в своей руке, потом на Гутмана, вышел в прихожую к стенному шкафу. Открыл дверцу, положил пистолеты на крышку сундука, захлопнул дверцу, запер ее, спрятал ключ в карман брюк и направился к двери на кухню.

Бриджид О’Шонесси наполняла водой алюминиевую кофеварку.

– Все нашла? – спросил ее Спейд.

– Да, – не поднимая головы, холодно ответила она, отставила кофеварку в сторону и подошла к двери. Щеки ее горели, большие, влажные глаза глядели с упреком. – Не надо было так со мной, Сэм, – произнесла она тихо.

– Я должен был выяснить, ангелочек. – Он наклонился, нежно чмокнул ее в губы и вернулся в гостиную.

Ухмыляющийся Гутман протянул ему белый конверт со словами:

– Он и так скоро станет вашим, можете взять его прямо сейчас.

Спейд конверт не взял. Он уселся в кресло и сказал:

– Для этого еще будет время. Мы недостаточно подробно обсудили финансовый вопрос. Я рассчитываю получить больше десяти тысяч.

– Десять тысяч – это большие деньги, – произнес Гутман.

Спейд ответил:

– Вы прямо цитируете меня. Большие, но не бог весть какое богатство.

– Не бог весть какое, сэр, тут я с вами согласен. Но это огромные деньги, если учесть, что вы можете получить их всего за несколько дней работы, и ту легкость, с которой они вам достанутся.

– Вы считаете, что это было чертовски легко? – спросил Спейд и пожал плечами. – Что ж, может быть, но это уже мои дела.

– Конечно ваши, – согласился толстяк. Он сощурил глаза, кивнул в сторону кухни и понизил голос: – А с ней поделитесь?

– Это тоже мое дело, – ответил Спейд.

– Конечно ваше, – снова согласился толстяк, – но… – он помедлил, сомневаясь, – …я хотел бы дать вам совет.

– Валяйте.

– Если вы не собираетесь с ней делиться… осмелюсь предположить, вы в любом случае ей что-то заплатите, но… если вы не дадите ей столько, сколько она рассчитывает получить, то… берегитесь!

В глазах Спейда промелькнул насмешливый огонек.

– Скверная девчонка?

– Скверная, – подтвердил толстяк.

Спейд усмехнулся и стал сворачивать сигарету.

Каир, все еще бормоча что-то мальчишке на ухо, снова обнял его за плечи. Внезапно парень сбросил с себя его руку и, повернувшись всем телом на диване, в упор посмотрел на левантийца. Отвращение и гнев исказили его лицо. Маленькая рука сжалась в кулак и ударила Каира в зубы. Каир по-женски взвизгнул и отпрянул на самый край дивана. Он выхватил из кармана шелковый носовой платок и прижал ко рту. Потом отнял его ото рта, посмотрел на расплывшееся кровавое пятно. Он снова приложил платок к губам и с укором посмотрел на парня.

– Отлезь от меня, – прорычал мальчишка и снова закрыл лицо ладонями.

Носовой платок Каира благоухал шипром на всю комнату.

На крик Каира из кухни вышла Бриджид О’Шонесси и встала в дверях. Спейд, ухмыляясь, ткнул большим пальцем в сторону дивана:

– Превратности истинной любви. Как там наша еда, скоро?

– Скоро, – сказала она и вернулась на кухню.

Спейд прикурил сигарету и обратился к Гутману:

– Давайте поговорим о деньгах.

– Охотно, сэр. Со всем удовольствием, – отозвался толстяк. – Но я мог бы откровенно сказать вам прямо сейчас, что десять тысяч – это все, что я могу наскрести.

Спейд выдохнул облачко дыма:

– Я желаю получить двадцать.

– Жаль, что вашему желанию не суждено сбыться. Я бы с удовольствием вам их дал, но, слово чести, больше десяти не потяну. Вы, конечно же, понимаете, сэр, что это лишь первый платеж. Позже, когда…

Спейд засмеялся:

– Знаю-знаю: позже вы дадите мне миллион, но сейчас давайте ограничимся первым платежом. Пятнадцать тысяч?

Гутман улыбнулся, нахмурился и покачал головой:

– Мистер Спейд, я уже сказал вам со всей откровенностью, дав честное слово джентльмена, что могу собрать только десять тысяч, десять тысяч – и ни центом больше.

– Но вы не сказали «категорически».

Гутман со смехом повторил:

– Категорически.

– Это не слишком хорошо, – мрачно сказал Спейд, – но, если это лучшее, что вы можете мне дать, – давайте.

Гутман протянул ему конверт. Спейд пересчитал банкноты и как раз засовывал конверт в карман, когда в комнату вошла Бриджид О’Шонесси с подносом.

Парень есть не стал. Каир ограничился чашкой кофе. Девушка, Гутман и Спейд съели приготовленную Бриджид О’Шонесси яичницу-болтунью с беконом и тосты с джемом и выпили каждый по две чашки кофе. Затем устроились поудобнее, чтобы скоротать остаток ночи.

Гутман курил сигару и читал «Знаменитые уголовные дела Америки», то и дело хихикая и отпуская комментарии насчет позабавивших его эпизодов. Каир дулся на своем краю дивана, лелея разбитую губу. Мальчишка просидел, обхватив руками голову, до четырех часов утра. Затем он лег ногами к Каиру, повернулся лицом к окну и уснул. Бриджид О’Шонесси дремала в мягком кресле, слушая комментарии толстяка, и вела со Спейдом бессвязные беседы.

Спейд сворачивал и курил сигареты, прохаживаясь по комнате без суеты или нервозности. Иногда он присаживался то на подлокотник кресла девушки, то на угол стола, то на пол у ее ног, то на стул с прямой спинкой. Он был бодр, весел и полон сил.

В половине шестого он сходил на кухню и сварил еще кофе. Через полчаса мальчишка на диване заворочался, проснулся и сел, зевая. Гутман посмотрел на свои часы и спросил Спейда:

– Не пора ли уже?

– Подождите еще часок.

Гутман кивнул и снова погрузился в чтение.

В семь часов Спейд снял трубку и вызвал номер Эффи Перин.

– Алло, миссис Перин?.. Это мистер Спейд. Пожалуйста, позовите Эффи к телефону. Да, конечно… Спасибо. – Он тихонько просвистел две строчки из «Увидимся на Кубе». – Привет, ангелок. Извини, что разбудил… Да, виноват, не то слово. Дело вот в чем: в нашем ящике на почте ты найдешь конверт, подписанный моей рукой. Внутри лежит квитанция на бандероль, которая прибыла на «Пиквик-Стейдж» – это наш вчерашний сверток. Не могла бы ты получить посылочку и принести ее ко мне на квартиру?.. Да, я дома… Вот и умница… поторопись… Пока.

Без десяти восемь снизу позвонили. Спейд подошел к переговорному устройству и нажал кнопку подъездного замка. Гутман отложил книгу и встал.

– Вы же не против, если я провожу вас до двери? – с улыбкой спросил он.

– О’кей, – разрешил Спейд.

Гутман прошел следом за ним к двери в коридор. Спейд открыл ее. Эффи Перин как раз выходила из лифта с коричневым свертком в руках. Ее мальчишеское личико сияло, и она пошла навстречу быстрым шагом, почти рысцой.

Бросив на Гутмана беглый взгляд, она больше не удостоила его вниманием. Улыбаясь Спейду, она отдала ему сверток. Тот взял его и сказал:

– Приношу свои глубочайшие извинения, леди, за испорченное утро выходного дня, но это…

– Но это не первое, что вы испортили, – ответила она, смеясь, а затем, когда стало ясно, что он не собирается приглашать ее войти, спросила: – Что-нибудь еще?

Спейд покачал головой:

– Нет, спасибо.

– Пока-пока, – сказала она и пошла к лифту.

Спейд закрыл дверь и внес сверток в гостиную. Лицо Гутмана раскраснелось, брыли подрагивали. Каир и Бриджид О’Шонесси подошли к столу, когда Спейд положил туда сверток. Оба были взволнованы. Мальчишка встал, бледный и напряженный, но остался рядом с диваном, глядя на остальных из-под загнутых ресниц.

Спейд отступил от стола и произнес:

– Ну вот и он.

Гутмановы толстые пальцы быстро справились с бечевкой, бумагой и стружкой, и в его руках оказалась черная птица.

– Ах, наконец-то, – хрипло сказал он, – спустя семнадцать лет! – Глаза его увлажнились.

Каир облизал красные губы и сцепил руки. Девушка закусила нижнюю губу.

И она, и Каир, как и Гутман, и Спейд, и мальчишка, тяжело дышали. Воздух в комнате был холодным, затхлым, пропитанным табачным дымом.

Гутман снова поставил сокола на стол и пошарил в кармане.

– Это он, но мы все же проверим. – Пот заблестел на его круглых щеках. Негнущимися пальцами он вытащил позолоченный перочинный нож и открыл его.

Каир и девушка подошли к толстяку почти вплотную и встали по обе стороны от него. Спейд стоял чуть позади и мог одновременно наблюдать за мальчишкой и троицей у стола.

Гутман перевернул птицу вниз головой и поскреб ножом край подножия статуэтки. Черная эмаль осыпалась крошечными стружками, обнажив почерневший металл. Лезвие ножа Гутмана впилось в металл, срезав тонкую изогнутую стружку. Внутренняя поверхность стружки и узкая полоска, оставшаяся после ее удаления, имели мягкий серый оттенок свинца.

Гутман с шипением выдохнул сквозь стиснутые зубы. Жаркая кровь бросилась ему в лицо. Он перевернул птицу и рубанул ножом по голове. Но и там острие ножа обнажило свинец. Он уронил на стол нож и птицу, после чего развернулся к Спейду.

– Это подделка, – просипел толстяк.

Лицо Спейда помрачнело. Он медленно кивнул, но не было и намека на медлительность в его руке, которую он протянул, чтобы схватить за запястье Бриджид О’Шонесси. Он притянул девушку к себе и другой рукой грубо вздернул ей подбородок и прорычал прямо в лицо:

– Шикарную шутку ты сыграла. А теперь рассказывай.

– Нет, Сэм, нет! – закричала она. – Это та самая, которую я взяла у Кемидова, клянусь тебе, что…

Джоэл Каир втиснулся между Спейдом и Гутманом и принялся извергать слова брызжущим потоком:

– Это все он! Это он! Этот русский! Я должен был догадаться! Каким дураком мы его считали, а он всех нас оставил в дураках! – Слезы лились по щекам левантийца, он словно приплясывал взад-вперед. – Ты все испортил! – заорал он на Гутмана. – Ты и твоя глупая попытка купить это у него! Ты, жирный дурак! Ты дал ему понять, что это ценная вещь, и он узнал, насколько ценная, и сделал для нас копию! Неудивительно, что так легко удалось ее украсть! Неудивительно, что он с таким рвением отправил меня искать ее по всему миру! Ты идиот! Надутый идиот! – Каир закрыл лицо руками и зарыдал.

У Гутмана отвисла челюсть. Он заморгал пустыми глазами. Затем он встряхнулся и к тому времени, как перестали ходить ходуном его телеса, снова превратился в жизнерадостного толстяка.

– Будет вам, сэр, – добродушно сказал он, – не стоит отчаиваться. Всем свойственно ошибаться, уверяю, для меня это такой же тяжелый удар, как и для любого из вас. Да, здесь явный русский след – в этом нет никаких сомнений. Итак, сэр, что вы предлагаете? Встать в кружок, заливаясь слезами и обзывая друг дружку? Или нам следует… – Гутман умолк и одарил всех улыбкой херувима, – отправиться в Константинополь?

Каир отнял руки от лица и выпучил глаза. Заикаясь, он пролепетал:

– В-вы о чем?

Изумление, сменившееся озарением, лишило его дара речи.

Гутман хлопнул в толстые ладоши. Его глаза заблестели. Голос превратился в самодовольное гортанное урчание:

– Семнадцать лет я мечтал об этой вещице и жаждал ее заполучить. Если мне придется потратить на поиски еще год – что ж, сэр, это будет дополнительным расходом времени, который составит всего… – его губы беззвучно шевелились, пока он подсчитывал в уме, – пять и пятнадцать семнадцатых процента.

Левантиец нервно хихикнул и закричал:

– Я еду с вами!

Спейд неожиданно выпустил запястье девушки и оглядел комнату. Уилмера в ней не было. Спейд вышел в прихожую. Дверь в общий коридор была открыта. Спейд зло скривился, захлопнул дверь и вернулся в гостиную. Он прислонился к дверному косяку и уставился на Гутмана и Каира. Он смотрел на Гутмана долго и угрюмо, а потом заговорил, подражая гортанному урчанию толстяка:

– Ну что ж, сэр, должен заметить, воры из вас просто шикарные!

Гутман захохотал.

– Нам нечем похвастаться, и это факт, сэр, – сказал он. – Но, что ж, никто из нас еще не умер, и нет смысла думать, что наступил конец света только потому, что мы столкнулись с небольшой неудачей. – Он вытащил левую руку из-за спины и протянул ее Спейду розовой гладкой бугристой ладонью вверх. – Я вынужден попросить у вас конверт, сэр.

Спейд не пошевелился. Лицо его окаменело. Он сказал:

– Я свое дело сделал. Вы получили своего истукана. И это ваша беда, а не моя, что он оказался не тем, чего вы хотели.

– Перестаньте, сэр, мы все потерпели неудачу, и нет никаких резонов рассчитывать, что кто-то один из нас понесет на себе всю ее тяжесть, и… – Гутман вынул из-за спины правую руку. А в ней оказался маленький пистолет, украшенный изящной гравировкой и инкрустацией из серебра, золота и перламутра. – Короче говоря, сэр, я должен попросить вас вернуть мои десять тысяч долларов.

Выражение лица Спейда не изменилось. Он пожал плечами и вынул конверт из кармана. Уже протянув его Гутману, он передумал, открыл конверт и достал оттуда одну тысячедолларовую банкноту. Эту банкноту он убрал в карман брюк, затем заправил клапан внутрь конверта с остальными деньгами и отдал их Гутману.

– Это возместит мне потраченное время плюс расходы, – сказал он.

После небольшой паузы Гутман, подражая Спейду, пожал плечами и принял конверт.

– А теперь, сэр, мы с вами распрощаемся, если, конечно… – вокруг его глаз собрались морщинки, – вы не согласитесь отправиться с нами в константинопольскую экспедицию. Не поедете? Что ж, сэр, сказать по правде, мне бы хотелось, чтобы вы составили нам компанию. Вы мне нравитесь, вы человек огромных возможностей и отменного здравомыслия. Поскольку мы знаем, что вы человек неглупый, мы можем попрощаться с вами со всей уверенностью в том, что вы сохраните в тайне детали нашего маленького предприятия. Мы знаем, что можем рассчитывать на то, что вы оцените тот факт, что в сложившейся ситуации любые юридические трудности, которые преследуют нас в последние несколько дней, в равной степени коснутся и вас, и очаровательной мисс О’Шонесси. Я уверен, вы достаточно проницательны, чтобы осознать это, сэр.

– Осознаю́, – ответил Спейд.

– В этом я не сомневался. А еще я уверен в том, что теперь, когда альтернативы нет, вы как-нибудь управитесь с полицией и без козла отпущения.

– Все будет в порядке, – ответил Спейд.

– Я в этом уверен. Ну, сэр, долгие проводы – лишние слезы. Адью. – Гутман величаво поклонился. – Адью, мисс О’Шонесси. Оставляю этот раритет на столе вам в качестве маленького сувенира.

После того, как Каспер Гутман и Джоэл Каир ретировались, Спейд еще добрых пять минут стоял неподвижно в прихожей, мрачно созерцая ручку открытой двери в гостиную. Брови его были насуплены. Складки у рта залегли глубже и покраснели. Губы резко выпячивались на каждом выдохе. Спейд сжал их, снова превращая в четкую латинскую «V», и шагнул к телефону. На Бриджид О’Шоннеси, застывшую у стола в комнате и не сводившую с него встревоженных глаз, он не обращал никакого внимания.

Он взял аппарат в руки, потом вернул на место и наклонился, чтобы свериться с телефонной книгой, свисавшей в углу полки. Быстро перелистал страницы, нашел нужную, провел пальцем по столбцу, выпрямился и снова снял телефон с полки. Вызвал нужный номер и сказал:

– Алло! Сержант Полхаус на месте? Не могли бы вы его позвать… Это Сэмюэль Спейд. – Ожидая, он устремил бесцельный взор в пространство. – Привет, Том, у меня для тебя кое-что есть… Да, лучше запиши. Начнем с того, что Тёрсби и Якоби застрелил парень по имени Уилмер Кук. – Спейд продиктовал подробный словесный портрет юноши. – Он работает на некоего Каспера Гутмана. – Спейд описал и толстяка. – С ними и тот тип, Каир, с которым ты познакомился у меня… Да-да, тот самый… Гутман проживает в «Александрии», номер двенадцать-си… ну, или, во всяком случае, проживал… Они только что были здесь и постараются как можно быстрее свалить из города, так что и ты поторопись… Впрочем, не думаю, что они опасаются погони. Еще с ними девушка, дочь Гутмана. – Он дал описание Реи Гутман. – С парнишкой держите ухо востро, когда будете его брать. Судя по всему, он чертовски лихо управляется с пушкой… Верно, Том, у меня и впрямь есть веские основания. А именно – пистолеты, из которых, предположительно, были застрелены… Вот именно. Давай, действуй – и удачи тебе.

Спейд медленно повесил трубку на рычаг, а телефон так же медленно поставил на полку. Он облизнул губы и посмотрел на свои руки. Ладони были влажные. Он сделал глубокий вздох. Глаза сверкнули в прищуре век. Он повернулся и в три широких быстрых шага оказался в комнате. Бриджид О’Шоннеси, пораженная внезапностью его появления, выдохнула с легким смешком.

Спейд стоял почти вплотную к ней, лицом к лицу, высокий, мощный, мускулистый. Сузив глаза и холодно улыбаясь, он заговорил:

– Они быстро расколются – насчет нас. Мы сидим на пороховой бочке, и у нас всего несколько минут, чтобы подготовится к визиту полиции. Выкладывай все начистоту, да поживее. Гутман посылал вас с Каиром в Константинополь?

Она хотела было заговорить, но запнулась и прикусила губу. Он положил руку ей на плечо.

– Рассказывай, черт тебя побери. Мы с тобой в одной лодке, и даже не думай, что тебе удастся выпрыгнуть. Говори. Посылал он вас в Константинополь?

– Н-ну… он отправил туда меня. Там я познакомилась с Джо и… и уговорила его помочь мне. И мы с ним…

– Обожди. Ты попросила Каира помочь тебе ограбить Кемидова?

– Да.

– И вы делали это для Гутмана?

Она снова заколебалась, поежилась под его жестким, упорным взглядом, сглотнула и выдавила с трудом:

– Н-нет, не совсем… Тогда мы с Джо уговорились, что работаем на себя.

– Замечательно. А потом?

– Потом… потом я испугалась, что Джо планирует меня обставить, так что я… я попросила Флойда Тёрсби помочь мне.

– И он согласился. Что было дальше?

– Дальше мы забрали товар и отправились в Гонконг.

– Втроем? Или от Каира вы ухитрились избавиться?

– Да. Он остался в Константинополе… угодил там в тюрьму… были какие-то неприятности с чеком.

– И вы, разумеется, приложили руку к этим неприятностям, чтобы задержать его?

Она смущенно покосилась на него и прошептала:

– Да.

– Понятно. Итак, вы с Тёрсби оказались в Гонконге, а с вами – наша птичка.

– Да, но потом… я ведь тогда совсем его не знала и сомневалась, можно ли ему доверять… Я решила, что ради собственной безопасности… Словом, я познакомилась с капитаном Якоби, и, услышав, что его судно вскоре отправляется в Сан-Франциско, я попросила его отвезти туда посылку, в которую и упаковала статуэтку. Поскольку я не могла быть уверена ни в Тёрсби, ни в Каире, ни в ком-то из подручных Гутмана, это показалось мне единственным выходом из положения.

– Ясненько. А вы с Тёрсби дунули прямиком сюда на более быстроходном судне, верно? И что же было потом?

– Потом… потом я начала бояться Гутмана. У него такие связи – везде свои люди – я знала, он мигом выяснит, что мы натворили. Наш побег в Сан-Франциско вряд ли остался тайной. Гутман тогда был в Нью-Йорке и, получив каблограмму о нашем отплытии, мог сразу же сесть на пароход и оказаться здесь одновременно с нами и даже раньше. Так и вышло. Тогда я этого не знала, но опасалась, что так случится, однако мне нужно было дожидаться прибытия судна капитана Якоби. Я ужасно боялась, что Гутман отыщет меня или найдет Флойда и подкупит его, чтобы он меня выдал… Потому-то я пришла к тебе и попросила проследить за Флойдом…

– И все-то ты врешь, – прокомментировал Спейд. – Ты отлично понимала, что Флойд плотно сидит у тебя на крючке. Женщины всегда были его слабостью. Его полицейское досье свидетельствует, что в неприятности он всякий раз попадал именно из-за баб. И упорно продолжал наступать на те же грабли. Может, ты и незнакома с его послужным списком, но прекрасно знала, что никакой опасности он для тебя не представляет.

Девушка зарделась и одарила его застенчивым взглядом. Спейд продолжал:

– Ты хотела убрать его с дороги до того, как Якоби заявится с вашей добычей. В чем именно заключался твой план?

– Я… я знала, что он удрал из Штатов после стычки с каким-то игроком. Я не знала, в чем там было дело, но подумала: если у Флойда серьезные неприятности, тогда, заметив сыщика, он решит, что все это из-за старых делишек, испугается и сбежит. Я понятия не имела, что он способен…

– Это ты сказала ему о слежке, – уверенно прервал ее Спейд. – Майлз, конечно, был не семи пядей во лбу, но и не настолько неуклюж, чтобы объект наблюдения засек его в первый же вечер.

– Да, это я его предупредила. Когда мы вышли прогуляться, я притворилась, что обнаружила слежку, и указала Флойду на мистера Арчера. – Девушка всхлипнула. – Но, Сэм, умоляю, поверь мне: я бы ни за что так не поступила, если бы знала, что Флойд его убьет. Я надеялась, он просто всполошится и уедет из города. Я даже не думала, что он может его застрелить!

Спейд улыбнулся одними губами, но глаза его были холодны.

– Что ж, ангелочек, если ты и впрямь так не думала, то оказалась совершенно права.

Девушка подняла к нему лицо, выражавшее крайнее изумление.

– Тёрсби не стрелял в Майлза, – продолжал Спейд. – Майлз действительно звезд с неба не хватал, но, господи помилуй! Он был слишком опытным детективом, чтобы тип, которому он сел на хвост, его вот так запросто подловил. В тупике, с пистолетом в кобуре под застегнутым пальто? Да ни за что на свете в это не поверю. Конечно, Майлз мог свалять дурака, как и любой из нас, но это уже верх идиотизма. Оба выхода из переулка отлично просматриваются с Буш-стрит поверх туннеля. По твоим же собственным словам, Тёрсби паршивый актер. Он никак не смог бы ни заманить Майлза в этот переулок, ни затащить туда силой. Майлз был тупицей, но не до такой же степени. – Спейд провел языком по деснам, ласково улыбнулся девушке. И сказал: – Но он пошел бы туда с тобой, мой ангел, предварительно убедившись, что кроме вас двоих там никого нет. Ты была его клиенткой, так что у него не имелось причин не доверять твоим словам. И если бы ты догнала его и попросила свернуть с тобой в переулок, он бы не отказался. Для этого он был достаточно глуп. Он окинул бы тебя взглядом с ног до головы, облизнулся и пошел бы с тобой, ухмыляясь, как дебил. И тогда ты могла бы подобраться к нему в темноте достаточно близко и прикончить из пистолета, который ты умыкнула у Тёрсби.

Бриджид О’Шонесси попятилась и уперлась в край стола. Испуганно таращась на Спейда, она закричала:

– Не говори… не говори со мной так, Сэм! Ты же знаешь, я этого не делала! Ты же знаешь…

– Прекрати. – Спейд кинул взгляд на свои наручные часы. – В любую секунду сюда ворвутся копы, а мы все еще сидим на пороховой бочке. Говори!

Она прижала ладонь ко лбу тыльной стороной.

– О! Как ты можешь обвинять меня в таком ужасном…

– Да прекратишь ты наконец свои штучки? – тихо, но резко оборвал ее Спейд. – Тут тебе не детская площадка с песочницей. Слушай меня внимательно. Мы с тобой в шаге от виселицы. – Он схватил ее за запястья и поставил прямо перед собой. – Говори!

– Я… я… как ты узнал, что он… что он облизнулся и… пялился на меня?

Спейд хохотнул.

– Я хорошо знал Майлза. Но это не важно. Зачем ты его застрелила?

Она проглотила комок в горле, голос ее стал смиренным и кротким.

– Да, я лгала тебе, Сэм. Я рассчитывала, что Флойд… я… я не могу рассказывать это, глядя тебе в глаза, Сэм. – Она настойчиво притягивала к себе его голову, пока ее щека не прильнула к его щеке. Губы ее оказались возле его уха и шепнули: – Я понимала, что Флойда не так-то легко напугать, но надеялась, что если он узнает о слежке, то, увидев этого человека, он… О, Сэм, я не могу это выговорить! – Она всхлипывала, прижимаясь к нему.

– Ты задумала стравить Флойда и Майлза, рассчитывая, что один из них погибнет, – сказал Спейд. – Если будет убит Тёрсби, ты разом от него избавишься. А если Майлз, ты устроишь так, чтобы Флойда поймали, и опять-таки от него избавишься. Таков был план?

– Д-да, что-то в этом роде…

– Но когда выяснилось, что Тёрсби вовсе не горит желанием идти на конфликт с Майлзом, ты позаимствовала его револьвер и сделала все сама. Я прав?

– Да, но все было не совсем так…

– Не совсем, но довольно похоже. И ты планировала именно это с самого начала. Ты рассчитывала, что Флойда арестуют по обвинению в убийстве…

– Я… я просто надеялась, что его задержат на какое-то время, по крайней мере, до тех пор, пока капитан Якоби не привезет сокола, к тому же…

– К тому же тогда ты еще не знала, что Гутман в Сан-Франциско и разыскивает тебя. Ты не подозревала об устроенной облаве, иначе не стала бы подставлять своего парня. Но, узнав, что Тёрсби застрелили, ты сообразила, что Гутман уже здесь. Поняла, что тебе потребуется новый защитник, и поэтому переключилась на меня. Я верно излагаю?

– Да, но… О, милый, ведь дело было не только в этом! Рано или поздно я все равно бы к тебе вернулась. С первого взгляда я поняла, что…

– Ты ангел! – нежно сказал Спейд. – Что ж, лет через двадцать, если тебе повезет, ты выйдешь из Сан-Квентина и тогда сможешь вернуться ко мне.

Она оторвала щеку от его щеки, откинула голову и недоуменно уставилась на Спейда.

Спейд, бледный как мел, продолжал ласковым голосом:

– Надеюсь, моя прелесть, они не повесят тебя за эту очаровательную шейку. – Он поднял руки, чтобы погладить ее хрупкое горло.

В мгновение ока она вырвалась из его объятий, прижалась спиной к столу, точно пытаясь не сползти на пол, обе руки защищали шею. На осунувшемся лице проступила ярость. Пересохший рот беззвучно открывался и закрывался. Она сказала тихо, тускло: «Ты не…» – и больше не могла вымолвить ни слова. Лицо Спейда теперь было изжелта-белым. Губы заулыбались, глаза заблестели, и от них тоже протянулись лучики смеха. Голос звучал мягко, вкрадчиво.

Он сказал:

– Я намерен тебя сдать. Есть вероятность, что тебе удастся избежать смертного приговора. Это значит, что через двадцать лет ты снова окажешься на свободе. Ты ангел. Я буду ждать тебя. – Спейд откашлялся. – Ну а если тебя повесят, я буду помнить тебя до конца своих дней.

Девушка опустила руки и выпрямилась. Ее лицо разгладилось и обрело прежнее безмятежное выражение, лишь в глазах едва-едва мерцал подозрительный огонек. Она одарила его ответной улыбкой – очень нежной.

– Не надо, Сэм, не говори так, даже в шутку. О, на мгновение ты меня напугал! Я и впрямь подумала, что ты… Порой ты совершаешь такие дикие и непредсказуемые поступки, что… – Она осеклась. Наклонилась и пристально взглянула ему в глаза. Ее щеки и губы вдруг задрожали, страх вернулся в ее глаза. – Сэм! Ты ведь не…

Она снова прижала руки к горлу и сгорбилась. Спейд рассмеялся. Его желтовато-белое лицо было мокрым от пота, и, хотя он все еще улыбался, мягкость в голосе сменилась хрипотцой.

– Не валяй дурака, – проскрежетал он. – Ты во всем чистосердечно признаешься. Одному из нас не выйти сухим из воды после всего, что напоют в полиции эти пташки. Если бы я взял вину на себя, меня бы точно повесили. А тебе, скорее всего, повезет больше. Ну?

– Но… но, Сэм… ты не можешь! После всего, что было между нами… Ты просто не сможешь!

– Еще как смогу.

Она судорожно вздохнула.

– Так ты просто играл со мной? Притворялся, что я тебе небезразлична, чтобы заманить меня в ловушку? А я для тебя ничто? Ты не… не… не л-любишь м-меня?

– Может, и люблю, – сказал Спейд. – И что с того? – Мускулы, удерживающие улыбку на его лице, превратились в желваки. – Я не Тёрсби. И не Якоби. Я не твоя марионетка.

– Это несправедливо! – вскричала она со слезами на глазах. – Это несправедливо и низко с твоей стороны. Ты же знаешь, что все не так. Ты не имеешь права так говорить.

– Еще как имею, – отозвался Спейд. – Ты легла со мной в постель, чтобы я перестал задавать вопросы. Вчера ты заманила меня к Гутману этим фальшивым призывом о помощи. Вечером ты привела сюда всю компашку, дождалась меня внизу и вошла вместе со мной. Когда ловушка захлопнулась, ты была в моих объятиях, и я не смог бы выхватить оружие, даже будь оно у меня, и не смог бы вступить в схватку, даже возникни у меня такое желание. Они ушли отсюда, не прихватив тебя, только потому, что Гутман достаточно здраво мыслит и не доверяет тебе – за исключением тех коротких промежутков времени, когда у него просто нет другого выхода. Он не сомневался, что я – твое послушное орудие и, не желая навредить тебе, не причиню вреда и ему.

Бриджид О’Шоннеси сморгнула слезы. Шагнула к нему и, гордо выпрямившись, посмотрела ему прямо в глаза.

– Ты назвал меня лгуньей, – сказала она. – Теперь ты сам – лгун. Ты солжешь, если скажешь, что в глубине души не чувствуешь, что я люблю тебя – вопреки всем моим поступкам.

Спейд отвесил ей короткий ироничный поклон. Белки его глаз покраснели, но больше ничего не изменилось в его потном желчном лице с застывшей на нем улыбкой.

– Допустим, чувствую. И что из того? Я должен тебе доверять? Тебе, которая так мило обвела вокруг пальца своего… моего предшественника Тёрсби? Тебе, которая хладнокровно, точно муху, прихлопнула Майлза, человека, который не сделал тебе ничего плохого, просто мимоходом, чтобы подставить Тёрсби? Тебе, которая вертела как хотела Гутманом, Каиром, Тёрсби – раз, два, три? Тебе, которая с первой же нашей встречи не могла и полчаса продержаться без своих фокусов? И я должен тебе довериться? Ну уж нет, дорогуша. Я этого не сделал бы, даже если бы мог. Да и с какой стати?

Она смело встретила его взгляд и так же твердо парировала:

– С какой стати? Что ж, если ты просто играл со мной, если ты меня не любишь, на это нет ответа. Если бы любил, другой ответ тебе был бы не нужен.

Глаза Спейда налились кровью, его застывшая улыбка превратилась в ужасающую гримасу. Хрипло откашлявшись, он сказал:

– Какой смысл сейчас зря молоть языком. – Он положил руку ей на плечо. Рука немного дрожала. – Не важно, кто кого любит, я не стану твоей марионеткой и не разделю участь Тёрсби и остальных болванов. Ты убила Майлза, и ты за это ответишь. Я мог бы тебя спасти, отпустив остальных и придумав какую-то убедительную версию для полиции. Но уже слишком поздно. Теперь я не могу тебе помочь. А если бы даже и мог, все равно не стал бы.

Она положила руку поверх его руки на своем плече.

– Тогда не помогай мне, – прошептала она, – но и не губи! Просто отпусти меня.

– Нет, – сказал он. – Если я не передам тебя копам, когда они явятся сюда, мне конец. Это мой единственный шанс не пойти ко дну вместе с остальными.

– Но ты не поступишь так со мной!

– Я не буду твоей марионеткой.

– Не говори так, прошу!

Она убрала его руку со своего плеча и поднесла ее к лицу.

– Зачем ты так, Сэм? Разве мистер Арчер значил для тебя столько же, сколько…

– Майлз, – хрипло сказал Спейд, – был настоящий сукин сын. Я понял это в первую же неделю нашей совместной деятельности и собирался отделаться от него, как только истечет срок годового контракта. Убив его, ты ни черта мне не навредила.

– Тогда почему же…

Спейд вытащил свою руку из ее руки. Он больше не улыбался и не гримасничал. Его мокрое от пота желчное лицо было жестким, изборожденным морщинами. В глазах горели яростные огоньки. Он сказал:

– Слушай, так у нас ни черта не выйдет. Вижу, ты меня не понимаешь и вряд ли поймешь, но я все-таки попробую еще раз. Слушай. Когда у тебя убивают напарника, ты обязан что-то с этим сделать. Не имеет значения, как ты к нему относился. Он был твоим напарником, и ты обязан что-то с этим сделать. Вторая причина – мы оба были детективами. А когда убивают кого-то в нашем бизнесе, нельзя позволить убийце избежать возмездия. Это повредит и нашей профессии, и каждому сыщику во всем мире. В-третьих, я детектив и профи. И ожидать, что я выслежу преступника, а потом отпущу на все четыре стороны, – это все равно что убедить собаку, поймавшую кролика, разжать пасть. Это, конечно, возможно, и порой так и происходит, но это противоестественно. Единственный способ, которым я мог бы обеспечить твою свободу, – дать улизнуть Гутману, Каиру и парнишке. Но это было бы…

– Ты это не всерьез, – прервала его девушка. – Не жди, что я поверю, будто все это – достаточные причины, чтобы отправить меня в…

– Дай мне закончить, а потом можешь говорить. В-четвертых, какие бы чувства я сейчас ни испытывал, я никак не могу отпустить тебя, не угодив на виселицу со всей честной компанией. В-пятых, даже ангелы небесные не могли бы убедить меня, что, если я тебя отпущу и мне это сойдет с рук, ты не заложишь меня или не подставишь в любой момент, когда решишь, что тебе это выгодно. Сколько уже причин, пять? Шестая – поскольку у меня тоже есть компромат на тебя, я не могу быть уверен, что ты не пристрелишь меня ради собственной безопасности. Седьмая – я не смогу жить, если останется хоть крошечное подозрение, один шанс из ста, что ты провела меня, как мальчишку. Восьмая… а впрочем, достаточно. Все остальные причины более-менее сходны. Некоторые могут быть не такими уж и важными. Не будем об этом спорить. Но оцени их количество! А что мы имеем в качестве противовеса? Лишь то пустячное обстоятельство, что ты, может быть, любишь меня, а я, может быть, люблю тебя.

– Ты знаешь, – шепнула она, – знаешь наверняка, любишь ты меня или нет.

– Нет, не знаю. Ты кому угодно вскружила бы голову. – Он окинул жадным взглядом ее фигуру с головы до ног и снова заглянул ей в глаза. – Но я не знаю, люблю ли я тебя. Кто вообще может быть уверен в подобном? А даже если и люблю, что из того? Может быть, я разлюблю тебя через месяц. Я уже проходил через это – и это никогда не длилось долго. И что меня ждет? Я почувствую, что остался в дураках. И если меня еще и схватят, то я буду уверен, что остался в дураках. А если я сдам тебя, то, конечно, буду чертовски сожалеть – меня ждут кошмарные ночи, – но это пройдет. Слушай, – Спейд взял ее за плечи и наклонился, нависая над ней, – если это тебя не убеждает, забудь все, что я наговорил, и уясни хорошенько одно: тебе меня не соблазнить, хотя все во мне желает плюнуть на последствия и поддаться тебе, но ты, черт возьми, с самого начала собиралась окрутить меня так же, как окрутила других.

Он убрал руки с ее плеч и позволил им безвольно вытянуться вдоль тела.

Она обхватила его лицо ладонями и снова притянула к себе.

– Посмотри на меня и скажи правду, – велела она. – Ты поступил бы так со мной, если бы сокол не оказался подделкой и ты получил бы свои деньги?

– Теперь-то к чему об этом говорить? И между прочим, не думай, что я такой уж пройдоха, каким выгляжу. Подобная репутация может сослужить хорошую службу – обеспечить выгодный заказ и облегчить борьбу с противником. – Она молча продолжала смотреть на него. Он передернул плечами и сказал: – Ну, хороший куш стал бы, по крайней мере, дополнительным грузом на другой чаше весов.

Она приблизила лицо к его лицу. Ее рот был слегка приоткрыт, губы призывно дрогнули. Она прошептала:

– Если бы ты меня любил, ничего другого на этой чаше не потребовалось бы.

Спейд стиснул зубы и выдавил сквозь них:

– Я не буду твоей марионеткой.

Она медленно прильнула губами к его губам, обвила его шею руками и скользнула в его объятия.

Она все еще прижималась к нему, когда в дверь позвонили. Продолжая левой рукой обнимать Бриджид О’Шонесси, Спейд распахнул входную дверь. На пороге стояли лейтенант Данди, детектив-сержант Том Полхаус и еще два детектива. Спейд сказал:

– Привет, Том. Задержали их?

Полхаус кивнул:

– Задержали.

– Отлично. Входите. Вот вам еще для полного комплекта. – Он подтолкнул девушку вперед. – Она убила Майлза. И у меня тут полный вагон вещественных доказательств – пистолеты мальчишки, одна из пукалок Каира, черная статуэтка, из-за которой заварилась вся эта каша, и тысячедолларовая банкнота, которой меня намеревались подкупить.

Он посмотрел на Данди, сдвинул брови, наклонился, чтобы хорошенько разглядеть выражение лица лейтенанта, и расхохотался.

– Что, черт возьми, случилось с твоим дружком, Том? Он как будто убит горем. – Спейд засмеялся снова. – Боже правый, должно быть, выслушав историю Гутмана, он решил, что я наконец-то у него в руках.

– Прекрати, Сэм, – проворчал Том. – Мы и не думали…

– Черта лысого он не думал, – язвительно сказал Спейд. – У Данди сразу потекли слюнки, и он помчался сюда. Хотя у тебя-то хватило здравого смысла сообразить, что я обвел Гутмана вокруг пальца.

– Прекрати, – снова буркнул Том, с беспокойством поглядывая на своего начальника. – И кстати, показания давал не Гутман, а Каир. Гутман мертв. Малец как раз закончил его дырявить, когда мы приехали в гостиницу.

Спейд кивнул:

– А чего же он ожидал?

В десятом часу утра в понедельник Спейд зашел в свой кабинет. Эффи Перин отложила газету и вскочила с кресла за его столом. Он сказал:

– Доброе утро, ангелочек.

– Это правда – то, что написано в газетах? – спросила она.

– Да, мэм.

Он швырнул шляпу на стол и уселся. Его лицо было бледным, но веселым и энергичным, а глаза, хоть и покраснели немного, смотрели ясно. Карие глаза девушки были распахнуты до предела, а рот искривлен в странной гримасе. Она стояла у стола, глядя на Спейда сверху вниз. Он поднял голову и ухмыльнулся.

– Вот тебе твоя хваленая женская интуиция, – съязвил он.

Ее голос был таким же странным, как и выражение на лице.

– Ты смог так поступить с ней, Сэм?

Он кивнул.

– Твой Сэм – детектив и профи. – Он пристально посмотрел на нее. Он обнял ее за талию, затем ладонь соскользнула на бедро. – Она прикончила Майлза, ангелочек, – мягко сказал он. – Мимоходом, вот так. – Он прищелкнул пальцами другой руки. Эффи Перин вырвалась, будто его прикосновения причиняли ей боль.

– Пожалуйста, не трогай меня, – надломленно сказала она. – Я знаю, знаю, что ты прав. Ты прав. Но не трогай меня, не надо, не сейчас.

Лицо Спейда стало таким же белым, как его воротничок. Нетерпеливо задергалась, лязгая, ручка входной двери. Эффи Перин тут же развернулась и поспешила в приемную, закрыв за собой дверь. И когда она снова вошла в кабинет, тоже плотно закрыла ее за собой.

– Здесь Айва, – произнесла она тихо, безо всякого выражения.

Спейд, глядя в столешницу, кивнул.

– Понятно, – сказал он, и его передернуло. – Что ж, пусть войдет.

Пухлая служанка с наглыми зелеными глазами и вялым толстогубым ртом провела меня вверх по двум лестничным пролетам в тщательно обставленный будуар, где у окна сидела женщина в черном. Худощавая, тридцати с небольшим лет, вдова; ее лицо было бледным, изможденным.

– Вы из сыскного агентства «Континентал»? – спросила она, едва я сделал два шага в комнату.

– Да.

– Я хочу, чтобы вы нашли убийцу моего мужа. – Голос был пронзительным, в темных глазах плясали дикие огоньки. – Полиция ничего не сделала. Четыре дня – и детективы палец о палец не ударили. Говорят, убийство совершил грабитель, но его не нашли. Ничего не нашли!

– Но, миссис Гилмор, – начал я, не особенно польщенный этим взрывом, – вы должны понимать…

– Понимать?! Понимать?! – перебила она. – Но они ничего не сделали, говорю вам – ничего. Я не верю, что они приняли хоть какие-то меры. Не верю, что хотят найти е… его!

– Его? – переспросил я, потому что она начала говорить «ее». – Вы думаете, убийцей был мужчина?

Она закусила губу, отвернулась от меня и стала смотреть в окно, где залив Сан-Франциско с судами, издали казавшимися игрушечными, синел под послеполуденным солнцем.

– Не знаю, – ответила она неуверенно. – Может быть…

Ее лицо повернулось ко мне – подергивающееся лицо, – и показалось невероятным, что кто-то может говорить так быстро, выпаливать слова одно за другим с такой скоростью.

– Я расскажу вам. Можете судить сами. Бернард изменял мне. У него была любовница, называющая себя Карой Кенбрук. Не первая. Но я узнала о ней в прошлом месяце. Мы поссорились. Бернард обещал с ней расстаться. Может быть, и не расстался. Но если да, то она вполне способна… Такая женщина ни перед чем не остановится – ни перед чем! И в глубине души я считаю, что убийство совершила она!

– И думаете, что полиция не хочет ее арестовывать?

– Я имела в виду не совсем это. Я совершенно расстроена и могу сказать что угодно. Знаете, Бернард был связан с политикой; и если полицейские обнаружили или сочли, что политика имеет какое-то отношение к его смерти, они могли… Я сама толком не знаю, что говорю. Я нервная, раздавленная горем женщина, и у меня множество безумных представлений. – Она протянула мне тонкую руку. – Распутайте для меня эту паутину! Найдите убийцу Бернарда!

Мой кивок не выглядел многообещающе – я был не особо доволен своей клиенткой.

– Знаете вы эту Кенбрук? – спросил я.

– Видела ее на улице и сразу поняла, что она собой представляет!

– Говорили вы о ней полицейским?

– Не-ет. – Она снова уставилась в окно, потом, поскольку я ждал, возмущенно добавила: – Детективы, приходившие ко мне, вели себя так, будто считали, что Бернарда могла убить я. Я побоялась сказать им, что у меня был повод для ревности. Может, не следовало молчать об этой женщине. Только я стала думать, что это сделала она, уже потом, видя, что полиция не может найти убийцу. Но я не могла заставить себя пойти в полицию, сказать, что утаивала сведения. Я понимаю, что бы обо мне подумали. Поэтому… Вы ведь можете повернуть все так, чтобы создалось впечатление, будто я не знала об этой женщине, правда?

– Возможно. Итак, насколько мне известно, вашего мужа застрелили на Пайн-стрит, между Ливенуорт и Джонс, примерно в три часа ночи во вторник. Это верно?

– Да.

– Куда он шел?

– Наверное, домой; но я не знаю, где он был. Не знает никто. Полицейские не выяснили, если и пытались. В понедельник вечером он мне сказал, что у него деловая встреча. Знаете, он был строителем-подрядчиком. Ушел в половине двенадцатого, сказал, что вернется часов через пять.

– Разве это не было необычным временем для деловых встреч?

– Для Бернарда – нет. К нему часто приходили в полночь.

– Можете предположить, куда он пошел той ночью?

Она выразительно покачала головой:

– Нет. Я ничего не знала о его делах, и даже людям в его конторе как будто неизвестно, куда он ходил.

Это было похоже на правду. Почти вся работа строительной компании Б. Ф. Гилмора велась по контрактам с городом и штатом, и ходили слухи о тайных совещаниях, связанных с этой работой. Политиканы-подрядчики не всегда действуют в открытую.

– Были у него враги? – спросил я.

– Не знаю ни единого человека, кто настолько бы его ненавидел, чтобы пойти на убийство.

– Знаете, где живет эта Кенбрук?

– Да – в здании Гарфорд-апартментс на Буш-стрит.

– Вы ничего не забыли мне сказать? – спросил я, сделав легкий упор на слове «мне».

– Нет, я сообщила все, что знаю, – до последней мелочи.

По пути к Калифорния-стрит я старался припомнить, что слышал в разных местах о Бернарде Гилморе. Кое-что вспомнил – оппозиционные газеты обычно разоблачали его в каждый год выборов, – но это ничего мне не дало. Я знал его в лицо: это был громогласный краснолицый мужчина, пробившийся наверх от ученика каменщика до владельца полумиллионного бизнеса и видного места в политике. Кто-то прозвал его Деревенщиной-с-Маникюром; у него было много врагов и еще больше друзей; это был сильный, добродушный, умевший постоять за себя человек.

Когда я ехал в центр города на слишком маленьком наружном сиденье фуникулера, в памяти всплывали обрывочные подробности десятка скандалов со взятками, в которых он был замешан, хотя никто ничего не смог доказать. Потом ходили слухи о синдикате бутлегеров, который предположительно возглавлял он…

Я сошел с фуникулера на Керни-стрит и направился к Дворцу правосудия. В совещательной комнате детективов я увидел О’Гара, возглавлявшего убойный отдел, коренастого пятидесятилетнего детектива-сержанта. Он носил широкополую шляпу, как у шерифов в кинофильмах, но этот причудливый головной убор не являлся помехой его маленьким голубым глазам и круглой голове.

– Мне нужны сведения об убийстве Гилмора, – сказал я ему.

– Мне тоже, – ответил он. – Но если пойдешь со мной, я выложу то немногое, что знаю, пока буду есть. Я еще не обедал.

Не опасаясь, что нас подслушают в шуме закусочной на Саттер-стрит, детектив-сержант подался вперед над своей похлебкой из моллюсков и заговорил:

– Один из ребят, Келли, обходил ночью свой участок, спускался по Джонс-стрит от Калифорния-стрит к Пайн. Было около трех часов – ни тумана, ничего, – ночь ясная. Когда до Пайн-стрит оставалось футов двадцать, Келли услышал выстрел. Он быстро обогнул угол, и на северном тротуаре Пайн-стрит, на полпути между Джонс и Ливенуорт, лежал человек. Никого больше не было видно. Келли подбежал и увидел, что это Гилмор. Тот умер, не сказав ни слова. Врачи говорят, что его сперва сбили с ног, а потом застрелили; на лбу у него синяк, а пуля в груди пошла косо вверх. Понимаешь? Он лежал на спине, когда в грудь вошла пуля; ноги были обращены к стрелявшему. Пуля тридцать восьмого калибра.

– Были у него при себе какие-нибудь деньги?

О’Гар отправил в рот две ложки похлебки и кивнул:

– Шестьсот долларов, парочка бриллиантов и часы. Ничто не тронуто.

– Что он делал на Пайн-стрит в такое время?

– Понятия не имею, приятель. Очевидно, шел домой, но где он был перед этим, мы не смогли выяснить. Даже не поняли, в какую сторону он шел, когда на него напали. Лежал поперек тротуара, ногами к бровке, но это ничего не значит – он мог перевернуться три-четыре раза после удара.

– В том квартале только жилые дома, так?

– Угу. В южном конце от него отходят два переулка, но Келли говорит, он видел входы в переулки, когда раздался выстрел, – до того как обогнуть угол, – и по ним никто не убегал.

– Думаешь, стрелял кто-то, живущий в том квартале? – спросил я.

О’Гар запрокинул шляпу, зачерпнул ложкой последние капли похлебки, отправил их в рот и хмыкнул:

– Может быть. Но у нас нет никаких свидетельств того, что Гилмор кого-то там знал.

– Много людей собралось потом вокруг?

– Нет. На улице всегда есть люди, сбегающиеся, если что-то происходит. Но Келли говорит, там не было никого подозрительного – обычная ночная толпа. Ребята прочесали этот район, но ничего не обнаружили.

– Машины поблизости были?

– Келли говорит, он не видел ни одной, а если бы были, он не смог бы их не заметить.

– Что думаешь? – спросил я.

О’Гар поднялся на ноги и свирепо посмотрел на меня.

– Я не думаю, – процедил он. – Я полицейский детектив.

Я понял: кто-то мылит ему шею за то, что он не нашел убийцу.

– У меня есть наводка на одну женщину, – сказал я. – Хочешь, пойдем вместе, поговорим с ней?

– Хочу, – проворчал он, – но не могу. Мне днем нужно быть в суде.

В вестибюле Гарфорд-апартментс я нажал кнопку с наклейкой «Мисс Кара Кенбрук» несколько раз, прежде чем дверь со щелчком открылась. Потом поднялся по лестничному маршу и пошел по коридору к двери, которую тут же открыла высокая женщина лет двадцати трех – двадцати четырех в черно-белом креповом платье.

– Мисс Кара Кенбрук?

– Да.

Я протянул ей визитную карточку – одну из тех, где обо мне говорилась правда.

– У меня к вам несколько вопросов; можно войти?

– Входите.

Она вяло посторонилась, освобождая проход, закрыла за мной дверь и повела меня в гостиную, захламленную газетами, сигаретами в разной степени употребления, от незажженных до холодного пепла, и предметами женской одежды. Освободила мне место на стуле, сбросив с него пару розовых шелковых чулок и шляпку, потом села на стопку журналов, лежавших на другом стуле.

– Меня интересует смерть Бернарда Гилмора, – сказал я, наблюдая за ее лицом.

Лицо не было красивым, хотя должно было быть. Там было все: правильные черты, гладкая белая кожа, большие, почти огромные карие глаза. Но они были безжизненными, а лицо – лишенным всякого выражения, как фарфоровая дверная ручка, и то, что я сказал, не изменило его.

– Бернарда Гилмора, – равнодушно произнесла она. – О да.

– Вы с ним были близкими друзьями, не так ли? – спросил я, озадаченный этой безучастностью.

– Одно время были – да.

– Как понять – одно время?

Она лениво смахнула назад прядь коротко остриженных волос.

– На прошлой неделе я дала ему отставку, – сказала она так небрежно, словно говорила о чем-то, произошедшем несколько лет назад.

– Когда вы последний раз виделись с Гилмором?

– В понедельник, кажется, – за неделю до его убийства.

– И тогда порвали с ним?

– Да.

– У вас вышла ссора или вы расстались друзьями?

– Ни то ни другое. Я просто сказала ему, что все кончено.

– Как он это воспринял?

– Это не разбило ему сердце. Насколько понимаю, такое он слышал не впервой.

– Где вы находились в ту ночь, когда он был убит?

– В «Чашке кофе», ела и танцевала с друзьями примерно до часу ночи. Потом пошла домой и легла спать.

– Почему вы порвали с Гилмором?

– Не могла терпеть его жену.

– Что?

– Она стерва. – Это было сказано без малейшего раздражения или юмора. – Как-то вечером явилась сюда и подняла шум. Поэтому я сказала Берни: если не может оградить меня от нее, пусть ищет другую партнершу.

– Не представляете, кто мог его убить? – спросил я.

– Нет, разве что его жена – эти возбудимые особы постоянно совершают глупости.

– Как думаете, если вы дали отставку ее мужу, какая у нее могла быть причина для убийства?

– Понятия не имею, – ответила она равнодушно. – Но я не единственная, на кого поглядывал Берни.

– Знаете кого-нибудь или просто догадываетесь?

– Имен не знаю, – ответила она, – но не просто догадываюсь.

Я оставил эту тему и вернулся к миссис Гилмор, задавшись вопросом, не накачана ли эта женщина наркотиком.

– Что произошло в тот вечер, когда его жена побывала здесь?

– Только это. Она пришла сюда следом за Берни, позвонила, проскочила мимо меня, когда я открыла дверь, начала плакать и обзывать его, потом напустилась на меня, и я сказала ему: если не уведешь, я задам ей трепку. И он повел ее домой.

Поняв, что на сей раз потерпел поражение, я встал и направился к двери. Сейчас я больше ничего не мог добиться от этой женщины. Я сомневался, что она сказала всю правду, но, с другой стороны, невозможно было поверить, что кто-то способен врать так тупо, без малейших усилий создать видимость правдоподобия.

– Возможно, еще вернусь, – сказал я, когда она меня выпускала.

– Ладно.

В ее поведении не было и намека на то, что она надеется больше не увидеть меня.

После этого неудовлетворительного разговора я отправился к месту убийства, находившемуся всего в нескольких кварталах, чтобы осмотреть его. Тот квартал я увидел именно таким, как он мне помнился и как описал его О’Гар: с жилыми домами по обе стороны улицы, с двумя тупиками – один из которых удостоен названия Тушар-стрит, – идущих от южной стороны.

Убийство произошло четыре дня назад. Я не стал тратить времени на осмотр места. Миновав этот квартал, сел на трамвай, идущий к Хайд-стрит, сделал пересадку на Калифорния-стрит и пошел снова повидаться с миссис Гилмор. Хотелось узнать, почему она не сказала мне о своем визите к Каре Кенбрук.

Дверь открыла та же пухлая служанка, что впустила меня в прошлый раз.

– Миссис Гилмор нет дома, – сказала она. – Но, думаю, вернется через полчасика.

– Подожду, – решил я.

Служанка проводила меня в библиотеку, громадную комнату на втором этаже; книг там было едва ли достаточно, чтобы оправдывать это название. Включила люстру – тяжелые шторы на окнах почти не пропускали дневного света, – двинулась к двери, остановилась, подошла к полке, выровняла на ней несколько книг, бросила на меня полувопросительный-полуприглашающий взгляд зеленых глаз, снова направилась было к двери и остановилась.

Я уже понял, что она хочет что-то сказать и ей нужно ободрение. Откинулся на спинку кресла, улыбнулся ей и решил, что допустил ошибку: в улыбке ее вялых губ кокетства было больше, чем чего бы то ни было. Она направилась ко мне, чрезмерно раскачивая бедрами, и остановилась, подойдя почти вплотную.

– Что у тебя на уме? – спросил я.

– Предположим… Предположим, один человек знает нечто, чего не знает никто другой. Сколько это будет стоить?

– Это, – уклончиво ответил я, – будет зависеть от того, насколько ценны сведения.

– Предположим, я знаю, кто убил хозяина. – Она наклонилась к моему лицу и повторила хриплым шепотом: – Сколько это будет стоить?

– В газетах пишут, что один из гилморовских клубов предложил награду в тысячу долларов. Ты их получишь.

В ее зеленых глазах появилась алчность, потом недоверчивость.

– Если вы их не получите.

Я пожал плечами. Знал, она выложит все – что бы там ни было – немедленно, поэтому даже не стал объяснять, что агентство «Континентал» не прикасается к наградным деньгам и не позволяет делать это своим сотрудникам.

– Даю тебе слово, – сказал я, – но решай сама, доверять мне или нет.

Служанка облизнула губы.

– Вы, я вижу, хороший человек. Я ничего не сказала полицейским, потому что знаю: они бы увели у меня эти деньги. Но вам, кажется, можно доверять. – Она уставилась хитрым взглядом в мое лицо. – У меня был друг, джентльмен, в точности похожий на вас, и он был самым…

– Говори лучше дело, пока никто не вошел, – предложил я.

Она бросила взгляд на дверь, откашлялась, снова облизнула вялые губы и опустилась на колено у моего кресла.

– Я возвращалась в понедельник домой поздно ночью – в ту ночь убили хозяина – и стояла в темноте, прощалась с моим другом. Тут хозяин вышел из дома и зашагал по улице. Едва он дошел до угла, она – миссис Гилмор – пошла следом. Не старалась догнать его, понимаете; она следила за ним. Что вы об этом думаете?

– А что думаешь об этом ты?

– Думаю, она наконец поняла, что все совещания ее Берни не имеют никакого отношения к строительному бизнесу.

– Знаешь, когда миссис Гилмор вернулась в ту ночь? В котором часу?

– Да, – ответила служанка, – в половине четвертого.

– Уверена?

– Совершенно! Я разделась, взяла одеяло и села наверху парадной лестницы. Моя комната в задней части дома на верхнем этаже. Хотела посмотреть, вернутся ли они вместе и будет ли у них драка. Когда миссис Гилмор вошла одна, я перебралась в свою комнату, и было без двадцати пяти четыре. Я посмотрела на будильник.

– Видела ты ее, когда она входила?

– Только темя и плечи – на лестничной площадке она свернула к своей комнате.

– Как тебя зовут?

– Лина Бест.

– Хорошо, Лина, – сказал я ей. – Если это улика, я позабочусь о том, чтобы ты получила за нее деньги. Держи глаза открытыми, и, если обнаружится еще что-то, можешь позвонить мне в агентство «Континентал». А теперь лучше иди, чтобы никто не узнал о нашем разговоре.

Оставшись в библиотеке один, я скосил глаза к потолку и стал обдумывать полученные от Лины Бест сведения. Но вскоре бросил это занятие: не имеет смысла строить догадки по поводу того, что вскоре откроется само собой. Взял книгу и полчаса читал о милой юной дуре, о большом сильном дураке и обо всех их затруднениях.

Потом вошла миссис Гилмор, очевидно прямо с улицы.

Я поднялся, закрыл за ней дверь, а она не сводила с меня широко раскрытых глаз.

– Миссис Гилмор, – сказал я, снова повернувшись к ней, – почему вы не сказали мне, что следили за мужем в ночь его гибели?

– Это ложь! – воскликнула она, но в голосе не было искренности. – Ложь!

– Не думаете, что совершаете ошибку? – жестко спросил я. – Что лучше рассказать мне все?

Миссис Гилмор открыла рот, но оттуда вырвался лишь сухой всхлип; она истерично шаталась, пальцы руки в черной перчатке теребили нижнюю губу, вытягивали ее и выкручивали.

Я подошел к ней сбоку и усадил ее в кресло, где раньше сидел сам, дурацки цокая языком, чтобы ее успокоить. Неприятные десять минут – и она постепенно овладела собой; глаза перестали казаться стеклянными, и она оставила в покое губы.

– Я следила за ним. – Это был хриплый, еле слышный шепот. Потом она опустилась на колени, простерла ко мне руки и пронзительно выкрикнула: – Но я не убивала его! Не убивала! Поверьте, пожалуйста!

Я поднял ее и усадил обратно в кресло.

– Я не говорил, что убили вы. Расскажите, что произошло.

– Я не поверила Берни, когда он сказал, что идет на деловую встречу, – простонала она. – Я не доверяла ему. Раньше он мне лгал. Я пошла за ним – посмотреть, не направился ли он к той женщине.

– Он пошел к ней?

– Нет. Зашел в жилой дом на Пайн-стрит, в том квартале, где его убили. Не знаю точно, в какой дом, – я была далеко позади и не разглядела. Но видела, что он поднялся по ступеням и вошел внутрь. Это неподалеку от середины квартала.

– И что вы сделали потом?

– Ждала, прячась в темном подъезде на другой стороне улицы. Я знала, что квартира этой женщины находится на Буш-стрит, но думала, что она могла переселиться. Ждала я долго, дрожа и трепеща. Озябла и была испугана – боялась, что кто-нибудь войдет в этот вестибюль. Но заставила себя остаться. Хотела увидеть, выйдет ли Берни один, или выйдет та женщина. Я имела на это право: он не раз обманывал меня. Это было ужасно, отвратительно – прятаться там в темноте, трястись от холода и страха. Потом – было, должно быть, полтретьего – я больше не смогла это выносить. Решила позвонить в квартиру этой женщины, выяснить, дома ли она. Пошла в круглосуточную закусочную на Эллис-стрит и позвонила оттуда.

– Она была дома?

– Нет! Я звонила пятнадцать минут, может быть, дольше, но никто не снимал трубку. И я поняла, что она в том доме на Пайн-стрит.

– И что вы сделали?

– Пошла обратно, решив дождаться, когда он выйдет. Шла я по Джонс-стрит. Когда была между Буш и Пайн, услышала выстрел. Тогда приняла его за автомобильный выхлоп, но теперь знаю, что это был выстрел, убивший Берни. Когда дошла до угла Пайн и Джонс, увидела полицейского, склонившегося над лежащим на тротуаре Берни, и собиравшихся вокруг людей. Тогда я не знала, что это Берни. Было темно, и с того расстояния я даже не могла разглядеть, мужчина это или женщина. Я боялась, что Бернард выйдет посмотреть, что происходит, или выглянет в окно и увидит меня; поэтому не пошла туда. Еще я боялась оставаться в том районе, а ну как полицейские спросят, почему я слоняюсь по улице в три часа ночи, – и выяснится, что следила за мужем. Поэтому я продолжала идти по Джонс-стрит до Калифорния, а затем прямо домой.

– А потом что? – потребовал я продолжения.

– Потом я легла в постель. Не спала – лежала, беспокоясь о Берни, но не думала, что это его видела лежащим на тротуаре. Утром в девять часов пришли двое полицейских и сказали, что Берни убит. Допрашивали они меня так сурово, что я побоялась сказать им всю правду. Если бы они узнали, что у меня были причины для ревности и я той ночью следила за мужем, то обвинили бы в убийстве. И что я могла бы поделать? Все сочли бы меня виновной. Поэтому я ничего не сказала о той женщине. Думала, они найдут убийцу и все будет в порядке. Тогда я еще не догадывалась, что убила Берни она, иначе рассказала бы вам все при первой же встрече. Но прошло четыре дня, полицейские не обнаружили убийцу, и я начала думать, что они подозревают меня. Это было ужасно! Я не могла пойти и признаться, что лгала им. Была уверена, что убила его та женщина, а полицейские не заподозрили ее потому, что я умолчала о ней. Поэтому я наняла вас. Но даже вам боялась выложить всю правду. Думала, если скажу, что у него была любовница, и назову ее имя, вы сможете сделать все остальное, не зная, что я в ту ночь следила за Берни. Боялась, что, если расскажу все, вы сочтете, что его убила я, и выдадите меня полиции. И теперь вы так считаете! И отдадите меня под арест! И меня повесят! Я знаю! Знаю!

Она начала раскачиваться в кресле из стороны в сторону, как помешанная.

– Шшш, – стал я успокаивать ее. – Вы пока что не арестованы. Шшш…

Я не знал, как относиться к ее рассказу. Беда с этими истеричками – невозможно понять, если нет дополнительных улик, когда они лгут и когда говорят правду. Они в половине случаев и сами не знают.

– Когда услышали выстрел, – продолжил я после того, как она немного успокоилась, – вы шли в северную сторону по Джонс-стрит, между Буш и Пайн? Был вам виден угол Пайн и Джонс?

– Да… отчетливо.

– Кого-нибудь заметили?

– Нет… пока не дошла до угла и не окинула взглядом Пайн-стрит. Увидела склонявшегося над Берни полицейского и двух шедших к ним мужчин.

– Где были эти мужчины?

– На Пайн-стрит, к востоку от Джонс. Они были без шляп – словно вышли из дома, услышав выстрел.

– До выстрела или после не видели никаких машин?

– Не видела и не слышала.

– Миссис Гилмор, у меня есть еще несколько вопросов, – сказал я, – но теперь мне нужно спешить. Пожалуйста, не уходите до моего возвращения.

– Не уйду, – пообещала она, – только…

У меня не было ответов ни на какие вопросы, поэтому я опустил голову и вышел из библиотеки.

Возле парадной двери появилась из тени Лина Бест, глаза ее были блестящими, любопытными.

– Будь здесь, – велел я, ничего не имея в виду, обогнул ее и вышел на улицу.

Оттуда я направился снова к Гарфорд-апартментс, шел пешком, так как перед встречей с Карой Кенбрук требовалось привести в порядок многие мысли. И хотя шагал неторопливо, к моему приходу они не выстроились четко в алфавитной последовательности.

Кара Кенбрук сменила черно-белое платье на шикарное зеленое, но ее пустое кукольное лицо не изменилось.

– Есть еще вопросы, – объяснил я, когда она открыла дверь.

Она впустила меня без слова, без жеста и снова повела в ту комнату, где мы разговаривали раньше.

– Мисс Кенбрук, – спросил я, встав рядом со стулом, который она предложила мне, – почему вы сказали, что лежали дома в постели в то время, когда был убит Гилмор?

– Потому что это так. – Даже не моргнув глазом.

– И не среагировали на звонок в дверь?

Мне приходилось искажать факты, чтобы добиться своего. Миссис Гилмор звонила этой женщине, но та не смогла ответить. Нельзя было дать Каре Кенбрук возможность отвести от себя вину.

Она колебалась лишь долю секунды.

– Нет… потому что я его не слышала.

Хладнокровная штучка! Я не мог ее раскусить. Я не знал тогда, не знаю и теперь, была ли она обладательницей самого бесстрастного на свете лица или просто глупой от природы. Но то или другое присуще было ей в полной мере!

Я перестал строить догадки и продолжил прощупывание:

– И на телефонный звонок тоже не отреагировали?

– Телефон не звонил – или звонок не разбудил меня.

Я издал смешок – деланый, – потому что телефонистка могла ошибиться номером. Однако…

– Мисс Кенбрук, – солгал я, – ваш телефон звонил той ночью в два тридцать и в два сорок. А дверной звонок почти беспрерывно с половины третьего до начала четвертого.

– Может быть, – сказала она, – только не представляю, кому я могла понадобиться в такое время.

– Вы не слышали ни того ни другого?

– Не слышала.

– Но были здесь?

– Да… Кто это был? – Беззаботно.

– Надевайте шляпку, – сблефовал я, – и я покажу вам звонивших в полицейском управлении.

Она взглянула на свое зеленое платье и пошла к открытой двери спальни.

– Наверное, возьму и плащ, – сказала она.

– Да, – посоветовал я, – и зубную щетку прихватите.

Тут она повернулась и взглянула на меня. На миг показалось, что в ее больших карих глазах вот-вот появится какое-то выражение – может быть, удивление; но ничего не появилось. Глаза оставались пустыми, тусклыми.

– Вы что, арестовываете меня?

– Нет. Но если вы намерены по-прежнему утверждать, что лежали в своей постели в три часа в ночь убийства, могу обещать, что будете арестованы. Я бы придумал другую историю на вашем месте.

Она медленно перешла от дверного проема к стоявшему между нами стулу, оперлась на его спинку и уставилась на меня. С минуту мы оба молчали – просто глядели друг на друга. Я старался сохранять лицо таким же невыразительным, как у нее.

– Вы действительно думаете, – спросила наконец она, – что, когда застрелили Берни, меня не было здесь?

– Мисс Кенбрук, я занятой человек, – ответил я со всей уверенностью, какую мог придать голосу. – Если хотите держаться этой нелепой истории, дело ваше. Только не ждите, пожалуйста, что я буду стоять здесь и спорить с вами. Надевайте шляпку и плащ.

Она пожала плечами и вышла из-за стула.

– Пожалуй, вы что-то знаете, – сказала она, садясь. – Что ж, Стену придется нелегко, но женщин и детей спасают в первую очередь.

При имени Стен я насторожился, но перебивать ее не стал.

– Я была в «Чашке кофе» до часу ночи, – заговорила она, и голос по-прежнему был вялым, бесстрастным. – И действительно пошла оттуда домой. Я весь вечер пила дешевое вино, от него я всегда пьянею. И, придя сюда, забеспокоилась о положении вещей. Поскольку мы с Берни расстались, с деньгами было неважно. Я навела ревизию и обнаружила в кошельке всего четыре доллара. Нужно было платить за квартиру, и мир выглядел очень мрачно.

Полупьяная от итальянского вина, я решила пойти к Стену, рассказать ему о моих бедах и попросить денег в долг. Стен отличный парень, готов на все ради меня. Трезвой я не пошла бы к нему в три часа ночи, но тогда это казалось совершенно разумным.

Отсюда до Стена всего несколько минут ходьбы. Я пошла по Буш-стрит до Ливенуорт, потом по Ливенуорт к Пайн. И была посередине последнего квартала, когда застрелили Берни, – я слышала этот выстрел. А свернув на Пайн-стрит, увидела полицейского, склонившегося над человеком, лежащим на тротуаре, прямо перед домом, где живет Стен. Я спряталась в тени столба на несколько минут, пока возле лежавшего не собрались три или четыре человека. Потом подошла туда.

На тротуаре лежал Берни. Подойдя, я услышала, как полицейский сказал одному из людей, что его застрелили. Для меня это было жутким потрясением. Сами знаете, как действуют такие вещи!

Я кивнул, хотя, видит бог, в лице, поведении и голосе этой женщины о потрясении не говорило ничего. Она словно вела речь о погоде.

– Ошеломленная, растерявшаяся, – продолжала она, – я даже не остановилась. Прошла мимо Берни так близко, как теперь нахожусь от вас, и позвонила в дверь Стену. Он впустил меня. Стен был полураздет, когда я вошла. Его квартира находится в задней части здания, и он сказал, что выстрела не слышал. Он не знал, что Берни убит, пока я ему не сообщила. У него перехватило дыхание. Он сказал, что Берни был там – в его квартире – с полуночи и только что ушел.

Стен спросил, что я делала на Пайн-стрит, и я рассказала ему все. Тут он впервые узнал, что мы с Берни были близки. С Берни меня познакомил Стен, но не знал, что у нас завязались отношения.

Стен испугался, что станет известно о визите Берни к нему. Это причинило бы ему много неприятностей, – видимо, они заключали какую-то теневую сделку. И он не пошел взглянуть на Берни. Вот, собственно, и все. Я взяла у Стена денег и оставалась в его квартире, пока полицейские не ушли; ни ему, ни мне не хотелось ни во что впутываться. Потом я отправилась домой. Это правда – я ничего не скрыла.

– Почему раньше вы не признались в этом? – спросил я, уже зная ответ.

И услышал его.

– Боялась. Допустим, я сказала бы, что Берни бросил меня, что я была почти рядом – примерно в одном квартале, – когда он был убит, и что была полупьяной. Все сразу бы решили, что застрелила его я! И я до сих пор продолжала бы лгать, если бы думала, что вы мне поверите.

– Значит, Берни бросил вас, а не вы его?

– Да, – ответила она беспечно.

Я закурил сигарету, какое-то время молча дымил, а мисс Кенбрук спокойно сидела, глядя на меня.

Две женщины – обе ненормальные. Миссис Гилмор истеричная, чрезмерно нервозная. Эта куколка тупая, умственно отсталая. Одна жена покойного; другая любовница; у каждой есть основания считать, что она брошена ради другой. Обе лгуньи; и обе в конце концов признаются, что были неподалеку от места преступления, когда оно совершалось, хотя ни та ни другая не сказали, что видели друг друга. Обе, по их словам, были в это время еще менее нормальными, чем обычно, – миссис Гилмор одержима ревностью, Кара Кенбрук пьяна.

Каков ответ? Убить Гилмора могла и та и другая; но вряд ли обе – если не заключили какой-то безумный союз, и в таком случае…

Неожиданно все сведения, которые я собрал – и правдивые, и ложные, – сошлись у меня в сознании. Ответ был – единственный простой, убедительный ответ!

Я улыбнулся этой женщине и принялся заполнять пробелы в своем решении.

– Кто такой Стен? – спросил я.

– Стенли Теннант – у него какие-то дела с городскими властями.

Стенли Теннант. Кое-что слышал о нем…

В квартирной двери щелкнул ключ.

Дверь открылась и закрылась, мужские шаги стали приближаться к открытой двери в комнату, где находились мы.

Высокий, широкоплечий человек в твидовом костюме заполнил собой дверной проем. Привлекательность этого белокурого, румяного атлета лет тридцати пяти портили только близко посаженные мутно-голубые глаза.

Он сделал шаг в комнату – и, увидев меня, остановился.

– Привет, Стен! – беззаботно сказала женщина. – Этот джентльмен из сыскного агентства «Континентал». Я только что выложила ему все о Бернарде. Сперва пыталась обмануть его, но у меня ничего не вышло.

Мутноватые глаза забегали от женщины ко мне и обратно. Белки вокруг бледных радужек были розовыми.

Он расправил плечи и слишком уж весело улыбнулся:

– И к какому заключению вы пришли?

За меня ответила женщина:

– Я уже получила приглашение в полицию.

Теннант подался вперед. Плавным взмахом руки подхватил стул и бросил мне в голову. Не сильно, но быстро.

Я отшатнулся к стене, отразил стул обеими руками – и взглянул в дуло никелированного револьвера.

Один из ящиков стола был открыт – тот, из которого Теннант выхватил оружие, пока я был занят стулом. Револьвер, заметил я, был тридцать восьмого калибра.

– А теперь, – его голос был хриплым, как у пьяного, – повернись.

Я повернулся к нему спиной, почувствовал руку, движущуюся по моему телу, и лишился своего пистолета.

– Порядок, – сказал он, и я повернулся лицом к нему.

Он отступил к женщине, все еще держа меня на прицеле. Моего пистолета не было видно – должно быть, лежал в его кармане. Дышал Теннант шумно, белки из розовых стали красными. Лицо тоже покраснело, на лбу выступили вены.

– Знаешь меня? – отрывисто спросил он.

– Да, знаю. Вы Стенли Теннант, помощник муниципального инженера, и у вас не самая лестная репутация. – Я тараторил, памятуя о том, что разговор почему-то всегда на руку тому, кто смотрит в дуло огнестрельного оружия. – Вы, предположительно, тот человек, что представил целый полк хорошо натасканных свидетелей, которые превратили прошлогоднее расследование взяточничества в конторе муниципального инженера в комедию. Да, мистер Теннант, я вас знаю. Благодаря вам Гилмор так удачно заключил с городом строительные контракты всего лишь на несколько долларов дешевле, чем его конкуренты. Да, мистер Теннант, я вас знаю. Вы тот сообразительный малый, который…

Я мог сказать ему еще многое, но не успел.

– Хватит! – заорал он. – Если не хочешь, чтобы я проломил тебе череп этим револьвером. – Потом, не сводя с меня глаз, обратился к женщине: – Кара, вставай.

Она поднялась со стула. Револьвер был у него в правой руке, и Кара стояла справа. Он обошел ее и стал по другую сторону.

Пальцы его левой руки полезли в низкий вырез платья над пышными грудями. Револьвер ни на секунду не отклонялся в сторону от меня. Дернув, Теннант разорвал платье до талии.

– Кара, это сделал он.

Женщина кивнула.

Пальцы скользнули под открывшееся белье телесного цвета, и оно тоже порвалось.

– Это сделал он.

Кара кивнула снова.

Налитые кровью глаза посмотрели ей в лицо – но лишь на миг, которого мне не хватило, чтобы броситься на него.

Потом, не сводя с меня взгляда и револьвера, он ударил левым кулаком женщину в пустое белое лицо.

Раздался один-единственный всхлип, тихий и краткий, и Кара рухнула на пол у стены. В ее лице почти ничего не изменилось. Лежа, она тупо смотрела на Теннанта.

– Это сделал он, – сказал Теннант.

Она кивнула, поднялась и вернулась на свой стул.

– Слушай нашу версию. – Этот человек говорил быстро, не сводя с меня настороженного взгляда. – Гилмор никогда не бывал у меня в квартире, и ты, Кара, тоже. В ту ночь, когда его убили, ты вернулась домой в начале второго ночи. Тебе стало плохо – возможно, от выпитого вина, – и ты вызвала врача. Фамилия его Говард. Я позабочусь о том, чтобы его натаскали. Он приехал в половине третьего и оставался до половины четвертого. Сегодня этот сыщик, узнав, что ты была близка с Гилмором, явился сюда, чтобы устроить тебе допрос. Он знал, что Гилмора ты не убивала, но сделал тебе определенные предложения. Можешь представлять это в каком угодно виде. Например, сказать, что он приставал к тебе несколько месяцев, а когда ты его отвергла, угрожал подстроенным обвинением. Ты велела ему убираться подальше. Тогда он разорвал на тебе одежду, ударил по лицу, когда ты сопротивлялась. Тут вошел я, поскольку у нас была назначена встреча, и услышал твои крики. Дверь в квартиру была не заперта, поэтому я ворвался, оттащил этого человека и обезоружил. Потом мы держали его до прибытия полиции – куда мы сейчас и позвоним. Поняла?

– Да, Стен.

– Отлично! Теперь слушай: когда явятся копы, этот тип, конечно же, выложит все, что знает, и, скорее всего, нас троих заберут. Вот почему я хочу объяснить тебе сейчас положение дел. Думаю, у меня достаточно влияния, чтобы нас с тобой отпустили вечером под залог или, в худшем случае, я встретился с моим адвокатом – и он подготовит свидетелей, которые нам понадобятся. Кроме того, наверное, я смогу устроить, чтобы нашего маленького грузного друга задержали дня на два, не позволив увидеться ни с кем до завтрашнего вечера, – это даст нам большое преимущество перед ним. Не знаю, многое ли ему известно, но с твоими показаниями и показаниями пары толковых дамочек я создам ему такую репутацию, что ни один присяжный не поверит ни единому его слову… Как тебе это нравится? – торжествующе спросил он.

– Отличный клоун! – засмеялся я. – Это и впрямь забавно.

Однако на самом деле я так не считал. Несмотря на то, что я как будто уже понял причину гибели Гилмора, – несмотря на мою простую и убедительную версию, – по спине ползли мурашки, колени дрожали, ладони вспотели. Меня уже пытались ложно обвинять – если долго работаешь в сыскном бизнесе, без этого не обходится, – но я так и не привык к этому. В ложном обвинении есть своеобразный ужас – особенно если знаешь, какими чудаками бывают присяжные, – и кровь в жилах стынет, как бы ни твердил тебе здравый смысл, что опасности нет.

– Звони в полицию, – сказал Теннант женщине, – и, ради бога, ничего не напутай.

Это было сказано очень твердым тоном, и для большей убедительности Теннант посмотрел Каре в лицо.

Я находился примерно в пяти футах от него и от наведенного на меня револьвера.

Прыжок – не прямо к Теннанту, а чуть в сторону – сократил это расстояние.

Револьвер громыхнул у меня под рукой. Я удивился тому, что не ощутил пули. Ведь почти не сомневался, что получу ее.

Второго выстрела не было.

Подпрыгнув, я вскинул правый кулак. Он попал в цель, когда мои ноги коснулись пола. Удар пришелся слишком высоко, по скуле, но Теннант пошатнулся и отступил на два шага.

Что произошло с револьвером, я не знал. В руке у Теннанта его больше не было. Искать оружие я не стал. Я теснил противника, не давая ему обрести устойчивость, – держался близко к нему и колотил обеими руками.

Теннант был на голову выше меня, руки у него были длиннее, но тяжелее или сильнее он не был. Должно быть, он нанес мне несколько ударов, но я не ощутил ничего.

Я загнал его в угол. Он вжимался туда спиной, ноги были стеснены, что не давало ему возможности нанести серьезный удар. Удерживая его левой рукой в таком положении, я молотил правой.

Мне это нравилось. Его живот был мягок и с каждым ударом становился все мягче. Бил я часто.

Теннант старался ударить меня сверху по лицу, но я уткнулся носом ему в грудь, спасая таким образом свою красоту от полного уничтожения. При этом бил правым кулаком.

Потом я заметил, что Кара Кенбрук движется за моей спиной, и вспомнил о револьвере, который куда-то улетел, когда я бросился на Теннанта. Мне это не нравилось, но я ничего не мог поделать – разве что вкладывать больше веса в удары. Мой пистолет лежал в одном из его карманов, однако у нас обоих не было времени его искать.

От очередного удара колени Теннанта подогнулись.

Еще разок, сказал я себе. Потом отступлю на шаг, врежу в челюсть и увижу, как он падает.

Но по-моему не получилось.

Нечто – найденный женщиной револьвер, что же еще – стукнуло меня по темени. Удар оказался недостаточно точным, чтобы оглушить, – но мощь моих тумаков снизилась.

Опять!

Эти удары не были сильными, но для того, чтобы повредить череп куском металла, сильно бить не обязательно.

Я попытался уклониться от очередного удара и оплошал. Позволил Теннанту вырваться.

Это конец!

Я повернулся к женщине и тут же получил от нее по лбу, потом кулак Теннанта саданул мне в ухо.

Я повалился. Из-за таких падений боксеров называют пробитыми. Глаза были открыты, голова работала, но руки и ноги отказывались поднимать меня с пола.

Теннант достал из кармана мой пистолет, навел его на меня, плюхнулся в большое кресло и стал ловить ртом воздух, потому что я сбил ему дыхание. Женщина села в другое кресло. А я обнаружил, что способен сидеть на полу и смотреть на них.

Все еще тяжело дыша, Теннант заговорил:

– Это хорошо – все признаки борьбы, нужные для подтверждения нашей версии.

– Если не поверят, что вы дрались, – угрюмо посоветовал я, держась обеими руками за избитую голову, – можете раздеться и показать пузо.

– А ты можешь показать вот это! – Он наклонился и рассек мне губу ударом, повалившим меня на спину.

Гнев оживил мои ноги. Я поднялся на них. Теннант зашел за кресло. Мой черный пистолет он держал твердо.

– Полегче, – предостерег он. – Моя версия сработает, но, если придется тебя убить, может получиться даже лучше.

В этом был здравый смысл. Я замер.

– Кара, звони в полицию, – приказал Теннант.

Она вышла из комнаты, закрыла за собой дверь, и мне было слышно только ее прерывистое бормотание.

Через десять минут появились трое полицейских в форме. Все они знали Теннанта и обращались с ним почтительно. Теннант изложил историю, которую они с женщиной состряпали, с несколькими поправками, объясняющими выстрел из револьвера и нашу драку. Женщина, когда кто-то из полицейских смотрел на нее, энергично кивала. Теннант отдал свой револьвер и мой пистолет седому сержанту, который был главным.

Я ничего не отрицал, но сказал сержанту:

– Я работаю вместе с детективом-сержантом О’Гаром по одному делу. Дайте мне поговорить с ним по телефону, а потом отвезите всех нас в сыскной отдел.

Теннант, разумеется, запротестовал; не то чтобы рассчитывал получить от этого какую-то выгоду, но ведь чем черт не шутит. Седой сержант недоумевающе оглядел всех нас. Меня с ободранным лицом и рассеченной губой; Теннанта с красной опухолью под глазом, куда угодил мой первый удар; и женщину в разорванной до талии одежде и с синяком на щеке.

– Странно выглядит это дело, – высказал свое решение сержант, – так что, думаю, сыскной отдел для всех вас самое место.

Один из полицейских вышел со мной в переднюю, и я позвонил О’Гару домой. Было уже почти десять часов, и он собирался спать.

– Я разобрался с убийством Гилмора, – сказал я. – Встретимся во Дворце правосудия. Захватишь с собой Келли, патрульного, который обнаружил Гилмора? Я хочу показать ему кое-кого.

– Ладно, – пообещал О’Гар, и я повесил трубку.

Фургон, в котором трое полицейских приехали по вызову Кары Кенбрук, привез нас к Дворцу правосудия, и мы пошли в кабинет начальника сыскного отдела. Дежурил там Мактиг, лейтенант.

Я знал Мактига, мы были в хороших отношениях, но я не был влиятельным лицом в местной политике, а Теннант был. Не хочу сказать, что Мактиг сознательно помогал бы Теннанту сфальсифицировать обвинение против меня. Но поскольку приходилось делать выбор между мной и помощником муниципального инженера, я понимал, в чью пользу будет толковаться любое сомнение.

В голове у меня стучало и ныло, не давали забыть о себе шишки, которые насажала мне женщина. Я молча сидел, поглаживая их, пока Теннант и Кара Кенбрук излагали свою версию со множеством подробностей, которые не были сказаны задерживавшим нас полицейским, и демонстрировали свои травмы.

Теннант описывал жуткую сцену, представшую его глазам, когда он, привлеченный воплями женщины, вбежал в ее квартиру, но тут в кабинет вошел О’Гар. Он поприветствовал Теннанта вопросительным поднятием брови, потом сел рядом со мной.

– Что тут происходит? – вполголоса спросил он.

– Любопытный спектакль, – ответил я шепотом. – Видишь на столе никелированный револьвер? В нем есть стреляная гильза. Вынь ее и дай мне.

О’Гар нерешительно поскреб голову, послушал немного вранье Теннанта, покосился на меня, подошел к столу и взял револьвер.

Мактиг бросил на него взгляд – резкий, вопросительный.

– Кое-что, связанное с убийством Гилмора, – сказал детектив-сержант, раскрывая револьвер.

Лейтенант хотел что-то сказать, но передумал. О’Гар достал гильзу.

– Спасибо, – сказал я, кладя ее в карман. – Теперь послушай моего приятеля. Хороший спектакль, тебе должен понравиться.

Теннант заканчивал свою историю:

– Естественно, так поступить с беззащитной женщиной может только трус, поэтому, когда я отобрал у него оружие, утихомирить его оказалось нетрудно. Я врезал ему пару раз, и он опустился на колени, умоляя, чтобы я прекратил. Потом мы вызвали полицию.

Мактиг посмотрел на меня холодно, сурово. Теннант убедил не только его – сержант и двое его подчиненных сверлили меня свирепым взглядом. Думаю, даже О’Гар, с которым мы побывали в десятке бурь, поверил бы, если бы помощник инженера не наплел, что я стоял на коленях.

– Ну, что скажешь? – вызывающе спросил Мактиг таким тоном, что стало ясно: никакие мои оправдания приняты не будут.

– Насчет его выдумки – ничего, – лаконично ответил я. – Меня интересует убийство Гилмора, а не эта чушь. – И повернулся к О’Гару. – Тот патрульный здесь?

Детектив-сержант подошел к двери и позвал:

– Эй, Келли!

Вошел Келли – рослый, прямой, с серыми как сталь волосами и умным круглым лицом.

– Ты обнаружил тело Гилмора? – спросил я.

– Да.

Я указал на Кару Кенбрук:

– Видел ее раньше?

Он вгляделся в нее серыми глазами.

– Не припоминаю, – ответил он.

– Проходила она по улице, когда ты осматривал Гилмора, и входила в дом, перед которым он лежал?

– Нет.

Я вытащил стреляную гильзу и бросил ее на стол перед патрульным.

– Келли, – спросил я, – почему ты убил Гилмора?

Келли полез правой рукой под полу мундира.

Я бросился к нему.

Кто-то схватил меня за шею. Кто-то взгромоздился на спину. Мактиг хотел ударить в лицо громадным кулаком, но промахнулся. А кто-то еще сделал подсечку, и я грохнулся на пол вместе со всеми, вцепившимися в меня.

Когда меня рывком поставили на ноги, рослый Келли стоял перед столом, покачивая в руке служебный револьвер. Его ясные глаза встретились с моими, и он опустил оружие на стол. Потом отстегнул полицейский значок и положил рядом с револьвером.

– Это была случайность, – хмуро сказал он.

Тут люди, державшие меня, поняли, что не уследили за ходом пьесы – и, возможно, я не маньяк.

Их руки опустились, и вскоре все слушали Келли.

Он рассказывал о случившемся неторопливо, спокойно, не бегая глазами и не пряча их. Нормальный служака, которому не повезло.

– В ту ночь я обходил мой участок, и, когда свернул с Джонс-стрит на Пайн, увидел, как человек юркнул с крыльца обратно в вестибюль. Я подумал, что это квартирный вор, и неслышно подошел туда. Вестибюль был темный, большой; я увидел там что-то, похожее на человека, но уверенности не было.

«А ну, выходи!» – крикнул я, но ответа не получил. Тогда достал пистолет и стал подниматься по ступеням. Тут я увидел, что он выходит. А потом я оступился. Нижняя ступень там отполированная ногами, скользкая. Меня шатнуло вперед, револьвер выстрелил, и пуля попала в него. Он уже дошел до верхней ступеньки, так что повалился ничком и скатился на тротуар.

Я пригляделся и понял, что это Гилмор. Мы с ним были немного знакомы, – должно быть, поэтому он и спрятался, когда я появился из-за угла. Наверное, не хотел, чтобы я заметил его выходящим из дома, где, как я знал, живет мистер Теннант. Подумал, что я соображу, в чем тут дело, и, может, стану рассказывать.

Я не считаю, что поступил правильно, солгав, однако вреда моя ложь никому не причинила. Это несчастный случай, но у Гилмора было много друзей в высоких сферах, так что меня вполне могли выгнать со службы, а то и посадить. Поэтому я изложил все так, как вы знаете. Я не мог сказать, что видел что-то подозрительное, без риска взвалить вину на кого-нибудь постороннего. А еще решил: если за это убийство кого-то арестуют и дела его будут выглядеть скверно, то я признаюсь. Дома у меня вы найдете письменное признание – я его заготовил на случай, если со мной вдруг что-нибудь случится.

Вот почему я сказал, что не видел эту женщину. На самом деле я видел, как она той ночью входила в дом, из которого вышел Гилмор. Я солгал, чтобы не навредить ей. Будь у меня время, я бы наверняка придумал историю получше, но тогда пришлось решать быстро. В общем, я доволен, что все кончено.

Келли и другой полицейский в форме вышли из кабинета. Там остались Мактиг, О’Гар, Кара Кенбрук, Теннант и я. Теннант подошел ко мне и рассыпался в извинениях:

– Надеюсь, вы не станете держать на меня обиду за сегодняшнее поведение. Сами понимаете, каково это, когда дорогой тебе человек попадает в беду. Поверьте, я убил бы вас, если бы считал, что это поможет Каре. Почему вы не сказали, что не подозреваете ее?

– Но я подозревал вас обоих, – ответил я. – Было похоже, что виновен Келли, но вы зашли так далеко, что я засомневался. Сперва было забавно – вы сочли, что убийство совершила она, а она грешила на вас, однако, похоже, каждый заявил бы под присягой о невиновности другого. Но потом это перестало быть забавным.

– Как ты догадался, что это Келли? – спросил стоявший рядом О’Гар.

– Мисс Кенбрук двигалась в северную сторону по Ливенуорт-стрит и была на полпути между Буш и Пайн, когда услышала выстрел. Она не видела ни людей, ни машин, пока не вышла из-за угла. Миссис Гилмор, шедшая в северную сторону по Джонс-стрит, находилась примерно на том же расстоянии, когда услышала выстрел, и не видела никого, пока не дошла до Пайн-стрит. Если бы Келли говорил правду, она увидела бы его на Джонс-стрит. Он сказал, что не сворачивал за угол до того, как раздался выстрел.

И та и другая могли бы убить Гилмора, но не обе. И вряд ли одна из них могла бы застрелить его и скрыться, не встретившись с Келли или с другой. Предположим, обе говорят правду, – что из этого следует? А то, что лжет Келли! В любом случае подозревать его было бы логично – он находился ближе всех к Гилмору в момент выстрела.

Это подкрепляется тем, что он позволил мисс Кенбрук войти в три часа ночи в дом, перед которым только что был убит человек, не задав ей никаких вопросов и не упомянув ее в донесении. Выглядело так, будто он знал, кто совершил убийство. Поэтому я рискнул устроить этот трюк со стреляной гильзой. Можно было не сомневаться, что Келли ее выбросил и решил, что…

Мое объяснение прервал громкий голос Мактига.

– Как быть с обвинением в нападении? – У него хватило порядочности не встречаться со мной взглядом, когда я повернулся к нему вместе с остальными.

Теннант откашлялся.

– Э-э… мм… Ввиду того, как обернулись дела, и того, что мисс Кенбрук не желает неприятной известности, которая сопряжена с подобного рода событиями, предлагаю замять эту историю. – Он весело улыбнулся Мактигу, потом мне. – Вы же знаете, официальное заявление не подавалось.

– Раскрути этого типа по максимуму, – проворчал О’Гар мне на ухо. – Не позволь ему замять.

– Конечно, если мисс Кенбрук не будет настаивать на обвинении, – сказал Мактиг, глядя на меня уголком глаза, – то мы…

– Если полицейских, которые слышали фальшивую версию, вызовут сюда и Теннант с мисс Кенбрук объяснят им, что все это ложь, то я удовлетворюсь этим. В противном случае на замалчивание не согласен.

– Дурак ты! – прошептал О’Гар. – Прижми их!

Но я покачал головой. Не видел смысла устраивать себе кучу неприятностей ради того, чтобы доставить неприятности другим. И потом, вдруг Теннант докажет свою версию?..

Полицейских нашли, и они услышали правду.

Вскоре Теннант, эта женщина и я шествовали, будто старые друзья, по коридорам к выходу. Теннант все порывался загладить вину передо мной.

– Ну позвольте мне сделать для вас хоть что-нибудь! – настаивал он. – Это будет справедливо!

Его рука опустилась в карман и вернулась с толстой пачкой денег.

– Вот, – сказал он. – Позвольте мне…

В эту прекрасную минуту мы спускались по каменной лестнице на Керни-стрит – ступеней там шесть или семь.

– Нет, – сказал я. – Это вы мне позвольте.

Теннант был на второй ступени сверху, когда я выбросил кулак.

Падение закончилось на тротуаре.

Оставив пустолицую любовницу стоять над ним, лежащим в отключке, я двинулся через Портсмут-сквер к ресторану, где подают толстые бифштексы.

– На сей раз не могу предложить ничего особенно захватывающего, – сказал Вэнс Ричмонд, когда мы обменялись рукопожатиями. – Я хочу поручить вам поиски одного человека, но он не преступник.

В голосе Вэнса слышалась извиняющаяся нотка. Последние два дела, которые поручал мне поджарый адвокат с серым лицом, приводили к перестрелке и другим формам насилия, и он, видимо, считал, что без этого мне будет скучно. В прежнее время – когда я двадцатилетним парнем нанялся в сыскное агентство «Континентал» – он мог оказаться прав. Однако прошедшие с тех пор пятнадцать лет притупили мою тягу к стычкам.

– Человек, которого нужно найти, – продолжал адвокат, когда мы сели, – английский архитектор Норман Эшкрафт. Ему около тридцати семи лет, рост пять футов десять дюймов, он хорошо сложен, кожа светлая, волосы белокурые, глаза голубые. Четыре года назад он был типичным образцом привлекательного блондина-британца. Сейчас вряд ли выглядит так, – думаю, эти годы были для него очень нелегкими.

Произошло вот что. Четыре года назад супруги Эшкрафт жили в Англии, в Бристоле. Видимо, у миссис Эшкрафт очень ревнивый характер, а Норман был довольно нервным. Более того, у него были только те деньги, что он зарабатывал, а она унаследовала от родителей немалую сумму. Эшкрафт, нелепо чувствительный к тому, что он муж богатой женщины, старался изо всех сил показать, что не зависит от ее денег, что они не оказывают на него влияния. Это, разумеется, глупо, но человек с его характером будет вести себя так. Как-то вечером жена обвинила его, что он уделяет слишком много внимания другой женщине. Они поссорились, он собрал вещи и уехал.

Через несколько дней она раскаялась – раскаяние было особенно мучительным, так как она узнала, что ее подозрения не имели под собой никакого основания, кроме собственной ревнивости, – и решила найти мужа. Но он исчез. Ей удалось проследить его путь от Бристоля до Нью-Йорка, а затем до Детройта, где его арестовали и оштрафовали за нарушение порядка в какой-то пьяной ссоре. После этого Эшкрафт исчез из виду и через десять месяцев неожиданно появился в Сиэтле.

Адвокат порылся в бумагах на столе и нашел памятную записку.

– Двадцать третьего мая он там застрелил грабителя в своем номере отеля. Полиция Сиэтла заподозрила что-то странное, но для ареста не было оснований. Убитый, несомненно, был грабителем. Потом Эшкрафт скрылся снова и дал о себе знать лишь около года назад. Миссис Эшкрафт помещала частные объявления в газеты главных американских городов.

Однажды она получила письмо от него, пришедшее из Сан-Франциско. Очень холодное письмо, с просьбой прекратить публикацию объявлений. Дескать, хоть он и сменил имя и фамилию, ему неприятно видеть их в каждой газете.

Она отправила туда письмо до востребования и поместила еще одно объявление с сообщением об этом. Он ответил весьма язвительно. Она написала снова с просьбой вернуться домой. Он отказался, хотя вроде уже не был слишком зол на нее. Они обменялись несколькими письмами; она узнала, что муж стал наркоманом и остатки гордости не позволят ему вернуться к ней, пока он не станет выглядеть – пусть и не в полной мере – прежним собой. Она убедила его принять от нее достаточно денег, чтобы привести себя в порядок. И ежемесячно посылала ему деньги сюда до востребования.

Между тем миссис Эшкрафт завершила свои дела в Англии – близких родственников, которые удерживали бы ее там, у нее нет – и приехала в Сан-Франциско, чтобы находиться рядом, когда муж будет готов вернуться к ней. Прошел год. Она до сих пор ежемесячно отправляет ему деньги. Все ждет его возвращения. Он постоянно отказывается от встреч, письма его уклончивы – наполнены рассказами о том, как он борется с пристрастием к наркотикам, в один месяц добивается успеха, в другой откатывается назад.

Теперь она, разумеется, подозревает, что он не намерен возвращаться, не собирается отказываться от наркотиков, а просто использует ее как источник дохода. Я советовал прекратить на время регулярную отправку денег. Но она не хочет этого делать. Винит себя, понимаете, в его нынешнем состоянии. Думает, что ее глупая вспышка ревности повинна в его беде, и боится что-либо предпринимать – а вдруг это причинит ему вред или побудит его навредить себе еще больше. И ее не разубедить. Она хочет, чтобы муж вернулся, чтобы исправился, но, если он не вернется, согласна платить до конца его жизни. Но она хочет выяснить, чего ей ждать. Хочет покончить с этой дьявольской неопределенностью, в которой живет.

Поэтому нам нужно, чтобы вы нашли Эшкрафта. Мы хотим знать, есть ли вероятность, что он когда-нибудь вновь станет человеком, или уже совершенно безнадежен. Найдите его, разузнайте о нем все, что возможно, а потом, когда будем кое-что знать, мы решим, имеет ли смысл устроить их встречу – в надежде, что она сумеет повлиять на него, – или нет.

– Постараюсь, – сказал я. – Когда миссис Эшкрафт отправляет ему денежное пособие?

– Первого числа каждого месяца.

– Сегодня двадцать восьмое. Значит, у меня есть три дня на подготовку. У вас имеется его фотография?

– К сожалению, нет. После той ссоры миссис Эшкрафт в гневе уничтожила все, что могло напоминать о нем.

Я встал и потянулся за шляпой.

– Увидимся второго числа, – сказал я и вышел из кабинета.

– Вчера вечером убили Тила.

Старик – начальник сан-францисского отделения сыскного агентства «Континентал» – произнес это, не глядя на меня. Голос – мягкий, как и улыбка, – ничего не говорил о смятении в душе.

Я молчал, дожидаясь, что он скажет дальше, но не потому молчал, что новость оставила меня равнодушным. Я любил Боба Тила – его любили мы все. В агентство он пришел два года назад прямо из колледжа; и уж кто-кто, а этот стройный, широкоплечий парень обладал задатками блестящего детектива. Для того чтобы постичь азы сыскной работы, двух лет маловато, но Боб Тил, с его зорким взглядом, крепкими нервами, холодной головой и пылким интересом к работе, был уже недалек от совершенства. Я испытывал к нему почти отцовские чувства, так как бóльшую часть начального обучения он проходил у меня.

Продолжая, Старик не смотрел в мою сторону. Обращался к открытому окну сбоку.

– Он получил две пули в сердце из пистолета тридцать второго калибра. Его застрелили за рядом рекламных щитов на пустыре в северо-западном углу Хайд и Эдди-стрит, вчера вечером, примерно в десять часов. Тело обнаружил патрульный полицейский в начале двенадцатого. Пистолет валялся примерно в пятнадцати футах. Я поговорил с этим патрульным и сам осмотрел место происшествия. Дождь уничтожил все следы, какие могли быть на земле, однако по состоянию одежды Тила и положению тела могу сказать, что борьбы не было, он был застрелен на том месте, где его обнаружили, – его не привезли туда после убийства. Лежал он за досками с указательными надписями, футах в тридцати от тротуара; в руках ничего не было. Выстрелы были произведены почти в упор, опалили пиджак. Сцены убийства, похоже, никто не видел, выстрелов не слышал. Ветер и дождь вынуждали людей сидеть дома, они же заглушили выстрелы тридцать второго калибра, и без того не особенно громкие.

Старик начал постукивать карандашом по столу, это негромкое щелканье действовало мне на нервы. Вскоре оно прекратилось, и он продолжил:

– Тил вел слежку за Хербертом Уитекром в течение трех дней. Уитекр – один из партнеров в фирме «Огберн и Уитекр», занимающейся мелиорацией ферм. У них есть земельные опционы на большой территории в нескольких недавно орошенных районах. Огберн занимается торговыми сделками, Уитекр прочими делами, в том числе и бухгалтерией.

На прошлой неделе Огберн обнаружил, что его партнер делал в книгах ложные записи. Там указаны платежи за землю, но Огберн выяснил, что этих платежей не было. Он считает, что Уитекр похитил от ста пятидесяти до двухсот пятидесяти тысяч долларов. Три дня назад он пришел ко мне, рассказал все это и попросил устроить за Уитекром слежку, – может, получится узнать, как он распорядился похищенными деньгами. Фирма представляет собой партнерство, и, разумеется, партнера нельзя преследовать в уголовном порядке за хищение денег фирмы. Поэтому Огберн не мог потребовать ареста, но надеялся обнаружить деньги и вернуть их, возбудив гражданский иск. Кроме того, он опасался, что Уитекр может скрыться.

Я отправил Тила следить за Уитекром, предположительно не знавшим о подозрениях партнера. Теперь отправляю тебя на поиски Уитекра. Я твердо намерен найти его и добиться обвинительного приговора, даже если придется забросить остальные дела и поручить всем оперативникам заниматься этим целый год. Донесения Тила возьмешь в канцелярии. Держи меня в курсе дела.

Все это в устах Старика значило больше, чем написанная кровью клятва обычного человека.

В канцелярии я нашел два донесения Боба. Отчета за последний день, естественно, не было, и Боб не стал бы писать его, пока не закончил вечернюю работу. С первого документа уже была снята копия и отправлена Огберну; машинистка перепечатывала второй.

Боб описывал Уитекра как человека примерно тридцати семи лет, с каштановыми волосами, карими глазами, нервозным поведением, гладко выбритого, с обычным цветом лица и маленькими ступнями. Ростом примерно пять футов восемь дюймов, весом около ста пятидесяти фунтов, одевается модно, но неброско. Живет Уитекр с женой в квартире на Гау-стрит. Детей у них нет. Миссис Уитекр Огберн описал как невысокую, пухлую блондинку чуть моложе тридцати.

Те, кто помнит это дело, поймут, что название города, сыскного агентства и фамилии причастных людей изменены. Но поймут и то, что я остался верен фактам. Некоторые имена важны для ясности, и в тех случаях, когда употребление подлинных имен может причинить неудобства или даже страдания, псевдонимы – наилучшая альтернатива.

Следя за Уитекром, Боб не узнал ничего, что помогло бы найти похищенные деньги. Уитекр, очевидно, занимался обычными делами; Боб не замечал, чтобы он делал что-то подозрительное. Однако Уитекр казался нервным, часто останавливался и озирался, очевидно подозревая слежку, но не будучи уверенным. В нескольких случаях Бобу приходилось прекращать наблюдение, чтобы не быть узнанным. В одном из таких случаев, ожидая возле дома Уитекра его возвращения, Боб видел миссис Уитекр – или женщину, соответствующую данным Огберном приметам, – уезжающей на такси. Боб не пытался следовать за ней, но записал номер машины.

Прочтя и почти выучив наизусть эти отчеты, я вышел из агентства и отправился в контору Огберна и Уитекра в Паккард-билдинг. Стенографистка проводила меня в обставленный со вкусом кабинет, где Огберн подписывал за письменным столом бумаги. Он предложил мне стул. Я представился ему, человеку лет тридцати пяти, среднего роста, с прилизанными каштановыми волосами и раздвоенным подбородком, который ассоциируется у меня с ораторами, юристами и торговцами.

– Ах да! – сказал он, отодвинув бумаги, и его живое, умное лицо просияло. – Обнаружил мистер Тил что-нибудь?

– Мистера Тила застрелили вчера вечером.

Он тупо посмотрел на меня большими карими глазами и повторил:

– Застрелили?

– Да, – ответил я и рассказал то немногое, что было мне известно.

– Не считаете же вы… – начал было он, когда я закончил, потом умолк. – Не думаете же вы, что это мог сделать Херб?

– А как считаете вы?

– Я не думаю, что Херб мог совершить убийство! Последние несколько дней он нервничал – быть может, заподозрил, что я узнал о хищениях. Но не верю, что он пошел бы на такую крайность, даже если бы узнал, что мистер Тил следит за ним. Право, не верю!

– Допустим, – кивнул я, – что вчера Тил узнал, куда Уитекр дел похищенные деньги, а тот потом узнал, что Тил это знает. Не допускаете, что в подобных обстоятельствах Уитекр мог его убить?

– Не исключено, – медленно ответил Огберн, – но мне не хочется так думать. В минуту паники Херб мог на это пойти – но очень сомневаюсь, что пошел.

– Когда вы последний раз видели его?

– Вчера. Мы провели почти весь день вместе, в этом кабинете. Он ушел домой без нескольких минут шесть. Но потом я разговаривал с ним по телефону. Он позвонил мне домой в начале восьмого, сказал, что едет ко мне, хочет сообщить кое-что. Я подумал, что Херб собирается признаться в своем бесчестном поступке и мы сможем разобраться с этим злосчастным делом. Его жена позвонила около десяти. Она попросила его привезти что-то из центра города, когда он отправится домой, но, разумеется, дома его не было. Я весь вечер ждал, но Херб не…

Огберн умолк, его лицо побледнело.

– Господи, я уничтожен! – негромко произнес он, словно только что осознал свое положение. – Херб исчез, деньги исчезли, трехлетняя работа пошла насмарку! А я юридически в ответе за каждый похищенный им цент. Господи!

Он посмотрел на меня, взгляд выражал мольбу о возражении, но я мог лишь заверить его, что для розыска Уитекра и денег будет сделано все возможное. Когда я уходил, он отчаянно пытался дозвониться своему адвокату.

Из кабинета Огберна я отправился на квартиру Уитекра. Свернув на Гау-стрит, увидел рослого, нескладного человека, поднимавшегося по ступеням в этот дом, и узнал в нем Джорджа Дина. Я пожалел, что это дело поручили ему, а не кому-то другому из группы расследования убийств. Дин неплохой парень, но с ним работается хуже, чем с другими; никогда не знаешь, не скрывает ли он какие-то важные сведения, чтобы в конце блеснуть как толковый сыщик. Работая с таким человеком, привыкаешь к его привычке – что не идет на пользу делу.

Я вошел в вестибюль, когда Дин нажимал кнопку звонка в квартиру Уитекра.

– Привет, – сказал я. – Ты по этому делу?

– Угу. Что тебе известно?

– Ничего. Я только что получил задание.

Парадная дверь, щелкнув, открылась, и мы поднялись на третий этаж. Пухлая блондинка в светло-голубом халате открыла дверь квартиры. Она была довольно хорошенькой – на круглолицый, флегматичный манер.

– Миссис Уитекр? – спросил Дин.

– Да.

– Мистер Уитекр дома?

– Нет. Утром уехал в Лос-Анджелес. – И выражение ее лица было правдивым.

– Не подскажете, где мы можем связаться с ним?

– Наверное, в отеле «Амбассадор». Но, думаю, он вернется завтра или послезавтра.

Дин показал женщине полицейский значок.

– Мы должны задать вам несколько вопросов, – сказал он.

И она, не выразив удивления, открыла дверь пошире и впустила нас. Повела в кремовую с голубым гостиную, где мы взяли по стулу. Она села на большую голубую скамью с высокой спинкой лицом к нам.

– Где был ваш муж вчера вечером? – спросил Дин.

– Дома. А что? – В больших голубых глазах сквозило легкое любопытство.

– Весь вечер?

– Да, погода была дрянная, дождливая. А что? – Она перевела взгляд с Дина на меня.

Дин обратил ко мне глаза, и я кивнул в ответ на вопрос, который прочел в них.

– Миссис Уитекр, – сказал он без обиняков, – у меня есть ордер на арест вашего мужа.

– На арест? За что?

– За убийство.

– Убийство?! – Это был сдавленный вопль.

– Вот именно – убийство, совершенное вчера вечером.

– Но… я же сказала вам, что он был…

– А Огберн сообщил мне, – перебил я, подавшись вперед, – что вы вчера вечером звонили ему домой, спрашивали, нет ли там вашего мужа.

Она тупо смотрела на меня около десяти секунд; потом звонко рассмеялась, словно стала жертвой глупой шутки.

– Ваша взяла, – сказала она, и в голосе не было ни стыда, ни униженности. – Ну так слушайте. – Тут веселость исчезла. – Я не знаю, что сделал Херб, не знаю, в каком нахожусь положении, и не должна бы говорить с вами, пока не увижусь с адвокатом. Но хочу избежать всех неприятностей, каких только можно. Если объясните, что к чему, дав честное слово, может, я и расскажу, что мне известно. То есть если откровенность хоть как-то облегчит мое положение, если вы сможете убедить меня, что она облегчит, – я скажу, что знаю.

Это представлялось справедливым, хотя и странноватым. Очевидно, эту пухлую женщину, способную лгать с видом полной искренности и смеяться, когда ее уличают во лжи, не заботило ничто, кроме собственного благополучия.

– Скажи ей, в чем дело, – обратился ко мне Дин.

Я выпалил все разом:

– Ваш муж какое-то время подделывал бухгалтерские книги и нагрел партнера на двести пятьдесят тысяч долларов. Огберн это заметил и нанял детектива для слежки за ним, надеясь отыскать похищенные деньги. Вчера вечером ваш муж завел человека, который вел слежку, на пустырь и там застрелил его.

Ее лицо задумчиво сморщилось. Она машинально потянулась к пачке сигарет популярной марки, лежавшей на столе возле скамьи, и протянула ее Дину и мне. Мы покачали головой. Она сунула сигарету в рот, чиркнула спичкой о подошву туфли, прикурила и уставилась на тлеющий огонек. Наконец ее лицо прояснилось; она пожала плечами и подняла взгляд на нас.

– Ладно, – сказала она. – Я не получила ни цента из этих денег, и нужно быть дурой, чтобы страдать из-за Херба. Он был неплохим мужем, но, если удрал и бросил меня, нет смысла навлекать на себя неприятности. Ну так вот: я не миссис Уитекр, разве что только в списке жильцов. Мое имя Мэй Лэндис. Настоящая миссис Уитекр, может быть, существует, может быть, нет. Не знаю. Мы с Хербом прожили здесь немногим больше года.

Примерно с месяц назад Херб стал нервничать еще сильнее, чем обычно. Сказал, что у него деловые осложнения. Потом несколько дней назад я обнаружила, что его пистолет исчез из ящика стола, где хранился с тех пор, как мы поселились здесь, и что Херб носит его с собой. Я спросила Херба: «Зачем?» Он ответил, что за ним как будто следят, и спросил меня, не видела ли я кого-нибудь, болтающегося поблизости, словно наблюдая за нашим домом. Я ответила, что нет; подумала, что он помешался.

Позавчера вечером он сказал мне, что попал в беду и, возможно, будет вынужден уехать, что не может взять меня с собой, но оставит достаточно денег, чтобы какое-то время жить. Казался взволнованным, уложил чемоданы на тот случай, если они срочно понадобятся, сжег все свои фотографии, множество писем и бумаг. Если хотите обыскать его чемоданы, они все еще стоят в спальне. Когда вчера вечером Херб не вернулся домой, у меня возникло подозрение, что он удрал без чемоданов, ничего не сказав мне, тем более не дав никаких денег – оставив меня всего с двадцатью долларами и почти без вещей, которые можно отдать в заклад, а через четыре дня нужно платить за квартиру.

– Когда вы последний раз видели его?

– Вчера вечером, часов в восемь. Он сказал, что поедет к мистеру Огберну домой обговорить кой-какие дела, но туда не поехал. Я это знаю. У меня кончились сигареты – я люблю «Эликсир рашен», а здесь, на окраине, их не купишь, – поэтому позвонила мистеру Огберну, чтобы он попросил Херба захватить этих сигарет по пути домой, а мистер Огберн сказал, что его там не было.

– Давно вы знаете Уитекра? – спросил я.

– Что-то около двух лет. Кажется, познакомилась с ним на одном из приморских курортов.

– Есть у него какие-то родственники?

– Насколько мне известно, нет. Я многого не знаю о нем. Ах да! Знаю, что он сидел три года в орегонской тюрьме за подлог. Он сказал об этом мне как-то вечером, когда был пьян. Отбывал срок под фамилией Барбер, Барби или что-то в этом роде. Сказал, что теперь живет честно.

Дин достал небольшой автоматический пистолет, выглядевший довольно новым, несмотря на налипшую грязь, и протянул женщине.

– Видели когда-нибудь эту вещь?

Женщина кивнула белокурой головой:

– Да! Это пистолет Херба или точно такой же!

Дин спрятал пистолет обратно в карман, и мы поднялись.

– В каком я теперь положении? – спросила женщина. – Не посадите меня под замок как свидетельницу, а?

– Нет-нет, – заверил ее Дин. – Оставайтесь там, где вас можно будет найти, если потребуется, и вас не будут беспокоить. Не представляете, куда мог податься Уитекр?

– Нет.

– Мы хотели бы осмотреть квартиру. Вы не против?

– Осматривайте, – предложила она. – Переворошите все, если хотите. Я во всем иду вам навстречу.

Мы переворошили почти все, но не нашли ничего, заслуживающего внимания. Сжигая вещи, которые могли его выдать, Уитекр хорошо поработал.

– Были у него снимки, сделанные профессиональным фотографом? – спросил я перед уходом.

– Насколько я знаю, нет.

– Дадите нам знать, если узнаете или вспомните что-то такое, что может помочь нам?

– Непременно, – искренне ответила она, – непременно.

Мы с Дином молча спустились на лифте и вышли на Гау-стрит.

– Что думаешь обо всем этом? – спросил я.

– Хитрая штучка, а? – усмехнулся Дин. – Интересно, много ли она знает? Она опознала пистолет, сказала о сроке за подлог, но это мы все равно бы узнали. Если она умна, она рассказала бы нам все, что мы сами можем выяснить, и это придало бы больше веры другим ее показаниям. Как думаешь, умна она или глупа?

– Не будем строить догадки, – ответил я. – Устроим слежку за ней, будем проверять ее почту. Я знаю номер такси, в котором она ехала два дня назад. Наведем и тут справки.

На углу из аптеки я позвонил Старику, попросил его отправить двух ребят для наблюдения за Мэй Лэндис и ее квартирой днем и ночью, а также попросить почтовое ведомство сообщать нам, если она получит письма, адресованные Уитекру. Сказал, что отправлюсь к Огберну, возьму образцы почерка беглеца для сравнения с почтой этой женщины.

После этого мы с Дином стали искать такси, в котором, как видел Боб Тил, уезжала эта женщина. Через полчаса в конторе таксомоторной компании сообщили нам, что она вышла у дома номер такой-то на Гринвич-стрит. Мы отправились по этому адресу.

Это был ветхий дом, разделенный на унылые, мрачные квартиры. В цокольном этаже мы нашли его владелицу: тощую, одетую в грязное серое платье женщину с жестким тонкогубым ртом и светлыми недоверчивыми глазами. Она, сильно раскачиваясь в скрипучем кресле-качалке, штопала пару комбинезонов, трое грязных детей носились со щенком-дворняжкой по всей комнате.

Дин показал женщине полицейский значок и сказал, что мы хотим поговорить с ней наедине. Она поднялась, выгнала наружу детей со щенком, а потом встала лицом к нам, уперев руки в бедра.

– Ну, что вам нужно? – недовольно спросила она.

– Мы хотим получить сведения о ваших жильцах, – ответил Дин. – Расскажите о них.

– Что о них рассказывать? – Голос ее был бы чересчур грубым, даже не будь она в раздражении. – Что, по-вашему, я могу рассказать о них? За кого вы меня принимаете? Я не суюсь в чужие дела! Никто не может сказать, что у меня не приличный…

Нам это ничего не давало.

– Кто живет в первой квартире? – спросил я.

– Одсы – старик со старухой и их внуки. Если вы знаете о них что-то дурное, то этого не знает никто, проживший рядом с ними десять лет!

– Кто во второй?

– Миссис Годмен и ее сыновья, Фред и Фрэнк. Они здесь уже три года, и…

Я вел эту женщину от квартиры к квартире, пока мы не достигли одной на втором этаже, которая не вызвала столь уж сурового обвинения в моей глупости подозревать в чем бы то ни было ее обитателей.

– Там живут Кверки. – Теперь она лишь хмурилась, хотя до того вела себя бесцеремонно. – И они приличные люди, если хотите знать мое мнение!

– Давно они здесь?

– Полгода или дольше.

– Как он зарабатывает на жизнь?

– Не знаю. – Угрюмо: – Может быть, разъездами.

– Сколько человек в семье?

– Только он и она, и они приятные, тихие люди.

– Как он выглядит?

– Как обыкновенный мужчина. Я не детектив, не вглядываюсь людям в лица и не сую нос в их дела. Я не…

– Сколько ему лет?

– Где-то между тридцатью пятью и сорока, если он не младше или не старше.

– Высокий он или низкий?

– Не такой низкий, как вы, и не такой высокий, как этот человек с вами, – она перевела презрительный взгляд с моей низкой, грузной фигуры на рослого Дина, – и не такой толстый, как каждый из вас.

– Есть у него усы?

– Нет.

– Волосы светлые?

– Нет. – Торжествующе: – Темные.

– Глаза тоже темные?

– Как будто.

Стоявший в стороне Дин посмотрел на меня через плечо женщины. Произнес одними губами:

– Уитекр.

– А миссис Кверк – как она выглядит? – продолжал я.

– У нее светлые волосы, она невысокая, полная и как будто моложе тридцати.

Мы с Дином удовлетворенно кивнули друг другу; было очень похоже, что это Мэй Лэндис.

– Они много бывают дома? – спросил я.

– Не знаю, – угрюмо проворчала эта тощая женщина, и я понял, что знает, поэтому ждал, глядя на нее, и вскоре она нехотя добавила: – Думаю, появляются там редко, но не уверена.

– Я знаю, – отважился сказать я, – что они бывают дома очень редко, только в дневное время – и вы это знаете.

Она не стала отрицать этого, поэтому я спросил:

– Сейчас они там?

– Не думаю, но возможно.

– Давай заглянем туда, – предложил я Дину.

Он кивнул и сказал женщине:

– Проводите нас к их квартире и отоприте нам дверь.

– Нет! – резко ответила она. – Вы не имеете права входить в жилище людей, если у вас нет ордера на обыск. Есть он у вас?

– У нас нет ничего. – Дин усмехнулся. – Но можем раздобыть сколько угодно ордеров, если хотите задать нам такие хлопоты. Вы содержите этот дом; вы можете зайти в любую из квартир в любое время и можете взять с собой нас. Проводите нас туда, и мы оставим вас в покое; но если собираетесь задать нам кучу хлопот, то рискуете попасть в сообщницы этих Кверков и, может быть, оказаться с ними в одной камере. Подумайте над этим.

Она подумала, потом, брюзжа и ворча, повела нас в квартиру Кверков. Удостоверилась, что их нет дома, и впустила нас.

Квартира состояла из трех комнат, ванной и кухни, была обставлена на убогий манер, к чему подготовил нас ветхий вид здания. В этих комнатах мы нашли несколько предметов мужской и женской одежды, туалетные принадлежности и прочее. Но там не было примет постоянного проживания: ни картин, ни диванных подушек, ни прочих личных вещей, которые обычно бывают в домах. Кухней, видимо, давно не пользовались; сосуды из-под кофе, чая, пряностей и муки были чистыми.

Кое-что означали две обнаруженные нами вещи: горстка сигарет «Эликсир рашен» на одном из столов и новая коробка патронов тридцать второго калибра – откуда было взято десять штук – в одном из ящиков комода.

На протяжении обыска домовладелица вертелась возле нас, ее светлые глаза были колючими, любопытными; но потом мы выгнали ее, сказав, что, законно это или нет, мы на время занимаем квартиру.

– Это наверняка убежище Уитекра и его женщины, – сказал Дин, когда мы остались вдвоем. – Вопрос только в том, собирался ли он тут скрываться или просто готовился здесь к бегству. Думаю, будет лучше всего, если капитан отправит сюда человека, чтобы он сидел здесь днем и ночью, пока мы ищем Братца Уитекра.

– Это будет самым надежным, – согласился я, и мы пошли к телефону в гостиной, чтобы это устроить.

После того как Дин окончил разговор, я позвонил Старику, чтобы узнать, не обнаружилось ли что-то новое.

– Нового ничего нет, – сказал он. – Как дела у тебя?

– Неплохо. Возможно, вечером у меня для вас будут новости.

– Взял ты у Огберна образцы почерка Уитекра? Или поручить это кому-то другому?

– Возьму сегодня вечером, – пообещал я.

Я потратил десять минут, пытаясь дозвониться Огберну в контору, потом взглянул на часы и увидел, что уже начало седьмого. Нашел номер его домашнего телефона в справочнике и позвонил туда.

– Есть у вас дома что-нибудь, написанное Уитекром? – спросил я. – Мне нужно несколько образцов его почерка – хотел бы взять их сегодня вечером, хотя, если необходимо, могу подождать до завтра.

– Кажется, здесь есть его письма. Если приедете сейчас, отдам их вам.

– Буду через пятнадцать минут, – сказал я.

– Еду к Огберну, – сказал я Дину, – за образцами почерка Уитекра, а ты подожди, пока из управления не приедет человек для надзора за квартирой. Как только освободишься, встретимся у Стейтса. Там поедим и составим планы на вечер.

– Угу, – проворчал он, устраиваясь поудобнее в кресле и кладя ноги на другое.

Когда я приехал к Огберну, он одевался и, впуская меня, повязывал галстук.

– Я нашел довольно много писем Херба, – сказал он, когда мы вошли в его спальню.

Я просмотрел пятнадцать или больше лежавших на столе писем, выбрал, какие захотел, а Огберн тем временем продолжал одеваться.

– Как идут дела? – спросил он вскоре.

– Так себе. Не узнали ничего, способного помочь?

– Нет, однако несколько минут назад случайно вспомнил, что Херб часто бывал в Миллз-билдинг. Я не раз видел, как он входит и выходит, но не придавал этому никакого значения. Не знаю, важно это или…

Я подскочил со стула.

– Все ясно! – воскликнул я. – Можно позвонить по вашему телефону?

– Конечно. Он в коридоре, возле двери. – Огберн удивленно посмотрел на меня. – Это телефон-автомат. У вас есть пятицентовая монета?

– Есть, – ответил я, выходя из спальни.

– Выключатель рядом с дверью, – крикнул он вслед мне, – если вам нужен свет. Как думаете…

Но я не остановился, чтобы дослушать его вопрос. Я шел к телефону, нащупывая в карманах пятицентовик. И второпях уронил монету – не случайно, у меня было наитие, которое требовалось отработать. Монета покатилась по ковровой дорожке. Я включил свет, нашел монету и позвонил по номеру «Кверков». Хорошо, что стал действовать по этому наитию.

Дин был все еще там.

– В той квартире нечего делать, – сказал я. – Отправь домовладелицу в управление и забери эту Лэндис. Я встречусь с тобой там – в управлении.

– Ты это всерьез? – громко спросил он.

– Почти, – ответил я и повесил трубку.

Я выключил свет в коридоре и, насвистывая, пошел обратно в ту комнату, где оставил Огберна. Дверь была чуть приоткрыта. Я подошел к ней, распахнул ее пинком, отскочил назад и прижался к стене.

Раздались два выстрела – почти слившиеся в один.

Стоя у стены, я потопал по полу и издал такую смесь стонов и воплей, которая сделала бы честь карнавальному дикарю.

Секунду спустя в двери появился Огберн с пистолетом в руке, лицо его было зверским. Он был полон решимости убить меня. Дело обстояло так – либо моя жизнь, либо его, поэтому…

Я сильно ударил его пистолетом по темени с прилизанными каштановыми волосами.

Когда он открыл глаза, двое полицейских поднимали его в заднюю часть фургона для перевозки арестованных.

Когда он вошел, я коротал время возле кассы в приемной детективного агентства «Континентал», точнее, его сан-францисского филиала, с опаской наблюдая за Портером, проверявшим мой расходный счет. На широких плечах посетителя – мужчины высокого роста, очень худого, с жесткими чертами – мешком висела серая одежда. В лучах заходящего солнца, пробивавшегося сквозь полуприкрытые жалюзи, его лицо цветом походило на новые рыже-коричневые ботинки.

Дверь он открыл рывком, но на пороге запнулся и встал как вкопанный, терзая дверную ручку костлявыми пальцами. На лице посетителя читалась отнюдь не робость. Скорее ненависть и омерзение, как будто его обладатель вспомнил что-то не слишком приятное.

Наш посыльный, Томми Хауд, курносый конопатый паренек, сорвался с места и подскочил к разделявшему офис барьеру.

– Чем могу?.. – начал было Томми, но отшатнулся.

Верзила оставил дверь в покое и скрестил длинные руки на груди, сдавив пальцами собственные плечи. Его рот распахнулся в зевке, ничего общего с нормальной зевотой не имевшем. Затем захлопнулся. Сквозь стиснутые желтые зубы прорвался всхлип.

– Дьявол! – промычал гость исполненным отчаяния голосом и рухнул на пол.

Я бросился за барьер и, не задерживаясь у распластанного тела, выбежал в коридор.

Агнесса Брэйден, тридцатилетняя пышка, которая по соседству, через три комнаты от нас, вела стенографические курсы, неторопливо открывала дверь своего офиса.

– Мисс Брэйден! – окликнул я, и она обернулась. – Вы видели мужчину, который только что вошел в наш офис?

– Да. – Зеленые глазки засветились любопытством. – Высокий такой, ехал со мной в одном лифте. А что?

– Он был один?

– Да. То есть на нашем этаже вышли только я и он. А что?

– И никого поблизости от него вы не заметили?

– Нет, хотя в лифте я к нему не приглядывалась. А что случилось?

– Он вел себя нормально?

– Я не обратила внимания. А в чем дело?

– Благодарю. Я позже загляну и все объясню.

Я быстро обежал коридоры и, ничего не обнаружив, вернулся в контору. Костлявый верзила по-прежнему валялся на полу, но уже перевернутый на спину. Мертвый, как и следовало ожидать. Наш Старик, осматривавший труп, вздрогнул при моем появлении. Портер лихорадочно накручивал телефонный диск, вызывая полицию. Голубые глаза на побелевшем лице Томми формой и размером напоминали полтинники.

– В коридорах пусто, – сообщил я Старику. – Наш гость приехал в одном лифте с Агнессой Брэйден. Ей показалось, что он был один и никто к нему не приближался.

– Вот оно как.

Голос и улыбка Старика были столь медоточивы, что на мгновение померещилось, будто у его ног не покойник, а замысловатый узор на ковре. Пятьдесят лет сыскной работы оставили в нем эмоций не больше, чем в оценщике из ломбарда.

– Вероятно, его ударили ножом в левую часть груди, а кровотечение он пытался остановить вот этой шелковой тряпкой, – Старик ткнул носком туфли в красный комок на полу, – которая, по-видимому, служила раньше саронгом.

Наш Старик даже про день недели не скажет просто: «Вторник». Он выразится: «Предположительно вторник».

– У жертвы, – продолжил он, – обнаружено около девятисот долларов в купюрах различного достоинства и немного серебряной мелочи; золотые часы и карманный нож английского производства; японская серебряная монетка в пятьдесят сенов; трубка, табак и спички; железнодорожное расписание Южной Тихоокеанской; два носовых платка без меток прачечной; карандаш и несколько листочков писчей бумаги; четыре двухцентовые марки; ключ с биркой отеля «Монтгомери», комната пятьсот сорок. Одежда выглядит как новая. Бесспорно, мы что-нибудь узнаем, изучив ее более основательно, но не хотелось бы это делать до прибытия полиции. А тебе стоило бы тем временем сходить в отель «Монтгомери» и пошарить там.

Штатный детектив гостиницы «Монтгомери» забрал недельную выручку гостиничного бутлегера не наличными, а товаром, выпил все до капли, заснул в вестибюле и был уволен. Так случилось, что из оперативников сан-францисского отделения сыскного агентства «Континентал» в то время без дела маялся только я, вот мне и пришлось три дня исполнять обязанности гостиничного детектива, пока подыскивали человека на постоянную работу.

«Монтгомери» – тихая гостиница высшего класса, и я спокойно отдыхал – до третьего, последнего дня.

Тогда все изменилось.

Я спустился в вестибюль и обнаружил, что меня ищет Стейси, дежуривший в тот день помощник управляющего.

– Только что позвонила одна из горничных и сказала, что в номере девятьсот шесть что-то не так, – произнес он.

Мы вместе поднялись на девятый этаж. Дверь была распахнута. Посреди номера стояла горничная и вытаращенными глазами смотрела на закрытую дверцу платяного шкафа. Из-под которой в нашу сторону протянулась по полу змееподобная полоса крови – пожалуй, длиной добрый фут.

Я прошел мимо горничной и тронул дверцу. Она была не заперта. Я открыл ее. Ко мне в объятья медленно выпало окоченевшее тело мужчины. Выпало оно спиной вперед; сзади на пиджаке имел место шестидюймовый разрез, а сам пиджак был мокрым и липким.

Это не стало неожиданностью: кровь на полу подготовила меня к чему-то подобному. Но когда за первым мужчиной последовал еще один – теперь уже передом ко мне, с темным искаженным лицом, – я выронил того, кого поймал, и отскочил назад.

И когда я это сделал, за остальными вывалился еще и третий мужчина.

Позади раздались вопль и глухой удар – это горничная рухнула в обморок. Да и самому мне стало не по себе. Я не из нежных цветочков, на своем веку навидался разной мерзости, но еще несколько недель вспоминал, как три мертвеца выпадают из шкафа и складываются в штабель у моих ног. Вываливаются медленно, как будто нарочито – в жутком изводе игры «Делай как я».

Глядя на них, нельзя было усомниться, что они действительно мертвы. То, как падали тела, какой грудой они теперь лежали, не оставляло сомнений в их полной безжизненности.

Я повернулся к Стейси, который, и сам смертельно бледный, стоял только благодаря тому, что вцепился в латунное изножье кровати.

– Уведите женщину! Вызовите врачей… полицию!

Я растащил трупы и уложил в один зловещий ряд, лицом вверх. Затем наспех осмотрел комнату.

Посреди нерасстеленной кровати лежала мягкая шляпа, которая подходила одному из мертвецов. Ключ от номера торчал в двери с внутренней стороны. Крови в помещении не было, за исключением той, что вытекла из шкафа; отсутствовали и признаки какой-либо борьбы.

Дверь ванной была открыта. На дне ванны валялись осколки – судя по крепкому запаху и количеству джина в ванне, бутылка была почти полной, когда ее разбили. В углу комнаты я нашел бокальчик для виски, еще один – под ванной. Оба сухие, чистые и без запаха.

Внутренняя сторона дверцы платяного шкафа была залита кровью на высоту от моего плеча до пола, а в луже крови на полу шкафа лежали две шляпы. Каждая из них подходила одному из мертвецов.

Вот и все. Три трупа, разбитая бутылка джина, кровь.

Тут вернулся Стейси, приведя врача, и, пока тот осматривал мертвецов, прибыли полицейские детективы.

Вскоре врач завершил работу.

– Этого человека, – указал он на одного из покойников, – ударили по затылку небольшим тупым предметом, а затем задушили. Этот, – указал он на другого, – был просто задушен. А третьего закололи в спину лезвием длиной дюймов пять. Они мертвы около двух часов – с полудня или чуть более позднего времени.

Помощник управляющего опознал двоих. Мужчина с ножевым ранением прибыл в гостиницу тремя днями ранее, зарегистрировавшись как Тудор Ингрэм из Вашингтона, округ Колумбия, и занял номер девятьсот пятнадцать, расположенный через три двери от этого номера.

Последний выпавший из шкафа – тот, кого просто задушили, – жил в этом номере. Его звали Винсент Девелин. Он был страховым брокером и после смерти жены, случившейся года четыре назад, сделал гостиницу своим домом.

Третьего мужчину частенько видели в компании Девелина, и один из служащих вспомнил, что в тот день они вместе вошли в гостиницу примерно в пять минут первого. Извлеченные из карманов визитки и письма сообщили нам, что это Гомер Энсли, сотрудник юридической фирмы «Ланкершим и Энсли», которая располагалась в Майлз-билдинг – по сути, рядом с конторой Девелина.

В карманах Девелина лежало полторы – две сотни долларов; в бумажнике Энсли – более ста; в карманах Ингрэма – почти триста, а в его денежном поясе мы обнаружили две тысячи двести долларов и два неоправленных бриллианта среднего размера. У всех троих в карманах оказались часы – у Девелина очень ценные, – а Ингрэм носил два кольца, оба дорогие. Ключ от номера Ингрэма лежал у него в кармане.

Помимо этих денег – наличие которых, видимо, указывало на то, что мотивом для тройного убийства было не ограбление, – мы не добыли ничего, что могло бы пролить на преступление хоть малейший свет. Доскональный обыск номеров Ингрэма и Девелина тоже ничего не дал.

В комнате Ингрэма нашлась дюжина или даже больше колод аккуратно крапленых карт, несколько шулерских игральных костей и огромное количество сведений о скаковых лошадях. Также обнаружилось, что у него была жена, жившая на Ист-Делаван-авеню в Буффало, и брат, обретавшийся на Кратчер-стрит в Далласе; еще нам попался список имен и адресов, который мы забрали с собой, чтобы изучить позже. Но ни в одном из номеров ничего, даже косвенно, не указывало на причины убийства.

Фелс, криминалист полицейского управления, отыскал в номере Девелина порядочно отпечатков пальцев, но, пока он их не обработал, было непонятно, есть ли от них хоть какая-то польза. Хотя Девелина и Энсли, по-видимому, задушили руками, Фелсу не удалось снять отпечатки пальцев ни с их шей, ни с воротничков.

Горничная сказала, что прибиралась в номере Девелина между десятью и одиннадцатью утра, но не положила в ванной свежие полотенца. Именно с этой целью и пришла в номер днем. Дверь оказалась незапертой, ключ был вставлен с внутренней стороны, и, едва войдя, девушка увидела кровь и позвонила Стейси. Когда приближалась к номеру, в коридоре никого не заметила.

По ее словам, в номере Ингрэма она прибиралась в начале второго. Вообще-то, приходила туда раньше, между двадцатью минутами одиннадцатого и десятью сорока пятью, – но не вошла, поскольку Ингрэм был внутри.

Лифтер, который в начале первого доставил Энсли и Девелина из вестибюля наверх, припомнил, как они со смехом обсуждали свои вчерашние успехи в гольфе. В то время, когда, по мнению врача, произошли убийства, в гостинице никто не видел ничего подозрительного. Но это было вполне объяснимо.

Убийца мог закрыть за собой дверь и преспокойно уйти, зная, что в полдень человек в коридорах «Монтгомери» не привлечет особого внимания. И если он поселился в гостинице, то просто отправился к себе; если нет, то либо добрался до вестибюля по лестнице, либо спустился на этаж-другой, а затем сел в лифт.

Никто из гостиничной обслуги никогда не видел Ингрэма и Девелина вместе. Ничто не указывало на их хотя бы шапочное знакомство. Ингрэм обычно уходил из номера около полудня и возвращался только поздно вечером. Чем он занимался, неизвестно.

В Майлз-билдинг мы – то есть Марти О’Хара и Джордж Дин из убойного отдела полицейского управления, а с ними я – допросили делового партнера Энсли и сотрудников Девелина. И Девелин, и Энсли, казалось, были обычными людьми, которые вели обычную жизнь: жизнь без темных пятен и чудинок. Энсли с женой и двумя детьми жил на Лейк-стрит. И у того и у другого убитого по всей стране имелась уйма родственников и друзей, и, насколько нам удалось выяснить, дела у обоих были в полном порядке.

В тот день они выбрались из своих контор, чтобы вместе перекусить. Решили сперва заглянуть в номер Девелина и пропустить по бокальчику джина, который ему контрабандой привезли из Австралии.

– Что ж, – сказал О’Хара, когда мы снова оказались на улице, – многое прояснилось. Если они поднялись в номер Девелина выпить, то их наверняка убили почти сразу, стоило им войти. Стаканы для виски, которые ты нашел, сухие и чистые. Кто бы ни провернул это, он определенно поджидал в номере. Мне интересно, а что за парень этот Ингрэм?

– Мне тоже, – ответил я. – Судя по тому, в каком положении я их обнаружил, когда открыл дверцу шкафа, Ингрэм – вот ключ ко всему. Девелин был у стенки, Энсли перед ним, оба лицом к дверце. Ингрэм стоял спиной к дверце. Платяной шкаф достаточно велик, чтобы они поместились в нем, но слишком мал, чтобы кто-нибудь сполз вниз, пока дверца закрыта.

Далее, больше нигде в номере не было крови – только та, что вытекла из шкафа. Ингрэма могли заколоть только в шкафу, иначе при такой широкой ране на спине кровь нашлась бы и в другом месте. Когда его пырнули, он стоял вплотную к двум другим, и тот, кто орудовал ножом, сразу после этого захлопнул дверцу. Теперь, с чего бы ему стоять в таком положении? Ты не допускаешь, что Ингрэм с чьей-то помощью убил тех двух друзей и, пока он заталкивал трупы в шкаф, подельник его прикончил?

– Возможно, – сказал Дин.

И дальше этого «возможно» мы за три дня не продвинулись.

Мы разослали и получили целые кипы телеграмм, опросили родных и знакомых погибших, но не нашли ничего, что могло хоть как-то относиться к этим смертям. Также не обнаружили ни малейшей связи между Ингрэмом и двумя остальными. Мы шаг за шагом проследили жизнь этих двоих почти от самой колыбели. Выяснили со всей тщательностью, чем они занимались с момента прибытия Ингрэма в Сан-Франциско, и убедились, что ни один из них с Ингрэмом не встречался.

Ингрэм, как мы выяснили, был букмекер и шулер. С женой он расстался, но сохранил хорошие отношения. Пятнадцатью годами ранее Ингрэм был осужден за «нападение с покушением на убийство» в Ньюарке, штат Нью-Джерси, и отсидел два года в тюрьме штата. Но человек, на которого он напал, некий Джон Пеллоу, умер от воспаления легких в Омахе в тысяча девятьсот четырнадцатом.

Ингрэм приехал в Сан-Франциско, чтобы открыть игорный клуб, и наше расследование показало, что его деятельность в городе была направлена исключительно на достижение этой цели.

И оказалось, что все отпечатки пальцев, которые раздобыл Фелс, принадлежат Стейси, горничной, полицейским детективам и мне.

Вот и все, что нам дали попытки установить мотивы тройного убийства.

Мы сменили подход и занялись изучением мелочей, изнурительным поиском зацепок, которые помогли бы напасть на след убийцы. От любого преступления к тому, кто его совершил, ведут ниточки. Возможно – как в данном случае – неприметные; но, когда что-то происходит, оно затрагивает все окружающее, и непременно остается тот или иной след. А сыщику как раз и платят за то, чтобы он находил такие следы и шел по ним.

В случае убийства порой можно срезать путь, сразу установив мотив. Знание мотива нередко сужает поле поиска, а иногда напрямую выводит на виновного. Именно поэтому убийц, как правило, ловить легче, чем преступников иных сортов.

Но знание мотива не обязательно – немало таинственных убийств раскрывают без опоры на него. И в изрядном числе случаев – скажем, процентах в десяти-двадцати, – преступников совершенно обоснованно осуждают за убийство, но мотив не проясняется до последнего момента, а бывает, что и после остается лишь строить догадки о нем.

Насчет же мотива в том деле, которое мы расследовали, понятным было только одно: это не ограбление. Разве что украли нечто нам неизвестное, нечто настолько ценное, что убийца пренебрег деньгами в карманах жертв.

Конечно, поиски следов убийцы мы не забросили напрочь, но – люди есть люди – старались срезать путь. И теперь собирались поймать преступника – или нескольких – без выяснений, что именно его или их толкнуло на преступление.

Среди тех, кто заселился в гостиницу в день убийств, были девять человек, чья невиновность не выглядела несомненной. Четверо все еще проживали в гостинице, но из них нас заинтересовал лишь один. Этот рослый костлявый мужчина лет сорока пяти – пятидесяти, который зарегистрировался как Дж. Дж. Купер из Анаконды, штат Монтана, выдавал себя за рудокопа, но на самом деле, как мы с определенностью установили, таковым не был. И телеграмма из Анаконды не подтвердила, что там его знают. Поэтому мы установили за ним слежку – впрочем, почти безрезультатно.

Пятеро из девяти съехали после того, как произошли убийства; трое оставили почтовому служащему адреса для пересылки отправлений. Жильбер Жакмар, занимавший номер девятьсот сорок шесть, распорядился, чтобы его почту отправляли в лос-анджелесскую гостиницу. У. Ф. Сэлуэй из номера тысяча двадцать два дал указания, чтобы его почту высылали на Кларк-стрит в Чикаго. Росс Оррет из шестьсот девятого попросил, чтобы его корреспонденцию оставляли до востребования в местном почтовом отделении.

Жакмар въехал в гостиницу за два дня до убийств и отбыл под вечер в день их совершения. Сэлуэй вселился за сутки до преступления и выписался на следующий день после того, как оно случилось. Оррет прибыл в день убийств и съехал через день.

Я послал телеграммы, чтобы нашли и изучили первых двух, а сам занялся Орретом. Как раз в то время широко расходилась реклама музыкальной комедии под названием «Зачем?», напечатанная на плакатах сочного сливового цвета. Я купил один такой, а в лавке канцелярских товаров – конверт той же окраски, и отправил Оррету в гостиницу «Монтгомери». В некоторых компаниях принято узнавать имена постояльцев важнейших гостиниц и рассылать им рекламные объявления. Я надеялся, что Оррет в курсе и ничего не заподозрит, когда через почтовое окошко ему выдадут пересланный из гостиницы яркий конверт.

Дик Фоли, специалист нашего агентства по слежке, расположился в почтовом отделении. Он маялся от скуки, поглядывая на окошко «О», пока не увидел мой сливовый конверт, после чего увязался за получателем.

Весь следующий день я силился разгадать, что за таинственную игру ведет Дж. Дж. Купер, но, когда ночью завалился на боковую, он для меня так и оставался загадкой.

Наутро, еще до пяти, ко мне в номер по пути домой заглянул Дик Фоли, чтобы разбудить и рассказать, чего добился.

– Этот малый, Оррет, – он и есть наша цель, – сказал Дик. – Я засек его вчера, когда он получал почту. Кроме твоего, ему выдали еще одно письмо. Живет в квартире на авеню Ван-Несс. Снял ее на следующий после убийства день под именем Б. Т. Куинн. Слева под мышкой носит оружие, судя по выпуклости. Только сейчас вернулся домой, чтобы поспать. Побывал во всех гадюшниках Норт-Бич. Знаешь, кого он ищет?

– Кого?

– Гая Каднера.

Вот это да! Гай Каднер по прозвищу Смутень был самым опасным подонком на Западном побережье, если не во всей стране. Сидел лишь единожды, но, если бы его признали виновным в каждом преступлении, которые, как все знали, он совершил, ему потребовалось бы полдюжины жизней, чтобы отмотать срок, и еще полдюжины прогулок до виселицы. Однако у него определенно имелась крепкая поддержка – достаточная, чтобы покупать все необходимое: свидетелей, алиби, даже присяжных и, как поговаривали, порой еще и судей.

Уж не знаю, что случилось с протекцией Каднера, когда на севере его осудили на четырнадцать лет, но не успели высохнуть чернила на отправленных в прессу сообщениях о приговоре, как он был освобожден условно-досрочно.

– Каднер в городе?

– Не знаю, – сказал Дик. – Но этот Оррет, или Куинн, или как его там, явно ищет Каднера. Был у Рика, в «Макароннике» Хили и у Пигатти. Мне подсказал Свинтус Граут. Говорит, Оррет в лицо Каднера не знает, но пытается его найти. И чего ему надо, Свинтус понятия не имеет.

Свинтус Граут – это мелкий грязный стукач, который продал бы всю свою семью – если бы у него была – за бесценок. Но даже когда ты думаешь, что такой парень помогает тебе, неизбежен вопрос, за кого он на самом деле, потому что подобные субчики могут занимать чью угодно сторону.

– Думаешь, Свинтус не врет? – спросил я.

– Шанс есть, но я бы на это не ставил.

– Оррет знает город?

– Вроде нет. Знает, куда хочет попасть, но вынужден спрашивать дорогу. Кажется, из тех, с кем он говорил, с ним никто не знаком.

– Как выглядит?

– Навскидку – по-моему, совсем не из тех, с кем хотелось бы связываться. Они с Каднером два сапога пара. Внешне разные. Этот высокий и поджарый, но сложен хорошо – быстрый, с крепкими мышцами. Лицо острое, но не худое, если ты меня понимаешь. Я имею в виду, что все черты на нем прямые. Подбородок, нос, рот, глаза – сплошь прямые линии и четкие углы. Ухватки в точности как у Каднера. Хорошо одевается и буйным не выглядит, но жестче черта! Охотник на крупную дичь. Бьюсь об заклад, наша цель!

– Похоже на то, – согласился я. – Он прибыл в гостиницу утром того дня, когда случились убийства, а выписался на следующее утро. Носит пушку, после отъезда из гостиницы сменил имя. А теперь работает вместе со Смутнем. Как будто есть надежды.

– Говорю же, – сказал Дик, – этого парня тройное убийство ничуть не расстроит. Любопытно, при чем тут Каднер?

– Без понятия. Но если он еще не спутался с Орретом, то к убийствам не причастен, хотя и может дать нам подсказку.

Я вскочил с кровати.

– Пожалуй, сделаю ставку на то, что Свинтус не водит нас за нос. Как бы ты описал Каднера?

– Да ты знаешь его лучше, чем я.

– Да, но как бы ты его описал, если бы я его не знал?

– Низенький толстяк с раздвоенным красным шрамом на левой щеке. Что ты задумал?

– Кое-что дельное, – признался я. – Этот шрам меняет все на свете. Если бы его не было, ты обрисовал бы мне Каднера во всех подробностях. Но эта отметина есть, и ты просто говоришь: «Низенький толстяк с раздвоенным красным шрамом на левой щеке». Ставлю десять к одному, что Оррету дали именно такое описание. Я не похож на Каднера, но у меня его рост и сложение, а будет шрам на лице – Оррет попадется на удочку.

– А дальше?

– Кто знает? Но если Оррет примет меня за Каднера, я смогу многое выведать. В любом случае попробовать стоит.

– Не сработает… Только не в Сан-Франциско. Каднера здесь слишком хорошо знают.

– Да и что с того, Дик? Я хочу обдурить только Оррета. Если он примет меня за Каднера – это же будет хорошо. А нет, так все равно неплохо. Навязываться не стану.

– Как подделаешь шрам?

– Да запросто! У нас в галерее преступников есть снимки Каднера, на которых виден этот шрам. Я возьму коллодия – его под разными торговыми марками продают в аптеках, чтобы замазывать порезы и царапины, – подкрашу и изображу на щеке отметину Каднера. Высыхая, коллодий становится ярким, а если нанести густо, будет выглядеть старым.

Вечером, в начале двенадцатого, Дик сообщил мне по телефону, что Оррет появился в заведении Пигатти на Пасифик-стрит и не похоже, что задержится. Мой шрам уже был готов, я запрыгнул в такси и всего через несколько минут встретился с Диком за углом у клуба Пигатти.

– Он за последним столиком слева. И был один, когда я выходил. Его ни с кем не спутаешь. Только у него в этом гадюшнике чистый воротничок.

– Тебе лучше поторчать снаружи – в половине квартала отсюда – в такси, – сказал я Дику. – Может, мы с братцем Орретом выдвинемся вместе, так что будь наготове, вдруг все пойдет наперекосяк.

Заведение Пигатти – длинный узкий подвал с низким потолком; там из-за дыма всегда полумрак. Посередине выделенная для танцев полоска пола. Остальная часть зала тесно заставлена столиками с вечно засаленными скатертями; и здесь совсем не спешат подтверждать слухи о том, что в стране нечего выпить.

Когда я вошел, почти все столики были заняты, а полдюжины пар танцевали. Очень немногие личности не встречались мне на утренней «линейке» в полицейском управлении.

Я вгляделся сквозь дым и сразу увидел Оррета, который одиноко сидел в дальнем углу и смотрел на танцующих с безразличием, которое маскировало всевидящую бдительность. Я пересек полосу танцпола прямо под лампой, чтобы он наверняка заметил шрам. Затем я выбрал свободный столик неподалеку от Оррета и сел лицом к нему.

Десять минут он притворялся, что интересуется танцующими, а я задумчиво изучал грязную скатерть на своем столике, но никто из нас не упустил даже малейшего движения век другого.

Его глаза – серые, бледные, но не пустые, с черными иглами зрачков – через некоторое время встретились с моим холодным, пристальным, непроницаемым взглядом, и Оррет очень медленно поднялся на ноги. Держа правую руку в боковом кармане темного плаща, он направился к моему столику и сел напротив.

– Каднер?

– Слыхал, ты меня ищешь, – ответил я, стараясь соответствовать и арктической стуже его голоса, и стальной твердости его взгляда.

Оррет сидел, слегка повернувшись ко мне левым боком, оставляя правой руке достаточно свободы для стрельбы прямо из кармана.

– Ты тоже меня искал.

Правильного ответа я не знал, поэтому просто усмехнулся. Но скалился не от души. Понял, что совершил ошибку – ошибку, которая могла мне дорого обойтись. Этот голубчик искал Каднера не как друга, он шел по тропе войны.

Я же видел, как в номере девятьсот шесть из шкафа вываливаются три мертвеца!

Мой пистолет был за поясом брюк, откуда я мог его быстро выдернуть, но Оррет-то свой уже сжимал в ладони. Поэтому я благоразумно держал руки на краю столика, а сам при этом ухмылялся все шире.

Его глаза менялись, и чем дольше я в них смотрел, тем меньше мне это нравилось. Серое потемнело и стало более тусклым, зрачки расширились, под серыми кругами появились белые полумесяцы. До этого я дважды видел такие глаза – и не забыл, признаком чего они служат: это глаза прирожденного убийцы!

– Может, поделишься, с чем пришел? – спросил я через некоторое время.

Но его не так-то просто было разговорить. Он лишь слегка качнул головой, уголки сжатых губ чуть опустились. Белые полумесяцы на глазных яблоках расширились, а серые круги сдвинулись под верхние веки.

Близилась развязка. Не было смысла ждать!

Я ударил его ногой по голени, одновременно опрокинул столик ему на колени и всем телом бросился вперед. Пуля из пистолета Оррета ушла в сторону. Еще одна пуля – из другого оружия – угодила в столик между нами.

Я держал Оррета за плечи, когда второй выстрел сзади ранил его в левую руку, чуть ниже моей ладони. Тогда я отпустил его, и упал, и откатился к стене, повернувшись лицом в ту сторону, откуда летели пули.

И успел увидеть, как за углом коридора, ведущего в маленький обеденный зал, скрылось изуродованное шрамом лицо Гая Каднера. Едва оно исчезло, в том месте сбила со стены штукатурку пуля Оррета.

Я усмехнулся при мысли о том, что должно твориться в голове Оррета, который лежал на полу и отбивался от двух Каднеров. Но тут он пальнул в меня, и стало не до смеха. На мое счастье, ему пришлось повернуться и опереться на раненую руку и при этом вздрогнуть от боли, что сказалось на точности.

Прежде чем он занял более удобное положение, я на четвереньках подполз к кухонной двери – до нее было рукой подать – и надежно спрятался за углом; рискнул оставить неприкрытыми только макушку и глаза, чтобы видеть происходящее.

Оррет был теперь в десяти-двенадцати футах от меня, лежал на полу лицом к Каднеру, держа в руке пистолет, а другой положив на пол рядом.

В другом конце зала, футах в тридцати, то и дело из своего укрытия выглядывал Каднер, обменивался выстрелами с лежавшим на полу человеком, а порой палил и в мою сторону. Помещение было полностью наше. В заведении имелись четыре выхода, и остальные клиенты Пигатти воспользовались всеми.

Я вытащил пистолет, но решил выждать. Каднера, дошло до меня, предупредили о том, что его ищет Оррет, и он явился без всяких иллюзий в отношении противника. Что между ними было и какую имело связь с убийствами в «Монтгомери», оставалось для меня загадкой, но в тот момент я не пытался ее раскрыть. Просто старался не поймать чью-нибудь пулю и ждал.

Недруги стреляли синхронно. Каднер показывался из-за угла, у обоих плевало огнем оружие, и он снова скрывался из виду. У Оррета текла кровь из головы, одна нога была вывернута. Ранен Каднер или нет, я определить не мог.

Каждый из них произвел то ли восемь, то ли девять выстрелов, и тут вдруг Каднер выскочил из-за угла, паля из пистолета в левой руке так быстро, как позволял механизм; другой его пистолет свисал в правой руке. Оррет сменил оружие, встал на колени и стал отвечать в том же темпе.

Долго это продолжаться не могло!

Каднер выронил пистолет из левой руки, а когда поднимал второй, наклонился вперед и опустился на колено. Оррет внезапно перестал стрелять и рухнул на спину, растянувшись во весь рост. Каднер выстрелил еще раз – бестолково, в потолок – и упал ничком.

Я подскочил к Оррету и пинками отбросил оба его пистолета. Он лежал неподвижно, но с открытыми глазами.

– Ты Каднер или он?

– Он.

– Хорошо! – сказал он и закрыл глаза.

Я пошел туда, где лежал Каднер, и перевернул его на спину. Его грудь была без преувеличения разорвана в клочья.

Его пухлые губы шевельнулись, и я приблизил к ним ухо.

– Я уделал его?

– Да, – соврал я. – Уже остывает.

Мертвеющее лицо исказилось в торжествующей усмешке.

– Жаль… Трое в гостинице… – сипло выдохнул он. – Ошибся… Не тот номер… Прикончил одного… Пришлось… еще двоих… для подстраховки… Я…

Он содрогнулся и умер.

Неделю спустя больничный персонал позволил мне поговорить с Орретом. Я передал ему, что сказал Каднер перед смертью.

– Я так и смекнул, – произнес Оррет из глубин бинтов, которыми был обмотан. – Вот почему на следующий день переехал и сменил имя.

– Думаю, вы уже почти все поняли, – сказал он через некоторое время.

– Нет, – признался я, – не понял. Есть догадки обо всем этом, но я не прочь прояснить детали.

– Сожалею, но не могу их прояснить для вас, нужно прикрыть себя. Впрочем, расскажу историю, и, пожалуй, она вам поможет. Жил-был высококлассный преступник – таких в газетах называют «грандиозный ум». Настал день, когда он решил, что скопил достаточно денег, чтобы выйти из игры и стать добропорядочным человеком.

Но у него было двое подручных – один в Нью-Йорке, а другой в Сан-Франциско, – и в целом мире только они знали, что он преступник. А он боялся их обоих. Поэтому счел, что ему будет спокойнее, если убрать их с дороги. А так случилось, что эти подручные никогда не видели друг друга.

И вот грандиозный ум убедил каждого, что другой его заложил и потому ради общей безопасности нужно предателя устранить. И оба на это купились. Житель Нью-Йорка отправился в Сан-Франциско за вторым, а сан-францисскому подручному сообщили, что нью-йоркский прибудет в такой-то день и остановится в такой-то гостинице.

Грандиозный ум просчитал, что при встрече у обоих будут равные шансы загнуться – и в этом почти не ошибся. Но верил, что если умрет только один, а второго не повесят, то с ним можно будет расправиться позже.

В этой истории было меньше деталей, чем мне бы хотелось узнать, но она на многое проливала свет.

– Как объясните, что Каднер попал не в тот номер? – спросил я.

– А вот это занятно! Возможно, было так. Я жил в номере шестьсот девять, а убийства произошли в девятьсот шестом. Допустим, Каднер узнал, когда я приеду, явился в тот день в гостиницу и сунул нос в регистрационную книгу. Он меньше всего хотел, чтобы это заметили, поэтому не стал ее переворачивать, а мельком глянул как есть – и записи для него оказались вверх ногами.

Когда читаешь числа из трех цифр в перевернутом виде, нужно переставить их в уме, чтобы результат получился правильным. Например, сто двадцать три. Перед тобой три, два, один, и надо поменять их местами. Так Каднер сделал и с цифрами моего номера. Он, конечно, был взвинчен от мыслей о предстоящем деле и упустил из виду тот факт, что число шестьсот девять и в перевернутом виде останется шестьсот девятью. Он просто кувыркнул цифры и получил девятьсот шесть – номер Девелина.

– Я тоже это прочухал, – сказал я, – и, похоже, так и было. А потом он посмотрел на стойку с ключами и увидел, что ключа от девятьсот шестого нет. Поэтому решил покончить с делом сразу, не дожидаясь, когда обслуга заметит, что кто-то слоняется по коридорам гостиницы. Конечно, Каднер мог подняться в номер до прихода Энсли с Девелином и дождаться их, но я сомневаюсь.

Думаю, более вероятно, что он просто случайно оказался в гостинице через несколько минут после того, как вошли они. Видимо, когда Каднер открыл незапертую дверь и переступил порог, в комнате находился только Энсли, а Девелин в ванной доставал бокалы.

Энсли был примерно вашего роста и возраста, а по внешности подходил под грубое описание вас. Каднер набросился на него, а Девелин услышал шум драки, выронил бутылку и бокалы, выскочил и получил свое.

Каднер был тем, кем он был, и не видел разницы, одно ли убийство, два ли, а свидетелей оставлять не хотел.

А вот как, наверное, в этом оказался замешан Ингрэм. Шел себе мимо из своего номера к лифту, но услышал гвалт и решил разобраться. Каднер сунул ему в лицо пистолет и заставил затолкать два трупа в шкаф. А потом всадил Ингрэму нож в спину и захлопнул за ним дверцу. Вот как-то так…

Со спины на меня напустилась разгневанная медсестра и велела убираться из палаты, обвинив в том, что я взбудоражил ее пациента.

Когда я повернулся к выходу, Оррет остановил меня.

– Следите за новостями из Нью-Йорка, – сказал он, – и, может, узнаете конец истории. Это еще не конец. Здесь ни у кого на меня ничего нет. Перестрелка у Пигатти была для меня самообороной. И как только я снова встану на ноги и смогу вернуться на Восток, грандиозному уму достанется вдоволь свинца. Обещаю!

Я поверил ему.

Не знаю, высоким был Фрэнк Топлин или нет. Я видел только его круглую голову – голый скальп и морщинистое лицо, то и другое цвета и текстуры манильской бумаги, – голову, лежащую на белых подушках в большой кровати с пологом. Остальное было скрыто под толстым одеялом.

В тот первый раз, кроме него, в комнате были его жена, полнотелая, с морщинами на пухлом белом лице, напоминающими царапины на слоновой кости; дочь Филлис, элегантная представительница юного поколения; и открывшая мне дверь служанка, ширококостная белокурая девица в переднике и чепце.

Я назвался представителем сан-францисского отделения Североамериканского общества помощи пострадавшим от несчастного случая, кем в определенном смысле и являлся. Не было никакой пользы признаваться, что я детектив из сыскного агентства «Континентал», нанятый данным обществом.

– Мне нужен список взятых у вас вещиц, – сказал я Топлину, – но первым делом…

– Вещиц? – Круглая желтая голова Топлина поднялась с подушек, и он завопил в потолок: – Сто тысяч долларов и ни центом меньше, а он называет это вещицами!

Миссис Топлин прижала толстой, короткопалой рукой голову мужа к подушке.

– Ну-ну, Фрэнк, не волнуйся, – успокаивающе сказала она.

Темные глаза Филлис Топлин сверкнули, и она подмигнула мне.

Лежавший в постели снова повернулся лицом ко мне, чуть сконфуженно улыбнулся и хохотнул:

– Ну что ж, если вы так небрежно отзываетесь о своих убытках в семьдесят пять тысяч долларов, я, пожалуй, смогу пережить потерю двадцати пяти тысяч.

– Значит, все вместе стоит сто тысяч? – спросил я.

– Да. Ни одна из вещей не была застрахована на полную стоимость, а кое-что не было застраховано совсем.

Это было вполне обычным явлением. Я не помню случая, чтобы кто-то признавал, что похищенное у него было застраховано полностью, – страховой полис всегда покрывал половину или в крайнем случае три четверти стоимости.

– Расскажите, что произошло, – попросил я и добавил, чтобы предотвратить другую речь, которую обычно произносят после этой просьбы: – Знаю, вы уже все изложили полицейским, но мне нужно услышать это от вас.

– Ну, вчера вечером мы одевались, чтобы идти к Бауэрсам. Я принес домой из банковского сейфа драгоценности жены и дочери. Только надел пиджак и поторопил обеих, как раздался звонок в дверь.

– В котором часу это было?

– Примерно в половине девятого. Я перешел из этой комнаты в гостиную, через коридор. Укладывал в фумидор сигары, и тут Хильда, – кивок в сторону белокурой служанки, – входит, пятясь, в дверь. Я спрашиваю, уж не спятила ли она, и вдруг вижу грабителя. Он…

– Минутку. – Я повернулся к служанке. – Что произошло, когда ты вышла на звонок?

– Ну, я, само собой, открыла дверь, там стоял этот человек, в руке у него был револьвер, он ткнул стволом мне в… в живот и втолкнул меня в комнату, где был мистер Топлин, и выстрелил в мистера Топлина, и…

– Увидев человека с револьвером в руке, – продолжил Топлин, – я слегка испугался и выронил фумидор. Хотел поднять его – не портить же хорошие сигары, даже если тебя грабят, – а преступник, должно быть, решил, что я хочу достать пистолет. Ну и пальнул мне в ногу. На выстрел прибежали моя жена и Филлис, он навел револьвер на них, забрал у них драгоценности и велел им вынуть все из моих карманов. Потом заставил их отвести меня в комнату Филлис, в чулан, и всех нас там запер. И заметьте, он ни разу не заговорил, только делал движения револьвером и левой рукой.

– Ранил он вас серьезно?

– Это зависит от того, мне вы поверите или врачу. Врач говорит, ничего особенного, просто царапина. Но пострадала моя нога, не его.

– Когда ты открыла дверь, этот человек сказал что-нибудь? – спросил я служанку.

– Нет, сэр.

– Кто-нибудь из вас слышал от него хоть слово, пока он был здесь?

Не слышал никто.

– Что произошло после того, как он запер вас в чулане?

– Ничего такого, о чем бы мы знали, – ответил Топлин, – пока не пришли Макберни с полицейским и не выпустили нас.

– Кто такой Макберни?

– Уборщик.

– Как он оказался вместе с полицейским?

– Макберни услышал выстрел и стал подниматься по лестнице, когда грабитель вышел отсюда и двинулся вниз. Грабитель повернулся и побежал вверх, зашел в квартиру на седьмом этаже и находился в ней, держа под прицелом девушку, которая там живет, мисс Эвелет, пока не получил возможность украдкой выскользнуть и скрыться. Перед уходом он ударил девушку так, что она потеряла сознание, и… и это все. Макберни, как только увидел грабителя, вызвал полицейских, но они прибыли слишком поздно.

– Долго вы находились в чулане?

– Минут десять… может, пятнадцать.

– Как выглядит грабитель?

– Невысокий, худощавый и…

– Сколько в нем росту?

– Он ростом с вас, может, пониже.

– Порядка пяти футов и пяти или шести дюймов? Сколько примерно он весит?

– Не знаю… может, сто пятнадцать фунтов или сто двадцать. Он тщедушный.

– Возраст?

– Двадцать два – двадцать три, не больше.

– Папа, – возразила Филлис, – ему тридцать или около того!

– А вы как думаете? – спросил я миссис Топлин.

– На мой взгляд, двадцать пять.

– А ты? – обратился я к служанке.

– Не знаю точно, сэр, но он не старый.

– Волосы темные или светлые?

– Светлые, – ответил Топлин. – Он был небрит, бородка желтоватая.

– Скорее, светло-каштановая, – поправила Филлис.

– Может быть, но светлая.

– Цвет глаз?

– Не знаю. На них была надвинута кепка. Казались темными, но, может, потому, что находились в тени.

– Как бы вы описали ту часть его лица, которую видели?

– Бледное, как будто хрупкое… Маленький подбородок. Но лица было не разглядеть – он поднял воротник пиджака и натянул на глаза кепку.

– Как он был одет?

– Синяя кепка, синий костюм, черные туфли и черные перчатки – шелковые.

– Одежда новая или поношенная?

– С виду она дешевая, сильно измятая.

– Чем он был вооружен?

Филлис опередила отца с ответом:

– Папа и Хильда говорят, он держал в руке револьвер, но это автоматический пистолет тридцать восьмого калибра.

– Узнаете вы этого человека, если увидите снова?

– Да, – ответили все.

Я освободил место на туалетном столике, достал карандаш и бумагу.

– Мне нужен список того, что он взял, тщательное описание каждой вещи, цена, которую вы за нее заплатили, где покупали и когда.

Через полчаса я получил список.

– Знаете номер квартиры мисс Эвелет? – спросил я.

– Семьсот вторая, двумя этажами выше.

Я поднялся туда и позвонил. Дверь открыла девушка двадцати с небольшим лет; ее нос был закрыт марлей, прихваченной липкой лентой. У нее были красивые, ясные карие глаза, темные волосы, спортивная фигура.

– Мисс Эвелет?

– Да.

– Я из страховой компании, которая застраховала драгоценности Топлинов. Собираю сведения об этом ограблении.

Девушка коснулась забинтованного носа и печально улыбнулась:

– Вот часть моих сведений.

– Как это случилось?

– Отрицательная сторона женской натуры. Я позволила себе лишнее. Но, видимо, вы хотите узнать, что мне известно об этом негодяе. Вчера вечером за несколько минут до девяти часов раздался звонок в дверь, а когда я открыла, там стоял этот человек. Он сразу ткнул в меня стволом пистолета и приказал: «Внутрь, малышка!» Я его немедленно впустила, и он ногой захлопнул за собой дверь. «Где пожарная лестница?» – спросил он. Пожарная лестница не подходит ни к одному из моих окон, я ему об этом сказала, но он не поверил. Подвел меня, подталкивая сзади, к каждому окну; но, конечно же, пожарной лестницы не нашел и разозлился, словно я была в этом виновата. Мне не понравились словечки, которыми он обзывал меня, и он был таким щуплым, что я попыталась задать ему трепку. Но… в моем случае мужчина все еще доминирующее животное. Попросту говоря, он ударил меня в нос и оставил лежать там, где я упала. Я была ошеломлена, хотя не совсем потеряла сознание, а когда поднялась, его уже не было. Я выбежала в коридор и обнаружила на лестнице полицейских. Со слезами рассказала им мою жалкую историю, а они сообщили об ограблении Топлинов. Двое пришли со мной сюда и обыскали квартиру. Я не видела, как этот человек уходил, и полицейские сочли, что он может оказаться достаточно хитрым или отчаянным, чтобы залезть в чулан и дождаться там, когда минует опасность. Но здесь его не оказалось.

– Как думаете, спустя сколько времени после его удара вы выбежали в коридор?

– О, не прошло и пяти минут. Может быть, вдвое меньше.

– Как выглядел мистер грабитель?

– Невысокий, чуть пониже меня. На лице двухдневная светлая щетина. Одет был в старый синий костюм и черные матерчатые перчатки.

– Возраст?

– Молодой. Бородка у него жидкая. И мальчишечье лицо.

– Видели глаза?

– Голубые. Волосы, торчавшие из-под кепки, очень светлые, желтоватые, чуть ли не белые.

– Какой голос?

– Очень низкий бас, хотя, может быть, он деланый.

– Узнаете его, если увидите снова?

– Да, конечно! – Девушка осторожно коснулась пальцем носа. – Во всяком случае, узнает мой нос, как говорится в рекламе.

Из квартиры мисс Эвелет я спустился в контору на первом этаже, где нашел Макберни, уборщика, и его жену, смотрительницу дома. Она была тощая, маленькая, с угловатым ртом и носом ворчуньи; он был рослым, широкоплечим, с рыжеватыми волосами и усиками, с глупым румяным лицом и приветливыми светло-голубыми водянистыми глазами.

Медлительно растягивая слова, он рассказал то, что знал об ограблении.

– Я ремонтировал кран на четвертом этаже, когда раздался выстрел. Решил посмотреть, в чем там дело, и, когда поднялся по передней лестнице настолько, что стала видна дверь Топлинов, оттуда вышел этот человек. Мы одновременно заметили друг друга, и он навел на меня пистолет. Я мог бы многое сделать, но только нагнулся, чтобы он не попал мне в голову. Услышав, как он побежал наверх, я поднялся на площадку и увидел, как он поворачивает между пятым и шестым этажом.

Я не пошел за ним. У меня не было пистолета, ничего не было, и я решил, что он никуда не денется. Из этого дома на крышу соседнего можно перебраться с четвертого этажа, даже, пожалуй, с пятого, но не с тех, что выше, а квартира Топлинов на пятом этаже. Я встал перед лифтом, откуда мог наблюдать за лестницами, вызвал лифт и велел Амбросу, мальчишке-лифтеру, позвонить в полицию, выйти наружу и поприглядывать за пожарной лестницей до прибытия полицейских.

Через минуту-другую жена принесла мне пистолет и сказала, что Мартинес – брат Амброса, который сидит на коммутаторе и наблюдает за парадной дверью, – вызывает полицию. Обе лестницы я видел хорошо, этот тип по ним не спускался. И через несколько минут явились полицейские – целая толпа из ричмондского участка. Тут мы выпустили Топлинов из чулана и стали обыскивать здание. Потом мисс Эвелет сбежала по лестнице, лицо и платье в крови, и сказала, что грабитель в ее квартире; и мы были уверены, что схватим его. Но не схватили. Обыскали все квартиры в доме, но не нашли никаких следов.

– Конечно не нашли! – проворчала миссис Макберни. – Но если бы ты…

– Знаю, – сказал уборщик снисходительным тоном человека, привыкшего воспринимать упреки как неотъемлемую часть супружеской жизни. – Был бы я героем, сцепился бы с ним. Так вот, я не такой дурак, как старик Топлин, схлопотавший пулю в ногу, или Бланш Эвелет, которой разбили нос. Я разумный человек, понимаю, когда не могу одержать верх, – и не бросаюсь на пистолеты!

– Ну еще бы! Не делаешь ничего такого, что…

Этот спор мужа с женой мне ничего не давал, поэтому я вмешался, обратившись с вопросом к женщине:

– Кто последним поселился здесь?

– Мистер и миссис Джералд – они въехали позавчера.

– Которая у них квартира?

– Семьсот четвертая, рядом с квартирой мисс Эвелет.

– Кто они, эти Джералды?

– Приехали из Бостона. Он сказал мне, что собирается открыть здесь филиал какой-то промышленной компании. Ему не меньше пятидесяти, он тощий и, судя по виду, страдает желудком.

– Только он и жена?

– Да. У нее тоже слабое здоровье – провела год или два в санатории.

– Кто поселился перед ними?

– Мистер Хитон, в пятьсот тридцать пятой. Живет здесь две недели, но сейчас он в Лос-Анджелесе. Уехал три дня назад, сказал, что на десять-двенадцать дней.

– Как он выглядит и чем занимается?

– Толстый, румяный, работает в театральном агентстве.

– Перед ним кто?

– Мисс Эвелет. С месяц назад.

– А до нее?

– Уэйдженеры, квартира девятьсот двадцать третья. Два месяца. Он торговец недвижимостью на пенсии. С ним жена и сын Джек, парень лет девятнадцати. Я часто вижу его с Филлис Топлин.

– Давно Топлины живут здесь?

– Через месяц будет два года.

Я повернулся от миссис Макберни к ее мужу:

– Полицейские обыскали квартиры всех этих людей?

– Да, – ответил он. – Мы заходили в каждую комнату, в каждый чулан – все проверили от подвала до крыши.

– Ты хорошо разглядел грабителя?

– Да. В коридоре у двери Топлина было светло, и, когда я увидел этого человека, свет падал ему прямо в лицо.

– Мог это быть кто-то из ваших жильцов?

– Нет.

– Узнаешь его, если увидишь снова?

– Конечно.

– Как он выглядел?

– Невысокий, щуплого сложения парень двадцати трех – двадцати четырех лет в старом синем костюме.

– Могу я сейчас поговорить с лифтером и привратником, которые вчера вечером дежурили здесь?

Уборщик глянул на часы:

– Да. Амброс и Мартинес должны быть на месте. Заступают в два.

Я вышел в вестибюль и увидел там обоих, игравших в орлянку. Это были братья, худощавые, ясноглазые молодые филиппинцы. Они почти ничего не добавили к тому, что мне уже было известно.

Амброс, как велел ему Макберни, спустился в вестибюль и сказал брату, чтобы вызвал полицию, а сам вышел из задней двери, чтобы наблюдать за пожарными лестницами. Эти лестницы на задней стене и на одной из боковых стен. Стоя неподалеку от угла здания, филиппинец видел обе, а также заднюю дверь.

Освещения было достаточно, сказал Амброс, лестницы просматривались до самой крыши, и он не видел на них никого.

Мартинес позвонил в полицию, потом наблюдал за парадной дверью и нижним маршем передней лестницы. Он тоже никого не заметил.

Едва я закончил опрашивать филиппинцев, парадная дверь распахнулась и вошли двое. Билла Гаррена, полицейского детектива из группы наблюдения за ломбардами, я знал. Другим был невысокий белокурый парень в отглаженных брюках, коротком пиджаке с прямыми плечами и лакированных туфлях с бежевым узором в тон шляпе и перчаткам. Вид у него был надутый. Похоже, общество Гаррена было этому щеголю не по нраву.

– Чем занят здесь? – спросил детектив.

– Дело Топлина для страховой компании, – ответил я.

– Есть успехи? – поинтересовался он.

– Почти готов произвести арест, – ответил я не совсем всерьез и не совсем в шутку.

– Тем лучше, – усмехнулся он. – Я уже произвел! – И указал подбородком на разодетого парня. – Поднимайся с нами наверх.

Мы вошли в кабину лифта, и Амброс доставил нас на пятый этаж. Перед тем как позвонить в дверь Топлина, Гаррен рассказал мне, чем располагает:

– Этот парень хотел заложить кольцо в ломбарде на Третьей улице – кольцо с изумрудом и бриллиантом, похожее на одно из топлинских. Он в молчанку играет, но это ненадолго. Я покажу его Топлинам, потом отведу во Дворец правосудия, и там он запоет!

Арестованный угрюмо смотрел вниз, он будто не услышал угрозу. Гаррен позвонил, дверь открыла Хильда. При виде разодетого парня ее глаза расширились, но она, не сказав ни слова, повела нас в гостиную, где находились миссис Топлин и ее дочь. Они подняли на нас взгляд.

– Привет, Джек! – поприветствовала Филлис арестованного.

– Привет, Фил, – промямлил он, не глядя на нее.

– Встреча друзей, вот как? Ну, что скажете? – обратился Гаррен к девушке.

Та вздернула подбородок, и, хотя ее лицо покраснело, она надменно посмотрела на полицейского детектива.

– Может быть, снимете шляпу? – спросила она.

Билл неплохой парень, но деликатность ему не свойственна. Он сдвинул шляпу набекрень и обратился к миссис Топлин:

– Видели когда-нибудь этого парня?

– Ну конечно! – воскликнула она. – Это мистер Уэйдженер, он живет наверху.

– Так вот, – сказал Билл, – мистер Уэйдженер задержан в ломбарде – собирался заложить это кольцо. – Он достал из кармана безвкусное изделие с изумрудом и бриллиантом. – Оно знакомо вам?

– Конечно! – ответила миссис Топлин, не сводя взгляда с кольца. – Это кольцо Филлис, и грабитель… – Она начала понимать, и челюсть у нее отвисла. – Как мог мистер Уэйдженер…

– Да, как? – повторил Билл.

Девушка встала между Гарреном и мной, спиной к нему, лицом ко мне.

– Я могу объяснить все, – заявила она.

Это не показалось многообещающим, но…

– Говорите, – подбодрил ее я.

– Я нашла кольцо в коридоре после ограбления. Должно быть, преступник уронил его. Папе и маме ничего не сказала, думала, никто не узнает, а оно все равно застраховано, и я подумала, что можно выручить за него деньги. Вчера вечером спросила Джека, может ли он продать его для меня, и он сказал, что знает, как это делается. Больше он никакого отношения к кольцу не имеет… Я считала, у него хватит сообразительности не закладывать сразу же! – Филлис презрительно посмотрела на сообщника. – Видишь, что ты наделал! – обвиняюще сказала она.

Тот нервозно поежился и уставился под ноги.

– Ха! Ха! Ха! – раздраженно произнес Билл Гаррен. – Очень остроумно! Слышали когда-нибудь о двух ирландцах, вступивших по ошибке в Организацию молодых христианок?

Филлис не ответила.

– Миссис Топлин, – спросил я, – если не принимать во внимание другую одежду и небритое лицо, мог этот парень быть тем грабителем?

Она выразительно покачала головой:

– Нет! Не мог!

– Билл, усади своего арестанта, – предложил я, – и давай отойдем, пошепчемся.

– Давай.

Он выдвинул на середину комнаты массивный стул, пристегнул к нему Уэйдженера наручниками – в этом не было необходимости, но Билл был разочарован, что в его арестанте не опознали грабителя, – и мы вышли в прихожую. Оттуда могли наблюдать за гостиной без опасения, что нас подслушают.

– Дело простое, – прошептал я Биллу в большое красное ухо. – Версий всего пять. Первая: Уэйдженер совершил ограбление для Топлинов. Вторая: Топлины сами имитировали ограбление и поручили Уэйдженеру сбыть драгоценности. Третья: Уэйдженер с девушкой заключили сделку, не посвятив в нее старших. Четвертая: Уэйдженер совершил ограбление по своей инициативе, и девушка покрывает его. Пятая: она сказала нам правду. Ни одна из этих версий не объясняет, почему парню достало дурости светить кольцо сегодня утром в центре города. Какая из этих пяти кажется тебе привлекательной?

– Нравятся все, – проворчал он. – Но больше всего мне нравится, что я взял этого парня при попытке сбыть краденое кольцо. Меня это вполне устраивает. Догадки строй сам. Я не прошу больше, чем имею.

– Меня это тоже не огорчает, – согласился я. – При нынешнем положении вещей страховая компания может не платить по полисам, но я хочу еще немного покопаться в этом деле, вывести на чистую воду того, кто решил нагреть Североамериканское общество помощи пострадавшим от несчастного случая. Выясним все, что возможно, об этом парне, посадим его в кутузку и посмотрим, что еще получится сделать.

– Ладно, – уступил Гаррен. – Займись уборщиком и этой Эвелет, а я тем временем покажу парня Топлину и узнаю мнение служанки.

Я кивнул и вышел в коридор, оставив дверь незапертой. Поднялся на седьмой этаж, велел Амбросу найти Макберни и отправить его в квартиру Топлинов. Потом позвонил в дверь Бланш Эвелет.

– Вас не затруднит спуститься на минуту-другую? – спросил я. – Мы арестовали человека, который может оказаться вашим знакомым по вчерашнему вечеру.

– Правда? – Она пошла вместе со мной к лестнице. – А если это он, смогу я отплатить ему за испорченную внешность?

– Сможете, – пообещал я. – Делайте с ним что угодно, только не калечьте до такой степени, чтобы он не мог предстать перед судом.

Я привел ее в квартиру Топлинов без звонка в дверь и нашел всех в спальне Фрэнка Топлина. По хмурому лицу Гаррена понял, что ни старик, ни служанка арестованного не опознали.

Я указал пальцем на Джека Уэйдженера. В глазах Бланш Эвелет появилось разочарование.

– Вы ошибаетесь, – сказала она. – Это не он.

Гаррен сердито посмотрел на нее. Было ясно, что если Топлины связаны с юным Уэйдженером, то не опознают в нем грабителя. Билл рассчитывал, что опознать смогут двое посторонних – Бланш Эвелет и уборщик, – но девушка не оправдала его ожиданий.

Тут в дверь позвонил уборщик, и служанка привела его.

Я указал на Джека Уэйдженера, который стоял рядом с Гарреном, угрюмо глядя вниз.

– Макберни, знаешь его?

– Да, это Джек, сын мистера Уэйдженера.

– Это он вчера грозил тебе пистолетом?

Водянистые глаза Макберни удивленно выкатились.

– Нет, – решительно ответил он, но в лице появилась неуверенность.

– В старом костюме, с натянутой на глаза кепкой, небритый – мог это быть он?

– Не-е-ет, – протянул уборщик. – Не думаю, хотя… Знаете, теперь кажется, в этом человеке есть что-то знакомое, и… Думаю, возможно, вы правы, хотя с уверенностью сказать не могу.

– Хватит! – рявкнул Гаррен.

Такое опознание ничего не подтверждает и не опровергает. Даже немедленные уверенные опознания иногда бывают ошибочными. Многие из тех, кто ничего в этом не смыслит, – и кое-кто из тех, кто смыслит или должен смыслить, – создали косвенным доказательствам дурную славу. Иногда они вводят в заблуждение. Но в том, что касается подлинной, чистой, несомненной ненадежности, им до свидетельских показаний далеко. Возьмите любого человека – если только он не один на сотню тысяч, способный не путаться, а в некоторых случаях даже и такой, – разволнуйте его, покажите что-нибудь, дайте несколько часов на обдумывание и обсуждение, а потом спросите. Почти наверняка вам будет нелегко найти какую-то связь между тем, что он видел, и тем, что говорит. Вот так и с Макберни – еще час, и он бы совершенно уверился, что Джек Уэйдженер и был тем грабителем.

Гаррен крепко взял парня за руку и пошел с ним к двери.

– Билл, ты куда? – спросил я.

– Наверх, поговорить с его родителями. Идешь с нами?

– Побудь здесь немного, – предложил я. – Я хочу устроить спектакль. Только скажи сперва, полицейские, прибывшие по тревоге, хорошо поработали?

– Я не видел этого, – ответил детектив. – Приехал, когда почти все было закончено, но, насколько понимаю, ребята сделали все, чего можно было от них ожидать.

Я повернулся к Фрэнку Топлину. Заговорил, обращаясь главным образом к нему, так как мы – его жена и дочь, служанка, уборщик, Бланш Эвелет, Гаррен, арестант и я – расположились вокруг его кровати, и, глядя на него, я мог видеть одним глазом всех остальных.

– Кто-то разыгрывал меня, – начал я свою речь. – Нельзя сказать, что ваши истории хоть мало-мальски совпадают. Возьмем человека, который ограбил вас. Такое впечатление, будто он хорошо знаком с вашими делами. Предположим, он совершенно случайно явился сюда в тот момент, когда все драгоценности были на виду. Но мне не верится в такие случайности. Похоже, грабитель знал, что делает. Он забрал ваши украшения и побежал наверх, в квартиру мисс Эвелет. Возможно, сначала хотел спуститься, но увидел Макберни. Так или иначе, он побежал наверх, искать пожарную лестницу. Странно, не так ли? Он достаточно изучил этот дом, чтобы с легкостью совершить ограбление, но не знал, что на той стороне, где живет мисс Эвелет, нет пожарных лестниц.

Он не говорил с вами или с Макберни, но разговаривал с мисс Эвелет басом. Очень низким басом. Странно, не так ли? Исчез из квартиры мисс Эвелет, хотя все выходы были под наблюдением. Полицейские оказались здесь до того, как он покинул ее квартиру, а они наверняка первым делом перекрыли бы выходы, даже не сделай этого раньше Макберни и Амброс. Но грабитель ушел. Странно, не так ли? На нем был измятый костюм, должно быть побывавший в узле перед тем, как грабитель приступил к делу, и парень был малорослым. Мисс Эвелет не малорослая женщина, но была бы малорослой в роли мужчины. Подозрительный человек мог бы даже подумать, что Бланш Эвелет и была этим грабителем.

Фрэнк Топлин, его жена, юный Уэйдженер, уборщик и служанка изумленно глазели на меня. Гаррен, сощурясь, оглядывал мисс Эвелет, а она свирепо взирала на меня. Во взгляде Филлис Топлин я видел презрительную жалость к моему слабоумию.

Билл Гаррен закончил осмотр девушки и неторопливо кивнул.

– Могла бы выйти сухой из воды, – высказал он свое мнение, – если бы помалкивала.

– Совершенно верно, – сказал я.

– Какое там верно! – взорвалась Филлис Топлин. – Вы, детективы с заочным образованием, думаете, что мы не заметим разницу между мужчиной и женщиной в мужской одежде? У него на лице была двухдневная щетина – настоящие волосы! Надеюсь, вы способны понять, что это значит. По-вашему, она могла обмануть нас накладными бакенбардами? Это было настоящее ограбление, а не сценка!

Остальные перестали таращиться на меня и закивали.

– Филлис права, – поддержал Фрэнк Топлин свою дочь. – Это был мужчина, а не одетая мужчиной женщина.

Жена, служанка и уборщик поддержали его энергичными кивками.

Но когда я имею на руках улики и вижу, куда они ведут, я становлюсь упрямым. Я повернулся к Бланш Эвелет:

– Можешь добавить что-нибудь к этому?

Она очень любезно улыбнулась мне и покачала головой.

– Ладно, бродяга, – сказал я. – Ты арестован. Пошли.

Тут у нее нашлось что добавить. Нашлось немало слов, и все обо мне. Грязные это были слова. В бешенстве ее голос был пронзительным, а само бешенство до того сильным, что казалось невозможным впасть в него так внезапно. Я печально вздохнул. Дело шло мирно, спокойно, его не портили грубости, и я надеялся, что такая благопристойность сохранится до самого финала. Но чем яростнее Бланш орала на меня, тем отвратительнее выглядела. Все эти ругательства я слышал и прежде, но она складывала их в новые сочетания. Я терпел, сколько мог.

Потом свалил ее на пол ударом в зубы.

– Перестань! Перестань! – закричал Билл Гаррен, схватив меня за руку.

– Побереги силы, Билл, – посоветовал я, стряхивая его руку и подходя к Эвелет. – Твоя галантность делает тебе честь, но сдается мне, скоро выяснится, что настоящее имя Бланш – Том, Дик или Гарри.

Я поднял ее (или его, как вам больше нравится) на ноги и спросил:

– Не желаешь ли рассказать нам о случившемся?

Ответом было рычание.

– Ну ладно, – обратился я к остальным. – За отсутствием достоверных сведений изложу мою версию. Если этим грабителем могла бы быть Бланш Эвелет, если бы не борода и не сложность в том, что женщине трудно выдать себя за мужчину, то почему грабитель не мог быть Бланш Эвелет до ограбления и стать ею же после, воспользовавшись – как это называется? – сильным средством для удаления волос и париком? Женщине трудно притвориться мужчиной, но многие мужчины способны сыграть роль женщины. Разве не мог мужчина, сняв квартиру под именем Бланш Эвелет и разузнав все что нужно, просидеть несколько дней в четырех стенах, отращивая бородку? Потом спуститься и совершить ограбление? Взбежать наверх, удалить волосы с лица и надеть женский парик, уложившись в четверть часа? По-моему, мог. И пятнадцать минут у него было. Насчет разбитого носа не знаю, – может, он споткнулся, когда бежал по лестнице, и это вынудило его изменить план. А может, разбил нос умышленно.

Мои догадки оказались недалеки от истины, хотя звали этого человека не Том, не Джек и не Гарри, а Фред – Фредерик Эгню Радд. Он был известен в Торонто, отбыл там срок в исправительном заведении для несовершеннолетних за кражу в магазине – он и в тот раз замаскировался под женщину. Мы не добились от него признания и не нашли пистолет, синий костюм, кепку и черные перчатки, но обнаружили пустоту в матраце, где он прятал эти вещи от полиции, пока не смог от них избавиться. Зато украшения Топлинов появились на свет одно за другим, когда мы поручили водопроводчикам снять в квартире номер семьсот два трубы и радиаторы.

Утром Государственный банк Бэй-сити в Окленде открыл свои двери, и вскоре после этого его работников запер в хранилище бандит без маски, который затем скрылся с содержимым денежного ящика кассы.

В банке не было ни одного клиента. Грабитель тихо вошел с улицы, выхватил револьвер и загнал президента Мильтона Бикрофта, кассира Джеймса К. Керкбрайда и стенографистку мисс Марселлу Редгрей в хранилище, галантно заверив их, что не причинит вреда, если они сделают как велено. Заперев за ними дверь, бандит вышел из банка примерно с двумя тысячами пятьюстами долларами в купюрах разного достоинства. Триста долларов серебром из той же кассы он не взял и оставил без внимания находившуюся в хранилище крупную сумму.

Через полчаса Бикрофт освободил себя и сотрудников, сняв лицевую панель выключателя отверткой, которую держат в хранилище специально для этой цели, и оповестив полицию. Вероятно, бандит уехал на автомобиле, замеченном неподалеку во время ограбления. По описанию преступнику лет тридцать, он невысок и мускулист, был одет в темный костюм из грубой ткани, темную кепку и рубашку цвета хаки. Привлеченные к делу полицейские полагают, что подобный гардероб выбран для отвода глаз, поскольку бандит вел себя как человек культурный и деликатный.

Джо Шуп стоял в дверях здания с квадратным фасадом, скрестив ноги и, чтобы не упасть, привалившись худым плечом к серому камню.

Стоял и без интереса смотрел на улицу.

Чтобы свернуть сигарету подальше от неистового ветра, носившегося по Риверсайд-авеню, Джо шагнул в вестибюль и остался там, потому что заняться было нечем. По сути, дел не имелось вообще никаких. Завтра он снова посетит бюро по трудоустройству – всего-то нужно пройти несколько кварталов по авеню Мейн и Трент, потом свернуть на поперечную улицу, а там уже рукой подать. И так пятый день подряд. Возможно, он будет вознагражден работой; возможно, услышит ставшее привычным «на сегодня по вашему направлению ничего». Но до следующего паломничества к святыням Индустрии, благодаря которому он мог бы получить условную благодать трудоустройства, оставалось еще около двадцати часов, так что Джо Шуп отирался в дверях и в его маленькой круглой голове роились унылые мысли.

Сначала он с отвращением подумал о шведе. Швед, вообще-то, датчанин, но Джо особой разницы не видел – приехал в город из лагеря лесорубов на Лост-Крике с деньгами в карманах и доверчивостью в сердце. Когда мужчины сошлись и завязалась недолгая дружба, от весомого богатства шведа оставалось всего лишь пятьдесят долларов. Джо выудил их с помощью древней и примитивной уловки, которую должен бы знать даже неотесанный лесоруб с Лост-Крика. Что сталось с доверчивостью облапошенного друга, история умалчивает. Да и не заботило Джо нисколько это обстоятельство, а если бы его спросили, он, вероятно, ответил бы так: вот очередное подтверждение тому, что швед не способен распоряжаться деньгами.

Но что было жизненно важно для Джо Шупа, так это то, что в упоении от легкости, с какой удалось раздобыть пятьдесят долларов, он простился с полированным прилавком, за которым каждый день по восемь часов сбывал пироги, сэндвичи и кофе, и решил жить своим умом. Вот только пятьдесят долларов вскоре растаяли, последователей у шведа не нашлось, и теперь Джо Шупу снова выпала нужда искать работу.

Как однажды заметил Док Хейр, беда Джо в том, что в преступном мире он неквалифицированный работник, и, стало быть, ему остается только красть все, что подвернется под руку, – ненадежный и в целом тупиковый путь. Один авторитетный человек частенько говаривал: «Кормиться дубинкой – это тебе не шутка! Взять хотя бы тех парней, которые, слышь, всем гонят понты, какие чудеса они творят с медведями, как обчищают забегаловки и всякое прочее, – а ведь вряд ли половина из них ест по три раза на дню! Так на что надеется парень, у которого нет постоянного рэкета и приходится ловить удачу? А?»

Но Джо пренебрег и этим советом, и даже собственным примером своего оракула. Ведь Док Хейр, хоть и гордился тем, что является самым успешным домушником северо-запада, не гнушался время от времени ездить в Кер-д’Ален, чтобы поработать несколько недель в шахте и поправить свои финансовые дела. Джо понял, что Док прав. У Джо нет навыков проникать сквозь барьеры, которыми род людской защищает свои богатства; что появление шведа – случайный эпизод и повторения лучше не ждать. Теперь он винил шведа…

Шум отвлек Джо Шупа от непривычного самокопания.

На другой стороне улицы закружились в неуклюжих танцевальных фигурах два автомобиля, давая задний ход и тормозя. Между ними забегали взад-вперед люди. Позади одной из машин встал высокий мужчина в черном пальто и принялся куда-то стрелять из малокалиберного пистолета. Из другого автомобиля высунулись стволы; появилось оружие и в руках людей, стоявших между машинами. Случайные прохожие кинулись к дверям. В отдалении по улице, ковыляя, бежал полицейский, дергал плечом в попытках вытащить револьвер из-под полы мундира. Поперек улицы, прямо к дверям Джо, мчался мужчина, размахивая черным саквояжем. Мужчина запнулся о бордюр и упал, оказавшись частично в водостоке, частично на тротуаре. Саквояж выскочил из его руки и заскользил по тротуару, балансируя с ловкостью мальчишки на коньках, к ногам Джо.

Мудрость Дока Хейра пропала даром. Не думая об экономике воровства и выгодах специализации, Джо Шуп пошел на поводу у своей натуры. Он схватил саквояж, кинулся через вращающуюся дверь в вестибюль здания, свернул за угол, пробежал по коридору и достиг двери поменьше, через которую выскочил в переулок. Тот вывел на другую улицу, где трамвай как раз вовремя затормозил, чтобы не врезаться в грузовик. Джо поднялся в салон и нашел свободное сиденье.

До этих пор Джо Шуп руководствовался чистым инстинктом и – исходя из того, что трогать саквояж было благоразумно, – действовал ловко и с поразительной точностью. Но теперь разум, так сказать, догнал его и восстановил свою власть над ним. Джо задумался о том, во что ввязался, стоит ли трофей риска и насколько велик этот риск, и разволновался: в висках учащенно запульсировало, во рту пересохло. Он представил себе полицейские машины, битком набитые вооруженными людьми и бешено мчащиеся в погоне за ним.

Джо вышел в четырех кварталах от того места, где сел в трамвай, и забрать добычу его заставило лишь подозрение, что кондуктор наблюдает за ним. Он предпочел бы незаметно оставить добычу между сиденьями, чтобы саквояж нашли в депо. Джо быстро шагал прочь от трамвайной линии и с благодарностью сворачивал за каждый угол, который город разместил на его пути, пока не наткнулся на другую трамвайную линию. Теперь он проехал шесть кварталов, а после снова петлял по улицам и добрался наконец до гостиницы, где снимал номер.

Закрыв замочную скважину полотенцем и опустив на единственном узком окне жалюзи, Джо Шуп поставил саквояж на кровать и приступил к вскрытию. Замок оказался прочным, но Джо воткнул нож в кожаную стенку, проделав неровный разрез, и заглянул через него в серо-зеленую бездну.

– Черт возьми! – воскликнул он, задыхаясь. – Все деньги мира!

Джо резко выпрямился, прислушиваясь; его карие глазки настороженно оглядели комнату. Подкравшись на цыпочках к порогу, он снова напряг слух, затем быстро отпер дверь и распахнул ее; осмотрел темный коридор. Вернулся к черному саквояжу. Расширив дыру, высыпал на кровать и сгреб в кучу свои трофеи – чуть ли не ведро купюр, опрятные мягкие кирпичики с бумажными стяжками. Тысячные! Сотенные! Пятидесятки, двадцатки, десятки! Долгую минуту он стоял с открытым ртом, едва дыша от восторга; наконец схватил одно из лежавших на кровати ветхих серых одеял, торопливо накрыл груду денег и обессиленно рухнул рядом с ней.

Вскоре оцепенение уступило желанию узнать размер улова, и он принялся считать. Делал это медленно и трудно, за один прием вынимая из-под одеяла пачку банкнот и пряча ее под другое одеяло, когда заканчивал с ней. В каждой пачке Джо перебирал купюру за купюрой, не обращая внимания на цифры, напечатанные на пачечной ленте. На пятидесяти тысячах он остановился и прикинул, что осилил треть кучи. К тому времени из-за клокочущих эмоций и усилий, которые требовались от мозга для сложения непривычных величин, его любопытство иссякло.

Освободившийся от математических тягот разум встревожила мысль. Управляющий гостиницей, который был своим собственным служащим, видел, что Джо вошел с саквояжем, и хотя внешне ничего необычного в нем нет, вечерние газеты прочитаны, а значит, любая черная сумка привлечет к себе как взгляды, так и размышления. Джо понял, что надо убираться из гостиницы, после чего избавиться от саквояжа.

Он тщательно, ценой двух больших волдырей, кромсал саквояж тупым ножом и сгибал до тех пор, пока, обмотанный старой газетой, тот не превратился в маленький неприметный сверток. Потом распределил деньги по всему телу: рассовал по карманам, что-то даже сунул под рубашку. Закончив, глянул на свое отражение в зеркале и остался недоволен результатом: смотрится он явственно и комично распухшим.

Так не пойдет. Он вытащил из-под кровати потрепанный чемодан и сложил деньги в него, сверху прикрыв своей скудной одеждой.

С выпиской из гостиницы никаких задержек не случилось: Джо был из тех, кто все счета оплачивает заранее. Он миновал четыре мусорных бака, не осмелившись избавиться от лоскутов саквояжа, но зато бесстрашно бросил их в пятый. Потом шел – по сути, удирал – минут десять, сворачивая за углы и ускользая переулками, пока не наступила уверенность, что за ним никто не следит.

На другом конце города, неподалеку от своего предпоследнего жилища, он снял номер в гостинице и сразу же поднялся в него. Опустив жалюзи, заткнув замочную скважину и завесив фрамугу, снова достал деньги. Он собирался закончить подсчет – бегство через весь город вновь разожгло в нем желание узнать размер богатства, – но обнаружил, что все объединил, положив подсчитанное вместе с неподсчитанным. Подумал о размахе задачи и отказался ее решать. Арифметика – дело головоломное, а вечерние газеты сообщат, сколько у него денег.

Джо хотелось смотреть на купюры, любоваться ими, ласкать пальцами, но их изобилие тревожило, даже пугало, даром что они были укрыты от чужих глаз. Их было слишком много. Это нервировало. От тысячи долларов, а может, даже от десяти тысяч Джо переполнился бы дикой радостью, но этакая уйма… Он стал складывать пачки обратно в чемодан.

Только теперь Джо думал о них не как о деньгах – вещи в себе, – но как об открывшихся возможностях. Женщины, карты, выпивка, праздность, да вообще все на свете! На миг перехватило дыхание при мысли о том, что ждет его теперь в этом мире! И он понял, что напрасно тратит время. Пока он предается мечтам в гостиничном номере, райская жизнь остается далекой и манящей. Джо открыл чемодан и, достав две пачки банкнот, рассовал по карманам.

На лестнице, ведущей на улицу, он резко остановился. Гостиница такого типа – и любого другого – совсем не то место, где можно оставить без присмотра тысячи баксов. Он будет круглым болваном, если позволит их украсть!

Джо поспешил обратно в номер и, задержавшись только на то, чтобы принять уже привычные меры предосторожности, бросился к чемодану. Затем сел и напряг мозги в поисках способа уберечь деньги. Джо был голоден – не ел с самого утра, – но не мог расстаться с добычей. Он нашел кусок плотной бумаги, завернул в него купюры и плотно скатал: получился большой, но невзрачный сверток – такой, как с бельем для стирки.

На улице мальчишки-газетчики выкрикивали: «Экстренный выпуск!» Джо купил газету, аккуратно сложил ее так, чтобы не были видны заголовки, и отправился в ресторан на Первой авеню. Он сел за столик в дальнем углу, положив сверток на пол и поставив на него ноги. Потом с деланой беспечностью развернул газету и прочел о налете средь бела дня, в ходе которого из автомобиля, принадлежащего Четвертому национальному банку, было похищено $250 000. Двести пятьдесят тысяч долларов! Он подхватил сверток с пола, в спешке громко стукнувшись лбом о стол, и положил на колени. Затем от смущения покраснел, затем от страха побледнел, затем притворно зевнул. Убедившись, что никто в ресторане не заметил его странного поведения, он снова обратился к газете и прочел статью об ограблении полностью.

Пятеро бандитов были схвачены на месте преступления, причем двое серьезно ранены. Грабители, которые, согласно газете, наверняка получили информацию о необычно крупном грузе от кого-то из друзей в банке, сплоховали, оставив свой автомобиль слишком далеко от инкассаторской машины. Тем не менее шестой бандит скрылся с деньгами. Как и следовало ожидать, бандиты отрицают, что был шестой, но исчезновение денег неопровержимо свидетельствует о его существовании.

Из ресторана Джо отправился в салун на Говард-стрит и купил две бутылки белого ликера. Решил, что этот вечер лучше провести в гостиничном номере – не разгуливать же с четвертью миллиона долларов под мышкой. Что, если из-за какого-нибудь изъяна бумага внезапно лопнет? Или Джо уронит сверток? Или крепко столкнется с кем-нибудь?

Он несколько часов метался по номеру, размышляя над проблемой со всей сосредоточенностью, на какую только был способен его недалекий ум. Джо откупорил бутылку, но отставил в сторону, не пригубив: нельзя рисковать с выпивкой, пока не защищены деньги. Слишком велика ответственность, чтобы мешать ее со спиртным. Женщины, карты и прочие радости жизни его сейчас не волновали – потом для них будет вдоволь времени.

Джо не мог оставить деньги в гостинице и не мог отнести их ни в одно из известных ему мест. Да и вообще никуда не мог отнести, если уж на то пошло.

В ту ночь Джо почти не спал, но в решении своей проблемы не продвинулся ни на шаг. Была мысль положить деньги в банк, но он отмел ее как нелепую: нельзя открывать счет и класть на него кучу наличных через день-другой после сенсационного ограбления. Джо подумывал даже о том, чтобы найти укромное местечко и закопать деньги, но эта идея показалась еще более смехотворной. Несколько лопат земли не обеспечат защиту. Можно купить или снять дом и спрятать деньги под полом, но нельзя исключать вероятность пожара. И то, что послужило бы тайником для нескольких сотен долларов, не годится для многих тысяч. Нужен надежный план, надежный во всех отношениях, без единой лазейки, через которую могут утечь деньги. Джо знал с полдюжины людей, способных дать дельный совет на этот счет, но кому из них можно доверять, когда речь идет о четверти миллиона?

Когда от слишком многих сигарет, выкуренных натощак, закружилась голова, он снова собрал чемодан и вышел из гостиницы. День, проведенный в заботах и тревогах, не принес подсказок. Серо-зеленый демон, поселившийся в старом чемодане, сковал разум Джо, стал преградой и так негибкому воображению. Нервы уже посылали в мозг короткие тревожные сигналы – предвестники паники.

В тот вечер, выходя из ресторана, он натолкнулся на Дока Хейра.

– Привет, Джо! Уходишь?

Джо взглянул на чемодан в своей руке.

– Да, – сказал он.

Вот оно! Почему Джо не подумал об этом раньше! В другом городе, вдалеке от места ограбления, не будет тех проблем, что угнетают его в Спокане. Сиэтл, Портленд, Сан-Франциско, Лос-Анджелес. Восток!

Хотя Джо Шуп оплатил лежачее место, он не занял его, а провел всю ночь в сидячем вагоне. В последний момент пришло на ум, что правила пользования спальными вагонами ему неизвестны, – возможно, пассажиры должны сдавать ручную кладь. Должны или не должны – Джо не мог гадать, не мог расстаться с деньгами, пока не найдет для них надежное место. Так что всю дорогу по Каскадным горам он дремал в вагоне для курящих, примостившись на двух жестких сиденьях и прислонившись к чемодану.

В Сиэтле Джо обрел не больше свободы, чем было в Спокане. Он собирался открыть счета во всех банках города, разделив свое богатство на относительно небольшие суммы, и в течение двух дней пытался осуществить свой план. Но так нервничал, что ноги просто отказывались нести его к дверям банка. В самой архитектуре этих финансовых учреждений было нечто слишком строгое, слишком официальное, слишком всеведущее, и невозможно предугадать, какие осложнения ожидают человека внутри.

Боязнь лишиться добычи из-за более хитрых воров – а теперь Джо был уверен, что таких кругом предостаточно, – преследовала его, заставляла избегать танцполов, бильярдных, игорных домов и салунов. От любого, кто обращался к нему даже с самым обычным вопросом, он бежал сломя голову. В свой первый день в Сиэтле Джо купил полный комплект безвкусной яркой одежды, но проносил ее лишь полчаса. Заподозрил, что она придает ему слишком богатый вид, а значит, наверняка привлечет толпу жуликов, поэтому убрал ее в чемодан и оделся в старое.

Теперь он укладывался спать, положив чемодан на кровать рядом и обняв одной рукой, как жених невесту, и часто просыпался – чудилось, что кто-то вытаскивает чемодан. Джо ежедневно менял жилье, опасаясь, что его манера носить чемодан с собой вызовет любопытство, если он слишком долго пробудет в одном месте.

Здравый смысл, который прежде был ему присущ, к этому времени целиком затопила паника. Джо бесцельно бродил по городу – замухрышка с глазами затравленного кролика. Слонялся без цели, полный тревожных предчувствий, которые теперь были бесполезны, только усугубляли оцепенение разума.

Его дни заполняла бессмысленная рутина. В промежуток от восьми до половины девятого утра он выходил из гостиницы, завтракал в ближайшей закусочной, а затем шел пешком – по Второй к Йесслер-вэй, к Четвертой, к Пайк – или, возможно, до Стюарт – ко Второй, к Йесслер-вэй, к Четвертой… Порой Джо прерывал этот цикл, чтобы посидеть час или подольше на зеленой чугунной скамье возле тотемного столба на Пионер-сквер, рассеянно глядя на прохожих и держа чемодан либо рядом, либо под ногами. Вскоре, подстрекаемый неясной тревогой, он резко вставал и продолжал прогулку: по Йесслер-вэй к Четвертой, к Пайк-вэй, ко Второй, к Йесслер-вэй, к… Когда возникала мысль о еде, Джо скромно подкреплялся в ближайшем ресторане, но нередко забывал о пище на весь день.

Ночи были ярче – с наступлением темноты мозг отчасти стряхивал оцепенение и становился чувствительным к душевной боли. Лежа во тьме, всегда в незнакомой комнате, Джо переполнялся диким страхом, сумятица мыслей доходила до бреда. Только во сне все виделось ясно. Краткая и нечасто приходящая дремота рождала четкие сцены, в которых у Джо неизменно отнимали деньги, обычно сопровождая это физическим насилием в самых скверных формах.

Конец был предопределен. В более крупном городе можно было бы продолжать такую жизнь, пока рассудок не угаснет полностью и тело не превратится в развалину. Но Сиэтл недостаточно велик, чтобы скрывать личности своих жителей. Ты привыкаешь встречать мужчину в коричневом котелке возле почтового отделения, а рыжеволосая девушка с виноградиной на шляпе между двенадцатью и часом дня высматривает на Пайн-стрит стройного юношу с замечательными усами, ожидая встретить его на улице по крайней мере дважды за день. И вот двое детективов из Бюро сухого закона стали узнавать Джо Шупа, его потрепанный чемодан, его страх и смятение.

Эти люди поначалу не принимали его всерьез, но совершенно случайно узнали о привычке ежевечерне менять адрес. И вот однажды, когда у них не было текущего дела, но была свежа память о полученной от начальства выволочке за «недостаточную результативность», детективы увидели Джо на улице. Целых два часа шли за ним следом: по Четвертой к Пайк, ко Второй, к Йесслер-вэй… На третьем круге замешательство и досада заставили их обратиться к Джо.

– Я ничего не сделал! – сказал Джо, прижимая к себе чемодан обеими руками. – Оставьте меня в покое!

Один из детективов что-то сказал, но Джо не понял – к этому времени он уже был не в состоянии что-либо понимать. На красные глаза навернулись слезы, потекли по ввалившимся щекам.

– Оставьте меня в покое! – повторил Джо.

Затем, так и держа чемодан в охапке, он повернулся и побежал по улице. Его без труда догнали.

Рассказ Джо Шупа о том, как он завладел украденной четвертью миллиона, доставил всем – полиции, прессе и общественности – много веселья. Но теперь ответственность за сохранность денег перешла к полиции Сиэтла, поэтому он крепко спал в ту ночь, так же как и в последующие. И когда две недели спустя в зале суда в Спокане Джо тщетно умолял не причислять его к тем, кто ограбил автомобиль Четвертого национального банка, он снова был самим собой – и физически, и душевно.

Осужден я за убийство Бордмана Боулби Банса, и я действительно его убил. Не помню почему. Рискну предположить, что было в этом человеке нечто такое, чего я не люблю. Но не имеет значения. Правда, я полагаю, что внимание, с каким публика читала мои интервью, которых я не давал, и разглядывала фотоснимки друзей фотографа, дает право этой публике знать, отчего здесь, в камере смертников, я написал новое завещание, подарив свое состояние отделу беллетристики Публичной библиотеки. Перед началом, однако, я хотел бы заявить, что счастлив называть родным любое из тех мест, что показывают различные газеты. Но из уважения к родителям все-таки возражаю против ледника, изображенного в среду в «Экзаминере».

Продолжаю. Когда я решил убить – и хватит о причине, потому что я ее не помню, – так вот, решив убить Бордмана Боулби Банса, я спланировал это дело, не упустив из виду ни единой мелочи. Многолетний читатель литературы, что переполнена изощреннейшими злодеяниями, я льстил себя надеждой, что из всех людей на свете только я подготовлен к совершению идеального преступления.

Я вошел в его контору в разгаре дня, когда, как мне было известно, все сотрудники на месте. В приемной я с жаром принялся доказывать, что тамошние часы спешат на минуту – это чтобы персонал запомнил точное время моего прибытия. Затем я проник в кабинет Банса. Он был один. Я достал из кармана молоток и гвозди, купленные накануне у торговца скобяными товарами, который хорошо меня знал, и, не реагируя на удивленные возгласы Банса, наглухо заколотил все двери и окна.

Проделав это, я выплюнул пастилку, которая меняла голос, и прокричал:

– Ненавижу! Тебя нужно убить! Я тебя уничтожу!

Изумление на его лице достигло предельной степени.

– Сиди тихо! – приказал я вполголоса, вынимая из кармана оружие – оправленный серебром револьвер, на котором в четырех местах были выгравированы мои инициалы.

Зайдя Бансу за спину и старательно держа револьвер подальше от него, чтобы вокруг раны не остались пороховые следы, которые могли создать видимость, будто он покончил с собой, я выстрелил ему в затылок.

Пока ломали дверь, я при помощи штемпельной подушечки, взятой с его стола, успел разместить четкие чернильные отпечатки моих пальцев на револьвере, ручке молотка, белом воротничке Банса и на всех листах бумаги, до которых смог дотянуться. Едва я успел переложить себе в карманы авторучку мертвеца, его часы и носовой платок, как дверь распахнулась.

Через некоторое время пришел сыщик. Я отказался отвечать на его вопросы. Обыскав меня, он обнаружил авторучку, часы и носовой платок Банса. Детектив осмотрел кабинет – двери и окна, заколоченные гвоздями изнутри, револьвер с моими инициалами, лежащий возле мертвеца, отпечатки моих пальцев повсюду. Сыщик опросил коллег Банса. Они рассказали о моем появлении, о перемещении в кабинет, где находился один Банс, о стуке молотка, о громких угрозах, о выстреле.

А затем…

А затем детектив арестовал меня!

Впоследствии выяснилось, что этот горе-сыщик, жалованье которому платили владельцы недвижимости, за всю жизнь не прочел ни одной детективной истории! Ему и в голову не могло прийти, что если все улики свидетельствуют против меня, то это говорит о моей полной невиновности.

По главной улице Иззарда ехал «форд» – так побелевший от езды по пустыне, что был еле виден в поднятой им пыльной туче. Несся он, как и пыль, быстро, хаотично, мотаясь от одной стороны улицы к другой.

На улицу вышла девушка лет двадцати в желто-коричневом фланелевом платье. «Форд» едва не сбил ее, промчался всего в нескольких дюймах лишь потому, что она проворно отскочила назад. Девушка закусила белыми зубами нижнюю губу, бросила злой взгляд вслед машине и снова ступила на улицу.

У противоположного тротуара «форд» снова устремился к ней. Однако при развороте он сбавил скорость. На сей раз девушка спаслась, пробежав несколько футов до тротуара.

Из «форда» вылез человек в выцветшем хаки. Он лишь чудом удерживался на ногах, спотыкался, оступался, потом резко остановился, обхватив столб навеса. Это был рослый, плечистый мужчина с мощными руками; серые глаза были налиты кровью; лицо и одежду покрывал толстый слой пыли. В одной руке он держал толстую черную трость, другой снял шляпу, после чего с преувеличенным самоуничижением поклонился под гневным взглядом девушки.

Завершив поклон, мужчина небрежно бросил шляпу на дорогу и карикатурно усмехнулся сквозь маску грязи – эта усмешка подчеркивала массивность поросшей щетиной челюсти.

– Пршу прщенья, – заговорил он. – Не будь острожен, я, нверно, едва не сбил бы вас. Эт-та машина ненадежна. Я одолжил ее у инж… инженера. Не одалживайте у инжнера ничё. У него все ненадежно.

Девушка посмотрела на пьяного, как на пустое место, повернулась к нему узкой спиной и очень четким шагом пошла по улице.

Мужчина смотрел ей вслед с тупым удивлением, пока она не скрылась за дверью посередине квартала. Потом поскреб голову, пожал плечами, повернулся и взглянул на другую сторону улицы, где его машина стояла, упершись радиатором в боковую кирпичную стену иззардского банка. Она тряслась и громыхала, словно пришла в ужас, обнаружив отсутствие хозяина.

– Тлько псмотрите на этот драндулет! – воскликнул мужчина.

Его руку стиснули чьи-то пальцы. Он повернулся и, хотя сам имел добрых шесть футов роста, был вынужден поднять взгляд, чтобы взглянуть в глаза державшему его гиганту.

– Прогуляемся, – сказал гигант.

Человек в выцветшем хаки осмотрел его от широконосых ботинок до шляпы с вмятиной на тулье, и в покрасневших глазах блеснуло искреннее восхищение. Незнакомец был почти семи футов ростом. Похожие на столбы ноги держали на себе громадное туловище с широченными плечами, слегка покатыми, словно от чрезмерного веса. Гиганту было лет сорок пять, лицо с грубыми чертами было флегматичным, с морщинками вокруг небольших светлых глаз – лицо осмотрительного человека.

– Господи, ну и здоровенный же ты! – воскликнул человек в хаки, закончив осмотр, и тут его глаза вспыхнули. – Давай поборемся. Ставлю пятнадцать долларов против десяти, что положу тебя. Давай!

Гигант издал низкий грудной смешок, взял человека в хаки за шиворот и за руку и повел по улице.

Золото на двери, окаймленное черным, гласило: «Александр Раш, частный детектив». За дверью, откинувшись на спинку стула и положив ноги на желтый стол, сидел уродливый мужчина.

Кабинет производил не самое приятное впечатление. Меблировка была скудная и старая – сразу видно, что ее приобрели уже подержанной. На полу лежал дымчатый квадрат истертого ковра. На одной из бежевых стен висело свидетельство в рамке, дающее Александру Рашу право заниматься частным сыском в городе Балтимор в соответствии с определенными предписаниями, обозначенными красными цифрами. На другой стене располагалась карта города. Под картой находился хрупкий книжный шкаф, и каким бы маленьким он ни был, оставалось немало свободного места вокруг его содержимого: пожелтевшего железнодорожного справочника, небольшого каталога гостиниц, а также указателей улиц и телефонных книг Балтимора, Вашингтона и Филадельфии. На ненадежной дубовой вешалке, стоявшей рядом с белой раковиной в углу, висели черный котелок и черное пальто. Четыре стула в помещении не объединяло ничего, кроме возраста. На исцарапанной столешнице, помимо ног владельца, находились телефон, чернильница с черными потеками, ворох бумаг, в основном относящихся к преступникам, сбежавшим из той или иной тюрьмы, и посеревшая пепельница, которая содержала столько пепла и окурков черных сигар, сколько вообще могла уместить емкость такого размера. Кабинет был безобразен – владелец еще безобразнее. Его голова имела форму приплюснутой груши. Чрезмерно тяжелая, широкая, тупая в челюсти, она сужалась кверху, где над низким покатым лбом торчали коротко стриженные седеющие волосы. У лица был насыщенный темно-красный цвет, кожа – грубая, с округлыми складками на толстых подушечках жира. Но уродство состояло не только в этих существенных недостатках. Над внешностью поработали. Глядя на нос с одной стороны, вы бы сказали, что он крив. А посмотрев с другой, сказали бы, что он не может быть кривым, ведь у него вообще нет формы. Но какое бы вы ни составили мнение о форме, сомнений насчет окраски не возникло бы. На его и без того цветущей поверхности лопнули сосуды; получившиеся ярко-красные звездочки, завитки и загадочные каракули, казалось, несут какой-то тайный смысл. Губы толстые, с жесткой кожей. Между ними металлически поблескивали два сплошных ряда золотых зубов, и челюсть выступала так сильно, что верхний ряд перекрывался нижним. Глаза – маленькие, глубоко посаженные, с бледно-голубой радужкой – были настолько налиты кровью, что могло показаться, будто он сильно простужен. Уши напоминали о его молодости: утолщенные, скрученные, как цветная капуста, уши боксера. А что до возраста, то выглядела эта страхолюдина лет на сорок с лишним.

Алек Раш сидел, откинувшись на спинку стула и положив ноги на стол.

Дверь с позолоченной табличкой открылась, и в кабинет вошел другой мужчина. Он был лет на десять моложе и обладал, без преувеличения, всем, чего тот не имел. Довольно высокий, стройный, светлокожий, кареглазый, он своим присутствием не вызвал бы у вас удивления ни в игорном доме, ни в художественной галерее. Его одежда – серые костюм и шляпа – была чиста, тщательно выглажена и даже модна в той неброской манере, которая является одним из проявлений хорошего вкуса. Лицо тоже не цепляло внимание, что странно, если учесть, как мало в нем было привлекательности из-за едва очерченного рта – признака крайне осторожного характера.

Сделав два шага, он заколебался, переведя взгляд карих глаз с обшарпанной мебели на ее владельца. Казалось, уродство смутило человека в сером. На его губах появилась извиняющаяся улыбка, как будто он собирался пробормотать: «Прошу прощения, я ошибся дверью».

Но в итоге он произнес другое. Сделал еще шаг вперед и неуверенно спросил:

– Вы мистер Раш?

– Да. – Голос у сыщика был хриплый, с удушливой резкостью, как будто подкреплявшей суровое выражение его глаз. Он опустил ноги на пол и махнул толстой красной рукой, указывая на стул. – Садитесь, сэр.

Человек в сером робко опустился на край стула.

– Итак, чем могу помочь? – прохрипел Алек Раш.

– Я бы хотел… Мне нужно… Мне бы… – И больше человек в сером не произнес ни слова.

– Может, просто расскажете, что случилось? – предложил сыщик. – Тогда я пойму, чего вы от меня хотите. – И он улыбнулся.

В улыбке Алека Раша сквозило радушие, и перед ней нелегко было устоять. Правда, она походила на жуткую гримасу монстра из ночного кошмара, но в этом и заключалось ее обаяние. Когда вам улыбается человек с приятной внешностью, это мало что меняет: улыбкой он выражает немногим больше, чем невозмутимым лицом. Но когда Алек Раш перекашивает свою маску людоеда так, что из его дикарских красных глаз, из его зверски усеянного металлом рта некстати выглядывает лучезарное дружелюбие, – это ободряет, это смотрится выигрышно.

– Да, полагаю, так будет лучше. – Мужчина в сером откинулся на спинку стула, устраиваясь поудобнее, поосновательнее. – Вчера на Фэйетт-стрит я встретил… знакомую молодую женщину. Я не… Мы не виделись несколько месяцев. Однако это к делу не относится. Но когда мы разошлись, проговорив несколько минут, я увидел мужчину. Он вышел из подъезда и двинулся в том же направлении, что и она, и у меня возникло подозрение, что он следует за ней. Она свернула на Либерти-стрит, он тоже. Нет числа людям, которые ходят по одному маршруту, и предположение, что он следует за ней, показалось мне настолько невероятным, что я вернулся к своим делам.

Но я не мог выбросить его из головы. Мне показалось, что в его поведении был какой-то особый умысел, и сколько бы я ни убеждал себя в нелепости этого допущения, оно продолжало меня беспокоить. Так что вчера вечером от нечего делать я проехал неподалеку от… от дома той молодой женщины. И снова увидел мужчину. Он стоял на углу в двух кварталах от ее дома. Это был тот же самый мужчина – я уверен. Я решил проследить за ним, но, пока искал место для машины, он исчез, и больше я его не видел. Таковы обстоятельства. Не могли бы вы разобраться с этим, выяснить, действительно ли он следит за ней и почему?

– Конечно, – хрипло согласился сыщик, – но разве вы ничего не сказали этой даме или кому-нибудь из ее родни?

Человек в сером поерзал на стуле и вперился в расползающийся дымчатый ковер.

– Нет. Я не хочу ее волновать, пугать… В конце концов, это может оказаться всего лишь вздорным совпадением, и… и… Ладно, я не… Это невозможно! Я имею в виду, что вы должны выяснить, что не так, если что-то не так, и исправить без моего участия.

– Возможно, но заметьте: я пока не обещал это сделать. Сначала хотел бы узнать побольше.

– Побольше? Вы имеете в виду еще…

– Еще о вас и о ней.

– Но о нас больше ничего нет! – возразил мужчина в сером. – Все именно так, как я рассказал. Мог бы добавить, что эта молодая женщина… замужем и что с самой свадьбы и до вчерашнего мы не виделись.

– Значит, ваш интерес к ней?.. – Сыщик дал вопросу повиснуть в воздухе незавершенным.

– По дружбе… По былой дружбе.

– Угу. Итак, кто эта молодая женщина?

Мужчина в сером снова заерзал.

– Слушайте, Раш, – сказал он, краснея, – я готов рассказать вам все, но не расскажу, если вы не согласны уладить это дело. Я не хочу произносить ее имя, если… если вы не возьметесь. А вы возьметесь?

Алек Раш почесал седеющую голову коротким указательным пальцем.

– Не знаю! – рявкнул он. – Именно это я и пытаюсь понять. Нельзя браться за работу, которая может оказаться чем угодно. Я должен знать, что вы не мухлюете.

Незамутненность карих глаз молодого человека нарушилась замешательством.

– Но я не думал, что вы… – Он замолчал и отвел взгляд от уродливого собеседника.

– Конечно не думали. – В дюжем горле скрежетнул смешок человека, которого задели за больное место, успевшее огрубеть. Раш поднял громадную руку, чтобы остановить потенциального клиента, уже встававшего со стула. – Дайте догадаюсь, как вы поступили: обратились в одно из крупных агентств и поведали свою историю. Но там не возьмутся за дело, пока не прояснятся все сомнительные детали. Потом вы наткнулись на мое имя и вспомнили, что пару лет назад меня выгнали из полиции. «Вот кто мне нужен, – сказали вы себе, – ребенок без капризов!»

Человек в сером протестующе мотал головой, жестами и голосом ручаясь, что это не так. Но в глазах читалось смущение.

Алек Раш снова хрипло рассмеялся и сказал:

– Неважно. Я не сетую на судьбу. Мог бы порассказать о политике, о том, что меня выставили козлом отпущения и так далее, но, судя по протоколам, Совет комиссаров полиции выгнал меня за преступления, список которых тянется отсюда до Кэнтон-Холлоу. Хорошо, сэр! Я берусь за ваше дело. Оно выглядит дутым, но, может, это и не так. Будет стоить вам пятнадцать долларов в день плюс дополнительные расходы.

– Понимаю, звучит необычно, – заверил сыщика молодой человек, – но вы убедитесь, что все в порядке. И конечно, вам нужен задаток.

– Да, скажем, пятьдесят.

Мужчина в сером извлек из бумажника свиной кожи пять новеньких десятидолларовых купюр и положил на стол. Алек Раш стал толстой ручкой делать в квитанции грязные чернильные пометки.

– Ваше имя? – спросил он.

– Я предпочел бы не называть. Вы же знаете, меня не должно быть в этом деле. Мое имя не имеет значения, так ведь?

Алек Раш отложил ручку и хмуро глянул на клиента.

– Ну-ну, – проворчал он незлобиво. – Вот как вести дела с такими людьми?

Мужчина в сером выразил сожаление, даже извинился, но был упорен в своей скрытности. Так и не представился. Алек Раш порычал и повозмущался, но спрятал пятьдесят долларов в карман.

– Возможно, это вам на пользу, – признал сыщик, сдаваясь, – пусть и не делает чести. Хотя, если бы у вас вообще совести не было, думаю, вам бы хватило ума придумать имя. Итак, эта молодая женщина – кто она?

– Миссис Хьюберт Лэндоу.

– Что ж, наконец-то у нас есть имя! А где живет миссис Лэндоу?

– На Чарльз-стрит-авеню. – Мужчина в сером назвал номер дома.

– Внешность?

– Ей двадцать два – двадцать три года, довольно высокая, по-спортивному стройная, с рыжеватыми волосами, голубыми глазами и очень бледной кожей.

– А муж? Вы его знаете?

– Видел. Примерно моего возраста – тридцать лет, – но крупнее, высокий, широкоплечий, типичный ухоженный блондин.

– А ваш таинственный мужчина? Как он выглядит?

– Изрядно молод, не старше двадцати двух, не очень крупный – может, среднего роста, а то и ниже. Очень смуглый, с высокими скулами и большим носом. Приподнятые, расправленные, но не широкие плечи. Ходит мелкими шажками, чуть ли не семенит.

– Одежда?

– Вчера днем на Фэйетт-стрит он попался мне на глаза, и на нем были коричневый костюм и бурая кепка. Подозреваю, вечером я видел его в этой же одежде, но не уверен.

– Полагаю, вы будете заглядывать сюда за моими отчетами, – подытожил сыщик, – поскольку не знаю, куда их отправлять.

– Да. – Мужчина в сером встал и протянул руку. – Я очень благодарен, мистер Раш, за то, что вы взялись помочь.

Алек Раш сказал, что все в порядке. Они обменялись рукопожатиями, и человек в сером вышел.

Уродливый мужчина дождался, когда клиент повернет в коридор, ведущий к лифтам. Затем сказал: «Что ж, мистер Никто!», встал со стула, снял шляпу с вешалки в углу, запер за собой дверь кабинета и бросился вниз по черной лестнице.

Он бежал с обманчивой неуклюжестью медведя. Было что-то медвежье и в том, как свободно сидел на его дородном теле синий костюм, и в развороте его мощных плеч – покатых, подвижных плеч, чей наклон прятал бóльшую часть их объема.

Он достиг первого этажа как раз вовремя, чтобы увидеть серую спину своего клиента, выходящего на улицу. Алек Раш неторопливо последовал за ним. Два квартала, поворот налево, еще квартал и поворот направо. Человек в сером вошел в контору трастовой компании, которая занимала первый этаж большого здания.

Остальное было проще взмаха руки. Полдоллара портье: человек в сером оказался Ральфом Милларом, помощником кассира.

На Чарльз-стрит-авеню уже сгущалась тьма, когда Алек Раш в скромном черном автомобиле-купе ехал мимо дома, адрес которого дал Ральф Миллар. В сумерках дом казался большим, он был отделен и от соседних зданий, и от дороги скромным газоном за оградой.

Алек Раш проехал мимо, повернул налево на перекрестке, снова налево на следующем и еще раз на следующем. Он полчаса колесил с многочисленными поворотами и прочесал все окрестные улицы, пока наконец не остановился у обочины на некотором расстоянии от дома Лэндоу, но так, чтобы видеть этот дом.

Он не обнаружил смуглого юношу с приподнятыми плечами, о котором говорил Миллар.

На Чарльз-стрит-авеню зажглись яркие фонари, и поток вечерних машин с урчанием хлынул на юг, к центру города. Тяжелое тело Алека Раша привалилось к рулю. Сыщик наполнял салон едким дымом черной сигары и терпеливо вглядывался в жилище Лэндоу налитыми кровью глазами.

Прошло три четверти часа, и началось движение. Из гаража за домом к парадной двери подъехал лимузин. Мужчина и женщина, едва различимые на таком расстоянии, вышли из дома и сели в автомобиль. Тот вклинился в поток машин, направлявшихся в центр. Через автомобиль после лимузина там оказалось и скромное купе Алека Раша.

Если не считать опасного момента на Норт-авеню, когда поперечный поток машин едва не отделил Алека Раша от преследуемых, тот держался за лимузином без труда. Перед театром на Ховард-стрит лимузин лишился своего груза, моложавого мужчины и юной женщины, высоких, в вечерних туалетах, полностью соответствующих описаниям, которые сыщик получил от клиента.

Пока Алек Раш покупал билет, супруги Лэндоу вошли в уже темный зал. В свете первого антракта сыщик снова их отыскал. Покинув свое место в задних рядах, он нашел угол обзора, с которого мог наблюдать за супругами все пять минут, остававшихся до выключения света.

Голова Хьюберта Лэндоу была маловата для его телосложения, а светлые волосы, которые ее покрывали, грозили в любой миг променять навязанную им гладкость на исконную кудрявость. Лицо со здоровым румянцем привлекало красотой, но брутальность, излишняя мужественность не указывала на особую гибкость ума. Красота его супруги разбора не требовала. И все же: волосы каштановые, глаза голубые, кожа бледная. И выглядела женщина на год-два старше тех предельных двадцати трех, которые давал ей Миллар.

Пока длился антракт, Хьюберт Лэндоу увлеченно разговаривал с женой, и его сияющие глаза были глазами влюбленного. Алек Раш не видел глаз миссис Лэндоу. Он наблюдал за ее редкими ответами мужу. В профиле женщины не проявлялось встречной увлеченности. Но и скуки он не выражал.

Посреди последнего акта Алек Раш покинул театр, чтобы вырулить в своем купе на позицию, с которой удобнее было бы проследить за отъездом супругов Лэндоу. Но когда они вышли из театра, лимузин к ним не подкатил. Лэндоу направились пешком по Ховард-стрит к довольно вульгарному ресторанчику, где оркестр громкостью звучания успешно скрывал от слушателей свою малочисленность.

Припарковав машину в удобном месте, Алек Раш нашел столик, откуда мог незаметно наблюдать за подопечными. Муж продолжал обхаживать жену непрерывной жаркой речью. Жена оставалась вежливой, но холодной. К еде они едва притронулись. Разок потанцевали, но и тогда на лице женщины отразилось не больше интереса, чем при выслушивании мужа. Лицо красивое, но пустое.

Минутная стрелка никелированных часов Алека Раша едва начала в последний раз за сутки подниматься с шести к двенадцати, как Лэндоу покинули ресторан. Лимузин – рядом курил молодой негр в норфолкском жакете – ждал неподалеку. Он доставил хозяев домой. Сыщик, убедившись, что супруги вошли в особняк, а лимузин встал в гараж, снова принялся колесить по окрестностям. И нигде не увидел смуглого парня, о котором говорил Миллар.

Алек Раш отправился домой и лег спать. Наутро в восемь часов скромное купе снова оказалось на Чарльз-стрит-авеню. Мужчины Чарльз-стрит-авеню, где солнце всходит слева, направлялись к своим конторам. По мере того как взрослело утро и тени становились короче и шире, то же самое в основном происходило и с теми, кто составлял утреннюю процессию. Восьмичасовые были преимущественно молодыми, стройными и бойкими, в полдевятого такие встречались реже, в девять – еще реже, а в десятичасовом арьергарде, пожалуй, и не нашлось бы ни молодых, ни стройных; попадалось больше вялых, чем бойких.

В арьергарде двинулся на голубом родстере и Хьюберт Лэндоу, хотя, если судить по телосложению, ему следовало это сделать не позже восьми тридцати. Его широкие плечи укрывала синяя куртка, светлую шевелюру – серая кепка, и он был в машине один. Убедившись, что смуглого юноши поблизости нет, Алек Раш направил свое купе за голубым родстером.

Они быстро добрались до центра, углубились в деловой район, где Хьюберт Лэндоу оставил автомобиль перед конторой биржевого брокера на Редвуд-стрит. Утро перешло в полдень, когда Лэндоу снова появился на улице и устремил свой родстер на север.

Преследуемый и преследователь остановились на Маунт-Ройал-авеню. Лэндоу вышел из машины и бодро зашагал к большому многоквартирному дому. В квартале от него Алек Раш закурил черную сигару и замер в купе. Прошло полчаса. Алек Раш повернул голову и глубоко вонзил золотые зубы в сигару.

Всего в двадцати шагах позади автомобиля, в воротах гаража, околачивался смуглый парень с высокими скулами и приподнятыми, расправленными плечами. И с крупным носом. Костюм юноши был кофейного цвета, как и глаза за струйкой голубого дыма поникшей сигареты, которые, казалось, ничему не уделяли внимания.

Алек Раш вынул сигару изо рта, осмотрел ее, достал из кармана нож, срезал поврежденный кончик, вернул сигару в рот, а нож в карман, после чего стал так же безразличен ко всему на Маунт-Ройал-авеню, как и смуглый юноша. Один дремал в воротах гаража, другой прикорнул в машине. А день перевалил за час, потом за половину второго.

Хьюберт Лэндоу вышел из многоквартирного дома и умчался на голубом родстере. Его отъезд не заставил ни одного из двоих мужчин стронуться с места, они едва повели глазами. Прошло еще пятнадцать минут, но никто не пошевелился.

Но вот смуглый вышел из ворот гаража. Без спешки двинулся по улице мелкой, почти семенящей походкой. Когда юноша проходил мимо купе Алека Раша, к нему был обращен скрытый черным котелком затылок, что могло выйти случайно, ведь никто бы не сказал, что уродливый тип хоть мельком глянул на смуглого с тех пор, как увидел в первый раз. Парень, проходя мимо, без всякого интереса посмотрел на сыщика со спины. Он направился к дому, в котором побывал Лэндоу, поднялся по ступенькам и скрылся из глаз.

Когда парень исчез из виду, Алек Раш выбросил окурок, потянулся, зевнул и завел мотор. Он проехал от Маунт-Ройал-авеню четыре квартала и сделал два поворота, вышел из автомобиля, оставив его запертым возле церкви из серого камня. Вернулся на Маунт-Ройал-авеню и застыл на углу в двух кварталах от своей прежней позиции.

Ему пришлось прождать еще полчаса, прежде чем появился смуглый. Когда тот проходил мимо, Алек Раш покупал сигару в табачном магазине со стеклянной витриной. На Норт-авеню парень запрыгнул в трамвай и нашел свободное место. Сыщик вошел в тот же вагон на следующем углу и стал на задней площадке. Заранее предупрежденный движением плеч и головы смуглого, Алек Раш первым из пассажиров вышел на Мэдисон-авеню и первым сел в трамвай, направлявшийся на юг. И на Франклин-стрит он тоже вышел первым.

Смуглый юноша направился прямиком к стоящему на этой улице меблированному дому, а сыщик остался на углу, возле витрины лавки, которая специализировалась на театральном гриме. Там он топтался до половины четвертого. Когда парень снова вышел на улицу, он двинулся пешком – Алек следом – на Юто-стрит, сел на трамвай и поехал к вокзалу Кэмден.

Там, в зале ожидания, смуглый встретил молодую женщину, которая нахмурилась и спросила:

– Где тебя носило, черт возьми?!

Проходя мимо, сыщик услышал это гневное приветствие, но ответ прозвучал не настолько громко, чтобы можно было понять, да и ничего из того, что потом сказала женщина, сыщик не расслышал. Они говорили минут десять, стоя в безлюдном углу зала ожидания, – если бы Алек Раш приблизился, то привлек бы внимание.

Женщина, похоже, что-то требовала, чего-то добивалась. Юноша как будто объяснял, успокаивал. Он то и дело жестикулировал некрасивыми, ловкими руками опытного механика. Его собеседница стала податливее. Она была невысокой, приземистой, словно ее без усердия высекли из куба. Соответственно, с коротким носом и квадратным подбородком. Теперь, когда недовольство прошло, ее лицо оказалось веселым, бойким, задиристым, полнокровным. Жизненная сила сквозила в каждой черточке, начиная от торчащих кончиков коротких каштановых прядей и заканчивая тем, как уверенно стояли ноги на бетонном полу. Одежда была темной, неброской, дорогой, но не вполне по фигуре, так что кое-где собиралась в складки на крепком теле.

Несколько раз решительно кивнув, юноша наконец коснулся двумя неопрятными пальцами козырька кепки и вышел на улицу. Алек Раш за ним не последовал. Но когда молодая женщина без спешки шла к железным воротам депо, вдоль них – к окошку выдачи багажа, а оттуда – к входной двери и покидала вокзал, сыщик шагал за ней. И все еще двигался следом, когда она влилась в толпу тех, кто в четыре часа идет в магазины на Лексингтон-стрит.

Женщина занималась покупками самозабвенно. Во втором универмаге Алек Раш оставил ее разглядывать витрину с кружевами, а сам с той быстротой, какую только позволяло скопление посетителей, прямиком направился к высокой, широкоплечей седой женщине в черном, которая, казалось, ждала кого-то у подножия лестницы.

– Привет, Алек! – весело сказала она, когда сыщик тронул ее руку, и с откровенным удовольствием взглянула в его грубое лицо. – Что забыл в моих владениях?

– Есть левушница для тебя, – буркнул он. – Коренастая деваха в синем у прилавка с кружевами. Приметила ее?

Магазинная охранница посмотрела и кивнула.

– Да. Спасибо, Алек. Ты уверен, что она левушничает?

– Ну, Минни! – обиделся он, и его скрипучий голос перешел в металлическое рычание. – Стал бы я тебе голову дурить? Она стащила парочку шелковых вещей, а теперь у нее, похоже, есть и кружева.

– Хм… – протянула Минни. – Что ж, как только она шагнет на тротуар, я буду рядом.

Алек Раш снова коснулся руки магазинной охранницы.

– А может, мы ее попасем и выясним, что она задумала, прежде чем прищучим? – спросил он. – Что скажешь?

– Если это не отнимет весь день, – согласилась женщина.

И когда вскоре коренастая девушка в синем оставила прилавок с кружевами и вышла из магазина, сыщики сопроводили ее до следующего, находясь слишком далеко позади, чтобы заметить, совершает ли она кражи, и довольствуясь тем, что держат дичь в поле зрения. Из этого последнего магазина она перебралась в самую убогую часть Пратт-стрит, в обшарпанный трехэтажный дом с меблированными комнатами.

В двух кварталах от преследователей из-за угла вывернул полицейский.

– Я за копом, а ты не проворонь здесь, – велел Алек Раш.

Когда он привел полицейского, охранница ждала в вестибюле.

– Второй этаж, – сообщила она.

Дверь за ее спиной была распахнута, открывая вид на темный коридор и низ покрытой истертым ковром лестницы. В этом мрачном коридоре появилась неопрятная худая женщина в мятом сером ситце и, подойдя ближе, жалобно спросила:

– Что вам нужно? Я содержу приличный дом, и здесь…

– Здесь живет плотная девица с темными глазами, – прохрипел Алек Раш. – Второй этаж. Проводите нас.

На костлявом лице женщины появились морщинки испуга, выцветшие глаза расширились, поскольку свирепость голоса незнакомца она ошибочно объяснила свирепостью его натуры.

– Что… Что… – промямлила она, а затем вспомнила первую заповедь того, кто управляет сомнительной меблирашкой: не вставай на пути у полиции. – Я провожу. – Женщина подхватила одной рукой свою мятую юбку и повела их вверх по лестнице.

Ее тонкие пальцы постучали в ближнюю от лестницы дверь.

– Кто там? – небрежно тявкнул женский голос.

– Хозяйка.

Коренастая девушка в синем, уже без шляпки, открыла дверь. Алек Раш выставил вперед большую ногу, не позволяя захлопнуть, а хозяйка сказала:

– Это она.

А полицейский заявил:

– Вам придется пройти…

А Минни добавила:

– Дорогуша, мы хотим заглянуть к вам и потолковать.

– Боже! – воскликнула девушка. – Вы бы еще выскочили на меня из засады и все вместе рявкнули: «Бу-у-у!»

– Еще чего, – скрежетнул Алек Раш, продвигаясь вперед и улыбаясь своей жутковатой сердечной ухмылкой. – Лучше войдем и все обсудим.

Просто перемещая свою подвижную тушу на шаг туда, на полшага сюда, поворачивая уродливое лицо то к одному, то к другому, он правил маленьким стадом как хотел: сердито отослал хозяйку прочь, остальных повел в квартиру девушки.

– Слушайте, я без понятия, что все это значит, – сказала девушка, когда они оказались в ее гостиной, узкой комнатке, где синее сражалось с красным, не замиряясь в фиолетовом цвете. – Со мной легко поладить, и если вам кажется, что это подходящее место для разговора о чем пожелаешь, то валяйте! Но если хотите, чтобы и я с вами почирикала, то лучше бы меня просветить.

– Кража, дорогуша, – сказала Минни, наклоняясь вперед и похлопывая девушку по руке. – Я из «Гудбоди».

– Думаете, я своровала в магазине? Поэтому приперлись?

– Да. Точно. Ага. Именно. – Алек Раш лишил ее всех сомнений.

Девушка прищурила глаза, поджала красные губы и искоса глянула на сыщика.

– Так даже лучше, – заявила она, – что вину на меня вешает «Гудбоди»: у него я могу отсудить и миллион, когда дело развалится. Больше ничего не скажу. Забирайте меня.

– Тебя заберут, сестренка, – добродушно прохрипел сыщик. – Никто тебя этой радости лишать не станет. Но ты не против, если я сначала немного осмотрю твою берлогу?

– А у вас есть что-нибудь с подписью судьи, где вам это разрешается?

– Нет.

– Тогда даже не заикайтесь!

Алек Раш фыркнул, сунул руки в карманы брюк и начал бродить по комнатам, которых было три. Вскоре он вышел из спальни, неся фотографию в серебряной рамке.

– Кто это? – спросил он девушку.

– Попробуй сам узнать!

– Я попробую, – солгал он.

– Да ты балбес! – сказала она. – Не найдешь и воду в океане!

Алек Раш рассмеялся с грубоватой сердечностью. Мог себе позволить. На фотографии в его руке был Хьюберт Лэндоу.