Лайнер повышенной комфортности «Аргентина» достиг вод Палестины 11 апреля 1948 года, где-то за месяц до исторического дня — провозглашения государства Израиль[1]. 12 апреля, мы приблизились к берегам Тель-Авива. Радостное возбуждение усиливалось с каждой минутой. Утреннее солнце, уже вовсю безжалостно полыхающее, осветило маленькие домики, которыми был усеян пляж. В качестве меры предосторожности корабль сделал приличный крюк через порт Яффо, поскольку, несмотря на то, что войну не объявляли, обе стороны (арабы и евреи) были вовлечены в военные действия, и высадиться в Яффо не представлялось возможным. Вдали виднелись устремленные ввысь минареты; требовалась лишь капля воображения, чтобы представить себе суету оживленного города. В громкоговоритель передали новость о том, что придется высадиться в Тель-Авиве, так как Яффо больше не обслуживает корабли с евреями на борту.

Когда мы подплыли к Тель-Авиву, все столпились на палубе, с нетерпением вглядываясь в горизонт и тщетно пытаясь разглядеть пристань (об этом не могло быть и речи). Кораблю пришлось бросить якорь в нескольких милях от берега, откуда по направлению к нам устремились маленькие лодки. Трудно было предсказать, что произойдет в следующий миг, и вскоре капитан объявил, что мы должны быть готовы высадиться. Я спокойно спустился в каюту, чтобы собрать свои скромные пожитки: пару рубашек, носки и исподнее. Моя «коллекция» марок также была уложена в одну из рубашек вместе с памятными вещами из немецких лагерей.

Я оглядел каюту, которая в течение последних десяти дней служила домом для меня и трех моих товарищей. Какая все-таки роскошь! Каюта с душем и туалетом, и даже кровати с чистым бельем. Я уже почти забыл о существовании этих вещей. Далее произойдет нечто, что в корне изменит мою жизнь. Закрыв глаза, я попытался представить новую жизнь. В тот же миг меня резко прервали, напомнив, что не время медлить. Товарищи мои ввалились в каюту, горланя во весь голос: «Мы здесь, в Тель-Авиве! Ты понимаешь?» Нет, я не мог этого осознать. Как во сне, я вышел с вещами на палубу. Где-то внизу отчаянно пытались пришвартоваться несколько шлюпок. Слышались крики на иврите, итальянском, идише, венгерском и польском. Люди толкались, стоя в очереди к посадочному устройству, которое подозрительно покачивалось с каждой новой волной.

В этой всепоглощающей суматохе я и не заметил, как очутился в лодке, вплотную прижатый к борту. Стая чаек кружила в поисках еды. Матросы кричали, чтобы мы крепко держали свои вещи и оставались на местах. Действовать приходилось быстро и четко, так как Тель-Авив уже был осажден. Лодка направлялась прямо к берегу. Я совершенно ничего не видел, кроме стремительно уносящегося вдаль корпуса с надписью «Алеппо», и не мог ни о чем думать. Посовещавшись с товарищами, бросив взгляд на матросов, на небо и на приближающийся берег, я отдался волнам.

Все молчали. Для каждого эта короткая переправа, казалось, была возможностью подумать о том, что ожидало впереди. Что принесет нам будущее? Я попытался представить, однако на ум ничего не приходило. Тишина угнетала. Страшное напряжение сковало меня. Годы скитаний на пути в Палестину подходили к концу. Пришлось напомнить себе, что это правда и я не сплю, что эта лодка реальна, и да, я на пути к Земле Обетованной. И всего через несколько минут я ступлю на эту Землю. Мое сердце сжалось, в горле пересохло, и я заплакал. Со своего места я поглядывал на товарищей, которые, вероятно, испытывали нечто подобное. Мощный удар — и в сопровождении оглушающих криков лодка причалила к берегу. Мы прибыли.

Через несколько минут все осталось позади. Не медля ни секунды, нужно было выгружаться, чтобы лодка могла вернуться за очередной группой пассажиров. Я упал на колени и поцеловал песок. Я дома! Два с половиной года пути превратились в прошлое. Животворящая мечта стала, наконец, реальностью, и я снова и снова повторял себе это. Тотчас я оказался в бронированном автобусе с колючей решеткой на окнах. Нам сказали, что мы едем в лагерь для вновь прибывших иммигрантов, «в безопасное место» и что все будет хорошо. Я зажмурился, и все годы, предшествующие «возвращению домой», пронеслись перед моими глазами.

Мое самое раннее воспоминание детства в Будапеште, связано с эпизодом, который многократно и при разных обстоятельствах со мной повторялся. Сейчас я уже не уверен, мое ли это воспоминание или же я помню это со слов матери. Ранние воспоминания порой кажутся более правдоподобными, а иногда — наоборот.

Мне около двух. У меня длинные кудрявые светлые волосы, голубые глаза и милое личико. Я совсем не преувеличиваю, и если нужны доказательства, у меня все еще есть фотография, сделанная более 60 лет назад. К слову, то, что она сохранилась — чудо из чудес. Она пережила Будапештское гетто, «Исход» и многие другие бедствия на пути в Израиль благодаря невероятной силе духа моей матери, для которой эта фотография была так дорога, что она неоднократно рисковала ради нее жизнью.

Как я уже сказал, мне было два года. Меня нарядили в длинное белое платье, вероятно, в ночную сорочку или просто длинную рубашку и повезли в город на какой-то праздник. Бегая по своим делам, вокруг с шумом толкались люди. Я держал мать за руку, но что-то отвлекло мое внимание, и в какой-то момент я оказался один. Одинокий малыш в толпе, отчаянно ищущий помощи — разумеется, довольно обычное дело или должно было быть таковым, поскольку никто не обращал на меня никакого внимания. Потеряв всякую надежду, я повернулся и увидел трамвайные пути. Громко рыдая, я пошел по этим путям, как мне казалось, по направлению к дому. Как сейчас помню: в слезах бреду «домой» по трамвайным путям.

Много лет спустя мне рассказали, что все было не так, что меня на самом деле забрала какая-то женщина, которая хотела меня усыновить и что каким-то образом я сбежал и пошел в сторону дома, где меня и нашли. Неизвестно, какая из двух версий является подлинной, однако это переживание прочно засело в моей памяти. Потеряться в толпе — просто кошмарный опыт. Как же унизительно сознавать, что никому нет дела до твоего бедственного положения! Но вот откуда такая решимость «идти домой», когда абсолютно неясно, где этот дом находится?

Через много лет у меня случилось дежавю, будто произошедшее со мной в далеком прошлом из бездны давно утраченных воспоминаний вдруг проявилось вновь. Праздновали 12-й День независимости Израиля. В честь такого триумфального события моя новоиспеченная жена подготовила нам одинаковые рубашки, чтобы, потерявшись, мы легко смогли друг друга отыскать. Действительно, в потоке толпы, увлеченные хорой и другими народными танцами, мы вскоре разделились, и в какой-то момент я понял, что потерялся. Ни намека на похожую клетчатую рубашку. Я искал ее в толпе, но тщетно. И, как во сне, странной силой меня повлекло по направлению к дому. Жена ждала меня там, понимая, что это единственное благоразумное решение.

Не раз со мной происходило нечто подобное, и не всегда в толпе. Взять, к примеру, случай в Чили. Время от времени я ездил туда, чтобы преподавать в Католическом университете Чили в Сантьяго. В одной из таких поездок, каждая из которых была просто удивительной, я отправился на экскурсию в Анды. При виде величественных гор, покрытых вечными снегами, переливающимися розоватым светом в сиянии солнца, я потерял дар речи и прозевал момент, когда мои спутники ушли вперед и вскоре скрылись за горизонтом. Я был поглощен волшебным видом и чарующей красотой природы. В безоблачном небе тут и там пролетали, скользя вместе с ветром, потрясающих размеров кондоры. Тишина. И я совершенно один. Кругом — только горы, снег и тишина. Мне стало не по себе от того, что никто не заметил моего исчезновения, ведь мы забрели в довольно отдаленную часть гор. Понятно, что рано или поздно мою пропажу должны обнаружить. Однако время шло, и никто не приходил — моя тревога усиливалась. Передо мной вспышкой пронеслось детское воспоминание, и я мгновенно понял, что нужно делать: отправляться прямиком «домой» (и неважно, что дом этот далеко). Я сориентировался, в какую сторону следует двигаться, и зашагал. Через час набрел я на своих проводников, с волнением ожидающих меня. Уверенные в том, что я плетусь где-то сзади, они упустили меня из виду, только позже осознав, что произошло.

Теперь, когда я оказываюсь в гуще толпы, почти машинально возвращаюсь к своему внутреннему чувству безопасности, чтобы оно направило меня «домой». Тот детский оптимизм из прошлого не подводил меня до сих пор.

Городок Деваванья раскинулся в глубине Венгерской равнины, где-то между городами Сольнок и Дебрецен. Здесь я родился (1 мая 1932 года), как и моя старшая сестра Лея. Тогда это была территория «юден-райн». Из сотен живущих здесь еврейских семей не осталось ни одной.

Безмолвный свидетель давно забытой истории — кладбище, обнесенное забором, с разрушенными надгробиями и зарослями кустов.

В 1920-1930-х годах моя семья держала пекарню и кондитерскую. Еще в молодости отец получил диплом по специальности «пекарное дело». Он умел печь восхитительную халу, хлеб и пироги. Его таланты пригодились много позже, в 1944 году, в одном из лагерей принудительных работ, куда его забрала венгерская армия. Оттуда он по возможности присылал нам хлеб, пока не пропал осенью 1944 года. Во время Великой депрессии, подкосившей сначала США, а позже распространившейся по всей Европе, наша семья обанкротилась. Оставаться в Деваванье не имело смысла, поэтому мы переехали в Будапешт, где родилась моя младшая сестра Эстер. Мы жили в бедном районе на окраине города. Отец не мог найти работу по специальности, так как евреям чаще всего работать не разрешалось. Возможны были только случайные подработки. Разумеется, у нас не было сбережений, чтобы начать новое дело. Тем не менее мы жили достойно. Мать прекрасно готовила, в точности как героиня романов Шоло-ма Аша (1880–1957), которая могла из ничего приготовить что-нибудь вкусное. И несмотря на бедность, мы изучали иврит и иудаизм.

С рождения мне досталась хорошая память и практически абсолютный слух. Это весьма пригодилось мне позже, в школе и в лагерях, но в середине 1930-х и вплоть до начала 1940-х годов этим талантам нашлось иное применение. Самые популярные песни в те времена — неаполитанские. Эти романтические песни популярны даже сегодня, особенно в живом исполнении таких маэстро, как Паваротти, Доминго и Каррерас. Кроме того, в ходу были также венгерские народные песни, пронзительные цыганские мелодии и известные «хиты» из знаменитых опер и оперетт — вот, что знали тогда все дети. У меня же был дополнительный источник: канторная музыка в исполнении известных еврейских канторов того времени. Литургия в их исполнении повергала в восторг. Я мог просто сидеть, закрыв глаза, и слушать эти невероятные голоса, улетая мыслями в волшебные миры. Даже не понимая смысла слов на иврите[2], я чувствовал, как молится душа о прощении, милости и надежде на возрождение Храма и Еврейского царства в Израиле.

По-детски я повторял жесты певчих. Слова и мелодии песен были также выучены мной достаточно быстро, так что уже в раннем возрасте практически в идеале я знал десятки, если не сотни песен. Главным проводником моих знаний был отец, который и сам был одарен прекрасным голосом, любовью к красоте и музыке и неподдельным желанием научить меня и сестер песням, которые он помнил наизусть. Бывало, после обеда в субботу или воскресенье мы сидели и пели о «голубой фиалке», «старой цыганке», о жизни, любви и смерти. Иногда откуда-то доносились звуки старого патефона, проигрывающего разные мелодии, и я тут же их запоминал.

Мне было где-то четыре или пять, когда я впервые отправился зарабатывать песнями с отцом. Мы пошли в один из больших домов в самом сердце города (как водится, с большим двором). Обычно по утрам в будние дни женщины хлопотали по хозяйству, так как тогда замужние женщины, как правило, сидели дома и заботились о детях. Таким образом, зрители нам были обеспечены. Отец велел быть наготове, и вскоре мы начинали исполнение популярных песен дня. После двух-трех мы останавливались. Выглядывающие из окон и балконов женщины аплодировали, а многие бросали нам монеты в оберточной бумаге. Моей задачей было собрать как можно больше, и я бегал из одного конца двора в другой, счастливый, что могу помочь отцу. В этих больших домах нам не всегда были рады. Случалось, что выходил «управляющий домом» и прогонял нас. Порой вмешивались женщины, которым наше пение нравилось, и спасали нас от так называемого представителя власти, то есть «управдома». Возможно, именно по этой причине я до сих пор ненавижу европейскую систему, где в самых больших зданиях есть исполняющие подобную должность.

В те деньки, когда удача была на нашей стороне, пение приносило много маленьких мешочков с монетами, и тогда мы оба с удовлетворением считали, что сделали свое дело хорошо. Дома, однако, все обстояло иначе. Мать, выросшая в религиозной семье и воспитанная в строгости (отец ее был уважаемым раввином), считала, что втягивать ребенка в такие дела грешно и унизительно, нехорошо и то, что отец перебивается таким заработком. Несмотря на это, ее возражения не были услышаны, и я шел помогать отцу, едва у меня появлялась такая возможность.

Вдобавок к пению мы занимались и другими делами, например, продавали вешалки. Они изготавливались из дерева, поскольку пластик тогда еще не изобрели, и были поразительно гладкими. У нас были самые разные вешалки: для юбок и рубашек, брюк и костюмов. У каждой вешалки — своя цена, и каждая выполняла свою функцию, но самые интересные экземпляры — те, что можно было использовать для самых разных целей. В мои обязанности входило носить самые дорогие экземпляры в специальной сумке, чем я невероятно гордился.

Во всех делах мы придерживались одних и тех же простых схем. Перед входом в большой многоквартирный дом мой отец, напевая, объявлял, что в продаже имеются чрезвычайно полезные и красивые вешалки. Время от времени, чтобы развеять сомнения и склонить людей в пользу покупки, мы пели несколько песен — результаты были впечатляющие. Нас заносило в самые разные части города. С радостью я носил свою сумку, не задумываясь тогда о том, насколько сложным делом мы занимались, чтобы заработать на жизнь. Годы спустя, когда я попал в Чили в качестве приглашенного профессора, я восхищался предприимчивостью людей, не примирившихся с ситуацией хронической безработицы: они вовлекались в любые виды уличной торговли, только бы поддержать свои семьи. И позже моя ранняя школа выживания пришлась кстати во многих местах и ситуациях.

«Независимый бизнес» моего отца принимал самые различные формы. Летом он устанавливал на холме огромные контейнеры с вкуснейшей кукурузой. В белом фартуке, покрывающем почти все тело, отец часами стоял и продавал кукурузу людям, которые казались безразличными и замкнутыми. Зимой он рано вставал, чтобы чистить снег, так как за работу в вечернее и ночное время платили больше.

Это счастливое время (по крайней мере, я так его воспринимал) продлилось недолго. После нескольких лет безысходности и разочарований отец получил работу в промышленном парке. Суть этой работы для меня навсегда осталась загадкой, но я не мог больше помогать отцу — вот что имело значение. Период наших совместных странствий и пения подходил к концу, и глубоко в душе я ужасно тосковал, но не смел открыть кому-нибудь свое несчастье. Потеря «работы» была для меня горьким напоминанием о том, что непредвиденные изменения являются неотъемлемой частью жизни. И хотя тогда я не мог четко выразить чувства словами, в сердце своем я знал: что-то было утрачено навсегда. Приближалось время нового жизненного этапа, и я серьезно опасался своей дальнейшей судьбы. Мы так сильно боимся перемен, что даже несмотря на то, какими сильными и смелыми мы становимся, когда взрослеем, страх и опасения никуда не исчезают. Также я понял, что изменения, обусловленные внешними силами, которые намного сильнее нас, неизбежны. Волей-неволей мне пришлось смириться с ударами судьбы и научиться осуществлять наилучшее из возможного в сложившихся обстоятельствах. Итак, с тяжелым сердцем я стал ждать, что же произойдет дальше.

Долго ждать не пришлось. К концу лета 1938 года в соответствии с законом я был зачислен в одну из государственных начальных школ. К великому сожалению матери, о еврейской школе и речи не шло, поскольку мы были слишком бедны и не могли оплачивать обучение и транспортные расходы на поездки в центр города, где находилась еврейская школа.

Имея хорошую память и склонность к быстрому овладению навыками чтения, письма и элементарной математики, к концу учебного года я с легкостью мог читать и писать. Дела, однако, обстояли иначе с физкультурой. Несмотря на все мое стремление к учебе, я не мог похвастаться силой и ловкостью, как некоторые мои одноклассники. К моменту, когда я взбирался по канату и моя макушка касалась потолка спортзала, мои одноклассники, за некоторым исключением, уже были внизу, потешаясь над моей неуклюжестью.

То же касалось и некоторых других упражнений. Акробатика и кувырки были мне не по душе. Мои прыжки через козла порой заканчивались катастрофой, и учитель орал на меня, чтобы я прекратил валять дурака. Естественно, его «заботливые» советы лишь усугубляли положение, и мало-помалу занятия эти стали вызывать у меня настолько сильное отвращение, что я старался их по возможности избегать.

Куда лучше мне удавались уличные виды спорта. Небольшой вес и хрупкое телосложение давали мне преимущество в беге и прыжках. Как и все маленькие мальчики, я с ума сходил по футболу. И поскольку у меня не было настоящего кожаного футбольного мяча, пришлось импровизировать, и я соорудил довольно сносный мяч из старых носков. Я «конфисковал» кучу носков ради этой цели, еще и пришлось учиться шитью. Мой футбольный энтузиазм не имел границ. Я играл где ни попадя: в школьном дворе и на улицах, в большом дворе многоквартирного дома, где мы жили, и даже в квартире. В один из таких моментов я так увлекся игрой, что мяч попал прямо в окно. Стекло разбилось, и я выбежал из дома. И все же наказание меня настигло. Мать придерживалась классических методов воспитания, вероятно, происходивших из старой пословицы «Пожалеешь розги — испортишь ребенка!». У нее была длинная трость, которую мы все называли «укротитель». Мать эффективно, как ей казалось, применяла ее в отношении моей спины. Что же касается меня, то никакие наказания не могли убить во мне любовь к футболу.

Боль, причиненная «укротителем» — мелочь в сравнении с тем, что я мог схлопотать от отца в подобных же обстоятельствах, и я предпочитал быть наказанным матерью. В крайне редких случаях, когда мне все же доставалось от отца, этого хватало на некоторое время до следующего инцидента. Тем не менее годы спустя, когда отца забрали в лагерь принудительных работ, я молил Бога, чтобы он мог прийти и ударить меня так сильно, как я того заслуживаю — лишь бы он вернулся.

Имена моих учителей и одноклассников навсегда стерлись из моей памяти, несмотря на то, что первые шесть лет школы я провел вместе с ними. А вот некоторые их поступки я помню. Тогда венгерское образование испытывало сильное влияние Германии, поэтому немецкий язык и литература преподавались во всех государственных школах с четвертого класса начальной школы. Для меня немецкий был детской забавой, так как мать родилась и училась в Вене и дома мы много слышали немецкую речь и изучали этот язык. Это был язык высокой культуры. До сих пор помню себя стоящим перед классом и вдохновенно декламирующим следующие строки:

Как и все дети в то время, я понятия не имел, что означает это маленькое стихотворение для евреев. Я всегда исправно делал домашнее задание по немецкому и получал отличные оценки. То же касалось немецких историй и песен, которые я щелкал как орешки, так что учитель регулярно освобождал меня от занятий, уверяя, что нет нужды присутствовать, когда я и так знаю материал. Таким образом, он отправлял меня на рынок за своими любимыми яблоками «с кожурой». То были зеленые яблоки сорта «Гренни», которые поступали на рынок зимой и продавались до поздней весны. Он, не колеблясь, давал мне деньги, полностью полагаясь на мою честность, и надо сказать, я никогда не предавал его доверия. Такой сладостной казалась внезапная свобода, дарованная мне в холодные зимние дни. Целые участки улицы превращались в каток, и я гонял по льду на корточках.

По пути на рынок я непременно встречал мальчишек, улизнувших с урока под самыми разными предлогами: «Плохо себя чувствую» или «Назначено у стоматолога, и вспомнил об этом только сейчас». Похоже, старые трюки работали, поэтому у меня всегда была компания для катаний на льду. Я бы катался бесконечно, если бы не чувство ответственности, привитое мне с детства. Скрепя сердце оставлял я свои удовольствия и плелся на рынок.

Покупка яблок «с кожурой» не была таким уж простым делом. Они должны были быть без «дефектов», свежими, круглыми и большими. Не соответствующие этим требованиям яблоки покупать возбранялось. Учитель со всей строгостью описывал свои предпочтения, давая крайне четкие инструкции. Он был человек крупный и вспыльчивый. Не раз я наблюдал, что происходит с теми, кто пытается его надуть; или что бывает, когда он не в настроении. В таких случаях жертва оказывалась с опухшим лицом и «пылающими» руками. Излюбленное наказание в те времена — заставить несчастного сложить руку в форме чашки или розы, сомкнув кончики пальцев и вытянув руку как можно сильнее вперед. Учитель брал свою длинную тяжелую деревянную линейку и бил беднягу с такой силой, что, казалось, оторвет ему руку. По этой причине приходилось вести себя чрезвычайно осторожно, дабы не вызвать в учителе ярость.

Выполнив свою миссию и заполучив два или три яблока, надежно спрятанные в бумажный пакет, я возвращался в школу, стараясь избежать искушения продлить свою свободу. Наградой за «правильные» яблоки было освобождение от домашнего задания. Это означало, что у меня появлялось дополнительное время для футбольных игр, и я очень гордился этим своим достижением.

Одним из моих любимых предметов была география. За относительно короткое время я мог запомнить все большие реки Европы, не говоря уже о венгерских, горные цепи и столицы городов на всех пяти континентах. Мне нравилось стоять перед классом с длинной указкой и показывать места, называемые учителем. Если мне не изменяет память, он был низеньким и полным мужчиной с лысеющей головой и толстой красной шеей. В школе он прослыл опасным персонажем с садистскими наклонностями. Географ славился своей жестокостью, и все боялись его.

Однажды один из моих немногочисленных одноклассников-евреев стал очередной жертвой этого человека. Бедного мальчика вызвали к большой карте, которую учитель носил из одного класса в другой, и попросили показать реку, с юга впадающую в Дунай.

«Итак, где она?» — спросил учитель. Мой одноклассник заерзал у карты. «Со мной шутки плохи, понял? — и когда ответа не последовало, учитель заорал: — Ты, грязный маленький еврей, я покажу тебе, что случается с теми, кто решил играть со мной в игры!» Одним судорожным движением он буквально поднял беднягу над полом за пейсы, а когда отпустил, то влепил такую затрещину, что тот отлетел на несколько ярдов и приземлился на одну из парт в первом ряду.

Все были поражены произошедшим. В классе повисла тишина, так как никто не смел заговорить. Я чувствовал, как слезы выступили из глаз, но боялся, что кто-то заметит. C красным лицом и вздувшейся шеей, стоя перед классом, учитель объявил: «Я преподам урок любому, кто вздумает со мной шутить! Вы видели, что может произойти с любым маленьким грязным евреем, поэтому имейте в виду», — и вышел вон из класса.

Реакции одноклассников, последовавшие за уходом учителя, были разными. Некоторые жалели бедного мальчика, а другие стали на сторону учителя.

Что же до меня, то это было впервые, когда я наблюдал, что человека били за то, что он еврей. Ближе к 1944 году такие инциденты в классе происходили все чаще и чаще. Мы, немногочисленные мальчики-евреи, не смели пойти к директору: боялись, что нас и там накажут. Родителям тоже ничего не говорили. Мы знали, что подобные жалобы только усугубили бы ситуацию.

К концу четвертого года обучения в школе, в 1942 году, некоторые учителя открыто носили фашистскую символику, например, повязки «Скрещенных стрел», а количество случаев жестокого обращения с детьми стремительно росло. Один из самых ужасающих примеров произошел с моим одноклассником, милым маленьким еврейским мальчиком с веснушками и большими черными глазами. Учитель математики вызвал его к доске. Учитель этот некоторым образом изменился. До четвертого года моего обучения он скорее был приятным и терпеливым. По своему обыкновению он стоял у доски и дирижировал, обучая нас петь таблицу умножения, подпевая своим сиплым голосом. Четыре базовых математических действия (сложение, вычитание, умножение и деление) для меня и моих одноклассников были детской забавой, по крайней мере, я так считал тогда. Однако все оказалось гораздо сложнее.

Мой маленький одноклассник-еврей стоял у доски, отчаянно пытаясь решить сложную задачу на деление. Чем больше он старался, тем больше путался. А чем больше путался, тем больше вызывал учительский гнев. По всем признакам надвигалась беда: лицо учителя покраснело, голос захрипел сильнее, поза стала угрожающей. Тем не менее мы не могли ничем помочь. В конце концов мальчик прошептал: «Я не знаю, я не знаю», — и расплакался. И вдруг без всякого предупреждения учитель схватил мальчика за голову и несколько раз ударил ею о доску. Глядя на дрожащего, истекающего кровью ребенка, он произнес: «Это еще цветочки по сравнению с тем, что я сделаю со всеми маленькими евреями, которые посмеют шутить со мной!» — и вышел.

Таких случаев становилось все больше, и тревога сильнее охватывала меня. Я осознавал, что рано или поздно окажусь жертвой, и не имеет значения, что я отличник и учусь лучше всех в классе. Естественно, подошла и моя очередь. Последствия этого были самые ужасные. Это случилось на одном из уроков физкультуры, о которых я уже упоминал. Тот самый учитель-нацист, превративший мое присутствие на уроках в пытку, вызвал меня и попросил сделать «идеальный кувырок», чего я сделать, конечно же, не мог. Когда я не смог выполнить его просьбу, он попросил меня подойти и встать к нему лицом, а к классу спиной. Медленно, с неподдельным удовольствием садиста он взял свой длинный зонт. Я сразу понял, что за этим должно последовать, поскольку сам не раз был свидетелем подобной процедуры, проводившейся над другими несчастными.

Ручка длинного зонта, сделанная из твердого ореха, раскручивалась. Учитель медленно, с наслаждением начал откручивать ручку и несколько раз для пробы махнул ею в воздухе. Потом он велел мне наклониться и придерживать штаны так, чтобы они плотно обтягивали. Я нагнулся, двумя руками держась за штанины. Учитель опустил палку от зонта на мои ягодицы и произвел десять ударов. С каждым ударом он громко считал: «Раз, два, три», — и так до тех пор, пока не закончил наказание. Было не столько больно, сколько унизительно. Изо всех сил я старался сдерживать слезы, но они катились по лицу помимо моей воли. Когда все кончилось и меня отпустили, я не мог сидеть. Место удара горело огнем, и я пулей вылетел из школы. Я брел по улицам своего района, едва сдерживая слезы, и спрашивал себя, что же такого ужасного совершили евреи, чтобы заслужить такую ненависть. У меня не было ответа на этот вопрос.

Война продолжалась, венгерская армия терпела все больше поражений, поэтому антисемитизм в школе только процветал. Сперва над мальчишками, вырядившимися в венгерскую нацистскую форму гитлерюгенд, посмеивались. Позднее их песенки, насквозь пропитанные ненавистью, подхватывали даже мои друзья. Провоцировались стычки между евреями и этими молодыми нацистами, которых редко останавливал кто-нибудь из учителей (обычно уже после того, как евреев били). Школьная жизнь превратилась в ночной кошмар, а радость учебы — в опыт переживания ненависти. День без таких инцидентов считался чудом. К тому времени, как немецкая армия вошла в Венгрию 19 марта 1944 года и получила контроль над страной, окончательно решив судьбу сотен тысяч евреев, школа стала бастионом для венгерских фашистов.

Через две недели после введения немецких войск в Венгрию евреям приказали носить на верхней одежде, то есть на видном месте, большую желтую звезду Давида. Помню, как поздним вечером мать пришивала эти звезды и тихо плакала. Никто не объяснил, почему мы должны это делать. Казалось, мои родители не знали, что происходит. Как и другие евреи в этой ситуации, они исполняли инструкции безо всякого сопротивления. Нам, детям, тоже никто ничего не объяснял, говорили только, что так надо.

Мой первый и последний день в школе со звездой Давида так прочно засел в моей памяти, что никакие другие события, происходившие позже, не смогли его затмить. Четко помню, как выходил из дома и шел закоулками, стараясь пройти незамеченным со своей желтой звездой. Еще помню лицо одноклассников, потрясенных моей смелостью явиться в школу. Я сел и попытался сосредоточиться на учебе, но продолжал думать о том, что же произойдет на перемене, и так глубоко погрузился в свои мысли, что не заметил, как сидящий со мной за одной партой одноклассник медленно встал и отошел в поисках другого места. Когда я осмотрелся по сторонам, то увидел, что все мои одноклассники-евреи отсутствуют, и к своему ужасу обнаружил, что я единственный еврейский мальчик в классе. После этого меня поприветствовали фашистской песней, в которой говорилось, что «отважные фашисты» скоро убьют всех грязных евреев. Никто из наблюдавших происходящее учителей не проронил ни слова. Я встал и вышел из школы навсегда, сказав родителям, что больше никогда туда не вернусь и что они не смогут заставить меня. К моему удивлению, они ничего не сделали. Так подошли к концу мои шесть лет в венгерской начальной школе.

Быть еврейским мальчиком давалось мне так же просто, как дышать. Родители мои никогда не отрицали своего еврейского происхождения и не пытались подражать соседям, которые в большинстве своем евреями не были. Поскольку мы жили бедно, в отдаленном районе города, я не пошел в хедер, еврейскую религиозную школу для детей. Вместо этого, как я уже говорил, меня отправили в государственную начальную школу.

Такому решению предшествовала большая ссора. Моя мать, которая выросла в ортодоксальной еврейской семье, хотела, чтобы я получил религиозное образование, но отец был против. Кроме денежного момента, который так или иначе не обсуждался, он считал, что мне необходимо светское образование, чтобы как-то пробиться в обществе. Сущность религии и религиозных практик я мог впитывать и дома через образ жизни нашей семьи, тогда как формальное обучение понадобится для моего будущего. В конце концов его точка зрения победила, и хедер стал для меня чем-то диковинным. Отец склонялся к неологическому течению, то есть с осторожностью относился к реформистскому иудаизму, расцвет которого в Центральной Европе произошел в XX веке. Однако, вероятно, из почтения к матери он придерживался основополагающих принципов иудаизма. Дома у нас все было кошерное, что означало дополнительные расходы, поскольку большинство кошерных продуктов стоили дороже. Мясу в особенности полагалось быть кошерным, то есть приготовленным по особым еврейским религиозным правилам. Во-первых, его нужно было купить в кошерном мясном магазине, и животное должно было быть зарезано определенным образом, а мясо проверено на пригодность к употреблению. То же казалось курицы и дичи. Помню, как я ходил к ритуальному мяснику с курицей, особенно в дни, предшествующие Йом-Киппуру, Дню покаяния. Мать совершала ритуал благословения с петухом, а тот отчаянно пытался вырваться. Потом нас просили отнести бедную птицу к мяснику.

Есть кошерную еду также означало иметь два набора посуды: один для мяса, а второй для молочных продуктов — отдельно. Особенно мне нравилась пасхальная посуда, которая хранились в большом контейнере. Каждый предмет был завернут в старую газету и аккуратно уложен на застеленное соломой дно контейнера. Набор был из тонкой керамики. Его доставали только раз в год, в пасхальный вечер, тщательно мыли, вытирали насухо и использовали во время Седера. По окончании пасхальной недели посуду возвращали на законное место, и она лежала там до следующего года.

Быть евреем также означало иметь множество кулинарных привилегий. Все праздники начинались с халы[3], а за ней следовали самые разные деликатесы — вкусы из детства навсегда запечатлены моими вкусовыми рецепторами. Особенно вкусными были приготовленные матерью на Пасху шарики из мацы и румяные пончики на Хануку. Мы были в равной степени счастливы и во время Ту би-Швата, «Нового Года деревьев», когда нам дарили пакеты, полные фруктов и конфет, привезенных из Святой Земли. Каждому ребенку доставался отдельный бумажный пакет со свежим инжиром, финиками, апельсинами, «хлебным деревом Иоанна», изюмом и орехами, что было предметом зависти моих товарищей, живущих с нами в одном доме. Бывало, я обменивал свои сокровища на разноцветные стеклянные или даже глиняные шарики, которые мы использовали для дворовых игр. Носок, наполненный такими шариками, считался верхом богатства для всех мальчишек нашего двора, особенно большой удачей считалось собрать несколько десятков таких шариков.

Празднование особых еврейских дат тоже сильно повлияло на мое становление как еврея. Помимо Дней трепета (Рош ха-Шана и Йом-Киппура), когда всей семьей собирались на службу, в пятницу вечером перед Шаббатом мы с отцом иногда ходили в синагогу. Я нес его сумку, в которой лежала его накидка для молитвы и махзор (молитвенник). Сумка эта, невероятно приятная на ощупь, словно вельвет, была украшена вручную вышитыми еврейскими элементами, к примеру, Щитом Давида или Звездой Давида, обвитой листьями оливы. Я считал большой честью нести эту сумку.

Среди всех еврейских праздников пасхальный вечер (Седер) доставлял нам, детям, наибольшее удовольствие. Все принимали участие в колоссальных масштабов уборке, предшествующей вечеру. Всю пресную еду следовало спрятать, квартиру сверху донизу отмывали до блеска, и с горящей свечой нам нужно было пройтись по углам в поисках хлебных крошек и другой недозволенной еды. На Пасху нам обычно покупали новую одежду, а когда были деньги, то еще и обувь. Сидя за столом, накрытым для Седера, что на иврите означает «порядок», в соответствии с традицией, откидываясь на подушки, мой отец одевался во все белое, надевал белую тюбетейку и белую обувь, и мы по очереди читали агаду. Я задавал четыре вопроса и получал стандартные ответы, которые никогда полностью не удовлетворяли меня, так как я не понимал вопросов, которые относились к «наивным» и «не знающим, как задавать вопросы». Самым интересным был поиск «афикомана», кусочка мацы, спрятанного отцом таким образом, чтобы мы могли его найти; а еще «сделка», когда нужно было обменять этот кусочек, чтобы каждому достался подарок.

Мать всегда придерживалась еврейского поста, не только на Йом-Киппур, и рассказывала что-нибудь об истории евреев и об Израиле, который был тогда лишь туманной идеей, окутанной большой тайной. Мы всегда радовались, когда речь заходила о Земле Обетованной. Моя тетя эмигрировала в Палестину в качестве операционной медсестры и работала в Иерусалиме в известной в то время больнице Валлаха. Вопрос о том, правильно ли она поступила, вызывал яростные споры, но никто не последовал ее примеру, несмотря на ее советы.

Пожалуй, самое приятное в том, чтобы быть евреем, — это еврейские песни и музыка. С самого раннего детства в синагоге и дома я слушал превосходных исполнителей канторной музыки. Я был очарован трогающим до глубины души мастерством Йосселе Розен-блата, Моше Кусевицкого и других известных канторов. С благоговением слушал я их музыку и плакал, молил, требовал исполнения еврейских молитв, полностью поглощенный музыкой, сам мечтал о том дне, когда стану одним из величайших хаззанов (канторов) в мире. Любовь к канторной музыке не покидает меня всю жизнь, но мечта так и не сбылась — по причинам, от меня не зависящим. Но в детстве и уже во взрослом возрасте, даже в секулярном кибуце в Израиле, я, бывало, сидел с матерью вечером в Шаббат и мы, завороженные, слушали канторную музыку, которую исполняли и транслировали по Израильскому радио. Это совместное слушание укрепило узы, связывающие нас.

Отец любил канторную музыку не так сильно, как мать, но, с другой стороны, мы знали много еврейских песен, которым он учил меня и сестер. Так пребывал я одновременно в двух мирах, наслаждаясь как хасидскими песнями и мелодиями, так и традиционными богослужениями в исполнении великих канторов. Даже когда я слышу эту музыку сегодня, мое сердце одновременно радуется и скорбит, потому что то время уже не вернуть.

Собственно говоря, вплоть до начала 1944 года как еврейский мальчик я редко испытывал на себе травлю, кроме тех случаев в школе, однако множество вопросов, тревожащих меня, осталось без должного объяснения. Друзья, которые жили в одном доме со мной, в основном не были евреями. Иногда во время футбольных игр тряпичным мячом кто-нибудь мог выпалить: «Мерзкий еврей». Это случалось, когда мне удавалось отобрать мяч. Казалось, никто не обращал особого внимания на подобные выходки, так как в действительности они не имели в виду ничего такого — или так мне казалось тогда. И все же, возвращаясь домой, я интересовался у сестры (она была старшим ребенком в семье), что означало это выражение. У нее не было ответа на этот вопрос. Родители не любили такие вопросы. Они смирились с тем, что «тут ничего не поделаешь», и просто отмахивались. Меня же такие отговорки не устраивали. Я спрашивал себя снова и снова, почему евреи должны расплачиваться за грехи, совершенные кем-то в прошлом, и какое отношение это имеет ко мне. Я пытался выведать ответы у взрослых, живущих по соседству, например, у матери одного из моих друзей, которая была всегда добра ко мне. Она обычно угощала меня кусочками хлеба, приправленными гусиным жиром с щепоткой красного перца (это была моя любимая еда), но даже она не могла или не хотела раскрыть мне эту тайну. Мне пришлось довольствоваться рассказом матери об «особой судьбе евреев». По ее словам, можно сделать только одно: вести себя хорошо, прилежно учиться и воздерживаться от драк. А мои дядюшки, которые иногда наведывались к нам до 1941 года, когда всех молодых еврейских мужчин стали забирать в венгерские бригады принудительных работ, занимались другими, более важными делами. Они приносили конфеты, немного играли с нами и спрашивали, как дела в школе, но вскоре я понял, что они поглощены своими мыслями. Они говорили с матерью о приближающейся войне и о ситуации евреев в Венгрии. У меня было четыре дяди по материнской линии и десять по отцовской. Только четыре из четырнадцати выжили, пройдя через лагеря, принудительные работы и/или гетто.

Одна из двух теть уже жила в Палестине, а когда началась Вторая мировая война, переехала в США. Письма от нее приходили все реже. Она писала о тяжелой ситуации в Палестине. Арабы бунтовали, убивая евреев и грабя магазины, а уровень безработицы вырос как никогда. Поэтому она решила переехать к семье мужа в Милуоки в штат Висконсин. Вскоре связь с тетей была потеряна и восстановилась почти через десять лет. Вторая тетя, живущая в Будапеште, не особенно предлагала помощь, тем более не ввязывалась в диалоги с любопытным ребенком. Итак, я находил утешение в книгах, жадно и с энтузиазмом зачитываясь как серьезными книгами, так и бульварной литературой. Однако мой вопрос о «еврейской судьбе» так и остался открытым вплоть до окончания войны.

Мои родители оставались патриотами до победного конца, чему я не мог найти никакого рационального объяснения. Даже будучи ребенком, я не понимал, как им удавалось сочетать любовь к Венгрии с ситуацией возрастающей ненависти к евреям, которая царила в стране. Они равнодушно относились к усилению позиций фашистской партии скрещенных стрел, объясняя ограничения для евреев как «временный феномен», который со временем «сойдет на нет». Однако эти надежды, точнее сказать — иллюзии, не имели никакой связи с реальностью.

Мать гордилась тем, что родилась в один день с Бенито Муссолини. Родилась она в австрийской части Австро-Венгерской империи, получила образование в Вене и в совершенстве владела немецким. Казалось, временами она чувствовала превосходство над мужем-венгром, чье образование было не таким космополитическим и который не так уж восторгался немецкой культурой.

Дома следовало выражаться с почтением к кайзеру, императору Францу Иосифу (1830–1916), чей усатый портрет висел на стене комнаты, совмещающей гостиную и спальню. Знания по истории Венгрии считались чем-то само собой разумеющимся, и героизм еврейских борцов в венгерских войнах всегда подчеркивался как доказательство их патриотизма.

Мы знали много патриотических песен, включая военные марши и мелодии. Не возникало никакого противоречия в том, чтобы петь песни немецкой армии и итальянские фашистские песни с тем же энтузиазмом, с каким мы пели об их противниках на венгерском. Мы не обращали внимания на тексты, полные ненависти к еврейской нации. Правда, иногда я тайком заменял слова, выражающие скорее ненависть нацистов и фашистов, а не нас, евреев, чаще всего мы пели эти песни с другими детьми и даже дома. Перемена произошла намного позже, и, как бывает со всякими запоздалыми переменами, принудительные действия органов власти уже нанесли ущерб, и нам ничего не оставалось, кроме как примириться с ситуацией.

Наш большой австро-венгерский патриотизм в некоторой степени уравновешивался космополитическими веяниями, то есть «классическим образованием». Это означало, что нужно уметь свободно ориентироваться в работах классиков, знать латынь, греческую литературу и историю и приучать себя к классической музыке. Требование это также означало овладение латинской грамматикой и некоторыми текстами на латыни в раннем возрасте. И, конечно, необходимо было в совершенстве знать немецкую литературу, поэзию и философию.

Среди немецких поэтов, помимо Гете и Шиллера, больше всего я любил поэмы Генриха Гейне. Я укатывался со смеху, когда он потешался над благородной дамой, которая всем сердцем ненавидела евреев и влюбилась в сына раввина из Сарагосы. Но Гейне запретили, как и Фейхтвангера с Верфелем. Книги Стефана Цвейга были изъяты из оборота в начале 1940-х. Однако я прочел некоторые из них. И хотя мне не были понятны все социальные подтексты, еврейский дух и дух космополитизма, пронизывающие их тексты, занимали мое воображение. Меня тешила мысль, что однажды я стану великим писателем, пока не раздобыл книги Карла Мая и описания Картера о находках гробниц Тутанхамона. Тогда-то я и решил стать великим археологом, открывающим своими раскопками неслыханные сокровища, и тогда наша семья разбогатела бы и мои родители гордились бы мной.

Томас Манн был одним из моих любимых немецких писателей, красноречиво повествующих о еврейской истории и философии. Я буквально проглотил его тетралогию об «Иосифе и его братьях» и героически осилил «Волшебную гору», которая казалась непостижимой. Я чувствовал его дух, любовь к человечеству и стремление к более совершенному миру. Мне было мало известно о судьбе, ожидающей его, но я никак не мог взять в толк, почему люди радовались, когда ему пришлось покинуть Берлин. Для меня он был и является воплощением утонченного европейца, символом мудрости и печальным напоминанием о судьбе космополитов под гнетом диктаторского режима.

Смешение венгерской, еврейской и космополитической идентичности отпечаталось в моей душе настолько, что только столкнувшись с кризисом, я смог их выкорчевать и развить новую. Дома родители были отягощены вопросами заработка и выживания и совсем мало времени могли посвящать обсуждению идей, занимавших мои мысли и воображение. Пока я выполнял домашние задания, не получал от учителя «уведомлений» о плохом поведении и не пропускал занятия без уважительной причины, все шло прекрасно. Однажды мне пришло такое «уведомление» от учителя по немецкому. Я настолько боялся представить, что произойдет, когда об этом узнают родители, что не смел открыть конверт и прочитать, что там написано. С дрожащим сердцем я подал конверт матери, ожидая услышать ее вердикт. Она прочитала письмо и крепко меня поцеловала. Меня хвалили за отличные успехи в изучении немецкой грамматики и литературы.

Также я не видел смысла идти к старшей сестре. Ей хватало собственных домашних заданий, которые занимали много сил и энергии, и она бы не стала возиться с моими книгами и фантазиями. По сложившейся традиции к завершению восьмого класса ей нужно было приготовить вязаную крючком блузку с народными мотивами из красно-синей пряжи. До сих пор помню, как слезы катились по ее щекам, пока она выполняла задание, засиживаясь допоздна, чтобы сдать его вовремя.

Ситуация с дядями была куда сложнее. Они исчезли один за другим в начале 1940–1941 годов после того, как их забрали на принудительные работы, организованные венгерской армией. К весне 1944 года в Будапеште не осталось ни одного из них. Взамен мать получила официальную открытку с уведомлением, что мистер М. Л. (один из ее братьев) умер от сердечного приступа где-то на восточном фронте, на реке Дон, где русские одержали победу над венграми, оставляя за собой десятки тысяч замерзших до смерти евреев, жертв лагерей принудительных работ.

То же касалось учителей. Я не смел обратиться к кому-нибудь из них, особенно после вспышек антисемитизма, которые я наблюдал среди некоторых. От друзей по двору и одноклассников тоже толку не было. Их интересовали только игры, футбол и девчонки. Так я оказался предоставлен сам себе и становился все более замкнутым. Единственной отрадой стали книги, которые я прятал под подушкой или матрасом. Я читал о приключениях известных первооткрывателей и переносился в другие миры. Но пробуждение должно было произойти. Как в «Волшебной горе» Томаса Манна, война — катализатор, вырывающий героя из безопасной и нереалистичной среды и бросающий его в бездну. Таким днем для меня стало 19 марта 1944 года, когда детство мое внезапно и жестоко подошло к концу.

9 марта 1944 года мы проснулись в новом мире. C улицы доносился оглушающий шум. Немецкие танки, артиллерия, мотопехота были введены в Будапешт и направлялись к стратегически важным объектам, уже заранее щепетильно, по-немецки подготовленным.

Помню первое впечатление: я не мог поверить своим глазам. Когда я выбежал на широкий проспект, полукругом огибающий город, я увидел беспомощно стоящих людей, наблюдающих за наступлением немецкой армии. Одни вытирали слезы, другие тихо ругались матом, а третьи громко приветствовали армию криками «Хайль Гитлер!». Венгерская армия не оказала никакого противодействия, невзирая на то, что русские уже были на западных склонах Карпат, спускаясь по направлению к широкой Венгерской равнине.

После входа немецких войск пришли формирования партии скрещенных стрел, которая активизировалась благодаря немцам и играла мышцами на публику. Мальчики моего возраста (мне тогда было почти двенадцать) наряжались в фашистскую форму, заткнув за пояс маленький кинжал, подражали движениям немецких солдат и громко распевали антиеврейские песни о победе всемогущей немецкой армии над русскими и их союзниками.

Я осознавал, что происходило нечто историческое, что изменит судьбу нас всех. По возвращении домой я выслушал нравоучение о том, что выходить на улицу слишком опасно, но никакого наказания не последовало. Родители тоже чувствовали, что относительной безопасности, которой мы располагали ранее, пришел конец, и были слишком озабочены недостатком моего послушания.

Отец спрашивал: «Что дальше?». Мать свойственным ей образом отвечала: «Спаси нас, Господи» — и вытирала рукой навернувшиеся слезы. Все ощущали абсолютную беспомощность перед будущим, и ужас был написан на наших лицах.

До прихода немцев в Венгрию, которая была их союзником, евреи жили в относительной безопасности. Хотя в начале 1940-х годов молодых мужчин забирали в лагеря принудительных работ, где, как позже выяснилось, многие из них погибли, гражданское еврейское население в основном страдало от экономических и политических законов или их нарушения — евреи лишались выстраданных ими гражданских прав.

С приближающимся вторжением на западный фронт и продвижением русских на запад после разгрома немецкой армии в Сталинграде, участились бомбардировки Будапешта в ночное время. Для евреев выделили отдельные бомбоубежища, и это служило напоминанием, что означало тогда быть евреем. Наше укрытие располагалось недалеко от железнодорожной развязки. Чтобы попасть в него, по сигналу воздушной тревоги посреди ночи нам приходилось бежать сотни ярдов. Там мы сидели и ждали, пока в нас попадет бомба, так как железнодорожные развязки были излюбленными мишенями. Когда бомбы падали где-то рядом и неистово дрожала земля, мы прижимались друг к другу, пряча лица в плечи товарищей. Во тьме убежища (зажигать свет запрещалось, так как, возможно, «вражеские самолеты могли заметить его и направить бомбы в нашу сторону») мы молились и надеялись выбраться в целости. Когда сирена звучала снова, сигнализируя о том, что воздушная тревога прекратилась, мы медленно вставали и тихо расходились по домам — и так до следующего раза.

20 марта 1944 года мир казался прежним, однако мы знали, скорее чувствовали, что это серьезное заблуждение. Новая реальность отразилась на нас настолько сильно, что мы не могли ничего сделать. 5 апреля, вслед за введением немецкой армии в Будапешт, был отдан приказ о том, что все евреи должны носить на одежде большую желтую Звезду Давида. Мать пришила их все за один вечер. На мой вопрос о том, «почему мы должны их носить», мне ответили, что это приказ правительства и что «нельзя идти против этого приказа». И все же я видел, что они и сами не уверены, а это «объяснение» только выражало их беспомощность.

С того дня события стали развиваться с чудовищной скоростью, и каждый день можно было ожидать новых правил и указаний, приближающих конец. Вскоре после приказа о желтой звезде пришла страшная повестка. Мы понимали, что это лишь вопрос времени, когда немцы захотят продемонстрировать свою власть. И когда на нас обрушилась новая беда, мы приняли это с покорностью и одновременно с отчаянной надеждой, что все кончится быстро и, возможно, каким-то чудом мы это переживем.

Новый указ провозглашал, что все евреи-мужчины в возрасте от 16 до 60 лет должны предоставить себя в качестве рабочей силы. Как только отец получил повестку, начались приготовления. Его «рюкзак», или ранец, вышивала мать. С собой он взял предметы первой необходимости для выживания в подобных лагерях принудительных работ: теплую одежду, средства личной гигиены и сухофрукты. «Где ты будешь?» — спрашивал я отца. А он отвечал: «Пока не знаю». «А сколько тебя не будет?» — всё не унимался я, но каждый раз получал один и тот же ответ. Мне хотелось задать много дополнительных вопросов, но вмешалась мать со словами: «Оставь в покое отца: ему сейчас есть о чем переживать». И мне ничего больше не оставалось, кроме как вытирать слёзы.

В мае 1944 года состоялось чудовищное прощание. Был солнечный день, теплый и безоблачный, и все вокруг казалось спокойным и мирным. С самого утра в семье началась суматоха: заканчивали приготовления для отъезда отца. Мать так волновалась, что раз сто перепроверила его «рюкзак», а мы втроем сквозь слезы следили за каждым ее движением. Отец то и дело просил «вести себя хорошо», помогать матери, слушаться ее и обещал, что сразу же по возможности напишет. Еще он обещал вернуться.

Я взглянул на часы, которые пробили девять утра. Отец должен был отчитаться о прибытии в 10: 30. Сквозь завесу слез я ощущал на себе его объятия. Мы повисли на нем, чтобы он не уходил, но все было напрасно. Сопровождаемый громкими рыданиями всей семьи, он вырвался и вышел на улицу. Его лицо было искажено, спина согнута, рюкзак безвольно свисал с одной стороны. Через несколько секунд он скрылся из виду — навсегда. Дважды мы слышали о нем в 1944 году. В первый раз он прислал простую открытку с готовым текстом, извещая нас, что жив и здоров. В другой раз через своего товарища он передал буханку хлеба, которую испек в лагере. Этой буханкой он хотел показать, как сильно нас любит и заботится о нашем благополучии. Таким я помню его сегодня, хотя лицо его давно стерлось из моей памяти.

Насыщенный аллегориями труд Данте был литературным произведением, которое я не мог полностью осмыслить во время своих потайных чтений за год до нашего переезда в «Августу». Теперь я знал, что ад существует, и этот ад — не место, вымышленное писателем. Он здесь, в этом городе и в этом районе, здесь — в «Августе». До сих пор мне казалось, что такие места существуют лишь в больном воображении какого-нибудь несчастного автора, или, если они в действительности и существуют, то относятся к давно забытому миру «темных времен» средневековой Европы. Теперь такое место стало нашей чудовищной реальностью.

Спуск к жилому комплексу «Августа» оказался для меня началом еще одного конца, конца детской наивности. Когда мне доводилось видеть места, кишащие крысами, где еврейским семьям с маленькими детьми, стариками и больными приходилось бороться за «Lebensraum», или свободное пространство, я ощущал, хотя и не мог четко сформулировать, некие перемены внутри себя. Вместо того чтобы действительно верить, хоть и по-детски, в силу и справедливость Всемогущего, я задавался вопросом, как возможно все происходящее.

«И где Бог? — втайне вопрошал я, — почему Он не делает ничего для спасения евреев? Почему Он дал забрать отца? Почему Он допускает происходящее с избранным народом? Почему Он не разверзнет небеса и жестоко не накажет немцев и венгерских фашистов?»

Я не мог получить ответы на эти вопросы. Взрослым было некогда с их «территориальными императивами» (по Роберту Ардри): дрались за каждый дюйм — как внутри, так и снаружи домов. Дети беспомощно наблюдали. Они были напуганы тем миром, который царил вокруг, и забросили любимые игры. Уныние, окутывающее жилой комплекс, иногда прерывалось сигналами воздушной тревоги, которые звучали все чаще с приближением Красной армии к Будапешту. Теперь приходилось бежать еще дальше, так как бомбоубежища, предназначенные для нас, располагались рядом с железнодорожными путями. Временами казалось, что лучше вовсе не шевелиться и дать произойти тому, что могло произойти.

Жизнь в этом месте граничила с бесконечной скукой. Помимо домашней рутины, заняться было нечем. Прошли счастливые деньки, когда можно посидеть вместе, напевая романтические и ностальгические песни. Мелодии еврейской канторной музыки быстро стирались из памяти. И вместо оживленного обсуждения того, что проходили в школе, все разговоры сводились к обсуждению войны. Мы жили в отчаянном ожидании освобождения, которое «должно прийти». Единственная проблема такой уверенности заключалась в том, что мы не знали, когда на самом деле все закончится, если закончится вообще, и доживем ли мы до этого момента.

Быть жителем «Августы» также означало, что покидать это место не разрешалось, за исключением перемещения в убежище. Жизнь вращалась по периметру жилого комплекса. И поскольку жизнь превыше любых обстоятельств, скоро мы к этому привыкли. Через некоторые время мы перестали обращать внимание на грязь, зловоние и научились выживать, скудно питаясь тем, что удавалось раздобыть.

«Как считаешь, Лили? — спрашивал я сестру, — сколько мы здесь пробудем? Когда мы сможем вернуться в нашу квартиру?» — «Не знаю», — отвечала она. На мои вопросы мать отвечала так же. «Нужно ждать и надеяться», — прибавляла она. — «А как далеко русские?» — «Неизвестно, но они не могут быть далеко, потому что их самолеты летают здесь почти каждую ночь». Мы продолжали ждать и надеяться, но шло время, и моя вера на спасение угасала.

Летом ликвидировали венгерских евреев, проживающих в провинциях. По слухам, их отправили работать в Германию, но я не мог взять в толк, как могут работать маленькие дети или больные люди. Мы все время боялись. Я размышлял о том, когда придет наша очередь, но тут же отгонял эти мысли, словно кто-то мог их подслушать.

Иногда нам передавали новости те, кто послушал BBC, рискуя при этом жизнью. Слушать что-то, кроме Венгерского радио, запрещалось, хотя, конечно, были те, которые втайне это делали. Мы знали, что на государственном радио лгут, рассказывая о войне, в особенности о победах Германии. В то же время по BBC передавали точную информацию, не говоря уже о секретных посланиях «вражеским агентам» на оккупированных территориях, где распространялся немецкий порядок.

Я предавался мечтам о героических подвигах. Я воображал, как выполняю опасную миссию, спасая несчастных узников от немцев. В этих мечтах мое мужество не имело границ, все мне было нипочем. Реальность же была совершенно иной.

Однако с уверенностью можно было сказать только одно: однажды мы покинем «Августу» и забудем о существовании этого места. Уверенность придавала сил. Мы знали, что по прошествии времени все изменится, и нам хотелось, чтобы эти изменения произошли поскорее. Это действительно произошло, но совсем не так, как мы себе представляли.

«Слушайте! Тихо! Пожалуйста, послушайте! Важное объявление!» С замиранием сердца мы ожидали новостей. Было 15 октября 1944 года. С раннего утра в воздухе витало странное ощущение, что произойдет что-то необычное. Люди, собравшиеся вокруг радио, выглядели встревоженно и напряженно. Словно по мановению волшебной палочки, в обычно шумном месте воцарилась тишина. По венгерскому государственному радио объявили: «Постановление губернатора Миклоша Хорти». Он сказал: «Венгрия приостановит все боевые действия и выйдет из войны… и люди освободятся от немецкой оккупации».

Новость эта отозвалась в сердцах, и, озираясь вокруг, я видел, как люди плакали. Нам хотелось узнать больше подробностей о том, что будет дальше. Все недоверчиво поглядывали друг на друга. «Правда ли это? Или просто наглая ложь?» — тревожно спрашивали мы друг у друга. Кто-то сзади выкрикнул: «Да, это правда. Мы свободны! Представляете?». Я не мог представить. На улице радостно обнимались и целовались. Место стало похоже на улей. Слышались счастливые возгласы. Некоторые бросились собирать вещи, чтобы вернуться домой.

Нам объяснили взрослые, что Хорти наконец понял, что война проиграна, и пытался спасти ситуацию. По настоятельным просьбам своих советников и младшего сына Миклоша он отправил в Москву делегацию, чтобы обсудить перемирие с Советским Союзом. Однако к тому времени Красная армия контролировала большие территории Венгрии в восточной части страны и быстро продвигалась к столице, Будапешту. Евреи, отправленные в газовые камеры Аушвица из провинций, были уже мертвы. По примерным подсчетам только в Будапеште осталось 200000 евреев.

Ликование по поводу услышанного продлилось недолго. В тот же день единственного сына губернатора, Миклоша, похитили немцы. Они угрожали убить его, если Хорти откажется сотрудничать. Губернатор вынужден был подать в отставку и отдать правление в руки печально известного лидера партии скрещенных стрел Ференца Салаши. Хорти с семьей взяли в плен и увезли в Германию, а сына отправили в один из нацистских концлагерей, где он погиб.

Новость о Салаши разлетелась в мгновение ока. Наше воодушевление испарилось, ведь даже дети понимали, что с партией скрещенных стрел у власти евреи, оставшиеся в Будапеште, обречены.

16 октября 1944 года фашистским правительством Венгрии был отдан приказ организовать в Будапеште гетто и переселить туда всех евреев. Итак, вместо того чтобы вернуться домой, нам снова предстоял путь, на этот раз в гетто, которое располагалось в седьмом районе Будапешта, где до войны было сконцентрировано много еврейских районов. Оставшихся там оккупантов выселили и сослали евреев. По всей границе гетто возвели высокие деревянные стены, сделали вход (выход был, естественно, запрещен) и поставили патрулировать полицию.

В тот же день нам приказали переехать. И опять пришлось собирать наши скромные пожитки. Разрешали брать только то, что мы могли унести на спине. Все остальное нужно было оставить. Нам дали адрес: Казинчи, 6.

Дорога до пункта назначения казалась долгой. Месяцами замурованные в жилом комплексе, мы не знали об изменениях в городе: многие дома превратились в руины. По пути нам встречались громадные «кратеры», заполненные обломками. На крышах домов виднелось замаскированное зенитное оружие. Нас сопровождали, подгоняя, молодые фашисты, вооруженные пулеметами, направленными на нас. Они кричали: «Кто откажется выполнять приказы, будет убит!».

Мы шли быстро, держа мать за руку (по одному ребенку с каждой стороны). Я чувствовал тяжесть рюкзака и весь дрожал, несмотря на то, что одет был тепло. Повсюду были евреи со звездами, нашитыми на верхнюю одежду. Они несли тяжелые рюкзаки и сумки. Старики передвигались с палками или опирались на сопровождающих, и изо всех сил старались не отставать. Тишину прерывал только звук шагов.

Шли долго и наконец прибыли в место под названием «площадь Клаузаль». Как позже выяснилось, она была расположена в самом центре гетто. До оккупации Будапешта нацистами многие евреи любили Клаузальную площадь. В магазинчиках кипела жизнь. Компании еврейских мальчишек использовали ее как игровую площадку для выходок и игр. Сейчас место изменилось до неузнаваемости. Далеко впереди нас по направлению к центру площади медленно двигались шеренги.

Юноша из «Скрещенных стрел», одетый в фашистскую форму, выпалил: «Выложить драгоценности, украшения, деньги и другие ценные вещи в коробки в начале очереди! Повторяю, все ценные вещи выложить в коробки!». И чтобы добавить ясности, он прибавил: «Оглянитесь вокруг, тела, которые вы можете видеть — это евреи, которые попытались меня провести. Теперь они мертвы. То же случится с каждым грязным евреем, которого я поймаю». И действительно взрослые стали суетиться, выискивая что-то в своих карманах и сумках, а я разглядел несколько трупов, лежащих рядом с большими коробками. Их охраняли солдаты с нарукавниками «Скрещенных стрел». Впервые я так близко видел мертвых. Их замерзшие тела лежали рядом с их же вещами, и никому не было до них дела. Должно быть, я так сильно испугался, что мне понадобилось несколько секунд, чтобы услышать, о чем спорили мать и старшая сестра.

Лили говорила ей: «Ты должна это сделать, иначе тебя убьют!». Сначала я не мог понять, о чем речь, но потом вспомнил. Днем ранее, когда объявили переезд в гетто, мать зашила обручальное кольцо в подол юбки, понимая, что спрятать его больше некуда. Теперь Лили умоляла ее отдать кольцо.

Очередь к коробкам медленно продвигалась вперед. Лежащие на земле тела будто напоминали нам: «Не прячьте ничего: бесполезно!». Я присоединился к Лили и тоже стал уговаривать мать отдать кольцо, пока еще не поздно. Она ответила: «Нет, это мое обручальное кольцо, и я его не отдам. Я скорее умру!». Мы подходили все ближе к коробке.

Я умолял мать действовать быстро — до того, как произойдет что-то ужасное. Она безнадежно посмотрела на нас и сказала: «Никогда вам этого не прощу!» — и, разорвав секретный карман в подоле юбки, вовремя достала кольцо, так как пришла наша очередь подойти к коробке.

Когда подошла моя очередь опустошить карманы, денег у меня не оказалось. Но у меня было серебряное кольцо с гравировкой моего имени — подарок матери на мое десятилетие. Теперь она лежало в коробке вместе с обручальным кольцом матери и деньгами, которые у нее были в небольшом количестве. Рядом стоящий молодой фашист иронично заметил: «Да бросайте уже! Там, куда вы попадете, нет нужды в деньгах или украшениях» — и с презрением отвернулся к товарищам. Мы взглянули на коробку в последний раз и пошли или, правильнее сказать, направились, куда нас толкали. От Клау-зальной площади до улицы Казинчи, 6, было недалеко. Мы пришли через несколько минут. В «квартире» на первом этаже, предназначавшейся нам, уже жила другая семья. Свободное место было только в одной комнате с ними. Мебели никакой. Бомбоубежище — внизу, в подвале, пугающем и жутком. Воду приходилось носить из кухни, где семьи по очереди готовили из того, что у них осталось.

Новые соседи разрешили занять полкомнаты. В другой половине жили они, и нам запрещалось заходить на их территорию. Веяло тоской и апатией. Общение строго ограничивалось вопросами крайней необходимости вроде очереди на кухню и в уборную. Мы вынужденно прожили с этой семьей три месяца и даже после освобождения не знали их имен и не поддерживали с ними никаких связей. Они исчезли из нашей памяти, словно их никогда и не существовало.

После того как мы устроились на новом месте, Лили и я отправились осмотреть территорию. Скоро мы узнали, что здесь «кормили» раз в день около полудня на центральной кухне организованной еврейской общины, рядом с известной синагогой на улице Дохань. В гетто не было магазинов, и вся наша жизнь зависела от этой центральной кухни. Все, что нам удалось унести с собой, изъяли, и никаких других источников питания в обозримом будущем не предвиделось. Весь день мы сидели на полу, ожидая, когда можно встать в очередь за дневной порцией еды.

Центральная кухня была единственным местом, где можно раздобыть еду. Едой называлось что-то вроде супа, а иногда даже кусок хлеба. Мы с Лили ходили вместе. Походы на центральную кухню означали для меня побег из царства вечной тоски и скуки нашей «квартиры».

Мать была до такой степени потрясена событиями, так стремительно свалившимися на нее за этот короткий срок (начиная потерей мужа и заканчивая принудительным переселением и утратой самой ценной для нее вещи — обручального кольца), что просто не могла функционировать. Она сидела и часами молилась, делая что-то лишь по требованию или после наших многочисленных просьб. Лили взяла на себя роль матери и делала все необходимое, чтобы наша семья выжила любой ценой.

Несмотря на то, что центральная кухня находилась недалеко от нашего места жительства, дорога туда была опасна, так как днем и ночью на город сбрасывали бомбы. Иногда молодые фашисты из «Скрещенных стрел» заходили в гетто и творили всяческие зверства, хладнокровно расстреливая людей или сгоняя их к Дунаю и убивая там. Выйти на улицу означало рискнуть жизнью, но выбора не оставалось. Если мы хотели жить — приходилось идти. А мы хотели жить! Нам хотелось выжить, чтобы увидеть отца. Нам хотелось жить, чтобы вернуться домой. И нам хотелось, чтобы мучения матери прекратились.

Очередь в центральную столовую начинала выстраиваться за несколько часов до полудня. Подвергаемые ежедневным нападениям фашистов, тысячи людей стояли в очередях с кастрюлями и ковшами, испытывая усиливающийся холод и опасность. Через некоторое время эта опасность стала такой обыденной, что мы научились не обращать на нее внимания. Во время воздушной тревоги и в декабре, когда Красная армия устроила артиллерийскую бомбардировку, полностью отрезала город и начала блокаду, мы не прятались в убежище. В то же время мы использовали возможность продвинуться в очереди, занимая места убитых или сбежавших. Трупы на улице больше не пугали нас. Мы привыкли к ним. Лишь одна мысль не давала покоя — как продвинуться в очереди и добраться до кухни, когда еда там еще есть. Часто, когда подходила наша очередь, еды уже не оставалось, и приходилось возвращаться ни с чем.

Во множестве случаев вместо супа давали сухие продукты, то есть сухие бобы. В течение нескольких дней их замачивали в воде в надежде, что они хоть немного размягчатся и будут пригодны к употреблению. Понятное дело, о дровах и угле, чтобы растопить печь, речи не шло. Иногда мы согревались на несколько минут, поджигая старые газеты, найденные на улице, но большинство времени мы просиживали на полу, дрожа от холода. Зима 1944–1945 годов была особенно трудной. В декабре 1944 года, в январе и феврале 1945 температура достигала двадцати градусов ниже нуля. Люди замерзали до смерти. Я отморозил руки и ноги, но все равно становился в очередь и пытался достать еды. Также обитатели гетто могли выбрать голодную смерть, так как все чаще не кормили по несколько дней, особенно в последние недели осады, когда нескончаемые бомбардировки города препятствовали доставке продуктов. Мы тогда и предположить не могли, что на редкость холодная зима была подарком с небес: это предотвратило вспышку болезни, которая унесла тысячи жизней в других гетто.

Однажды я шел в очередь за едой без Лили и, к своему удивлению, нашел в овраге морковку. Чудеса! Наклоняясь, чтобы ее поднять, краем глаза я заметил фигуру в форме, возвышающуюся вдалеке. Тут я подумал, что мне конец. Не имея возможности пошевелиться, я поднял морковку и уперся взглядом прямо в дуло автомата. Не оставалось ничего, кроме как ждать выстрела. Несколько секунд показались мне вечностью. Я посмотрел в лицо немецкому солдату и, сам того не ожидая, улыбнулся. Он улыбнулся в ответ и махнул, чтобы я шел. Я медленно поднялся, все еще сомневаясь, все еще ожидая выстрела, но ничего не произошло. На этот раз мне удалось избежать смерти. И я стал счастливым обладателем целой морковки.

Жить в гетто шла своим чередом, знакомым мне еще со времен пребывания в «Августе». Утреннее пробуждение сопровождалось постоянной борьбой с голодом и холодом. Скука чередовалась с участившимися бомбардировками. Поползли слухи о плане нацистов подорвать все гетто, убив его обитателей до захвата русскими. Говорили о «домах защиты», где евреи могли скрыться от преследований.

Дома эти были установлены шведским, швейцарским и испанским посольствами, а также Красным Крестом. Мы не знали, кто принимал решения о выборе тех, кого пускать в эти дома. По ночам город бомбили с воздуха сильнее обычного. Огромные прожекторы сканировали небо в поисках вражеских самолетов. Они прилетали целыми группами, иногда сотнями. Падающие бомбы издавали воющие звуки, которые с тех пор я хорошо помню. Иногда мы видели самолеты, подсвеченные прожекторами. И тогда зенитные пушки открывали по ним огонь, но сбивали редко. В сердце своем я молился за безопасность пилотов, потому что знал, что эти самолеты являются доказательством близкого окончания войны. День, когда пришла наша очередь попасть в «дом защиты», мне запомнился. Он начался как обычно, но днем вокруг нашей «квартиры» случился переполох. Вошли люди с повязками Красного Креста, намереваясь забрать детей в безопасное место. Мать и Лили стали горячо спорить о том, как поступить. Мать сказала: «Я их не отдам. Они должны остаться с нами. Мы — одна семья, и все, что с нами произойдет, произойдет со всеми». Лили попыталась возразить: «У детей, по крайней мере, будет шанс выжить. Пожалуйста, отпусти их». До этого момента я не понимал, что она имеет в виду меня и мою младшую сестру Эстер. Эстер начала плакать. Она заявила, что никуда не пойдет, но это было совершенно бесполезно. Люди из Красного Креста не собирались тратить время попусту. Скорее всего, они уже привыкли к подобным сценам и знали, что нужно делать. Один из них сказал матери: «Вы предпочитаете, чтобы они умерли прямо сейчас?». Она ответила: «Умерли? Упаси Господь, нет». Спор был окончен. Нам дали несколько минут на сборы. Я посмотрел на мать и Лили. Они обе плакали. Моя сестра Эстер тоже плакала. Все плакали. Мы начали собирать наши рюкзаки, а когда пришло время прощаться, никто не проронил ни слова, и только мать дала нам свое благословение. Я пообещал заботиться об Эстер и вернуть ее домой в целости — и мы пошли.

Домом, куда нас забрали, управлял швейцарский Красный Крест. Он находился в Буде, на другом берегу Дуная. Это был один из домов, арендованных и управляемых Красным Крестом, где еврейские дети могли получить необходимую защиту, поскольку даже «Скрещенные стрелы» с уважением относились к международным учреждениям, которым и являлось Общество Красного Креста. С другой стороны, было несколько случаев, когда венгерские фашисты обыскивали эти дома и забирали найденных там еврейских детей, что обрекало их на гибель. Поэтому нельзя было знать наверняка, чего ждать в подобном месте.

Я заметил, что снаружи здание, назначенное на ближайшее время нашим «домом», не отличалось от других домов в элитном районе Буды. Вероятно, дом принадлежал зажиточному коммерсанту или предпринимателю. В доме было три этажа и подвал, а вокруг большой сад, который теперь, в зимнюю пору, выглядел пустынным и голым. Перед входом развевался огромный флаг Швейцарии, а у двери стоял охранник. Дом был полон детей и воспитателей — всего около 50 человек, по крайней мере, так мне казалось, когда мы прибыли.

Нас встретила и проводила приятная женщина. Мы настояли, чтобы нас оставили вместе, и отведенные нам кровати оказались стоящими рядом. После обзорной экскурсии по дому нам дали суп с хлебом, что было просто наслаждением для наших изголодавшихся желудков. C нами жили дети разных возрастов и в разном состоянии. Они казались довольно счастливыми или как минимум довольными, и без нареканий слушались взрослых. Иногда дети плакали, но мы не интересовались, что их беспокоило.

Несмотря на то, что в доме было тепло, так как, очевидно, работало центральное отопление, я замерзал. Чужие среди чужих, одинокие и потерянные, мы с сестрой попали сюда против своей воли, хотя и во имя временного спасения от смерти. Вечером за ужином мы едва могли сдерживать слезы. Мы оба скучали по матери и Лили и никак не могли привыкнуть к безопасности, которую нам предлагали. Я представлял их обеих сидящими на холодном полу и плачущими. Они, должно быть, уже сожалели о том, что отпустили нас. Однако выбор сделан, и теперь мы оказались за много миль друг от друга.

Посреди ночи я проснулся от того, что Эстер плакала. «Хочу домой!» — сквозь слезы прошептала она. Я ответил: «Мы не можем вернуться, — и добавил: — здесь безопасно и тепло». И чтобы обосновать свой ответ, я сказал: «Лили велела оставаться здесь, пока они нас не заберут». «Но я хочу вернуться», — настаивала Эстер и заплакала еще громче. «Как мы можем вернуться?» — возражал, — мы не знаем дороги назад». «Ты ее найдешь, — плакала Эстер, — ты всегда находишь дорогу», — и в слезах она упала на кровать.

Я хотел поспорить, но и сам не был уверен, как правильно поступить. C одной стороны, мне хотелось остаться в этом теплом и безопасном месте, но, с другой стороны, чувствовал, что Эстер права и мы должны вернуться к семье и оставаться вместе.

На несколько минут воцарилась тишина. Эстер продолжала плакать до тех пор, пока я не пообещал забрать ее домой. Она закричала: «Я хочу сейчас!». Но я попытался убедить ее подождать до рассвета. Рыдания усилились. Понимая, что ничего не поможет и настало время действовать, я сказал ей: «Ладно, давай собираться». Я содрогнулся от мысли, что придется выходить отсюда в холод навстречу опасностям ночи.

Сделав последнюю попытку убедить Эстер остаться, я сказал: «Мы не сможем выйти. У двери стоит охранник, и он нас не выпустит». — «Нет, выпустит», — парировала Эстер, и слезы быстро навернулись на ее глаза. Пришлось сдаться, так как я понимал, что она права и своим требованием выражала и мое желание тоже. «Хорошо, — ответил я, — собирай вещи». Собравшись за минуту, она сказала: «Я готова, идем!».

Я посмотрел на свою маленькую сестру. Для своих девяти лет она была чрезвычайно решительным ребенком. Я велел ей крепко держать мою руку, вести себя тихо и делать, что я говорю. Она обещала слушаться. Наши сердца бешено колотились, когда мы медленно пробирались к лестнице.

Казалось, что в здании — ни души. Наше возвращение домой началось примерно в три часа ночи. К счастью, охранника у двери не оказалось, а ворота были открыты. Несколько шагов — и мы очутились на улице.

Ледяной ветер ударил нам в лица. Когда мы начали наш путь, температура была не выше —10 °C. Наши тела дрожали, словно листья на ветру, пока мы шли, держась за руки. Я понятия не имел, где находился «дом защиты» в Буде. Единственное, что я знал, так это адрес дома в гетто — улица Казинчи, 6. Однако я хорошо ориентировался в пространстве. Я знал, что нам нужно пересечь мост, чтобы вернуться в Пешт. «Оттуда добраться будет легче», — подумал я. Мое намерение дойти домой было настолько сильным, что я решил идти, даже если начнется воздушная тревога или хуже того — сильная бомбардировка. Темно. Ничего не освещало нам путь, поскольку вовсю действовал запрет на включение света. Стояла оглушительная тишина. В снегу, покрывающем дороги, не слышны были даже звуки наших шагов. Мы шли быстро, скорее полагаясь на удачу. Абсолютно пустые улицы. Мы прошли несколько часов, не встретив ни души. С первыми проблесками рассвета нам смутно показалась скользящая вдоль города река. Мы не обращали внимания на голод и жажду, словно их не существовало, хотя они грызли нас изнутри. Эстер сдержала свое слово. Так оно и было: двенадцатилетний мальчик вел свою девятилетнюю сестру обратно в гетто. К утру мы перешли реку и направились в сторону улицы Казинчи. Никто не окликнул нас, одетых в лохмотья детей, в холод идущих за руки бог весть в каком направлении. И все же мы нашли ворота в гетто на улице Дохань. Когда я спросил разрешения войти, охранник с удивлением посмотрел на меня и на Эстер и, покачав головой, пробормотал что-то, чего я не расслышал. Он махнул рукой, чтобы мы вошли. Семь минут спустя, полузамерзшие и до смерти голодные, мы были в объятьях матери и Лили. Снова вместе[4].

К концу декабря 1944 года началась осада Будапешта Красной армией. Артиллерийские бомбардировки немцев в коллаборации с венгерскими фашистами, и наступающей Красной армии сотрясали город. От воздушных бомб здания превращались в руины, а мосты через Дунай рухнули в реку.

Представители «Скрещенных стрел» продолжали убивать евреев с жестокостью, неслыханной даже для немцев[5]. Жизнь в гетто граничила с абсолютным отчаянием. В «пункте питания» очередей не было днями, так как из-за бомбардировок перевозить еду стало невозможно. Мы медленно умирали от голода, не надеясь на спасение. Каждый день ширились слухи о том, что немцы заминировали гетто и готовы взорвать его перед отступлением (или взятием в плен). Иногда мы так боялись бомбардировок и повсеместных убийств фашистами, что нам приходилось днями сидеть в подвале без еды.

В январе 1945 года все знали, что война в Будапеште скоро кончится, и люди старались держаться за жизнь с отчаянием, немыслимым для тех, кто не переживал подобного опыта. Вместе с надеждами о предстоящем освобождении пришел страх в отношении русских солдат. Поползли ужасающие слухи о зверствах, на которые они способны. Говорили, что русские насилуют женщин, даже маленьких девочек и забирают мужчин в трудовые лагеря. Даже то, что человек — еврей, не меняло ситуации, особенно если они родом из Украины, где процветала ненависть к евреям и сотрудничество с немцами.

Невзирая на то, что мать и Лили выглядели ужасно от голода и мучений гетто, они были женщинами. Лили, к счастью, выглядела младше своих шестнадцати. Она была маленькой и худой, а мать выглядела намного старше сорока трех. Впрочем, нельзя было тратить ни минуты. Они обмазали лица и волосы сажей и оделись в лохмотья, которые прежде служили весьма достойной одеждой. Мягко скажем, их вид нельзя было назвать привлекательным. Подготовившись, мы стали ждать неизбежного.

18 января 1945 года день начался как обычно. Днем ранее город сильно бомбили, а теперь все непривычно затихло. Однако мы не решались выйти на улицу. Люди в напряжении сидели в подвале, в том числе мы вчетвером — тесно прижимаясь друг к другу. Все — одетые в лохмотья, лежащие на полу, полумертвые от холода и голода — все ждали.

Где-то в полдень раздались громкие удары в дверь, ведущую в подвал. Кровь стыла в жилах от страха. Мы были уверены, что пришли фашисты из «Скрещенных стрел», чтобы убить нас. Внезапно мы увидели руку, держащую ружье или автомат, а за ней появился одетый в форму солдат. В темноте подвала трудно было сказать, немец он, венгр или русский.

«Немцы, фашисты, капут!» — кричал мужчина. Он подозрительно осмотрелся вокруг, держа оружие наготове. За ним вошли другие солдаты, одетые в ту же форму. Они присоединились к первому, требуя доложить, есть ли в подвале немецкие солдаты или фашисты. Посмотрели на женщин. Жалкие существа, представшие перед их взором, казались такими непривлекательными, что солдаты никого не тронули (или, может, слухи оказались ложными).

«Хлеб!» — сказал первый солдат и бросил нам кусок хлеба. Сначала никто не смел пошевелиться, но после нескольких повторений один смельчак робко подошел и взял этот кусок. «Освобождение! Давай сюда, — сказал русский солдат, — немцев нет», — продолжал он, широко распахивая дверь. Впервые за много дней в подвал проник свет. Мы глядели друг на друга, не в силах поверить в случившееся. Мы были спасены, освобождены Красной армией, свободны идти куда хотим, но куда идти? Русские продолжали бои за захват другого берега, Буды, но немцы оказывали яростное сопротивление. Всё это нам объяснил кто-то, немного понимающий по-русски. Еще нам сказали, что стены гетто разрушены русскими танками сегодня утром, а все выжившие — свободны.

«Свобода!» — кричали люди в подвале, но все были настолько обессилены, что не могли идти. Русские солдаты давали хлеб детям. Хлеб был черный и тяжелый, как кирпич, но просто восхитительный на вкус. Свой мы съели в мгновение ока. Измученные голодом, мы хотели еще.

«Нужно достать еды», — сказала Лили, и я согласился. «Но где же нам ее взять?» — спросил я. «Там же, где и все — в магазине», — ответила она. «А как же деньги?» — не унимался я. Она ответила: «Что-нибудь придумаем». Мать не участвовала в этом обсуждении: она была слишком слаба, чтобы вмешиваться. Снаружи кто-то кричал, что еда есть в Corvin, который считался одним из самых больших универмагов города. «Corvin грабят», — прибавил этот человек. Кто-то в подвале предложил: «Пойдем искать еду!» «Пойдем!» — повторили несколько голосов, и мы тоже присоединились к этому хору взрослых.

Пока еще не очень соображая, что происходит, мы с Лили вышли на улицу. Пахнуло свежим воздухом и холодным ветром. Было где-то —15 °C. Все замерзло. Тела солдат лежали на земле рядом с лошадьми. С другого берега Дуная валил густой дым, и неподалеку гремели пулеметы. Нам не было до них никакого дела.

Мы с Лили шли за горсткой людей, взволнованно продвигающихся в сторону улицы Ракоци, отгороженной нацистами от гетто в середине октября 1944 года и теперь открытой для всех. Вместе со всеми мы побежали к Corvin. Навстречу нам шли люди, несущие на спинах, в руках и на импровизированных тележках всевозможные продукты. Все толкались и дрались, чтобы попасть в магазин. Каким-то чудом мы оказались в подсобном помещении, где хранились разные продукты. Нам досталась большая пачка кулинарного шоколада и мешочек муки. Лили несла шоколад на спине, а я помогал с мукой. Нагруженные сокровищами, мы с трудом передвигались по улице. Людей становилось все больше, и время от времени раздавались выстрелы. Русские солдаты заботились, чтобы толпа не затоптала до смерти более слабых. Нам же было все равно, что происходит вокруг. Крепко вцепившись в наш с трудом добытый трофей, мы бежали так быстро, как могли. Было холодно, и мы отчаянно пытались выбраться из толпы. Иногда к нам подбегали люди и лихорадочно допытывались, где мы взяли еду из мешка. Не останавливаясь, мы отвечали: «Corvin», — и бежали пуще прежнего. Вскоре мы оторвались от толпы и добрались до улицы Казинчи, 6, нашего недавно освобожденного дома. Часть шоколада мы обменяли на бобы и дрова, которые кто-то достал. Через некоторое время мы совершили нашу первую «трапезу» на свободе и даже немного согрелись.

Эйфория, захлестнувшая освобожденных в первые дни, быстро испарилась с осознанием того, что свобода не означает наличие еды. Вкуснейшие продукты, украденные из Corvin, быстро закончились, и мы снова оказались на грани голода. Те, у кого водились деньги или кое-какие ценности, рискуя жизнью, запрыгивали на поезда, которые изредка начали курсировать на освобожденных территориях, и покупали еду у сельских жителей.

У нас не было ни денег, ни ценностей и ничего для обмена, поэтому поездки в село не рассматривались. Магазинные кражи были еще одним способом обеспечить себе пропитание, но после первых нескольких дней абсолютного хаоса русские солдаты патрулировали улицы и сразу стреляли в толпу, если видели, что люди собираются грабить магазин. Голод давал о себе знать, и многие, несмотря на освобождение, умирали от голода.

Мать была в критическом состоянии, и нужно было что-то предпринять. Поговаривали, некоторым удавалось раздобыть на улице мясо. Мы с Лили решили поступить так же. Мы пошли вслед за теми, кто отправился на поиски еды. Война продолжала бушевать, и время от времени на близлежащие здания падали снаряды. Однако это не препятствовало выполнению нашей миссии.

Улицы были усеяны дохлыми лошадьми, абсолютно замерзшими в условиях суровой зимы. Но для некоторых это не стало помехой — они разделывали лошадей и раздавали куски жаждущим. Нам тоже досталось. Следующей задачей было найти дрова, чтобы приготовить еду. Мы ходили вдвоем, чтобы прошерстить район. Забор или выброшенная мебель вполне годились. Мы таскали их день за днем без каких-либо зазрений совести.

По возвращению Лили готовила мясо и давала его детям и матери, но та отказывалась. «Нет, нет, — возражала она, — я скорее умру, чем съем некошерное мясо!» «Но ты должна, — умоляла Лили, — или умрешь от голода!» Но мать не сдавалась. «Это грех даже для детей, — говорила она, — и я этого не сделаю!» Спор еще некоторое время продолжался, но мать была слишком слаба, чтобы противостоять, и Лили накормила ее лошадиным мясом.

«Никогда не прощу вас за то, что вы сделали, за этот грех», — говорила мать Лили. Я занимал сторону сестры и напоминал о том, что никакая религия не может требовать от человека умереть от голода. Это должно было урегулировать вопрос, но я знал, что мать никогда этого не забудет. И действительно много позже она напоминала нам об этом кощунственном принуждении. Но тогда выбор стоял между голодной смертью и временным отказом от законов кашрута.

Через несколько недель (нам удалось выжить за счет воровства и того, что мы находили на улице) к матери стали возвращаться силы. Одновременно налаживалась жизнь в городе. Открывались магазины, но основным местом, где водились предметы первой необходимости, был черный рынок, который развернул активность в нескольких точках. Итак, пришло время подумать о возвращении в наше прежнее место жительства, откуда мы были принудительно эвакуированы весной 1944 года. Немного придя в себя, первым делом мать начала искать отца. Она искала в офисе еврейского сообщества, которое работало благодаря Joint (американско-еврейской организации, которая оказывала помощь оставшимся в живых венгерским евреям). Она ходила в международную организацию Красного Креста, упорно пытаясь выяснить, что произошло с ее мужем, искренне надеясь, что ему удалось выжить. Она обыкновенно возвращалась подавленной и грустной, и я видел, как много она плачет, когда думает, что никто не видит. В один из таких дней она встретила родственников, которые, к счастью, были живы. Некоторые даже предложили помощь, но этого было недостаточно, чтобы обеспечить выживание. Поэтому мы с Лили пошли искать работу и нашли ее в бакалейной лавке, где должны были помогать хозяину обслуживать посетителей, убирать и переносить ящики и мешки с продуктами. Зарплату получали едой. Лили хорошо выполняла работу, поскольку она была старше и сильнее меня, но я тоже делал, что мог. Так наша семья смогла пережить один из сложнейших периодов после освобождения.

Весна 1945 года прошла в постоянных поисках отца. Война в Европе заканчивалась, и выжившие в депортации, в концлагерях и трудовых лагерях, партизаны и другие скрывающиеся и пережившие войну начали возвращаться. Большинство этих людей никто не ждал. Из четырех дядей по линии матери выжили только двое — и те были серьезно травмированы[6]. Из одиннадцати детей по отцовской линии (десяти братьев и одной сестры) выжили только трое.

Так или иначе о судьбе отца не было никакой информации. Некоторые выжившие в трудовых лагерях и служившие вместе с ним рассказывали, что его забрали на восточный фронт, где полегло много евреев. Другие же были «уверены», что он работал в бригаде, которую отправили в Германию. Шли месяцы, но об отце — ни слуху ни духу, и мать расстраивалась все больше. Домашние обязанности легли на наши детские плечи. Мать бегала по родственникам и узнавала об отце — безуспешно. Мы с Лили продолжали работать в продуктовом магазине, а Эстер сидела дома, так как школы еще не открылись. Учитывая наше тогдашнее положение, о Бармицве не могло быть и речи[7]. Я освободился от обязанности учить песнопения на иврите, читая в соответствии с традицией отрывки из Торы, и мать была крайне огорчена этим очередным ударом судьбы.

Однажды в мае 1945 года мы получили известие о том, что скоро нас троих заберут в детский дом, организованный группой сионистов молодежного движения «Гордония — Маккаби Хацаир». Я знал кое-что о сионистах из семейных разговоров, которые случались прежде. Сионисткой была моя тетя Илус, которая уехала из Венгрии в Палестину в середине 1930-х годов и работала в известной больнице Валлаха, пока не разразилась Вторая мировая война и она не переехала к мужу в Милуоки, штат Висконсин, США. До начала войны в Венгрии на сионистов смотрели с подозрением, и тетя Илус не была исключением. Часто мы слышали о том, как глупо она поступила, отказавшись от европейской культуры, следуя бесперспективной идее. Жизнь сыграла с нами злую шутку, и теперь наступила наша очередь стать сионистами. Едва ли это было мной в достаточной степени осмыслено. Я знал только, что сионисты помогают «собрать» как можно больше выживших еврейских детей, чтобы спасти их.

Насколько я понял, мать не возражала против нашего отъезда, особенно учитывая, что мы останемся в городе и она сможет видеть нас, когда угодно. Вероятно, она в тайне сочувствовала сестре, сбежавшей от войны в Европе, или просто хотела, чтобы ее дети жили в безопасных и комфортных условиях. Итак, когда наступил момент отъезда, прощание не было тяжелым. Мы собрали наши маленькие сумки и оставили прошлое в прошлом, начав жизнь с чистого листа.

Трехэтажное здание на улице Делибаб, 26, располагалось в богатом районе города. Скорее всего, оно служило замком зажиточному торговцу или было резиденцией посольства. Неподалеку, на площади Героев, возвышались статуи известных венгерских королей, и главное — там был парк с зоопарком и аттракционами, которые запомнились мне с более счастливых времен.

Я все больше и больше восхищался новым местом жительства. Уже год я не спал на приличной кровати, не говоря уже о простынях и одеялах. Теперь же я жил в роскоши: кровать, новая чистая одежда, постельное белье и полноценное трехразовое питание, включая утренние и дневные перекусы. По приезде нас распределили в разные группы и разные части дома. Детей в новом месте группировали по возрасту, поэтому мы с сестрой оказались в разных группах.

Нашими вожатыми были молодые люди, которые так или иначе выжили в войне. Одни состояли в трудовых лагерях принудительных работ и сбежали под конец войны, другие вернулись из концлагерей или из мест, где они скрывались. Эти молодые люди были ярыми сионистами. Их лидер, мужчина лет двадцати, поддерживал связи с еврейскими организациями, которые вновь начали появляться в городе. Также у него водились секретные связи с лидерами еврейской подпольной организации «Хагана» (что означает «защита») в Палестине. Организация «Джойнт» и организация-партнер Агентства ООН по делам беженцев снабжали нас едой, и, казалось, для наших вожатых деньги не составляли проблемы.

Первым событием, произошедшим на улице Делибаб, 26, была смена одежды с уличной на сионистскую форму (белая рубашка, синие штаны и красный галстук). Дети распределялись по отрядам с еврейскими названиями, прославляющими пионерский дух в Израиле (Палестине). У каждого отряда — слоган и песня, которые исполнялись на соревнованиях и ежедневных собраниях. Вскоре я подружился с мальчиками и девочками из своего отряда и привык к новому режиму.

Каждый день мы наводили порядок в комнатах и помещениях, помогая на кухне, узнавая что-то о сионизме и Израиле. Мне нравились буквы иврита, и скоро я их очень хорошо знал. Также мы учили песни на иврите. Наш энтузиазм был безграничен, когда мы, одетые в форму, куда-то маршировали по улице, обычно в парк или на площадь. Случались и поездки в другие части города. К изумлению окружающих, мы залазили на трамваи, которые начали ходить весной, и гордо распевали песни на иврите. Членство в группе сионистов вселяло в нас ощущение миссии, и мы занимались подготовкой к большому дню, когда присоединимся к героям, пионерам Израиля.

Переезд в дом сионистской организации по улице Делибаб, 26, означал отступление от моего прежнего религиозного воспитания и веры в Бога. Это отступление началось в действительности, когда я, учитывая обстоятельства тех дней, отказался стать бар-мицвой. Также я надеялся на возвращение отца, а без его присутствия вся церемония теряла для меня смысл. Теперь в новом месте под влиянием идей, которые я охотно впитал, укоренился мой разрыв с прошлой жизнью. Секулярный сионизм — термин, о котором мы узнали, означает жизнь в соответствии с еврейскими традициями, но без большого внимания к религиозным предписаниям. Вместо этого мы изучали националистические идеи. Основной была идея стать народом всех народов, вернуть историческую родину, вернуться туда и работать в поте лица, стать пионерами и поселиться в кибуце. Доктор Теодор Герцль (1860–1904) — журналист венгерского происхождения, писатель и визионер будущего еврейского государства — был признанным лидером секулярного сионизма. Я запоем читал его «Альтнойланд» («Старая новая земля»). То же касалось учений Аарона Гордона, в честь которого сионистская организация называлась «Гордония». Он учил тому, насколько важно освоить землю, работать на полях, осушать болота, вести скромную жизнь и усердно работать в Палестине.

До переезда на Делибаб родители, сестры и друзья называли меня венгерским именем — Эндрю, или Банди. Сейчас имя изменилось на еврейское, которое по традиции дается в честь дедушки. С тех пор меня звали Давид. Мне очень нравилось это имя, так как оно напоминало о славном короле Израиля, который правил в библейские времена, и я втайне искал зацепки, пытаясь найти связь между ним и своими предками.

Я был не единственным в доме на Делибаб, 26, кому сменили венгерское имя на еврейское. Мою сестру Лили теперь звали Лея, а Верой теперь называли мою младшую сестру Эстер. У вожатых тоже были еврейские имена. Одного из них, славного парня, выжившего в трудовом лагере, звали Арви (от еврейского имени Авраам). Он отвечал за старший отряд, куда входила Лея. Довольно скоро между ними вспыхнула любовь и они поженились в британском лагере для пленных на Кипре зимой в конце 1946 года. Тот год они провели в британском концентрационном лагере, который организовали для «принятия» еврейских беженцев, взятых в плен британским флотом за попытку незаконно попасть в Палестину. Их поймали в Средиземном море на борту одной из лодок «Хаганы».

Вожатые относились к своим задачам с большим энтузиазмом. Так как это были молодые люди подросткового и юношеского возраста, они без труда могли вовлечь детей в игру и умели рассказывать истории. С радостью описывали они страну, в которой мы когда-нибудь будем жить.

Жизнь в Израиле нам представляли в самом лучшем свете, разжигая наше воображение, и мы с трудом могли дождаться обещанного исполнения мечты. В это же время происходила подготовка к путешествию, которое однажды должно было совершиться. Первым делом нужно было изучить еврейскую историю, сионизм, положение еврейских поселений в Палестине; быть сильными физически и умственно для задач и обязанностей, ожидающих нас. Для этого более старших мальчиков и девочек отправляли на своего рода ферму, которая называлась «хакшара» (термин на иврите, означающий тренировку или подготовку). Младшие могли лишь навещать везунчиков и завидовать им, надеясь, что со временем и они там окажутся.

Быть начинающим сионистом также означало проводить июль и август в лагере у озера Балатон. Впервые в жизни я провел там лето. До войны мы не могли себе это позволить. Только моя сестра Лили каждое лето ездила к одной семье в маленький городок на Большой Венгерской равнине, а мы с Эстер оставались дома и находили себе другие занятия.

Летний лагерь «Гордонии» располагался в Балатоналиге с северной стороны озера, где неглубоко и вода слегка теплая. Мы проводили в воде много часов. Я старался научиться плавать, но никто не удосужился научить меня[8]. С другой стороны, один из моих новых друзей, Симеон, дразнил меня и чуть было не стал причиной моей смерти. Он заплыл глубоко и звал плыть за ним на глубину, где «мы можем найти настоящих золотых рыб». Я хотел доказать, что не боюсь, и поплыл вслед за ним. Он сказал: «Пора нырять за золотой рыбой». Когда я нырял, мне действительно казалось, что я вижу золотых рыб, но то были рыбы, чья чешуя переливалась золотом, отражаясь от солнца. Когда я понял, что произошло, то был уже на большой глубине. Я не умел плавать, но боролся за жизнь, барахтаясь и захлебываясь водой. Каким-то чудом я не утонул, и ноги мои коснулись дна. Едва держа голову над водой, я кое-как выплыл. После этого эпизода я боялся зайти в воду несколько недель.

Симеон изобретал для меня другие «увеселения», на которые я без колебаний соглашался, например, воровать груши из соседского сада. Взбираться на грушевое дерево было занятием захватывающим, а вот спускаться и уносить ноги от разъяренного соседа — совсем другое дело. Также мы иногда могли улизнуть из лагеря, чтобы покататься на запряженных лошадьми телегах — с разрешения владельцев или без него. И мы играли в футбол настоящим футбольным мячом, когда нам разрешали вожатые[9].

Больше всего в летнем лагере мне нравились костры по вечерам. Мы садились вокруг костра, пели песни или слушали истории вожатых и ели печеную картошку. Иногда, если не спалось, мы засиживались допоздна и рассуждали о предстоящей жизни в Израиле. Мои новые друзья, Долфи, Барри и Иуда, были выше и сильнее меня, но меня ценили за ум и честность. Мы вчетвером создали «группировку» и отлично проводили время вместе. Иногда мы соперничали из-за девчонок, а иногда — поддерживали друг друга и делились всем, что имели. Наша дружба длилась много лет, а потом медленно стала распадаться.

Как и все приятное в жизни, время лагеря подошло к концу. «Пора возвращаться на Делибаб, — объявил нам вожатый, — и продолжать готовиться к большому путешествию в Израиль!» Нам пришлось вернуться в реальность: режим, обязанности и работа. Помимо всего прочего, мы испытывали воодушевление вкупе с тайным страхом того, что же ожидает нас в Земле Обетованной на самом деле.

День, которого все так ждали, во имя которого трудились, о котором мечтали и боялись, наступил 8 декабря 1945 года. Мы приготовились к отъезду из дома по улице Делибаб еще рано утром, с первым свистком вожатых. Днем ранее эта новость пришла так внезапно, что у нас не было времени как-то ее осмыслить. Нам сказали, что мы отправляемся в Израиль завтра, должны собраться и ждать сигнала. Нам провели последнюю репетицию, чтобы окончательно убедиться, что мы знаем, что делать. Дорога вела на запад. Остальные маршруты вели через русские территории или «охраняемые зоны». Путь на запад был нашим единственным шансом добраться в Израиль.

На репетиции нас попросили вести себя тихо и не вовлекаться в разговоры с другими пассажирами поезда. Только в крайнем случае можно было сымитировать разговорный иврит, используя те немногие слова, которые мы знали к тому моменту, но нас не должны были опознать как венгров[10].

Чтобы мы могли действовать быстро, нужно было все хорошо организовать. Днем ранее мы попрощались с матерью. Трудно было уезжать без нее, но нам больше ничего не оставалось. Мы числились в детской группе на выезд, к тому же в то время у детей было больше шансов выехать из Европы. «Я скоро приеду к вам, — говорила она, — ведите себя хорошо и обещайте заботиться друг о друге». Обещание было дано, и мы обнялись и поцеловались на прощанье. Также мать дала нам традиционное еврейское благословение. Мы все выплакали море слез, и потом она ушла. Теперь мы по-настоящему были «сами по себе».

Днем 8 декабря 1945 года нам дали сигнал спуститься к автобусам, которые довезли нас до Южной железнодорожной станции Будапешта. Здания вокруг станции были разрушены, но поезда ходили, хотя никто не знал, в какое время отправление. Мы не знали сроков нашего отъезда. Нам приказали быстро занять свободные места и помешать, хотя бы и силой, кому-то еще войти в наш салон. Мы расселись, как и в остальных случаях, по возрасту, поэтому я ехал без сестер, но знал, что они в том же поезде.

Я вошел в купе, предназначенное для нашего отряда, и быстро занял место у окна. Когда я выглянул, чтобы в последний раз посмотреть на станцию и происходящее внизу, меня сфотографировал ответственный за наш выезд[11].

Мы вели себя тихо, как условились. Никто не говорил и не ел из своего пайка, состоящего из хлеба, кусочка бекона и воды. В то время это считалось роскошью, поскольку в городе все еще голодали, и даже самая простая еда выдавалась в пайках. С волнением мы ждали, когда тронется поезд. Прошло много часов, день перешел в вечер, поезд стоял, но не стояли пассажиры, намеревающиеся сесть на поезд. Они атаковали наши купе и пытались пролезть через окна. Как и было велено, мы оказали сопротивление. Когда кто-либо забрасывал внутрь свой багаж, мы приступали к действиям, беспощадно выбрасывая его обратно. Мы боролись за выживание. Согласно инструкциям «Бричи», нам нужно было сесть именно на этот поезд, и никто не должен был знать — откуда мы и куда направляемся.

Несчастных, пытающихся влезть через окна, мы выбрасывали вон в гущу дерущихся между собой и выкрикивающих русские ругательства. И когда, наконец, поезд тронулся, мы остались одни. Никто не смог пробраться ни в одно из занимаемых нами купе. Теперь можно было поесть и лечь спать.

Утомленный этим непростым днем, я быстро уснул. То же касалось моих товарищей. Мы, должно быть, проспали несколько часов до того, как поезд резко затормозил. Солдаты, одетые в форму, ходили по купе и кого-то высматривали. Мы приехали на венгро-австрийскую границу. Прошло достаточно времени перед тем, как нам разрешили продолжить путь на запад. Казалось, все хорошо организовано заранее, так как солдаты ни к кому не придирались и никого не сняли с поезда. Все триста детей и около двадцати вожатых пересекли границу и продолжили путешествие к свободе, в Палестину. В действительности дорога заняла два с половиной года.

Между венгерской границей и столицей Австрии лежал густой туман. Мы продвигались медленно, и нас часто останавливали разные должностные лица, говорившие на английском, французском, немецком и русском языках. На каждой остановке ответственный за поездку вел переговоры с «соответствующими лицами». В полдень мы добрались до пригорода Вены, и туман исчез.

Вена, резиденция династии Габсбургов, выглядела абсолютно разрушенной. Когда поезд въехал на станцию, мы увидели следы бомбардировок. Город был буквально расплющен. Снег покрывал улицы и развалины. Трамваи были сожжены и безжизненно стояли на рельсах. Меня интересовало, куда мы пойдем в такую холодную погоду, но ответа долго ждать не пришлось.

«Город разделен на четыре зоны: одна — для американцев, вторая — для британцев, еще одна — для французов и последняя — для русских. Каждую зону патрулируют военные страны-оккупанты, — объяснил нам вожатый. — Наша цель — пробраться в американскую зону, — продолжил он свою короткую речь, — там мы пополним запасы и продолжим путь на запад». «Так вот в чем дело, — думал я, — американская зона». До прибытия в Вену нам часто доводилось слышать об оккупации Вены и Берлина сверхдержавами, которые разделили эти города на зоны и ввели в них свои армии. Мы как раз находились в одной из них.

«Берите свои вещи и выходите. Все отряды с вожатыми — идите к основному входу на станцию и ждите дальнейших инструкций», — сказал Беньямин, ответственный за поездку. Мы встали и вышли из поезда.

Было холодно. На улице стояли длинные ряды армейских грузовиков. Они определенно ждали нас. Приказали садиться в них по отрядам и без шума. Я услышал, как один из вожатых говорил сопровождающим нас взрослым: «Осторожно, маленькие дети!». Самому маленькому не было и шести, а самому старшему — почти восемнадцать.

Когда пришла моя очередь садиться в грузовик, я посмотрел на солдата, стоящего на платформе и протягивающего руку, чтобы помочь. Он был черным. Негром. Впервые в жизни я видел чернокожего. Я стоял, ошеломленный, а он широко улыбался и говорил по-английски что-то, чего я понять не мог. Потом, протянув сильную черную руку, помог залезть в грузовик. Я забрался в заднюю часть кузова, поэтому мог хорошо видеть дорогу.

Армейские грузовики длинной цепью выезжали со станции.

Мы ехали в новый пункт назначения, первый по пути в Израиль. Я оглядел руины города. «Так значит, это и есть Вена, — сказал я себе, — город, о котором так много говорила мать». Здесь она получила образование, закончив среднюю школу, научилась изящно писать готическими буквами и в совершенстве говорить по-немецки. Теперь, конечно, все немецкое отталкивало. Немецкий, который мы учили в школе, был мне ненавистен. И волей-неволей мы оказались в Вене. Странная штука жизнь.

Вместо известных дворцов вокруг были одни руины, которые также покрывали улицы, так что нашим грузовикам приходилось маневрировать, чтобы их объехать. Однако, закрыв глаза, я представлял виды, которые описывала мать. Вена, город Стефана Цвейга, Франца Верфеля, Бетховена, Моцарта и Шуберта — всех этих великих людей из моих книг — где была их Вена?

По приезде в Ротшильдскую больницу мои размышления прервались: это был наш первый пункт назначения. Когда-то известное место разгромили, и некоторые крылья здания стали небезопасны для эксплуатации. Нам выделили уцелевшие части постройки. Еду поставляла американская армия, что оказалось благословением, так как для нас, детей, голодающих в 1944–1945 годах[12], эта еда была невероятно вкусной.

Жилое пространство занимали армейские раскладушки. Каждый отряд располагался в разных частях больницы. Тогда я понятия не имел, какую важную роль играла Ротшильдская больница в незаконной перевозке выживших евреев из Европы в Израиль. Я узнал об этом спустя годы, когда фантастическую историю «Бричи» можно было рассказать, не опасаясь англичан.

Нам приходилось довольствоваться тем, что предлагала Вена того времени. Было строжайше приказано: «Ни под каким предлогом не покидать этого места! А зайти на русскую зону — равносильно смерти!». Никто не смог бы нас оттуда вернуть.

Жизнь в больнице Ротшильда текла уныло и безрадостно. Единственным развлечением был осмотр ближайших «туристических достопримечательностей» последних дней, таких как Шенбрунн, Пратер (разрушенный парк развлечений) и знаменитый Венский лес, в честь которого Иоганн Штраус сочинил свой вальс. Такие поездки осуществлялись при значительной поддержке американской армии, чьи грузовики оказались единственным доступным транспортным средством, помимо поездов, которые использовались для более длительных поездок. Мы проводили время в бесконечном ожидании переезда в следующий пункт назначения. Нужно было тщательно все подготовить и организовать, что не терпело спешки.

Вожатой моего отряда была Тоа, молодая симпатичная женщина двадцати лет. Она была добра и внимательна, и все дети любили ее. Я, наверное, в нее влюбился (детской любовью). В то же время мои друзья-одногодки и даже сестры благосклонно наблюдали за крепнущей дружбой между мной и девочкой Шошей, которая была младше меня на два года. Много времени мы проводили в играх или чтении книг, которые удавалось достать у взрослых. А еще мы говорили об Израиле и жизни, которая нас там ждет.

Мы умирали со скуки, просиживая в одном из огромных вестибюлей больницы и дожидаясь новостей. С тремя другими друзьями, уже упомянутыми мной, мы играли в монополию до победы одного из нас. Каждый прожитый день оборачивался разочарованием, так как, казалось, поездку в Палестину отменили безо всяких объяснений. Мы считали, что даже взрослые остаются в неведении касательно планов «Хаганы» относительно нас. Центром жизни стала еда и всякие спонтанные активности. Вожатые старались использовать свободное время для продолжения изучения идей сионизма, организовали уроки иврита (однако проводили их с ужасным венгерским акцентом); а еще мы учили новые песни.

В больнице Ротшильда мы провели три недели. В один прекрасный день нам дали сигнал продолжать путь. Как оказалось, в нашу «резиденцию» прибыли представители еврейского подполья, ответственные за наш выезд, и проделали необходимую подготовку совместно с нашими вожатыми. Можно было отправляться дальше — на запад, в сторону Германии, где мы должны присоединиться к другим беженцам, которые держат путь в Израиль.

Те же грузовики американской армии ждали нас у входа. Взглянув на больницу в последний раз, мы разместились в них. Отъезд сопровождался радостными криками. С легким сердцем оставили мы унылую Вену, предвкушая следующую остановку.

Заснеженный Зальцбург, город Моцарта. Мы приехали ближе к вечеру. Медленно поднимаясь по извилистой дороге к вершине горы, грузовики подъехали к замку, где располагалась американская военная база. С каждым поворотом город представлялся под другим углом. Вид был впечатляющий. Зальцбург выглядел величественно: со всех сторон его окружали высокие горы, а посреди города протекала чудная река.

Стоящий на самой вершине горы замок походил на улей. Увиденное показалось мне хаосом: американские военные грузовики, джипы и служащие, хаотично бегающие взад и вперед. Солдаты вели себя очень дружелюбно по отношению к нам. Я подружился с одним из них — его звали Джонни. Вскоре я гордо маршировал в настоящей форме американской армии, а не в подделке, выданной нам в Венгрии. И мне дали настоящие армейские ботинки. До сих пор не могу понять, откуда Джонни взял форму и ботинки такого маленького размера. Другим детям тоже дали одежду, и мы все были счастливы.

Зальцбург существенно отличался от Вены. Вероятно, тому причиной был тот факт, что город избежал сильных бомбардировок воздушными силами стран-союзников; а, может, очаровательные окрестности делали свое дело. А быть может, весь фокус был в теплых отношениях с американскими солдатами. И не последнее место в этом списке занимала еда, которая выдавалась нам БАПОР. Вероятно, все факторы сыграли свою роль. Как бы там ни было, пребывание в Зальцбурге оставило прочный след в моей памяти.

Соответствуя своему названию, Зальцбург, город соли, мог похвастаться превосходными местами для пеших прогулок. Мы просто обожали соляные шахты, расположенные недалеко от города. Они заслуживали того, чтобы провести там весь день. Обычно мы выдвигались утром, нагруженные хорошим американским шоколадом и банками с мясом. К тому же, нас снабжали хлебом и печеньем, а напитки мы покупали в ресторанах по пути. Дети пили яблочный сок, а взрослые — пиво. Так, «во всеоружии» мы заходили в соляные шахты.

После утомительных рассказов о развитии соляного производства и добыче соли в целом наступало время развлечений. Каждому выдавали маленький кожаный фартук. Далее нам советовали приложить фартук к штанам так, чтобы он прикрывал зад, завязав его спереди. Так нам разрешали скользить по соляным горкам, ведущим в более глубокие части шахты.

Потрясающее чувство, когда летишь вниз, постоянно ускоряясь, на этих кожаных «штанах» на самое дно шахты, будоражило. Мы спускались вниз и поднимались обратно, чтобы снова стать в очередь на спуск. Работникам шахты с трудом удавалось оторвать нас от этой горки.

Еще одним аттракционом в шахте считалось соляное озеро, образованное естественным путем глубоко в пещеристой части шахты. Маленькие лодочки переправляли посетителей с одной стороны озера на другую. Каждая лодка вмещала не более двух пассажиров, поэтому приходилось терпеливо дожидаться своей очереди. Едва оказавшись на лодке, которая, казалось, с легкостью скользила по соляной воде, невозможно было сдержать восхищения красотой природы. Зеркальная гладь воды отражала потолок и соляные образования (самых невероятных цветов). Удовольствие это не имело границ, и каждая поездка туда была особенным подарком.

Неподалеку от Зальцбурга, в Баварских Альпах, есть несколько озер, которые также стали местами посещения нашей группы. Самым красивым было Кенигзее (Королевское озеро). Мы приезжали на грузовиках, оснащенные отличнейшей провизией от американской армии и духом приключений. Также мы брали с собой небольшую лодку, на которой плавали по озеру, останавливаясь на маленьком островке, где обычно обедали. Капитан лодки одновременно служил нам гидом. В определенном месте озера он глушил мотор и, оглядывая величественные горы, огибающие озеро своими снежными вершинами, он складывал руки трубой и кричал: «Ха-хо! Ха-хо!». Эхо вторило его крикам много раз, пока не умирало где-то вдалеке.

Мы облюбовали еще одно место — озеро намного больше Кенигзее — Кимзее. И там, в части под названием Нойес Шлосс (Новый замок) на острове Херренкимзее (Мужской остров) стоял аналог Версальского дворца в Париже с садами, фонтанами и статуями, повторяющими французский оригинал. Посетить этот роскошный дворец само по себе было удовольствием. Я поражался великолепию и размаху здания, оригинальная версия которого была создана трудом рабочих, художников, инженеров и т. д. Мое чувство общественной справедливости бунтовало при виде той роскоши, которая отводилась королям и королевам, ведь простым людям приходилось за это платить. Всё, что я узнал о Французской революции, показалось мне справедливым.

Беззаботная жизнь в Зальцбурге внезапно подошла к концу. Нам сообщили, что можно двигаться дальше. Благодаря значительной поддержке американцев наша колонна грузовиков направилась в Аугсбург (Германия). Пересечение немецкой границы из соседнего Зальцбурга было шокирующим опытом. И хотя в зоне видимости немецкой полиции не наблюдалось, поскольку Германию окружили страны-союзники, пребывание в стране, где миллионы людей были приговорены к смерти, угнетало. Но выбора не оставалось: чтобы добраться до Палестины, необходимо бежать в Германию.

На границе стояли недолго. Нужно было доехать до Мюнхена, где примут решение о том, в какой лагерь беженцев нас отправить.

Немецкий музей в Мюнхене — наше следующее место обитания — угнетал еще сильнее. Город был в руинах. Мюнхен — место, где Гитлер основал свою нацистскую партию и пришел к власти — был особенно ненавистен, и никакие разрушения, по нашему мнению, не могли служить достаточной компенсацией содеянного. Помню, как вчетвером мы обсуждали наилучшие способы наказать немцев за то, что они сделали с евреями и с миром. Мы дали волю фантазии. Мне представлялась до основания разрушенная страна, в которой не осталось ни одного немца. Друзья разделяли мою идею[13].

Немецкий музей Мюнхена тоже не уцелел после бомбардировок стран-союзников. В разрушенных частях здания нас «приветствовали» мрачные импровизированные бараки. Позорные «пивные подвалы» города были скорее всего закрыты, и люди, по-видимому, прочувствовали голод, который не так давно испытывали мы, на собственной шкуре.

У меня есть пример того, как сложно поддерживать ненависть по отношению к немецкой нации спустя время: однажды во время нашей первой поездки на Кенигзее, прекрасное озеро в Баварских Альпах в обеденное время, сидя у края озера, мы доставали еду: поставляемые нам БАПОР сосиски из банок, печенье, шоколад и яблочный сок, купленный нам вожатыми. Едва мы приступили к трапезе, как увидели приближающихся к нам детей. Наконец расстояние между нами сократилось до нескольких ярдов. То были немецкие дети из близлежащего села. Голодными глазами смотрели они на наши чудесные запасы, разложенные на обеденной скатерти. В сравнении с кусочками хлеба толщиной с лист бумаги, которыми они обедали, наша еда была для них, по-видимому, пиром.

«Прогоним их», — предложил Барри. Подключился Иуда: «Нет, дадим им пустые банки». Долфи, который по природе своей был более осторожен, сказал: «Переберемся в другое место». Меня посетила другая идея. Глядя на исхудавшие голодные лица, несмотря на все мои чувства к немцам, я не мог поступить иначе и предложил дать им поесть. «Так-так, и где же твоя знаменитая ненависть к немцам?» — спросил Барри. До того как я успел ответить, Иуда начал смеяться надо мной со словами: «Что с тобой? Ты с ума сошел?» Я ответил: «Нет. Но это дети, и они не несут ответственность за поступки своих родителей».

Моя попытка поделиться с детьми едой встретила сопротивление. Иуда, самый сильный из нас и одновременно самый экономный, был против: «Я не собираюсь ничего им давать. Если ты такой мягкотелый, отдавай свое». Барри оказался более снисходителен, но все же настаивал на том, чтобы отдать что-нибудь из объедков. Долфи был в замешательстве. Однако меня никто не остановил. Я стыдился своих чувств, отдавая часть своей еды, и одновременно думал об иронии жизни. Передо мной стояли немцы, «арийские» дети, выпрашивающие поесть, а я, едва не погибший от голода еврей, давал им еду. Погруженный глубоко в себя, я и не заметил, как смягчились мои друзья и сделали то же самое. Радостные лица немецких детей, которые набросились на еду, как волчата, были для нас не такой уж незаслуженной наградой[14].

«Мы, выжившие, должны кричать об этом, пока живы, даже зная, что никогда полностью не сможем передать ужас концлагерей тем, кто не пережил этого на своем опыте» (слова Ричарда Титца, политического заключенного Дахау, приведенные в книге Антона Гилла «Возвращение из ада: Беседы с выжившими в концлагерях»).

В Палестине я повидал четыре концентрационных лагеря. К счастью, эти посещения имели место после войны, когда условия в лагерях были приближены к нацистским, но с одной существенной разницей: они больше не служили своим первоначальным целям.

«Концентрационный лагерь — это лагерь для содержания под арестом предполагаемых врагов нацистов. Основанные после захвата Гитлером власти в 1933 году концентрационные лагеря предполагали режим принудительного труда и систематической практики террора. В больших масштабах охватывая людей и территории, оккупированные нацистами в ходе войны, обычно имели высокий процент узников еврейского происхождения».

Я посетил один из таких лагерей в начале 1946 года и проживал в трех в течение 1947–1948 годов.

Дахау — лагерь, куда я приехал из соседнего Мюнхена, установили и открыли в день принятия рейхстагом закона о передаче Гитлеру абсолютной тоталитарной власти над Германией — 23 марта 1933 года. «Сначала он предполагался в качестве лагеря для интернированных и центра наказания политических противников режима, в особенности социалистов и коммунистов». Очень скоро Дахау и другие подобные ему лагеря стали олицетворять систематические зверства, пытки и ущемление прав и достоинства человека»[15].

28 апреля 1945 года Дахау был освобожден Красной армией.

Январским днем 1946 года после длительных споров о том, стоит ли брать детей, из Немецкого музея организовали визит в Дахау. Вопрос решился утвердительно. Я настаивал на том, чтобы ехать. Мне казалось, что я смогу что-то узнать об отце, поскольку в Венгрии говорили, что множество еврейских узников трудовых лагерей участвовали в «маршах смерти, организованных отступающими нацистами, которые чувствовали угрозу близости войск союзников»[16], и что эти марши нацисты устраивали, чтобы лагерные заключенные уничтожили доказательства совершенных ими злодеяний. Десятки тысяч людей погибло в этих маршах. Также известно, что в эвакуированном концлагере были венгерские евреи, служившие в принудительных трудовых бригадах и отправленные в Дахау и другие лагеря.

Никогда не забуду вид Дахау. Его зловещий образ живо предстает перед моими глазами: заборы, обвитые колючей проволокой под напряжением, смотровые башни, где стояли охранники-эсэсовцы с автоматами, бараки, место казни и другие ужасающие напоминания жестокости нацистов, которые навсегда останутся в моей памяти[17].

Три лагеря, в которых меня держали периодами в течение 1947–1948 годов, принадлежали британской зоне. Один из них назывался Поппендорф, второй — Эмден, а третий — Берген-Бельзен. Последний, по иронии судьбы, 15 апреля 1945 года освободили британские войска. Об этом я подробнее расскажу позже. Рассказывая о последнем из лагерей, Берген-Бельзене, Ландау пишет: «Злодеяния нацистов повергли мир в шок»[18].

До поры до времени происходящее со мной в концлагерях не укладывалось в голове. Мы провели некоторое время в Немецком музее Мюнхена, и всю нашу группу, состоящую из трехсот детей, отвезли в Лаупхайм, который, находясь недалеко от Мюнхена, служил еще одним перевалочным лагерем. Туда помещали беженцев из самых разных уголков оккупированных и подконтрольных территорий: польских, балтийских, румынских и венгерских евреев, евреев с Балкан и из России и, вероятно, из многих других стран. В лагерях говорили на идише, но мы продолжали общаться на венгерском.

Вышло так, что в Лаупхайме мы задержались надолго: более чем на полгода. И когда в 1946 стало ясно, что мы не уедем, вожатые решили организовать нам нормальные условия жизни.

Утро начиналось с церемонии, похожей на ту, что мы практиковали в Будапеште. Отряды строем шли к «плацдарму», каждая во главе с вожатым и флагом, становились в круг; в центр становился наш лидер, проводил церемонию и объявлял программу на день. По прибытии в лагерь мы должны были пройти дезинфекцию. На нашу одежду и тела ушли солидные дозы ДДТ — «надежная защита от вшей и других насекомых». Эту процедуру повторяли и в других лагерях. Также нас осматривали лагерные врачи. Многие дети еще испытывали слабость из-за недоедания в военное время и нуждались в высококалорийной пище, чтобы вернуться к своему обычному состоянию и весу. Одним из способов добиться этой цели было дать им «дополнительную порцию железа», которое содержалось в масле печени трески. «Лекарство» жутко пахло, да и зрелище было не из приятных. Запах стоял настолько ужасный, что, съев это масло, не хотелось показываться на людях. Но отвратительнее всего был вкус. Те, кто, к счастью, никогда его не пробовал, не могут себе представить, насколько это мерзко. Детям велели выстроиться в ряд — каждый должен был открыть рот и немедленно проглотить масло. Чтобы подсластить эту муку, как только дети проглатывали масло, им давали по кусочку сахара.

Миссис Л., отвечающая за эту процедуру, принадлежала к тем родителям, которым разрешили нас сопровождать. Она хвалила свою профессию педагога, которая не раз приходилась кстати за время поездки. Эта внушительного вида женщина была высокого роста, плотного сложения, с громким голосом. Дети помладше боялись ее. К моему счастью, я не был в ее отряде.

В первый раз, когда подошла моя очередь, я не знал, насколько ужасно это масло на вкус, поэтому я открыл рот, но почувствовал, что меня стошнит прямо на месте. Никакое количество сахара не могло подсластить это «лекарство» для меня, и я решил, что ни за что не соглашусь на это снова.

«Открой рот», — сказала миссис Л. на следующий день, когда мне пришлось стоять в очереди с другими детьми. «Не открою», — ответил я. — «Открой немедленно!» — закричала она. — «Нет, не открою, и вы не сможете меня заставить». — «Я позову вожатого твоего отряда, и он накажет тебя!» — «Зовите, — ответил я, — но я не буду это есть». Дети, стоящие позади, начали сомневаться. Некоторые воспользовались случаем и «заблудились». Миссис Л. не выдержала, лицо ее покраснело, и она сказала: «Я могу заставить тебя по-другому, вот», — и она вылила ложку этого масла мне на лицо и рубашку. Зловонный дух окутал меня всего; чувство тошноты не прошло даже после того, как я несколько часов отмывался. Но миссис Л. больше никогда не видела меня стоящим в очереди за «лекарством».

В Лаупхайме для нас, детей, организовали самую настоящую школу. Нашими учителями стали консультанты и взрослые из лагеря, подходившие для этих целей. Итак, учителя у нас были самые разные. Некоторые из них обладали блестящими качествами, имели высокую квалификацию и спустя годы стали известными педагогами, писателями, историками и т. д. в Израиле. К примеру, самый известный израильский карикатурист в качестве торговой марки использует имя «Dos», его настоящее имя — Иуда Гардос; он преподавал нам новейшую историю. Также одним из наших учителей был Эзра Галамбос, который много лет проработал директором высшей школы в Израиле.

Я родился в 1932 году, и, окончив шесть классов начальной школы в одной из государственных школ Будапешта, теперь был переведен в восьмой. Перспектива снова учиться в школе у многих вызывала смешанные чувства, но для меня это было благословением. Мне не хватало возможностей расширять свои знания о мире и его чудесах, которые любопытному ребенку можно приобрести только в школе. По крайней мере, я получал удовольствие от встреч с учителями и теми знаниями, которые они охотно давали нам. Я был прилежным учеником и как губка впитывал и хранил огромные пласты информации. Много дней я посвятил учебе и чтению, открывая мудрость живших в прошлом.

Учителя в достаточной степени поощряли мой энтузиазм. Я до сих пор храню табель, выданный мне в июле 1946 года, в котором по всем предметам у меня «отлично». Более того, там указано, что я вел себя прилежно, что казалось несколько странным, учитывая мою антипатию к любого рода ограничениям свободы и выражения мысли.

Больше всего я любил историю и географию и могу сказать без преувеличения, что знал тогда названия всех самых длинных рек, самых высоких гор и столиц многих стран мира. Еще я увлекался литературой. Особенно мне нравились короткие рассказы великих писателей — эти жемчужины мудрости и знания человеческих слабостей и величия, описанные так живо и с такой проницательностью — и думал о том, чтобы последовать их примеру и тоже стать писателем. Конечно, от моей детской фантазии не осталось ничего, кроме жажды красоты, мудрости и чего-то возвышающего человеческую природу.

Однажды я увидел детей, стоящих в очереди перед одной из классных комнат. «Чего вы ждете?» — спросил я у одного из них. «Экзамен по музыке», — ответил он. «Какой еще экзамен по музыке?» — «Его проводит миссис П., которая преподает пение». — «Это для всех?» — «Да, для детей до пятнадцати лет». — «Зачем?» — не унимался я. «Потому что после пятнадцати голос меняется. Так сказала миссис П».

Когда пришла моя очередь войти в аудиторию, миссис П. стояла у фортепиано. Она с любопытством посмотрела на меня. «Ты пел дома?» — спросила она. Я подтвердил, кивнув. «А в школе?» — «Да». — «Тебе нравится петь?» — «Да». — «Спой». Я не пошевелился. «Что бы ты хотел спеть?» — «Запел петушок», — ответил я. Это была одна из любимых песен матери. Ее приписывают известному Цадику, рабби из Нагикалло, и в ней поется следующее:

Тогда миссис П. сказала: «Замечательно, теперь подпевай», — и села на стул перед инструментом. Она открыла крышку, сыграла несколько нот для разогрева и кивнула: «Сейчас». Я с легкостью повторил мелодию, которую она сыграла — и низкие, и высокие ноты. «У тебя хороший слух, — сказала она, — будешь петь в хоре, и, может быть, я дам тебе сольную партию». Так я оказался в детском хоре, что на тот момент считалось привилегией. Хор участвовал в праздновании религиозных праздников, и его приглашали выступать перед разной аудиторией в нашем и других лагерях.

В хоре я выучил новые песни, и некоторые из них — на идише. То были грустные песни, полные тоски об утраченной жизни в «штетле»[19].

Однажды нам велели собраться, поскольку нужно было ехать на выступление куда-то далеко. Лея сказала, что едут десять детей, включая нас двоих. Ко всему прочему мне предстояло спеть сольную партию перед толпой людей в одном из лагерей под Нюрнбергом. Мы сели на поезд и отправились на север — в сторону Нюрнберга[20].

Нюрнберг тогда все еще был местом заседания Нюрнбергского трибунала после победы союзных войск. Судебные процессы над главными нацистскими лидерами, которые занимались планированием, подстрекательством и фактически руководили уничтожением евреев в странах, оккупированных нацистами, в том числе в Германии, проводились в том же городе, где нацисты приняли антиеврейские законы. Нюрнбергский процесс начался 20 ноября 1945 года и продолжался почти год.

Когда мы проезжали Нюрнберг, город выглядел практически так же, как другие послевоенные немецкие города, разрушенные воздушными бомбами, однако сообразно с немецкой оперативностью уже имеющие признаки восстановления. Мы безоговорочно ненавидели это место и надеялись тогда, что все нацистские предводители, эсэсовцы будут приговорены к смерти и беспощадно казнены[21].

Когда настала моя очередь петь перед аудиторией, я страшно занервничал. Глядя на сотни, быть может, тысячи еврейских беженцев, сидящих там, от страха я чуть не лишился чувств. Тревога росла с каждой минутой, а время моего выступления приближалось. Дирижер хора, та самая миссис П., пришла в конце концов мне на помощь. Она прошептала: «Не смотри на них! Смотри над их головами!». Я последовал ее совету — и был спасен. Мою сольную партию встретили громкими аплодисментами. На идише я спел известную песню о мире: «Сыграй для меня танго во имя мира, но во имя настоящего мира, а не фантазии». Слушатели были в восторге. Я почувствовал облегчение, но не избавился от страха сцены.

В Лаупхайме я впервые ощутил вкус сцены. Однажды вожатые решили устроить представление для всего лагеря. И не просто представление, а «настоящее сионистское представление»! Темой стали периоды жизни одного из героев еврейского поселения в Палестине до и в ходе Первой мировой войны — Иосифа Трумпельдора (1980–1920). Этот человек служил капитаном в русской императорской армии в первое десятилетие ХХ века, был ранен и потерял руку. Он поселился в одном из первых кибуцев, расположенных в северной части Израиля (тогдашней Палестине) и был военнокомандующим в этом поселении. В одной из схваток с арабами, которые постоянно притесняли живущих там людей, он мужественно защищал свое поселение и погиб в бою.

В представление входило множество сцен, в которых детям и молодым людям приходилось показывать тяготы жизни первопроходцев, их борьбу с мародерством арабов и любовь к работе в поле. Мы пели песни о героизме Трумпельдора и его товарищей-защитников.

И поскольку я был одарен хорошим голосом, то играл роль ребенка-поселенца, ожидающего своего отца, и должен был петь главную песню. К тому же я участвовал в сценах, где дети гоняются друг за дружкой по сцене, изображая любовь к жизни. Все роли исполнялись по команде, и командой к исполнению моей песни было легкое прикосновение к моим плечам любящей матери, роль которой играла одна из старших девочек отряда.

Когда пришла моя очередь петь, «мать» ущипнула меня за плечо так сильно, что вместо пения я выдал громкое «Ай!». Зрителям это показалось выражением скорби, и ситуация была спасена, так как через несколько секунд после того, как боль утихла, я успешно исполнил песню — последовали громкие аплодисменты.

Лето пролетело быстро. Мы получили письмо от матери, в котором сообщалось, что она присоединится к нашей группе в конце года. Она работает и чувствует себя хорошо, но скучает по нам и собирает необходимые бумаги для поездки. Я обрадовался, что она приедет. Прошло больше года с тех пор, как мы втроем стали самостоятельными и жили без родительского надзора, и, по правде говоря, мы были совсем не против, однако ее заботы нам не хватало.

В начале осени подошло время готовиться к отъезду старшему отряду, в котором с самого начала числилась Лея. Пункт назначения — Италия. Они должны были сесть на лодку в порту Бари и попытаться перехитрить британский флот, чтобы добраться до Палестины. Когда они уехали, мы с Эстер снова остались одни. Однако у нас были свои отряды и вожатые, которые позаботились о том, чтобы мы долго не скучали. В любом случае мы знали, что скоро уедем. Когда час настал, мы оказались неподалеку от Зальцбурга, в маленьком кармашке Германии, на границе с австрийскими Альпами.

Местом, где мы прожили почти год, был Байериш-Гмайн — гостиница на юге Альп, недалеко от Бад-Райхенхалля. Американская армия использовала его в качестве курорта и передала БАПОР, чтобы приютить нас.

По приезде мы обнаружили типичную баварскую гостиницу, какие были еще в довоенное время. Трехэтажное здание стояло у подножия горы. В лучшие времена здесь собирались богачи, прельщенные превосходными трассами для зимних видов спорта. Неподалеку расположился комплекс для лыжных соревнований и прыжков, где мы проводили время зимой. Самые знаменитые курорты находились в радиусе 50 км, как и альпийские озера, куда мы ходили в походы много раз в году.

В гостинице было все необходимое для размещения 250 детей и их вожатых, учителей и родителей. Остальные уже уехали в Италию, ожидая разрешения погрузиться в лодку. В гостинице был огромный обеденный зал со сценой (однажды там выступала какая-то группа), с фортепиано и колонками. Нам дали настоящие комнаты с настоящими кроватями и простынями, так как наш руководитель уговорил немецких хозяев предоставить нам лучшие условия в обмен на американские сигареты, на которые в то время в Германии был высочайший спрос. Итак, мы жили там, словно короли.

Маленькие дети занимались в аудиториях, бывших конференц-залах. Подвал использовали для мастерских. Дети постарше, как я, в школу не ходили. Вместо этого нас прикрепили к одной из четырех специальных групп: слесарей, столяров, сапожников и кожевников. Мы могли выбирать. Каждую группу вел профессиональный мастер. Учителей нанимали в ОРТ[22]. Они оставались с нами до отъезда из Байериш-Гмайна — до конца июня 1947 года.

У меня не было склонности ни к одной из предложенных специальностей, но пришлось выбирать, показывая одногруппникам, что я тоже могу справиться с этой работой[23].

Стать слесарем было не так просто, как казалось поначалу. Нас учил нервный человек маленького роста, знающий свое дело, но нетерпеливый по отношению к ученикам, мистер К. «Смотрите внимательно, — говорил он, — следите за моими движениями. Видите?» С этими словами он склонялся над куском железа и распиливал ровно по линии. «Теперь пусть каждый сделает то же самое. Предупреждаю, я не потерплю халатности!»

Вместе с остальными мальчиками я наклонился над куском железа, стараясь пилить, как было показано. Мистер К. подходил к каждому, проверяя результат. «Неплохо», — говорил он кому-то. Или: «Старайся держать ножовку ровно, понял?». Он посмотрел на мое «творение» и неодобрительно покачал головой: «Ровно, понимаешь?». «Я стараюсь», — ответил я. «Ладно, посмотрим», — и отходил к другим ученикам.

Неделями мы только и делали, что учились пилить железо ровно. Когда в конце концов он был удовлетворен, пришло время перейти к оттачиванию более сложных навыков. Он показывал нам, как мастерить железные инструменты типа молотка, угольника (для измерения плоскости куска железа, из которого изготовлен инструмент), наковальни, плоскогубцев и т. д.). Мы усердно работали над инструментами, выбранными в качестве показателя нашего мастерства. Мистер К. очень нервничал. В конечном счете на кону стояла его способность преподавать. Он пристально следил за каждым движением ножовки, напильника, которым мы точили железо, одобрительно кивал или авторитетным голосом подсказывал, что нужно делать. «Больше масла», — повернулся он к одному из моих товарищей, работающему над угольником. Иногда он доставал маленький инструмент для измерения плоскости поверхности и делал дополнительные указания.

Для экзамена я выбрал смастерить головку молотка. Соответственно мне дали кусок железа примерно в 20 см длиной. Его нужно было разрезать, отшлифовать и проработать углы, а потом сделать отверстие для рукоятки. Все должно было быть выполнено тщательно и «идеально». По собственному желанию и по настоянию учителя я старательно возился с этим куском железа.

Когда молоток был почти готов, мистер К. подошел, чтобы проверить, как идут дела: «Посмотрим-ка». Он достал свою линейку и приложил ее к поверхности молотка: «Все еще недостаточно ровно!» «Постараюсь выровнять», — ответил я. «Хорошо, иначе…» — и отвернулся к другому мальчику. Я не воспринял его угрозу всерьез и продолжил работать. Все знали, что мистер К. может много ругаться, но дальше этого не заходит.

«Итак, посмотрим еще раз», — повернулся он ко мне через некоторое время. «Готово. Думаю, что сейчас намного лучше», — сказал я. Линейка уже была приложена к молотку. «Все еще недостаточно ровно». — «Но я измерил несколько раз — и все ровно!» — «Хочешь поспорить со мной?» — «Нет, но.» — и до того, как я понял, что произошло, мистер К. дал мне подзатыльник. Когда я очнулся от удивления и увидел, что остальные мальчики одобрительно смотрят на меня, то сказал мистеру К.: «Если вы еще когда-нибудь поднимите на меня руку, я ударю вас изо всей силы и никогда больше не вернусь в вашу мерзкую мастерскую». С этими словами я вышел из комнаты.

Мистер К. побежал за мной и искренне извинился. «Я погорячился», — несколько раз повторил он и пообещал, что это никогда не повторится. Тогда я вернулся к работе и доделал головку молотка — так ровно, как мог.

Осенью и весной Альпы, которые были неподалеку, казалось, подмигивали нам, приглашая прийти и посмотреть на них вблизи. Ходили истории об альпийском цветке, который растет только в высокогорной местности, и любой, кто достанет такой цветок, считался своего рода героем. Мы пошли в короткий поход в гору рядом с гостиницей. Он длился несколько часов. Обычно мы поднимались к конкретной точке, делали привал на обед и, порядком отдохнув, возвращались в гостиницу. В более длительные походы, которые занимали весь день, мы отправлялись пораньше. Еду несли в рюкзаках. Нужно было строго следовать правилам, поскольку тропы, ведущие в Альпы, простирались над глубокими ущельями.

Группу вел один из вожатых, а к концу нашего похода — другой. Мы взбирались по крутой тропе и внезапно услышали отчаянные крики, которые доносились откуда-то спереди: «Вожатый! Вожатый! Помогите! Помогите!». Когда мы добрались к нужному месту, было слишком поздно. Один из мальчиков постарше сошел с тропы и полез на гору за эдельвейсом (альпийским цветком). И как только он дотянулся, чтобы сорвать его, потерял равновесие, упал в ущелье глубиной 50 ярдов и мгновенно погиб.

Альпийские скалолазы принесли в гостиницу его мертвое искалеченное тело. Этот трагический случай был первым в нашей общине. Неделями мы не могли справиться с потерей. Горные походы надолго отложили, но никому не было до этого дела. Погибший мальчик был одним из четырех братьев. Из-за войны мальчики лишились обоих родителей, и отряды, в которые они входили, служили им мощной поддержкой, а вожатые относились к ним как приемные родители. Теперь они остались без старшего брата. Мы действительно очень за них переживали. Без какой-либо подсказки мы старались вести себя с ними добрее и внимательнее как во время пребывания в Байериш-Гмайне, так и по пути в Израиль.

Осень неспешно подходила к концу. Подходило время Хануки, праздника света. На каждый вечер было запланировано масштабное празднование, особенно на первый и на восьмой, последний. Хор разучивал специальные ханукальные песни, а меня попросили спеть традиционное благословение над свечами. Ставили пьесу о героизме Маккавеев, которые храбро сражались с врагами из Греции времен царя Антиоха Эпифана и вышли победителями. Празднование в течение восьми вечеров (каждый вечер добавляли по одной свече) служило напоминанием о чуде священного елея в святом Храме, который вместо того, чтобы гореть всего день сообразно своему количеству, горел целых восемь!

Хор практиковался в пении общеизвестных ханукальных песен, а я вносил свой вклад пением благословений. Наконец, наступил долгожданный первый вечер.

Мы стояли на сцене, освещенные прожекторами, которые нам дали американцы. Нас нарядили в длинные черные брюки и белые рубашки. Я стоял в центре первого ряда с горящей ханукальной свечой в руке. Когда я пел благословение, я так тяжело дышал, что свеча погасла, а когда ее снова зажгли, я опять ее потушил. Это повторилось несколько раз, пока кто-то не отодвинул мою руку от лица под страшный хохот зрителей. Дальнейшие благословения прозвучали без происшествий.

Зима в том году наступила достаточно поздно, зато было много снега. Оборудование для зимних видов спорта рядом с гостиницей официально еще не использовалось, но нам разрешили ходить туда и наслаждаться импровизированным шоу в исполнении немецкой молодежи. Мы брали санки, сани и взбирались вверх по склону, пока не находили подходящее место для спуска. Мы могли играть часами, радостно крича и смеясь, когда сани переворачивались, а их содержимое вываливалось в снег.

Однажды во время работы в мастерской мы услышали, как плачет ребенок. «В чем дело?» — спросили мы. «Они не разрешают нам там играть», — последовал ответ. «Кто „они“?» — «Немецкие дети. Они сказали, что мы не имеем права там находиться». — «Разберемся. Нужно преподать им урок, который они не забудут», — сказал Моше, самый сильный из нас, и вся группа тут же его поддержала.

Полным составом из пятнадцати мальчишек мы вышли из мастерской и пошли на склоны. Вооружившись палками, найденными по дороге, мы встретили немецких ребят нашего возраста. Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Потом вспыхнула драка. Казалось, вырвались наружу накопившиеся чувства с военного времени: мы бросились на них и так сильно избили, что через несколько минут они убежали. C ними больше не возникало проблем никогда. Счастливые и изнуренные, мы вернулись с нашей маленькой «войны». Однако в тот день мы усвоили важный урок: никогда нельзя позволять кому-то нас бить или даже угрожать нам, не давая сдачи; и если уж драться, то драться вместе, объединив силы.

Время пролетело быстро. Весной 1947 года поездку в Израиль снова отложили, и нам пришлось остаться в гостинице еще примерно на год. Если бы не мотивирующие сионистские идеи и идеал, поддерживаемый присутствием израильских посланников, которые находились рядом, преподавая нам иврит, если бы не израильские песни и танцы, цель нашего пребывания в Германии потеряла бы смысл.

Приближалась Пасха. Наш лидер решил праздновать традиционный Седер со всей торжественностью, соблюдая все правила. Седер на иврите означает «порядок», то есть порядок принятия пищи и порядок, согласно которому рассказывалась история об освобождении израильтян из египетского рабства — агада. Поскольку Седер принадлежит к самым любимым семейным праздникам, для 250 детей без семей и родителей его празднование в Байериш-Гмайне имело особое значение.

Гостиничную столовую украсили начисто выстиранными и отутюженными занавесками, а столы были сервированы сверкающими столовыми приборами из серебра[24].

Седер отмечали, заостряя особое внимание на истории об освобождении Богом израильтян из египетского рабства. Старались сделать так, чтобы агаду прочитали как можно больше детей. Историю делили таким образом, чтобы почти каждому досталось по одному предложению. Еда была просто изумительная. Когда я оглянулся по сторонам и увидел украшенные стены, торжественные лица детей и взрослых, мое сердце трепетало от счастья! Одновременно я испытывал стыд за то, что мог прикоснуться к такому великолепию, а моя сестра Лея в это время находится в британском заключении на Кипре (к тому же мать прекрасно знала, как та «отмечает» Седер).

Этот Седер в Байериш-Гмайне был в некоторой степени компенсацией за тяготы и страдания, прошлые и будущие, которые пережили дети. Его вкус я пронес через все последующие годы.

Среди всех событий, связанных с Байериш-Гмайном, было одно, достойное отдельной книги, а посещение Берхтесгадена, бывшего центром зимнего спорта, и «Орлиного гнезда», военного бункера Гитлера, вероятнее всего, стоит отдельного упоминания. Однако наиболее драматические события летом 1947 года произошли с нами в магазине.

Нельзя не упомянуть о представлении «Спящая красавица», которое состоялось после многих месяцев заучивания ролей, песен, танцев, рисования задников для сцены, пошива платьев и костюмов, работы над другими необходимыми мелочами.

Эстер, моя сестра, играла главную роль принцессы и справилась великолепно. Мне пришлось довольствоваться участием в хоре с остальными мальчиками и, говоря по правде, я был этому рад. Представление проходило по время еврейского праздника Пурим[25]. Таким образом, участие моей сестры в представлении казалось символичным. Как бы там ни было, все прошло успешно, и все дети невероятно воодушевились.

Лето 1947 года, второе по счету, проведенное в Германии, ничем не отличалось от предыдущего. Большую часть времени устоявшуюся рутину составляли ранний подъем, зарядка, чтобы оставаться в здоровой форме, и собрание, на котором объявляли предстоящие на день дела. После этого мы шли завтракать, а потом можно было либо играть, либо заниматься организованными делами. Время после полудня мы проводили на футбольном поле, расположенном рядом с гостиницей, или ездили в Бад-Райхенхалль, где можно было достать марки «Третий Рейх». Эти марки мы коллекционировали и обменивали на другие, из разных стран, особенно венгерские, но в итоге они были потеряны или конфискованы британскими солдатами.

В начале лета в Байериш-Гмайн приехала мать. Встретить ее означало обрести надежду, что у нас с Эстер все еще есть семья. Она остановилась в другом лагере для беженцев, но смогла присоединиться к нам позже, когда пришло время покинуть Байериш-Гмайн. Подготовка к заселению в Израиле (Палестине) шла своим чередом. Мы ходили на занятия по ивриту, еврейской истории и сионизму. Однако длительное пребывание в этой гостинице, да и в Германии в целом подрывало прежний энтузиазм.

Рожденная в Израиле, получившая образование в кибуце и воспитанная шалиахом (посланником), Ора стала женой нашего лидера Бенио. Она помогла нам проникнуться духом сионизма, но комфортная жизнь в Байериш-Гмайне повлияла в некоторой степени на каждого. Итак, мы в нерешительности колебались между надеждами на «репатриацию», иммиграцию в Израиль в ближайшее время и смирением с обстоятельствами пребывания в гостинице.

Тем не менее ближе к концу 1947 года среди наших вожатых и лидера возникли новые настроения. В воздухе витало напряжение, которое чувствовали даже дети. Все понимали — что-то грядет: возможно, долгожданное путешествие во Францию или Италию, а оттуда по Средиземному морю в Израиль.

И действительно, просочились новости, что пришла, наконец, наша очередь ехать. Так, во время одного из утренних собраний об этом объявили официально. Мы невероятно радовались. Ура! Едем! Конечно, предстояло множество приготовлений. Нужно было привести в порядок мастерские, аудитории и другие гостиничные помещения, собрать рюкзаки с личными вещами, которые разрешали брать с собой.

Ранним утром грузовики американской армии подъехали к гостинице. Ими управляли члены «Бричи», одетые в американскую форму. Они были частью длинного конвоя грузовиков, которым приказали отвезти нас (куда — оставалось секретом). Никто из вожатых и, конечно, наш лидер не стали раскрывать этот секрет. Нам пришлось принять тот факт, что есть вещи, о которых взрослые не говорят. От нас требовалась слепая вера, и, как прежде, мы радовались новым приключениям.

Распрощаться с Байериш-Гмайном оказалось не так просто, как представлялось: тут мы действительно интересно проводили время, завели много новых друзей, научились всяким ремеслам, продолжили тренировки, чтобы стать пионерами на Израильской Земле. Последний взгляд на гостиницу и на окружавшие ее горы — и пришло время садиться в грузовики. На них мы могли относительно комфортно путешествовать на большие расстояния. Каждому отряду отводились свои грузовики, которые днем и ночью были в нашем распоряжении.

Дорога во Францию заняла пять дней. Мы проехали немецкий Черный лес, о котором я столько слышал на уроках географии как об истоке реки Дунай. И когда мы сделали там остановку, я не мог сдержать восхищения. «Странно, — сказал я себе, — этот маленький ручей — та же знакомая мне большая река, та же, что выдержала столько жестокости. А здесь она выглядит такой мирной».

Путешествовать днем и ночью может быть очень скучным занятием, особенно в кузове армейского грузовика, и мы играли в угадайку. Каждый по очереди должен был загадать наш пункт назначения. Большинство ребят были уверены, что мы последуем тем же маршрутом, что и старший отряд из Лаупхайма, а именно из Баварии в Германию — и дальше в Италию. «Я думаю, мы сядем на лодку в Бари», — сказал Иуда и оглянулся по сторонам, ища нашего согласия. «Не в Бари, а в Генуе», — ответил Долфи. «В Генуе? Ты, верно, шутишь, — включился Барри, — скорее в Неаполе». Я молчал. Мое внимание было занято окружающей обстановкой. Грузовики остановились где-то в лесу, и нам разрешили выйти и поиграть или отдохнуть, пока нас не позовут. Красота леса лишила меня дара речи. Высокие елки, перемешанные с другими хвойными деревьями и кустарниками, простирались до горизонта.

Когда солнце пробивалось сквозь деревья, листья превращались в золото. Там были грибы разных форм и размеров, некоторые из них — ядовитые, и нам запретили их собирать. Но кому нужны были грибы! Мы катались в мягких и пахучих сосновых ветках, покрывающих землю, и, как маленькие, играли в прятки. В это мгновение мне вспомнились наши игры в лесу Байериш-Гмайна. Мы любили бегать в лес, что был неподалеку, и играть в войнуш-ку. Мы писали на листочках номера и привязывали их на лоб. Номера были разноцветные; у каждой команды — свой. Целью игры было украсть флаг противника и поставить его рядом со своим с минимальными «боевыми» потерями. Если правильно называли номер игрока, то он или она должны были сдать свой номер и попадали «в плен». «Узников» держали в месте дислокации противоборствующих лагерей. За игрой следили судьи и отвечали за то, чтобы все было по-честному. Бывало, в разгаре игры пойманный «врагом» «солдат» затевал спор и отказывался сдавать номер — даже если его назвали правильно. В таких случаях последнее слово было за судьями.

К сожалению, для игр в «войну номеров» времени не было. После того, как мы отдохнули, нам дали указание продолжить путь, и мы поехали.

Как только мы проехали Черный лес, стало ясно, что мы не поедем через Италию. Таким образом, мы, должно быть, ехали во Францию. И мы снова стали играть в угадайку. Вот только выбор сузился до Марселя и еще одного средиземноморского порта. На пятый день нашего пути я проснулся под восторженные крики: «Смотрите! Смотрите!» — «Куда?» — спросил я сквозь сон. — «Вон туда, направо!» — «Ничего не вижу, — отвечал я, — зачем вы меня разбудили?» — «Глупый, посмотри, там море!» Сконцентрировав взгляд в нужном направлении, я наконец увидел что-то сверкающее в лучах утреннего солнца. То было море, Средиземное море! С каждым километром мы подъезжали к нему все ближе на наших грузовиках, и это было словно во сне. Когда мы подъехали, я увидел маленький городок. На табличке у дороги было написано: «Сет». Всеобщее ликование в грузовиках усиливалось. Все столпились сзади, чтобы поближе увидеть море.

«Мы сделали это», — сказал один из мальчиков, а остальные радостно согласились с его утверждением. Через некоторое время, когда грузовики проезжали крепостные валы, направляясь к порту Сет, мы впервые увидели корабль, который с большой вероятностью был нашим. Мы были безгранично счастливы.

«Это не может быть он», — размышлял я про себя. Он выглядит таким легким, таким хрупким (далеко не так, как я себе представлял). Однако времени раздумывать не было. Грузовики один за одним подъезжали к причалам со стороны корабля, и нам нужно было забраться вверх по лестнице, ведущей на борт, и занять места, отведенные для группы.

«Броч»[26], — сказал кто-то, и нельзя было не согласиться. Долгожданный корабль, о котором мы столько мечтали, выглядел не более чем транспортное средство, подходящее для открытого моря. Внутри темно. Куда ни глянь, каждый кусочек пространства занимали самодельные трехэтажные койки. «Как в концлагере», — подумал я. Со стороны каждого прохода располагалось несколько туалетов и душевых. «Как ими смогут воспользоваться тысячи людей, которые продолжают подниматься на корабль?» — спросил я вожатого, но он только пожал плечами, ответив: «Понятия не имею», — и ушел заниматься более важными делами.

Погрузка человеческого «груза» на корабль заняла весь день. К вечеру на борту оказалось 4500 человек — факт, о котором я узнал намного позже, когда нас «рассортировывали» три транспортных судна британской армии. Людей отбирали из немецких лагерей для беженцев, в их числе было много молодежи из разных сионистских организаций. Было много взрослых и даже пожилых людей, выживших в Холокосте. Для большинства из них условия на борту корабля напоминали недавнюю жизнь в концентрационных лагерях. Но тут была существенная разница: там они выступали в роли жертв, приговоренных к рабству и смерти, а здесь они были пассажирами, державшими путь в Землю Обетованную.

Мать, как и было обещано, была с нами на этом корабле, и ей дали место рядом с моей младшей сестрой Эстер. Несмотря на ужасные условия, в которых нам приходилось тесниться на одной койке в течение всего времени плавания, она не жаловалась. То, что она находилась рядом с детьми и направлялась в Израиль, было вескими причинами смириться с условиями на борту, так что она скромно, терпеливо и с достоинством соглашалась на любые неудобства.

Я старался как можно чаще забираться на верхнюю палубу. Оттуда, стоя рядом с выступающим, возвышающимся к небу черным дымоходом, я всматривался в потрясающий вид на море, гавань, снующих туда-сюда моряков и плывущих на борту людей. Относительно корабля похвастаться было нечем. Как позже стало известно, раньше он служил экскурсионной лодкой, плавающей на мелководье Чесапикского залива. Никто в здравом уме и помыслить не мог о том, чтобы с таким неимоверным грузом пересечь на нем Средиземное море.

С наступлением вечера со всеми процедурами, необходимыми для отправления, было покончено. Однако корабль оставался в гавани. И только ночью, когда от волнения я не мог заснуть, почувствовал, что мы начали плыть по направлению к морю. На следующий день нам рассказали, что произошло ночью. Французы под натиском Англии отказались предоставлять нам лоцманское судно для выхода из порта. Но капитан, будучи членом «Хаганы», решил взять дело в свои руки. По его команде веревки, удерживающие корабль, отрезали, и он сумел выйти из порта без помощи французов, став объектом восхищения как французов, так и англичан.

На следующий день мы проснулись от качки. Отплыв далеко от берегов Франции, корабль держал путь на восток, навстречу палящему солнцу. Был июль 1947 года, всего четыре месяца до исторического голосования ООН, согласно которому провозгласили разделение британского мандата в Палестине на еврейское и арабское государства.

Как только мы покинули порт и вышли в открытое море, в небе появилось британское воздушное судно. Оно летело низко, над самой палубой, несколько раз подлетая к кораблю. «Что им надо?» — спросил я одного из старших мальчиков. Он объяснил, что они, вероятно, фотографируют нас. Вожатые попытались переместить нас на нижние палубы, но было уже слишком поздно. Британский самолет исчез в небе, но вдалеке плавали эсминцы Королевского военно-морского флота Великобритании, которые с того момента следовали за нами до самой Палестины.

Жизнь на корабле подчинялась строгим военным порядкам: на верхнюю палубу разрешалось заходить ненадолго, только чтобы подышать свежим воздухом; в остальное же время полагалось находиться внизу, на своих койках. Нескольких туалетных и душевых комнат далеко не хватало для такого колоссального количества людей, поэтому они быстро пришли в неисправное состояние. Питьевую воду хранили в больших банках. Эти банки были задуманы как оружие против британского флота, когда придет время сражаться, поэтому воду выдавали строго в небольших количествах — раз или два раза в день. Кормили сухофруктами и печеньем, поскольку на борту не было никаких условий для того, чтобы готовить для такой огромной толпы. Несмотря на это, никто не жаловался. Взрослые стремились покинуть Европу, которая стала кладбищем для их близких, родственников и друзей. Молодежь и дети думали только об одном: попасть на Землю Израильскую, где они смогут свободно жить, больше никогда не сталкиваясь с антисемитизмом.

На второй день плавания капитан спросил, кто умеет читать и писать на иврите. Барри и я вызвались, лишь бы вырваться из унылой «каюты», точнее сказать, «курятника», где мы проводили взаперти весь день. Поэтому мы с рвением последовали за моряком, которого послал за нами капитан.

На верхней палубе, рядом с высоким дымоходом я впервые встретил капитана, которого тогда звали просто Ицхак. Это был молодой человек примерно двадцати пяти лет с широкими плечами, строгим взглядом и решительным лицом. Рядом с ним я почувствовал напряжение, но все прошло, когда он по-доброму улыбнулся и спросил на иврите: «Вы действительно знаете иврит?» — «Да, немного», — ответил я. — «Писать умеете?» — «Я знаю буквы иврита из молитвослова». — «А нас учили писать в школе», — сказал Барри. «Посмотрим, — ответил капитан и достал книгу на иврите, — читайте из этой книги». Я стал читать. — «Неплохо. Ты понимаешь, о чем здесь говорится?» — «Не все», — сказал я. — «А что насчет письма?» — «Я знаю алеф-бет (еврейский алфавит)». — «И я», — подхватил Барри. «Умеешь писать печатными буквами?» — он повернулся ко мне. — «Да». Я действительно научился этому дома. «Раз так, приступим к делу», — сказал капитан и объяснил, что нужно делать. Огромными буквами на иврите и английском мы должны были написать следующее: «„ИСХОД“ — КОРАБЛЬ „ХАГАНЫ“; ИСХОД ИЗ ЕВРОПЫ — 5707[27]». Другая надпись гласила: «Бевин, ты собака![28]».

Нам дали рулон белой ткани и какую-то черную липкую жидкость, вероятнее всего, битум. Однако сначала пришлось рисовать буквы разных размеров, пока «заказчик» не остался доволен. Так, счастливые и с чувством собственной важности, мы приступили к работе.

Работать на верхней палубе было восхитительно. Я мог наблюдать, как проходит подготовка к неизбежной встрече с британским флотом. Когда мы вышли в открытое море, несколько британских эсминцев сопровождали нас в качестве «эскорта». В первый день после появления британского самолета мы видели только один, но каждый день прибавлялось по одному, пока их не стало шесть. Мы понимали: битвы за прибытие в Палестину не миновать.

Командный пункт обтянули и много-много раз обмотали колючей проволокой — стало похоже на густой лес. Это сделали для того, чтобы не дать британцам захватить управление кораблем, даже если им удастся на него попасть. Также большое количество картошки, банок с водой и едой стащили в разные части верхней палубы — это были наши «боеприпасы» против британцев.

Чтобы проводить как можно больше времени на верхней палубе, мы нарочно старались делать надписи как можно медленней. Оттуда я мог смотреть вдаль, дальше преследующих нас эсминцев, выискивая взглядом берега обещанной земли и одновременно наслаждаясь завораживающим видом волн и цветом Средиземного моря. Иногда из ниоткуда появлялись небольшие стаи дельфинов и играли в прятки с кораблем. А еще можно было подружиться с моряками, служившими на борту. Например, Джим, большой чернокожий мужчина, отвечал за котельную. С обнаженным торсом он выглядел сильным, как бык. У него была приятная улыбка, и в случае необходимости он всегда приходил на помощь. Остальные члены экипажа тоже были славными малыми. Еврейская община, которая оплачивала корабль, наняла их в Балтиморе, США.

Однако главным героем «Исхода» был капитан. Делая свое дело, он был полон бодрости вопреки ситуации с британским флотом и так уверенно вел корабль, словно у него были стальные нервы [29].

На верхней палубе под палящим солнцем я трудился над надписями. На мне были шорты, и довольно скоро я обгорел и стал красным как рак. Покраснели спина и грудь, а все тело покрылось волдырями. Несмотря ни на что, я самоотверженно продолжал чертить знаки.

Тем временем внизу, в «курятнике», многие страдали от морской болезни или, лежа в койках, дожидались возможности попасть на верхнюю палубу для ежедневной прогулки на свежем воздухе. Теперь, когда британцы раскрыли нас, несмотря на панамский флаг, вывешенный для маскировки живого «груза», прятаться не имело смысла. Люди выходили, когда им заблагорассудится, тем не менее следовало соблюдать осторожность и не толпиться.

На шестой день мы подплыли к Египту. Как позже стало известно, планировалось приблизиться к водам Палестины с юга на севере и высадиться на песчаных дюнах вблизи Тель-Авива. Вечером корабль был готов к сражению. Нашим снаряжением были банки с водой, припасенные в течение всего плавания специально для этих целей, и мешки с картошкой. Дополнительным оружием считались горячее масло и битум. Ими предполагалось натереть поверхность верхней палубы, чтобы она стала скользкой, препятствуя передвижению солдат, которые могли попасть на корабль.

Вечером британские эсминцы подплыли ближе. Прожекторы со всех сторон освещали корабль. На верхней палубе группа бойцов заняла свои позиции. В это же время британские солдаты готовились взойти на корабль. Они были в полном обмундировании: стальные шлемы, личное оружие, слезоточивый газ и резиновые дубинки.

Один из эсминцев курсировал параллельно борту «Исхода», и первая группа военных высадилась на корабль — их встретили ожесточенным сопротивлением. В последующей схватке несколько британских солдат были взяты в плен до того, как подошло подкрепление со второго эсминца, присоединившееся к жестокому бою, чтобы спасти своих. Пленных спустили под палубу, в машинное отделение. Джим, как и другие моряки, показывал дорогу. Когда они пробирались сквозь толпу, люди кричали: «Gehargenen! Gehargenen!» (что означало: «Убейте их! Убейте их!»). Некоторые пытались выместить накопившуюся злость на этих бедных, напуганных до смерти солдат. Однако Джим, проходя мимо, отвечал, что мы не должны причинять вреда этим людям, чтобы показать британцам свое великодушие. Над его словами только посмеялись. Люди жадно тянули руки, чтобы схватить пленников и расправиться с ними на месте, и нашим морякам приходилось отбиваться, чтобы сохранить жизнь британцев.

Тем временем на верхней палубе продолжалась борьба с высадившимися на борт вооруженными силами. Поскольку эсминцы прицепились к нашему судну, солдаты группами пытались взобраться на борт, но некоторые падали между кораблями и исчезали. Мы держали сопротивление несколько часов, пока все новые и новые солдаты вступали в бой. Какое-то время британцы не пускали оружие в ход, но, потерпев неудачу в захвате «Исхода», они сменили тактику: один из эсминцев атаковал, ударив носовой частью прямо в центр корабля и пробив в нем огромную дыру. В результате один мальчик погиб на месте, а второй упал в море и исчез.

Превосходящие силы британцев в конце концов привели к захвату корабля. Пленники, целые и невредимые, были освобождены. «Победители» обратили внимание на сложившуюся ситуацию, которая становилась чрезвычайно опасной. Дыра, ставшая результатом удара британского эсминца, могла потопить «Исход» со всеми 4500 людьми на борту. Выбора не оставалось — они зажали корабль между двумя эсминцами, чтобы тот не утонул. Корабль с трудом держался на плаву, его тянули, а может быть, подталкивали эсминцы — нас доставили в порт Хайфы, который тогда был еще британским портом. Мы добрались к утру. На берегу нас ожидала целая толпа людей, но британцы держали их на расстоянии.

Мы прибыли к воротам Палестины, но нам преградили путь, применяя грубую силу. Мы добрались до берега, однако не так, как мечталось. Там, в порту Хайфы, нас поджидали три десантных британских корабля.

Погрузка «пассажиров» «Исхода» на британские корабли тянулась до вечера. Тех, кто пытался противостоять принудительной эвакуации, военная британская полиция избивала. Раненых на носилках несли к берегу. Им повезло, по крайней мере, задержаться. Остальным разрешили взять личные вещи и случайным образом распределили на один из трех кораблей. Вышло так, что меня и Эстер снова разлучили с матерью.

Наш новый корабль назывался «Сила океана». Все было подготовлено для размещения опасных мятежников, посмевших взбунтоваться против могучего британского флота: вдоль носовой части стояли обвитые колючей проволокой заборы, куда всех нас, 1500 человек, загнали и держали, как скот. Там мы «наслаждались» всеми «удобствами», которые полагались военнопленным. В этой части корабля не было раскладушек, на которых обыкновенно спали солдаты, как не было столов или стульев. Приходилось довольствоваться голым железным полом, на котором мы ели и спали. Длинная железная лестница поднималась от самого трюма до крышки люка. День и ночь этот единственный выход наружу охраняли солдаты. Это не имело особого значения, поскольку мы думали, что с нами будет то же, что и с остальными захваченными британским флотом кораблями: для интернирования нас доставят на Кипр. Кипр находился недалеко, всего день пути от Палестины, и «неудобства» оставалось терпеть недолго. Однако реальность оказалась совершенно другой.

День в порту тянулся медленно. К вечеру мы получили разрешение остаться в носовой части под колючей проволокой. Медленно, словно воры в ночи, корабли вышли в море, пока Хайфа переливалась тысячами огней. Чем дальше отплывал наш корабль от Хайфы, тем больше плакали люди[30]. Мы не могли ничего сделать. Единственным, что помогало преодолеть уныние, была возможность воссоединения со старшими ребятами, которые оказались на Кипре, и с Леей.

Первый день на борту «Силы океана» был ничем не примечателен. Нам не запрещали выходить на палубу носовой части, потому что мы были буквально отрезаны от других частей корабля навесом колючей проволоки. К нам допускали только солдат, которые приносили еду. Еда наша состояла из супа, который спускали вниз по лестнице в большом контейнере, и галетного печенья. Кормили два раза в день.

В первый день меня отвели к доктору. Волдыри были настолько большими, что от боли я не мог лежать. Этот человек один за одним раскрыл волдыри, в процессе игнорируя мои стоны, и отправил меня обратно с еще более сильной болью, хотя через некоторое время его лечение дало свои плоды и мне стало лучше. Пятна от волдырей остались на моей спине по сей день. Длинные дни в море мы коротали, играя в монополию. А когда надоедало, можно было смотреть на море. Я мог бесконечно восхищаться красотой волн. Иногда море было спокойным, и его зеркальная поверхность переливалась под лучами солнца. Вода меняла цвет от глубокого лазурного до ярко-зеленого. Из ниоткуда, играя в прятки с кораблем, выпрыгивали и тут же исчезали огромные дельфины. По воде скользили маленькие морские коньки. Особенно интересно было наблюдать за летучими рыбами, которые выпрыгивали из воды и буквально пролетали несколько ярдов. Я смотрел на все это с завистью: в конце концов они были свободны, пока я, как вор, сидел за колючей проволокой. Недовольный своими знаниями по географии, я обратился к Долфи, спросив его на второй день нашего плавания: «Как далеко Кипр от Хайфы?» — «Не знаю, но, судя по карте, рядом», — ответил он.

Согласно подсчетам, которые мы делали, наблюдая за скоростью судна и временем пребывания в море, мы должны были прибыть на Кипр самое позднее на третий день, но прошел еще день, а земли все не было видно, а на четвертый день стало ясно, что пункт нашего назначения — не Кипр. — «Как думаешь, куда они нас везут?» — «Может, в Италию». — «И что они там будут с нами делать?» — «Кто знает, может, отвезут нас на Кипр». — «Скоро увидим», — сказал Долфи и отвернулся.

Я попытался вспомнить все, что знал о Средиземном море. Но все еще было неясно, почему мы движемся на запад, а не на север. «Может, они сами еще не решили, что с нами делать», — говорил я. — «Какая разница! Пусть поскорее везут нас куда-нибудь. Ненавижу море!» — таков был конец нашего разговора. Я снова и снова безуспешно задавался этими вопросами. Порядком утомившись от этого бессмысленного самоистязания, я спустился в «жилое помещение» и попытался уснуть.

На шестой день один из наших товарищей заметил берег. «Вон он! Вон он!» — кричал он, и в лучах утреннего солнца смутно показалась земля. Когда корабль подплыл ближе, вдалеке нам удалось разглядеть очертания города. «Не похоже на Неаполь, — сказал я Иуде, — что-то не видно Везувия». — «Значит, это Генуя», — ответил он. Догадки оказались излишними, так как уже не оставалось сомнений, что перед нами — порт Марселя. Огромный порт растянулся на много миль, однако мы не причаливали, как ожидалось. Вместо этого три корабля бросили якоря за пределами порта, напротив города, и тут же были окружены британскими патрульными лодками, из которых в море летели гранаты, чтобы предупредить вмешательство диверсионной группы израильских водолазов (членов «Хаганы»), целью которых было заставить британцев отправить нас обратно в Палестину. После каждого взрыва огромные фонтаны воды взлетали к небесам, и сотни мертвых рыб плавали на поверхности воды.

В Марселе нас встретили с теплым еврейским гостеприимством, которое я не забуду никогда. Каждый день еврейская община присылала нам свежий хлеб, фрукты и овощи для всех 4500 человек на борту британских судов. И каждый день мы находили спрятанные во французских багетах газеты, в которых рассказывалось о нашем прибытии. Кроме того, мы узнали, что мир осуждал действия британцев, требуя нашего освобождения, и каждый день ответом Британии было все большее упрямство.

Через несколько дней в порту Марселя французское правительство решило взять дело в свои руки. В громкоговорители, закрепленные где-то вверху носовой части корабля, объявили, что каждый, кто сойдет на берег, незамедлительно получит гражданство Франции. Эти объявления повторяли на идише, а после каждого предложения диктор говорил: «Лой мит ан алеф» (что на иврите означает «нет»). Мы должны были показать себе и миру решимость преодолеть все искушения и требовать незамедлительного возвращения и разрешения на въезд в Палестину.

Дисциплина, которую пассажиры «Исхода» демонстрировали на борту британских кораблей, была образцовой. Мы воспряли духом. Никакие условия на борту «Исхода», «Силы океана» или других кораблей не могли нас сломить, поэтому никто не покинул корабль!

Французское гражданство предлагали каждый день так же, как и инструкции «Хаганы», и британцы понемногу выходили из себя. В то же время еврейские общины Палестины, Франции, США и даже Англии вышли на демонстрацию, требуя от британского правительства разрешить нам вернуться в Палестину. Все это мы узнавали из газет, которые нам тайком передавали вместе с едой.

Благодаря поддержке внешнего мира мы были воодушевлены, и наша решимость победить эту психологическую войну не знала границ. На третью неделю в порту Марселя, казалось, что-то должно произойти. За британскими кораблями велось усиленное наблюдение. Доставляли и грузили в больших количествах припасы. Вновь ожила надежда на скорое возвращение в Хайфу, когда диктор на идише умудрился вставить в ежедневный отчет, что давление на британское правительство приведет к ожидаемым результатам и мы отправимся в Хайфу.

В конце концов «Сила океана» и другие корабли покинули Марсель. Однако вместо того чтобы повернуть на восток, как предполагалось, все три корабля взяли курс на запад, и мы вновь оказались на просторах Средиземного моря. Поэтому неудивительно, что в группе витали мрачные настроения. Надежда, поддерживающая наши силы и решимость, постепенно испарялась, особенно когда жизнь на борту «Силы океана» уподобилась условиям существования до Марселя.

С другой стороны, некоторые британские солдаты были пристыжены тем, как их правительство с нами обходится. Время от времени они доставали свои банки с сигаретами «Camel» и предлагали нам. Но эти акты дружбы не могли устранить то уныние и скуку, которые нам снова довелось испытать.

Прошла еще неделя в море. Мы приплыли на Гибралтар. В громадной британской крепости, где осуществлялся контроль над проходом из Атлантического океана в Средиземное море, кипела работа. В небе кружили военные самолеты самых разных размеров, а в порту мы видели несколько известных боевых кораблей. Нравилось нам это или нет, стоило признать, что на тот момент британский флот обладал колоссальной мощью. И словно бы для демонстрации власти патрульные катера то и дело рассекали волны вокруг наших кораблей.

По прибытию в Гибралтар пришлось соблюдать дополнительные меры безопасности. За «опасными пассажирами „Исхода“» нужен был глаз да глаз: кто знал, на что они способны? Поэтому взрывы подводных гранат случались чаще, чем в порту Марселя. С заходом солнца на нас со всех сторон направляли прожекторы. В начале наблюдать за всеми этими мерами предосторожности было интересно, но когда стало ясно, что эта игра никогда не закончится, интерес превратился в злость и мало-помалу — в смирение.

На второе утро на Гибралтаре, стоя у перил, я увидел женщину, которую снимали с корабля, стоящего на якоре рядом с нашим. Я пригляделся и узнал в ней мать. Британские солдаты вели ее на «Силу океана». Удивительно, но она смогла убедить британцев пустить ее на корабль, где были ее дети. Я был полон благоговения перед ее решимостью оказаться рядом с нами, особенно учитывая тот факт, что она — единственная, кому разрешили пересесть на другой корабль. Так наша маленькая семья из трех человек снова воссоединилась — до следующего отправления.

Когда мы покинули Гибралтар, лето кончилось. Громадные волны Атлантического океана швыряли «всемогущие» военные корабли, словно ореховые скорлупки. «Сила океана» оказалась не такой сильной, как заявляла о себе. Качаясь и кренясь из стороны в сторону, корабль медленно плыл на запад, пока берег совершенно не скрылся из виду. Мы плыли по безбрежному океану, не имея понятия о том, куда направляемся.

Когда мы добрались до Бискайского залива, большинство людей на борту страдали морской болезнью. Множество раз, когда нам спускали еду, контейнер с супом падал и опрокидывался на тех, кто, к несчастью, стоял или сидел рядом. Болели даже некоторые матросы. Я был одним из везунчиков, кого морская болезнь обошла стороной. Вооружившись большим количеством твердого, сухого печенья, которое мне отдали те, кто не мог есть, я сидел на палубе и играл в монополию с Долфи. Если играть надоедало, нам было чем заняться. Мы говорили о жизни, которая ждала нас в одном из кибуцев Израиля, и о сабрах (местных) девушках, которых мы встретим и полюбим.

Иногда мы думали о том, что случилось с нашими старшими товарищами, интернированными на Кипр. С тех пор, как мы покинули Байериш-Гмайн, связи с миром были буквально отрезаны. У нас не было доступа к почте в течение всего времени на «Исходе», и, конечно, никакие письма не могли быть получены или отправлены с «Силы океана». Так, я узнал о свадьбе сестры с ее вожатым через полгода после церемонии на Кипре.

Вместе с Долфи мы пытались сосчитать количество пар, которые поженились за два года, проведенных вместе в Будапеште и по пути в Израиль. Первой парой были Това, моя вожатая, и Исаак, экономист. Исаак был умным, добрым человеком, известным своей способностью разрезать маргарин на безукоризненно равные части, что было не бесполезным навыком на улице Делибаб, где мы постоянно голодали, несмотря на щедрость «Джойнт»[31]. Он пришел на помощь венгерским евреям сразу после освобождения их из гетто. Что касается способностей Исаака как экономиста, то они проявлялись везде, где нам довелось побывать до «Исхода». Он был справедливым, прямолинейным и великодушным, и Това, казалось, составляла ему хорошую пару.

Вторая пара — наш лидер Бенио и Ора, израильская посланница, о чьей женитьбе я уже упоминал. Таким образом, Лея и Аври были третьими. Позднее стало известно, что в числе трехсот человек, составляющих группу сионистов в «Гордония — Маккаби Хацаир» в Будапеште, образовалось тридцать пар.

После нескольких ненастных дней в Бискайском заливе море успокоилось. По северному направлению следования можно было примерно сказать, что мы плывем к атлантическим берегам Франции. Но, словно бы растягивая пытку нахождения в этом плавучем концлагере, корабль не подплывал к берегу, и день за днем мы видели только море и небо.

Третий месяц на борту «Силы океана» прошел без изменений. Бурное море беспощадно раскачивало корабль. В конце сентября разбушевались холодные ветра, и плавание по Атлантическому океану мы проводили, сидя под палубой, в сумраке носовой части корабля. Всей гурьбой мы прижимались друг к другу, пытаясь согреться грубыми армейскими одеялами, «великодушно» предоставленными нам британцами, и часы казались нам вечностью. Как только погода наладилась, я стал выходить на палубу, высматривая признаки суши.

В один из дней три корабля повернули на северо-восток. Через несколько часов на горизонте появилась земля, но не простая земля, а знаменитые скалы Дувра! Казалось, они сияли, переливаясь оттенками белого. Итак, мы приплыли к Английскому каналу. Я повернулся к стоящим рядом ребятам и сказал: «Кажется, мы высадимся в Англии!» — «Возможно, в качестве пленников в Лондоне», — выпалил один из них. — «Дурак, зачем им везти нас в Лондон?» — «Потом мы сможем уехать в Амстердам или Антверпен». — «И что нам там делать?» — «Сядем на другой корабль „Хаганы“». — «Хотелось бы», — думал я.

День прошел в ожидании прибытия, но к вечеру стало ясно, что ни одно из упомянутых мест не было конечным пунктом назначения[32]. Что британцы знали наверняка, так это то, что их мандат в Палестине доживал свои последние дни. Менее чем через год после захвата «Исхода» независимое еврейское государство Израиль открыло свои врата всем желающим евреям. Сбор иммигрантов происходил в порту Хайфы. Возможно, по этой же причине британцы устроили демонстрацию силы.

Скалы Дувра были соединением всех точек нашего маршрута, которые мы могли лишь наблюдать издали. Вскоре туман Северного моря укутал «Силу океана». Мы плыли на север. К концу сентября 1947 года три британских военных корабля вошли в порт Гамбурга, и мы снова оказались в Германии[33].

С палубы носовой части «Силы океана» Гамбург казался серым, унылым, разрушенным и холодным. Огромных размеров укрытия из стали и цемента на случай воздушной тревоги остались нетронутыми. Они выглядели, словно большие коробки с верхушками, похожими на пирамиды, что предотвращало прямые попадания во время бомбардировок. Мой «осмотр достопримечательностей» прервали объявлением, что через час нужно покинуть корабль. К этому событию мы хорошо подготовились заранее благодаря диктору и людям из «Хаганы», которые пробрались на каждый из кораблей. Нам приказали оказать «пассивное сопротивление», что означало отказ покинуть корабль, пока нас не доставят в Хайфу.

«Если англичане будут силой заставлять вас сойти с корабля, — говорили нам, — хватайтесь за что-нибудь и не двигайтесь с места. А если этого окажется недостаточно, тогда все вместе пойте английский гимн — это их остановит». «Вооруженные» секретным средством «пассивного сопротивления», мы спустились по лестнице. Впрочем, собирать было нечего: личные вещи состояли из кое-какой одежды, марок, купленных во время нашего последнего пребывания в Германии, и нескольких книг. Все это хранилось в моем рюкзаке, который на этом корабле служил мне подушкой.

Гамбург был главным портом британской зоны в Германии, и именно его выбрали для нашей высадки. Для трех кораблей по прибытии выделили отдельный причал. Когда мы оказались на месте, как и планировалось нашей «принимающей стороной», объявили, что мы должны покинуть корабль, но по приказу «Хаганы» никто не тронулся с места. Объявление повторили несколько раз — безрезультатно. Ни с того ни с сего над лестницей, ведущей вниз, распахнулся верхний люк: это была группа британских военных полицейских в полной боевой экипировке. В руках они держали длинные резиновые дубинки и, казалось, были готовы «приступить к делу». Приказ прозвучал снова. Однако люди, над которыми стояли солдаты, отказались повиноваться.

Короткий резкий приказ на английском — и военные полицейские начали спускаться. Когда они подошли ближе, мы встали и запели гимн «Боже, храни короля». Эффект, который мы наивно предполагали создать, на деле оказался совершенно иным. Англичане лишь разозлились, посчитав наше пение глумлением над национальным гимном. Они пустили в ход свои дубинки, не щадя ни женщин, ни детей, ни даже больных. Все, что нам оставалось делать согласно инструкции, — хвататься за то, что припаяно к полу. Людей тянули за руки и ноги. Борьба продолжалась с непредвиденными для англичан результатами, так как лишь малую часть людей заставили подняться наверх.

В процессе они сменили тактику. Полицейские притащили шланг и стали поливать нас ледяной водой. Это оружие и правда оказалось более эффективным, и через какое-то время, отчаянно сражаясь, мы были повержены. Мокрые и избитые люди по одному поднялись наверх — не осталось никого. Теперь нас выталкивали с корабля на причал. А там, словно в кошмарном сне времен Холокоста, ждал поезд. Окна — покрыты колючей проволокой. Английские солдаты с винтовками — на страже рядом с вагонами. Без проволочек нам «помогли» сесть на этот поезд. Мы тронулись, и я пообещал себе никогда не прибегать к «пассивному сопротивлению». Этот способ может сработать у миллионов индусов, но не у евреев.

Там и тогда я усвоил еще один важный урок: независимо от культурного уровня нации любая может легко превратиться в нацистскую. Дело лишь в политике правительства и готовности вооруженных сил и полиции воплотить ее в жизнь.

За какие грехи нам все это? За то, что мы попытались попасть в Палестину, которую англичане сами пообещали евреям в декларации Бальфура? И даже если такая попытка была незаконной, то где же суд, который бы рассмотрел наше дело?

Мои размышления прервались звуками поезда. Ускоряясь в неизвестном направлении, колеса будто потешались над нами, снова и снова отбивая: «С возвращением в Германию! С возвращением в Германию! С возвращением в Германию!»

Виды немецкой глубинки, которая открывались перед нами из окна, существенно отличалась от альпийского региона Байериш-Гмайна. Равнинная и несколько заброшенная местность с бесконечными полями и лесами представляла собой унылую картину. К счастью, ехали недолго. Всего через пару часов поезд остановился. Британская военная полиция охраняла станцию. Нас быстро усадили в грузовики, которые стояли, дожидаясь нас. Колонна ехала медленно в восточном направлении, далеко от какого-либо города или даже села. Ни намека на поселения — лишь поля, простирающиеся до горизонта.

Через час или два впереди в лучах заходящего солнц, мы увидели очертания, как вначале показалось, военного лагеря. Грузовики заехали внутрь и остановились. Мы прибыли. Однако оказалось, что это не военный, а концентрационный лагерь. На смотровых башнях стояли британские солдаты с автоматами. Забор высотой минимум десять футов — несколько раз обнесен колючей проволокой. Бараки слеплены из уродливых кусков цемента с круглыми жестяными навесами, походившими на крышу надувного теннисного корта в зимнюю пору. Каждой группе приказали занять часть здания. Всех обрызгали раствором ДДТ — от вшей. Узкие военные койки стояли близко друг к другу, а туалеты и душевые установили снаружи между несколькими такими бараками. На койках лежала алюминиевая посуда, чашка и армейское одеяло. С тех пор мы стали пленниками «Его величества».

Оправившись от шока, мы стали вести обычную жизнь, которая только возможна в сложившихся обстоятельствах. К правилам и положениям лагеря приспособились быстро. Без сомнения, это произошло благодаря нашему опыту жизни во многих лагерях по пути в Израиль. Тем не менее, это был единственный концлагерь, находиться в котором было «приятно» (причем мы были не простыми узниками, а такими, которых положено было держать в лагерях в 1947 году!

Не прошло и двух недель, как члены «Хаганы» всё организовали. Нам оставалось дождаться очереди для получения заветных «сертификатов на въезд в Палестину», которые обеспечивали законный въезд в страну. В «Хагане» пообещали, что из нескольких тысяч сертификатов, выпущенных англичанами в прошлом году для еврейских иммигрантов, нам достанется львиная доля. Нужно проявить терпение и ждать.

26 октября 1947 года меня вызвали в офис, чтобы сфотографировать. «Для чего?» — спросил я. — «Скоро узнаешь», — ответили мне. К тому времени меня уже не удивляли подобные выходки, но на этот раз меня ждал сюрприз. Сертификаты дали всем пассажирам «Исхода». Сказали держать их при себе, пока они не понадобятся для иммиграции в Палестину.

Мне достался сертификат под номером 2188. Там было написано следующее:

Сертификат

Обладатель номера 2188 — незаконный иммигрант «Исхода 1947»; его/ее принудительно привезли в Германию из Хайфы, и он/она находится в лагере беженцев по пути обратно в Землю Израильскую.

Выпущено в лагере беженцев Паппендорф.

Дата: 26.Х.47

Подписи лагерного комитета

Печать на сертификате была в форме корабля («Исхода»), прорывающегося через забор. В круге, окаймляющем изображение, на иврите и английском написано: «Исход 1947».

Однажды в ноябре 1947 года Долфи и я стояли возле колючей проволоки. Выглядывая в ожидании долгожданной свободы, он увидел женщину, идущую по направлению к лагерю. К моему удивлению, она подошла к нам и начала говорить по-венгерски. Представившись журналисткой, она попросила разрешения сделать несколько снимков. Она спросила: «Сколько вы уже здесь?» — «Где-то месяц». — «А почему вас здесь держат?» — «Потому что мы плыли на „Исходе“». — «Какое преступление вы совершили?» — «Не знаем. Англичане говорят, что мы незаконные иммигранты». — «Кто приказал держать вас здесь?» — «Мы не знаем». — «А когда вы покинете лагерь?» — «Когда получим сертификаты на въезд в Палестину». — «Могу ли я что-нибудь для вас сделать?» — «Да, расскажите миру, что мы здесь». — «Расскажу». И, не дав нам продолжить разговор, подошедший британский солдат увел нас прочь.

Я повернулся к Долфи и сказал: «Просто уловка. Она ничего не сделает. Люди из газет любят показывать свою важность». — «Да», — согласился Долфи. Вскоре мы забыли об этом инциденте, а через несколько месяцев нам рассказали, что в канадском журнале появилась длинная статья об «Исходе» с нашей фотографией на полстраницы.

В том же месяце, 29 ноября 1947 года, лагерный комитет объявил, что в ООН проголосовали в пользу раздела Палестины на еврейское и палестинское государства, а британский мандат вскоре должен был прекратить свое существование. Сложно описать, что происходило дальше. Все в Паппендорфе бросились плясать хору (национальный еврейский танец). Мы пели и плакали от счастья, водили хороводы и танцевали всю ночь напролет, насмехаясь над стоящими на посту британскими солдатами. Итак, нам довелось застать день, ради которого стольким пожертвовали тысячи беженцев, выживших в европейском Холокосте; день, который стал апогеем борьбы еврейского подполья в Израиле. Наступил день, о котором мы мечтали последние два года!

Словно по волшебству, следующие недели и месяцы пролетели незаметно. Даже холодная зима в бараках Паппендорфа не угнетала нас. Сейчас больше, чем когда-либо, жизнь в Израиле казалась реальностью. Мы стали усерднее учить иврит, чтобы ко времени нашего прибытия могли свободно общаться с коренными жителями. Нам уже было известно, как разворачивается борьба за провозглашение независимости Израиля и что в будущем мы должны участвовать в этой борьбе, и с нетерпением ждали этого момента.

Однако в то же время приходилось иметь дело с реальностью Пап-пендорфа. Англичане не так воодушевились решением ООН и разными способами пытались показать нам свое недовольство. Жизнь шла по строго заведенному порядку, который, не имея особой цели, вызывал скуку и апатию. Каждую неделю игра в угадайку о том, сколько сертификатов нам выдадут, принимала все новые обороты. Оптимистично настроенные уверяли, что наша очередь подойдет к январю 1948 года, но пессимисты «знали», что не стоит и мечтать об отъезде раньше июля.

В начале января 1948 года лагерный комитет принял решение первыми выдать сертификаты, выделенные для незаконных иммигрантов «Исхода», детям и молодежи. Это означало, что скоро, может, через пару недель мы попрощаемся с Паппендорфом. Однако в январе перемен не последовало, как и в феврале.

С приходом весны в Паппендорф мы снова загорелись надеждой. К тому времени стало ясно, что наша группа следующей лишится английского «гостеприимства». И действительно, в первую неделю марта пришла инструкция приготовиться. Когда подъехали армейские грузовики, на нескольких солдатах мы заметили эмблему, обозначающую их принадлежность к еврейской бригаде, которая выступала против нацистов вместе с англичанами в ходе Второй мировой войны.

Уезжать из Паппендорфа было несложно, а вот в который раз уезжать от матери — невыносимо. Однако выбирать не приходилось. Она пообещала, что присоединится к нам в Израиле, когда взрослые пассажиры «Исхода» получат свои сертификаты или сразу после провозглашения еврейского государства, когда для въезда уже не будут нужны никакие сертификаты.

Когда последние смотровые башни исчезли из виду, я почувствовал, что худшее позади и мое детское доверие к миру восстановлено. Однако через час или два нас привезли в другой концлагерь — БЕРГЕН-БЕЛЬЗЕН[34]!

Этот злосчастный лагерь смерти освободила британская армия, и теперь они использовали его, чтобы держать здесь беженцев и транзитных «заключенных», как мы, пока не приедут сертификаты. Уму непостижимо, как британцы могли использовать этот лагерь для евреев, даже в качестве транзитного пункта. Тем не менее они поступили так, и нам пришлось с этим мириться. Естественно, весной 1948 года Берген-Бельзен был уже не тем лагерем, однако все, что напоминало бывший концентрационный лагерь, оставалось на месте, кроме нацистов. Мы больше не страдали от голода, не болели тифом, не умирали от тесноты бараков. Однако, еще храня в себе память о недавних событиях, о погибших здесь, само место вгоняло в беспросветную тоску даже с учетом того, что, возможно, через неделю или две мы отправимся в Палестину.

Могу лишь немного рассказать о нашем пребывании в Берген-Бельзене. Когда же я пытаюсь восстановить в памяти события тех дней, ничего не выходит, будто мое сознание отказывается соприкасаться с прошлым опытом, а может, ничего особенного не происходило. Так или иначе, я помню, что мы только и делали, что ждали «освобождения» из Германии, раз и навсегда. Нас волновали только — когда и как.

До нашего отправления мы провели в Берген-Бельзене две или три недели, но в этот раз не как пленники британцев, но как свободные люди. В начале апреля пришли сертификаты, и в это же время приехали американские армейские грузовики. Начался процесс, который в последние два года происходил снова и снова. Я устроился поудобнее в кузове грузовика, выбрав место с хорошим видом, в том числе на дорогу; с облегчением вздохнул и в последний раз окинул взглядом лагерь. Германия стала мне настолько отвратительна, что я пообещал себе никогда не возвращаться сюда ни под каким предлогом.

Грузовики ехали в южном направлении, по прямой пересекая Германию с севера на юг. Останавливались часто, чтобы передохнуть, поесть и справить другие человеческие потребности. Благодаря этому мы получили некоторое удовольствие от нашей последней поездки по Европе. И хотя, казалось, никто толком не знал, куда мы едем, нам было все равно. Что действительно имело значение, так это то, что на этот раз мы попадем на Землю Израильскую. И когда мы пересекли немецкую границу с Италией, нашему счастью не было границ.

Отчетливо запомнилось, как мы проезжали Альпы, спускаясь к Генуе и изумляясь красоте природы, щедро дарованной этим двум странам.

Генуя, порт, откуда Христофор Колумб отправился на запад, в Испанию, и в итоге открыл Америку, встретила нас ясным деньком. Не останавливаясь в городе, грузовики поехали прямо к причалу. А там, как мы и представляли себе, нас ждал потрясающей красоты и размеров белоснежный роскошный корабль. Пройдя через столько испытаний, мы и мечтать не могли о том, чтобы однажды попасть на такой. Тем не менее это произошло. Более того, вместо «курятника», какой был на «Исходе», или тюремных камер «Силы океана» нас поселили в настоящие каюты (одна на четырех мальчиков), а итальянские моряки обращались с нами с любезностью, с какой обращаются с платежеспособными пассажирами. Помню, как нас звали к столу в столовую: «Еда! Еда!». И мы получали щедрые порции.

Как оказалось, «Аргентина» был обычным кораблем повышенной комфортности, который плавал по восточному средиземноморью, по пути останавливаясь во всех известных портах. Сначала мы остановились в Сицилии. С верхней палубы открывался потрясающий вид на Стромболи. Огни города ярко освещали небо, и его можно было заметить издалека. От Мессины мы поплыли на юго-восток — в Александрию в Египте.

9 апреля 1948 года корабль вошел в порт Александрии. Однако вместо дружелюбных людей, встречающих нас, мы оказались среди разъяренной толпы, которая устроила против нас демонстрацию на пирсе. Мы не знали тогда, что менее чем через месяц египетская армия войдет в Палестину с целью разрушить новое Израильское государство.

«Спустите всех евреев вниз! — кричали они. — Спустите всех евреев вниз! Спустите всех евреев вниз!» — скандировали они снова и снова. Толпа пыталась прорваться к кораблю, но египетская полиция не пускала их на борт. Некоторым официальным лицам Египта разрешили взойти на корабль. Они требовали отдать всех пассажиров корабля египетским представителям власти и угрожали захватить корабль, пока евреев не отпустят.

«Нет! Нет! — кричал смелый капитан. — Никогда! Это Италия. Вы не имеете права трогать моих пассажиров! Я свяжусь с итальянским правительством!» Египтяне несколько смутились, так как, очевидно, не были готовы к подобному отказу. Когда стало ясно, что капитан настроен серьезно, они покинули корабль. А толпа продолжала свою демонстрацию.

Эта ситуация продлилась три дня. В конце концов египтяне дали кораблю покинуть Александрию — со всеми пассажирами на борту. И 12 апреля 1948 года мы прибыли в порт Тель-Авива. Мы были дома!

Преследование евреев в Венгрии имеет долгую и мрачную историю, включая изгнания, переселения, дискриминацию, ущемление в правах и даже кровавые наветы и погромы. В период эмансипации 1867 года, когда Венгрия предоставила равные права евреям, казалось, подошло к концу тысячелетие антисемитизма и преследований, так как закон давал евреям как равноправным гражданам возможность участвовать в социальной, экономической и политической деятельности, наделяя их правами и обязанностями. Однако парадокс заключается в том, что эмансипация также открыла путь масштабной ассимиляции.

С последней трети XIX века и вплоть до 1930-х годов венгерские евреи успешно участвовали во всех сферах жизни, включая военную службу во время Первой мировой войны. Однако причастность евреев к существованию печально известной и недолговечной советской республики Белы Куна (1918–1919) привело к опасному росту скрытых антисемитских волнений в обществе. В 1920 и 1928 годах правительство приняло законы numerus clausus, которые ограничивали возможность зачисления евреев в высшие учебные заведения, восстанавливая таким образом ситуацию, сложившуюся до эмансипации. Иными словами, евреев снова провозгласили и рассматривали как неравноправных граждан, допускали их преследования, а позже наложили на них государственные санкции.

В 1938 году во время правления премьер-министра Имреди приняли первый «еврейский закон». Этот закон ограничивал до 20 % участие евреев в работе средств массовой информации, в медицине, инженерии, бизнесе и во многих других сферах деятельности. В 1939 году почти за полгода до начала Второй мировой войны евреев отстранили от работы на государственной службе. Закон был нацелен на дальнейшее ограничение деятельности евреев, сокращая их участие в экономической и социальной сферах до 6 %. Также их лишили возможности вести бизнес в сфере развлечений, например театра или кино, и работать по специальностям, которые пользуются государственной поддержкой.

16 апреля 1941 года указом правительства № 2870 все евреи мужского пола должны были явиться в своей гражданской одежде без оружия для несения воинской повинности. Этим законом провозглашалось создание бригад принудительного труда, в которых погибло много евреев.

8 августа 1941 года 15-м пунктом закона запретили браки евреев с неевреями. Любой сексуальный контакт между такими людьми считался «оскорбляющим чистоту венгерской нации и наказывался соответственно».

19 июля 1942 года закон было аннулировано признание иудаизма как одной из официально признанных религий Венгрии, принятое в 1895 году.

В том же году 6 сентября евреям запретили владение землей или ее аренду для любых целей.

К январю 1943 года безоружные еврейские мужчины из бригад принудительного труда оказались на восточном фронте. Среди жертв были известные писатели, врачи, ученые, промышленники и десятки тысяч «простых» людей.

29 марта 1944 года через десять дней после захвата Венгрии немецкой армией евреев обязали носить на одежде большую желтую звезду. Им запретили членство в научных ассоциациях, работу в качестве домашней прислуги, в общественных местах, например, в определенных кафе и ресторанах. Они должны были пользоваться специально отведенными местами в общественном транспорте.

26 апреля 1944 года началась депортация евреев из Венгрии. В тот же день им приказали покинуть свое жилье и переехать в специально организованные места.

В их квартиры и дома заселились неевреи.

15 июня 1944 года представитель правительства публично сжег 447270 книг, написанных евреями.

В конце концов 3 ноября 1944 года во время правления премьер-министра и фашистского лидера венгерских «Скрещенных стрел» Ференца Шаласи венгерское государство полностью конфисковало собственность евреев. Так осуществлялось систематическое лишение евреев всех прав, имущества и средств к существованию.

Важно помнить слова Немешкюрти, что за принятием таких постановлений и за всеми этими событиями стояли тысячи клерков, официальных лиц и исполнителей, чьей задачей было подготовить, организовать, провести и проконтролировать исполнение вышеперечисленных законов. И не стоит забывать о венгерском парламенте с его аппаратом, который принимал и внедрял законы.

Shoah & Judaica/Jewish Studies by Prof. Erhard R. Wiehn. Konstanz: Har-tung-Gorre Verlag, 2015. http://www.uni-konstanz.de/soziologie/judaica.

Alexander Barzel, Erhard R. Wiehn. Was fur ein Leben Belsen und die Von Budapest durch Bergen — Schweiz nach Israel. Ein Gesprach uber ju-dische Ideen sowie uber judisches Leben und Leiden, 1944–1985. Konstanz, 2013. ISBN 978-3-86628-453-1.

Rachel Bernheim-Friedmann. Ohrringe im Keller — Von Transkarpatien (Mukatschewe/Munkacs) durch Auschwitz — Birkenau nach Israel. Konstanz, 2002. ISBN 3-89649-756-1.

Mordechai Henrik Gidron. Trotzdem weitergelebt — Von Budapest durch das Ghetto Miskolc, Auschwitz Birkenau, Arbeitslager in Munchen — Allach sowie Mettenheim-Muhldorf und ein neues Leben in Israel. Mit Erinnerungen an die Familien Blum und Grunwald, 1935–1990. Konstanz, 2005. ISBN 3-86628-024-6.

Ioan Gottlieb, Erhard R. Wiehn. Euch werde ich's noch zeigen: Vom Ghetto Baia Mare durch Auschwitz, Mauthausen, Melk und zuruck: 1929–1945. Konstanz, 2006. ISBN 3-86628-078-5.

Schlomo Graber. Schlajme: Von Ungarn durch Auschwitz — Birkenau, Funft-eichen und Gor-Israel. Judische Familiengeschichte, 1859–2001. Konstanz, 2002. ISBN 3-89649-757-X.

Gabriel Groszman, Rudolf Barth, Erhard R. Wiehn. Als Junge in Ungarn uberlebt: nach judischer Kindheit in Vamosmikola Monate des Terrors im Untergrund und Emigration nach Argentinien 1870–1930—2011. Konstanz 2011. ISBN 978-3-86628-391-6.

David Guttmann. Schwierige Heimkehr ‘Exodus' und zuruck uber Leben und Leiden in Ungarn, dann auf der Bergen-Belsen nach Tel Aviv. Ju-dische Schicksale, 1944–1948. Konstanz, 1997. ISBN 3-89649-218-7

David Guttmann. Homecoming Jewish life and suffering in Hungary, and on ‘Exodus' to Palestine back via Hamburg and Bergen-Belsen to the Eretz Israel, 1944–1948. Konstanz, 2015. ISBN 978-3-86628-534-7 & 3-86628-534-5.

Gabor Hirsch. Als 14-jahriger durch Auschwitz-Birkenau — Aus sieben Monate dem ungarischen Bekescaba Konzentrationslager uberlebt und uber Kattowitz, Czernowitz, Sluzk zuruck 1944–1945. Mit einer Dokumen-tation zum judischen Zensus in Bekescaba und zu den Auschwitz-Bir-kenau. Konstanz, 2011. ISBN 978-3-86628-383-1.

Istvan Kadar et al. Zwangarbeit, Todesmarsch, Massenmord — Erinnerun-gen uberlebender ungarischer Zwangsarbeiter de Kupferbergwerks Bor in Jugoslawien, 1943–1944. Einleitung Mitarbeit von von Szabolcz Szi-ta. Herausgegeben unter Klara Strompf. Konstanz, 2007. ISBN 3-86628129-3.

Zelma Klein. Mein Zeugnis als Warnung Aus einem normalen Leben durch das ungarische Ghetto Nagyvarad, Auschwitz-Birkenau, Bergen-Bel-sen, Geisenheim am Rhein und andere Lager bis zur Befreiung bei If-feldorf, dann uber Ungarn und die Tschechoslowakei nach Israel / Von Harald Roth. Konstanz, 2006. ISBN 3-86628-081-5.

Pal Markovits. Stets bei Verstand sein Kindheit, Jugend und Arbeitsdienst in Ungarn, Zwangsarbeit und Flucht in Jugoslawien, Schutz bei den Tschetniks sowie Tierarzt bei den Partisanen und in der jugoslawischen Befreiungsarmee. Konstanz, 2006. ISBN 3-86628-105-6.

Therese Muller. Als junge ungarische Judin im Holocaust — Von Jazbereny durch Auschwitz. das KZ AuBenlager Waldorf beim Flughafen Frankfurt am Main, Ravensbruck, Mauthausen und Gunskirchen, 19252007. Konstanz, 2014. ISBN 978-3-86628-4778-4.

Anna Ornstein. Versklavung und Befreiung Judische Schicksale aus Un-garn als zeitgemaBe Pessachgeschichten. Mit Radierungen von Stewart Goldman. Aus dem Englischen von Martin GoBmann. Konstanz, 2001. ISBN 3-89649-714-6.

Mordecai Paldiel. Es gab auch Gerechte Retter und Rettung judischen Le-bens im deutschbesetzten Europa 1939–1945. Aus dem Englischen und Franzosischen von Brigitte Pimpl. Konstanz, 1999. ISBN 3-89649412-0.

Brigitte Pimpl, Erhard R. Wiehn (Hg.). Was fur eine Welt — Judische Kindheit und Jugend in Europa, 1933–1945. Konstanz, 1995. ISBN 3-89191-816-X.

Klara Rajk. Den Kampfgeist nie verloren — Judische Schicksale in Ungarn. German translation by Marie-Elisabeth Rehn. Konstanz, 2000. ISBN 3-89649-545-3.

Klara Strompf. KZ AuBenlager Waldorf — Ungarische Frauen am Flugha-fen Frankfurt/Main 1944. Konstanz, 2009, new edition 2015. ISBN 3-86628-155-2 & 978-3-86628-155-4.

Zsuzsa F. Varkonyi. Fur wen du lebst — Ein Madchenroman aus Manner-zeiten. Konstanz, 2005. ISBN 3-89649-968-8.

Agnes Weiss-Balazs. «Zusammen — Zusammen» Von Nordsiebenburgen durch Auschwitz — Birkenau und Ravensbruck bis Neustadt- Glewe und Wittstock, 1923–1945. Konstanz, 2005. ISBN 3-86628-027-0.

Alexander Barzel, Erhard R. Wiehn. Was fur ein Leben — Von Budapest durch Bergen-Belsen und die Schweiz nach Israel. Ein Gesprach im Kibbuz uber judische Ideen sowie uber judisches Leben und Leiden 1944–1985. Konstanz, 2013. ISBN 978-3-86628-453-1.

David Guttmann. Schwierige Heimkehr: Leben und Leiden in Ungarn, dann auf der ‘Exodus' und zuruck uber Bergen-Belsen nach Tel Aviv. Judische Schicksale, 1944–1948. Konstanz, 1997. ISBN 3-89649-218-7.

Zelma Klein. Mein Zeugnis als Warnung Aus einem normalen Leben durch das ungarische Ghetto Nagyvarad, Auschwitz-Birkenau, Bergen-Bel-sen, Geisenheim am Rhein und andere Lager bis zur Befreiung bei If-feldorf, dann uber Ungarn und die Tschechoslowakei nach Israel / Von Harald Roth, Erhard R. Wiehn. Konstanz, 2006. ISBN 3-86628-081-5.

Felix Herman Oestreicher. Ein judischer Arzt-Kalender — Durch Wester-bork und Bergen-Belsen nach Trobitz. Konzentrationslager-Tagebuch, 1943–1945. Konstanz, 2000. ISBN 3-89649-411-2.

Rafael Olewski. Tor der Tranen — Judisches Leben im Schtetl Osieciny in Polen, Leiden unter NS-Terror und in Auschwitz, Uberleben im KZ Bergen-Belsen, dort im DP-Camp und in Celle, 1914–1981. Konstanz, 2014. ISBN 978-3-86628-438-8 und3-86628-438-1.

Eitan Porat. Stimme der toten Kinder — Von den Karpaten durch Auschwitz, Nordhausen und Bergen-Belsen nach Israel, 1928–1996. Konstanz, 1996. ISBN 3-89649-056-7.

Eitan Port. Voice of the dead children — From the Carpathian Mountains Bergen-Belsen to Israel, 1928–1996 (englisch von James via Auschwitz and Stuart Brice u. hebraisch). Konstanz, 1997. ISBN 3-89649-123-7.

Zwi Helmut Steinitz. Als Junge durch die Holle des Holocaust — Von Posen durch das Krakauer Ghetto, Warschau, bis Plaszow, Auschwitz, Bu-chenwald, Berlin-Haselhorst, Sachsenhausen Schwerin und uber Lubeck, Neustadt, Bergen-Belsen, Antwerpen nach Erez Israel, 1927–1946. Konstanz, 2006, 2 enlarged edition 2008. ISBN 3-86628-075.

Helmut Steinitz. As a boy through the hell of the Holocaust. From Poznan through Warsaw, the Krakow Ghetto, Plaszow, Auschwitz, Buchenwald, Berlin-Haselhorst, Sachsenhausen, to Schwerin and over Lubeck, Neu-stadt, Bergen-Belsen and Antwerp to Eretz Israel, 1927–1946. Konstanz, 2009. ISBN 3-86628-250-8 & 978-3-86628-250-6.

Association for Researching the History of the Jews in Blankenese, Erhard R. Wiehn (Eds). Cherries on the Elbe The Jewish Children's Home in Blankenese, 1946–1948. Konstanz, 2013. ISBN 978-3-86628-428-6 & 3-86628-428-4.

Hartung-Gorre Verlag, D-78465, Konstanz, Germany. Telefon: +49(0) 7533/97227; Fax: 97228. E-mail: verlag@hartung-gorre.de. http://www. hartung-gorre.de

Дэвид Гуттманн, Ph. D. — почетный профессор и бывший декан факультета социальной работы в университете Хайфы в Израиле. В 2003 году награжден Гран-при Института Виктора Франкла в Вене за выдающиеся достижения в логотерапии.

В 1981 году организовал две мини-конференции в Белом Доме по теме старения. Был директором Центра исследований старения в Национальной католической школе социальной службы при Католическом университете Америки, а также помощником декана и председателем магистерской программы. Профессор Гуттманн является автором и соавтором, а также редактором более 20 книг по теме старения, социальной работы и этики; перевел с английского на иврит 6 книг по логотерапии, в числе которых «Доктор и душа» Виктора Франкла. Занимается практикой, исследованиями, преподаванием, тренинговой и консультационной деятельностью в сфере социальной работы и логотерапии с 1982 года. Опубликовал более 80 статей в профессиональных журналах. Его книга «Этика в социальной работе — контекст заботы» опубликована издательством Pro-Ed Publishing на китайском языке (Тайвань, 2011).

В 2012 году Школой социальной работы Университета Мэриленда был избран одним из «пятидесяти героев социальной справедливости». В 2014 году получил пожизненное «почетное членство в Институте Виктора Франкла» в Вене, Австрия.

Д-р, h. с., Эрхард Рой Вин — почетный доктор факультета истории и социологии, Констанцский университет, Германия; основные темы работ — Шоа и иудаика.

www.uni-konstanz.de/soziologie/judaica

https://de.wikipedia.org/wiki/Erhard_Roy_Wiehn