Дневник одного из основателей дадаизма, немецкого писателя Хуго Балля (1886-1927), опубликованный им незадолго до смерти, знакомит с духовной атмосферой Европы 1910-х гг. и показывает, как неожиданно сочетаются в интеллектуале католические и либерально-пацифистские взгляды. Богатый культурный багаж Балля, его оригинальные суждения на разные темы и уйма упомянутых в книге персоналий делает её занимательной для германистов, историков литературы и искусства, а бытовые и юмористические зарисовки, чередующиеся с размышлениями о судьбах Европы и России – для широкого читателя.
В формате a4.pdf сохранен издательский макет.
Version 1.0 – Создание документа – Padma
Hugo Ball
Die Flucht aus der Zeit
© ООО «Книгократия», 2022
Мир и общество в 1913 году представляются такими: жизнь вконец запутана и закована в цепи. Господствует своего рода экономический фатализм и каждому – протестуй, ни протестуй – предписывает определённую функцию (и, тем самым, интересы) и характер. Церковь считается «институтом спасения» посредственной значимости, литература – предохранительный клапан, чтобы «выпускать пар». Неважно, как мы пришли к этому состоянию – оно есть, и никому от него не уйти. Следствия невесёлые, например, в случае войны. Народные массы тогда будут вынуждены ограничивать рождаемость. Но самый сокровенный вопрос дня и ночи таков: есть ли где-нибудь власть, сильная и, прежде всего, достаточно живая, чтобы такому состоянию положить конец? И если нет, то как от него отделаться? Разум можно «настроить» и приспособить. Но можно ли успокоить человеческое сердце, чтобы его порывы поддавались расчёту? В своё время Ратенау[2] уже писал «Критику времени»; правда, так и не найдя решения. Он лишь со всей отчётливостью констатировал размах этого явления. «С экономическими и политическими предложениями, какие Ратенау развил в конце своей книги, – так я пометил себе тогда, – этого уже не сделать. Настоятельно необходимо объединиться всем тем, кто хочет уйти из бездушного механизма. Это форма жизни, враждебная и ни на что не годная. Безотчётная готовность отдаться всему, что враждебно пользе и удобству».
Йоханнес В. Йенсен (в «Новом мире»[3]) тоже призывал тогда громогласно: «Дайте простор массам! Мы живём в великий век демократии». Давайте же петь гимны этому времени (эпохе машин), желанному во всех отношениях. Попробуем высвободить
Мюнхен, лето 1913-го года. Нет стройной картины индивидуальных и общественных ценностей. Книга законов Ману[4] и католическая церковь знавали когда-то другие градации, нежели те, что преобладают сегодня. Кто ещё знает, что такое добро и что такое зло? Нивелирование ценностей – это конец мира. Может, где-то есть маленький остров в спокойном океане, ещё неприкосновенный; куда наши муки ещё не проникли. Ещё немного – и его тоже не станет.
Современная некрофилия. Вера в материю – это вера в смерть. Триумф религии такого рода – ужасное заблуждение. Машина придаёт мёртвой материи некую видимость жизни. Она приводит материю в движение. Она – привидение. Она связывает материи между собой и при этом выказывает некий разум. То есть она есть систематически работающая смерть, которая симулирует жизнь. Она лжёт ещё очевиднее, чем всякая газета, отпечатанная этой машиной. Кроме того, непрестанно подсознательно воздействуя на естественный человеческий ритм, она его уничтожает. Кто выдержит на такой машине всю жизнь, тот либо должен быть героем, либо будет ею разрушен. От таких существ уже нельзя ожидать спонтанного волнения. Проход по каторжной тюрьме не так страшен, как проход по шумящему залу современной типографии. Зверский грохот, вонючие жидкости. Все чувства направлены на дьявольское, чудовищное и в то же время призрачное.
Из духовного мира образовать живой организм, который реагирует на малейшее давление.
В 1910–1914 годах театр представлял для меня всё: жизнь, людей, любовь, мораль. Театр означал для меня непостижимую свободу. Моим сильнейшим впечатлением такого рода был поэт, служивший олицетворением жуткого, циничного спектакля: Франк Ведекинд[5]. Я видел его на многих репетициях и почти на всех его пьесах. Все его усилия в театре сводились к тому, чтобы растворить в Ничто и последние остатки некогда прочной и устойчивой цивилизации и себя самого. Ещё помню дорогого Герберта Ойленберга[6], с чьего благословения и с чьими пожеланиями счастья я уехал в Берлин в 1910 или 1911 году. Тамошний запад показался мне восточным городом[7], и я изо всех сил пытался приспособиться. С тех пор меня часто принимали за еврея, и я не мог отрицать, что берлинский «восток» был мне симпатичен.
Картины окружающего около 1913 года. Новая жизнь выражает себя в живописи больше, чем в любом другом искусстве. Здесь уже наступил визионерский адвент[8]. У Гольца[9] я видел картины Хойзера[10], Мейднера[11], Руссо[12] и Явленского[13]. Они иллюстрировали фразу:
Когда Гаузенштейн писал: «Истинная и высшая природа, природа художника, всегда была для
Однажды мне даже дали поставить спектакль как режиссёру. Для радивого молодого человека это очень трудно. Актёры, если они личности, всё знают лучше режиссёра, и его задача, собственно, может состоять лишь в том, чтобы найти для них роли и давать общие директивы. И я предложил свободным студентам к 50-летию Гауптмана «Гелиос»[17]. Сколь важным мне это тогда казалось! А сегодня я забыл всё, о чём идёт речь в этом маленьком мифе о солнце. С тех пор я часто встречался с Гансом Лейбольдом[18], молодым гамбуржцем, и театр отступил на второй план перед новейшей литературой.
Нет, ещё мы играли «Волны» Франца Блея[19], с билетами по неслыханным ценам. В публике сидела элита Мюнхена. Автор пьесы так ловко изобразил героя, Спавенто, в моей маске, что и за сценой меня путали со Спавенто. В перерыве между репетициями он представил мне Карла Штернхайма[20] – маленького человечка, поразительно подвижного. Из актёров ещё помню Карла Гётца[21]. О нём одном следовало бы написать целую книгу. Когда он играл Кренкебиля в одноимённой пьесе Анатоля Франса[22], партер вставал с мест от волнения и благоговения. «Нищий» Рейнхольда Зорге[23] был пьесой, которую я очень любил и которую то и дело предлагал к постановке, но никто не верил, что она проймёт публику.
Наши журналы назывались:
Дрезден был тогда вообще очень оживлённым. Я в ту же поездку посмотрел там коллективную выставку: Пикассо и первые картины футуристов. Там были: «Погребение анархиста Галли» Kappa[30]; «Революция» Руссоло[31]; «Танец пан-пан в Монико» Северини[32] и «Власть улицы» Боччони[33]. Моя восторженная статья об этом должна была выйти в номере 4-м или 5-м.
Оскар Уайльд завещал нам убеждение, что на
Казалось, будто философия перешла к художникам; будто от них исходили новые импульсы. Будто они были пророками возрождения. Когда мы говорим «Кандинский» или «Пикассо», мы имеем в виду не художников, а жрецов; не ремесленников, а творцов новых миров, нового рая.
Но время стало с яростью выслеживать всё особенное, индивидуальное и устранять его как некую преграду. «Разрушительное, растлевающее крадущее время. Кто не предлагает себя сам, того изнасилуют. Неслыханное возникновение и упадок наличных сил, их взаимная игра». (Февр. 1914 года)
То была эпоха «занятного» и сплетен.
Кто играет свою игру, может исходить лишь из одной точки зрения: что есть живое и что мёртвое? О Германия, отечество и родина-мать! В тебе полно разных лиг и союзов, и ты – мумия под покровом разных народов. Все в тебе идут своей дорогой и тащат за собой свои трупы. Как может разрешиться игрой полунамёков
Теперь, когда с театром всё, и он для меня закрыт, меня занимают отношения многих тогдашних гениев с мимикой и позой. Мимическая основа личности дает ей постоянную свободу, но опасного рода. Кто может преображаться, для того и существенное становится предметом игры. Гению свойственна театральность интуиции, то многообразие отражения, из которого приходят мысли. Отсюда неустойчивая подвижность его пола, а именно способность произвольно менять в себе местами поле зрения мужчины и женщины. Берущие отсюда начало волнующе вольные познания доступны для изучения теперь каждому, став народным достоянием. Между тем, двуполость – лишь часть изменчивого общего строя [артиста]; сам он имеет более глубокие причины. Сколько бы их ни существовало, ясно одно: люди, которые в корне закоснели и затвердели, которые больше не могут меняться и превращаться, перестают производить мысли и быть продуктивными.
Мюнхен тогда принимал у себя в гостях художника, который одним своим присутствием делал его более продвинутым в «модернизме», чем другие немецкие города: Василия Кандинского. Можно считать такую оценку преувеличенной, но так я тогда это ощущал. Что может быть для города лучше и прекраснее, чем приютить человека, достижения которого являются благороднейшими живыми предписаниями? Когда я познакомился с Кандинским, он как раз опубликовал книгу «О духовном в искусстве». А вместе с Францем Марком[35] он выпустил «Синий всадник»[36]. Это две программные книги, с которыми он основал экспрессионизм, впоследствии выродившийся. Многообразие и искренность его интересов удивительны; ещё больше была возвышенная тонкость его эстетической концепции. Его занимала перспектива возрождения общества благодаря объединению всех художественных средств и сил. Не было такого рода искусства, где он пробовал себя и не открыл бы новых путей, не обращая внимания на насмешки и непонимание. Слово, краски и звук жили в нём в редком единении, и он умел явить поразительное в доступном, понятном и естественном виде. Но его конечной целью было не только создавать произведения искусства, но представлять искусство как таковое. Он стремился в каждом отдельном проявлении служить образцом, ломать традиции и доказывать, что мир всё ещё молод, как в первый день творения. Наша встреча не могла не состояться, и я по сей день сожалею, что нас разлучила война, когда мы как раз объединились для одного проекта особого рода.
Когда в марте 1914-го года я обдумывал план нового театра, я был убеждён: у нас нет сцены, где поистине движут людьми страсти; экспериментального театра по ту сторону повседневных интересов. Европа рисует, музицирует и сочиняет по-новому. Необходимо слияние всех оживляющих идей, не только искусства. Один лишь театр в состоянии сформировать новое общество. Требуется только оживить, извлечь из подсознания фон – краски, слова и звуки – так, чтобы они поглотили повседневность вместе с её убожеством.
Если принимать во внимание вес и размах нашего дела, выбор может пасть только на «художественный театр». В выставочном парке стояло театральное здание, словно специально предназначенное для нашей цели. В нём попытало счастья постаревшее поколение художников. Проще всего было заручиться симпатией этого пожилого поколения и попросить власть передать это помещение для наших более новых, более молодых целей. Обсуждение состоялось в Доме искусств[37]. Визиты к профессору Хаберману[38], Альберту фон Келлеру[39], Штадлеру[40] и Штуку[41], казалось, были благоприятны для плана. Призыв, подписанный обоими поколениями и многими сторонниками дела, появился в прессе. Дело, как будто, было только за финансами и за волей выставочного руководства.
Мы встречались у госпожи Селенки[42], приятной дамы, немного в летах. Она знавала ещё Бисмарка и переводила японские рыцарские пьесы. Услужливые азиаты, которые там крутились, предлагали записать на граммофонные пластинки её давнишнюю музыку для театра, и я помню, что мы сообща сочиняли письмо в Токио и читали статью Келлермана[43] о японском театре. Я делал доклад о наших идеях в «Восточно-Азиатском обществе»[44] и имел счастье снискать некоторую долю аплодисментов.
Экспрессионистский театр, так гласил мой тезис, является замыслом «фестивальным» и содержит новую концепцию синтетического искусства. Художественная форма современного театра – импрессионистская. Процессы обращены к отдельной личности, к рассудку. Подсознательное не будет искажаться. Новый театр снова станет использовать маски и котурны. Он должен будить прообразы и использовать рупоры. Над сценой будут двигаться солнце и луна, возвещая свою высшую мудрость. Где-то я даже писал о контрасте старого и юного, и о Мюнхене как городе искусств.
С мюнхенским театром «Каммершпиле» меня связывало множество добрых чувств. Не в последнюю очередь из-за того обстоятельства, что при его крещении именно я подобрал ему имя. Когда я в [1911 году] поступил туда, театр под руководством Роберта[45] был накануне краха. Он стоял на пороге закрытия. В немалой степени мои коммерческие познания позволили мне там закрепиться. Тогдашний «Театр комедии» тщеславно тягался в вопросах вкуса даже с Парижем и театром «Гран-Гиньоль». Я ушёл от Рейнхардта[46] и был под впечатлением его постановок в цирке и в камерном театре. Но Кандинский познакомил меня с Томасом фон Гартманом[47]. Тот приехал из Москвы и рассказывал много нового о Станиславском: как там играют Андреева и Чехова под влиянием индийских этюдов. Это было иначе, шире, глубже, чем у нас, да и новее, и это много способствовало расширению моего кругозора и моих требований к современному театру.
Теоретически художественный театр должен был выглядеть следующим образом:
Кандинский – Синтетическое искусство
Марк – Оформление сцены к «Буре»[48]
Фокин[49] – О балете
Гартман – Анархия музыки
Пауль Клее[50] – Эскизы к «Вакханкам»[51]
Кокошка[52] – Сцены и драмы
Балль – Экспрессионизм и театр
Евреинов[53] – О психологическом
Мендельсон[54] – Архитектура сцены
Кубин[55] – Эскизы к «Блохе в крепости»[56]
«Дилетанты чуда» Карла Эйнштейна[57] наметили путь.
В последний момент, когда уже началась война, 29-го июля я получил почтовый пакет с французской лирикой. Там были стихи: Барзуна[58], Андре Спира[59], Дерема[60], Маринетти, Флориана-Парментье[61], антология Лансона[62], Мандрин[63], Вейсье[64], три тома
Я теперь читаю Кропоткина, Бакунина, Мережковского. Четырнадцать дней пробыл на границе. В Дьёзе видел первые солдатские могилы. В недавно обстрелянном форте Манонвиллера[68] я нашёл на развалинах потрёпанный том Рабле. Потом я поехал сюда, в Берлин. Всё-таки хотелось бы понять, постичь. То, что сейчас разразилось, – это гигантский бездушный механизм и сущий дьявол. Идеалы – лишь пришпиленные этикетки. Всё пошатнулось до самого основания.
П.[69] и самый ближний круг его редакции – убеждённые противники войны, не желающие своей стране победы. Они явно знают больше, чем человек, который прежде не занимался политикой. Почему страна не должна защищаться и бороться за своё право? Откровенно говоря, мне тоже всё больше и больше кажется, что Франция и прежде всего Бельгия могут претендовать на это право, и мой патриотизм не настолько велик, чтобы я одобрял войну, к тому же войну за нечто неправое.
Кант – это главный враг, к нему тянутся все ниточки. Со своей теорией познания он все предметы видимого мира выставил на потребу разуму и знанию. Прусское государственное право он возвысил до разума и категорического императива, которому всё должно быть подчинено. Его высшая максима гласит: разумное основание должно быть принято априори; оно непоколебимо.
Разрыв Ницше [с предыдущей традицией] – это хорошо. Ведь нельзя же сказать, что и он в конце концов образумился. Он скорее растерял разум из-за тьмы, в которую впутался. Никак не философ классического склада (для этого он слишком избыточен и неточен). Но он первый, кто разрушил все разумные основания и разделался с кантианством.
Согласно Кропоткину (из его биографии), всё благо и спасение исходит от пролетариата; дескать, если бы его не было, его надо было бы придумать. Его система взаимной помощи опирается на крестьян, пастухов и рыбаков, которых он как географ видел в степях и пустошах России. Позднее он жил среди часовщиков и шлифовальщиков линз для очков, в швейцарском кантоне Юра. Это люди, обладающие точным зрением, в отличие от наших современных фабричных рабочих. Но всегда остаётся верным утверждение, что человек, который борется за своё существование и за улучшение своего положения, обладает более жёсткой волей, имеет более ясную цель и как раз поэтому и более человечные мысли.
Нигилисты взывают к рассудку (а именно, к своему собственному). Но как раз с принципом рассудка следует покончить, на основании высшего разума. Слово «
Следует предоставить такой труд бессознательному – доказывать, как далеко может зайти разум. Следовать скорее инстинкту, чем намерению.
Политика и рационализм стоят в неприятной взаимосвязи. Может быть, государство – главная опора разума и наоборот. Всякая «политическая необходимость», в той мере, в какой она нацелена на норму и реформу, утилитарна. Государство лишь предмет потребления.
Гражданин в наши дни – тоже предмет потребления (для государства).
Также и поэт, философ, святой должны стать предметами потребления (для бюргера). Как говорит Бодлер: «Если поэт испросит у государства права держать у себя в конюшне нескольких буржуа, все очень удивятся, а вот если буржуа попросит себе на обед зажаренного поэта, все воспримут это как должное»[71].
Мы использовали метафизику для чего только было можно. Чтобы приготовить на свой вкус
Даже демоническое, которое до сих пор нас так сильно влекло, теперь еле тлеет, вялое и пресное.
Бакунин (Биография, написанная Неттлау[72], послесловие Ландауэра[73]).
На его начала повлияли: Кант, Фихте, Гегель, Фейербах (протестантская философия Просвещения).
Чем больше он знакомился с французским характером, тем больше отходил от немцев.
Недоброжелательный нрав Маркса показал ему, что революции нечего ждать от этого круга «филистеров и педантов».
Ему пришлось самому создавать себе все средства и помощников. Повсюду Бакунин был неудобной помехой для местных «демократов», не давал им мирно почивать.
Его собственная деятельность лежала в области конспирации, то есть он пытался привлечь «живые силы» из разных стран для общей деятельности.
Бакунин имел дело только с самыми решительно сочувствующими ему кругами. В Лондоне – с Мадзини[74], Саффи[75], Луи Бланом[76], Таландье[77], Линтоном[78], Холиоком[79], Гарридо[80].
Элита должна была привести несознательные массы к самосознанию и солидарности (главное направление его усилий 1864–1874 годов).
Религиозному патриотизму (Мадзини) он противопоставлял атеистический интернационал и предпочитал опираться на «люмпен-пролетариат», чем принимать существующее положение дел и с ним иметь дело.
Восстание в Лионе поколебало его веру в революционные инстинкты и страдания пролетариата.
Свобода, которую он имел в виду, по его собственным словам, не является «той формальной свободой, жалованной, размеренной и регламентированной государством, которая есть вечная ложь и которая в действительности представляет не что иное как привилегию избранных, основанную на рабстве всех остальных, не той индивидуалистической, эгоистичной, скудной и призрачной свободы, которая была провозглашена школой Ж. Ж. Руссо, и всеми другими школами буржуазного либерализма, и которая смотрела на так называемое общее право, выражаемое государством, как на ограничение прав каждого отдельного лица, что всегда и неизбежно сводит к нулю право каждого отдельного индивида»[81].
Атеизм, который Маркс и Бакунин несут в интернационал, и у русских, следовательно, является –
Ни одна последовательная мысль не могла обрести популярность, не побывав перед этим философской идеей.
Духу по сердцу не
Возмущение материалистической философии нужнее возмущения народных масс.
«Царь и революция» Мережковского[82] даёт представление о религиозной проблеме в России. Существенно здесь следующее:
Все выдающиеся поэты и философы XIX века – от Чаадаева до Соловьёва – богословы. Бакунин, кажется, единственное исключение.
Они сопоставляют требования социальной революции с устройством византийского православия.
Бунтуя, они ссылаются на Новый Завет. Они рассматривают его как революционную книгу. Сын восстаёт на Отца.
Они понимают Христа как нигилиста. Как сын, как бунтарь, он должен выдвинуть антитезы.
Их конфликт с православием напоминает известные явления XVI-го века, например, Мюнцера[83], с той разницей, что Реформация провозгласила авторитетной человечность Христа, тогда как русские видят в Христе вочеловечившееся божество, распятое органом [земного] единовластия.
Местами (так имеет место у Чаадаева, у Достоевского, Соловьёва, Розанова) выступает попытка новой интерпретации догм. Большинство этих бунтарей, собственно, еретические учители церкви.
Позиция Мережковского и его друзей изощрённая и, разумеется, также непопулярная. Сомнительно, можно ли сделать их мысль убедительной для широких кругов общества. Ведь ещё вопрос, не является ли «
Как бы то ни было: иерархическое отношение Отца и Сына здесь хорошо выработано и продуктивно. На Западе плодотворности уже не получается, скорее снова оживают борьба против веры и последние сомнения в ней.
Большое различие: в России царь вот уже сто лет как зверь Апокалипсиса. Здесь же зверем считается народ, и так с ним и обращаются.
В практическом плане
В Чаадаеве есть что-то от нашего Шопенгауэра. Только он набожнее и не так оторван от мира. Он написал книгу «Некрополис»[86], в которой погребает всю Россию как в городе мёртвых. Царь велел объявить его сумасшедшим.
Только теперь я начинаю понимать театр.
Только до предела испытанная мысль, которая знает искушения и сопротивление, только та мысль, которая детально изложена и воплощена, только она поистине наличествует.
Если хочешь найти себя, надо себя потерять.
Встреча с Густавом Ландауэром. Исхудавший пожилой мужчина с редкой бородкой, в шляпе с пологими полями. От него исходило что-то пасторально мягкое.
Вечером у П.[87] Он называет Ландауэра «политиком, которого испортил эстет». Говорит, что у него не вышло бы «пробиться среди немцев»[88]. Но что в Германии есть только три анархиста, и он один из них. «Человек умный, образованный, с которым раньше было небезопасно иметь дело». Теперь он пишет театральную критику для «Биржевого курьера» и издаёт, как бы между делом, газету «Социалист».
На балконе переводчицы книг Маринетти мы на свой манер устраиваем демонстрацию против войны. Наша акция заключается в том, что мы кричим с балкона в ночную немоту большого города и телеграфных проводов:
В Доме Архитекторов с несколькими друзьями – «Поминки по павшим поэтам». Не хотели давать объявление, потому что в числе поминаемых был и один французский[90]. Четверо из выступавших громогласно заявили, что поминаемые умерли
Меня всё ещё занимает театр, а ведь это всё уже совсем не имеет смысла. Кто же захочет теперь играть спектакли или даже смотреть их? Но китайский театр не такой, как европейский; это можно утверждать даже в теперешнем положении дел, когда льётся кровь.
Драма даосского учения уводит в мир магии, который часто принимает марионеточный характер и постоянно нарушает единство сознания в духе сновидения.
Если генерал получает приказ идти в поход в дальние провинции, то он три или четыре раза марширует по сцене под ужасный шум и удары гонга, под барабаны и трубы и потом останавливается, чтобы сообщить публике, что он на месте.
Там, где драматург хочет растрогать или потрясти публику, там он велит перейти на пение.
В «Небесной пагоде»[92] святой человек с песней хватает за горло владыку преисподней и душит его под драматическое наращивание темпа.
Слова песни не имеют значения, куда важнее ритмические закономерности.
Героизм оставляет души холодными. Воодушевление им чуждо, а энтузиазм – это вымысел.
Волшебный фарс – это философская драма китайцев (совсем как у нас теперь).
С театром у меня так же, как у человека, которому неожиданно отсекают голову. Человек покуда на ногах и даже делает несколько шагов. Но потом падает и остаётся лежать замертво.
«Призыв к социализму» (1912) Ландауэра абстрагируется от времени и стремится пробудить интерес к идее. Там, где он обрисовывает контуры, проступает схема (всеобщая стачка, отчуждение собственности, меновая торговля, высшее счастье). Расчёт сделан, но в отсутствие хозяина[93]. Но ведь идеи хотят быть чем-то бóльшим: они хотят обладать земным измерением.
«Есть христиане,
Во всех социалистических системах витает сомнительная уверенность Руссо, согласно которой земному раю препятствует только испорченное общество.
Но пролетариат –
Чего можно ждать в таких обстоятельствах от пролетарской революции?
Заострить взгляд на масштабе личности, действительном и возможном.
«Вечер экспрессионистов» в зале Гармонии[95]; первый такого рода в Берлине.
«По сути дела, это был протест
Нет, это было
Странно, оказывается, люди не знают, как меня зовут[97]. Приходят чиновники и наводят справки. Уже в Берлине, даже в кругу друзей начали считать моё настоящее имя псевдонимом. «А как тебя, собственно, зовут?» – спросил меня однажды Х[юльзенбек][98]. Не захотели поверить, что кто-то может быть таким беспечно прямолинейным, не позаботившись перед этим о сохранении собственного реноме.
Л. Р.[99] тоже здесь. Только что приехав, я встретил его с женой на террасе кафе. Благоухали липы, а отель был освещенной крепостью. Мы, может быть, подружимся. Одна-единственная весенняя ночь раскрывает людей глубже, чем все прочитанные книги. К сожалению, весеннюю ночь по своей прихоти не повторишь.
Город хорош. Мне особенно понравилась Набережная реки Лиммат[100]: Лимматкай. Я могу ходить по этой набережной туда и сюда много раз, и всё равно она будет мне нравиться. Чайки тут не искусственные и не чучела, они взаправду летают, прямо посреди города. Большие циферблаты башенных часов у воды, прибрежные рестораны с их зелёными окнами – всё это красиво и добротно. Это настоящее. Безразлично, останусь я здесь или нет. Здесь, должно быть, ещё остались люди, у которых есть время, которые ещё не «подневольны спешке»; они сделаны не из бумаги и ветра, пересекаются с жизнью, и их интересы смешаны с судьбой. Атмосфера города мне подходит; я не нуждаюсь ни в каком общении, ни в каком прямом соприкосновении. Я могу здесь чувствовать себя так же «дома», как эти старые башенные часы и как швейцарец с рождения.
Брупбахер[101] говорил о России перед пятьюдесятью или шестьюдесятью эмигрантами. Доклад вызвал единогласное неодобрение во время дискуссии. Его назвали романтическим. Дескать, Брупбахер увидел крестьянскую, «дохозяйственную», фантастическую Россию и усмотрел благо в противоположности этой России американскому Западу. Говорили, что его взгляд примитивный и детский. Так, мол, видит русские вещи гимназист; без систематического, интеллектуального подхода. У меня вызвало некоторое сочувствие то, что людей возмутил его непринуждённый тон.
Когда человек его масштаба предпринимает такое далёкое путешествие, он должен видеть другие вещи, не в пример мечтательному деревенскому старосте или даме света (а то и полусвета), которая ищет себе дорожных приключений. Это всё равно что проехаться по Померании и на этом материале рассуждать о Германии. Он забыл про публику, перед которой выступал: люди, которые во сне уже висели на виселице и пережили расстрел[102]. Его доклад, прочитанный эмигрантам, неизбежно должен был вызвать неприятие. Русские имели право принять Брупбахера в штыки. Так поступили все без исключения – в недвусмысленной, но учтивой форме. Другой вопрос, что думать об их взглядах. Они сплошь марксисты, то есть противоположность романтикам. Одно это со всей ясностью показал этот вечер – уже немало.
Будучи закоренелыми марксистами, эти новоприбывшие русские – германофилы. Поскольку так мыслит вся эмиграция, а во главе их стоят значительные интеллектуалы, надо быть готовым к тому, что Россия будет исподволь менять свои расчёты.
Дискуссионный вечер в Зоннэкке: «Отношение рабочего к продукту своего труда». Все признают, что не имеют отношения к продукту, произведённому ими. Вот один человек, который работал у Маузера; из года в год изготовлял оружие. Для Бразилии, Турции, Сербии. «Только когда явились торговые посредники, которые получали оружие, причём турецкий и сербский в один и тот же день, нас это заинтересовало. С тех пор у нас было такое чувство, что с нами не по правде обходятся, но работали дальше». Другой – контролёр банкнот: «Когда работаю, больше всего досадно, что не доверяют. Сидишь за решёткой до самого потолка, едва можешь пошевелиться, и сразу замечаешь: тебя просто используют». Ответ на вопрос, заданный некоторым, что бы они делали охотно, если бы у них был выбор: «Погоду». «Изобрёл бы метод, как за полчаса попасть в Константинополь». «Изобрёл бы кнопку, которая разом бы всё давала». «Кнопку, какая всё сама делает, даже нажимать не надо бы». Короче: никто бы не работал, но все изобретали бы машины. Богоравный изобретатель, вот их идеал, потому что он достигает наибольшего результата при наименьшем приложении сил. Брупбахер как-то говорил о Толстом, что надо поселиться на земле (жить в унисон с природой, самостоятельно изобретать производительные приборы, благо для всего человечества). Для меня благодаря этому всему прояснилось: враждебность социалистической программы по отношению к «работающим головой» нимало не основана на психологических фактах. Ничем не ограниченный творец – идеал искусства и религии, тоже. Низкая оценка тех, кто «работает головой» – пункт в повестке [реформ], выдвигаемый на первый план далёкими от жизни учёными, неповоротливыми бюрократами и полубездарными поэтами, которые включили в политическую программу – «освободиться от труда и за себя отомстить». Тем, кто «трудится головой», пролетарии обязаны не только своей программой, но и своим успехом.
Анархисты выдвигают в качестве высшего принципа пренебрежение к закону. Против закона и законодателей любые средства хороши и дозволительны. Быть анархистом, таким образом, означает целиком и полностью отменять устав. Предпосылка – это вера Руссо в природную доброту человека и в врожденную порядочность саму по себе, присущую его природе. Всё сверх этого (управление обществом, руководство им) – это как олицетворение зла. За бюргером, обычным гражданином не признаются почётные права. Он противоестествен. Он – результат отрыва от корней, выкидыш полицейского государства, которое его ещё больше портит. С такой теорией весь небесный свод философии государства рвётся на куски. Звёзды идут зигзагом. Бог и чёрт меняются ролями.
Себя я проверил точно. Никогда бы не стал приветствовать безвластие, бросать бомбы, взрывать мосты и не смог бы
Анархизм возникает из-за перенапряжения или вырождения государственной идеи. Он проявляется особенно ярко там, где индивидуумы или классы, которые выросли в идиллических условиях, тесно связанных с природой или религией, закрыты на строгий государственный замок. Превосходство таких индивидуумов над махиной и шестерёнками неповоротливой громады современного государства лежит на поверхности. Что касается природной доброты человека: она хотя и возможна, но далеко не закон. Большинство черпает эту доброкачественность из более или менее осознанного богатства религиозного воспитания и традиции. Природа, если рассматривать её без предубеждения и сентиментальности, давно уже не так безусловно добра и упорядочена, как хотелось бы. В конце концов, глашатаи анархизма (о Прудоне не знаю, а о Кропоткине и Бакунине это известно) были крещёные католики, а в случае русских помещики, то есть сельские «лендлорды» – плод дурного общества. И теория анархистов покуда питается таинством крещения и трудом на земле.
Анархисты знают государство лишь как монстра, а нынче, может быть, и нет другого государства. Если это государство всё дальше отходит от реальной жизни или призывает уйти от неё, тогда как его экономическая и моральная практика находится в явном противоречии с этим, то понятно, что человек, ещё неиспорченный жизнью, начинает бушевать. Теория безусловного разрушения государства как оплота велеречивости может стать вопросом личной порядочности и хорошего чутья на неподдельность или позёрство. Анархистские теории вскрывают замаскированное в прочные словеса вырождение нашего времени. Метафизика видится в качестве мимикрии, которой современный бюргер пользуется, чтобы, подобно прожорливой гусенице, под прикрытием свисающих (газетных) листьев опустошать всю культуру.
Как учение о единстве и солидарности всего человечества анархизм есть вера в то, что все люди на этом свете – дети божьи, вера также в продуктивную высшую выгоду раскрепощённого мира. Если подсчитать моральную неразбериху, катастрофические разрушения, к которым всюду привели централистская система и систематизированный труд, то ни один разумный человек не станет отрицать утверждение, что какая-нибудь примитивная община с южных морей, предающаяся лени в непринуждённом состоянии или работающая, превосходит нашу хвалёную цивилизацию. Пока, конечно, рационализм, а с ним и его квинтэссенция, машина, еще прогрессируют, анархизм будет идеалом для катакомб и для монахов, но не для массы, заинтересованной и подверженной влияниям, какова уж она есть и каковой, предположительно, останется.
Последовательные анархисты очень редки или вообще невозможны. Может быть, вся эта теория существует лишь временно, пока её не «отзовут», и усиливается или хиреет – в зависимости от противодействия ей государства. Основательно изучены «анархистские движения в Швейцарии»[103]. Всё обследование не выявило ничего, кроме мистификации. Портной, сапожник, бондарь хотели разрушить общество. Чаще всего достаточно уже одной мысли, чтобы потерять самоконтроль. Ощущаешь себя посвященным в ужасные тайны, окружённым кровавым нимбом. Безобидное повседневное существование приобретает опасное значение. Этого и достаточно; ничего больше делать не нужно.
От Бьянкарди несколько номеров журнала
Моё мышление пробивает себе путь в антитезах. Я хотел было сказать, что всё мышление так и продвигается вперёд, но нахожу, что есть ещё и другая возможность:
Ницше нападал на церковь и оставлял государству одно основание: самое себя. Это было чудовищной ошибкой. В конце концов, он сам был сыном прусского пастора и носил имя в честь короля не без значения и умысла. Так и сказал это в
Я размышлял о памфлетистах. Они ненасытные существа. Атакуют ли они душу (как Вольтер), женщину (как Стриндберг) или дух (как Ницше): всегда их отличительный признак – ненасытность. Их прототип – всеми поносимый маркиз де Сад (которого я читал в Гейдельберге и которого теперь снова вспомнил). Он осуществляет свои памфлеты и фактически. К этому у него чуть ли не призвание.
Памфлетист одновременно и чернит, и пренебрегает. Пренебрежение придаёт ему сил. Он влюблён в чрезвычайное, причём до суеверия, до абсурда. Весь свой дух он применяет для экзальтирования своей страсти. Там, где идеал отказывает такому любовнику, он разражается поношениями. В случае маркиза де Сада: тот заваливает Бога и мир своими упрёками и сарказмом. В ярком противопоставлении он констатирует заурядность естественных и сверхъестественных взглядов, показывает «убожество» идей, установок, законов. Раз он сопоставляет границы дерзости с воображаемой возможностью, то пренебрегает тем, что ему предлагает действительность. И он жесток, поскольку любит страсть в любом обличии и именно там, где она поистине причиняет страдание; ведь именно в состоянии боли чувство уже не терпит подделки. Человек – в этом он убеждён – живёт очень скрытно; гораздо более скрытно, чем он может и хочет признаться. И надо выявить истинную, сокрытую страсть человека или признать, что нет вообще никаких страстей.
Можно было бы рекламировать печально известного маркиза как полного антипода учтивому Руссо. Он исправляет тезисы последнего о природной доброте и добродетели. Хотя это и звучит напыщенно, но хочется сказать, что он не такой искуситель, как Руссо. Но он в любом случае свободнее; свободнее от сантиментов и от иллюзий. В качестве философа Руссо скорее вдохновенный идеолог, чем циник. Ницше вывел такой тип во многих своих трудах.
Война зиждется на одной вопиющей ошибке. Человека путают с машиной. А надо бы обезглавить
Бертони (в
Революция как искусство ради искусства меня не привлекает. Я хочу знать, куда ведёт дело. Если я полагаю, что жизнь хочет законсервироваться для того, чтобы
Что-то в мире подгнило и завяло. В том числе и экономические утопии. Недостаёт широко разветвлённой конспиративной сети – надёжно укрытой вечной юности, которая берёт под свою защиту всё благородное.
Прудон, отец анархизма, кажется, был первым, кто понимал, что значит – следовать избранному стилю. Мне любопытно что-нибудь из его работ почитать. Потому что если однажды ты узнаёшь, что «плясать надо было от слова», стиль начинает хромать, избегая имён нарицательных, и теряет концентрацию. Отдельные части фразы, а то и отдельные буквы и звуки опять обретают свою автономность. Может быть, языку как раз и даровано продемонстрировать абсурдность этой доктрины –
Уже пора бы предоставить процесс вырабатывания языка самому языку. Критика разума должна отступить; делать громкие заявления стало бы дурным тоном; то же самое касается и всякого сознательного распределения акцентов. Равновесия ожидаемо не получилось бы, стройность зависела бы от порыва. Ни в коем случае не действовали бы традиция и закон. Мне кажется, это не просто: последовательному анархисту согласовать личность и доктрину, стиль и убеждения. И всё-таки идеалы должны быть единым целым с личностью, которая им следует; стиль автора должен отображать его философию, и без того, чтобы он её специально развивал.
В принципе, это приключение, в котором я по-настоящему не участвую. Никогда в игре не были задействованы все мои силы, всегда только часть. Я зритель, я занимаюсь этим лишь дилетантски. Как должно выглядеть дело, в котором я участвовал бы душой и телом? Со всеми моими многообразными интересами по части красоты, жизни, мира, и со всем моим любопытством к тому, что по противоположную сторону баррикад?
По случайности мне в руки попала мудрёная книга: «
Между тем, язык некоторых разделов книги, прославляющих Шиву как
Обитель Шивы – на поле, усеянном трупами, и он носит на голове венец из покалеченных трупов.
Он в состоянии менять свой образ произвольно, для него это игра[110]. И даже боги не могут опознать Шиву.
Он – утолитель печалей, его тело состоит из высшего блаженства.
Почитание его выражается изменением нормального состояния голоса, глаз, частей тела (то есть через конвульсии и судороги, через экстаз).
Двадцать один ангел сопровождают к вышней обители даже преступника, который принесёт Шиве свою жизнь в жертву.
«Прозрение, слух, обоняние, зрение, вкус, осязание. Вот шесть
Трудами Шива не покоряется.
Мир явлений ничтожен и построен [силой иллюзии]
Я замечаю, что не могу вести
Бакунин, «Парижская коммуна и понятие о государственности»[112]. Я хочу выделить несколько ключевых пунктов и прокомментировать их.
1. Партию порядка он определяет как «официального представителя привилегированного меньшинства, в интересах которого отстаивать все религиозные, метафизические, политические, юридические, экономические и социальные гнусности, настоящие и прошедшие, имеющие целью – держать людей в невежестве и рабстве».
(Против партии порядка было бы, возможно, меньше возражений, если бы ещё действовала иерархия ценностей, в которой партия порядка занимала бы подчинённое положение. Но старая иерархия поколеблена, а новой нет в наличии. Партия порядка претендует в Европе на высший ранг, который сегодняшнее сознание может предоставить.)
2. «Государство в целом есть подобие обширной бойни или огромного кладбища, где незаметно, в тени, и прикрываясь этим отвлеченным нечто, этой абстракцией, с притворным сокрушением, приносятся в жертву и погребаются все лучшие стремления, все живые силы страны».
(Это сочтут преувеличением. Но с тем, что государством покалечены все, привыкнув требовать от него самую малость и деградируя, не поспоришь.)
3. «Если во вселенной царит гармония и закономерность, то это только потому, что вселенная не управляется по какой-либо системе, заранее придуманной и предписанной высшей волей. Теологическая гипотеза божественного законодательства ведет к очевидному абсурду и к отрицанию не только всякого порядка, но и к отрицанию даже самой природы».
(Здесь встаёт вопрос, что есть закон и существуют ли божественные законы. Такие законы всё-таки, пожалуй, являются теми истинами, с которыми человечество стоит на твёрдой почве или падает, процветает или гибнет. Если какая-то истина объявляется божественной, то ею устанавливается незыблемая необходимость на благо человечества. Подобные истины принадлежат к сути, к биологии человека так же, как физические органы. Они образуют духовный хребет, так я думаю…)
Маринетти шлёт мне
Писать надо только фразы, где не к чему прицепиться. Фразы, способные выдержать любую иронию. Чем лучше фраза, тем выше её ранг. Исключая рискованный синтаксис или сомнительные ассоциации, мы сохраняем сумму того, что составляет вкус, такт, ритм и мелодику, стиль и гордость писателя.
Согласно Флориану-Парментье[117] (
Слово брошено на произвол судьбы. Оно жило среди нас.
Слово стало товаром.
Пусть они оставят слово в покое.
Слово потеряло всякое достоинство.
Две новые главы романа. Что я говорю:
Глава 1. Маленькие части по четыре-пять страниц, в которых я на свой манер веду языковое хозяйство и пытаюсь при этом сохранить остаток весёлости. Одна из частей озаглавлена «Карусельная лошадка Иоганн». Воображаемый персонаж, который сам иронизирует, говорит в ней:
«Многоуважаемый господин Фойершайн! Ваше конфедерированное природное парнишество нам не импонирует. А ещё ваша взятая напрокат киношная драматика. Но одно слово для объяснения: мы фантасты. Мы больше не верим в интеллект. Мы пустились в путь, чтобы спасти от сброда то животное, которому достаётся всё наше почтение».
На мне поставили печать времени. Это произошло не без моего содействия. Временами я тосковал по нему. Как же это называется в «Фантастах»? «Нас отпустили в ночь и забыли подвесить нам гири отягощения. Конечно же, мы теперь парим в воздухе».
С экономическим заговором войны меня познакомил Делэзи («Грядущая война»[120]). Теперь я понимаю, почему маленькая страна Бельгия так важна для всех участников войны. Для Германии Антверпен означает новый, более короткий выход к морю; для Англии – прямую угрозу её побережью. Сама Бельгия обладает богатой угольной промышленностью и металлургией, и во Францию пехоте можно беспрепятственно пройти из Фландрии широким фронтом, тогда как линия Рейна загорожена горами и крепостями.
В Женеве я был беднее рыбки. Я больше не мог передвигаться. Я сидел у озера неподалёку от рыбака с удочкой и завидовал рыбам из-за приманки, которую он бросал им в воду. Я мог бы прочитать рыбам проповедь на эту тему. Рыбы – таинственные существа, их бы не стоило убивать и есть.
Надо отвыкать от лирических чувств. Это бестактно – в такое время блистать ими. Самые обыкновенные приличия требуют, самая скромная вежливость предлагает – человеку держать свои сантименты при себе. Куда бы это привело, если бы каждый рылся своими пальцами у другого в сердечной ямке? Слава Богу, мы ещё не настолько бесстыдны, чтобы петь церковные гимны на рыбном рынке.
Это ошибка – верить, что я
Когда-то была в сердце Европы страна, в которой бескорыстной идеологии, казалось, готовилось «уютное местечко». Конец этой мечты не простится Германии. Основательнее всех истреблял идеологии в Германии Бисмарк. В него упираются все обиды. Он нанёс удар по идеологии и в остальном мире.
Разлом [культуры] приобрёл чудовищный размах. И ссылаться на старую идеалистическую Германию тоже больше нельзя, то есть надо остаться совсем без почвы. Ведь набожная, просвещённая протестантизмом Германия времён Реформации и Освободительных войн[122] являет собой авторитет такой силы, что о нём можно сказать – разрушил и смутил Царство антихриста. Вся эта цивилизация была, в конечном счёте, лишь видимостью. Она владела умами академического мира так сильно, что растлила и народные низы; ибо народ тоже проглотил слова Бетмана про «нужду, которая не ведает закона»[123]; да и протестантские пасторы были надёжными защитниками и толкователями этих бесчестных лозунгов.
Я могу помыслить себе время, когда однажды буду искать послушания
Философия, которой генералы пытаются обосновать своё дело, это огрублённое издание Макиавелли. Примечательные вокабулы языка управления и, к сожалению, не только языка управления, восходят к затхлому идеалу Ренессанса: «право сильного», «нужда, которая не подчиняется приказу», «место под солнцем» и тому подобное. Но макиавеллизм обанкротился. Макиавеллистов называют их истинным именем; поминают параграфы законов против них. Макиавеллистские войны в старой Европе больше не удаются. Существует, вопреки всему, народная мораль. Высказывание Фридриха II: «Когда князья хотят войны, они её начинают и призывают старательного учёного-правоведа, который докажет, что это правильно»[124], как раз оно вызывает сейчас решительный отпор.
Каково должно быть у человека на душе, как ему жить, когда он чувствует свою причастность к произошедшему? И неумолимо склоняется к мысли, что он ответственен за все авантюры, весь клубок проблем и преступлений? На чём держаться существу, фантастическое «Я» которого, кажется, только для того и создано, чтобы вобрать в себя и выстрадать все противоречия, всё возмущение этих разобщённых сил? Если язык воистину делает нас королями нашей нации, то без сомнений это мы, поэты и мыслители, виновны в этой кровавой бане и должны искупить свою вину за неё.
Прошло два дня, и мир приобрёл другое лицо. Я живу теперь в переулке Грауэнгассе, и меня зовут Гери[125]. В театре такое называется превращением, перестройкой.
Странная птица, гнездо которой меня приютило, называется «Фламинго». Она со своими растрёпанными крыльями владеет маленькой квартиркой, которая вечерами вновь и вновь преображается. Здесь цветёт египетское волшебство, и сонник лежит на ночных столиках тех, кто днём блуждает с закрытыми глазами.
Снять с себя «Я» как дырявое пальто. То, чего не удержать как следует, надо сбросить с себя. Есть люди, которые абсолютно не переносят отдавать своё «Я». Они мнят, что оно у них только в одном экземпляре. Но у человека много «Я», как у луковицы много шелухи. Одним «Я» больше, одним меньше, не имеет значения. До сердцевины шелухи ещё достаточно. Удивительно видеть, как человек увязает в своих предрассудках. Он переносит горчайшие муки, только чтобы не отдать себя. Нежнейшая, сокровеннейшая суть человека, должно быть, очень чувствительна; но, без сомнения, она и самая чудесная. Немногие приходят к такому взгляду и к этой догадке, потому что опасаются за ранимость своей души. Этот страх перекрывает им благоговение.
Тот философ, который с фонарём искал человека, преуспел в этом куда больше, чем мы нынче[126]. Ему не задули ни его фонарь, ни его собственный свет. Люди обладали забавным благодушием – позволить ему продолжать поиск.
Твёрдо налаженная, убедительная, приличная жизнь в известные времена оказывается под вопросом. Это не ново. Но может дойти до того, что сомнительность считается аттестатом и доказательством честного поведения. Так что лучше эти измерения разделять. Авантюрист – всегда дилетант. Он доверяет случайности и полагается на свои силы. Он ищет не познаний, а подтверждения своего превосходства. Едва встав на ноги, он ставит жизнь на кон, но надеется уйти невредимым. Иное дело с любопытным, с денди. Он тоже ищет опасности, но не шутит с ней. Он воспринимает её как загадку, он хочет в неё проникнуть. То, что ведёт его от одного переживания к другому, не прихоть, а последовательность мысли и логика духовных фактов. Приключения денди записываются на счёт его жизни; переживания авантюриста, напротив, исходят от произвола и записывается на его собственный счёт. Можно также сказать: авантюрист опирается на идеологию случайности, а денди на идеологию судьбы.
Городской житель, хозяин дома, где я живу, мучается желудком, потому что выпил слишком много керосина из бронзовой лампы. Чтобы выдыхать пламя длиной три метра, пришлось пить керосин. Но почему надо было извергать огонь? Ведь он спокойно мог бы предоставить это вулкану Стромболи или ещё какому-то из многочисленных вулканов. Я ходил с ним в аптеку. Он слишком честолюбив. Он хочет иметь дело с ужасным. Охотнейше был бы Иваном Грозным. Страсти людей вовсе не так велики, как нам кажется. Чёрт не так уж крепко вошёл в их плоть и кровь с рождения, как нам видится. В большинстве случаев чёрт «надувается», чтобы внушать ужас. Можно получить репутацию даже сатанизмом. Сатанисты всех времён были не столько злы, сколько честолюбивы.
Я склонен соотносить свои личные переживания с переживаниями нации. Усматривать в этом известную параллельность я считаю почти делом чести. Пусть это будет причуда, но я бы не мог жить без убеждения, что в моей личной судьбе представлено сжатое выражение всего народа. Даже если бы мне пришлось признать, что я – один среди уличных разбойников, то никакая сила в мире не смогла бы убедить меня отречься от них, они так и оставались бы мне земляками, среди которых я живу. Печать моей родины я ношу так прочно, что чувствую себя окружённым ею со всех сторон.
Если в тишайший час покоя я спрошу себя, чему всё это призвано служить, то отвечу себе, пожалуй, так:
Чтобы я навсегда отказался от своих предубеждений.
Чтобы я пережил пародию на то, что я когда-то воспринимал всерьёз: сценические декорации.
Чтобы я отделился от времени и укрепился в вере в невероятное.
Наивность этого люда, который хворает неизлечимыми болезнями и лечится рационализмом. Несомненно, сейчас великое время – для психиатра.
Кто израсходовал все свои сомнения и надежды, того могут утешить только наркотики. Наркотики – это концентрированные человеческие состояния счастья и отчаяния, уводящие глубоко в потустороннее, о котором грезят. Доза, потребная для того, чтобы находить жизнь терпимой, регулируется, исходя из физической конституции человека, смотря по степени его тоски или разочарования. В отношении к идеалу наркотические средства имеют
Вести размеренную жизнь, но оставаться с открытыми глазами: в наше время это усилия безнадёжные. Можно спокойно уважать стремление так жить, где оно есть. Но ведь смещаются горы и взлетают на воздух города. И разве при этом не треснет гипсовая оболочка вокруг человеческих сердец?
Кажется, есть философия дурманящих средств[127]; меня интересуют её законы. Расцветает пышным цветом чертополох. Уже нельзя быть уверенным в собственных мыслях, когда все вокруг припадочные. Они заминировали всё. Улыбаются, если пожелаешь им здоровья, но питают отвращение ко всему живому и свежему.
Идёт разговор о Христе. Кто-то: «Он был первым вождём социалистов». Швея с кислым взглядом: «Его содержали женщины». «Он был мужчина что надо, – возражает директриса школы, – не пожалел своей крови». «Вылитый Бисмарк», – завершает дебаты директор, делает серьёзное выражение лица и встаёт из-за стола.
Яды должны прорывать стерильность современной жизни. Они дополняют слишком простое измерение человеческой души. «Я» стремится уничтожить мерзкие обстоятельства, в которые оно поставлено. Радость жизни надо усилить, оглушить или уничтожить. Раскрывается страшный мир, шкала трансформаций, которая ещё нигде не была систематически завоёвана для сознания. Можно помыслить себе народы, у которых яды – это часть религиозной методы, как подготовительная ступень истощения, смирения, самоомоложения.
Что, собственно, может означать это русское «пойти в народ»?
Это может означать различное:
1) Народ, то есть слой людей, доселе презираемый и рассматриваемый свысока, открыть как новую часть мира.
2) Принести этому народу образование и получить от него новое, более основательное образование. Но это может также:
3) Может обозначать то переживание, которое в виде
«Черепушка»: так называется девушка на языке апачей. Через тонкие черты лица просвечивают очертания её скелета. Я одно время возил с собой из города в город череп, найденный в старой часовне. Там рыли землю и при этом выкапывали столетние скелеты. На верхушке черепа писали имя покойника и место его рождения. Скулы разрисовывали розами и незабудками. Те останки, которые я годами возил с собой, были головой девушки, рождённой в лето господне 1811 и умершей в возрасте 22 лет. Я просто влюбился в эту 133-летнюю и не мог с ней расстаться. Но в конце концов, всё же оставил её в Берлине, когда уезжал в Швейцарию. Об этом черепе мне напоминают здешние жители. И когда я смотрю на девушку, мне так и хочется взять краски и расписать её измождённое лицо цветами.
Жизнь бьёт здесь ключом, свежее и непринуждённее, потому что не знает препятствий. Но что это за жизнь? Поверье, что в самых непритязательных слоях народа, тем более в большом городе, можно найти целомудрие и нравственность – жестокий обман. Здешние люди подвержены худшим влияниям буржуазного «престижа», зависят от того, какое впечатление производят излишествами, прославляемыми в газетах, и предаются всякому старому как мир удовольствию – им его сбрасывают сверху, как отходы. О характере и морали сегодняшнего общества уже много написано. Но если люди не обладают даже этим характером и даже этой моралью, но при этом ещё и внушаемы, тут, и правда, нечем утешиться.
Следует остерегаться называть время и общество их настоящим именем. Надо проходить сквозь них как через злой кошмарный сон; не оглядываясь ни вправо, ни влево, со стиснутыми зубами и окаменевшим взором. Следует остерегаться говорить, реагировать. Хорошо бы научиться, даже по пробуждении, не признаваться, что ты видел во сне. Лучше всего забыть и ещё раз забыть; бросить и уже не тревожить, если можешь забыть. Но у кого достанет на это сил? Кто может быть настолько преисполнен божественных дел, что ему не причинят вреда нападки? Кто своё сердце и воображение одел в такой крепкий панцирь, защитив их от проникновения ядовитых веществ и разложения? Временами кажется, что я уже безнадёжно впал в чернокнижничество; что моё погружение в глубокую бездну пóлно таких грозных кошмарных видений, что я уже не в силах узреть невинность вещей. Да что же это такое – чего же я ищу жизнь ради неё самой? Столько смерти во мне самом или в моём окружении? Откуда исходит то, что движет мною? От тьмы или света? Твоего образа я взыскую, Господи. Дай мне сил познать его.
Череда заметок напоминает мне, что надо бы перечитать книгу Даниила.
Даниил – пророк, толкователь снов, которого вместе с его друзьями бросали в огонь и на растерзание львам. Но оказывалось, что «огонь не имел силы, и волосы на голове не опалены, и одежды их не изменились, и даже запаха огня не было от них»[128].
«И только один я, Даниил, видел это видение, а бывшие со мною люди не видели этого видения; но сильный страх напал на них, и они убежали, чтобы скрыться.
И остался я один и смотрел на это великое видение, но во мне не осталось крепости, и вид лица моего чрезвычайно изменился, не стало во мне бодрости.
И услышал я глас слов его; и как только услышал глас слов его, в оцепенении пал я на лице мое и лежал
Но вот, коснулась меня рука и поставила меня на колени мои и на длани рук моих.
И сказал он мне: „Даниил, муж желаний! вникни в слова, которые я скажу тебе, и стань прямо на ноги твои; ибо к тебе я послан ныне“. Когда он сказал мне эти слова, я встал с трепетом.
Но он сказал мне: „не бойся, Даниил; с первого дня, как ты расположил сердце твое, чтобы достигнуть разумения и смирить тебя пред Богом твоим, слова твои услышаны, и я пришел бы по словам твоим“»[129].
Это мания величия, но я временами воспринимаю эту историю так, будто она была разыграна для меня. Как будто была договорённость о том, чтобы она попала мне в руки.
Если мне теперь снова захочется бежать, куда мне направиться? Швейцария – это птичья клетка. Вокруг – рыкающие львы.
У нас, немцев, отсутствует форма душевного устройства, потому что мы атеисты. Без Бога, без дистанции к жизни не бывает психологии. Что можно увидеть в человеке, если смотреть на него без удаления и дистанции? Следовательно: если душу вообще не принимать во внимание, то как в ней можно что-то прочитать? Без Бога можно выяснять законы природы, да и то лишь с трудом, потому что понятие закона противоречит природе. Но законы души? То, что Ницше, например, называет психологией, есть лишь сведение интеллектуальных и культурных явлений к биологическим гипотезам; деструктивное направление, с которым вся психология скорее прекратится, чем наберёт разбег.
Крайне удивительно, что из протестантизма смогла выйти культура. Протестантизм чуть ли не возводит в принцип непродуктивность; ибо что же может развиться из протеста? Протест постоянно требует разрухи, от которой он загорается и оживает. Он воспитывает лицемерие и притворство. Но если разруха устранена или названа недоразумением, какой ещё остаётся смысл у протеста? Против законов божественной и человеческой природы (а догмы хотят, чтобы их понимали однозначно) нельзя же протестовать, не будучи глупцом. И разве предпосылки, из которых возник протестантизм, не устранены давным-давно или не прояснены? И разве после этого протест не стал лишним, а то и вовсе мучительным?
Весьма примечательно: я и сам, будучи немцем, страстный протестант; не от рождения, а благодаря своему окружению. Иногда мне кажется, что потому я и не прав, но у меня нет другого выбора. Официальная Германия состоит преимущественно из протестантов. Но никто не направляет свой протест внутрь себя, все только вовне. Если Германия потерпит поражение, это направление тоже потерпит поражение. Поскольку я как немец, как протестант, всё же испытываю отторжение от протестантизма, то передо мной встаёт личный вопрос, как мне выйти из этого
Co всей заповеданной мне страстью я силился
«Познай самого себя». Как будто это так просто сделать! Как будто для этого достаточно лишь доброй воли и взгляда, устремлённого вглубь себя. Там, где на якоре стоит незыблемый идеал в окаменевших формах воспитания и образования, литературы и политики, там каждый может сравнить себя с идеалом, посмотреть на себя и что-то в себе поправить. Но как, если все нормы поколеблены и пребывают в смятении? Если иллюзии завладели не только современностью, но и поколениями; если тело народа и традиция, если кровь и дух, если все надёжные завоевания прошлого обезбожены и обесценены? Если все голоса «симфонии» несозвучны друг с другом? Кто же тогда познает самого себя? Кто захочет найти себя?
Мне нужно отбросить все оглядки на происхождение, мнение и суждение. Мне нужно стереть бегущий текст, который написали другие.
Чёрный орден орла, медаль за храбрость, крест «За заслуги» первого, второго и третьего класса, всё это я сегодня вечером утопил в Цюрихском озере[131]. Моё мнение таково, что каждый должен сражаться на своём месте. Железный крест можно носить и на спине. Не обязательно это должна быть грудь.
Я заметил, что нахожусь в лёгком сумасшествии, которое исходит из моей безграничной любви быть кем-то другим.
Это случилось однажды, поздней осенью. Каин убил своего брата[132]. Авель любил язык птиц. Он сидел у огня и строил башенку из золы. Светлые волосы мягко падали ему на плечи. Он играл с огнём, дразнил его. Дул на пламя, а пламя прыгало к его светлым волосам и трепало их. «Ты лжец», – сказал Каин. Авель не понял его. «Ты любишь созданное чужими руками[133], – сказал Каин, – Ты предатель нашей гордости». Тут Авель узнал голос, и глаза его ужаснулись. Он приник лицом и очами к груди Каина, обнял его. Тут Каин увидел, что Авель его узнал, и ударил его. Авель покорно упал, дитя, на кучу дров, лежащих подле огня. Башенка из золы стояла тут же, рядом с очагом, как единственный свидетель. И Каин увидел, как жалобно беден тот, кого он убил. Пустые ладони Авеля лежали раскрытые. Одежду ему свили птицы из своих перьев. Его обувь была сплетена из цветов, и в последний раз прилетела втянуть из них нектар для мёда какая-то запоздалая пчела. Авель лежал, испуганно и покорно, уже было видно, что он больше никогда не будет играть на лугах, никогда больше не подманит пёструю козочку, не будет проповедовать водным ключам и вести беседы с ветром. Тут Каин почувствовал обжигающую боль на лбу. То был ему сделан знак, печать. Он увидел, как воздвигается крест, и на нём висит Авель, дитя, и пришли косули облизать ему ступни, а небо излилось на него звёздами и слезами. Тут Каин ужаснулся и убежал. Но кровь его брата восстала и кричала, и преследовала его.
Есть преступления, которые становятся обетом, и приключения, которые граничат с предсказаниями. Немцы – это народ музыкантов, полный безграничного доверия к всемогуществу гармонии. Это может служить нам охранной грамотой для некоторых видов искушений и экспериментов, для всевозможной смелости и заблуждений. Начинаем ли мы с мажора или с минора, прибегая к самым смелым диссонансам: мы всё же верим, что в завершении, в фуге должен устроиться, сложившись в целое мрачнейший, сложнейший раздор. Так что можно сказать, что гармония есть немецкий мессия, который должен прийти, чтобы избавить свой народ от многообразия звучащего противоречия.
Будет ли дерево быстрее цвести, если его бичевать? И можно ли этим приёмом снова оживить засохшие ветви?
Что мне пользы с того, что я позволю себе упасть? Ведь я же не потеряю голову настолько, чтобы, падая, не изучать законы падения.
Совершенный знаток человеческой души умеет одной и той же темой хоть стращать, хоть успокаивать – смотря по тому, как он расставит акценты. Чем крупнее психолог, тем мельче решающие нюансы. Они могут заключаться в интонации, в едва уловимом сопутствующем жесте. Это – протест против науки о душе. Она всегда произвольна и характеризует не обстоятельства, а неуловимый, изменчивый характер того, кто их излагает. Психолог всегда софист. Я понял это довольно рано, ещё в детстве, когда рассказывал о чём-то пережитом. Я наперёд знал впечатление, какого добьюсь в том или ином случае, с помощью тех или иных нюансов: жалости, удивления, любопытства или отвращения, смотря чего я хотел. Я с большим удовольствием играл этим инструментом. Но примечательно, что результатом всегда было моё презрение к слушателям.
Театр живёт той же софистикой. Классические драматурги требуют, чтобы каждый персонаж был по-своему прав, даже самый последний злодей. Любое действие и любое мнение, даже самое наглое и абсурдное, должно быть мотивировано, и совершать его надо убедительно. Мне это казалось легче лёгкого. В своих детских упражнениях со стилем я силился пробудить симпатию даже к вопиющей противоестественности. Не знаю, является ли «Гамбургская драматургия»[134] подходящим подарком крёстного отца сыну по случаю первого причастия святым дарам[135]. В конце концов, доходит до того, что сам начинаешь оправдывать любое дерзновенное заблуждение, по умолчанию полагаясь на то, что наш общий нам всем Бог-драматург не испытывает нужды исчерпывающе с нами объясняться.
Я теперь знаю, как дела обстоят здесь, в низах, и нахожу социалистические теории, в той мере, в какой они рассчитывают на энтузиазм масс, достаточно романтичными и банальными. Те, кто выдумывал подобные теории и кто им внимал, были, возможно, участливыми друзьями народа; но жизни тех, кого опекали, они не знали. Убеждённые сторонники
Маркс пробовал себя как поэт, прежде чем начать принимать в расчёт инстинкты масс. С этими
В Базеле я бывал когда-то в студенчестве. Студентом никогда не знаешь, куда себя девать, и я ходил смотреть картины Гольбейна[136] и Бёклина[137], лазил по шпангоутам башен кафедрального собора и осматривал те три пустые скамеечки, перед которыми молодой профессор Ницше из Наумбурга когда-то толковал греков[138]. Базель был для меня тогда городом гуманистов. На сей раз он становится городом могильщиков, ярмарочных забав и аномалий; поскольку и сам я стал курьёзом, аномалией и могильщиком. Если верить высказываниям людей из моего окружения, Базель – «метла», выметающая из тебя, в моральном смысле, всё лишнее и, так сказать, насторожённый глаз швейцарского [стража] Аргуса. Кто попытается здесь даже в шутку выжить, не предъявив всю подноготную своих матерей и прабабушек до шестого колена, у того опыт пребывания там будет несладкий. Кто при строжайшем вопросе о своей земной профессии вконец задрожит от нервных волнений, как перед смертью, тот будет отправлен в течение суток, без преувеличения, через границу туда, где будет уместна его путаная, из-за волнения, речь.
Базель – неподходящее место для непорочного зачатия[139] и запинающейся речи. Кто здесь имеет что-то на сердце или, что то же самое, на совести, тот
Барабан (имеется в виду маленький, не большой) здесь носит, некоторым образом, каждый в качестве брелока на цепочке карманных часов, или на шее в качестве амулета. Это утроба времени, которая издаёт урчание, и телячья шкура на многие поколения[142]. Поскольку у каждого есть в запасе целый год на то, чтобы выдумать себе новый замысловатый
Эта история с барабанами – хоть стой, хоть падай. Если рассматривать её как тревожную
До чего же всё разбито и безнадёжно! Что из этого получится? Следует смотреть на это как на милость – возможность жить в этом окаменелом приюте, да это и есть милость; и это самое худшее. «Если это доставит вам удовольствие, вы ведь можете пойти…» Это не доставит мне удовольствия. Но и оставаться здесь тоже не доставит мне удовольствия. Соломенное пугало иногда стоит дороже, чем человек. Его хотя бы ворона боится. Или мне только кажется, что ворона чистит клюв о соломенное пугало?
Из «Фантастов» (Берлин, осень 1914 года): «Дамы и господа, – заговорил конкистадор, – сейчас мы вам покажем знаменитого мастера Ганса Шютца, который будет иметь честь преподнести вам на провисающем канате семь недавно зарегистрированных английских фигур. А также барышня на натянутом канате в обуви покажет несколько поцелуев, танцев и комплиментов, а также двое забавных любовников встретятся между небом и землёй, чтобы намекнуть на лучшее. Также покажется мастер художественного балансирования, который по стуку кастаньет после музыкальной каденции провезёт нашу барышню в тележке по шляпному шнуру. А в заключение наша сицилианская дюгонь сыграет вам на раковине сталактитовый грот беды».
Отдельные носители духа последней эпохи склонны к мании преследования, эпилепсии и параличу. Они одержимые, гонимые, маниакальные, всё в угоду их трудам. Они обращаются к публике, будто она должна принять их болезнь близко к сердцу. Они излагают ей свой материал, чтобы она могла вынести суждение об их состоянии.
Татуированную даму зовут госпожа Корицки, она называет себя Нандль. У неё есть кабинет в пивоварне, посетителей которой она настойчиво зазывает к себе. Плата тридцать сантимов, артистам бесплатно. Она обнажает грудь, руки и бёдра (нравственная сторона дела исключена, искусство всё делает равнозначным), всё это сплошь покрыто портретами, лилиями, вьюнками и листьями. Её супруг при этом играет на цитре. Седалище покрывают два крыла бабочки. Всё это тонко и свидетельствует об эстетической норме. Я где-то читал об одной индийской татуированной, которая носила на себе имена своих любовников. У нас здесь не тот случай. Нандль своими портретами-медальонами скорее предлагает курс истории немецкой музыки и литературы. Это из области образования, а не эротики. Процедура татуировки, кстати, очень болезненная, иногда даже опасна для жизни. Проявляются симптомы отравления, вызванные краской. Синие фигуры, внедрённые в плоть, отнюдь не некрасивы и доставляют примитивное удовольствие.
Татуировка изначально представляла собой, пожалуй, священное жреческое искусство. Если бы поэтам приходилось вписывать себе в плоть свои стихи или только их прообразы, то ведь много их не напишешь. С другой стороны, изначальный смысл публикации как формы саморазоблачения при этом было бы не так легко обойти. А некоторые лирики – не хочу называть имён – показом своей телесности были бы полностью обличены. Кроме того: надо было следить за тем, нарисована ли книга или татуирована. И висит ли красота на одежде или вписана в плоть.
Затем я посетил толстую негритянку, мисс Рановалла де Сингапур. Руки у неё были как хлебные караваи. Она сидела у печки базельского ресторанчика и мёрзла. На чёрной коже носила синий балахон, а на плечи было накинуто пальтецо, отороченное красным. Она сидела печально, с чёрным припухлым лицом принаряженной меланхоличной обезьянки. Европа терпела перед ней поражение.
Её импресарио, некто Касти Пьяни, с рядом крепких зубов, оскаленными в улыбке, предложил мне сигарету, которую я с благодарностью принял. Мисс Рановалла раньше разъезжала дуэтом с одним баварцем. Мне не досталось повидать такое смешение народов. Но она явно тосковала по баварцу. Только представить себе швейцарскую официантку таких габаритов, сиротливо затесавшуюся среди негров Конго! Жизнь между тем
Бодлеровские «Фейерверки»[144] – мой верный спутник. Хочу их поглощать.
Предметы его изучения в Национальной школе хартий[145]: история Франции и церковная латынь.
Его чтение: Тертуллиан и Августин.
Его вдохновляли сатанистские теории Грегори Льюиса[146] и Метьюрина[147].
На церковной латыни он пишет в 1857 году стихотворение, посвященное набожной, образованной модистке, под названием
У него случаются обонятельные галлюцинации.
Он презирает бюргера и природу.
Биография, написанная его другом Шарлем Асселино[149], – это собрание занятных рассказов о нём.
Самый богатый язык во всей французской поэзии.
Его участие в гуманитарных движениях: общение с такими социалистами, как Торе[150], Прудон и И. Кастиль[151].
«Литературное вдохновение» восходит к непродолжительной должности: в качестве редактора
От своих политических порывов он отрёкся после государственного переворота в декабре 1851 года.
20 марта 1852 года он пишет Пуле-Маласси[154]: «Я принял решение отныне держаться подальше от всякой человеческой полемики и более, чем когда-либо, решил следовать благородной мечте о применении метафизики в романе. Будьте и Вы уверены так же, как я, что философия – это всё».
Как только я стану всем внушать отвращение и ужас, – сказал он, – тогда я победил одиночество.
Его почётный доктор –
Одна фраза Вовенарга интересна (так блестящая вокальная партия переходит в звучный дуэт):
Вольтер для него – антипоэт, король ротозеев, князь верхоглядов, антихудожник, проповедник для дворни, безвредный сказочник для мирных буржуа, почитывающих либерально-верноподданнические газетёнки[159] (боже мой, кто бы когда так написал о Вольфганге![160]).
Что его привлекало в щегольстве Браммелла[161] и д'Оревильи[162], так это исключение естественного в пользу искусственного и деланного.
Женщина (природа, время), будучи чем-то «естественным», является противоположностью денди. Это нечто слишком человеческое и внушающее ужас.
Победа над уродливым предполагает его познание.
Денди должен непрерывно следить за тем, чтобы быть возвышенным. Быть большим человеком и святым для себя самого: это единственно важное. Изо дня в день хотеть быть самым великим человеком.
Вести жизнь запредельную, за пределами жизни. Наши хвалёные мыслители довольствовались теорией запредельного. Покинуть правдоподобные вещи и довериться неправдоподобным.
Апокалиптические очертания войны проступили сразу в её начале.
В детстве люди выдумывают себе удобопонятный идеал самого себя и мира, так что позднейший опыт всегда их разочаровывает. Поправки вносятся неожиданно, и шок от этого в большинстве случаев такой, что некоторая чувствительность в этом пункте никогда уже не угасает. Кто сможет справиться с мечтами людей, тот может стать спасителем. Между мечтой и опытом лежат раны, от которых люди гибнут. Вот их могилы, из которых они будут разбужены.
Все детские мечты самоотверженны и действуют на благо и освобождение людей. Все люди рождаются спасителями и королями. Но немногие способны утвердиться в этом или, если они уже потеряли себя, заново себя обрести. Кто хочет освободить жизнь, должен освободить мечты.
Искусство, философия, музыка, религия: все высшие стремления стали частью интеллектуальной рационализации. Война, по крайней мере, помогла чёрту, дав ему право на
Дориан говорит, для человека культуры худший имморализм – принимать масштаб своего века[164]. Но этот масштаб охватывает большой промежуток времени.
Есть разница. Можно
Удалиться от мира как можно дальше, чтобы охватить его взглядом. Но не слишком далеко высовываться из окна, чтобы не выпасть вниз.
Даниэлло хочет, чтобы я записал его историю. Знаешь, говорит он, ведь я был вождём
А ещё во Фриденау я однажды рухнул, с пятого этажа, с новостройки школы. Это ты тоже должен записать. Там кровля упала, снегоуловитель порвался, я упал вниз и по счастью в открытую известковую яму. Ты себе не представляешь. Глаза сами закрываются, и вся жизнь проносится перед тобой в картинках. Как ты был ребёнком. Какая у тебя была любовь. Все главные вещи. И если ты когда-то сделал что-то плохое – ведь бывает, делаешь и что-то плохое – всё это ты видишь.
Потом Даниэлло был гонщиком на автотрассе. В Голландии, с новейшим мотором, девяносто два километра в час. Потом падение: масло, кровь, песок, бензин. Он рассказывает о своих тогдашних друзьях, о крутых виражах и машинах. Его лицо приобретает волчье выражение. Он изображает, как швырял в песок других и шёл впереди всех. «Не было у меня ни отца, ни матери, ни братьев-сестёр, ни родни, никого. Что ушло, то ушло».
Пользуясь заминкой, спрашивает меня насчёт своей невесты: «Как думаешь, она правду говорит? Этого ведь не проверишь».
Происходят сплошь неслыханные вещи. В Бискайском заливе резал сало на камбузе. Во время качки большие гаечные ключи так и летали по машинному отделению. Попадёт такой ключ по башке – тебе конец. Корабль залёг набок, винты гудели в воздухе вхолостую. Вот так обстояли дела с их «Стеллой»[166]. Кто её удержал, кто вывел её из залива? Представляешь себе лица рыбаков.
И так же было со львами. Явился новоиспечённый укротитель, выводит двадцать львов. И никто не отваживается ему ассистировать. Кто же станет возиться с эдакими котярами? Никто иной, как наш герой
Показывает замусоленную почтовую открытку. На ней можно увидеть
Люди, которые фиксируют пережитое, это неутолённые, мстительные люди, задетые в своём тщеславии. Они как Шейлок судорожно цепляются за свой имидж, за показуху и за бумажки[167]. Они верят в своего рода Страшный суд. На котором они предъявят свои записные книжки. Приподнятая левая бровь Творца вознаградит их. Не приведи Господь впасть в мизантропию такого рода. Реализм нынешнего века выдаёт педантичную веру в наказующую справедливость. А что же ещё означает это множество дневников, переписок и воспоминаний?
Из жизни и даже из христианства сделали науку. Всё посюстороннее выверено интеллектом. «Разум и наука» – даже Гёте произносит на одном дыхании. Однако то, что не поддаётся учёту, опровергает науку, и нельзя сказать, что это не приходит порой из высших сфер. Скоро пустят в дело сердцебиение и станут вращать турбины силой духа. При таком расширении допустимых машин и механизмов это должно привести к нелепой ситуации – искусство осознáет происходящее только в борьбе за свою свободу. И тогда оно выстроит и будет поддерживать образы, неукротимые в противостоянии наличному и насмехающиеся над всяким сближением и постижимостью.
Кратчайший путь помочь себе: отрешиться от трудов и сделать собственное существование предметом энергичных попыток реанимирования.
Когда крысы начинают бегать вволю, где им вздумается, я мечтаю, чтобы они были из картона и катались на роликах. Хозяйка квартиры успокаивает меня. Но с тех пор, как одна из них сидела на столе, за которым я собирался писать, мне всё время думается, что однажды обнаружу очередную крысу в постели, укрывшуюся по шею, с лапками поверх одеяла. Ну прямо вылитый я, который лежит в постели, как крыса, с сигаретой между зубами, читая газету! А берёт начало история от тех гигантских крыс, которых я в детстве видел однажды на ярмарке. Но то были наверняка просто хомяки, которым сменили имидж. Владелец балагана, который их показывал, написал плакат: «Гигантские крысы из Парижа». На картинке был изображён мальчик, который нёс кувшин с молоком и провалился в канализационный люк с плохо закреплённой крышкой. И там внизу его привели к крысиному королю и учинили над ним суд. Балаганщику удалось заполучить четырёх особей этих крыс и показывать их в железной клетке. Он кормил их жёлтыми корешками, и мне кажется – так помнится – что они выглядели даже как-то по-человечески. И где же это я видел такое крысиное лицо?
Всегда возвращаться к де Саду, говорит Бодлер, это значит, возвращаться к
При ближайшем рассмотрении предметы растворяются в воображаемых образах. Вся композиция видится роковой сменой оптических иллюзий, в которой сознательная ошибка и хладнокровная ложь скорее всего ещё и своего рода смысл и опора, чтобы удержать перспективу. Что вообще зовут действительностью – это, если выражаться точно,
Избегать жаргона абстрактного. Сражаться с ветряными мельницами или с мыслительными процессами в голове – это одно и то же. Академия – вычислительная машина механистической эпохи. Две детали лампы, отштампованные машиной, одинаковы, два живых зайца – нет. Заяц как нечто
Где «вещь в себе» встречается с языком, там кончается кантианство.
Если Баадер[168] прав в том, что в морали состоит истинное
Прежде чем вывести мораль, может быть, следует восстановить природу в её воображаемом смысле. Остаётся вопрос, насколько то, что обычно называют моралью, преходяще и уходяще, то есть вовсе не является моралью. И вопрос, как можно защитить мир вечных образцов, оградив его от присущего всем животного порыва.
Проходят дни. Чтобы подумать о чём-то серьёзном и суметь осуществить, необходимо жить методично, как йоги и иезуиты. Временами мне хочется погибнуть и полностью исчезнуть. Я уже видел достаточно. Сидеть в келье и иметь право сказать: здесь я один, сюда никому нельзя.
В Базеле жили два больших человека. Один из них пел хвалу глупости, а второй – смышлёности[169].
Если быть с теми, кто страдает, разве не надо быть и с теми, кто страдает так сильно, что их уже и не признаёшь своими? Если допустить, что сатана страдает бесконечно, это оборачивается опасной симпатией к нему. Можно было бы с небезразличием, смесью любопытства и сострадания, заподозрить в дьяволе человека, искажённого до полной неузнаваемости, которого уже не вернуть, испорченного муками. Жестоко это – верить в вечное проклятие. Ибо если веришь в бесконечную ранимость
Книга «Меланхтон» Эллингера[170], 1902 года, содержит интересные вещи об этом гуманисте и реформаторе. Например:
«Всеобщий отход от гуманистических идеалов, упадок университетов, [неблаговидные] поступки проповедников должны были вызвать в них (в гуманистах) представление, что реформаторское учение, от которого они ожидали победы над варварством, только укрепило духовную темноту. Прежнее отвращение, которое эти аристократы духа питали к „вонючим рясникам“ (тут, пожалуй, подразумевались „враждебные образованию [мирян]“ францисканцы), вполне естественно обернулось против тех, кто пренебрегает ей уже теперь. И навеяло им вопрос, не предпочтительнее ли было прежнее наличие в руках церкви имущества построенному на насилии господству таких людей».
В 1523 году выходит «О пользе изучения риторики» Меланхтона[171].
В 1524 году книга Эразма «О свободе воли».
В 1525 году книга Лютера «О рабстве воли»[172].
В 1526 году острая сатира Эразма «Усиленная оборона»[173].
Итог этой борьбы: Эразму удалось поколебать Меланхтона, превосходное орудие в руках Лютера. Представление, что Бог является создателем также и греха, возмущает Меланхтона.
Он же о характере немецкого народа (1525 год)[174]:
«Да было необходимо, чтобы такой дикий, непослушный народ, как немцы, имел бы ещё меньше свободы, чем у него есть; это народ легкомысленный и кровожадный – немцы. Так что справедливо бы держать его в ещё большей строгости».
Каждое слово – это пожелание или проклятие. Надо остерегаться произносить слова, если познал могущество живого слова.
Тайна художника зиждется на благоговейном трепете. Наше время сделало из «благоговейного трепета»: «жуткий страх».
Люди, которые всё проживают быстро и стремительно, легко теряют контроль над своими впечатлениями, являясь жертвами неосознанных впечатлений и доводов. Занятие каким-нибудь искусством (живопись, поэзия, сочинение музыки) благотворно для них, при условии, что они в своих сюжетах следуют не намерению, а свободному и ничем не связанному воображению. Самодеятельный процесс фантазии не может не способствовать проявлению предметов, перешагнувших границы сознания, не задевая его оболочки. В такое время как наше, когда люди ежедневно испытывают натиск чудовищного, будучи не в силах дать отчёт о своих впечатлениях, в такое время эстетическая продукция становится
Ночами я становлюсь подобием Стефана-мученика, побиваемого камнями[175]. На меня обрушивается град острых обломков, и я испытываю сладострастие человека, нещадно перемалываемого камнями ради шероховатой пирамидки, которая окрасилась его кровью.
«
(
Заведение было переполнено; многие не могли найти место, чтобы сесть. В шесть часов вечера, когда ещё вовсю стучали молотки и развешивались футуристические плакаты, появилась депутация из четырёх человек восточной наружности с папками и картинами под мышками. Они вежливо раскланивались на все стороны. Представились: художник Марсель Янко[176], Тристан Тцара[177], Георг Янко и четвёртый господин, имени которого я не запомнил. Арп[178] там тоже случайно оказался, и все быстро поняли друг друга без слов. Вскоре величественный «Архангел» Янко уже висел там наряду с другими красивыми произведениями, а Тцара в тот же вечер почитал стихи в старинном стиле, которые он крайне симпатично доставал, порывшись у себя в кармане сюртука.
Стихи Кандинского и Эльзы Ласкер[179]. «Разрази меня гром!» Ведекинда[180]:
«Танец смерти» в сопровождении хора революционеров. «В парке Ля-Виллет» Аристида Брюана[181] (в переводе Хардекопфа[182]). Было много русских. Они организовали балалаечный оркестр, где играло человек двадцать, и намереваются остаться постоянными гостями.
Стихи Блеза Сандрара[183] и Якоба ван Годдиса[184]. Я читал «Восхождение провидца»[185] и «Кафе Соваж». Мадам Леконт дебютировала с французскими песнями[186].
Юморески Регера[187] и 13-я рапсодия Листа.
Пришёл Хюльзенбек[188]. Он выступает за то, чтобы усилить ритм (негритянский ритм). Больше всего ему хотелось бы
Стихи Верфеля[189]: «Словоделы времени»[190] и «Мы все чужие на Земле»[191].
Стихи Моргенштерна[192] и Лихтенштейна[193].
Всеми владело неопределённое упоение. Маленькое кабаре грозит треснуть по швам и становится площадкой безумных эмоций.
«Колыбельная» Дебюсси[194] – бок о бок с «
«Песенка о революционере» Мюзама[196]:
Эрнст Тапе[198], молодой рабочий, читал новеллу «Себялюбец». Русские пели хором «Красный сарафан»[199].
Тцара несколько раз читал отрывки из
С Эмми[201] я читал «Жизнь Человека» Леонида Андреева, пьесу
Арп высказывается против напыщенности «рисующих божеств» (экспрессионистов). Быки Марка ему жирноваты; космогонии и безумные звёзды Баумана[202] и Майднера[203] напоминают ему о Бёльше[204] и Карусе Штерне[205]. Он, мол, хотел бы знать вещи более упорядоченные, менее произвольные, чтобы из них не так выпирали краски и поэзия. Он, дескать, рекомендовал бы ровно расчерченные плоскости, а не малёванные рождения и упадки целых миров. И если он выступает за примитивное, то имеет в виду первый абстрактный набросок, который хотя и знает усложнённые мотивы, но не вдаётся и в них. Чувствительность следует оставлять в стороне, как и противоборство, происходящее только на холсте. Влюблённость в круг и кубик, в резко очерченные линии. Он за применение однозначных (лучше всего печатных) красок (цветная бумага и ткань); вообще за привлечение механической точности. Мне кажется, он любит Канта и пруссаков, потому что они (как в своей логике, так и на военном плацу) выступают за геометрическое дробление пространства. По крайней мере, больше всего он любит средневековье из-за его геральдики, фантастической и тем не менее точной, которая вся на виду до последнего проступающего контура. Если я его правильно понимаю, для него не так важно богатство, как упрощение. То, что искусство может перенять от американизма в своих принципах, тем не надо пренебрегать; в противном случае искусство увязнет в сентиментальном романтизме. Придавать форму и структуру означает для него: отстраняться от неопределённого и размытого. Он хотел бы очистить воображение и все усилия направить на раскрытие не столько изобразительности, сколько того, что эти изображения конституируют. Его предпосылка при этом такова, что картины воображения уже и есть нечто составное. Художник, который работает на основе раскрепощённого воображения, становится жертвой обмана – якобы это и есть «исконное». Он использует материал, который уже сформирован, то есть прибегает к компиляции.
Производить означает выпускать на свет, в существование. Необязательно выпускать книги. Можно и художников. Только там, где выпускаются вещи, начинается действительность.
Некто в статье «Стар и млад» находит, что я глумлюсь над духом, и это нельзя оставлять безнаказанным. В доказательство он цитирует моё стихотворение:
Шикеле[206] планирует выставку (Майднер[207], Кирхнер[208], Сегал[209]), и международная выставка – это было бы хорошо. А вот узконемецкая имеет мало смысла. Положение дел таково, что она попадёт в рубрику культурной пропаганды.
Наша попытка развлечь публику художественными поделками подталкивает нас, увлекая и обучая, к чему-то непрерывному живому, новому, наивному. Это состязание с ожиданиями публики, которое требует от нас полного напряжения сил для поиска нового и споров друг с другом. Нельзя сказать, что искусство последних двадцати лет было ясным, и современные поэты очень уж интересны людям и на слуху у них. Нигде так сильно, как при публичном исполнении, не видны слабости сочинения. Одно можно сказать с уверенностью, что искусство светло, пока не лишено полноты и живости. Громкая декламация стала лишь пробным камнем качества стихотворения, и я понял (
«Грамматика – это динамика царства духа».
Художник как орудие
Русское суаре[211].
Невысокий добродушный господин, которому похлопали ещё до того, как он вышел на подиум, господин Долгалёв, прочитал две юморески Чехова, потом спел народную песню. (Можно ли себе представить, чтобы кто-нибудь пел народные песни Томасу или Генриху Манну?)
Неизвестная дама прочитала «Егорушку» Тургенева и стихи Некрасова.
Один серб (Павлóвач) поёт страстные солдатские песни под бурные аплодисменты. Он участвовал в отступлении под Салониками[212].
Фортепианная музыка Скрябина и Рахманинова.
Теории – например, Кандинского – всегда обращены к человеку, к личности, а не оттеснены в эстетику.
И речь в них идёт о человеке, а не об искусстве. По крайней мере, не в первую очередь об искусстве.
То, что образ человека в живописи нашего времени всё больше и больше исчезает, а все предметы распадаются, является доказательством того, как отвратителен и изношен человеческий облик и насколько ненавистен стал каждый окружающий предмет. И уже близится грядущее решение поэзии по сходным причинам –
Всё налажено и работает. Только человек – уже нет.
Воскресенье мы освободили для швейцарцев. Но швейцарская молодёжь слишком осторожна и осмотрительна для кабаре. Один безукоризненный господин воздал честь здешней вольности и спел песню про «красну девицу Лизоньку», которая всех нас заставила покраснеть и потупить очи. Другой господин прочитал «
Несколько строк о Пеги из Суареса[214] застряли у меня в ушах: «Драма его совести неотступно шла за ним по пятам. Единственная этика – это сделаться свободным. Быть свободным, рискуя в опасности – вот человек».
Я послал эти строчки тому господину, который сказал, что я глумлюсь над духом.
Девятого марта читал Хюльзенбек. Когда он выступает, то не выпускает из рук свою тросточку из испанского камыша и время от времени рассекает ею воздух. Это подстёгивает слушателей. Его считают заносчивым, да так он и выглядит. Ноздри трепещут, брови взлетают. Рот, вокруг которого играет ироническая дрожь, усталый, но всё-таки сдержанный. Итак, он читает, в сопровождении стука, рёва, свиста и хохота[215]:
Его стихи – это попытка уловить просветлённой мелодией всю тотальность этого непоименованного времени со всеми его трещинами и щелями, со всеми его злокачественными и безумными удобствами, со всем его шумом и мрачным гулом. Из краха в воображении выглядывает с улыбкой безмерно ужасная голова Медузы Горгоны.
Вместо того, чтобы вводить принципы симметрии и ритма. Низложить миропорядки и государственные деяния, превратив их в часть фразы или в мазок кисти.
Изобретение, позволяющее отстраниться – это сама жизнь. Будем же новыми и изобретательными с нуля. Ежедневно будем пересочинять жизнь.
То, чему мы поклоняемся и служим – буффонада и в то же время панихида.
Французское суаре.
Тцара читал стихи Макса Жакоба, Андре Сальмона[216] и Лафоржа[217]. Озер[218] и Рубинштейн играли первую часть из сонаты Сен-Санса для фортепиано и виолончели (оп. 32).
«Лотреамон», из которого я собирался перевести и прочитать, не поспел у меня ко времени.
Зато Арп читал из «Короля Убю» Альфреда Жарри[219].
Ротик мадам Леконт спел
Пока восхищение не охватило всего города, кабаре не достигло своей цели.
Кабаре нуждается и в отдыхе. Ежедневные выступления при таком напряжении не только утомляют, они изматывают. В этой суматохе я весь дрожу. И я тогда просто ничего не могу воспринимать, всё бросаю и убегаю.
Сегодня я впервые читал «Гибель Махетанца», вещь в прозе, в которой я изображаю жизнь, подорванную всеми страхами и ужасами; поэта, который от необъяснимых и необозримых пучин заболевает, его разбивает паралич и нервные судороги. Ясновидящая сверхчувствительность – это довольно коварный исходный пункт. Он уже не может ни убежать от впечатлений, ни справиться с ними. Он становится жертвой инфернальных могущественных сил.
Вчера на одной площадке встретились все виды стилей последних двадцати лет. Хюльзенбек, Тцара и Янко выступили с
«Поэма-экспромт» работает на основе ценности человеческого голоса. Человеческий орган – тут замена индивидуальной души, блуждающей в сопровождении тёмных духов-проводников. Шумы изображают фон; невыразимое, гибельное, роковое. Стихотворение пытается высветить тот факт, что человек погружён в нечто автоматическое. Если утрировать, это показывает конфликт «гласа людского» с угрожающим ему, запутанным и разрушающим миром, такт и ход шумов которого неизбежен.
За симультанной поэмой (по образцу Анри Барзуна и Фернана Дивуара[220]) следуют
Франк[222] и его жена удостаивали наше кабаре посещением. А также господин фон Лабан со своими спутницами[223]. Одним из наших постоянных гостей был пожилой швейцарский писатель Я. X. Хеер[224], доставивший радость тысячам людей своими прелестными, сладкими как мёд, книгами. Он всегда появлялся в чёрной крылатке и, проходя между столиками, сметал своей широкой мантильей бокалы с вином.
«Прóклятые поэты» и декаденты живут, а те, кто спорил с ними за место под солнцем, исчезли. Как так может быть? Должно быть, декаденты были здоровее и не такие «гнилые», как казалось. Но разве смерть и сатана – не одно и то же? И кто может умереть, тот ведь жил; разве он с самого начала не
С X.[225] можно было на славу спорить, хотя – или как раз потому что – по сути, он никогда не слушал собеседника. Слишком много знал по наитию, так что не придавал значения чужим словам и мыслям. Мы обсуждали теории искусства последних десятилетий, причём всегда в одном ключе: того, что касалось небесспорной сути самого искусства, его полной анархии, его взаимосвязей с публикой, этничностью и теперешним образованием. Пожалуй, можно сказать, что искусство было для нас не самоцелью – для этого потребовалось бы чуть больше незамутнённой наивности, – а поводом для критики нашего времени и началом подлинного восприятия времени и предметов вокруг – так или иначе, предпосылки значительного, узнаваемого
Процесс саморазложения у Ницше. Откуда же взять покой и простоту, если до них ты сам упрямо не подтачиваешь и не разрушаешь свой собственный непомерно разросшийся фундамент? И вкрадчивый, пунктуальный стиль рассуждения у Гёте – лишь фасад. В изнанке там всё сложно и неровно, полно противоречий и дисгармоний. Это выдаёт его посмертная маска. В таких чертах лица оптимизм как-то не прочитывается. Честное исследование непременно тут всё бы выявило. Так называемая «тевтонская ярость» [немцев], ненависть, упорство, всезнайство, инстинктивное злорадство и мстительность по отношению к [чужим] духовным победам… Всё это следствия, может быть, или заложенной в теле народа душевной слабости или, может, катастрофы, которая задела его сердцевину. Но если не видишь в лицо верную, специфическую суть, пытаясь её всячески найти и прощупать, то как можно эту суть любить и лелеять[226]?
Два наследственных зла погубили немецкий характер: ложное понимание свободы и пиетет по отношению к казарме.
Весь энтузиазм сводили к лицемерному отпадению от единства[227], всю сдержанность – к ложному смирению. Богатое и развитое понятие культуры было целиком постепенно извращено и в корне перевёрнуто с ног на голову, искажения наложились друг на друга. Возможно, поправить дело сможет катастрофа, в которой целый социальный слой потеряет свой престиж и влияние. Но возможно также, что основа останется нетронутой, и всё станет куда сложнее. Тогда возникнет перспектива, что «вечный жид» пересечётся с «вечным немцем» и мы, например, будем придерживаться убеждений, в которых всё главное в жизни сведётся к мешанине из малозначимых мелочей.
Обострить чутьё на неповторимые особенности дела. Избегать придаточных предложений. Всегда пробиваться прямиком.
Совершенный скепсис делает возможной и совершенную свободу. Когда о внутреннем устройстве предмета не веришь ни во что определённое, тогда этот предмет отдан на откуп своей изнанке, и всё зависит только от того, может ли добиться признания новый порядок элементов, предпринятый художником, учёным или теологом. Это признание равнозначно тому факту, что интерпретатору удалось обогатить мир новым явлением. Почти можно сказать, что, если вера в какую-то вещь или в какое-то дело слабеет, эта вещь и это дело возвращаются в хаос, становятся беспошлинным товаром. Но, может быть, этот хаос, которого решительно и с приложением всех сил добивались, и полное лишение веры как раз необходимы, чтобы могла последовать основательная новостройка на изменившемся фундаменте веры. Тогда выскочит поначалу элементарное, демоническое; прежние имена и слова падут. Ибо вера есть измерение вещей словом и именем.
Искусство нашего времени в своей фантастическом измерении, исходящем от совершенного неверия, поначалу имеет дело не с Богом, а с демоном; оно само демонично. Но таков же и весь скепсис, и вся скептическая философия, которые подготавливали такой результат.
Планируется «Общество Вольтера» и международная выставка. Выручка «суаре» должна пойти в пользу выпуска будущей антологии. X. выступает против «организации»; их, дескать, и так хватает. Я того же мнения. Направления в искусстве не создаются по чьей-то прихоти.
Поздно, часам к двенадцати, явилась целая группа голландских парней. У них были с собой банджо и мандолины, а вели они себя как отъявленные придурки. Одного из их компании они называли «Масло в колене». Этот господин
Абстрактное искусство (за которое неуклонно выступает Ганс Арп). Абстракция стала предметом искусства. Один принцип формы уничтожает другой, или: форма уничтожает формализм. Абстрактный век в принципе преодолен. Великий триумф искусства над машиной.
Когда Хюльзенбек вчера снова порывисто интонировал свои
Наше кабаре – это поступок. Каждое слово, произнесённое или пропетое здесь, говорит по меньшей мере одно: что этому унизительному времени не удалось заставить нас его уважать. А что в нём было импонирующего и респектабельного? Его пушки? Так наши большие барабаны были громче. Его идеализм? Так он давно стал посмешищем – что в своём популярном, что в своём академическом издании. Грандиозные битвы и подвиги по массовому «сжиранию» людей? Наше юродство по доброй воле, наше восхищение перед лицом иллюзорного опозорят эти «достижения».
Если кому-то в комедиях Штернхайма недостаёт «человеческих ценностей», то следует принять во внимание, что комедии без гуманизма вообще не бывает, как того, что ты воспринимаешь. Весь комизм возникает из гуманного освещения неправильных обстоятельств. Автор комедий воспринимает жизнь двояко: как утопию и как действительность, как фон и как действующее лицо. Дистанция между ними кажется ему карикатурой, и тем больше, чем твёрже он стоит на стороне идеала. Такой автор всегда настроен критически. Он страдает от своей эпохи и окружения. Тем не менее его примирительная позиция к персонажу и жизни даёт комический эффект. Сделать разрыв с идеалом заметным, не располагая мерилом различия [идеала и наличной жизни], вообще невозможно. Другой вопрос в том, как велики внутри личности автора те колебания, на противостоянии которых живёт его произведение. Открытие Штернхайма – это дилетант в вопросах искусства, сноб, приземистый мечтатель, обобщённый тип. Утвердить такой персонаж и просклонять во всех формах – для этого требуется вкус, склонный к экстравагантности и избытку, и такая же многосторонняя и проницательная наблюдательность к препятствиям, жертвой которых ежедневно становится нормальное прекрасное. И нельзя с такой лёгкостью говорить, что всё это не есть «человеческие ценности».
Дендизм – это школа парадоксальности (и парадоксологии). Гераклит сознательно рассказывает истории о чудесах. Поэтому он парадоксолог (согласно Диогену Лаэртскому). Большие парадоксы Браммелла, Бодлера, Гриффита[232], Уайльда и тех, с кем он самый (Уайльд) в Париже встретился:
Люсьен де Рюбампре (герой Бальзака);
Жерар де Нерваль (в жизнеописании А. Дельвау[233]);
Четтертон, По, Гюисманс, Ксавье де Монтепен[234].
Есть одно эссе Уайльда, весьма показательное в этом отношении: «Упадок искусства лжи». Приведу оттуда несколько пассажей:
«Одной из главных причин удивительной посредственности большей части современной литературы, несомненно, является упадок Лжи как искусства, науки и светского развлечения»[235].
«Ложь и поэзия – искусства, как было известно уже Платону, не независимые друг от друга».
«В юности многие обладают естественным даром преувеличения, и если эту наклонность развивать в благоприятной и доброжелательной атмосфере, или же путем подражания наилучшим образцам, то она может перерасти в нечто поистине замечательное».
«Сказанное о драме и романе точно так же применимо к так называемым декоративным искусствам. Вся история этих искусств в Европе – это история борьбы между ориентализмом, с его открытым отказом от подражания, его любовью к художественным условностям, его неприязнью к формальному изображению чего-либо реального и нашим собственным духом подражания. Где бы ни доминировала первая тенденция – в Византии, Сицилии или Испании в результате непосредственного контакта с Востоком, или в Европе под влиянием крестовых походов – появлялись чудесные творения, в которых видимое было преобразовано в художественные условности, а несуществующее – придумано на радость Жизни».
«Девятнадцатый век, как мы его себе представляем, в существенной степени придуман Бальзаком».
«Что же касается церкви, то ничто так благотворно не влияет на культуру нации, как наличие в ней группы людей, в чьи обязанности входит верить в сверхъестественное, творить чудеса в обыденной жизни и активно поддерживать ту способность к мифологизации, что столь незаменима для воображения».
«О-Axa!» – так называется мировая душа в одноимённой пьесе Ведекинда[236]. Она сама появляется в конце этой сатиры, то есть, её выкатывают на сцену в тележке, и она диктует, в сущем безумии, редакционному штабу известного сатирического еженедельника свои глубокомысленные предсказания. Сегодня я снова посмотрел эту пьесу и нахожу её весьма остроумной. С мировой душой Гегеля О-Аха едва ли имеет родство. За минувшее время уже произошло её вырождение. Но на худой конец и О-Аха покуда является символом, который имеет свою живую опору. На представлении пьесы в Мюнхене в 1913 году была большая шумиха. Ни на что люди не ополчались так сильно, как на образование и ум, которые автор потрудился им подарить, не требуя платы. А это должно было публике чего-то стоить. Вот ты знаешь пять языков, двадцать три литературных произведения и духовную жизнь от Нимрода до цеппелина[237]. И тут является некто и радостно сообщает, что тебе его не перехитрить.
Тцара замучил с журналом. Моё предложение назвать журнал «Дада» принято. В редакции можно быть по очереди: общий редакционный штаб, который каждому члену предоставляет сформировать по номеру на свой выбор и по своему макету. По-румынски
Вышел первый швейцарский номер журнала
Теперь пришли в движение огромные массы духа; особенно нахлынули они на Швейцарию. Остроты сыплются градом. Мозги так вкалывают, что головы светятся эфирным блеском. Есть партия
«Но звезда этого кабаре – госпожа Эмми Хеннингс. Звезда стольких поэтических вечеров в нём. Несколько лет тому назад, подбоченившись, она стояла перед шуршащим жёлтым занавесом одного берлинского кабаре, с роскошной, цветущей красотой. И сегодня она ещё смелее черпает в силах своего стана, те же песни, теперь уже не так беззаботно, если тело ноет».
(
Нас пятеро друзей, и примечательно то, что мы, собственно, никогда сразу не сходимся вполне во мнениях, хотя в главном нас связывают одинаковые убеждения. Расклад меняется. То Хюльзенбек во всём сходится с Арпом, и они не разлей вода, потом Арп и Янко объединяются против Хюльзенбека, затем Хюльзенбек и Тцара против Арпа и т. д. Это непрерывно меняющееся притяжение и отталкивание. Достаточно одной внезапной мысли, одного жеста, нервного движения, и сочетание меняется, всерьёз не нарушая этот тесный кружок.
Сейчас мне особенно близок Янко. Это высокий стройный человек. Бросается в глаза одна его особенность: он смущается от любого рода чужой глупости и чудаковатости и потом с улыбкой или мягким движением просит о снисхождении или понимании. Он единственный из нас, кому не требуется ирония, чтобы расправиться с современностью. Меланхолическая серьёзность придаёт его облику в те моменты, когда никто на него не смотрит, оттенок презрения и величавой торжественности.
Янко изготовил для нового суаре множество масок, донельзя талантливо. Они напоминают о японском или древнегреческом театре, но при этом полностью модерновые. Рассчитанные на дальнодействие, они производят в довольно тесном помещении кабаре неслыханный эффект. Мы все были на месте, когда Янко явился со своими масками, и каждый тотчас надел по одной. И тут произошло нечто странное. Маска не только потребовала немедленно костюма, она диктовала и определённый патетический, да что там, близкий к безумию жест. Ещё за пять минут до этого ничего не подозревающие, мы разделились на обособленные фигуры, задрапировались и обвешались немыслимыми предметами, перещеголяв друг друга в изобретательности. Движущая сила этих масок передавалась нам с фраппирующей непреодолимостью. Мы разом поняли, в чём состояло значение такой личины для мимики, для театра. Маски просто требовали, чтобы их носители пришли в движение в трагически-абсурдном танце.
Теперь мы присматривались к этим вырезанным из картона, раскрашенным и склеенным предметам и вывели из их многозначной целости несколько танцев, для которых я тут же придумывал по короткой музыкальной пьесе. Первый танец мы назвали «Мухолов». К этой маске подходили только шаркающие шаги и несколько быстрых ловчих бросков, наряду с нервозной резкой музыкой. Второй танец мы назвали «Наваждение». Танцующая фигура, согнувшись, распрямляется. Рот маски широко раскрыт, нос расплющен и сдвинут. Угрожающе поднятые руки актрисы удлинены специальными трубками. Третий танец мы назвали «Праздничное отчаяние». На руках, поднятых над головой в виде арки, висят длинные вырезанные золотые ладони. Фигура несколько раз поворачивается влево и вправо, потом медленно вокруг своей оси и под конец молниеносно складывается, чтобы медленно вернуться к первому движению.
Что всех нас очаровало в этих масках – то, что они воплощают характеры и страсти не человеческие, а более крупного масштаба. Вскрылся ужас этого времени, леденящая изнанка предметов.
Аннемари[242] разрешили пойти с нами на суаре. Она пришла в восторг от всех этих ярких красок и угара. И тут же захотела на подиум, «тоже что-нибудь представить». Мы едва удержали её от этого. «Рождественский вертеп» («шумный концерт» в сопровождении евангельского текста) своей тихой кротостью подействовал ошеломительно и трогательно. Вся ирония куда-то испарилась. Никто не посмел засмеяться. Такого никто не мог ожидать в кабаре, тем более в таком, как наше. Мы приветствовали младенца Иисуса – в искусстве и в жизни.
Появился Сиття[243]. Это старик с лицом мальчика; нищий, который борется в себе со всеми навязанными коварными уловками. Трогательный, улыбчивый, сломленный танцор у нашей богородицы, который со слезами лопочет свои безграмотные молитвы и которого мадонна будет гладить до тех пор, пока он не забудет все свои детские проклятия и не уснёт. В кармане сюртука принёс для Аннемари раскрошенный кусок земляничного торта. Всегда улыбается, и тогда не знаешь, то ли он сатир, то ли святой Серафим.
Там были японцы и турки, они с удивлением взирали на происходящее. Я впервые со стыдом воспринял шум нашей затеи, путаницу стилей и подходов, все те вещи, которые я вот уже несколько недель физически не могу выносить.
«Кабаре Вольтер» – это совместный вклад Аполлинера, Арпа, Балля, Канджулло, Сандрара, Хеннингс, Годдиса, Хюльзенбека, Янко, Кандинского, Маринетти, Модильяни, Оппенгеймера[244], Пикассо, ван Рэя[245], Слодки[246] и Тцара. Это первый синтез обоих ветвей современных художественных и литературных направлений. Здесь представлены в качестве участников основатели экспрессионизма, футуризма и кубизма.
То, что мы называем
Дадаист любит необыкновенное, даже враждебное здравому смыслу. Он знает, что жизнь утверждается в противоречиях, и его эпоха, как никакая другая прежде, нацелена на уничтожение всего великодушного. Поэтому приветствуется маска любого рода. Всякая скрытая игра, в которую вселилась сила наглого обмана. Прямое и примитивное видится дадаисту среди ненормальной противоестественности чем-то невероятным.
Поскольку банкротство идей рассыпало на ряд «листиков» человеческий образ, добравшись до самых сокровенных его слоев, в этом ненормальном измерении на первый план выступают инстинкты и задние планы. Поскольку ни искусство, ни политика, ни знание не способны справиться с прорывом этой дамбы, остаётся только пускание пыли в глаза и кровавое позёрство.
Дадаист больше доверяет честности событий, чем остроумию персоны. Личности у него имеют невысокую цену, не исключая и свою собственную личность. Он больше не верит в постижение вещей из
Дадаист борется против агонии и смертного угара времени. Питая отвращение ко всякой благоразумной сдержанности, он лелеет в себе любопытство человека, который испытывает радость даже от сомнительной формы дерзкого сопротивления. Он знает, что налаженный мир рушится, и что время, настаивающее на плате наличными, открыло распродажу барахла безбожных философий. Когда в торговцев в таких ларьках вселяется ужас, и у них даёт о себе знать нечистая совесть, так дадаистов разбирает весёлый смех, и на душе у них становится май.
Образ различает нас. В образе мы ухватываем. Что бы это ни было –
Слово и образ – суть одно. Художник и поэт неразрывны. Христос – это Образ и Слово. Слово и Образ перекрещиваются.
Есть одна гностическая секта, адепты которой были так ошеломлены образом Иисусова
Я не знаю, переступим ли мы, несмотря на все наши усилия, через Уайльда и Бодлера, или всё-таки останемся романтиками. Есть, пожалуй, и другие пути достигнуть чуда, а также другие пути протеста – аскеза, например. Церковь. Но разве эти пути уже не перекрыты полностью? Следует опасаться того, что только наши ошибки –
Пришёл Хюльзенбек, чтобы напечатать на машинке свои последние стихи. На каждом втором слове он поднимает голову и говорит: «Или, может, это твоё?» Я в шутку предлагаю, чтобы каждый из нас составил в алфавитном порядке перечень своих самых выразительных высказываний и оборотов речи, чтобы работа не прерывалась на такие выяснения. Я ведь и сам сижу на подоконнике, отгоняя от себя чужие вокабулы и ассоциации, записываю и поглядываю на столяра, который внизу во дворе возится со своими ящиками. Если бы люди захотели знать: две трети чудесно звучащих слов, перед которыми не устоит ни одна человеческая душа, происходят из стародавних колдовских текстов. Применением «клеймёных печатей», магически наполненных крылатых слов и выражений отмечен наш общий способ сочинительства. Такого рода словесные образы, если они использованы удачно, неотразимо и с гипнотической мощью врезаются в память и так же неотвратимо и без малейшего сопротивления снова всплывают в памяти. Я не раз мог видеть, как люди, неподготовленно попавшие на наши вечера, были так впечатлены каким-то словом или выражением, что не могли от них отделаться неделями. И как раз у людей простых и бесстрастных, слабо противящихся этому материалу, и развивается этот вид навязчивости. Хюльзенбековские «молитвы кумирам» и отдельные главы моего романа как раз обладают таким действием.
Идеалы образования и искусства в качестве программы варьете – это наш своего рода «Кандид»[248] назло эпохе. Делать вид, будто ничего не случилось. Живодёрня растёт и крепнет. Престиж европейского великолепия прочен. Люди хотят воплотить невозможное. Предательство людей, хищническую эксплуатацию тела и души народов, эту цивилизованную резню переврать, превратив в триумф европейского разума. Ставят фарс и постановляют, что должно царить настроение как на Страстную пятницу, которое нельзя нарушить ни бряцаньем по клавишам втихомолку и на ползвука, ни даже кощунственным подмигиванием. На это надо сказать: нельзя же требовать, чтобы мы обычный
Теперь мы довели пластичность слова до предела, на котором её сложно переоценить. Мы достигли этого результата ценой логически построенной, понятной по смыслу фразы, и также путём отказа от документального произведения (как таковое оно возможно лишь посредством затратного группирования фраз в логически упорядоченный синтаксис). Нашим усилиям пришли на подмогу, во-первых, особые обстоятельства этого времени, которое не даёт высокой одарённости времени ни отдохнуть, ни созреть, в результате чего её отправляют на экзамен – чем будет брать. Но затем случился эмпатический взлёт нашего кружка, каждый из участников которого старался перещеголять другого, постоянно заостряя требования и акценты. Тут можно улыбнуться: язык когда-то скажет спасибо нашему усердию, даже если не получит прямых видимых следствий. Мы зарядили слово силами и энергией, которые позволили нам открыть евангелическое понятие «слова» (Логоса)[249] как одного из магических комплексных образов.
Отказавшись от фразы ради слова, кружок, собравшийся вокруг Маринетти, решительно начал
В науке о нашей [художественной] галактике не могло отсутствовать имя Артюра Рембо. Мы были рембоистами, сами того не зная и не желая. Он покровитель наших нескончаемых поз и чувствительных отговорок; звезда модернового эстетического распада. Рембо распадается на две части. Он и поэт и
Открытие Рембо – это европеец в качестве
У Рембо был религиозный идеал служения, о котором он сам, конечно, знал лишь одно – этот идеал больше и важнее, чем особенный поэтический дар. Такая догадка давала Рембо силы добровольно уйти, перечёркивая всё, что он сделал, будь это даже шедевры того рода, который в его время понимался под европейским искусством поэзии.
Де Сад полагает, что порок и составляет «истинную» природу человека. Но исповедуется он только в грехах Франции Старого порядка. За это он отсидел в Бастилии двадцать семь лет. Есть категория книг, к которым можно отнестись без возмущения, только если рассматривать их как зеркало исповеди.
Маркиз участвовал в военном походе! Добродетельные фразы его времени доводили де Сада до бешенства. Он хочет
Работоспособность бесконечно важнее, чем опыт и импровизация. Видеть препятствия, для этого требуется острый глаз. Чтобы увидеть их и устранить, для этого необходима, кроме того, сила воображения. Самое трудное и особенное в проблеме возникает там, где требуется её точно определить. Человеку-денди ненавистно всё определённое. Он старается избежать решений. Прежде чем признаться в своих слабостях, он склонен осрамить силу как брутальность.
Я изобрёл новый род стихов, «стихи без слов», они же звуковая поэзия, в них сбалансированность звуков взвешивается и подразделяется только по ценности очерёдности их ввода. Первые из этих стихов я читал сегодня вечером. Для этого я сконструировал себе специальный костюм. Мои ноги стояли в круглой и тесной колонне из блестящего голубого картона, высотой мне по пояс, так что я выглядел как обелиск. Выше я сделал огромную, вырезанную из картона накидку-воротник, изнутри оклеенную алым, а снаружи золотым. На шее этот воротник был скреплён так, чтобы он мог двигаться подобно крыльям, когда я поднимал или опускал локти. И к этому – цилиндрический, высокий шаманский колпак в бело-синюю полоску[255].
На три стороны подиума я выставил против публики пюпитры для нот и установил на них свою рукопись, написанную красными чернилами, и читал то с одного, то с другого пюпитра. Раз Тцара знал о моих приготовлениях, то состоялась настоящая маленькая премьера. Все были полны любопытства. Итак, поскольку я, помещённый внутрь колонны, не мог двигаться, меня отнесли на подиум при затемнении, и я медленно и торжественно начал:
Слова звучали с всё более тяжеловесным ударением, слова выдавались всё отчётливее, с обострением согласных звуков. Я очень скоро заметил, что мои средства художественного выражения, раз я хотел оставаться серьёзным (а я хотел любой ценой), не отвечали помпезности моей инсценировки. В публике я видел Брупбахера, Жельмоли[256], Лабана, госпожу Вигман[257]. Я боялся опозориться и держал себя в руках. Я уже закончил читать «Песнь Лабады к облакам» с правого пюпитра, а с левого – «Караван слонов»[258] и снова повернулся к среднему пюпитру, усердно маша своими «крыльями». Тяжёлые ряды гласных и влачащийся ритм «Слонов» как раз ещё оставляли мне место для последнего подъёма. Но чем я должен закончить? Тут я заметил, что мой голос, за неимением лучшего, стал звучать, как стародавние жалобные причитания священнослужителя, в том молитвенном распеве, какой жалобно разносится по всем католическим храмам Востока и Запада.
Не знаю, что именно подсказало мне такое звучание. Но я начал распевать ряды своих гласных речитативом в церковном стиле и пытался не только сохранять серьёзность, но и принудить себя к этой серьёзности. В первый момент мне казалось, будто из моей маски в стиле кубизма показалось бледное, растерянное лицо мальчика, на котором была написана смесь испуга и любопытства. Десятилетнего мальчика, который на местных панихидах и торжественных мессах с трепетом, жадно не сводил глаз с губ священника[259]. И тут, как я и скомандовал заранее, в зале погас электрический свет, и меня, залитого пóтом, словно епископа-чародея, вынесли с подиума вниз.
Перед стихами я зачитал несколько общих программных фраз. С этим родом звуковых стихотворений мы вообще отказывались от языка, испорченного журналистами и сделавшегося невозможным. Мы уходили в сокровенную алхимию слова, так мы отрекались от слова и сохраняли для поэзии её последний священный уголок. Мы отказывались от того, чтобы сочинять из вторых рук: то есть прибегать к словам (не говоря уже о фразах), которые не были изобретены новенькими с иголочки для собственного употребления. Уже больше нельзя достичь поэтического эффекта средствами, которые были ничем иным как отражённым вдохновением или перекладыванием тайком подсунутых гостинцев, а именно отрыжек – нет не духа – отрыжек
Сюда мы причалили, прибыв из Локарно, как Робинзон к своему острову попугаев. Весь этот нетронутый пейзаж –
Тцара открыл дадаистскую выставку под названием:
Мне пишут о новых материалах в искусстве (бумага, песок, дерево и тому подобное). А я им отвечаю, что влюбился в глухонемого пастуха и ищу то, что можно описать и зарисовать, чтобы создать себе «реальные гарантии» своего присутствия здесь.
Детство как новый мир, и всё по-детски фантастичное, всё по-детски прямое, по-детски образное – противовес перезрелости, миру людей созревших. Ребёнок на Страшном суде будет обвинять, Распятый – судить, Воскресший – прощать. Недоверие детей, их замкнутость, увиливание от знания, что их не поймут.
Детство ни в коем случае не само собой разумеющееся состояние, как зачастую думают. Это едва замечаемый мир с собственными законами, без исследования которых нет искусства, и без религиозного и философского признания которых никакое искусство не может устоять и быть воспринято.
Верующая фантазия детей, вместе с тем, подвержена всяческой порче и всяким извращениям. Превзойти их в простоте и детскости – вот лучшая самооборона.
Задним числом размышляю о наших цюрихских поисках нового: это могло бы стать славным эссе против [нынешнего] фантастического [времени], состоящим приблизительно из следующих тезисов:
Не надо путать логику но также и фантазию с Логосом.
Современность – не на твёрдых основах, она присутствует ещё только ассоциативно. Итак, мы живём в фантастическое время, которое делает выводы скорее из причастности [каким-то образам], чем из непоколебимых основ. Творческий дух может замутить с этим временем всё, что угодно. Оно повсеместно – беспошлинный товар, материал-основа.
Искусство в своём фантастическом измерении, как я уже помечал для себя раньше, обязано своим существованием совершенному недоверию. Поэтому художники, коль они скептики, впадают в поток фантастического времени; они плоть от плоти погибель. Они её посланцы и кровные родственники, как бы они ни вели себя противоположным образом. Их антитеза – это обман.
Художник, даже если он не соответствует нормам культуры, не обязательно должен быть фантастичным. Новый закон, который он принимает не всерьёз, может быть взят из норм будущего или очень далёкого прошлого.
Но фантастична и интуиция. Она образуется из пяти чувств и предлагает художнику всегда лишь трансформированные факты опыта, но не элементы формы.
Поскольку идеи, мораль, законы в наше время – лишь имена, академическая культура и предалась избыточному почитанию имён, вскармливая всякую небывальщину. Лишь потому, что эта культура не хочет изобличить себя, выставляя на обозрение безмерное лицемерие, можно обмануться: а именно, насчёт того, что жертвовать интеллектом ради неё не стоит. Сама культура фантастична и иррациональна. Её вера в «объективную науку» – вот причина всех фантазмов. Будущее, пожалуй, не будет жертвовать своим интеллектом, а формально противопоставит его фантастическому культу науки.
Новалис о фантазии: «Я знаю, что воображение охотнее всего приемлет самое зверское в духовном мире, но знаю и то, сколь во многом подобно всякое воображение грёзе – питающей расположение к ночи, одиночеству и бессмыслице. Грёза и воображение – самое единоличное достояние. Они – от силы для двух, но не более, людей. Их не удержать при себе и, тем более, не сделать непреходящими»[262] (К Каролине, 27 февр. 1799).
Мой манифест на первом
Библиотечная «Гениальность и помешательство»[263] Ломброзо. Об обитателях сумасшедших домов я думаю сегодня не так, как десять лет назад. Новые теории, которые мы выдвигаем, касаются этой сферы, заставляя задуматься.
С Эмми в церкви Виры на вечернем богослужении. Скольким явлениям и великим, хрестоматийным фигурам церковь предлагает один-единственный ключик. Рембрандта, например,
Церковь тоже пестра и фантастична – но только для постороннего взгляда. Её (мнимая) фантастичность происходит оттого, что
Мы читали «Записки из Мёртвого дома» Достоевского. Каторга и всякая тюрьма (Швейцария ведь тоже всего лишь тюрьма) воспитывают, погребая в себе преступника и предавая забвению его старую, прежнюю жизнь. Арестантская жизнь приводит к молитве и житиям святых, к осмыслению и пересочинению прежней жизни и существования в целом. Те, кто пережил тюрьму, арестанты нашего времени, не должны огорчаться этим. Не должны подпускать к себе горечь. «Чтобы ‹…› сказать узникам: выходите, и тем, которые во тьме: покажитесь», – восклицает Исайя[266]. А пророку ли не знать, почему он призывает именно узников.
Колокола Магадино, Ронко, Асконы и Бриссаго – это башенные часы с музыкой, играющие изящные мелодии. Целый день они мечтательно поют. Горы и озеро: героический натюрморт, окаймлённый серебристым огнём.
Надо только быть честным и выражать сокровенные мысли – вот ты уже готов, чтобы тебя взяли под надзор. Это говорит о том, что лишь немногие могут отважиться признавать и излагать подлинное и глубочайшее в себе. Сколько же хитрости и ума расходует каждый из нас на контроль и подавление постоянно возникающих в нём настроений, мрачных мыслей, причуд, страстных желаний и ревностей! Так объясняются все размолвки в браках, обществах и бизнесах, где люди доверяют друг другу и потом уходят. То, что мы называем нашим собственным, личным делом – сутолока ошибок и дурачеств, в которых мы не раскаялись. Каждый пусть проверяет сам себя, сколь часто наедине с собой он желает, чтобы не стало его друга или даже близкого родственника, из-за малейшего пустякового повода. А всё потому, что о нашем окружении и вообще о вещах мы имеем лишь те представления, которым, как мы верим, можем как угодно сменить или вообще стереть. Но картинки и образы – это сами вещи, даже если вещи – не только картинки. С нарастающим почтением к языку пренебрежение к образу человека будет сходить на нет. Вся сдержанность, к которой зачастую сводится мораль, приносит мало пользы. Сила подавленных образов этим не устраняется. Исправление надо начинать в языке, воображение должно быть очищено. Не запретами, а более строгой конфигурацией в литературном выражении.
Отчаянный преступник как
Язык как социальный орган может быть разрушен, а процесс оформления образов при этом не обязательно пострадает. И даже кажется, что творческие силы от этого только выиграют.
Язык не единственное средство выражения. Самые глубокие переживания он не способен передать (на это следует обратить внимание при оценке литературы).
Разрушение органа речи может стать средством самоуглубления. Где нарушены связи, где прекращается всякое взаимопонимание, там растёт углубление в собственное «Я», отчуждение, одиночество.
«Безумно красиво», эти слова хотят сказать: создано из последней, опасной глубины. Но что, если одно какое-то слово больше не воодушевляет меня, а расстраивает? Кто сталкивается с вещами – становится ли он тем, кто их приводит в гармонию? Вот, пожалуй, что меня заботит и гнетёт.
Рубинер защищает в журнале «Ди Аксьон» литераторов от разных воображаемых и реальных нападок. Я тоже вхожу в число нападающих, от кого надо защищаться.
«Слово „литератор“ у них ругательное, они унижают этим словом, они дискредитируют этим „литератором“». – Но это совсем не так, я не принадлежу к нападающим; и для меня это слово – почётный титул. Литератор – это человек, который лелеет слово ради самого слова. Только благодаря обширной специализации труда в рамках эпохи состоялось разделение между литераторами с одной стороны и поэтами и учёными с другой – на мой взгляд, неправильное разделение. Есть сегодня признанные поэты, потерявшие всякое представление о том, что слово прежде всего выражает их собственный уровень и их ценность. И есть учёные, чьи фразы опасаешься процитировать, не подвергнув их предварительной стилизации. Но есть и целая стая литераторов, которые гордятся своими энергичными трудами и каждым упорядоченным, завершённым ходом своей мысли, но, тем не менее, всякую критику считают справедливой. В этом смысле можно говорить о вечных литераторах-прогульщиках, как говорят о вечных студентах-прогульщиках. Было бы хорошо, если бы поэты и учёные снова стали больше литераторами (художниками слова, буквоедами), а литераторы снова стали больше учёными и поэтами (логиками и искателями чуда). Литература предполагает прежде всего литератора, хотя свой состав исчисляет в поэтах и учёных. И литературная критика должна, представляя книги, иметь в виду прежде всего литераторов, а из синтаксиса делать выводы о целом. Это кажется общим местом, но почему-то совсем не практикуется. Иначе откуда бы взяться такому количеству значительных поэтов и профессоров, которые не умеют как следует писать.
У типа современных литераторов (у денди) осталось что-то от элегантности стиля и гуманистического засилья. (Литературная) стилизация фактов, то есть их восприятие в личной форме, важнее, чем самый интересный, но бесформенный вывод о самом факте. Что не исключает «обоюдной сложности»: первое: что литератор достигает объективной стилизации, и второе: что учёный предъявляет стилизованный вывод.
Из «Флобера и критики» Генриха Манна[267]:
«Следует любить только одно: красоту, совершенную красоту. Ту, что независимо от конкретного лица, от её материальной основы, даже, может быть, от смысла слов, обретает бытие во фразах, подобных тайным и чудодейственным формулам. Красоту, непостижимую даже для тех, кто этими формулами священнодействует».
Вот это и есть «объективная красота». Но ещё одна фраза оттуда:
«Где только можно, он [Флобер] видел в рецензиях враждебность [к своим книгам]; а где нельзя, он удивлялся, что такого неприятия нет. Он, наверняка, необоснованно презирал тех, кто требовал от него „сердца“ Целомудрие и вышнюю смесь презрения [к своим героям] и постижения [их внутреннего мира] в одном мастере [слова], который оставался скрытым за миром своих образов, эти „сердечные“ вынести не могли».
Это понятно; ведь они искали «естественности» у того, кто не мог признать естественное, не отрёкшись при этом от самого себя.
Я предлагаю новую игру для компании. Зачитывается любая фраза из ведущих журналов и предлагается отгадать автора.
Франк считает: надо работать до воспаления мозга, пока не отвалишься от письменного стола. Пока не появится отвращение к написанному. Вот тогда работа готова. Флобер так уже говорил. Он художник слова, вроде аскета.
Люди не хотят понять, что революция
«Наша Орлеанская дева»[268]: глава из нежных мечей и знамён; пронизанная словами, одухотворённая в слове.
О примечательной власти времени надо мной. Я-то думал, что истинной властью надо мной обладают только красота и бедность, а теперь вижу, что это был обман. Времени требуется – чтобы исповедаться в своих недугах – тот, через кого оно будет вещать. Себе в утешение могу сказать лишь одно: дело, может быть, не столько в том, что ты делаешь, сколько в том, где при этом твои уши.
Как дадаисты, мы выдвигали требование: найти молодого человека со всеми его преимуществами и недостатками, со всем его добром и злом, со всеми его циничными и восторженными личинами, безотносительно ко всякой морали, и, тем самым, исходя из следующей нравственной посылки. Найти его, чтобы вознести на пьедестал человека всего целиком (а не только ту часть, которую получается «образовать» в правильном ключе, которая полезна обществу или подходит имеющейся системе). Это была ошибка. Разве «природное» детство и юность божественны? Весьма неправдоподобно.
Далее: мы хотели отдать должное фактам, всегда многообразным (мрачным, смешным, возвышенным или обескураживающим), которые в совокупности образуют «иррациональное, безрассудно-сублимированное, неисчерпаемое чудо жизни». И здесь тоже смешана истина и заблуждение. Надо разделять безрассудное. Сверхразумное и неразумное – безрассудно
И тотчас встаёт вопрос о границах. Наше время пытается сделать так, чтобы сверхъестественное показалось вполне естественным. Где же твёрдые рамки сверхъестественного? Я не нахожу другого слова, лишь: в обособленности; в покинутости, в
Превосходная степень имеет в Германии традицию: у Клейста, Вагнера и Ницше. А также в иудаизме на Востоке; вообще в иудаизме немецком. Со времён Руссо сенсация служит тому, чтобы высвободить Просвещение из темницы силлогизма; отвлечь публичное внимание от академии. Клейсту в этом не повезло; Ницше тоже. Как можно защититься?
Как же можно забыть свои собственные мысли? Я ещё в берлинских записях нахожу, что с демоническим покончено[269]. При помощи демонического уже не получится отличаться от остальных. Новое доказательство того, что умствования значат теперь не так много; ибо противостоять музыке инстинкта я всё же не могу, а позволяю ей увлечь меня.
И об интуиции я уже писал ранее, что она причисляется к «шиваистским препятствиям»[270]. А я ей при всём том подвержен. Наука, конечно, права, когда выступает против произвола фантазии и чувств. Правда, это ничего не меняет в её ранге, но всё же показывает, что она строга ко всему сомнительно иррациональному.
Поразительно, что для Спинозы, который как-никак был учёным,
Следует быть начеку. Долголетие и бессмертие наличествуют и
День, полный чудес. Почувствовать его – тоже кое-что. Опадает листва. Синие благородные гроздья свисают с лозы – округлые и спелые – на склонах холмов. Теперь я всё-таки знаю, куда ещё можно сбежать из Цюриха: в Тессин[272].
Эмми находит, что немецкий язык беден на слова нежные и «любовные». А датский, мол, на них бесконечно щедрее. Беседуем с ней о галантности, в пять часов утра. Галантность – это когда открываешь, слой за слоем, тысячу мелких украшательных, одаривающих и обогащенных нежностей. Утешение в любой момент. Маленькие регулярные затраты, изобретательность ради украшения. Вся эта возня и игра создаёт галантность, а всякая галантность связывает, обязывает. Кто лепит из глины, у того всегда наготове вещи, которые он может раздарить. Это гуманизирует отношения, обусловливает ответные подарки, разговор, беседу. Галантность – это, собственно, стихия жизни творческих натур. Может, и сама творческая продуктивность – это просто галантность.
Вежливость по отношению к окружающим тесно связана с галантностью. Каждая мелочь не обязательно должна быть правильной и соответствовать истине; говоришь из вежливости, из галантности и то, что неверно: чтобы соответствовать нормам. Кто выступает против галантности, сам себе не может нравиться; потому что галантность потребна и тебе самому, твоей собственной душе, которая так часто бывает не в настроении, что только галантность и может её развеселить и взбодрить. Нельзя обращаться с собой как держиморда. Нехватка галантности омрачает и раздражает. Живость и галантность – почти одно и то же. Жизнь хочет быть в форме не только в определённое время, а в любой момент, быть залюбленной насквозь и пронизанной светом. Неудобоваримые происшествия в любой момент сопрячь с вымыслом[275]: вот триумф галантности.
Я люблю свой народ как никакой другой, в этом я, по сути, не знаю себе равных. Но я не люблю свои озорства и свои
Хеббель[276] в своих дневниках пишет, что еврей с некоторыми деятельными затратами свободной воли может избавиться от свойств, отделяющих его от общества, и легко может стать человеком таким же, как все остальные[277].
«Человеком стать – это искусство»[278].
«Люди, которые ведут битву на Сомме, – говорит Эмми, – не могут вести внутреннюю борьбу. Так уж положено»[279].
Она считает битву на Сомме реальной преисподней, предречённой. Видела картинку, люди в зверского вида противогазах, похожих на хоботы или намордники[280]. «С тех пор я верю, что это правда ад, о котором уже было написано. А почему бы этому не бывать?»
Исходный и ближайший материал для человека – всегда он сам. Работать над самим собой как над статуей на постаменте, которую не расшатать и не истолковать превратно. Все системы философов – лишь комментарии к великим личностям. Великая личность – система координат своего века в её сути. Двойное задание: самодисциплина и оборона.
Оторванные от реальной жизни
Тцара, Арп и Янко написали мне из Цюриха письмо, что я непременно должен приехать; моего присутствия настоятельно желают.
В такое время желание чем-то быть и что-то изображать было бы забавой для нужд украшательства.
Что такое философ. Бывают люди, которые работают над
Допустим, меня пригласили бы поработать в литературно-художественном обозрении, которое:
1. отвергает войну;
2. считает, что в этой войне виновата международная буржуазия;
3. стремится к взаимопониманию, к братанию тех индивидов, которые с нетерпением ждут нового общества за пределами своей страны.
То я бы отказался по следующим причинам:
1. потому что я считаю важнее сперва изучить, насколько справедливы претензии, предъявляемые моей стране, и что можно предпринять для их устранения;
2. потому что важнее сперва воевать против ложных мнений собственных сограждан, чем искать братания, которое нежелательно для враждебной партии;
3. потому что активное «вынесение сора из своих изб» постепенно создаст существенную основу, истинные очертания, следствием которых станет уравнивание наций в их основаниях.
Так я вижу рождение нового идеала взаимопонимания из всего-навсего направленной вглубь, а не вовне духовной работы. Всё остальное кажется мне потерей и пустой тратой времени.
Здание, построенное на лжи, рушится. Надо отойти как можно дальше – в предания, в отчуждённость, в сверхъестественное – чтобы тебя не задело осколками.
Унижения и самоистязания.
Хюльзенбек шлёт свои «Фантастические молитвы»[282]. «Я уже несколько недель, как решился, – пишет он, – вернуться в Германию, но в настоящее время не могу уехать, поскольку страдаю от тяжёлого нервного заболевания желудка. Ужасно, кромешный ад, не сплю, постоянно рвёт, это, может быть, наказание за ту дадаистскую надменность, которую ты, так тебе кажется, теперь узнал. Сопротивление против этого искусства всегда было сильным и у меня. Нашёлся один француз, необыкновенный: Леон Блуа[283]. Из моей книжки Ты увидишь, что моё желание стать иезуитом не уменьшилось».
Преувеличения были для меня целительны.
Это нехудожественно и вредно для здоровья – желать изображать свой пол.
Грубый натурализм, анимизм, маринеттизм.
Всюду отчаяние из-за обезбоженного мира, который вцепился в классицистские фразы.
Заползти подальше за объекты. Исчезнуть.
Иной из-за своих желаний и грёз, из-за магии слова так запутался в клятвах, что неосознанно обязался, пока пребывает на этом свете, вести жизнь, отмаливающую его грехи, если не хочет прослыть предателем собственного духа.
Цель моего «Фантастического романа»[284], начатого два года назад, осенью 14-го: разрушение жёстких границ моего внутреннего мира. Если я закончу роман, я заранее напишу его критический обзор.
Вся сатира и ирония нацелена на наивность. Только наивный человек может испытывать веселье из-за того противоречия, которое возникает, когда персоны и вещи безукоризненно перешагивают свою естественную границу и причинные связи. От нашей наивности пострадала запутанная хроника утрат нашей эпохи. Когда солдат теряет свой глаз, пока грезит о поле боя как «лиловом пейзаже». Когда профессор становится сторонником войны, а чёрт выступает в обличии приятной дамы с пышным фальшивым задом[285]. Когда пожилая культура, вопреки всему, гримируется юной и начинает
Последовательно движение против интеллектуализма должно было бы нацеливаться на то, чтобы избегать суждений вообще и своих собственных суждений в частности.
Фиглярство и донкихотство: и то, и другое иррационально. Первое исходит из исподней вульгарности, второе – из вышнего великодушия. Не надо стремиться быть одновременно и Санчо Пансой и Дон Кихотом.
В странном состоянии душевного расщепления я закончил сегодня «Фламетти», маленький роман страниц на сто семьдесят. В качестве побочного труда, в качестве иронического комментария к дадаизму он может исчезнуть вместе с последним.
Задача, перед которой другой содрогнулся бы и не пожелал подходить к ней близко, да что там, не счёл бы даже возможной или даже нужной – вот такая задача, пожалуй, была бы как раз для меня.
Посещение Мадонны-дель-Сассо[287]. Этой вознесённой дамы, кажется, не оказалось дома. Но влияние её ощущается повсюду в окрестностях. Она может в любой момент явиться каждому. Правда, прошло уже много времени с тех пор, как она явилась Брату Бартоломео. Это было году в 1480-м[288]. Но какое значение имеет время для таких вышних господ. Её игрушка внизу, в маленькой часовне: овечка с длинным носом; апокалиптический верблюд из гипса, художественно закативший глаза. Картины, пожертвованные в дар храму, наверху: умирающие дети на немыслимых ложах, опрокинутые романтического вида почтовые кареты, гадюки на ступенях лестниц. Близость чумы и наводнений вызвали во мне некоторую дурноту, но так, наверное, и должно быть. Много серебряных сердечек есть в её доме. Красивая, милая картина Джорджоне[289], полная благозвучия и гармонии. Позади синего, в звёздах, занавеса монахи наскоро совершают молитву. И филигранная сцена встречи Марии с её кузиной растрогала меня. Но весь небесный град показался мне всё-таки заброшенным. Всё патриаршество, их прислужники праздно нюхают красивые цветы в галереях. Старые каштаны в ущелье – как покинутый парк, когда владыки перебрались в другое место. Резиденция пустовала. Пожалуй, надо будет прийти, когда явится множество паломников, когда будет жизнь и день аудиенции.
Четыре дня пробыл в Цюрихе с Франком. Получив его тревожное письмо, я туда и поехал. Его «одиночество». Я, мол, единственный, кто думает и чувствует так же, как он. Во время поездки в Манненбах он зачитывал мне кое-что из новой рукописи: первое, что он написал после перерыва в несколько недель. Его характер человека, ожесточённого к себе самому.
В Цюрихе: Тцара читает и даёт мне, пока я отвлёкся, несколько новых стихотворений. По дороге домой я потерял всю пачку. Я не мог припомнить, где мог оставить стихи. Плохо спал, встал и в четыре часа утра был в Нидердорфе, чтобы в компании уличных дворников поискать стихи в сточных канавах. Тщетно. Бюро находок, газета. Всё напрасно. Рукопись пропала. Я еле отважился признаться Тцаре, а Франк считает: «Это подсознательное. Просто для Вас больше нет в них ничего интересного».
Эрматинген[290], маленькое гнёздышко, благоухает разными сортами яблок. В садах ещё цветут астры и розы. Широкие улицы и заляпанные грязью вывески трактиров. У Наполеона III-го в здешних краях был замок для развлечений, Арененберг[291] или что-то вроде того. Крестьянские дома не лишены нарочитой декоративности. А ещё мне не особенно любы здешние холмы и равнины.
Теперь беседы ведутся так:
Один говорит: «А что вы будете делать, если Россия заключит сепаратный мир?».
А второй отвечает: «Я бы не возлагал больших надежд на божественное провидение. Ничего не остаётся, кроме жестокой классовой борьбы».
Это всего лишь шум. То ли от пушек, то ли от споров, разница небольшая.
Франк читал мне в отеле отрывки из своего буржуазного романа. «Смертельный прыжок в цирке», предыдущую главу о богеме и о муках совести служащего Юргена. В богемной главе о поэте Форланге я послужил моделью как «экспрессионист».
Сжигание индивидов на чёрном фоне. Большое отчаяние, гимны, завеса огня и нечеловеческие смертные крики.
В существовании двадцати немецких гениев, в которых я не верил ещё в 1914-м году, меня не смогли убедить и в 1916-м. Но издатель смог их всех перечислить, и мы целыми днями обсуждаем их достоинства и слабости.
Уповать можно только на безусловную искренность, даже если она режет тебя по живому. Ф[292]. много говорит о лжи. Почему бы ей
Выискивать в личности абсолютное, чтобы этим жить. Кажется, Франк притворяется. Значит, самодисциплина была недостаточно строгой. А она должна проявиться, должна отозваться в нём. Но с чем сойтись в его душе? Люди богемы – не пример, и поэты-экспрессионисты тоже на роль примера не годятся. Возможно ли вообще абсолютное в личности? И надо ли тогда отказаться от своей эпохи? Может быть, достаточно лишь покориться всякой критике, покоряться ей снова и снова, пока последняя не смолкнет.
Φ диктует мне, а я печатаю на машинке: «Безумие Юргена». Юрген – это буржуа, который потерял свою душу и скачет прямиком в сумасшедший дом, чтобы снова найти её там. Такой замысел мог прийти в голову только Франку. Он вам покажет, как вы теряете душу и как вы её потом снова обретаете. Он изобразит, как вы изменяете своему детству, и как оно вас всё-таки не покидает; как остаётся вашим неизменным спутником, в искусстве, в невестах и в перерождениях. Он вам докажет, что в свадебные ночи и в тайных приключениях, даже если вы противитесь, в навязчивых идеях и, наконец, в неврозе усталости вы всё-таки не обойдётесь без детства и без пресловутой души. Франк заставит вас звучать в унисон с вашей самой возвышенной тоской, которая одерживает верх над делами, бумагами и бессердечной сухостью, даже если вы сто раз закопаетесь в скорлупу.
Но, скажете вы, он ведь пишет всего лишь роман, и то, что он там говорит, становится его собственным внутренним конфликтом. А вот это про душу и про наше «Я» – это всё красивости. Разве при написании романа, где свой груз перекладываешь на других, и всё остаётся лишь видимостью, где соотносишь себя с издателями, людьми деловитыми и озабоченными своей жизнью – разве при этом сам автор не теряет свою душу?
Да, пожалуй, так и есть. Было бы безумно это отрицать. Теряешь её, душу, ещё до того, как можешь сказать, что она потеряется. И потому этот поэт ненавидит свой эскиз, потому он ненавидит своих героев.
Новое в этом романе: художник (а именно буржуазный, отрёкшийся от себя, романтизированный художник), в котором одерживает верх моралист. Роман, романтика и сам автор романа оказываются под вопросом. Решительное изображение себя в духе Августина и Руссо[294] было бы решением проблемы. Но для этого требуется много мужества и значимость, а их легко подделать в перелицованных под «беспристрастность» воображаемых произведениях. Но если приходится лишать себя самого авторской «вескости», то становится неизбежным исповедальный, беспощадный к себе до конца образ мысли.
Шикеле принёс мне кое-что для перевода: публикации по автономии Польши и статью о Моррасе[295], Леметре[296] и Барресе[297] из
Неужто я добрался сюда, чтобы мне напоминали о Мадонне на моём родном Рейне[299] и о кафедральном соборе в Страсбурге[300]? Кажется, почти так.
«Радость, пламя неземное», – мурлычу я себе под нос, когда Франк приходит ко мне диктовать. Он спросил, чего это я напеваю. И я спел ему:
Он кивает и даже слегка улыбается. Вечером приходит и насвистывает ту же мелодию.
Если Германии потребуется революционный гимн, лучшего не найти.
По словам месье Жилера, человек может быть сам себе врагом двояко: либо как дикарь, если его чувства берут верх над твёрдыми установлениями; либо как варвар, когда твёрдые установления разрушают чувства. Таким образом, Германия, по месье Жилеру, сегодня дикая и варварская одновременно.
Я перевёл статью Жилуэна[302]. Это у меня случайно сошлось с Шиллером и Бетховеном. Я должен получить за статью сто франков, хотя, собственно, сам должен был бы приплатить – так славно наложилось одно на другое.
Разговоры теперь зачастую принимают кулинарный оборот, поскольку никто ни с кем не может прийти к взаимопониманию. Шикеле просит подготовить ему для постановки в «Новом театре» «Ганса в Комариной дыре»[303]. А Франк готовит рассказ для рождественского номера
Наконец-то живое слово. Расхождение во мнениях Блея и Шикеле по поводу «Человеческих размышлений о политике»[305].
«Христианин не может не желать освобождения народных масс, поскольку он верит в свободу воли в человеке, в каждом. Это вообще и значит: верить. А верить, значит желать, чтобы человек верил».
«Мы не представляем чьи-то частные интересы – только свободных людей, вечных людей завтрашнего дня. И Вас, Блей».
«Я вот только иногда замечаю у Вас опасную тенденцию: из отвращения к недостаткам вчерашнего и сегодняшнего дня сбежать в позавчерашний день и на этом фоне установить „внутренний“
В «Интеллектуальных апологетах» Жилуэн[307] рассматривает слабости в позиции трёх выдающихся симпатизантов католицизму – они-де лишь отвлечённые «католики от головы», [а не от сердца], а в остальном связаны между собой отголосками ренессансных предубеждений. Статья весьма поучительна. У Франции есть католическая традиция, которая и поныне живёт и здравствует и не была сломлена за три революции. Чем глубже проникают литераторы, тем вернее они наталкиваются на эту традицию. И королевская власть имеет совсем другую традицию, чем у нас. До Великой революции короли были популярны в народе, так как были католиками. Они создали французскую литературу, причём такой ценности, которая частично актуальна и сегодня. Новейшие образцы французской литературы, где католицизм вновь победно пробивает себе дорогу, невозможно понять, принять и взять как образец для подражания, не предприняв одновременно новое дробление нашей интеллектуальной истории. Иначе это останется высокомерной бутафорией. Уравнивание Франции и Германии может идти не иначе, как через уравнивание в религиозном измерении. Франция не станет протестантской. Никогда церковь не обратится в протестантизм. Но возможно, что Германия однажды вернётся к католицизму. Почему надо такое исключать? Я теперь лучше понимаю свои французские симпатии. Это симпатии к католической Франции; это религиозные, а не политические симпатии. Я же всё-таки по рождению католик, причём рейнский католик[308].
Ш. приходит с несколькими бутылками вина. Мы что, будем праздновать свадьбу? Сигарет нет, а кофе пьём из кувшина для умывания. Время уже позднее, четыре часа ночи. Я провожаю его домой. Он изливает мне душу о некоторых своих сотрудниках и, собственно, своих ближайших друзьях. Среди ночи, да ещё при луне мы понимаем друг друга очень хорошо. Если бы мы вместе издавали журнал, ни на что не оглядываясь, и нашли бы себе более-менее толковых сотрудников, могло бы быть очень красиво. Но днём мы оба снова надеваем на себя совсем другие лица. И он тогда выигрывает за счёт смелого характера столько же, сколько я проигрываю, и из этого ничего не выходит. «Из экспрессионизма, – говорит он, – я хотел сделать мировоззрение, всесторонний радикализм». Я тоже когда-то хотел этого.
Европейский скептицизм, европейское язычество в Германии подорвало даже католицизм (знаю по себе) через обучение в духе классицизма, через гуманитарные гимназии. Потребуется тяжёлая внутренняя борьба, чтобы ещё сегодня стать настоящим католиком, не превратившись в броскую фигуру или в лицемера. Большой католический писатель в Германии невозможен, потому что где бы он ни прорвался к самой основе, он всюду наткнётся на протестантские и скептические позиции, не намеренные его терпеть. И потому что католицизм в Германии вытеснен переплетением властных интересов и протестантским большинством в оборону и даже в отказ от весьма существенных, если не лучших частей своего предания. Внутренние битвы, о которых я говорю – их головокружительный накал, если говорить о судьбах их участников, будет сходен с тем, что известен с римских времён[309]. Простой набожностью или воцерковлением этого не добиться; необходимо пробиваться к традиции, то есть отвергать целые века национального развития. Для этого потребуется, если я не обманываюсь целиком и полностью, необозримые жертвы и усилия. Критика, стиль, образ жизни, психология, все средства как раз в Германии настолько заточены в антицерковном духе, что в наш век сделать достоверным и утвердить ортодоксальный образ мысли было бы равносильно тяжкой участи.
Индивидуальные символы у Ницше, Шпиттелера[310], Вагнера и Бёклина[311]. Кто может нагородить что-то
Свободы Реформации сегодня приводят нас к окончательному закабалению. Отрицание свободы воли было самое худшее. Что есть закон: авторитет Бога или авторитет личности? Авторитет объективной церкви или же авторитет объективной науки? Культ науки, углубил ли он разум или сделал донельзя плоским? Государство как фетиш, наука как фетиш, и оба катастрофически увязаны: вот смысл реформаторской секуляризации.
Поначалу Лютер отбросил культуру в пользу нравственности. Так было задумано ещё монашеством. Но самовольная мораль тотчас упирается в водоразделы культуры; подпадает под власть инстинктов и аппетитов.
Нравственности разложение в Германии – следствие нехватки догм и
К критике индивидуализма. Выпяченное на первый план «Я» всегда имеет свои интересы – жадные, властолюбивые, тщеславные или ленивые. Оно всегда идёт на поводу у аппетитов, инстинктов, пока не растворится в социуме. Кто отказывается от интересов, отказывается от своего «Я». «Я» и интересы – одно и то же. Поэтому личностно-самовлюбленный идеал Ренессанса разрастается в общий союз бездушно-механических аппетитов, который у нас на глазах исходит кровью и гноем.
Вера – это организующая власть первого ранга. Она придаёт вещам форму, она встраивает их в закон. Когда в «Бытии» говорится, что Адам дал имена животным[313], то имеется в виду, что он был верующим человеком, который верил в то, что его окружало, а мог верить – потому что оно возникло прямо из рук творца. Это великодушное привлечение Адама к делу сотворения – то, что Бог в награду поручил ему, нарекая всякий раз, наделять личностью.
Между тем всё-таки выходят поистине интересные книги. «Фортинбрас, или Борьба XIX-го века с духом романтизма»[314] – как раз такая. Её автор, Юлиус Баб видит разительный контраст между известными «христианскими рудиментами» и современным позитивизмом. Потустороннее, которое составляет основу романтизма, по его мнению, больше не имеет основы в народной культуре. Даже Гауптман и уж тем более Ибсен и Стриндберг в этом смысле романтики: реалистичные, язычески-светские инстинкты у них борются с «христиански-романтической тоской по небу». Подобный образ мыслей обрёл второе дыхание благодаря вступлению византийской России в европейскую «трудовую коммуну» народов[315]. Для трезвого Запада отсюда возникает последний большой кризис. Но он, как надеется автор книги, будет «огнём и мечом» преодолён людьми «порядочными и приземлёнными». И знаковый язык Достоевского для Запада тоже – просто «романтизм».
Как указывает название книги и соответствующая цитата в её конце, автор чувствует, что ему внушает могучие надеж ды теперешний гром пушек. Война[316] прикончит немецкий романтизм и христианство. С «эротически-артистически-политическими восторгами и мечтаниями» будет решительно покончено. Гёте и Ницше – ручательство тому.
Большой отрезок своего жизненного пути я продержался на отговорках. Выдумывал предлоги, искал окольные пути, призванные лишь прикрывать незрелость, которую я осознавал, но не хотел в ней себе признаваться. Мои постыдные ошибки: может, виновна юность, может, романтизм. На переднем плане была профессия, арена самых разных интересов и страстей, служащая для прикрытия, чтобы иметь возможность спокойно расти и созревать.
Возрождение христианства с Востока. Запад, наша родина, сопротивляется. Можем ли мы обратиться в нашу веру и снова стать христианами? Дело скорее выглядит так, что русские должны пасть жертвой Запада. А может, произойдёт обмен. Мы переймём у них православие и дадим им за это машины. Доселе бездеятельный русский мир будет принуждён стрелять, убивать, брать на себя грех. Он переживает своё грехопадение: из чистой грёзы в западные сатанинские искусы. Русский мир будет запятнан. Может, после этого он воспрянет с удвоенной силой и потребует своё целомудрие назад.
Реформация была
1. Меланхтон не признаёт за людьми подневольными права на сопротивление[318], а рекомендует смиренный отказ от него. И при открытом насилии и несправедливости тоже.
2. Перед созывом Аугсбургского рейхстага курфюрст спросил у Лютера и Меланхтона, можно ли оказывать кайзеру сопротивление. Оба ответили на этот вопрос отрицательно (6 марта 1530 года).
3. Меланхтон надеется добиться своего[319] хитростью и дипломатией. Аугсбургская «Апология» нужна, чтобы защититься от обвинений протестантов в ереси, за которую император (кайзер) имел право карать.
4. Опровержение Экка[320] исходит из мысли, что в «Аугсбургском исповедании» протестанты, по обычаю еретиков, утаили всё, что в их учении было взрывоопасно (оглашено 3 августа). Кайзер объявил, что протестантов опровергли и потребовал, чтобы они примкнули к католической церкви. В случае же отказа он будет вынужден признать за собой права «имперского наместника и защитника святой христианской церкви».
a) Наряду с высказыванием формул с двойным смыслом Меланхтон пользовался методом: «упустить из виду» (утаивания); приём, который он неоднократно рекомендовал в трудных случаях. Некоторые отнюдь не малозначные вопросы попросту не попадали в обсуждение.
b) Сам Лютер пишет Йонасу[321]: «Сатана покуда жив и заметил, что в вашей [с Меланхтоном] „Апологии“, проныре такой, тихой сапой утаены статьи о чистилище, почитании святых и, прежде всего, об Антихристе-Папе»[322].
5. 19 ноября 1530 года публикуется резолюция Аугсбургского рейхстага. Возникает угроза войны. Теперь Лютер поддался уговорам саксонских правоведов о том, что местный князь не прямо подчиняется императору. Если император не исполняет свой долг, то справедливо
6. Лютер готовится к окончательному разрыву отношений в язвительных и презрительных «Замечаниях к намечаемому императорскому эдикту».
7. Курфюрст Саксонии низложен как еретик в епархиальной курии.
Из пунктов 2 и 5 следует, что местный правитель был главным интерессантом и зачинщиком революции, а теологи были только его инструментами. Основная реформаторская мысль о «недопустимости принуждения совести со стороны государства» уже была выражена на Шпайерском рейхстаге. Протестовали против того, чтобы в вопросах веры выносить решение большинством голосов.
Кто знает, что мысли убивают, что они делают человека несчастным и даже могут довести до отчаяния? А если носишь в себе мысли, противоречащие одна другой, то они тебя разрывают? Кто сохранил себе столько свободы, чтобы не решать о том, что будет завтра, потому что какая-то мысль, не говоря уже о человеке, может перейти тебе дорогу и изменить всё? Лишь немногие мыслители пытались жить по своим убеждениям.
«У немца, – говорит Ницше, – как у женщины, не добраться до основания, он лишён его: вот и всё. Но при этом нельзя быть даже плоским»[323].
Я часто и подолгу размышлял над этими словами.
Решение этой загадки, мне кажется, вот в чём: естественные, природные люди и нации вообще не имеют лица. Что только дух и форма придают им лицо, и в Германии это лицо с ходом Реформации всё больше и больше становится маской. Ницше, который открывал «естественное лицо» немецкой нации, не мог не быть крупным психологом. У него не получилось найти «основу» немецкости, потому что природа как таковая не имеет основы.
В письме к Шикеле: «Если Вы издаёте Бакунина – можно, это сделаю я? Мне кажется, никто не справится с этим так хорошо, как я. Он занимает меня уже несколько лет. В Германии его почти не знают».
(Сказать по правде: у меня к этому лишь исследовательский интерес. Я хотел пересмотреть мои прежние исследования и довести их до ума.)
Как можно вернуть слову его могущество? Тем, что всё глубже отождествляешь себя со словом.
Пробиться к той сокровеннейшей сердцевине личности и нации, откуда происходят движущие мысли.
Чтобы понять кубизм, надо, быть может, читать Отцов Церкви.
Янко тоже допускает, что поздний Пикассо принадлежит архитектуре, а от живописи у него остались разве что краски да рамы картин. Архитектура начинается там, где кончается живопись: на чертеже.
Искусство начинает заниматься аскетическими и жреческими идеалами. А иначе, что бы мы могли понять в средневековых миниатюрах, в Джотто, Дуччо[324] и в Византии? За искусством, этой дамой[325] ухлёстывают, [щупая] там, где
Искусство куда ближе к религии, чем к науке. У меня возникает непостижимое противоречие, когда Ницше тесную связь религии с наукой противопоставляет искусству[326].
Это можно понять, только если он ощущает искусство как антитезу… ну, как раз науке о религии. Но противопоставлять – это значит, доказывать, что противоположность есть.
Мои исследования идут суматошно. Меня пугают диссонансы. Временами у меня такое чувство, что я разорван на части, и из каждой выбивают дух.
Шикеле передаёт мне [для подготовки издания] антологию Бакунина[327].
Я художник
Рембо я читаю сегодня совсем иначе, чем год назад.
Он пытается преодолеть европейство, выдвигая на первый план вопросы расы и инстинкта и оставаясь в (распадающейся) европейской морали.
Христос для него –
«Низшая раса – народ, как говорят, всё вытеснила: она – и нация, и разум, и наука» (один из его сильнейших аргументов).
Сам он похваляется то галльскими, то скандинавскими предками, которые в нём проявляются. То снова обозначает и себя самого как «негодную расу».
Проблема декадентства[329] (здесь [даёт о себе знать у Рембо], как и у многих других). Резкий порыв, направленный против ханжеской робости декадентов.
«Я никогда не был с этим народом; я никогда не был христианином; я из тех, кто поет под пыткой; я не понимаю законов; у меня нет чувства нравственности, я тварь: вы заблуждаетесь».
Или: «Я тварь, негр. Но я могу быть опасен. Вы поддельные негры, вы маньяки, кровопийцы, скряги».
Иногда он воркует на каком-то нежном своём языке о смерти, которая приносит раскаяние. О несчастных, которые, и правда, есть на свете. О тяжком труде, о прощаньях, которые разрывают сердце.
«Затем я стал объяснять свои магические
Отрицает ли христианство эстетические ценности?
Ницше (в «Рождении трагедии») так и говорит: «Осторожное и враждебное молчание, которым на протяжении всей книги обойдено христианство. ‹…› Трудно найти чисто эстетическому истолкованию и оправданию мира, как оно проповедуется в этой книге, более разительную антитезу, чем христианское учение ‹…› Христианство с самого начала, по существу и в основе, было отвращением к жизни и пресыщением жизнью»[330]. Так ли это? Франц фон Баадер, примыкая к Бэкону[331], обозначает в совсем ином духе религию, а значит и христианство – как высшее поэтическое искусство. Есть у Баадера пассажи – я их только припоминаю – где речь идёт об истинах недействительных[332]. Так,
«Письмо одного трупа» Эмми, посвященное Франку[334]. В нём, в духе едком и невесёлом идёт речь о стремлении трупа к самосохранению.
Наброски к «Роману о фантасте» снова занимают меня. Роман у меня не продвигается, но и отделаться от него не могу. Основной его тон – тон неумолимого заклинания.
Излишества Рабле – дурное чтиво. Нагромождение инстинктов Рембо – тоже. Да и если у человека есть лампа для чтения, это не значит, что ему позволено всё подряд читать. И всё же: наш мир становится больше, богаче, глубже, когда мы находим себя. Сатана потерпит более ощутимый ущерб, если мы его
Библиотеки следовало бы сжечь, и пусть останется только то, что из книг, в них имеющихся, знает наизусть каждый. Началась бы красивая эпоха устных сказаний.
Средневековье хвалило не только глупость, но даже слабоумие. Бароны посылали своих детей на пансион в семьи, где были слабоумные, чтобы отпрыски научились смирению.
Был у д-ра Брупбахера. Он любезно предоставил в моё распоряжение собрание сочинений Бакунина, большую рукописную биографию Неттлау (4 тома[336]) и другое.
Послал Шикеле перевод из Рубакина о политических интригах Распутина[337]. В январском номере
У Эмми на улице случился обморок. Мы ждали трамвая под фонарём. Она прислонилась к стене, зашаталась и тихо сползла по ней вниз. Я подозвал прохожих, и мы отнесли её в санитарный пункт в здании полиции неподалёку. Её головка, когда я нёс её, покоилась у меня на плече так тихо и доверчиво. В здании полиции странная картина: мы с ней сидели на кушетке, а вокруг нас шесть или семь полицейских с встревоженными лицами, они подносили воду и гладили её по светлым волосам. Когда мы ехали домой, она мне, с улыбкой: «Почему у тебя рот так горько скривился?»
Думать, значит выносить суждение. Слово «судить» (
Суждения теперь едва ли возможны; истоки уже забыты. Весь мир питается из предубеждений (
В конце концов, отказываешься и от предубеждений и просто живёшь себе изо дня в день как придётся. Больше не иметь предубеждений – считается непревзойдённой вершиной нынешнего образования. Место разумения занимает простое нанизывание некоторых фактов и убеждений и овладение ими в собственных целях. Ты считал их незыблемыми, а они всё-таки вдруг оказались разбитыми и растоптаны.
Глаузер[340] принёс мне статью о Блуа. Поскольку никто не захотел её напечатать, я хочу выписать из неё основное.
«Только великая боль может создать великое произведение. Только когда душа раздавлена, последние капли своей крови она может превратить в произведение искусства.
Гулящие девки становятся святыми, только в простом народе и встретишь истинное величие[341]. Чтобы найти
Единственный современный поэт Франции, который опустился и жил в бедности, Жан Риктюс[342], понимал
Устоит лишь вечный закон сострадания к падшим. Они возвышеннее всей знати мира сего, потому что они осознают своё собственное зло.
Католический мистик, не эстетического типа, как Клодель[343], а убеждённый, проникновенный – Блуа сопротивляется. Единственно надёжное в этом мире – это дошедшие до нас пророчества. Из Апокалипсиса и те, которые ещё и сегодня исходят от Непорочных Дев (Дева Мария из Салетта[344]).
Скептический взгляд Анатоля Франса был привычной традицией. Леон Блуа – единственное исключение,
Злые насмешки получал Блуа от своего учителя, последнего аристократа, чей великий образ
Фарс нашего времени, который отражается на наших нервах, достиг такой степени инфантилизма и богооставленности, какой не передать словами.
Друзья планируют «Международную манифестацию»
Эмми зачитывает мне из переписки Герцена с Огарёвым. В её «Письме Зайденгридеру» есть одна очень красивая деталь. В одном крупном городе в электрическом свете рекламы появились высоко над универмагом слова:
«И если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею…»[347]
Может, образовательный престиж Пруссии и станков в цеху испарится в тот миг, когда искусство и философия вновь обретут ту внешнюю строгость общего строя, который раньше можно было найти только вне их пределов. С потрясением основ монашества[348] средневековая система послушания была утрачена, перейдя в технику и военное дело. [Бездушный] механизм – это, может быть, всего-навсего [покорно и чётко трудящийся]
«Маркс и Бакунин» Брупбахера[349] вводит нас в тематику идейных споров Первого интернационала. Книга оказывается всё плодотворнее, чем больше я в неё вникаю. Короткий отрывок о неудаче коммуны[350] – мастерский в краткости своей экспозиции. Вообще, изображается дело с редкостной энергетикой.
Противостояние конгресса – это выжимка из истории, которая у Меринга[351] представлена чисто немецкой. Сторонники федералистской свободы, а не централизованных коммун[352] в те памятные годы (1868-76) победили и утвердили основу Интернационала.
Для стиля книги характерна фраза о жителях кантона Юра[353], анархистском авангарде: «Они ведь были, – говорилось там, – не измождённые фабричные рабочие, а люди, положение которых позволяло им роскошь обладать частичкой стремления к свободе». В таких фразах и кроется ценность книги: её ироническое снисхождение к марксистам, её колеблющаяся симпатия к неуёмной порывистости Бакунина.
Производить из эстетического измерения явления моральные, принимая искусство лишь как повод для суждения. Сегодня то же самое происходит внутри самого искусства, которое благодаря этому в формальных основах своей сферы становится философией и религией. «Обращения в морализм» людей из художественных кругов становятся
Вечное противостояние. В
Последнее следствие индивидуализма – магия, будь она чёрная, белая или хоть
Яне могу найти баланса между социализмом и искусством. Где тот путь, который связывает мечту с действительностью, мечту самую нездешнюю с самой обыденной действительностью? Где путь социальной продуктивности именно этого искусства; приложения его принципов, которые должны быть чем-то бóльшим, чем ремесленничество? Мои искания артистические и мои политические исследования, казалось, противоречили друг другу, а я всё-таки силился найти между ними общие точки. Я страдал от расщепления личности, но, правда, я ещё верил, что её сможет спаять одно-единственное молниеносное прозрение; однако наличное общество, в которое должен был верить, я принять не мог, а другого не было. Так я и играю в социализм против искусства и искусство против нравственности, и всё-таки, может, остаюсь лишь романтиком.
Мы с Тцарой на пару оформили на себя помещения «Галереи Корэй» (
Первая серия «Штурма» содержит картины Кампендонка[356], Якобы ван Хеемскерк[357], Кандинского, Пауля Клее[358], Карло Мензе[359] и Габриэле Мюнтер[360].
В прошедшее воскресенье был костюмированный праздник у Мэри Вигман. Можно было впервые услышать стихи Ганса Арпа, которые читал его друг Нейтцель[361], сидя на ковре как дервиш. Стихи полны героев из давно забытых сказок. В стихах поминают шлейф платья дамы, на котором в кафедральном соборе Майнца кувыркаются карлики.
«Вся тайна, как отвлечь наш дух от его мрачного труда – часто всего состоит лишь в том, чтобы дать ему с чем-нибудь поиграть».
Искусство не может испытывать уважение к имеющейся картине мира, не отрёкшись от себя самого. Оно расширяет мир, отвергая доселе известные и действенные стороны и ставя на их место новые. Это власть современной эстетики; нельзя быть художником и верить в историю.
Варваризмы прежнего кабаре преодолены. «Кабаре Вольтер» от «Галереи Дада» отделяет определённый промежуток времени, когда каждый собирался с силами и копил новые впечатления и опыт.
Доклад Тцары:
Обозначение «абстрактное искусство», мне кажется, выбрано неудачно. Имеется в виду не абстракция в обычном смысле, а безусловное и типичное; схема, ставшая самоцелью. Но абсолютное не нуждается в том, чтобы быть
Природный человек – тот, у кого нет ни суждений, ни предубеждений.
Сомнения против экспрессионизма я разделяю; и против экспрессионизма Марка. Что он имеет в виду, вознося животных в небо? Что они стоят к нам ближе, чем люди? Разве это не мифология инстинкта, вера в «чистый инстинкт», что возносит его тигров и быков до химер?
Так что, современные художники – гностики и практикуют такие вещи, которые священники ошибочно считают давно забытыми. Пожалуй, и совершают грехи, которые уже не числятся в возможных.
Праздник по случаю открытия галереи.
Программа:
Абстрактные танцы (исп. Софи Тойбер[364]; стихи Балля, маски Арпа). – Фредерик Клаузер: стихи. – Ганс Хойссер[365]: композиции. – Эмми Хеннингс: стихи. – Олли Жак[366]: проза Миноны[367]. – X. Л. Нейтцель: стихи Ганса Арпа. – Госпожа Пероте[368]: новая музыка. – Тристан Тцара: негритянские стихи. – Клер Вальтер: экспрессионистские танцы.
В публике: Якоба ван Хеемскерк, Мэри Вигман, фон Лабан, госпожа Тоблер[369], члены психоаналитического клуба, госпожа Рубинер-Исхак[370], жена Леонхарда Франка, комендант города Томанн, надворный советник Розенберг, около девяноста персон. Позднее пришли Шикеле и Грумбах[371]; последний сымпровизировал в проёме двери между двумя залами политический кукольный театр с «царём» и «царицей» в исполнении Эмми.
Абстрактные танцы: одного удара гонга достаточно, чтобы побудить тело танцовщицы изображать фантастические фигуры. Танец стал самоцелью. Нервная система воплощает все колебания звука, может, даже все скрытые эмоции человека, бьющего в гонг, и дарует им образность. В этом случае достаточно одной поэтической вереницы звуков, чтобы каждую отдельную частицу слова пробудить к обособленной, отчётливо заметной жизни на теле танцовщицы, ставшем сотней самостоятельных кусочков плоти. Из какой-нибудь «Песни летучих рыб и морских коньков» возникает танец, где полно колючек и рыбьих костей, мерцающего солнца и пронзительной едкости.
Новое искусство привлекательно, потому что в нашу эпоху тотальной разобщённости оно сохранило волю к образу; потому что оно склонно добиваться мощного образа, как бы сильно выразительные средства и составляющие его ни боролись между собой. Условность одерживает верх в том, как именно части и частности образа оцениваются с нравственной точки зрения; искусство может не обращать на это внимания. Искусство пробивается к внутренне присущему [образу], всесвязующему жизненному нерву; внешнее противоречие ему не мешает. Можно было бы сказать ещё: мораль будет отнята у условности и употреблена исключительно на заострение чувства меры и взвешенность.
Носить сюртук дендиста и дадаиста: именно «то платье Карла Орлеанского с рукавами, на которых были вышиты слова и музыка песни:
Танец как искусство, работающее с самым близким и доступным материалом, [человеческим телом], очень близко стоит к искусству татуировки и всем примитивным и рассчитанным на наглядное воплощение образа художественным опытам; часто оно переходит в них.
Вчера д-р Йоллос[373] говорил о Пауле Клее. Когда доклад уже кончился, подоспел господин Ганс Клее из Берна, отец художника[374]. Он приехал специально на этот доклад, но опоздал. Пожилой человек за семьдесят. Больше всего мне хотелось, чтобы доклад повторился с начала, и мы всех обзвонили. Вот уж надо мной посмеются, сказал старый господин, когда я вернусь в Берн, так и не прослушав доклад. Но он был очень рад увидеть картины своего знаменитого сына. Вряд ли их ещё где можно увидеть их в таком красивом и живом окружении.
Перевод из Барбюса, «Огонь» (18 страниц)[375] послал 24-го Шикеле. – Янко вернулся из Асконы.
О Клее можно сказать и по-другому. Примерно так: во всём он выказывает себя вволю играющимся совсем юным мальчуганом. Во времена колоссов он влюбляется в зелёный листок, в звёздочку, в крылышко бабочки, а раз в крылышке отражается небо и вся бесконечность, он вписывает сюда и их тоже. Кончик его карандаша, его кисти влечёт его к мельчайшей детали. Он всегда верен первому, тончайшему прикосновению кисти. Им руководит первое движение и не отпускает его. Когда он доходит до края холста, то не хватается тут же за новый, а начинает переписывать прежний. Миниатюры исполнены им так насыщенно, что становятся колдовскими письмами и цветным палимпсестом.
С какой иронией, доходящей до сарказма, этот художник должен относиться к нашей опустошённой эпохе глухих черепков! Может, сегодня и нет второго такого человека, который так сильно владеет собой. Он почти неотделим от вдохновения. От прозрения до холста – кратчайший промежуток времени. Размах руки и тела, необходимый Кандинскому, чтобы заполнить большие форматы его холстов краской, приносит с собой неизбежное расточительство и изнеможение; требуется обильная экспозиция, разъяснение; живописание, когда оно хочет утвердить единство и душу, становится проповедью или музыкой.
9 апреля начинается вторая серия «Штурма» с картинами Альберта Блоха[376], Фрица Баумана[377], Макса Эрнста[378], Лионеля Файнингера[379], Йоханнеса Иттена[380], Кандинского, Клее, Кокошки, Кубина, Георга Мухе[381], Марии Уден[382].
«Картины благотворны для души! Они её истинная пища. Её поглощение, пережёвывание доставляет удовольствие, и без этой пищи не может быть душевного здоровья»[383].
«Я тщился спастись от этого страшилища и, по своему обыкновению, укрывался за каким-нибудь поэтическим образом»[384].
Художественно оформленный образ – это продолжительное заклинание, а в своём воздействии [на зрителя] он – колдовство.
Вчера мой доклад о Кандинском; я осуществил свой давно лелеемый план. Искусство в целом: картины, музыка, танцы, стихи – теперь они у нас все вместе. Корэй хотел бы отдать в печать мой доклад вместе с докладом Найтцеля и некоторыми репродукциями.
Художник как управляющий созерцательной жизнью. Как провозвестник сверхъестественного языка знаков. Воздействие и на поэтическое искусство. Символический вид предметов – это следствие длительного погружения в картины. Не является ли язык знаков, собственно, языком рая? Персональные райские кущи: может быть, это ошибки; но они становятся идеей рая, дарят новые краски его первообразу[385].
Арп и Софи Тойбер – в Аскону.
Приготовления ко второму суаре. С пятью танцовщицами Лабана в виде негритянок в длинных чёрных одеяниях и масках я разучиваю новый танец. Движения симметричны, ритм нарочито выделен, мимика исключительно отталкивающая и нездоровая.
Для красоты первое дело – совесть. Как её можно спасти? Уродство будит совесть и приводит в конечном счёте к познанию – собственного уродства.
Эстету уродство необходимо как контраст. Моралист же хочет этот контраст, [безнравственность], пресечь. Есть ли помогающая, целительная красота? Разве что по принципу: всё должно быть красиво, не только я. Как можно привести к согласию эстета с моралистом?
Наши сегодняшние стилистические усилия – чего они пытаются добиться? Освободиться от эпохи, в том числе и в подсознании, и через это придать ей внутреннюю, самую скрытую форму.
Последовательный ход
Для немецкого словаря. «Дадаист: ребячливый, донкихотствующий человек, запутавшийся в словесных играх и грамматических фигурах».
Программа второго суаре «Штурм».
Тристан Тцара: интродукция.
Ганс Хойссер: «Прелюдия». «Луна над водой» (в исполнении композитора).
Ф. Т. Маринетти: «Футуралистическая литература».
В. Кандинский: «Фагот», «Клетка», «Взгляд и молния».
Г. Аполлинер: «Красные струи», «Спина таможенника».
Блез Сандрар: «Дрожь и треск».
Музыка и танцы темнокожих: исполняется пятью людьми при участии Жанны Риго и Марии Кантарелли. (Маски М. Янко).
Г. С. Зульцбергер:
Якоб ван Годдис: стихи, читает Эмми Хеннингс.
Герварт Вальден[387]: Август Макке †, Франц Марк †, Август Штрамм †.
Ганс Хойссер: «Турецкие бурлески», «Праздничное шествие на Капри» (исполняет композитор).
Альберт Эренштейн[388]: стихи О. Кокошки.
«Сфинкс и соломенное чучело», курьёз Оскара Кокошки.
Маски и инсценировка: Марсель Янко.
Господин Фирдуси – Хуго Балль.
Господин Каучукман – Вольфганг Гартман.
Женская душа, Анима – Эмми Хеннингс.
Смерть – Ф. Клаузер.
Галерея была маловата для большого числа посетителей, хотя цена входных билетов была высока. Один немецкий поэт оскорбил посетителей, назвав их «тупорылыми верблюдами». Другой немецкий поэт позволил себе спросить: разве люди не знают, что Герварт Вальден пламенный патриот[389]? Третий немецкий поэт находит, что мы должны бы в галерее делать «громадные деньги», и он не может дать разрешение, чтобы здесь читали его рассказ о
Пьеса была сыграна в двух смежных помещениях и в трагедийных масках-костюмах; мой костюм-маска был так велик, что я мог бы, находясь внутри него, читать текст своей роли. Голова маски подсвечивалась электрически, что в затемнённом помещении, когда свет исходил из глаз, выглядело немало дивным волшебством. Одна только Эмми была без маски. Её явлением была полусильфида, полуангел, цвета сирени и светло-голубого. Партер доходил вплотную до исполнителей. Тцара в заднем помещении отвечал за «гром и молнию», а также в роли попугая кричал: «Анима, милая Анима!» Но одновременно он отвечал за вход и выход, гремел громом и сверкал молнией не там, где надо, и создавал впечатление, что это особый режиссёрский приём: намеренный конфуз со сценическими эффектами.
В конце концов, когда господин Фирдуси должен был падать, все запутались в проводах и лампах. Несколько минут царила полная темнота и конфуз; потом галерея снова обрела прежний вид.
От Шикеле пришла для перевода в
Говорят, что Гёте, когда закончил вторую часть «Фауста», очищая ящики стола, нашёл целую стопку афоризмов, которые он в том порядке, как они были сложены, мог бы распределять по персонажам своей трагедии, и они бы не особо выделялись на фоне текста. Это означает, что в праоснове вещей воплощается некая равноценность частей, когда каждая деталь служит лишь тому, чтобы быть оттеняющим знаком для вечно одних и тех же дел.
Эту основу и материнское лоно вещей мы и хотим теперь найти. Основу символов, где каждый образ лишь освещает и просвечивает другой, и где кажется безразлично, что будет высказано; потому что высказывания группируются сами, поскольку исходят из общей центральной точки, если только сам индивидуум имеет ось.
Может быть, искусство, какое мы ищем, есть ключ ко всякому прежнему искусству; Соломонов ключ, отмыкающий тайны.
Правильно идущие часы эпохи абстракционизма взорвались.
Что во всех этих продукциях интересует меня, так это неограниченная, возведённая в принцип готовность приврать, преувеличить. Мне Уайльд преподал урок, что это весьма ценная сила, и это та самая связующая нас ниточка. Нервы у всех до крайности обострились. «
Есть древние народы, у которых всех особенно восприимчивых детей в раннем возрасте община изымает из обычной жизни и специально обучает как ясновидящих, жрецов и целителей. В современной же Европе эти гении отданы во власть всех разрушительных, глупых, сбивчивых впечатлений.
Перевод «Огня» во время подготовки к третьему суаре. Это мучительно – нередко «растекающийся» фельетонный стиль этой переоценённой книги перевести в более прочную стилистически форму. Особенно слабы пассажи, где автор рассуждает о чём-то сложном. Да и физиологически книга задевает своими устрашающими деталями.
«Священник, солдат, поэт: знать, убивать, творить»[392] (сказал Бодлер). То есть науку и знание он хочет признавать только за священством. Но «творящий» поэт – стало общим местом, что поэт «творит». А он, может быть, всего лишь восстаёт. Он может лишь отобразить, но не создать. Это тщетные усилия.
А что такое, собственно, идеолог? Мастер чтения в сверхъестественной книге с картинками. Разве наши мыслители любят картинки? Не скажешь. Что они говорят об образном мышлении и бытии? Платон был идеолог, Гегель – нет, Кант тоже нет. Прежде всего надо требовать слияния предмета с его именем; по возможности избегать слов, к которым нет иллюстрации. Чтобы быть идеологом, надо знать законы магии. Кто их сейчас ещё знает? Мы играем с огнём, который мы не сможем обуздать.
Визит мадам Верёвкиной[393] и Явленского[394]. Они были в Лугано, помогали Сахарову[395] в инсценировании его танцев и любовались картинами Янко.
Клаузер по моей просьбе перевёл «Лоэнгрина» Лафорга[396].
Грумбах присылает мне свою книгу «Германия, присоединяющая земли»[397], которая в этом издании выходит под псевдонимом Χ.Υ. Даже заглянуть в неё у меня нет времени. Должно быть, правильная книга.
Хюльзенбек снова хотел бы приехать в Швейцарию; просит, чтобы его подробно извещали о том, что происходит в Галерее.
Программа третьего суаре:
С. Перотте: Композиции Шёнберга, Лабана и Перотте (фортепьяно и скрипка).
Клаузер: «Отец», «Вещи» (стихи).
Леон Блуа: «Толкование общих мест», в переводе и исполнении Ф. К.[398]
Балль: «Грандотель Метафизика»[399], костюмированная проза.
Янко: «О кубизме и собственных картинах».
С. Перотте: Композиции Шёнберга, Лабана и Перотте (фортепьяно).
Эмми Хеннингс: «Критический отзыв трупа», «Заметки».
Тцара: «Ледосвет», поэма-экспромт, читается семью людьми.
В публике: Сахаров, Мэри Вигман, Клотильда фон Дерп[400], Верёвкина, Явленский, граф Кесслер[401], Элизабет Бергнер[402].
Суаре состоялись, несмотря на Никиша[403] и квартет Клинглера[404].
А может, наше отвращение к жизни только поза? Хюльзенбек часто говорил об этом, и он, наверное, прав. Но поза становится серьёзным делом. Если мы не хотим уйти, нас прогонит время. Надо разрешить спор, который ушёл в самые сокровенные органы нашей души.
Майское праздничное шествие мы пустим пройти под окнами «Грандотеля Метафизика»[405].
Неразумность и ничтожество обнажённой природы достаточно широко изложил уже Шопенгауэр. Пророчества сбылись. Надо бы написать: истолкование страха Божия; «бой быков» под аккомпанемент калечащих душу шепотков – природы и зверства.
Европейский дух ведёт смертельную борьбу; за своё существование. Средства, которыми он хочет себя утвердить, необычны с любой точки зрения; в школе нас им не учили. Мы должны их собрать воедино на свой страх и риск, и какой-нибудь порядочный школьный учитель будет неприятно удивлён. Но необычайны и возмутительны также нутряные взрывы человеческой природы; немыслимы и трагичны преступления, на которые способны государство и общество, когда падают оковы. Надо предпринять все усилия, чтобы в новых школьных программах и то и другое было принято во внимание.
Превалирует красота возвышенных верениц слов; но они бьют в пустоту. Только наше желание установить дистанцию ново и приметно.
Искать картину картин, прообраз. Может, это чистая симметрия? Бог как вечный геометр? Масштабы взяты египтянами у звёзд; земная топография – отражение небесной. Но наше искусство, абстрактное, например, действует ли так же? Не своевольны ли наши картины и не питаются ли больше от воспоминаний о других картинах? И в языке: откуда мы берём авторитарные, стилеобразующие ряды представлений? Что конституирует наш дух? Откуда мы черпаем веру, форму? Разве мы не крадём элементы из всех магических религий? Разве мы не колдуны, смешивающие зелья из разных источников?
Ад глубже и страшнее, чем догадываются те, кто испытывает тоску по его жару. Поэт – не принадлежит аду. И если он его ищет, то ад его испортит.
Итак, от Слова, не от образа. Лишь то, что названо, существует и обладает сутью. Слово – это абстракция образа, и значит, абстрактное всё-таки абсолютно. Но есть слова, которые одновременно и картины. Бог представляется Распятым. Слово – это плоть, ставшая образом: и всё же это осталось Богом.
Галерея устроила послеобеденное чаепитие. Госпожа д-р Гир, архитектор господин Хейман[407], д-р Йоллос, писатель господин Гётц[408], писатель господин Барбизон[409]. Я «вожу» по залам служивого в грязных сапогах и велосипедных брюках (во время чаепития). Он со своей стороны обследует все помещения, подозревает за картинами всевозможные люки и тайники.
Приготовления с Янко к выставке графики. Нам помогают Нейтцель и Слодки.
У галереи три лица. Днём это что-то вроде просветительской акции для жителей пансионатов и для светских дам. Вечером зал Кандинского при свечах превращается в клуб самых несусветных философий. Но во время суаре здесь происходят такие головокружительные и блестящие празднества, каких Цюрих до нас не видывал.
«Наши философы и теологи, – говорит Баадер (X, 31), – издавна стыдливо держались подальше от слов „воображение“ и „магия“, равно как и от их интерпретации, тогда как немецкие натурфилософы – Парацельс и Якоб Бёме – в связке понятий магии, воображения и [влекущего] магнита находили ключ ко всему духовному и природному творению».
(«О разумности трёх основополагающих учений христианства»[410])
То есть дух, творящий
Четвёртое, закрытое суаре: «Старое и новое искусство».
Программа:
[«Якопоне да Тоди[412] и популярные анонимные авторы XIII в.».]
Коррадо Альваро[413], «Кантата».
Франческо Мериано[414], «Гемма».
Прелюдия и фуга.
Экзотический кортеж (фортепиано).
«О вы, святые» (Стихи).
Из книги о «Струящемся свете божества» (1212–1294): Сестра Мехтильда[415].
Из книги «Иоаннита в обители Грюненвёрт в Страсбурге»[416]: Быть бездонно единым.
Монах из Хейльсброна: «Истина – наш светоч ясный»[417] (1320).
Хроника герцога Эрнста (1480): «Как он на острове сражался с огромными птицами и победил их».
Из дневника Дюрера: Путешествие в Нидерланды.
Якоб Бёме «Аврора. Утренняя заря в восхождении»: О горьком качестве горького. О качествовании холода[418] (1612).
[«Законы старинной архитектуры (Брунелески, Альберти, Блондель – XV–XVII вв.), касающиеся живописи и абстрактного искусства»]
По поводу сестры Мехтильды: почему нам приходится возвращаться так далеко назад, чтобы найти утешение? Для чего мы выкапываем тысячелетние фетиши? Неужто потрясения так тяжелы, что их отголоски доходят до таких отдалённых времён и до самых высоких вершин мысли? Только самые изощрённые и самые упрощённые вещи ещё могут доставить нам радость.
Современная мистика обращена к «Я». Мы не можем от него отделаться. Мы больны или нуждаемся в защите. Средневековье творило анонимно. Кто бы ещё публиковал книги, если бы на обложке не стояло его имя?
Даже у африканцев мы берём лишь отрывки из колдовских песнопений, и интересными их делает только то, что они –
Визит господина Баумгартена, делегированного Р.[419] Я объяснил ему без обиняков, что «пропаганду против искусства» считаю пропагандой против звёзд. Это нигилистическое стремление – опошлить последние остатки сопротивления, как бы ни боролось ещё искусство внутри себя самого за непоколебимую ясность. Политика и искусство – две разные вещи. Можно взывать к художникам как частным лицам; но не получится и нельзя приучить их малевать пропагандистское искусство (немецкие [военные] плакаты).
Великолепно в каждом свежем смелом начинании то, что всех вокруг оно выдаёт с головой, причём потрясающе и молниеносно. Галерея, которая готовит нам столько мук и усилий, вызывает громкую и тихую зависть всех тех, кто за две недели перед тем ещё держали себя за бесспорные величины. Жаль, что нам придётся закрыться. Я хотел бы, чтобы она продолжала существовать.
Утром в четверг я проводил экскурсию по нашей новой выставке «Графика, шитьё и рельеф».
Эта выставка интересна сотней работ Арпа, Янко, Клее, Слодки, ван Рэя и Прамполини. Долги галереи составляют 313 франков.
Повторение четвёртого суаре («Старое и новое искусство»).
Хардекопф[420] читает «Манон» из сборника прозаических миниатюр. Ангела Хуберман[421] читает китайские сказки.
После суаре: психоаналитические дебаты.
Д-р Хохдорф[422] опоздал. Он явился в смокинге. Так и надо.
Психоанализ подсказывает один важный вопрос: являются ли отец и мать некими прообразами, а не просто
Мы склоняемся к тому, чтобы иметь совесть ещё только для продуктивности, для работы, а жизнь и собственную личность, как лечению не поддающиеся, оставить в покое, как есть. Но это означало бы унизить самого художника до декорации, до орнамента. Непозволительно, чтобы люди значили меньше, чем их труды. Следует воспринимать художников по слову, то есть по их воплощённой соразмерности.
Речь идёт, может быть, вовсе не об искусстве, а о неподкупном образе.
Экскурсия по галерее для рабочих. Явился один-единственный рабочий, а также загадочный господин, который хотел купить половину галереи, в частности Слодки, старшего Янко, Кокошку, Пикассо.
Литургия – стихотворение, торжественно исполняемое священником.
Стихотворение – переложенная на новый лад действительность.
Литургия – переложенное на новый лад стихотворение.
А богослужение – перенесённая трагедия, переложенная на новый лад.
Если бы наши абстрактные картины висели в церкви, то в Страстную пятницу их не пришлось бы занавешивать покрывалом[423]. Сама богооставленность стала картиной. Ни Бога, ни человека там больше не видно. И мы ещё можем смеяться, вместо того чтобы сокрушённо опуститься на колени? Что всё это означает? Может, лишь одно: что весь мир стоит
Подготовка суаре Ганса Хойссера (фортепиано, фисгармония, пение, речитатив).
Дадаизм – игра в масках, смех? И позади него синтез романтических, дадаистских и – демонистических теорий XIX века?
Странные сближенья: когда у нас в Цюрихе было кабаре в Шпигельгассе, 1, напротив нас в том же переулке Шпигельгассе, 6, если я не ошибаюсь, жил господин Ульянов-Ленин. Должно быть, он каждый вечер слышал нашу музыку и тирады, не знаю, с удовольствием и с пользой ли для себя. А когда мы открыли галерею на Банхофштрассе, русские уехали в Петербург, чтобы поставить там на ноги революцию. Уж не был ли дадаизм как знак и жест антиподом к большевизму? Разве он не противопоставляет деструкции и расчётливости полностью донкихотскую, нецелевую и непостижимую сторону мира? Интересно будет понаблюдать, что получится там и тут.
Что-то должно, пожалуй, измениться в Германии. Французские пламенные годы – 1789, 1793 – оставили в немецкой философии мощный след, конечно, не освободительного рода, а лишь привившего её от «заразы». Философия стремится защищать государство и его князей; в результате она защищала Пруссию и помогала ей возвыситься. Теперь на другой границе начинается русская революция. Какого рода будет её воздействие? Удастся ли ей свалить прусскую монархию, своего самого опасного противника? Не подействует ли русская революция на Германию заразительно? И какие традиции свободы она установит? Я не вижу вообще никакого сходства позиций. Марксизм как «еврейское движение» имеет в Германии мало перспектив стать народным. Наоборот, он восстановил против себя весь официальный мир, университет и генеральный штаб. Только теологическое изменение могло бы продвинуть нас вперёд; только моральное, не экономическое, как бы сильно экономика ни была связана с вопросами морали.
Учения Маркса принадлежат псевдо-освободительной традиции; они скорее подходят для того, чтобы укрепить эту традицию, чем сломать. Разница лишь в том, что немецкая философия и верноподданнически-прогосударственная и даже монархическая, то есть занимает позицию равнодушия к пороку с позиции верховенства, тогда как русские отвергают даже если и не порок, но всё же унаследованный из прошлого авторитет власти. Будучи радикальными социалистами, они настроены на уничтожение теологии. То есть, можно предположить, что их революция будет только запутывать немецкую проблему, причём самым неплодотворным образом. Это, как мне кажется, объясняет, почему русским с такой готовностью выдают паспорта для путешествия по Германии.
«Возьми Младенца и Матерь Его и беги»[426], – сказал Иосифу ангел. И Иосиф бежал в Египет, в землю-обитель колдовства. То, что пережили мы,
Бакунин в письме к господину Элизé Реклю[427], Неаполь, 6-е января 1867 года: «Лишь в редкие моменты, когда нация действительно стоит на позициях общего интереса, прав и свободы всего человечества, гражданин, называющий себя революционером, может быть одновременно и патриотом. Такое было положение дел у французов в 1793 году; ситуация, уникальная в своём роде в истории, и тщетно было бы искать ей параллели до того и после того. Французские патриоты 1793 года восстали, боролись и победили во имя свободы мира; поскольку будущая судьба всего человечества была равнозначна делу революционной Франции, связана с ним. Национальный конвент выдвинул всеохватывающую программу свободы, которая стала известна всему миру; это было своего рода человеческое откровение в отличие от божественного откровения, какое давала церковь. Это была самая полная теория человечности из всех, доселе выдвинутых».
Что должно было бы измениться для того, чтобы снова можно было стать патриотом? Что мы[428] могли бы преподнести, подарить человечеству, чтобы примирить его и снова настроить на благодарность, да что там, на любовь? Этот вопрос содержит немецкий идеал будущего и идеал, которому я хочу посвятить все свои силы, свои лучшие мысли.
Христианская республика могла бы весьма существенно отличаться от содержания «современных демократических идей». Она потребовала бы, чтобы каждый, и самый неимущий человек в первую очередь, почитался бы так, словно
За беспримерную ребячливость вкупе с
Достаточно одного камешка, отколовшегося от скалистой стены, чтобы отсюда родились легенды и сказания. Мальчик-подпасок не станет рисовать открошившийся камешек, он расскажет сказку. Вполне логично, что современный художник не станет прямо затрагивать пережитое событие, послужившее толчком для его произведения искусства. Он сообщит только про колебание, про кривую, про результат, но про сам повод умолчит. Он будет стремиться лишь к восстановлению внутреннего покоя и гармонии, но не будет изображать возбудителя (иначе это была бы наука, а не искусство). Далее зависит от строя личности, передаст ли человек художественно одарённый, подобно безумному, лишь бессмысленные зрительные и слуховые галлюцинации; создаст ли он при сильном социальном чутье произведение, которое станет исполнением закона, в котором заключён целый клубок взаимосвязей; или же он как святой, живущий в согласии с самим собой, снова свершит согласие. В итоге могут получиться не только романтические видения в мозгу, но и классические произведения и новые органы на таинственном теле. Воспринимающее нутро может быть чистым или нечистым, запутанным или ясным, нечестивым или святым.
Коммунизм – это только ликвидационная система, и как таковая настроена на ещё более жёсткую экономию, на ещё более решительный учёт имеющихся сил и вспомогательных средств. Основатель, господин Бабёф[430], предложил свою систему как раз в тот момент, когда французская революция достигла предела своей экономической мудрости и искусства управления. После такой войны как теперешняя, после истощения всех финансов благоразумному народу, может быть, не остаётся другого выбора, как неизбежная распродажа на аукционе всех активов банкрота; как секуляризация всего наличного имущества и состояния. Ошибка состоит лишь в том, что интеллектуальные и моральные силы не принимаются в расчёт в качестве национального богатства наравне с материальными, и в целом – что недооценивается сопротивление тех, кто извлёк огромную выгоду как раз из этих особых, испорченных отношений. Война истощила идеализмы, но сосредоточила, скопила жестокости и все эгоистичные элементы. Заинтересованные лица никогда не отступят добровольно; их надо устранять насильственным путём. А кто имеет к этому охоту и склонность? И что получится в результате? Что останется после таких обновлённых битв?
События ставят под вопрос смысл всего существования. Где надо твёрдо обосноваться, если не в этом мире? Разве что на том свете. Но как раз немецкая философия основательно разобралась с тем светом. И самый отдалённый тот свет выглядит под лупой науки очень даже посюсторонним. Повсюду стоят наготове сыщики-академики
У Ницше найдётся против национального наследия много сильных выпадов и грубостей. Например, такие:
«Куда бы ни простиралась Германия, она портит культуру».
Или:
«Я верю только во французскую культуру и считаю недоразумением всё, что кроме неё называется в Европе „культурой“, не говоря уже о немецкой культуре».
Или вот такое:
«Прежде всего два века психологическойи артистической дисциплины, господа германцы! Но этого нельзя наверстать».
И эти места – а я процитировал ещё самое мягкое из
Тот, кто написал эту фразу, знает прямую и оборотную сторону германства, маску и истинное лицо. Германство для народа, который «с Богом за кайзера и за родину», и германство для учёных и философов, знающих о закулисном обмане, но и там, где только что сброшена немецкая маска, продолжают верить лишь в маску, в предлог. Неужто есть [в германстве] какая-то тайная
Вот уже десять дней [мы] здесь наверху, в Альпах, Бруссада в долине Маджа. Если хочешь найти Альпы, надо карабкаться по опасным местам, где сходят лавины, по ущельям и скалистым навесам. Люди со стороны могут Альпы видеть издали, но не доберутся до них. К нам ведёт узкая тропа, по которой приходится пробираться, согнувшись; она теряется в бурьяне и подводит к крутой отвесной скале. Навстречу посетителю разверзается сущий ад из водопадов, расщелин, шума и гула. Среди цветущих вишнёвых деревьев, на лугу, обжитом тысячью цикад, стоит наша хижина. От нас на равном удалении находятся как вечные снега, так и ближайшая деревня. Одна семья салютаристов в Рончини, «выкупившая» Альпы на время предстоящего преследования христиан, дала нам пастуха в проводники, а также белую козу. Мы печём хлеб и помешиваем в медном горшке поленту[434]. Добраться сюда – это было нелёгким путём. Таща за собой на привязи козу и пишущую машинку на рюкзаке за плечами.
К «Кнуто-Германской империи» Бакунина[435].
Всё средневековье (и не только средневековье) утверждало: религиозные факты представляют собой существенный базис, принципиальную основу, из которой в силу необходимости исходили все остальные (интеллектуальные, моральные, политические и социальные) факты. Карл Маркс утверждает противоположное[436]. Такие утверждения он впервые сформулировал «научно» и поспособствовал их популярности. Бакунин не вполне согласен: он не склонен принимать открытие Маркса абсолютно, не хотел бы видеть в экономике единственный фундамент всего развития. Для него главное – утверждение индивидуальной свободы. Он настроен антиавторитарно и опасается, что Маркс может, как это в самом деле и произошло, пойти на шаг дальше и диктаторским образом идентифицировать себя с экономическим базисом. Поскольку, если взять на себя самостоятельное исполнение экономических законов, то их открыватель неизбежно должен почувствовать себя в центральном бюро своих взглядов экономическим «Господом-Богом». Логично. И всё-таки нельзя признавать, как Бакунин, экономический рок, но в остальном стоять в стороне и претендовать на особый закон для свободы. Преданность Бакунина народу, его «сердце», его сострадание: всё это по Марксу очень материально обусловленные склонности. Самоотверженность русского, которая без сомнений была больше марксовой, тут выступает против. Он не является основательным мыслителем, он лишь пропагандист; иначе ему пришлось бы понять, что от авторитарных склонностей убеждённых материалистов не защитишься, взывая к их такту и приличиям. Где границы материи и личных аппетитов?
«Бог – всё, а человек – ничто; но человек должен стать всем, а Бог – исчезнуть»: такова антитеза Фейербаха, который в этом вопросе, как и Бруно Бауэр[437], больше разбирался с иудаизмом, чем с христианством. Христианской антитезы «Бог и человек» не существует. Христос – это Бог и человек одновременно, в двух природах. Философия такого подхода изначально направлена против гегелевских и догегелевских абстракций. Но эти абстракции базируются на протестантизме; они оставляют без внимания посредничество между Богом и человеком, становление образа Бога, церковь.
«Дух, сердце, разум – всё для народа! Всё для раскрепощения народа, обездоленного, покинутого всеми, беспризорного народа!» Благородные слова. Только хотелось бы в такие времена как наше, когда похоронена последняя надёжная вера, а все высоко вознесённые воздушные замки готовы рухнуть, кажется уместным исследовать вопрос, на чём вообще зиждутся дух, сердце и разум и чем могут быть гарантированы. Всё-таки это вполне себе вопрос: может ли «природный», то есть «какой есть» человек, здоровый и полный животных сил, вообще познать свои права и истину.
Довольно примечательно. Здесь, наверху, на высоте 1800 метров над уровнем моря, я сегодня делаю открытие, подходящее, чтобы начисто избавить себя от кое-какого пространного труда[439]. При чтении третьего тома Неттлау[440] я нахожу, что Бакунин, который с большим интересом следил за культурной борьбой Бисмарка, принял очень значимое решение. Поставленный перед альтернативой – либо отставить в сторону свой антиклерикализм и объявить себя на стороне церкви в борьбе против злейших врагов, либо пожертвовать своим анархизмом и аплодировать Бисмарку, – он выбрал последнее, причём в недвусмысленно-«
Моя комната с флагом (в здании
Эмми тоже живёт красиво: под выкрашенным синей краской куполом, в наполненной солнцем бывшей молельной часовне. На стенах разноцветные топорные изображения святых.
Изображения асконцев, которые со стрелами и луками охотятся на проворных зайцев. Вероятно, был какой-то зайчишка, который всегда прибегал от Беллинцоны и подвергал всю местность опасности, если асконцы выходили против него на тропу войны.
Настоящие асконцы едят траву как Навуходоносор[443], и носят длинные складчатые наволочки для матрацев. Раны лечат прикладыванием крылышек бабочки. Считать точки на крылышках бабочки, должно быть, отменное лекарство против временных недугов.
Издателю (к первой части Бакунина): «То, что я вам посылаю (первые 100 страниц), хотя и завершённая в себе часть, но для книги ещё не годится. Это только вступление, студенческие годы. Оно показывает, как Бакунин планирует свою жизнь – широко, по-европейски. А прежде всего оно показывает (поэтому я предпочитаю приводить документы из 1848/49 гг.), что Бакунин по-настоящему принадлежит немецкой литературе, а не русской, например, или французской, хотя его позднейшие основные труды написаны на этих языках. Годы пребывания в Дрездене, 1848–1849 гг., были для него сильнейшим переживанием, уже потому, что с ними связано долгое тюремное заключение[444], и Бакунин больше уже не отрывается от немцев. Все позднейшие годы (их я хочу описать во II и III частях) он критически занимается немецкой мыслью, дискутирует с немецкими противниками и методами. Он принадлежит нашей литературе так же, как ей принадлежали Гейне и Ницше, с состраданием к немцу, но и с глубокой и нераздельной связью с ним. Поэтому было необходимо привести полностью вводные документы (а также слова Руге[445], Маркса, Фарнхагена[446] и Вагнера)».
Довольно абсурдное дело, что я пропагандирую атеиста [Бакунина]. Но что же плохого в том, что для антитезы приходится вдобавок бороться за ясную формулировку тезиса[447]? А как иначе понять, что человек думает, если не освоить, что на сей счёт думали его предшественники?
Такой безупречный стилист, как Гейне, не мог справиться с Германией; такой проницательный дух, как Ницше, тоже мало чего мог поделать. Ни иудей[448], ни протестант не способны к этому. Необходимо окинуть взглядом
В очень тесной связи с проблемой немецкой традиции стоит романтизм. Мне временами кажется, что слово это относится к Священной Римской империи, оно было припечатано к романтической империи Реформацией, которая стала в Германии ведущей силой. Людские сердца были Реформацией лишены корней, но их тоска по утраченной почве осталась. Определение, данное романтизму Бабом («тоска по религиозному культу, лишённому живой почвы, сочувственно обращенная к католичеству»), укрепляет меня в этом мнении. Следовательно, можно было либо решительно пожертвовать романтизмом, категорически выступив (как Гёте, Гегель и Ницше) за антихристианство и рассматривая католический порядок как незначительный пережиток в окружении современного образования. Но можно и заключить, что Реформация своим источником обязана оставлению идеала церковной дисциплины и что новое универсальное напряжение этого идеала по мере обессиливания реформаторского авторитета освободит романтическую тоску.
А верни католицизм в Европе своё решающее значение, и изоляция романтического духа пала бы; он вновь обрёл бы на церковной почве своё внутреннее пространство, которого ему так недоставало в современной жизни. Оно и должно было привести романтизм к гротескным выкрутасам, знакомым каждому и вызывающим улыбку. Временами, как мне кажется, романтизм следовало бы защищать, а не бороться с ним; ни разу в ходе столетий он не отрекался от взаимосвязи со старинными христианскими идеалами. Баадер и Гёррес[449] – прямое продолжение старого католического германства. В них сохранились остатки былого величия. Баадер был ещё так могуч, что низвергал первого Наполеона[450].
Почему романтизм стал так велик именно в Германии? Потому что когда-то там была священная империя. И из-за этого давление протестантско-прусско-наполеоновской бездушной государственной машины ощущалось вдвойне жёстко. Более тонкие, нежные натуры отказались от попыток добиться какой-либо общественной роли. Они знали взлёты и возвышенные гимны духовных миров, какие больше не имели места в обществе и в публичной жизни со времён Фридриха и Наполеона. Статья Новалиса «Христианский мир, или Европа» и «Гиперион» Гёльдерлина показательны в этом смысле. Вытесненные чувства обращаются к другим народам, к античности, к магии, к сатанизму; пускаются во все крайности и причуды, во все неосознанные заблуждения и подменные области. С крушением протестантской монархии угомонился бы и романтизм. Его образ мыслей попытался бы установить вместо использованных реформаторских идеалов старые взаимосвязи, что было бы перспективнее.
Идея природного рая могла зародиться только в Швейцарии. Самый нетронутый дремучий мир природы соседствует здесь с самой милой сельской идиллией, ледяной снежный воздух высот – с мягкими южными звуками колокольчиков. Швейцария – пристанище всех, кто вынашивает новые планы. Она была и остаётся теперь, во время войны, большим заповедником по охране природы, где нации сохраняют свои последние резервы. Здесь стояла колыбель властителя умов, в чьей юношеской фантазии встретились мир художников и реформаторов, эстетическое и политическое воодушевление: колыбель Жана-Жака Руссо. Отсюда, из Швейцарии Европа опять оживёт. Все, кто ломал и ломает голову над вопросом, как помочь человечеству снова воспрянуть, как гарантировать новую человечность: все они живут или однажды жили в этой стране.
Потрясти государственную иерархию Гегеля, вместе со всеми хорами его служивых ангелов. Его разум ссылается на исторические законы природы, как будто таковые существуют; он спинозист. Он знает только разум; но есть два воспринимающих органа: один чувствительный: государство, и сверхчувственный: церковь. Он хочет познать природный разум восходящим к сверхъестественному способу действия. То есть, он ни в коем случае не отрицает сверхъестественное. Как же Гегелю спорить с тем, что существует сверхъестественный разум, который откровенно вопиет к его философии абсолютного государства?
Может быть, причина всякого отчуждения есть лишь нехватка искреннего стремления народа стать самостоятельным. Если бы можно было пробудить его энтузиазм по отношению к республике, к возвышению людей по настоящим заслугам, к истории народа, это было бы большое счастье. С крушением протестантской монархии должны бы были «валом повалить» религиозные вопросы. Прусский король стал своего рода милитаристским царём для протестантизма. С уходом этого тирана протестантизм лишился бы своего важнейшего покровителя. Пала бы главная причина немецкой слабости характера и немецкого извращения истории.
Иконоборческий протестантизм и абстрактный идеализм – оба враждебны искусству, «антиромантичны», и у них нет корней в тысячелетнем образном характере наших праотцов, которые чувствовали сильнее, выше, больше, шире и человечнее[451]. Классицизм не знает христианского сострадания; он знает только «сволочь негодную», никакой бедности, никакой нужды.
«Казус Вагнер» Ницше (1888 г.) указывает на проблему упадка культуры, на культурные смятения, такие, как феномен Рембо во Франции. На убывающее чутьё к подлинному, на актёрски-притворное чувство идеального; на тот буржуазный карнавал, в котором христианский, языческий, реформаторский и классицистский элементы образности пёстрым цветом переплетаются. На разложение религии, искусства, на нравственную порчу; на «ложь высокого стиля», на «невинность среди контрастов»[452], на замашки модернизма в духе Калиостро.
«
«Христианство или античность», – так именуется здесь пара противостоящих понятий, и заступничество полагается всему языческому, античной классике, стародавнему и отдалённому барскому самодовольству. Если бы спросили меня, я бы решил иначе. В христианском монашестве на службе у новой «науки послушания» смирно стоят тысячи самоотверженных помощников. Огромный аппарат
Я перевёл устав Бакунина «Международное братство». Этими тридцатью параграфами анархизм обосновывает свою конспирацию. Заголовок
Согласно этому уставу, вся духовная инициатива исходит от «Братства» – как международного семейства, которое рассеяно по отдельным нациям; национальные семейства находятся в безусловной зависимости от его тайной директивы.
Безусловное разрушение всех враждебных народу элементов образования – один из основных пунктов. То, что Ницше называет «декадентством», а Маркс «идеологической надстройкой», здесь значит просто «государственная академия», университет. «Новая мораль» не является ни античной, ни христианской, она – мораль рабочего класса, противостоящая паразитарной склонности всякого модернистского образования. Декадентство объясняется нехваткой борьбы за существование, бездельем. Современному образованию недостаёт актуальной необходимости. «Я проповедую бунт жизни против науки», – говорит ОН[463].
«История русской революции» Людвига Кульчицкого[464] (или конец Просвещения).
Согласно Пестелю, защита собственности – главная цель цивилизованного общества и священный долг правительства. (Средние века не знали права собственности; нечего было и защищать.)
Западноевропейским идеям, которые давят на социальный и политический прогресс, первым делом противопоставляется «русская самобытность»: это значит православие, самодержавие и народность[465].
Чаадаев: никто до него не судил прошлое, настоящее и частично будущее России так скептически и осуждающе.
Он водил связи с декабристами, но ему недоставало политического темперамента.
Бакунин как пропагандист Гегеля: он ввёл Белинского, Чаадаева, Герцена и Прудона в гегельянство. По Гегелю немцы есть воплощение мирового духа. (Не прошло и сотни лет, как весь мир уже смеётся над этим.)
Реализм Белинского проявился в том, чтобы все метафизические системы мысли выбросить за борт и полностью предаться «актуальным вопросам жизни» как в общественной, так и в индивидуальной области. Бго знаменитое письмо к Гоголю, в котором он упрекает того: дескать, он идеализирует официальную Россию и её ужасное состояние.
Спенсера, Дарвина, Милля, Бокля читали очень многие, пользовалась большой популярностью и система Конта[466].
(У русских были не такие потребности, как у нас. Нигилистическое «пойти в народ» у нас имело бы мало смысла. Нам недостаёт новой задачи, нового напряжения сил для интеллигенции. Она обречена трудиться на собственное благо, никто больше не думает о плодотворном приложении её сил. У нас другая проблема: разрешить проблему рационализма.
Чернышевский, выдающийся представитель духовного, общественного и революционного движения между 1860 и 1870 годами, последователь фейербаховского учения о земле, а не небесах (совсем как Бакунин в то же самое время).
Нигилизм в том виде, как его проповедовали Писарев и Зайцев[467], был протестом социальной группы, которая жила в терпимых материальных и общественных условиях, но страдала под гнётом традиционных обычаев и идей. Они стремились к свободе каждого человека и боролись со всеми интеллектуальными и моральными оковами.
(Всей этой «борьбы» и нас навалом. Подражание могло бы означать только анахронизм. Пока тут делают практические выводы из наших устаревших теорий, мы уже вооружаемся к идеологическому развороту назад.)
Нигилизм вымостил в России (совсем как на Западе) пути для анархизма. Государство есть сумма и общий знаменатель всех авторитетов, враждебных народу.
С начала 1862 года пытаются сплотить революционные силы в единое целое. Толчок этому дают эмигранты. Россия теперь собирает «самые радикальные» европейские идеи, чтобы подобно Франции 1793-го года испробовать их пример. (Можно осведомиться у них о практически-политическом смысле младонемцев, Гегеля, Фейербаха, Маркса.)
Аграрное движение (до 1864 года) не показало больших и видимых результатов. Поэтому возрождение человечества ожидалось с фабрик. В 1873 году вышло русское издание «Интернационала» Гильома[468] и бакунинская «Государственность и анархия».
Маркс требует демократизации имеющегося государства, Бакунин отвергает государство как не поддающееся реформированию. Один выступает за централизм, другой за автономные производственные товарищества[469].
Вопрос, какая окончательная роль выпадет государству в бесклассовом, будущем социалистическом обществе, не только не был решён, он даже не был основательно изучен и обозначен. То же самое касается объединения западной и восточной церквей, той мечты, какую христианство лелеет уже больше тысячи лет, и до сих пор её осуществление невозможно.
Приехав сюда, чтобы увидеться с издателем, я поговорил с ним лишь бегло, а потом он уехал в Беатенберг. И теперь я чувствую себя в этом чужом городе совсем потерянным. В Цюрихе – эстетическая половина моей души, а здесь – политическая; я же чувствую себя настолько разорванным в собственных стремлениях, что вообще дошёл до точки, в которой готов принести эстета в жертву политике. Дневник Толстого (за 1895–1899 гг.), который я прихватил с собой наряду с немногими другими книгами, пришёлся мне очень кстати. Времени достаточно, и я могу, сидя на Бундес-террасе, размышлять о мире – каков он есть и каким мог бы быть.
«Искусство, – говорит Толстой, – становясь всё более и более исключительным, удовлетворяя всё меньшему и меньшему кружку людей, становясь всё более и более эгоистичным, дошло до безумия – так как сумасшествие есть только дошедший до последней степени эгоизм. Искусство дошло до крайней степени эгоизма и сошло с ума»[470].
Временное решение вопроса он видит в народной музыке и народной поэзии, поскольку он, кажется, не может им удовлетвориться.
«Не переставая, – говорит он, – думаю об искусстве и об искушениях или соблазнах, затемняющих ум, и вижу, что к их разряду принадлежит искусство, но не знаю, как разъяснить».
То, что Бог создал мир, он называет «нелепым суеверием».
И он находит, что это недоразумение – понимать Бога как личность. Личность означает ограниченность. Как Бог мог бы быть личностью. «По отношению к Богу, – полагает он, – не может быть понятия числа, и потому нельзя даже сказать про Бога, что Он один»[471].
Если я правильно понимаю Толстого, его мучает, что он рассматривает художника как, пусть не Бога, но творца, причём каждого по отдельности как обособленного творца. Это создаёт
Впрочем, мне кажется: мышление тоже может быть искусством и подчиняться законам искусства: если направляешь своё внимание на то, чтобы выделять известные мысли и ряды мыслей; проводить границы; давать место и материал только известным восприятиям, а других избегать. Бог тоже создавал мир не иным образом. Он есть воплощённая изощрённость; художники только подражают ему. Это и в мышлении, как в других искусствах, является решающим: что опустить и не назвать, каким образом провести себе границы. Только так проступает своеобразие.
В
Теперь у меня есть переплетённый экземпляр рукописи Бакунина. Он содержит только первую часть, о «народовластии». Что будет дальше – возможно, противостояние конгрессов Интернационала и отделений, борьба с Марксом и Мадзини за Интернационал, развитие анархистской теории. Но мне временами кажется, что книга задела меня за живое, когда я развивал бакунинскую мысль. Уже не имеет смысла, и всё-таки я ещё стараюсь. Если я хочу так работать, если одной простой мысли хватает для целого «куска» [жизни], куда это может завести?
В книжной лавке мне попалась книжечка с названием «Грюневальд, романтик боли»[474]. Столкнувшись с таким заглавием, поневоле задаёшься вопросом: а может ли целая нация стать романтической? Очень даже может; для этого достаточно лишь воспринимать муку и мораль как романтизм. При этом книжечка очень мила. Та примечательная смесь звёзд и крестов, лирики и реализма, которая характерна для стиля Грюневальда, получает в ней очень точное объяснение, а именно: «Невиданное доселе усиление известных элементов реализма имело следствием то, что всё утратило реальность и стало казаться сущей сказкой, а сказочное очарование Грюневальд сразу ухватил во всём его богатстве. „Сказочность“ достигается главным образом благодаря только что отмеченному усилению реализма, равно как и своеобразному увязыванию отдельных деталей, каждая из которых сама по себе не содержала ничего сказочного, но, будучи связаны и соединены воедино, они становились подобием сказочного сна».
«Ангельский концерт», где над милым ангелом с повёрнутым смычком стоит аллегория, тоже играющая на скрипке, но совершенно застывшая – его я видел в 1913 году в Изенгейме[475].
Я больше не могу читать романы. То и дело пытаюсь, но не могу извлечь никакого вкуса из этой перенаселённой, отвлекающей формы искусства. То и дело встречаешь там слишком много вещей, о которых автор едва ли может что-то знать. Это огромные затраты, которые приличествуют скорее точным наукам, чем поэту. Да и не должен автор забивать себе голову таким обилием приключений, какое может показаться необходимым, чтобы держать читателя в тонусе. Автор сам должен быть романом и показать себя лучшим образом (даже не считая себя лучшим). Но романтизированные книги о людях, которых не бывает и быть не может – как можно это вынести?
Учение о национальных особенностях (в стиле: «германское исконное свободолюбие») – это понятие натурфилософское, которому не следует придавать излишней важности, как и «этничности» в вопросах власти. Рубакин замечает по этому поводу[476], что подобное учение вообще распространено у малоразвитых народов (пока они, можно дополнить Рубакина, ещё не уверены в своей культурной идентичности)[477]. Каждый ребёнок обязательно мнит, что школа существует специально для его надобностей и всё заведение нацелено лишь на выгоду его собственной, крайне важной персоны.
Единство и действительность: это два великих слова XIX-го века, которые будут продолжать действовать и в XX-м. Способ их толкования определяет ранг каждого по отдельности и физиономию общности.
«Антитеологизм» и «Бог и государство» Бакунина[478] предвосхищают всего Ницше. Генеалогия государства и морали, исследования по истокам религии у Бакунина более деловые, ясные, потому что ориентированы на общество; Ницше же философствует лишь как отставник и для собственных нужд. Оба впечатлены зоологической концепцией Дарвина: Бакунин ещё в 1864 г. (через Ножина[479]), Ницше – только в 1870 г. (в Базеле). Оба эмигранты и работают с первоисточником. Отсутствие правовых знаний у Ницше – открытие, ошеломившее меня. Особенно впечатляющей кажется постановка вопроса у его русского коллеги в «Антитеологизме», отнюдь не эстетическая: «Всякая коллективная и индивидуальная мораль покоится главным образом на
Новый журнал Шикеле должен появиться в ноябре. Итак, я остаюсь в Берне. От [Мануэля] Петросо мне досталась комната со славной библиотекой, где есть книги на разных языках. Он порекомендовал мне труды своего земляка Унамуно, в частности:
Романы становятся действительностью. Руководитель революционного министерства военно-морских сил – Ропшин (Савинков), автор повести «Конь бледный»[482]. Он тот, кто раздал 10000 винтовок максималистам. А адъютант коменданта Петербурга – ещё один «литератор» и террорист, недавний лейтенант, а теперь полковник Кузьмин[483].
Дух Гёте: разве он возник не из затруднения найти свою личность среди сотни возможностей? Разве он не следствие многостороннего торможения индивидуальных предрасположенностей и талантов? Повсюду этот зловещий дух его голосов и призваний ведёт в разные стороны, и постоянно его гонят назад: образ целой нации[484]. Особенное же в том, что он решается отказаться от личности, вместо того, чтобы заставить себя собраться. При его величине как художника это непостижимо и должно исходить из философии, из воли.
Прорываются абстрактные отношения к нации. Если правительство совершает несправедливость – можно ли оказывать ему сопротивление? Согласно параграфу 34 «Прав человека»[485], которая сегодня имеет силу для совести всего цивилизованного мира, сопротивление есть не только право, но и высший долг. Правительство является органом права, а не беззакония, хотя право на сопротивление против злоупотребления не закреплено ни в одном акте немецкой конституции. Если государство сознательное и не таит в своих правовых основаниях логическое противоречие, то в нём должна быть обоснована совесть отдельного человека, потому что такая совесть есть, а государство должно быть выражением всех интересов, в том числе и высшего, и особенно этого. Правительство ответственно не только перед деловым людом и военными, но и перед нравственными людьми, живущими в нём. Было бы бесполезно это оспаривать. Кто распоряжается формой, тот распоряжается нацией, и никто другой в конечном счёте, даже если у него в распоряжении есть и большие пушки.
Согласно Канту, человек получает свою жизнь от знания; конечно, такой человек не мог бы доказать, что он живёт действительно, а не по видимости. Наука имеет дело с истолкованием, так говорят. Но есть знание, которое отказывается от этого обходного пути и стремится к прямоте. Науке в Германии позволено всё; только нельзя из знания делать выводы и настаивать на их применении. Это объяснение нашего состояния при одновременной гипертрофии в литературе и в учёности.
Кто-то хлопнул меня по плечу, когда я гулял в крытом пассаже с лавками: Зигфрид Флеш. До войны он был в наблюдательном совете мюнхенского театра «Каммершпиле» и, издавая Мадзини, выпускал у Венера в Лейпциге республиканский журнал. Мы по молодости лет тогда высмеивали его издание, с которым, тем не менее, сотрудничало немалое число известных немецких публицистов (например, Бар[486], Блей, Герлах[487], Йекк[488], Нордау[489] и многие другие). Я был рад встретить старого знакомого, и он рассказал мне в нескольких словах свою историю. Поскольку он как раз в эти дни публиковал серию статей об Австрии, я охотно слушал его рассказ на любимую тему, что было вдвойне интересно, потому что я узнал при этом много нового о Мадзини.
В 48-м номере F. Z.[490] мои заметки к юбилею Реформации[491]. «Радикальное решение политического вопроса, – говорится там, – невозможно без решения религиозного». О Мюнцере я писал ещё в 1914 году в Берлине. С тех пор меня сопровождает его гравюра на меди, она и сейчас, когда я это пишу, висит передо мной.
О сербах и хорватах, с которыми я делю свой обеденный стол. Особенно мне нравится Чокич – своим пылким интеллектом и характером. У нас есть общие точки соприкосновения в русской и французской литературе, и мы быстро сдружились. Он с большим уважением относится к проф. Масарику[492], за деятельностью которого по освобождению Чехии он с интересом следит по всем доступным изданиям. Трогательно видеть, как у всех этих людей почитаются наши классики, Гердер и Гримм в особенности. Они знают нашу классическую литературу гораздо лучше и в более прямом, более практическом духе, чем большинство наших студентов. Наша философия содействовала их национальному самосознанию; теперь они будут защищать свою независимость до последней капли крови, хоть вешай их, хоть убивай.
Страну никогда не завоевать, если ты не завоевал её мысли и сердца.
«Буржуазные, мелочные свободы». «Мнимые, безбожные, поверхностные свободы». При этом только забывают, что и их-то люди [у нас] не имеют, а «человечный либерализм западных демократий» (Америки и Франции) ушёл существенно в сторону от мечтательного гуманизма Гердера, Гумбольдта и Фихте. Я на днях сравнил французскую «Декларацию прав человека» 1789 г. с немецкими «Фундаментальными правами»[493] 1848 г. Разница разительная.
1. Декларация содержит философию (человека и государства), Основные права не содержат ничего подобного.
2. «Права человека» устанавливают в самом общем смысле суверенитет народа над государством, а государство наделяют лишь негативным правом охранять такую конституцию. «Фундаментальные права» же совершенно не содержат принципиального определения границ государства или, тем более, того, что государство производно от нации.
3. Французское учредительное собрание утверждает известные неотъемлемые права отдельного человека (личная неприкосновенность, права собственности, равенство перед законом, равно как и
4. Декларация устанавливает разделение властей на законодательную, исполнительную и судебную. Эти три власти вместе устанавливаются суверенным народом и относятся к закону так же, как в католической догме три лика Троицы относятся к общему им лику Бога. Эта идея делает короля, которому остаётся лишь исполнительная власть, таким же представителем народа, как и законодателя, и судью, и стремится избежать сосредоточения орудий власти [в одних руках]. «Фундаментальные права» же не знают такого разделения властей; эта проблема даже не доходит до их сознания.
Характеризуя «Фундаментальные права», нельзя:
5. Не упомянуть, что немецкие «Фундаментальные права» сочинены спустя полсотни лет после Французской революции, то есть с учётом всего опыта этого времени и всех результатов немецкого классицизма. Тем не менее там не ощущается никакого духа немецкой гуманности и немецкой философии. Богатое духовное сознание предыдущих поколений «Фундаментальным правам» осталось чуждо. Немецкий гуманизм явно не был привлечён к ясной формулировке конституционных прав.
Согласно Минье[495], либерализм ведёт своё летоисчисление от трёх «Нет», сказанных Лютером папскому легату, Папе Римскому и императору. Это единственное, что стало за границей всем известно и понятно о Реформации политической. Во внутренней политике дело обстоит существенно иначе. В «Аугсбургском исповедании», которое ещё Гегель назвал протестантской Великой хартией вольностей[496], вообще не идёт речи о правах народа. Там обоснован только произвол землевладельцев. Согласно чёткой формулировке Лютера – простой мужчина, крестьянин душой и телом принадлежит своему господину, и даже ко времени Контрреформации в случае вероисповедных споров решение принимает князь: подданные становятся католиками или евангелистами в зависимости от решения их князя[497]. В «Аугсбургском исповедании» речь идёт только о правах земельных князей по отношению к Папе; и даже об этих правах очень скудно, и, собственно, лишь из-за того, что некоторые земельные князья
Знание того, что природный мир состоит только из ошибок и заблуждений, облегчает задачу найти слабое место философской системы.
Забавный параграф 6-й (перед статьёй 1-й) содержат «Фундаментальные права» 1848 года: «Государство, – гласит этот параграф, – не ограничивает свободу эмиграции»[498]. Красноречивее некуда. Они хотят, чтобы можно было, по крайней мере, смыться.
К характеристике романтического. Сюда же относится и иллюзорность в старой империи Габсбургов. Фердинанд Кюрнбергер[499] называет это «обязанностью австрийского дома, двора и государства: не быть, а казаться». Саксонская «Реформация» повлекла за собой в Германии при Фердинанде II[500] возведение «китайской стены» против всякого прогрессивного шага и лишь усилившийся переход католических стран на сторону противника. Следствие – недоверие ко всему подлинному. То, что по настоящему – враждебно. Люди, как говорится, предатели. Отсюда стремление всячески избежать поступка, потому что поступок ведь – неподдельное и может стать ересью. Люди старались изо всех сил избежать единства слова и дела. Успех Фридриха II, Наполеона I и Бисмарка объясняется такой предпосылкой. «Всё действительное разумно», – сказал Гегель, а он как раз философ, стоящий на переходе между двумя немецкими эпохами; философ времён Меттерниха, чьи методы тогда перешли в высокие прусские кабинеты в соперничестве между Габсбургами и Гогенцоллернами.
Священная Римская империя объединяла самые разные этносы, языки, народы и темпераменты. В лучшие времена она простиралась от Турции через Голландию до Испании и Сицилии. Немецкие кайзеры обладали определённым культурным владычеством над Западом, отчего в немецком характере и строе души осталась известная вселенскость и созвучность многоликого. Для такого строя [немецкий] национализм, обоснованный Лютером и выстроенный протестантизмом, означает невыносимо узкую ограниченность, даже страстную обиду, которая откликается на малейший позыв. Политика экспансии, установившаяся после падения Бисмарка, приближает ощущение, что теперь, после произошедшей династической и конфессиональной перестройки, европейская гегемония, потерянная при Габсбургах, должна быть отнята и у протестантизма. Планы по расширению всей Германии у Бюлова и Вальдерзее[501] на деле охватывали Балканы и Нидерланды, Лилль и Дюнкирхен, Люксембург и Швейцарию, а кроме того – как во времена Крестовых походов – Турцию и Марокко, Крит, Армению, Сирию и ещё множество других областей. С точки зрения любой другой нации, это было бы чистейшее безумие. Но если принимать во внимание старую римско-немецкую культурную миссию, то такая программа становится вполне понятной.
Такой же шовинизм, как в высших классах, проявляется и на первых этапах немецкой социал-демократии. Eё основатель Лассаль[502] – монархист, и он грезит о том, что армии немецких рабочих будут стоять на Босфоре. Что же до вероисповедания, то Лассаль позволяет себе мечтать уже о Франце фон Зиккингене[503] как «Правителе,
Провиденциальный характер немцев замешан на их прежнем «привилегированном положении» в царстве Божьем. С чисто политической точки зрения, в Штатах с их расовым противостоянием и в Англии Питта[505], в революционной Франции и в новейшей России происходят куда более важные вещи, чем в Германии Бисмарка. Тем не менее все нации убеждены в особом положении Германии, и, что примечательно, даже протестанты, которые как-никак разбили «вселенскость»[506] Священной Римской империи. Гели эта вера и глубокое убеждение имеет смысл, то он кроется лишь в том, что Германия всё ещё таит в себе возможность рано или поздно вернуться к своему изначально предусмотренному положению. Если протестанты, будучи теперешними хранителями национального престижа, так ревностно пеклись о метафизике государства, уцелевшей как раз в их глазах, то они догадывались о его высшем предназначении, и надо их благодарить за это. Даже если мы остерегаемся признать за ними «эту праведность», пока не будут на деле гарантированно отменены их основоположения.
Ещё никогда так резко и многосторонне не проступало стремление довести действительное до возможного. Эпоха мучеников, героев и святых, как бы ни хотелось над этим язвить и насмехаться. Где принцип наталкивается на действительность, там начинается сопротивление, и эти сопротивления сегодня столь могущественны, что требуется недюжинный разум, чтобы принять эту борьбу. Во время Ренессанса было нечто похожее по суровой жестокости. Аретино приходилось время от времени прибиваться к
Посредством гениального учения Ницше стремится сломать реформаторский культ государства. Но само понятие гения (от
Те положения из канонического права, которые Лютер сжёг (
«Не презирай батраков, – говорит он, – которые ходят по домам в поисках заработка. Я сам был таким, особенно в Айзенахе, моём любимом городе».
Приглашение к Шикеле и разговор с ним в то время, когда он лежит в постели. Он вернул мне «Лигу мира и свободы» и навёл меня на мысль написать ему вместо этого «книгу о немецких интеллектуалах». Мы договорились, что я покажу ему краткий конспект[509].
А ещё я познакомился с д-ром Шлибеном[510]. Он до начала войны был консулом в Белграде и был известен правительству как друг сербов. Затем входил в «Союз нового отечества»[511], и я вспомнил, что не так давно читал в
В Берне, гербарии всех этих «здравомыслящих» – сухо и чёрство. Но Берн в настоящее время и лучшая политическая библиотека, какую только можно найти в Европе, и она день ото дня всё больше пополняется.
Конспект [будущей книги] готов. Но каков он собой?
Я вконец запутался в собственных мыслях. Это должна быть книга о современных интеллектуалах, о круге авторов
Никогда не терять это сознание: мы – последний резерв.
Прежде чем переехать в другую комнату, я хочу пометить, что есть в библиотеке Петросо (на случай, если понадобится):
«
Как подумаю, что Германия отрезана от большого потока жизни, что мы здесь в Швейцарии каждый день узнаём новости (конечно, в том числе и новые потрясения), тогда как там каждый свободный вдох подавляется[522], спрашиваю себя, как можно будет объясниться, когда однажды границы падут. Западный мир общается теснее, чем когда бы то ни было, обмениваясь опытом, планами и учреждениями; всемирный союз в собственном смысле уже возник, но Германия играет роль изгоя со всеми ужасными для неё последствиями.
Был Шелер[523], и ожидается визит проф. Боргезе[524]. И теперь я чаще вижусь с одним другом-утопистом, Э. Б[525]., который побудил меня почитать Мора и Кампанеллу, тогда как он сам штудирует Мюнцера и Эйзенменгера[526].
Заметки для «Интеллигенции». Современные эстеты. Я давно втайне готовил в своих записках целую «линию мысли». Конечно, я мало об этом говорил. У Ш[527]. сложилось обо мне неверное представление. Жаль, что у меня не получается действовать последовательно, следуя первоначальному плану. Я должен делать так, как мне предписывает моё внутреннее состояние.
Якоб тер Мёйлен, «Международная мысль в своём развитии от 1300 до 1800 гг.»[528] (надо мне самому не забыть).
Большое упущение немецких философов, что они сообщают не то,
Кое-что важное о Канте пришло мне в голову сегодня ночью. Такой полный отрыв измеряющих, взвешивающих, учитывающих сил мысли
Следствия патерналистской системы опеки над человеком прекрасно описал ещё Гумбольдт в своём труде «О границах действий государства»[529]: «Каждый, полагаясь на попечительскую помощь государства, так же и даже в большей мере вверяет ей судьбу своего согражданина. Однако это ослабляет неравнодушие и делает взаимную помощь людей менее деятельной. Но там, где гражданин холоден к другому гражданину, там так же супруг холоден к супруге, а отец семейства – к своей семье». Гумбольдт хочет в этой ранней работе 1792-го года видеть лишь гарантированную защиту гражданина со стороны государства, но всё остальное, а нравственность тем паче, следует оставить на «произвол» каждого человека, от которого он ожидает в своём красивом обращении возвышенности, чуждой эгоизму. К сожалению, такой «идеализм» Гумбольдта нельзя превознести, потому что он потом от него полностью отрекается[530]. И это вообще беда, что так трудно из всего богатства, которое явили миру наши [немецкие] классики, вывести ясную, недвусмысленно ведущую линию мысли. Должно быть, при дворах худо было, потому и охотно избегали всякой ясной и надёжной директивы.
С возможностью, что всеобщие и устойчивые гарантии поднимут индивидуальную мораль до основ государства, начинается новая фаза: а именно, возникает теологический и философский спор о характере человеческой природы. Этот спор, который вёлся уже не абстрактно, а должен был иметь отношение к обществу и государству, в Германии едва начался; ещё весь мир убеждён, что характер человека заключён в природе. Но перед этим спором стало известно и решено, ещё до проверки документов и вынесения решения, что было бы бесполезно составлять новые конституции. Хорошо было бы, когда придёт время, положить в основу выводов не только теории, но и пережитое в этой войне. Пока же известно лишь одно, что в новой эпохе, которая грядёт, и при демократическом решении будут говорит о новом характере божеских и человеческих прав.
Все силы поставлены на то, чтобы до конца реализовать задатки. Ничто не должно остаться в запасе и неподвижности. Живёшь только раз. Только там, где вещи исчерпываются, начинается действительность.
Новейшая история Германии – это постоянное пересказывание и стыдливая идеализация фактов, частью – весьма сомнительных, и по большей части – преувеличенных. Надо оторвать эти ценные, выдуманные силы и порывы от банальных историй о героях и вернуть их сказаниям религиозным. Это будет болезненная процедура.
Немецкий язык – это [разящий] меч архангела Михаила. А Михаил, как всегда говорят, был католик, а не протестант[531].
«
Необходимо вначале только подчеркнуть взаимосвязи, а подробности оставить на потом. Если я хочу оставаться в форме, то задам лишь рельеф, а к возникающим вопросам можно будет вернуться позже. Сейчас не время для спокойной уравновешенной работы. Каждый день приносит новые события, новые чувства в этом столкновении всех систем. Всё выше нормы и вообще по ту сторону всяких норм.
Найти и возвысить человека целиком: от падших в самую глубокую пропасть до вознесшихся в заоблачные ангельские выси. Кто бы мог на такое отважиться? Разве не обязались мы снять во всяком предмете противоречие между Мыслить и Быть, между Видеть и Делать, между Восприятием и Изображением? Разве не должны были мы не произносить имена всуе? Разве мы не клянёмся, когда что-то называем? Или пусть так: разве мы не должны клясться, именуя? Нездешнее принуждение этого часа в том, что, видя вещи неслыханные и окружённые тысячей неправд, мы
Противоположности труда и жизни, публичной и приватной сфер, знания и веры, государства и церкви, свободы и закона, праведности у Бога или же правоты для людей – все эти противоположности восходят к лютеранскому противопоставлению [человеческого] Закона и Евангелия. Но это, может быть, вовсе не противоположность. Евангелие могло бы быть законом, а закон – Евангелием. Католицизму чуждо это разделение; Папы читали апостола Павла иначе, чем Лютер. И вот этим пониманием они не давали проломиться той ужасной трещине, которая тянется через всю немецкую духовную жизнь:
Лютер, Бёме, Кант, Гегель, Ницше были одинаково, пусть и выражаясь совсем по-разному, убеждены в
Для незатронутой [христианской проповедью] инстинктивной природы не может быть свободы, и даже затронутая ею природа к свободе только приближается. Святые – единственные метафизики, заслуживающие доверия; только они дают пользующееся признанием свидетельство о Боге. В церкви нет ни одного святого, кто не был бы выдающимся аскетом; то есть не смотрел бы на свою собственную природу и природу вообще с большим скепсисом. Христианский аскетизм – это учение о методах, как преодолевать природу и инстинкты, как завоёвывать свободу; ведь согласно евангелистам, завоёвывать надо царство небесное[535]. Благородный образ мысли, знание, героизм: вся иерархия высшего и низшего держится на принципе аскезы. Высокие вещи затратны, обходятся дорого. За них платят самопреодолением, если не саморастратой человека целиком. Нельзя одновременно жить и в Стране лентяев и в
Дж. А. Боргезе в своей книге «Италия и Германия» исследует
Поворотный пункт заключался бы, следовательно, в вопросе – следует ли рассматривать Реформацию как выражение
Снова и снова в Германии возникает противостояние культуры и цивилизации. Самые умные люди мучаются, как два эти слова верно разграничить. Снова и снова при этом оказывается, что у нас, немцев, есть культура, а у французов только цивилизация. Вот только при определении понятий возникает заминка. Раз немцы используют такое понятие культуры, которое резко противоречит сегодняшним фактам[546],
Спор, может быть, можно решить миром. Под культурой немец понимает полузабытое смутное воспоминание о старых связях империи с папством, наряду с относящейся к этому культовой стороной дела, как они описаны и представлены в «культурной миссии» апостольского сана. Эта культурная миссия когда-то охватывала: 1. завоевание и миссионирование языческих приграничных стран (так называемых окраинных народов), 2. учреждение «очагов культуры», монастырских школ и крепостей, 3. военизированные надзорные службы в занятых приграничных странах. Апостольский престол был для всех категорий его подданных чаще всего поистине страшен [в своём величии], и столь священное
Цивилизация же, напротив, считается секуляризованным, враждебным религии и покорности культурным понятием, которое заключает в себе просвещение, права человека и механически-промышленный, обезбоженный мир. Шелер и Зомбарт[548], каждый по-своему, – современные выразители этого понимания. Но первыми, кто ввёл в оборот это противопоставление культуры и цивилизации, были романтики, и не подлежит сомнению, что они сформулировали своё понятие культуры поначалу только против Франции, а не как нынче Зомбарт ещё и против «мелочных» торгашей-англосаксов[549]. Вольтер, этот просветитель-антихрист – для романтиков вражина. Они хотят видеть, как выражены в здешней власти нездешние силы управления миром; [немецких] князей, как бы те себя ни вели, хотят принимать за наместников Бога.
Что пользы, если против этого захочешь возразить, что для Франции со времён де Местра, Бональда и Шатобриана, то есть по прошествии доброй сотни лет, романтическая антитеза этих двух понятий уже недействительна; что во Франции однажды был король всех христиан[550]. Она, имея череду из тридцати таких католических королей, на [нашего] Карла Великого заявляет претензии. Так выходит, то, что мы называем культурой, могло бы значить во Франции то же самое, что и здесь, но с тем отличием, что там покуда есть мощная католически-роялистская партия, тогда как мы как раз эту партию считаем воспитанниками Реформации, основателями либерализма и всех несчастий, которые обрушились на Европу? И какой нам от этого прок? У нас есть кайзер, а в войну даже два[551], и если мы хоть сто раз заменим право
Расширение [Священной Римской] империи при Гогенштауфенах и Габсбургах, оспаривание прав церкви при Генрихе [IV][552] и [Фридрихе] Барбароссе[553]: всё это современные сторонники притязаний Германии на господство на всём европейском континенте очень хорошо заметили. Но другое средневековье,
Хотелось бы, чтобы Гегелю и его последователям (Бауэр, Штраус[561], Маркс) было предложено и разрешено принцип самосознания в истории заменить принципом самопознания. История как «диалектический процесс, который разыгрывается независимо от воли людей»[562], и без того оставляет самосознанию не так много места. Но прорвёт этот процесс не самосознание, – это теоретическая ошибка познавательной мысли, – а самокритика.
«Победоносное шествие» либерализма есть ничто иное, как безотрадное воздействие еретических принципов Реформации. Его прогресс – возможно, самое большое разочарование, какому подвергается Европа – стремится к повсеместному устранению закона и совести, и
И Реформация – тоже
Я начинаю понимать, почему в Германии отречение стало суверенным; почему агония парализует дух; почему немногие ещё живые умы пали жертвой частью бесплодного эстетизма, частью фатальной веры в прогресс. Я начинаю всё это постигать. Хочешь ты того или нет, ты подлежишь могущественной системе
«Ты, давший человеку жизнь и смерть и любящий проливающих слёзы, услышь мольбу несчастного, который тоскует по Твоему примеру. Сними с него тягость, гнетущую его, стань для него тем Симоном Киринеянином, который помогал Тебе нести крест на Голгофу»[568].
Вопреки тому антинародному кастовому духу который в абсолютистский блестящий период говорил о порочности обыкновенного человека, против такого взгляда нужно сказать, что мы все
В таком убеждении Пруссия перенесла на казарму иноческую дисциплину монастыря. Соответствующая литература выдаёт это на каждом шагу. Но в той же мере, как аскеза, говорим мы, осквернялась, становилась казарменно-«народной» и дисциплина рыцарей [тевтонского] ордена в Пруссии, исчезая из самосознания остальной Германии. Тот вид
Если ищешь остатки учения о святости, находишь его у Баадера, Новалиса, Шопенгауэра, Вагнера; даже у Ницше ещё. Но прежде всего в романтизме. Странным образом, здесь оно имеет индийский отпечаток, что, пожалуй, указывает на то, что оно, даже не изведённое под давлением Просвещения, должно было найти себе алиби. Арним[572] однажды пишет: «Я думаю, что вы все происходите из Восточной Индии, из касты брахманов; ибо во всех вас есть что-то святое».
Мобилизовать тайные силы нации. Интеллектуальной критике нельзя забывать про музыку. В конце концов, немецкая народная теология вся скрыта в музыке, и церковные мессы и оратории, может быть, более красноречивы, чем философские системы.
Немецкая музыка начинается с Реформации. Куда-то надо было сбежать ангелам и святым. Они хорошо обустроились в немецкой музыке, и однажды, можно надеяться, выйдут из этих небес, куда убежали, когда прежний мир восстановится. Тогда название юношеского произведения Ницше можно будет переиначить в «Возрождение царства святых из духа музыки»[573]. «Слова подлежат осуждению, звуки же свободны»: вот объяснение, почему немецкая музыка так велика, а немецкая проза имеет жалкий вид. В немецкой музыке погребена Священная Римская империя, святыня, которую теперь не взять в плен и не измучить, которая не даст себя в обиду и в унижение. Нам ещё присуща в некоторых чертах та робость, которая
Примечательно, что в эмиграции не найдёшь социалистов, или, по крайней мере, социалистов именитых. Актуальные правовые вопросы их почти не интересуют; они увязли в обломках теории того, что режим терпит крах, и в своих партиях. Утопии они враждебно противостоят, а ведь это была утопия всех утопий – зависнуть за границей, в то время как в обозримом времени в Германии будут распределять должности. Между кружком юристов в Берне и революционными социалистами в Берлине едва ли сохраняется какая-то связь. Внутренняя и внешняя политика полностью изолированы друг от друга; никто не испытывает даже потребности объясниться.
Полноценный авторитет даётся только
Владение имуществом будет в государстве насиловать право до тех пор, пока неимущий класс не выносит правовое решение. Вот и весь справедливый мотив пролетарской революции. Но тут примешивается кое-что другое, а именно аппетиты, которые дают о себе знать в противостоянии пролетарских вождей и священства. Поскольку есть ещё один неимущий класс, помимо пролетариата: класс аскетов. Но он
Необычную форму разделения церкви и государства знает Леон Блуа. Он мысленно видит, как Лев XIII выпускает запрет проводить службы всем восьмидесяти церквям Франции, абсолютный запрет
Что раса защищена только посредством закона, причём закона
Выуживание Реформацией нужных сведений из Ветхого завета, к тому же неверно истолкованного – это дело архиважное. Оно обосновывает союз иудейского мессианизма с протестантским шовинизмом; но всё, что древние евреи понимали духовно, их германские ученики очень скоро обратили в материальное. Когда Реформация идеалистической философии была спаяна с пруссачеством, немецкое еврейство тоже примкнуло к этому направлению. С крушением реформаторских идей, являвшихся
Быть может, однажды в Германии евреев будут ревностно опекать две могучие партии – пролетарская и прогрессирующая католическая. Евреи поступят правильно, если заблаговременно примкнут к партии, победа которой гарантирована. И вряд ли можно допустить, что евреи, с их тонким чутьём на абсолютное и беспоповоротное, стали бы долго колебаться.
Сопротивление [власти] остаётся важнейшим из прав человека. Другие права можно было бы считать имеющими значение «только человеческое» и характеризующими государство, которое кладёт их в основу своего строя, следуя природному нраву и народному темпераменту. д'Оревильи, если я его правильно понял (стр. 55 «Пророков прошлого»), так понимает демократии: «Во взаимном отношении права народа – должно быть, просто (природные –
Между тем увидела свет моя книга «Критика немецкой интеллигенции». Она вышла где-то в дни убийства Либкнехта[583]. Первый экземпляр принёс Эмми к её дню рождения в больницу, где она лежала с тяжёлым воспалением лёгких. У неё была высокая температура, она почти не узнавала меня, но погладила книгу, которую я ей принёс, и улыбнулась болезненной улыбкой, как будто прощалась навсегда. Это было за несколько дней до переломного момента в её болезни, когда она стала выздоравливать. Врач с трудом разрешил мне пройти в палату на несколько минут.
Я очень сожалею, что из-за литературной работы забывал тщательнее отмечать актуальные события. Я едва мог выполнять ещё что-то, кроме неё. А ещё следовало быть осторожным с записями, которые могли навредить некоторым живущим по эту и по ту сторону границы. В те дни даже в Швейцарии не было чем-то неслыханным, что врывались в частные дома, похищали рукописи, конфисковали их или фотографировали. Автор газеты «Франкфуртер цайтунг» однажды всерьёз уверял меня, что он у себя в редакционном кабинете однажды утром обнаружил полный стакан сигарного пепла: кто-то провёл ночь, сидя за его столом. А в другой раз полиция Берна предъявила ему много фотографий, на которых были засняты внутренние помещения редакции, папки для бумаг, отдельные записи и тому подобное. Полицейские уверяли, что выловили эти снимки из реки Аре[584].
Интересное письмо от Брупбахера. Он называет «Критику» благочестивой книгой в славном безбожном стиле. Она напомнила ему о Ронсаре, Рабле, Брантоме[586]. Мол, это проповедь Паскаля в стиле Гельвеция[587], и он надеется, что стиль книги порешит мою религию. (Августин старался наоборот, лучше разумея [свою веру], лучше владеть своим стилем).
Все приключения теперь переместились в Россию. Радек арестован в Берлине. Большевики наплевали на статью вторую Брестского мирного договора, которая запрещает им вести пропаганду в Германии[588].
У Эмми, усталый и расслабленный, на лежаке. Как хорошо медленно засыпать, пока она хлопочет по разным мелочам. Суёт мне в рот сигарету, которую уже раскурила. Подставляет пепельницу, сама стряхивает туда пепел. Укрывает меня своим коричневым манчестерским пальто, раз через дверную щель тянет холодом, и печёт блины. Это очень хорошо. У меня часто возникает в эти дни чувство глубокой отстранённости. Бывает, что я чувствую себя чужим и одиноким; что я печален и даже отчаиваюсь, сам не зная почему. Я очень люблю белый цвет, белые флаги. Мальчиком я читал, наверное, раз пятнадцать подряд историю крестового похода Готфрида Бульонского[589].
Священные битвы завораживали меня. Как же я любил Танкреда[590] и Рейнольда[591], как я любил Бернарда Клервоского.
Тот, кто ликвидирует своё «Я», для того бессмысленна похвала или упрёки, добрая или дурная слава, равно как и любой вопрос о власти. Хорошо было бы при этом носить маску, которая бы удовлетворяла суждения и претензии окружающих. Это избавило бы человека от многих неудобств.
Эмми подарила мне стихотворение:
Я хотел бы прочесть «Бесов» Достоевского. Что сейчас поделывает госпожа Кетти[592]? Она любила только Достоевского, а больше ничего и никого на свете. Как часто умираешь, сам того не зная? Иногда думаешь о ком-то как о человеке, а он уже лишь призрак, мёртвый в отпуске.
В качестве привета всем погибшим на этой окончившейся войне: Господи, дай им вечный покой, и да светит им вечный свет. Господи, да упокоятся они с миром…
Заниматься политикой – значит, воплощать идеи. Политик и идеолог – противоположные типы. Первый насилует идею, второй – её продвигает, их усилия на практике постоянно сталкиваются. Но они дополняют друг друга тем, что идеи сами по себе, если не пытаться их проводить в жизнь, без их проверки на социальную значимость никак не попадают в поле зрения, то есть для общества как бы вообще не существуют. Гдинственная политика, достойная идеолога, это, может быть, реализация его идеи на собственной шкуре и в своей собственной жизни.
Во сне я вижу, как Эмми несут на поднятых руках к алтарю по центральному проходу в мюнхенской церкви Девы Марии. Я в тесной толпе, взволнованной и воодушевлённой. Толпа стоит спиной к алтарю. Я вижу много изящества, радости и цветущей жизни; любящих, принесших себя в жертву, мёртвых, с улыбкой принявших поднесённый им в подарок реквием.
Газета «Франкфуртер цайтунг» публикует статью секретаря профсоюза Эркеленца[593] под заголовком «Больная немецкая душа», где говорится: «Немецкий народ лишился своей души. Прежняя душа была ориентирована на порядок, знание и послушание. Позорное злоупотребление ею, которым занимались мы сами и прежнее руководство, умертвило эту душу. В душе этой постоянно проявлялся дефицит гражданского правосознания, но тем сильнее она была в деловой мысли и практической жилке. Наживание на войне, утраченная мечта о власти над миром, запрет „сброса напряжения“ – ограничение свободы слова в войну, подавление всякого осознания себя отдельной личностью и на фронте и на родине, прославление убийства как национального подвига все четыре долгих года, миллионы грешков на совести у рядовых в армии, [вынужденных исполнять приказ]. Всё это и многое другое, безмерно усилившееся в силу неслыханного крушения всех надежд[594], умертвило нашу душу».
«Чем дольше я живу, – пишет Толстой Берте фон Зутнер, – и чем больше думаю над вопросом о войне, тем больше я убеждаюсь, что единственное решение вопроса – это отказ граждан быть солдатами. До тех пор пока каждый человек в возрасте 20, 21 года будет отказываться от своей религии – не только от христианства, но и от заповедей Моисея:
(Но пока суд да дело, пока господствует государство, враждебное религии или индифферентное по отношению к ней, надо поставить вопрос так, что это государство отрицает божеское право, и посему нельзя приносить ему присягу. Немыслимо, что в таком государстве существует всеобщая воинская повинность. Но прямо-таки чудовищно принуждение к войне со стороны государства, которое не признаёт права не только церкви, но и человека.)
Вечера я теперь провожу обычно с Эмми в её марцилльской комнатке[597]. Она рассказывает мне что-то или читает биографии Фомы Челанского[598], Фомы Кемпийского или Анны Катарины[599]. Так старается для меня. Я взял у неё почитать «Горькие страдания Господа нашего» и бегло заглянул туда. Мне сразу бросилась в глаза фраза, давшая исчерпывающее представление обо всей книге, и я снова и снова её перечитывал. «Всё сие произошло в чудесной стати и торжественности, было исполнено смысла, ослепительно и скоро закончилось. И следует дело, вызревшее в каком-то замысле и доведённое до жизни, замыслу, в живейшем настрое, распространяясь по своему назначению». (Она произносит её, не делая на этих словах акцента, по поводу события, о котором повествует в [вышнем] восхищении Брентано.)
Ещё труднее, чем оказывать этой эпохе сопротивление, – вообще не заниматься ею. Там, где оно в состоянии нас затронуть, там мы всё ещё связаны с ним. Это наказание за наш интеллект и знак того, что порочность засела и в нас. Целомудрие, к которому мы стремимся, является, быть может, лишь тоской по нездешнему[600]. Это знаменует, что нас вовлекли в погибель.
Две странные книги. Первая: каббалистический иллюстрированный альбом с демонологическими изображениями. Черти, которые выставляют напоказ свою нарочитую обыденность, чтобы отвлечь нас от того, что они черти. Полненькие и румяные крестьянские девушки, у которых тело завершается хвостом ящерицы. Исчадия геенны огненной. Есть в них какая-то смачная назойливость. «Этого я уже видела!» – восклицает Эмми и указывает на косоглазого типа с отвислыми грудями и свинячьими копытцами. Фигурки второго плана напоминают карточных валетов. И окрашены так же. Очень запоминающиеся парни с ярко обведёнными глазами. Банальность, удобная и витиеватая, подчёркнутая, чтобы ввести в заблуждение.
Номер второй: альбом с картинками Базедова[601], в самых нежных, японских красках. Фантастические виды рыб, вулканов, морских свинок и городов. Изображения говорят сами за себя; они есть формы мысли, именно так воспринятые и так преподнесённые.
От проф. Фёрстера[602] я получил согласие насчёт паспорта. Но его изготовление может продлиться несколько дней.
Между делом я читаю «Письма к иезуитам» Паскаля[603]. Эти письма заводят нас в чащу спора о благодати и таким образом о свободе и ответственности. Они рассматривают проблему благодати, как она отражена у Павла, Пелагия, Августина, Лютера и Янсения. Тут снова можно видеть, что понятие свободы весьма многозначно и допускает разнообразные интерпретации. Иезуиты, особенно Игнатий[604], выступают у Паскаля то неумолимыми отрицателями автономии отдельного человека, то апостолами новой, «смягченной» морали. Истина, пожалуй, в том, что они в моральной теологии строже, а в заботах о спасении души больше готовы к уступкам, чем прежде. Дело видит примерно так и Паскаль.
Чем ещё могла бы быть критика своего народа, кроме как постоянным и донельзя гнусным заунывным брюзжанием, если бы не надежда, будучи частью народа, вместе с ним лучше узнать самого себя, стать ответственнее и свободнее? Что толку было бы человеку признавать именно за собственной нацией вину и долг, которые ставит под сомнение твой собственный эгоизм, если бы не надежда таким путём стать ей в ещё более неподдельном смысле ближе, и свободнее ощутить собственное достоинство?
Дважды я побывал в последнее время в Германии, в начале марта и в начале мая, а именно: в Мюнхене, Берлине, Франкфурте и Маннгейме. В Берлине встретил самый дружественный приём у Виттинга[605] и Персиуса[606], Герлаха и Штрёбеля[607]. Часто встречался и с Элизабет Роттен[608]. Во Франкфурте я слушал доклад Беерфельде[609]. В Маннгейме выступал сам – по приглашению Ледерера[610] говорил о «Семидесяти документах»[611]. Виделся и с некоторыми из старых знакомых. Однажды вечером внезапно (инкогнито, как я думал) нагрянул на одно дадаистское мероприятие, и пришлось идти на квартиру д-ра Лубаша[612], где было очень шумно: танцевали под граммофонную музыку пар двадцать.
В итоге: политическая акция в Швейцарии больше не имеет смысла, и это ребячество – настаивать на нравственности как противовесу этим живым делам. Я основательно исцелился, теперь и от политики, после того, как ещё раньше покончил с эстетизмом. Нужно взывать, чем откровеннее, тем лучше, исключительно к фундаменту каждого отдельного человека; проживать дело, отдаваясь целиком, а от всякого совместного действия совсем отказаться.
Ландауэра тоже убили. Почему я говорю «убили»? В него же попали сзади, а когда упал, его растоптали[613].
Вся немецкая пресса злорадствовала по этому поводу. В своём «Призыве к социализму», причём в завершение, он писал: «Что нам эта жизнь? Мы скоро умрём, мы все умрём. Мы вовсе и не живём. Ничто не живёт, кроме того, что мы делаем из самих себя; живёт созидание; не творение, нет, только творец. Ничто не живёт, кроме деяния честных рук и управления со стороны чистого, правдивого духа».
По возвращении у меня состоялись ещё две встречи: с д-ром Грба в редакции газеты «Сербия»[614] и с д-ром Заагером в «Национальцайтунг»[615]. Переговоры с сербами меня особенно порадовали, ведь они показали, что моя симпатия к этой серьёзной, мужественно-жертвенной нации взаимна. Я знаю, что эти переговоры – всего лишь жесты доброй воли, но я ни в коем случае не хочу недооценивать их. А также: я искренне был рад и просил передать это и профессору Марковичу[616].
Иоханн Георг Форстер[617] (Париж, 1793 год): «О, с тех пор, как я знаю, что в революции нет доброй силы, я испытываю к революции отвращение. Рыться в этих грязных каналах, где копошатся эти уродливые ящерицы, не стоит усилий никакого летописца. Всегда находить лишь корысть и страсти там, где ожидал и желал увидеть величие, всегда только слова и эмоции, всегда только хвастовство вместо действительного бытия и поступка – кто может это вынести?»
Вот уже несколько дней меня снова занимает мой фантастический роман, в который я не заглядывал со времён Асконы. Странно, как книга продолжает переплетаться с событиями. Я сейчас дописал к ней один новый эпизод и озаглавил его «Дирижёр распада». В этой главе предполагается, что торговец мясными товарами станет последним, кого похоронят. Впоследствии всё же выяснится, что и некоторые другие пережили Великую погибель. Пострадавшие – привидения и трупы трёхмесячной давности. Погребение принимает вид торжественного шествия, сходного с теми, что проводились на Элевсинских мистериях. На правой стороне арены – гнетущая тьма, упрятанная в ящики. По левую сторону виден также выживший поэтический клуб, увлечённо занятый тем, что регистрирует распад и целенаправленно смягчает фантастическую действительность. Столкновение между дирижёром распада и тем поэтическим клубом, который ошеломленно переходит от эротики к гуманизму. Дирижёр распада через своих студентов, проходящих медицинскую практику, выясняет подробности и выкупает себе проход несколькими дружескими пожертвованиями.
Искушение поучаствовать в революциях и бунтах всегда велико для молодых людей и особенно для идеалистов. Перспектива немедленно и единым махом осуществить самую прекрасную и доброжелательную программу слишком заманчива. Даже Бодлер и Вагнер, оба настолько не от мира сего люди, не смогли противостоять такому искушению. Конечно же, оба очень скоро снова отступили от своих человеколюбивых наклонностей.
Примечательное переживание в Берлине. Я приехал туда, чтобы обсудить политические дела. И со всех сторон на меня набросились с поручениями для Швейцарии. Которые, между тем, касались отнюдь не политики, а валютных дел[618].
Всё во что я верю, согласно Герману Бару[619]. В новый романтизм в духе Франца фон Баадера и в заговор во имя Христа. В святую христианскую революцию и
Вижу из этого списка, что я старался соединить разные европейские лозунги, вчерашние и сегодняшние, и при этом совершил из любви к родине ошибку: желание осуществить их все в Германии, причём единым махом.
Что же всё-таки было крайним основанием бунта Лютера? Он ставил религиозного индивидуума так высоко, что ради него брал на себя даже двойное нарушение права. Сегодня он мог бы иметь на своей стороне оба: и церковное право и светское.
Начинают интересоваться «Тюрьмой» Эмми. Книга нарекает имя эпохе и её больного места. Один берлинский рецензент называет книгу «современными „Записками из Мёртвого дома“» и может сравнить свои впечатления только с теми, какие у него остались от гамсуновского «Голода»[620]. Один мюнхенский журнал пишет: «На треть ребёнок, на треть женщина, на треть уличный мальчишка – та, кто написала эту книгу; она на голову выше многих ей подобных, поскольку исконно человеческое в её нежных от сострадания руках пылает как красный рубин. Рядом с ним всё остальное обращается в пепел». Стилистически книга – непрерывное подпиливание и глодание железной решётки. Она не сдаётся и не идёт на компромиссы. Непоколебима в своей безукоризненной честности.
«Я веровал, и потому говорил: я сильно сокрушен»[621]. «Господь сказал Мне: Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя»[622].
Эмми готовит новую книгу. Первые шестьдесят страниц уже есть, и я их прочитал. Эта книга тоже станет знамением времени. В начале маленькая актёрская труппа распадается, и все расходятся на все четыре стороны, кто куда; бесплодная молитва в соборе, голод, бесчестье: что такое это всё, если не брошенность? Но потом: небо перестаёт быть хмурым, и нежно восходят звёзды. Птица поёт на рассвете… её свист такой светлый. Ребёнок идёт сквозь ночь и плачет… Свет падает на дитя! Улыбка над поющим ребёнком! Душа хочет подняться из праха и боли…
И я приступил к исследованиям для новой книги. Мне нужна работа проф. Карла Селля[623] («Религия наших классиков», Тюбинген, 1910 год), потому что я чувствую, что в этом отношении в моей «Критике»[624] остался пробел.
Классики едва ли оставили в силе хоть одну из основных христианских догм (Бог как объективная истина, Троица, божественность Христа; примирение мира с Богом через Его страдания и кровь; конец света и Страшный суд; греховность человека, блаженство или проклятие).
Долго не хватало классикам мистики, подталкивающей к единству и свободе; линия гуманизма так и не перейдена. Их религия остаётся внутри границ «человечности» в античном, а не в христианском духе. Предметы и мысли очень противоречивые поэтизируются. И язычество находит вдохновенное выражение.
Они завершают гуманистическую эпоху малооригинальным способом. Если бы они, как говорит Селль, были пророками будущего, они должны были стать энергичными противниками современности (чего никак не было).
Их «гуманность» не была подвергнута таким трудным испытаниям, какие сегодня возложены на нас. Их переложение мотивов на поэтический лад скрывало пагубную силу разлагаемой ими философии. Классикам недостаёт (опять же, согласно Селлю) тех сил религии, которые присущи великому законодателю и организатору, руководителю и душеспасителю
Было бы интересно выявить у Шиллера и Гердера причины эстетизма, а у Лессинга, Гердера и Гёте проследить масонские идеи и зависимость от Спинозы.
Принадлежит, как и «все наши классики (за исключением Шиллера)», в числе которых Клаудиус[625], Фосс[626], И. Мюллер[627], граф Штольберг[628], граф Бернсторф[629] и др., к ордену тамплиеров[630], «тогда столь влиятельному». В его «Разговорах для масонов»[631] основная мысль та, что этот тайный союз будет развивать духовные и нравственные силы всех отдельных людей, формируя общую свободную человечность, противодействуя национализму и подчинённости всех государству. И Реймарус[632], которого Лессинг издаёт, в важных вещах масон. Так, он рассказывает старинную гностическую фабулу о похищении «мнимоумершего» Христа, чтобы объяснить его воскресение.
Свою приверженность Спинозе Лессинг признаёт во время визита к нему Фридриха Генриха Якоби. Якоби – один из лучших знатоков Спинозы своего времени, превзошедший в постижении Спинозы именитых классиков[633]. Он понимает Спинозу очень точно как представителя атеизма, уничтожающего всякую персональную религию, и фатализма. «
Считается теологом периода «бури и натиска»; то есть времени, когда из Англии на материк пришёл культ гения, культ оригинального, творческого, шекспиромания. Призвание на службу в княжество Шаумбург-Липпе приводит Гердера в мир деликатных контрастов[635]. Граф, который пригласил Гердера – фигура, сравнимая с Фридрихом II[636]; вдохновитель Шарнхорста и Гнейзенау[637]. Графиня – наоборот, строгая пиетистка. Гердер старается согласовать военное дело и пиетизм. Как литератор, он выступает за сильную критику церкви и догмы, ритуала и конституции; как надзиратель (епископ) маленького графства, он выступает за суровую государственную церковь в качестве хребта немецкой народной культуры. Это своеобразное «раздвоение личности» между епископом и вольнодумцем характеризует его деяния – раздвоение, какого больше уже никогда не имело места (по Селлю), даже у Шлейермахера[638]. Так Бюккебург становится, собственно, местом рождения «современного мировоззрения»; «можно было бы также сказать: тогда родился романтизм» (!).
Участие Гёте в работе над «Идеями к философии истории»[639] вообще недооценено. История имеет, согласно Гердеру-Гёте, лишь одну вложенную в неё цель. Бог самодостаточен. Дело в том, что человек становится тем, на что у него есть силы. Великая мысль Августина о мировой цели в Страшном суде была отвергнута. История – это единое целое
Его вышедшие в 1787 году под заголовком «Бог» «Пять диалогов о Спинозе» возникли в оживлённом обмене мнениями с Гёте по поводу разоблачения Якоби лессингова спинозизма. Вместе с тем Гердер далёк от настоящего Спинозы у Якоби; он перенимает у Спинозы только одно учение: пантеизм. Царство Божие – то, в котором не может быть ничего злого.
Колебания между тюбингенской семинарией[640] и военной академией; ситуация, сходная с гердеровской, и сходный же результат: эстетизм как бегство в нечто возможное третье. Мальчиком любивший проповедовать, в юношестве он интересуется «благородными разбойниками». В «Доне Карлосе»[641] он намечает программу национал-либеральной партии: реформа, проведённая своевременно и добровольно сверху, наверняка избежит всякой революции. «Отсюда, – говорит Селль в своей наивной манере, – и чудесное влияние, оказанное Шиллером на наших крупных государственных мужей и военачальников».
В «Теософии Юлия»[642] Шиллер обнаруживает свой страстный пантеизм: увязывая Лейбница опять же со Спинозой, как в своё время Гердер. «У меня нет философской школы, я прочитал мало печатных трудов», – признаётся он. После прочтения Канта, навязанного ему Кёрнером[643], для Шиллера закончился дуализм, двойственность двух миров: мира сего и мира иного. На его место заступает противоположность мира иллюзорного и реального.
Философия истории Шиллера: у человечества есть конечная нравственная цель. Свобода (но только разумно постижимая[644]!) воплощается в истории, но следующим образом: природные задатки неосознанно стремятся к свободе через столкновение интересов. Свобода как цель должна продвигаться не только инстинктивно посредством механизма самосохранения (Спиноза) и чрез давление интересов, но и «выкупаться» разумным познанием (в этом состоит свобода), проницательной и убеждённой стройностью взглядов.
Как гражданин времён французской революции, Шиллер готовит письмо в защиту несчастного короля. Мол, попытка французского народа утвердиться в своих священных человеческих правах выявила лишь его неспособность и недостойность. Задачей у Шиллера стало вместо государства разумного, которое временами только маячит вдали, утвердить образец – эстетическое государство прекрасных душ, то есть осуществить равенство и свободу пока что на эстетическом пути.
У Ш. не найти сколько-нибудь значительное высказывание о Христе. Гений творит по своим собственным законам, из
Называет Спинозу «набожнейшим и христианнейшим»[645]. В 1813 году признаётся Фр. Г. Якоби: «При моём разнообразии направлений характера я не могу удовлетвориться одним образом мысли. Как поэт и художник я политеист, как естествоиспытатель я пантеист, причём одно решительнее другого». В Спинозе он чтит бескорыстную набожность, в писаниях Джордано Бруно ценит природу божества (или, перевернуть формулу наоборот, божество природы). По отношению к христианству он питает «юлианскую ненависть» (и подробно ещё далеко не исследовано, как далеко он задействует эту ненависть). Мефистофель – это концентрация всей европейский литературы о нечистой силе, поскольку она жива и превосходна за счёт живости. В «Фаусте» преобладают демонизмы (Гретхен против Мефистофеля, и Фауст против него: какое зловещее противопоставление. Оба беса играют беднягой Мефистофелем, как котяры мышонком). При этом Фауст должен быть символом «теодицеи»: зло имеет в мире свою цель; итак, восставать против такого порядка, негодуя, неуместно.
Большое число героев юного Гёте – титаны в обличье людей: Цезарь, Сократ, Прометей, Магомет, Христос.
Природа и человеческий дух – в равной степени отражение исходного света (то есть дух – это всего-навсего
Гёте – религиозный самоучка, желающий следовать лишь свидетельству собственной совести. На месте церковного Христа как закона откровения у Гёте стоит богоявленная природа. Он хочет почитать молитвой Христа, но и солнце тоже (святость природы и святость духа уравниваются, и тем самым происходит осквернение святынь или освящение природы). В священном он видит возвещённое человеку божественное; но критерий священного – опыт. Священное – там, где даёт о себе знать единогласное и преданное принятие пережитого, вещей и людей. В числе атрибутов божественного значится даже «светлейшая, сияющая безоблачнее всех»[648].
Библейское понятие «Бога живого» Гёте и Гердер излагают в духе аристотелевско-спинозистского перводвигателя мира. Гете испытывает глубокую антипатию к написанному Якоби трактату «О божественных вещах и их откровении» (1812 год) и, особенно, его афоризму: «Природа должна скрывать Бога»[649]. Снова и снова появляется отождествление Бога и природы (гротескная идея, если сопоставить новейшие экономические, дарвинистские и психоаналитические теории). Гёте укрывается от Якоби в старом убежище, этике Спинозы: природа действует по вечным, необходимым, несокрушимым законам; как раз в этом и утверждается Бог.
Со времён своего отмежевания от христианства Гёте тревожит открытие
Есть три вещи, которые его особенно возмущают в христианстве: 1. Временный характер мироздания, который Гёте хотел бы видеть свободным от того или иного посюстороннего разумения, 2. Учение о первородном грехе со всеми его последствиями, в том числе аскезой, 3. Учение об однократном воплощении, из которой, на первый взгляд, вытекает одно-единственное царство исторического Христа (о Теле Христовом он ничего определённого не говорит). Супротив христианских понятий вины, раскаянья, искупления у него возникает фраза: «Чистая душа в своём исканье смутном сознанья истины полна!»[651]. (то есть у Гёте принцип последовательного развёртывания [зла в виде добра]).
«Продуктивность высшего порядка, – говорит где-то Гёте[652], – человек должен её рассматривать как нежданный дар небес, как чистое божье дитя, которое ему надлежит встретить с радостью и благоговением. Всё это сродни демоническому; оно завладевает человеком, делая с ним что вздумается, он же бессознательно предается ему во власть, уверенный, что действует в согласии с собственным побуждением». «Я говорю это, – добавляет он, – подразумевая, как часто одна-единственная мысль сообщала новое обличье целым столетиям, и как отдельные люди самой своей сутью налагали печать на свою эпоху, печать, благотворно воздействовавшую ещё и на многие последующие поколения». (В этом признании выражается полное тождество Бога и демона, мысль, к которой склоняется вся философия природы Гёте и в чём, собственно, и проявилась его «юлианская ненависть к христианству»[653].)
Лично я мог бы по этому поводу сказать ещё кое-что. Следовало бы, наконец, отказаться от того, чтобы «по-спи-нозовски» усматривать причины наших национальных страданий лишь во внешних, приходящих извне причинах[654]. Когда проф. Зомбарт пытается вывести весь аморализм марксистов только из французской энциклопедии[655], это самообман.
Сколько сил по сию пору прилагается, чтобы сконструировать историческую науку, тогда как можно было бы действительно контролировать фактический ход истории и так самому
Предназначение человека происходит от духовного мира, не из его эпохи, и надо всегда следить за тем, чтобы так оно и было. Нужно возносить образ человека на возможную для него высоту и следить за тем, чтобы на ней он стоял неколебимо и нерушимо. Каждый может стать скалой, вокруг которой пылает история
Мы, люди Нового времени, у которых всё пошло кувырком, потому что мы больше не знаем праведного, имеем обыкновение наобум подсчитывать всё добро и зло, одним скопом. Много места уделяется нашей концентрации на отрицательном. На весах перевешивает наше сопротивление вещам. Всё могло быть иначе, как в прежние времена. Мы могли бы обладать такой незамутнённостью и самодостаточностью своего разумения, что совершенно не обращали бы внимания на хаотичные, назойливые и жестокие факты, которые навязывают нам себя, а предавали бы их забвению. Но тогда нам пришлось бы стыдливо признать, что нелишне бы выказывать вслух наши понятия о порядке и разумности, объясняя, как
«В католицизме специфически религиозным, – говорит Унамуно[656], – является стяжание бессмертия, а не оправдание, как в протестантизме». Протестантизм «впадает в конфессиональную анархию, в крайний религиозный индивидуализм и в туманную эстетическую, этическую или культурологическую религиозность». За потусторонностью всё больше исчезает посюсторонность, «и протестантизм, вопреки самому Канту, который хотел её сохранить, всё-таки уничтожает её».
Выводы Унамуно о смерти, воскресении и бессмертии вводят героический католицизм в дискуссию и ведут назад к учению первых веков христианства.
Но то, что он говорит об образе Дон Кихота в современной европейской трагикомедии, кажется мне сомнительным. Донкихотство, столь же трогательно и привлекательно в романе Сервантеса, сколь влечёт за собой извращённые следствия, если рассматривать его как религию. Конечно же, есть
«Чем была мистика Святого Хуана де ла Крус[658], – вопрошает Унамуно, – если не странствующим рыцарем чувства, обращенного к божественному? ‹…› В качестве практики спекулятивный, или медитативный, кихотизм это безумие, он – плоть от плоти безумия креста. Поэтому разум относится к нему с презрением. Философии, в принципе, чуждо христианство, и это убедительно доказал невозмутимый Марк Аврелий»[659].
Здесь читатель запнётся; ибо здесь христианство может показаться сущим безумием только на том основании, что Дон Кихот – на деле дурачок в шутовском колпаке, а язычника в свидетели брать нельзя.
Ещё хуже становится этот Кресто-Кихотизм, если Унамуно говорит, что: «Мука, принятая от шутки и презрения, является трагедией комической, иррациональной. Величайший героизм как для индивида, так и для народа – это способность устоять перед насмешкой, вернее, способность выставить себя на посмешище и не дрогнуть». «Внутренний Кихот», который осознаёт свою трагикомичность, провозглашается Унамуно
Весь этот ход мысли кажется мне огромной ошибкой. Ибо он содержит, в сущности, капитуляцию перед тем самым миром, которому мы бы охотно подарили
Есть люди, которые были залиты грязью и кровью, и разложение проникло в них до самой души. Кто мог бы отважиться заговорить с ними? Кто нашёл бы тихие слова, самые ласковые и мягкие, которые могли бы пробиться даже к ним? Кто мог бы объяснить им на пальцах, что слова эти стоят труда быть услышанными, и поняли, что заплакали, потому что коснулись их души? Может, сам Бог их разыскивает, глубоко в ночи; когда только воры, да влюблённые ещё в дороге; в грёзе, в улыбке, в смутном воспоминании.
Из жизни Сузо[666], рассказанной им самим. Начало главы XVII: «В юности у него была очень живая натура; поскольку она начала давать о себе знать, и он заметил, что перегружен сам собой, ему это было горько и тяжело. Много как ухищрялся и величественно каялся, чтобы подчинить тело воле духа. Носил власяницу и железные цепи, пока они не истирали ему тело до крови, так что приходилось их снимать. Он тайно заказал себе исподнее платье под одежду с ремнями, куда были вбиты полторы сотни острых игл, железных и остро заточенных, и их острия постоянно вонзались ему в тело. Такую одежду он надевал очень тесно, чтобы иглы доставали до мяса, и застёгивался высоко, чтобы иголки доходили ему до ямочки на подбородке. В этой одежде он и спал. Летом, когда было жарко, и он уставал или дурно себя чувствовал от ходьбы, зачитался, заработался, и мучили его насекомые, он между делом ложился на землю, кричал, угрюмо ворчал и извивался, как делает червяк, если его колоть острой иглой. Ему часто казалось, будто он лежит в муравейнике, страшась укусов мелких гадов, ему хотелось спать, а может, он уже скончался, а они всё кусали и сосали его кровь. И он воззвал к Господу от всего сердца: „О горе мне, Боже мой сладостный, что же это за смерть! Кого убивает убийца или сильный зверь, тот быстро умирает; а я лежу тут под мерзкими червями и умираю, но никак не могу умереть“».
В это время людей умирает так много и так неожиданно, столько в жизни уничтожено и разрушено, что в чувствительных людях копятся целые поля трупов. Мы ели и пили смерть полной чашей. Разве это было большое чудо, что смерть завладела всеми нашими чувствами? Если она засела глубоко в наших сердцах, в нашей совести, в наших идеях, в нашей душе? Может, наш Господь и Отец был распят лишь
Только то, что люди отвернулись от церкви, могло привести к такому господству откровенного скотства, к пониманию всей метафизики и всего потустороннего мира как иллюзии. Церковь – не иллюзия; она никак не может казаться иллюзией; но может такое соделать Бог. Нужно больше возлагать ответственность на священника, чем Бога; всё больше выводить имя Божье из игры. Смешные кощунства, пользуясь которыми, люди придавали благочестивый налёт своим персональным желаниям, если не своим глупостям и мальчишествам, станут исчезать. Церковь – это тело Христово. Осмотрительная и осторожная голова не может помыслить никакую мысль, если она не возникла во всём теле и через него не приходит к осуществлению. Деисты и сторонники «далёкого боженьки» – это те, кто унизил Бога до заблуждения, до подмоги под рукой, до того, что
Я не могу приватно и только для себя сменить веру. Все идеи должны этому сопутствовать, всё сплетение жизни, в которое я врос и которое может охватить моя мысль. Это раздирает и разрывает меня, и кровь сочится из сотни ран. Я хочу быть един со своим народом, или больше не жить.
«Воскресение плоти». Это не значит: воскресение
Демонизм немецкой истории с 1517 года. Где вызревала какая-то [крупная] фигура, там она была почти всегда или злым духом или в союзе с ним. В лучшем случае – в античном смысле, как герой, [одержимый «героическим» духом].
В худшем случае – в христианском, [как одержимый бесом]. Немецкое тешение себя нетронутой природой, так называемой
Я прочитал «Этику» Спинозы и ещё пуще удивляюсь тому, как Гёте может называть его «набожнейшим и христианнейшим»[672]. Оба гётевских эпитета явно относятся к понятиям «причина» и «следствие» в системе Спинозы. Движущий, деятельный принцип Гёте, пожалуй, и называет «набожнейшим»; а страдательный, предоставленный на произвол первого: «христианнейшим». Если дело обстоит так, то можно сказать, что на основе закона причинности у Спинозы прочитывается контраст между всебожественнейшим движителем (Иегова) и всехристианским страдателем (Иисус). И мне кажется, что тут на деле глубже даёт о себе знать
1. Удовольствие само по себе не плохо, а хорошо; страдание же само по себе плохо (стр. 297).
2. Приятное всегда хорошо; неприятное, наоборот, всегда плохо (298).
3. Сострадание у человека, который стремится руководствоваться разумом, само по себе плохо и бесполезно (305).
4. Раскаяние – это не добродетель и исходит не от разума; тот, кто раскаивается в сделанном, вдвойне угнетён или обессилен (310).
5. Поскольку всё то, чему сам человек служит действующей причиной, по необходимости является благим (это как? –
6. Согласно высшему природному праву каждому разрешено делать то, что, по его мнению, послужит к его выгоде (335).
7.
(В этой последней фразе утверждается, что страдающего Бога не бывает; следовательно, христианство отрицается[674].)
Этика Спинозы сводится, в конце концов, к тому, что «актив» перевешивает «пассив»[675], если не исключает его полностью. Тот, кто может записать в свой нравственный «багаж» преобладание активных, деятельных позиций, чей душевный баланс состоит только из «актива», тот и есть бог. А другой, у кого на счету одни «пассивы», тот – бес голимый и считается круглым нулём. Не надо слишком много ставить на космологию и доказательства[676]. Они просто вытекают из
Некого абстрактного перводвигателя, какой принимает за основу Спиноза, не существует. Движение, затрагивающее нас, может придать только личность,
Интересная статья помещена в
Я долго прожил в Тессине (Мелида) и хотел бы навсегда остаться в том райском ландшафте. Горная тропа Нарет ведёт вниз, в долину реки Маджа. Самбуко: изумрудный сон; вечером среди хижин стоит с длинной удочкой рыбак. Горное озеро вблизи вершин Кристаллины: прозрачное в ледяной глубине. Спускаешься и – пастухи: меж тёмных кабанов и коз не утруждают себя работой, в своём одиноком единении с полями и лесами…
Потом, по пути в Берн, разве я мог подумать, что так бурно окунусь в политику? Слишком легко вдохновляюсь и потом не знаю половинчатости и сомнений.
Затем глава вторая Конституции, согласно которой недвусмысленно отменяется разделение общества на классы. Чтобы отменить старое классовое общество, сформулированы семь пунктов. Совокупно они – сокрушительные, но ни в коем случае не отменяют классовое различие между центральным руководством и трудом рабочих из народа. Могучая бюрократия с одной стороны, бесправные рабочие с другой – кажется, это повлечёт за собой очередные исторические последствия.
Остаётся спросить, как велики доходы, забираемые из государственного бюджета бюрократией, в каком духе будут урегулирован контроль на производстве и вопросы оплаты труда, и какой будет фактическая ответственность руководства. Такие принципиальные и убеждённые материалисты, как большевики, всегда и принципиальные бандюки – и то, что слово «бандит» теперь играет роль даже в дипломатических документах, могло бы подсказать господам, это слово использующим, что то и дело подсовывает им его сама их совесть. Из шести человек в [большевистском] исполкоме как минимум четверо евреи. Против этого, понятно, не возразишь. Наоборот, евреи в России слишком долго и страшно угнетались. Но, несмотря на индифферентную в правовом отношении идеологию, в которой они участвуют, и их
Если сравнивать недавнюю русскую и новую веймарскую конституции[688], то первой не откажешь хотя бы в стилистическом превосходстве. В советской конституции энергично и ясно распределяются государственные отношения. С исключительной деловитой точностью всё значительное и капитальное разложено по полочкам. Стилистически эта конституция – шедевр, и это заставляет меня задуматься, не было ли моё предыдущее суждение совсем несправедливым. Люди, стоящие сейчас во главе исполнительной власти, не бессмертны, удар же по
Просматриваю свои записи, сделанные во время своего последнего пребывания в Тессине. Они больше не содержат ничего политического; наоборот: они содержат стремление отдалиться от неё подальше. Из книг я брал туда только «Историю христианской философии средних веков» Боймкера[689] и
То, что лежит здесь в основе – больше, чем отчуждение. Больших поэтов и ораторов в церкви уже не сыщешь. Они вне церкви, и не столько по злому умыслу. Там, где они конкурируют с церковными писателями, у них больше смысла и знания слова в его изначальном значении, чем у тех, кто должен иметь его
Богослов – это
Без непогрешимости все усилия оставались бы лишь попыткой склонить к взглядам субъективным, то есть предвзятым, ограниченным, если не личным, в которых ты кровно заинтересован. И высшее понятие о божестве, которое может сформировать у себя человек, не может не быть подчинено церкви
Змми тоскует по Германии. Мы планируем поехать во Фленсбург через Берлин и Гамбург. К сожалению, я не могу сказать, что испытываю такую же тоску. Когда я пролистываю много стихов молодых поэтов, мне становится ясно, что я живу как отшельник, и что поэта в себе я прямо-таки убил.
Сегодня вечером я непринуждённо напевал «Верую»[692]. На такой манер, как мне то и дело приходило в голову в последние недели.
Слова опьяняют меня. Передо мной снова возникает мир детства. Оно бушует и неистовствует во мне. Я склоняюсь до самой земли, я боюсь быть недостойным этой жизни, этого восторга. Раньше у меня не хватило бы сил поверить. Быть в силах верить, быть в силах верить. Может быть, следовало поверить во всё: в то, что представляется тебе достоверным, и в то, во что тебя заставляют верить. И следовало заставлять себя самого верить, каждый день верить в недостоверные вещи.
Какое же это чудесное пение! Все звуки отдаются здесь, в церкви пьянящим и вечным свиданием.
Умереть от своего рода
Я словно опьянён усталостью и отчаянием. «От этого не умирают», – говорит Эмми; но мне смертельно плохо. Тело есть функция души. Если душа чахнет, то что же остаётся телу?
Читал в Библии Книгу Иеремии. Он пререкался с царями, священниками и пророками. Вследствие чего все они канули в лету в отличие от него самого. Жалобные песни Иеремии свидетельствуют о его душевных ранах. «Что общего у мякины с чистым зерном? говорит Господь»[693]. Да, это, пожалуй, будет дряннее всего, если пророк видит перед собой уже не людей, а только вымолоченную мякину.
И ещё мы читали «Бесов» Достоевского. Такая психология, как у него, исходящая из бесконечности сердца, столь неограниченная власть убеждения таит в себе опасность. Границы между дозволенным и недозволенным нарушаются; преступление кажется понятным, а чудо естественным. Такая психология могла бы стать прекращением всех законов, анархизмом самого утончённого вида. Ницше хорошо знал, почему он торжествовал победу.
Достоевский мог бы быть чем-то большим, чем психолог – одержимым, который пытается сам из себя изгнать демонов. В том смысле, что его психология просвечивает самые «запредельные» и потаённые укромные уголки современной науки изощряться во лжи. В конечном счёте, его труды со всеми преступниками, возомнившими себя Наполеонами[694], атеистами и мятежниками, может быть, самая обширная исповедь минувшего века, который у него кажется прикованным к церкви, как Прометей к горам Кавказа.
Создать
Создать вяжущее насилие: это значит восстановить веру и сделать возможным новый порядок.
Вчера состоялась регистрация нашего с Эмми брака в загсе Берна. Вчера же была готова перепечатка «Клейма» Эмми. Сегодня мой 34-й день рождения. В ближайшие дни мы уезжаем.
С трудом нам удалось получить несколько комнат в собственном доме[695]. По прибытии мы в прямом смысле слова сидели на лестнице. Люди смотрели на нас, будто мы незаконно проникаем в чужое жилище. Надеемся устроиться в здешних чудных условиях, а раз Швейцария нас не забаловала, то жизнь и здесь должна наладиться. В саду всё ещё стоит старый куст бузины – он такой же, каким Эмми видела его в детстве и часто писала мне об этом. Мы посетили могилу на этой непривычной родине и положили на неё цветы.
В этом мёртвом портовом городке у меня теперь хватит времени для раздумий и чтобы привести в порядок мои бумаги. Здесь так тихо, почти уютно. Домохозяйка Эмми – это приятная мысль. Только есть некоторое чувство, что я здесь всё ещё в гостях. Начатая ещё в Берне рукопись подвернулась мне под руку. Хочу выписать из неё сюда существенное.
Герои немецкой совести (от Экхарта до Ницше) все стояли вне иерархии, за исключением единственного – блаженного Сузо; но он как раз и написал самую совестливую немецкую книгу: свою жизнь.
Удовольствие всякого распутства, а также войны, зиждется на мести по отношению к культуре. Мы считаем это ниже своего достоинства – наслаждаться подобным образом. Но мы и запрещаем себе останавливаться на полдороге и подобно Лотовой жене застывать соляным столбом[696], то есть становиться горьким монументом.
Человечество подобно благородным плодовым деревьям, которые нуждаются в подпорках и подвязке, чтобы созревать и расти. Оставленные на произвол судьбы, они вырождаются и дичают. Это великое учение последних четырёх столетий немецкой истории. Желание до сих пор выступать за автономию отдельного человека и нации стало смешным, когда видишь следствия, к которым привела эта автономия.
Нельзя в наше время слишком полагаться на суждение большинства и народа; лучше всего к нему вообще не прислушиваться. Пятьдесят лет материализма – неподходящая подготовительная школа для заслуживающего внимания суждения о собственной и чужой сути.
Гёте и Ницше так осознанно работали над образом нации, словно тот гончар над формой, которую он сто раз пропускает через свои взвешивающие, запечатлевающие руки. Решения двух этих умов надо воспринимать с огромным пиететом, а отвергать их можно только после тщательной проверки. Оба снова и снова высказываются за проясняющее проникновение в действительность. Оба выступают против отвлечённого, потустороннего и упоения музыкой. И сами себя объявляют аристократами и психологами. Это указывает на дурную силу
К философии средневековья:
1. Вместе с Дунсом Скотом[697] я – за примат воли над разумом. Разум – это пассивное, количественное и «хозяйственное» достояние большой важности. Выше него стоит воля, для которой разум служит предпосылкой и трамплином для восхождения.
2. Наглядный характер познания могла поставить под сомнение только та эпоха, которая была либо не в состоянии согласовать своё познание с опытом, либо формулирование сути вещей с помощью слов осталось позади и было отвергнуто. Отрыв разума от вещей – враждебное и поэзии и слову направление духа, которое возобладало в трудах Декарта, Спинозы и Канта, а при Дюране[698] в XIII веке уже существовало в прообразе – оно приносит с собой катастрофу особого рода. Отделяя слово от предмета, мы распускаем природу неслыханным доселе образом, а отделяя форму от материи[699], мы придаём последней всю ту исконную
3. Символический же взгляд на вещи, обычный в раннем средневековье, был попыткой обойти понимание вещей, при котором они наделяются теми или иными качествами. Тогда хотели понимать не вещи сами по себе, а себя самого в этих вещах. А это большая разница. При этом средневековью был не чужд яростный реализм. Люди отнюдь не были мечтателями; они видели вещи насквозь. Они только отказывались потрошить свои наблюдения для их использования. Они были в сто раз благороднее нас теперешних. Они вели наблюдение с другими целями, не как мы. Они имели респект даже перед явлениями животных и безжизненных предметов как перед Божьим чудом. Они стремились к анализу для души, а не для пользы своей мошны. Обрести золото души, а не кошелька.
4. Экхарт говорит о лишённом образности созерцании Бога в каждой душевной искорке[700]. Как будто «душевная искорка» не была образом; как будто можно было уйти от образности, пока ты сам являешься лишь образом. Если Моисеев закон запрещает создавать образ Бога[701], то, пожалуй, лишь потому, что Бог сам есть образ и потому что больше не почитаешь цельную божественную личность, если так по-человечески создаёшь образ образа.
5. Поскольку человек не в состоянии уйти от образности, всякая отвлечённая абстракция как попытка обойтись без образа ведёт лишь к обеднению, разбавлению, дурной замене процесса говорения. Отвлечённость питает заносчивость; она позволяет человеку казаться богоравным или богоподобным (пусть лишь иллюзорно). На деле же она ослабляет его близость к Богу, его наивность, его веру. Привязывающую, впитывающую силу, которая является предпосылкой всякого приятия и всякой отдачи. Трудно представить, как могут совмещаться абстракция и образность.
Вечерами мы читаем «Лурд» Золя. Нам очень нравится маленькая Бернадетта Субиру[702]. Тот парад монструозных, неправдоподобных болезней, то шествие преступлений, какое описывает Золя, вот уже несколько дней не идёт у меня из головы. В этой патологической выставке диких опухолей и грыж скачет, трясётся и корчится вся наша эпоха. А совсем иное – простодушие девочки, которой лицезреет видение: что за небесный цветок! Являющуюся ей Деву она постоянно считает просто благородной барышней и даже не спрашивает себя, откуда бы той взяться в сыром пиренейском гроте.
Постскриптум к философии средневековья:
Для философа грех конфликтует с разумом и является отрицанием разума; при этом собственная мера и собственный опыт определяют, что есть разум. Для теолога грех есть нечто другое; для него – это оскорбление Бога и нарушение действительно существующего права. Это справедливо: ибо кто даёт напрокат смертному человеку бессмертную душу, у того и сохраняются права на неё; и кто приводит человека к присяге, тому он должен сохранять верность. Описанное здесь Божеское право устанавливается в таинстве крещения и миропомазания. Можно придерживаться при этом того мнения, что хорошо, мол, чтоб человек принимал эти таинства вполне осознанно и ответственно[703], и новообращённые действительно обладают некоторым преимуществом. Но церкви лучше знать, почему она держится за крещение младенцев и конфирмацию детей.
Одно время я много говорил и писал о нарушении права и вине. И всё-таки нарушал, должен признать, свою некогда принесённую церкви присягу верности. Конечно, я был ребёнком, когда принял святую конфирмацию, но то был особый призыв –
Сегодня я закончил «Фантастический роман». Он должен называться «Тендеренда», по имени Лаврентия Тендеренда, церковного поэта, о котором в книге под конец идёт речь. Я могу сравнить эту книжицу только с тем благоустроенным магическим сундучком, в каких старые евреи запирали, как они верили, Асмодея[705]. Снова и снова я все последние семь лет играл этими словами и фразами в муках и сомнениях. Теперь книжечка готова, и для меня это желанное освобождение. Все те приступы озлобления могли таиться в том, о чём св. Амвросий говорит[706]:
Между тем я несколько дней пробыл в Берлине и привёз оттуда домой безутешное, неопределённое впечатление, как после опустошительного карнавала перед постом, где всё было замешано на крови, на преступлении и позоре. Сколько там было раньше знакомых! А теперь я не нашёл никого, с кем мог бы откровенно и по-человечески поговорить. Что касается моего собственного образа мысли и взглядов, я опережаю их быстрее, чем успеваю записать, и одно это, мне кажется, указывает на стремительные и глубокие изменения также и в окружающем мире.
Тут я должен поблагодарить Прусскую государственную библиотеку[708]. Я нахожу, что в этом труде, на который меня навёл Сиття, и о котором так великолепно писал Блуа, соединяются все мои многообразные интересы и стремления. Какой же мне понадобился «обходной манёвр», чтобы добраться до этой книги!
Примечательно: все те умы, которых представляет эта книга, остаются птически неизвестными как поэты. Их стихи передавались из уст в уста через столетия, возникали из традиции и частично умирали вместе с ней. Но их имена даже в церкви едва упоминаются.
Все эти поэты – аскеты, монахи и священники. Они пренебрегали плотью и всяким излишеством. Здешний мир не очаровывал их. Из женщин им известны только две: Мария и Магдалина.
Стихотворение для них – последнее выражение сути вещей, и тем самым является гимном и поклонением. Их поэзия – одно из именований божества, таинственная печать, духовный экстракт.
Однако я хочу кое-что подытожить, а не просто сотрясать воздух.
Оратор, философ, поэт, комментатор, музыкант, певец и солист хора; видный мыслитель V-гo века. В своём трактате
Будучи епископом Майнцским, он никогда не ел сам, если не потчевал при этом за своим столом сотни бедняков. Как поэт он написал гимн
Не был собственно поэтом; его ум, как говорит Реми[713], был слишком метким и исполненным положительного богословия, слишком занят практическими реформами Церкви и нравственной пользой, чтобы достигать потрясающих сближений слов и идей, которые так существенны для поэзии. Пятнадцати слов ему хватило, чтобы символически кратко изложить всю историю святой Марии Магдалины:
(Я должен перевести это для Эмми.)
Находит в
Из него я хочу процитировать только одно стихотворение, которое особенно люблю:
Это будет актуальным всегда и во веки веков. Вот другое стихотворение того же Дамиани:
Это поэт, для которого всё – символ, аналогия и соответствие. Его книга «О драгоценных камнях» (
К нему составитель книги выказывает особенное почтение, и он прав: даже образ Гёте бледнеет рядом с ним. Бернард описывается следующим образом: «С величавой речью; оратор, поэт и словотворец в латыни и французском языке, изобретатель новых форм, ритмов и чисел; человек дела, основатель более чем ста шестидесяти монастырей под реформированным им уставом св. Бенедикта, истинного Папы стран Запада среди десяти номинальных Пап; теолог и наставник душ; святой, а это значит: всеобъемлющий в слове, деле и любви; создание, столь обширное и всеохватывающее, что это устрашает и трогает, как видимый залог доказательства милости того, кто является абсолютным искусством».
Так он пишет свою собственную эпитафию. Ни слова о грядущих «веках», в которых не потеряется след всякой вещи.
Его совершенное благозвучие законченной фразы. Адаму было суждено открыть его и придать ему форму ещё до того, как Фома Аквинский смог пропеть свою эвхаристию. А теперь – чудо:
Величайший философ церкви, а также великий поэт. Так и напрашивается замечание, отпущенное Реми де Гурмоном: что все эти поэты тем выше стояли по уровню искусства и символа, чем бóльшими философами и чем более значительными умами они были. В основе этого лежит абсолютный и надёжный закон: в слове кульминируют форма, интеллект и личность. Но не встречается, как у всех мыслителей Нового времени, расщепление того рода, что кто-то может быть большим поэтом, хотя он невеликого ума человек; или значительный философ, но мелкий и чёрствый человек. Фома по велению Урбана IV[719] составил всю обязательную церковную службу святых таинств. Он выбрал для неё фрагменты из Писания и из Отцов церкви, редактировал весь порядок текстов, который должен был стать новым: гимны, прозу, молитвы, некоторые стихи и «ответы». Так он стал автором стихов
Пока государство не признает превосходящий авторитет непогрешимой церкви и не принудит своих граждан принадлежать к лону церкви или покинуть страну, до тех пор придётся принимать в расчёт латентное состояние революции; ибо непонятно, почему всё общество может восставать против духовного авторитета, а отдельная личность не может против общего союза интересов.
Свобода в её немецкой формулировке: в этом я был некогда очень
Что меня особенно интересует в патристике (согласно Боймкеру), это:
1. Её итоговые прения по поводу античной философии, в частности платонизма. Признаюсь, что моё восприятие близко самым строгим среди святых отцов, которые были настроены к античной философии скептически, а то и отторгали её.
Афинагор полагает, что древние философы, пожалуй, догадывались о единстве Бога; но потом они впали в противоречия, потому что хотели учиться не от Бога, а только от самих себя[721].
Минуций Феликс, воспитанный на Цицероне и Сенеке, отвернулся в конце концов от философии, также и от «аттического шута Сократа» и радостно ликовал от сознания принадлежности к общине, которая велика не речами, а своей жизнью[722].
Тертуллиан ничего не хотел знать о стоическом, платоническом или диалектическом христианстве; Платон для него – «патриарх еретиков», «„поставщик пряностей“ для всех еретиков»[723]. Он вопрошает: «Что Афины – Иерусалиму? Что Академия – Церкви? Что еретики – христианам?»[724].
Епифаний причисляет греческие философские школы к гностическим ересям. И для Феодорита философия – «греческая болезнь»[725].
2. Позиция по поводу свободы воли. Евсевий[726], Диодор Тарсийский[727], Лактанций[728] боролись с фатализмом стоиков. Гностик Бардесан[729] или один из его учеников сочиняет труд, где пытается опровергнуть астрологическую форму детерминизма. Против «фатума» ополчается прежде всего Августин. Но и его вера твёрдо держится на том, что божественное провидение всё наперёд обустроило в миропорядке. С теми, кто позволяет господствовать
3. Логос есть то, что «проламывает» фатум. Понимают Логос по-разному. У Иустина Логос – слово Творца и Божественного Откровения, обращенное к человеческому духу[730]: подобное «семени, говорящему во всех народах» и «Солнцу, проступающему во Христе». У Оригена Логос – творец мира, являющий «разумное царство духа»[731]. У Августина он включает в себя в идеях мысли божества как прообразы сущего, в которых выражается вовне стремление вещей подражать божественной сути.
4. Значительным всесторонним ударом по рационализму и диалектике, культу знания и абстракциям было Воплощение Христа. Идеи и символы воплощались в личности Богочеловека; они страдали в ней и с ней вместе, кровоточили, были распяты. Уже не интеллект, а вся личность есть носитель духовного неба. Как говорит Минуций, «мы не говорим возвышенно, но живем так»[732].
Вот несколько более частных моментов:
5. То, что, согласно Проклу, причина простирается тем глубже, чем выше она находится (отчего Плотин и Дионисий[733] не могли вознести свои первопричины достаточно высоко). И:
6. То, что Августин был обращен благодаря риторическому могуществу св. Амвросия (то есть силой христианской речи, Словом)[734]. Слово содержит все сокровища мудрости и мистического откровения.
Я знаю, что Мюнцер, Баадер, романтики и Шопенгауэр – не чета Лютеру, Канту, Гегелю и Бисмарку. Какое влияние они имеют? Да никакого. Но важно,
Отрешённость от посюстороннего, к сожалению, часто понимается так, что переступание через плотский мир равно хождению по головам.
Только благодаря слабости разумения нашего собственного и всех людей становятся возможными преступления «из преисподней». Только через крайнюю собранность и обращение к высшему их можно парализовать, прекратить и даже сделать невозможными.
Кто нами
Есть только одна власть, которой по плечу уходящая традиция: это католицизм. Но не католицизм довоенных и военных лет, а новый, более углублённый, интегральный католицизм, который не запугаешь. Который бескорыстен. Который знает сатану и защищает свои права, чего бы это ни стоило.
Там, где у философов, в том числе у Плотина, находится понятие
Творение надо понимать только посредством языка и как язык. Одного совершенства
Иоанн Креста знает слова о сути вещей, потому что они есть чистые мысли Бога, обладают всей реальностью, и поэтому в душе, которая их произносит, сразу же возникает всё то благое, что они обозначают. Плотин также знает сущностные истины, если, согласно ему, истинно-сущим является мысль, которая целиком охватывает свой предмет[736]. Таким образом, идеи не только прообразы отдельных существ, но и причины их возникновения. Другими словами, Ум обладает творящей силой (что явно не так, или, по меньшей мере, весьма сомнительно, потому что он – критически воспринимающий, испытующий и анализирующий – хотя и движет, но не
Полное же согласие вызывает фраза, согласно которой высшее сущее всегда включает в себя низшее, удерживает его и влечёт за собой. Точно так же фраза, согласно которой все действия мира имеют причину в Уме или Душе, а беды и тяготы – лишь крайние материальные следствия и несущественные дополнения решений, давно принятых заранее в высших, тончайших, духовных сферах.
Многие догадки и трудности разрешаются ещё и тем, что Плотин различает гражданские, очистительные и созерцательные добродетели. Одни относятся к государству, другие к церкви, а третьи к самому Богу. Если я правильно понимаю, в этом ступенчатом делении одна добродетель предшествует другой и без неё невозможна. Плотин внятно объясняет, что практика существует ради теории, а не наоборот, как нам кажется естественным сегодня.
К высшему Единому уже нельзя пробиться только лишь мыслью (даже согласно рационалисту Плотину), поскольку эта единица лежит по ту сторону всего мыслимого – только выйдя из себя, экстатически. В экстазе из сознания исчезает всё множество представлений, и оставшаяся в одиночестве душа вступает с Единым в непосредственное соприкосновение.
Плотин во всём видит мистический мир понятий, восходящий от предметов к первопричине; не мир
Мы теперь живём в самой маленькой и мирной деревеньке в Тессине, какую только можно себе представить. Почтальон, господин Донада, который управляет старым деревенским особняком, открыл ставни, которые годами стояли закрытыми, и оттуда ринулись наружу в летний воздух пауки и моль. Над озером сад, к которому ведёт широкая лестница, увитая глициниями. У нас тут есть ласточки – нарисованные на потолке и летающие на воздухе над фенхелем. Улавливаем взглядом зеленоватую воду, где отражаются берёзы, и ещё дальше Каслано и Понте-Треза на итальянской границе[737].
Первое, что я здесь сделал, это углубился в католические Жития святых и обложился ими. Теперь будь что будет, у меня есть
У нас тут есть и маленькая деревенская часовня, посвященная св. Андрею. Иустин говорит, что X, косой крест, у Платона – знак мировой души[739]. Значит, Андрей корчится, привязанный к мировой душе; к
В этой нашей деревенской часовне я нашёл решение вопроса вины.
В новом кругу людей, которые здесь все живут очень обособленно, я не хочу больше ничего знать о современной [литературно-художественной] критике и проблемах культуры. Новую книгу Штернхайма я почти не мог читать. И «Альманах дадаистов» отложил. Кажется, целый континент моей жизни поколебало какое-то землетрясение. Стоит мне только упомянуть заумь и монструозные логарифмы – будто железом по стеклу.
Гессовскую брошюру о Достоевском я ещё могу читать. Его взгляд проще, спокойнее, хотя и у него всё летит к чертям. Характеристика Мышкина лучше всего очерчивает его точку зрения. Мышкин отличается от всех прочих тем, что, будучи простаком, эпилептиком и вместе с тем очень умным человеком, имеет куда более близкий и прямой доступ к бессознательному, чем все окружающие. И так оно и есть: «Невежда, если додумать до конца, вводит матриархат бессознательного; тем самым он упраздняет культуру».
Вышло в свет «Клеймо»[741] Эмми. Тут спорить больше не о чем. Самое время жить и страдать телесно.
Всё ещё имеет значение, что есть поэты, которые занимают место философов и теологов. Потому что нельзя воспринять неслыханное в своём окружении, если не носишь это неслыханное в себе самом. «Знойными» метафорами Штернхайм хотел
Надо удивляться всем существом своим и всё тише. Так вечность удивляется времени и преобразует его. Надо дивиться чуду. И ещё ранам, глубоким и последним, удивлённо и без остатка возвышаясь в чудесное.
Мы тут в частном порядке познакомились с поэтом, автором «Демиана»[743]. В обеденный час в дверь позвонили, и вошёл худой мужчина моложавого вида с резкими чертами лица, скорбного вида. Он обвёл взглядом стены, потом долго смотрел нам в глаза. Мы предложили ему стул, я разжёг камин. И вскоре мы сидели и болтали, как будто давно уже были хорошо знакомы.
Я теперь чуть ли не каждый день хожу в Лугано в библиотеку кантона. Туда стеклись несколько бывших монастырских библиотек, и теперь они находятся под защитой профессора Чиеза. Гимназисты, вежливые молодые люди, управляются с Оригеном и прогоняют моль из больших запылённых фолиантов. Когда бы я ни пришёл, метёлка для пыли играет свою весёлую роль, устрашая моих коллег по чтению.
Если внутри и вне тебя больше ни в чём не можешь быть уверен, остаётся только пустыня. Антоний выбирает то, что его духу навязывается его эпохой как действительность: поворот вспять, ко всем исконным началам. «Вначале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста»[744]. Антоний предаётся мыслям о сотворении мира.
Здесь начинается его истинная жизнь; жизнь человека, который не хочет быть тщеславным от рождения и который узнаёт триумф высоты на собственном духе и даже телесно. Пустыня – это лишь гипербола зияющей вокруг него пустоты, ужасного одиночества. Нельзя назвать это бегством из мира. С полным сознанием дела, смелостью и решительностью этот человек проникает туда, где место могильщикам, и даже внутрь склепа.
Истинная вера, как говорит Веллинг – «ничто иное, как верное постижение объекта через наше воображение или впечатление, посредством мощного представления. Но чем больше человеческое воображение наполнено или затемнено бренным, тем меньше оно действенно в освещении духовных вещей, и из-за такого освещения опускается в бренности и должно неразрывно с ней соединиться»[745].
Социалист, эстет, монах: все трое едины в том мнении, что современное буржуазное образование ответственно за погибель. Новый идеал будет строиться на основе этих троих.
Согласно Иоанну Златоусту, торговцам нельзя входить в храм[749]. Согласно Лактанцию[750] набожный христианин не может быть ни солдатом, ни
Художник переживает уродство, философ – ложь. Моралист имеет дело с порочностью, святой – с сатаной.
Есть люди, которые постоянно занимаются проблемой смерти. В эпохи войн и смут, когда вся жизнь становится смутной, такие занятия напрашиваются сами собой. В такие времена снова можно сказать, что монах – человек, до такой степени занятый смертью, что носит её с собой постоянно в душе и в теле. Совершенный монах, совершенный священник – они говорят и действуют,
Муки тех, кто страдает душой, больше мук тех, кто страдает вне духа. Это величественное учение средневековья, обосновавшее превосходство духа и поддерживающее его.
Сегодня я читал Гессе вслух «Симеона Столпника»[752]. Я почти верю, что сперва мне на ум пришло
Мы не бежали от жизни, мы её искали. И это тоже путь к отречению. Внутренняя полнота разочарования невольно приносит с собой отчуждение. Тебе нужно уединение, чтобы найти себя и чтобы понять, что же происходит, что же с тобой случилось.
Из «Череды снов» Гессе, которую я очень люблю:
«Снова из серого адского дыма возникли образы, снова пролег маленький кусочек мрачной тропы, вызванной творящим светом воспоминаний, и душа вырвалась из прамира в родной ей круг времен»[753].
Или другая фраза:
«Скорбь во мне росла и заполнила меня до краев, и картины вокруг меня были так проникновенно отчётливы, гораздо отчётливей, чем бывает сама действительность; осенние цветы в стакане с водой – среди них тёмно-рыжий георгин – горели в таком мучительно прекрасном одиночестве; каждая вещь – даже поблёскивающая медная ножка лампы – была так удивительно хороша и наделена таким пророческим одиночеством, как на полотнах великих мастеров».
Иногда я читал что-нибудь из Дионисия Ареопагита. Между тем, лишь немногое из того, что утверждалось предисловиями, совпадало с самими трудами. Ненадёжность специальной литературы – это для меня новость. Мне приходится сперва откладывать главу, то есть выжидать время, когда я сам найду к ней подход. Теперь, когда я могу охватить стиль этого собрания материалов, то не могу удержаться от улыбки.
Письмо прелата Матиса[754] из Ниццы. Он провёл зиму в Тунисе и поздравляет меня с новыми исследованиями. Единственная дружеская связь и переписка со времён жизни в Берне, которую я ещё поддерживаю.
Ошибки, которые находишь у других, зачастую – просто твои собственные. Кто свыкся с этой мыслью, тому она принесёт большую пользу.
Жизнь беспрерывно рифмует события, она беспрерывно гонит вперёд. Один ежедневно открывает для себя заново другого, и все движутся в круговороте заблуждения. Вообще, жизнь – это сбивчивая, слащаво-заунывная песенка, баллада с грустным концом, которую поёт шарманщик на убогом помосте[755], или, если брать выше, слезливая мелодрама. Но могла бы быть и афоризмом, и трагедией зароков, изречённых божеством. Зависит от таланта участников, от удачного выбора площадки и, не в последнюю очередь, от снисхождения тех, кто смотрит на это действо и направляет его.
В вечерние часы читаю «Инферно» Стриндберга[756]. Это очень личная, гениальная преисподняя, разыгрывающаяся без посторонних. Нельзя его по-настоящему пожалеть, потому что чувствуешь упрямство и ещё замечаешь, что он готов даже из действительного страдания извлечь пищу для своего тщеславия. Это у него от Сведенборга. И как и у того, здесь тоже достаточно Иова, Саула и Иакова, служащих
«Но скажу вам, кого бояться: бойтесь того, кто, по убиении, может ввергнуть в геенну: ей, говорю вам, того бойтесь» (Лука, 12, 5).
По тексту выделяется три типа[757]. Франческа Римская[758] на опыте проводила особую иерархию адских духов. Если прочитать стр. 107 в «Ликах святых» Элло[759] и сравнить стриндберговский «ад» с тем, который выходит у этой святой. «Бесы, – говорит Хелло, –
Сегодня Эмми прочитала мне начало новой книги. Книга начинается так:
«Хвала всем именам, что таят в себе жизнь. Благословенно каждое имя, следующее за рождением безымянного. В каждом слове, которое тоскует по бессловесности, да живёт его преисполнение».
Мы идём в Канветто. Когда мы свернули за угол, где в маленьком лесном закутке стоит изображение стигматизированного Франциска в колючем венце из ежевики, оттуда взлетела непривычно крупная белая птица. Один говорит: это была дикая утка; другой: цапля, орлан и так далее. Аннемари говорит спокойно и тихо: «То был святой дух».
В слове Агнуццо семь букв, а семь – герметическое число.
Когда я просыпаюсь, я думаю: можно было бы описывать жизнь только в виде снов, пересказанных
Дионисий Ареопагит – это предусмотренное наперёд опровержение Ницше.
Соприкасаться с жизнью только через сны.
Начал Иоанна
Когда я в Лугано занимался этимологией имени Ноткер, Эмми дома приснился целый ряд этимологических деталей, в которых человек по фамилии Штауб [«пыль»] надо было сменить в каком-то средневековом загсе имя на Готтесштауб [«Божья пыль»] (сам он мельник). Но он не хочет такую фамилию, потому что ему не нравится увязка Бога [
Радостная вера в чудо из житий святых упрощает моё мышление, позволяет мне снова стать ребёнком. Это благотворно: строгость, ревность освящения, связанная со всем духовным удовольствием от игры и выдумки.
Епископ Гренобля – мой святой-заступник. Слёзы моего детства могут просить за меня.
Теперь мне противна и моя «Критика». Кому ещё нужны политические действия? Кого они ещё интересуют?
Я не знал, что тело Христово растёт в его жизни и в его смерти; что оно постоянно обретает новые части и открывает новые глаза. Сегодня, когда я шёл по тропинке, у которой созревали виноградные лозы, во мне звучало: «тело Христово входит в вас – к новому рождению, к новым органам души, к новой жизни…»
Иоанну Лествичнику и Фоме Кемпийскому было по шестьдесят лет, когда они писали
В своём эссе об «аскетическом идеале» Ницше верит, что христианство возводит в абсолют истину, науку[761]. Это ни в коем случае не так; или это истина и наука, имеющие другой смысл, нежели принятый им. Христианство может абсолютизировать только некий «целомудренный» образ (как о св. Луке говорится, что он был живописцем[762]). Или оно абсолютизирует слово (Логос), как написано в начале Евангелия от Иоанна.
С новозаветным нравственным «обрезанием»[763] связаны слова в защиту «невежд»[764], которые противостоят александрийскому культу знания. И это тоже говорит против заявлений Ницше. Церковь – неизбежный противник Академии[765]. Не может быть двух объективных наук, из которых одна верит, а другая подвергает веру сомнению. Сомнение может быть значимо лишь в качестве предварительной ступени.
Исповедник Эмми в Мюнхене, когда она ему рассказывала о своём тифе, сказал: «Какое счастье!» (Это было во время её перехода в другую веру[766].) В её новой книге высокая температура открывает вышние слои мироздания.
Как мне ожидать знамений, ведь я сам так сильно ими отмечен? Так что не хочу с этим заигрывать.
Как выглядело моё детство? Вечерами я собирал у своей кровати всю семью, боясь, что вдруг потеряю её уже в следующие дни. Когда в свои девять лет я услышал историю св. Лаврентия[767], я был близок к обмороку. Я впитывал порок с огромным трудом; пытался плыть по течению. При моём робком характере жестокость была для меня каверзно притягательной. Я изо всех сил старался искоренить из себя всё более благородное, более нежное. Так восторги становились извращёнными.
Из новых стихов Эмми:
[«Скорбящим не подобает размышление о предметах возвышенных и богословских или рассмотрение их, ибо оно утоляет скорбь».]
Вот это жестокий урок.
Досада и нетерпеливое, бессердечное поведение исходят от моей инертности. И я тогда произношу неотчётливые и маловразумительные фразы. Радость от их отчётливой выраженности пропадает.
«День и ночь рыдать мог бы…». Кто же это говорил? Не в Цюрихе ли это было? Даниэлло[768]?
[«Нет ничего беднее и презреннее ума, каковой лишён Бога и о Боге мудрствует и спорит»]
В одном мюнхенском журнале Карл Штернхайм сослался на мою «Критику [немецкой интеллигенции]». Он называет меня одним из «двенадцати первопроходцев». (Лучше бы назвал меня дирижёром хора круглых нулей.)
Я источил зубы о время и вследствие этого испортил себе желудок[769].
Под воздействием одного сна перечитываю свой старый дневник 1913–1915 годов и в следующую ночь вижу об этом сон, составленный из очень ясных частей. Пересказывать этот сон было бы слишком муторно. Но он не был ни лестным, ни ошибочным. Сон, за который у меня есть все основания быть благодарным.
[«Есть кто в обстоятельствах неблагоприятных ведёт жизнь по премудрости божьей и кто занят как совершением греха, так и созерцанием божьим».][770]
Если бы я знамениями своей внутренней жизни мог убедить своё окружение, что в силах вести жизнь без знамений. Кому такое удавалось!
Сегодня ночью умер наш пастор. Вчера прибыл епископ, чтобы соборовать его. Он приехал на машине и раздавал медальки. От остальных священников он отличался только красной нашивкой по краю сутаны. Как трогательно звонит деревенский колокол! Завтра Вознесение.
За день до смерти мы подарили пастору маленькую изящную Мадонну. Он сказал, что мы хорошие люди. Комнату, где он умер, отделяет от комнаты Эмми лишь тонкая стенка.
«Многократно желанный мною и неусыпно искомый мною! Блаженный кресте! Возьми меня от среды человеков и вручи Учителю моему. Пусть от тебя получит меня Тот, Кто чрез тебя искупил меня!»
Образ Христа из Лимпиас[772]. Сперва двенадцатилетняя девочка увидела, что глаза нашего Господа двигаются. Потом шестилетняя девочка увидела кровь, вытекающую из его бока. Дети видели первыми, что Иисус открывает глаза, страдает, истекает кровью и улыбается. Это примечательно и хорошо.
Эмми и Аннемари вернулись с погребения пастора.
Вчера вечером в разговоре с Гессе мне пришло в голову понимание характера Иоанна Лествичника. Ясно, что люди уже тогда знали о психоанализе. Только называли это по-другому. Лекари, о которых рассказывает Филон, были явно психоаналитики[773]. Только толковали они по-другому, и их терапию можно было постигнуть в изгнании бесов.
Что-то во мне постоянно плачет. Может быть, это плачет друг, а может, враг. Это меня полностью преображает.
Газета «Франкфуртер Цайтунг» чествует Эмми как немецкую поэтессу. Причём, такими словами:
«Э. X., которую в качестве бесприютной гостьи привечала иногда какая-нибудь сцена в нашем обширном отечестве, теперь окончательно и без вопросов водворилась со своим „Клеймом“ в области поэзии.
Присущее этой книге стремление к правде – самобичующее…
Благоговение и экстаз зримого очень хорошо сочетается со скрупулёзной наблюдательностью…
Подобно бесстрастно-бестелесному живому призраку растворяющаяся в сумерках большого католического собора…
При этом солидарность X. с этими созданиями полная. В смиренной похоти ей, пожалуй, светит в качестве почётного титула называться Первой среди… изгоев…»
Энглерт[774] прислал мне рецензии на новую книгу Папини[775].
[«Все мямлящие невесть что в духовных вопросах, все грошовые
Хорошая клиентура для святого, полагает рецензент. Но так ведь всегда бывает: кто-то указывает на недостатки, и на него спускают целую свору; не против недостатков, избави Бог, а против себя самого.
«А кто соблазнит одного из малых сих»[780]. «Одного из малых сих…» Они хотели бы, чтобы это столетие принадлежало им –
Люди страдают не столько от вещей, которые у них есть, сколько от вещей, которых у них нет. Надо дать простор человеческим сердцам. Испорченность – это нехватка возможности развиваться.
«Нет ничего продажнее художника»[781]. (Ницше)
Но почему же? Потому что
Гессе защищает неграмотных. Выступает за то, чтобы разбить печатные станки. «Пророк, – говорит он, – это такой нездоровый человек, у которого начисто отсутствует здоровое, хорошее, полезное чувство самосохранения, воплощение гражданских добродетелей».
Мы сидим вечером в Гротто, под высоким буком. Дерево сбросило нам два вялых листика. Эмми и Гессе подобрали их. Диву даёшься, в мае, и явно символическое действие дерева: сбросить оба листочка, вялые и пожухлые.
Всё привести к дистанции, растянуть и отодвинуть друг от друга. Не только тело, но, может быть, также сердце и дух.
Не сделать ли татуировку на лбу в виде сердца[782]? Весь свет бы увидел:
«Клингзор»[783] глубоко погружён в природу весьма христианского вида. Окружённый ею и по-матерински окутанный и убаюканный. Бедняжка-сын и его мать.
Какие чудные дела всё-таки творятся. В английском бюджете затребована тысяча фунтов на строительство мечети в Месопотамии. Возмещение ущерба за дерево, которое свалили английские солдаты. Это дерево было, по легенде, настоящим «древом познания» из Эдемского сада, змей с него в своё время соблазнил Еву. Солдаты забрались на его ветки, чтобы сфотографироваться, и под их тяжестью «древо познания» рухнуло.
Сегодня утром, тихо и осторожно, явились друзья, поставили на красный камин византийскую мадонну и положили ей в ногах три розы. После этого они показались нам и позвали нас. Вот была большая радость.
Сузо, вслед за Дионисием [Ареопагитом]: «В этих таинственных горах сверхбожественного
Слёзы при виде чужого погребения – знак ангела.
Моя критика – отречение, бегство, погоня за
Вместе с Эмми в Лоретто на майский молебен. Тамошние францисканские монахи – их самое большее четверо или пятеро, скудно пребывающих в этой богатой местности, – итак, у них тут за алтарём Чёрная Мадонна. На её цоколе надпись:
На обратном пути домой мы купили у Бернадоне рыбу, которую, придя домой, погрузили в воду. Эмми ведь, вообще-то, дама «морская». Рыбы – единственные существа, до которых она может дотронуться и взять в руки.
Добровольный отказ от собственности.
Эмми подарила мне четыре новых стихотворения. Это ли не обладание настоящим богатством?
Нам не остаётся выбора. Словно разверзлась пропасть, где пытают чувства, а всякая свободная мысль высмеивается и оплёвывается. Каждый стремится быть первым, и каждый хочет на собственном теле изгонять бесов. Но тут была невидимая грозная сила, которая властно говорила «нет». Что было заразно, становилось опорочено; что было горючим, вспыхивало пламенем.
В трёхтактной дионисийской музыке акцент ставится на среднюю часть. Это акцент боли.
Героические хоры. Гул, поступь и сдержанное ликование.
Красивая картина Аннемари: женщина, её видно со спины, в распахнутом лазурно-голубом одеянии. Над ней слева крылатый младенец, склонившийся в причудливо-змеином раболепии. Справа, напротив него, в окружении звёзд и солнца, луноликая женщина, стоящая на коленях. И в окружении этих трёх фигур (символов воодушевления, раболепия и пророчества) в центре белого круга стоит священник, наскоро очерченный как нездешняя фигура, тоже с распростёртыми, но небольшими крыльями; голова скрыта за маской, не человеческой, это аллегория. Это самая красивая и глубокомысленная картинка, какую я знаю. Как может ребёнок нарисовать такое? Она создала эту картину во Фленсбурге, в июне 1920 года, когда ей было четырнадцать лет. Теперь она висит над моей кроватью в своих сияющих красках: голубой, жёлтой, красной и белой, и я могу надолго погружаться в неё.
Эта картинка даже ещё лучше, чем я сказал. Кончики крыльев той фигуры, которая изображает воодушевление, слева касаются раболепия, а справа – пророчества. В белый круг, в котором священник, заходят только головы, крылья и эмблемы трёх других фигур. Пятая фигура, оттеснённая на самый край, измождённая, худая, женщина-мир, раскрыла над собой диковинный зонтик от солнца. На нём изображён мальчик, обозначающий крайнее раболепие. Две жёлтые колонны намекают на храм. Но колонны нарисованы так, что они могут изображать и стволы двух могучих, не поместившихся на картине пальм. Картина несёт на себе отпечаток явного священнодействия. Краски напоминают старинные мозаики и живопись катакомб. Даже фигуры напоминают об этом. Дивно всё это, как ни посмотри.
Эмми молилась со мной. Мы лечили молитвой мою усталость. После этого я переделал 3-й и 5-й фраменты из главы о Столпнике и всё довёл до конца. Я работал над этой вещью так, будто должен был умереть над ней. Даже написал небольшое завещание, над которым уже снова могу посмеиваться.
Моё преимущество в том, что я не служу. Будь я профессором, то – таково уж нынешнее положение дел в Германии – у меня были бы связаны руки. Но я независим и надеюсь, что стану ещё более независимым. Всё своё внимание я должен направить на то, что я не причислен ни к одной партии или классу и могу себе позволить принимать решения без оглядки на чьи-то интересы.
Леон Блуа
Вычеркнуто из моей главы о «Столпнике»: «Святое песнопение всех тех, кто страдал от мрачной тоски. Так поёт израненная душа о временах, которые воспринимали живую мысль как издёвку. Жалобно доносится истошный крик страха, тонущий в глухой пропасти Божьего милосердия. Ибо не живёт больше человеческое чувство, не находит веры или признаётся в позоре собственного бессилия».
(Вычеркнуто, потом восстановлено и опять зачёркнуто. Да чего там? Примут же просто
Личный рай – может быть, это заблуждения. Но они окрашивают идею рая новыми красками и возвышают её.
Гессе теперь часто приходит с мольбертом и рисовальными принадлежностями. Мы тогда выпиваем по чашке кофе. А потом либо идём купаться, либо он идёт рисовать. Сидит где-нибудь на лугу, и его почти не видно, потому что слепит солнце. Птички чирикают вокруг него и звенят цикады.
«Рай, рай!» – кричали уличные мальчишки вслед блаженному Эгидию Ассизскому. Тогда он всякий раз впадал в духовный экстаз и на добрую часть дня застывал в неподвижности[789].
Когда мне пришло в голову слово «дада», меня словно дважды окликнул Дионисий Ареопагит.
Иосиф, праотец аскезы, воспитавший Иисуса, верховного священника.
И ессеи приравнивали письменность к живому существу, тело которого – слова. А душа – скрытый в словах смысл.
Небесная и церковная иерархия – это доказательство божественности Христа, смерть которого имела следствием её подъём и триумф.
Мессу служил сегодня капуцин из Лугано, рослый, могучий, с пышной бородой: он читал о предостережении Христа против лжепророков. «По плодам их узнаете их»[790].
Джузеппе, подрабатывающий служкой во время мессы, в церкви сидел напротив меня, облокотившись на дверь соборной ризницы, скрестив руки и закинув ногу на ногу. Он подмигнул мне и подал знак. Раз он глухонемой, то, само собой, не знал, что говорит капуцин. Но мне всё больше становилось не по себе. Потом он проходил с кошельком для пожертвований и дружелюбно мне улыбнулся. Я дал Джузеппе понять, чтоб он оставил свои жесты. Но это не испортило ему настроения: он унаследовал сад умершего священника.
Сегодня я закончил «Дионисия», в первом варианте. Получилось 76 страниц в четырёх главах. Но я знаю, что работа не хороша. Всё ещё остаются исторические слои, закрытые для меня. Характер мистерий и мистическое знание явно дают последний ключ. В том числе и к «церковной иерархии»[791].
Я запутался в вопросах, которые, возможно, не от меня зависят. Но я тут бессилен; мною вертят как хотят. Я до сих пор понятия не имею, где эта книга будет издана. Кто захочет её напечатать? Работаю исключительно на авось. Гессе удивляется этому, будучи человеком старым и поднаторевшим в делах, и качает головой. Но Эмми считает, что святые, которым посвящена книга, уж позаботятся о том, чтобы издательство для неё нашлось.
Крещение в старых литургиях – это привлечение нетленности; новый порядок элементов и стихий, перерождение. Испорченный (по Афанасию) становится лишённым порчи, смертный – бессмертным. В милости крещения каждый принимает плод спасения. Крещёный обладает святым духом, и ему достаточно лишь сохранять его, чтобы подниматься всё выше. Весь Христос, всё Откровение отпечатались в нём[792].
В этом и подход к Антонию. Дух крещения выжигает на сокровеннейшем дне его души всякую червивость и порчу. Изгнанные духи окружают, осаждают его и стремятся сорвать печать. На этом я пришёл и вернулся к своему особому и личному интересу. Я крещёный католик.
Половое воздержание, которое обозначается отцами церкви как христианское обновление и считается сверхъестественной добродетелью, кажется мне следствием опыта смерти.
«Я каждый день умираю», – говорит Павел[793]. Умирающему не до постельных дел. Кто прочувствовал божественное страдание или изведал их как мученик, тот преобразится, тот не может умереть. А если и умрёт, тогда вялые воды времени не смогут его поглотить. Он вернётся.
«Проникновения как в глубочайшую суть, так и значительность самого существа мистерий, не хватает почти всем современным исследователям. Проложить дорогу к этому познанию – главная цель моей книги».
В этой книге театральная символика приобретает особенную наглядность. Речь идёт уже не об индивидуальной аскезе, руководимой и освящаемой союзом верующих, а о смерти и воскресении общины, народа, нации. Цель мистериальных союзов – собирание и связывание всех сил; их наращивание и возвышение. Послушник будет объявлен богоубийцей и предан суду своей совести. Искупление убийства – освящение всей общины. Мало того, что новичок больше не дышит и не шевелится; он должен совсем раствориться. Тогда он снова возродится. Он больше не взрослый человек, а ребёнок. Он получает как младенец молоко и мёд. Должен стоять голым перед всем окружением. Он больше не может говорить; больше не понимает обычный язык. Так к нему приходит язык ангелов и духов: тёмные, непонятные ряды слов. Смерть становится центральным пунктом мышления, час смерти для рождения. Самый
«Да будет свет. И стал свет (Бытие, I, 3). Но откуда он „стал“? Из Ничего. Ведь не написано, откуда. Написано только, что
Блёклы и лишены прозрений моменты, когда Ницше симулирует «здоровье», назло Церкви и Святым[796]. Знание о предпосылках озарения не поколебать таким примитивным возражением. Что такое, в конце концов, здоровье? Дело не в здоровье, а в результате потрясения. Кто хочет выбрать первое, пусть выбирает. Жизнь этого философа из Наумбурга не является доказательством того, что из здоровья возникает
Сны о полёте, кажется, являются снами о побеге. Я сужу об этом по собакам, которые меня при этом преследуют. Когда я зачарованно смотрю наверх, я поднимаюсь; когда опускаю взгляд долу, то опускаюсь.
Григорий Нисский о вочеловечивании Христа[797]: «Итак, после того как болезнь греховная однажды уязвила естество человечества, общий для всех Врач ожидал, чтобы никакого вида лукавства не осталось скрытым в естестве. Поэтому не тотчас после Каиновой зависти и братоубийства начинает врачевание человека, потому что не стал ещё видим порок растлившихся при Ное и не обнаружились и жестокая болезнь содомского беззакония, и богоборство египтян, и гордыня ассириян, и беззаконное Иродово детоубийство, и всё другое, упоминаемое историей, и что вне истории сделано в последующих родах, когда корень зла многообразно пророс в человеческих произволениях. Итак, поскольку порок достиг самой высшей меры, не было уже ни одного вида лукавства, на которое бы не отважились люди, то, чтобы врачевание действовало на всякий недуг, врачует поэтому не начинающуюся, но в полную силу пришедшую болезнь».
Мы воскреснем такими, какими были сотворены (в райском и духовном измерении), а не такими ущербными, какими мы стали.
Одно дело крещение, другое – одержимость бесами. Мне кажется, я только теперь понял Антония, который меня всё ещё занимает. Что меня к нему влекло, это, с одной стороны, моя личная проблема – того, кто перешёл в другую веру и потерял благодать крещения[798]: в Антонии я находил высшую защиту. С другой стороны, влекла меня к нему «одержимость»[799], которой теперь все тешатся.
В эти дни я немного занялся словом «демон» и хотел бы, пользуясь случаем, показать, что под этим понимается. Согласно Афанасию, который описал историю тех искушений[800], демоны подстрекают нас к почитанию идолов, особенно животных. Почитание божьих творений, распространяется ли оно на человека, животное или природу, он обозначает как следствие измены сверхчувственному духовному, божественному (благодати крещения). «Демоническая ложь» – это состояние грехопадшего; так оно и есть. Это состояние препятствует истинному познанию Бога.
Итак: крест изгоняет бесов (и полагает конец заигрыванию с «демонизмом»). Бесы не страдают. Всё, что не страдает, но заставляет страдать – бесовское.
Я взял у д-ра М. почитать «Бхагавадгиту», в которой, кстати, не нахожу ничего нового, так что тут же снова её вернул.
А в Кароне мне подарили одну примечательную фотографию Гессе. Он на ней прямо-таки китайский бонза, с его безразличием и отрешённостью.
Вы должны основательнее умереть, чтобы основательнее воскреснуть.
Спрашивается: как совместить негритянскую музыку с коптскими святыми? Мне кажется, я показал, как они совмещаются или как раз не совмещаются. Само понятие «чёрный» в старинных текстах – это символ зла.
Два чуда детства: слово и картинка. Я хочу тишайшим голосом сказать: дитя было распято. Картинка – это матерь слова.
Поднять мечи пылающего разума.
Сколько же мы пережили всего такого, из чего всё-таки извлекли некоторую пользу, потому что это было болезненно? Сегодня я читаю об Игнатии Антиохийском и нахожу следующее: «Рождение, историю духовного становления, разнообразные отношения и связи личной жизни едва ли можно считать примечательными, раз воскресение, вызревание Христа в человеке и отношение к Нему видится единственно важным»[801].
Красивым остаётся отношение св. Василия к св. Фёкле[802]. Она лечит грамматиков и софистов. Он описывает её чудо и вступает с ней в такое же отношение, как у Аристида к Асклепию[803]. Но как только он слабеет в своём благочестивом рвении, святая наказывает его болезнью, исцеляет, и так снова и снова.
Перепечатать и сделать чистовой вариант.
В «Гавейне» Штукена[804] есть красивые слова:
Или:
(
Мы едем в Германию.
Дневник немецкого писателя, одного из основоположников дадаизма, [Х]уго Балля (1886–1927), изданный им в 1927 г. и озаглавленный «Бегство из времени» им также перевод «Побег из [своей] эпохи»), представляет интерес не только как источник по истории авангардизма. Как литературно-художественный и биографический памятник книга многослойна.
В первую очередь (в том числе, в хронологическом ключе «первую»), в заметках Балля за 1913–1921 гг., которые и составляют этот дневник, нашли отражения размышления автора на общественно-политические злободневные темы, что неудивительно, так как значительная часть записей приходится на годы Первой мировой войны (1914–1918). При поверхностном взгляде они могут показаться трюистическими вольнолюбивыми раздумьями эмигранта, типичными для симпатизанта пацифистских и социалистических взглядов, присущих немалой части тогдашней немецкой художественной элиты. Тем не менее критика Баллем кайзеровской Германии и, шире, немецкого духа, имела христианскую, католическую подоплёку, роль которой в его жизни лишь возрастала.
Для Балля Реформация, знаменующая раскол христианской церкви и отказ значительной части Германии от наследия католичества, была трагической ошибкой немецкой истории, той самой точкой, после которой «всё пошло не так». Эти мысли нашли выражение в книге Балля «К критике немецкой интеллигенции» (1919), переизданной им в 1924 г. под говорящим названием «Последствия Реформации». Вчитываясь в заметки разных годов, полезно учитывать мировоззренческую эволюцию Балля, который к концу и своего дневника и собственной жизни всё более погружается в богословские, а не политические и художественные сюжеты. Католицизм Балля, в ранних записях главным образом расходуемый на критику Реформации и немецкой (вернее, «прусской» милитаристской) культуры, становится со временем его убежищем и заветным, единственно ценным пространством существования. В последней части дневника публицист «не в ладу со своим веком» и мастер художественного действа становится богословом, «убегающим из времени», которое он высмеял в дадаизме («усмешке» Балля, см. запись от 23-го июля 1921 г.), и возносящимся в спасительное католическое безвременье. Дневник, описывающий жизнь автора с супругой, художницей Эмми Хеннингс (1884–1948) в эмиграции в Швейцарии и создание ими в Цюрихе «Кабаре Вольтер», сыгравшего важную роль в развитии дадаизма, кончается запланированным в сентябре 1921 г. возвращением в Германию. В Мюнхене они прожили год и вернулись в Швейцарию. Здесь, в деревушке Сант-Аббондио близ Лугано, Балль и ушёл из жизни. Значительное число исследований о Балле в западном академическом мире подтверждает слова Германа Гессе, пообещавшего в последнем письме своему другу Баллю, которое тот уже не успел прочитать, что когда-нибудь его произведения будут считаться жемчужиной его эпохи.
Наше участие в подготовке издания состояло в решении нескольких задач. Когда перевод при сравнении с оригиналом оставлял желать лучшего, требовалась не только стилистическая, но и содержательная правка – в ряде случаев текст нами переписывался на половину и более. Балль, филигранно переосмысляющий художественную культуру разных эпох, с которой он отменно знаком (курс германистики и классических языков в Мюнхенском университете), знает «силу слов и знает слов набат» (В. Маяковский), требуя пристального внимания к своему тексту. Дневник включает в себя множество поэтических текстов (на немецком, французском и латыни), часть из которых ранее не переводилась на русский язык, в том числе стихов самого Балля и его супруги. Будучи приверженцами отечественной школы художественного перевода, практиковавшей стихотворные переводы зарубежной поэзии, а не прозаические переложения, обманчиво «точные» (для текста, неотделимого от декламации, словарная «точность» – в прямом смысле этого слова «пустой звук») подстрочники, мы при необходимости предлагали свои стихотворные переводы. В основном тексте книги они заключены в квадратные скобки (как и переводы иноязычных прозаических пассажей) и отмечены звёздочкой (*). Третьей насущной задачей, отвечающей обязанностям научного редактора, было снабдить перевод примечаниями. Балль походя упоминает множество персоналий, подчас малоизвестных широкому читателю. Большинство из них определено, и для некоторых приводятся краткие биографические сведения. Заметим, что в переводе «Бегства из времени» на английский язык, который осуществлён американским искусствоведом и музейным куратором Джоном Элдерфилдом (р. 1943) и выпущен в 1996 г., персоналии, не входящие в круг знакомых Балля, за редким исключением, не поясняются.
В основу перевода положено первое издание дневника, подготовленное самим Баллем и опубликованное, как указано выше, в 1927 г.
Несмотря на оперативные сроки редактуры, мы надеемся, что дневник Балля готов к знакомству с читателем и «побегу в иное время».
«Иди напролом, прямо напролом. Чего же стесняешься своего открытого чела, которое вооружил ты знаком креста?» (Латинская цитата из бесед святого Августина о псалмах, посвященная стиху 8-му из псалма 68-го: «Ибо ради Тебя несу я поношение, и бесчестием покрывают лице моё»).
Вальтер Ратенау (1867–1922) – немецкий промышленник и политик, несколько месяцев в 1922 г., вплоть до убийства боевиками из праворадикальной организации «Консул», занимавший пост министра иностранных дел. Речь идёт о его книге «К критике нашего времени» (1912). (Здесь и далее примечания научного редактора, если не указано иного.)
Книга датского писателя, лауреата Нобелевской премии Йоханнеса Вильгельма Йенсена (1873–1950), вышедшая в 1908 г.
Древнеиндийский свод законов.
Франк Ведекинд (1864–1918) – немецкий поэт и драматург, предшественник экспрессионизма. (
Герберт Ойленберг (1876–1949) – немецкий писатель. (
Берлин находится на северо-востоке Германии, восточнее города Мюнхена (в Южной Германии).
От
В художественной галерее немецкого коллекционера искусства Ганса Гольца (1873–1927).
Генрих Хойзер (1887–1967) – немецкий художник.
Людвиг Мейднер (1884–1966), немецкий экспрессионист, художник и гравёр. (
Анри Руссо (1844–1910) – французский художник-самоучка, писавший в жанре примитивизма.
Алексей Явленский (1864–1941) – русский художник-экспрессионист, жил и работал в Германии. (
«Прежде жить, а уж затем философствовать». (
Богоматери и Иисусе.
Цитата из книги немецкого писателя и художественного критика Вильгельма Гаузенштейна (1882–1957) «Изобразительное искусство современности: Живопись, пластика, рисунок» (1914).
Драматические фрагменты из одноимённого собрания «Мифологических стихов для сцены» (1912) пера немецкого драматурга Герхарда Гауптмана (1862–1946). Под «Гелиосом» (античным божеством Солнца) не имеется в виду знаменитая пьеса Гауптмана «Перед восходом солнца» (1889).
Ганс Лейбольд (1892–1914) – немецкий поэт-экспрессионист, оказавший большое влияние на Балля. (
Пьеса немецкого драматурга Франца Блея (1871–1942), поставленная в 1912 г.
Карл Штернхайм (1878–1942) – немецкий драматург, экспрессионист. (
Карл Гётц (Перл, 1862–1932) – австрийский актёр театра и кино.
Пьеса по одноимённому рассказу (1901) Анатоля Франса (1844–1924), повествующая о жертве судебной ошибки и полицейского произвола.
Имеется в виду Рейнхард Зорге (1892–1916), немецкий писатель и драматург, автор драмы «Нищий». (
Рихард Зе[е]вальд (1889–1976) – немецкий художник и иллюстратор.
Вышеупомянутого Ганса Лейбольда (1893–1914), издававшего с Баллем журнал «Революция».
Живописный район Дрездена, где находился основанный швейцарским композитором Эмилем Жак-Далькрозом (1865–1950) Институт музыки и ритма, ныне известный как Фестивальный театр Хеллерау.
Пьеса французского поэта и драматурга Поля Клоделя (1868–1955), опубликованная в 1912 г. Вторая редакция пьесы вышла в 1948 г.
Якоб Хегнер (1882–1962) – немецкий издатель, переводчик. (
Клодель был дипломатом по образованию и в это время работал в консульстве Франции в Гамбурге.
Карло Kappa (1881–1966) – итальянский художник-футурист. (
Луиджи Руссоло (1885–1947) – итальянский художник-футурист. (
Джино Северини (1883–1966) – итальянский художник-футурист. (
Умберто Боччони (1882–1916) – итальянский художник, скульптор и теоретик футуризма. (
Здравый смысл (англ.). (
Франц Марк (1880–1916) – немецкий живописец, участник и один из главных организаторов объединения «Синий всадник». (
Книга Василия Кандинского «О духовном в искусстве» (1911) и альманах «Синий всадник» (1912), подготовленный им совместном с Марком.
Мюнхенский
Хуго фон Хаберман (1849–1929) – немецкий художник. (
Альберт фон Келлер (1844–1920) – немецкий художник. (
Тони Штадлер (1888–1982) – немецкий художник, скульптор. (
Франц фон Штук (1863–1928) – немецкий художник и скульптор. (
Маргарете Селенка-Хейнеман (1860–1922) – немецкий антрополог и палеонтолог, работала на острове Ява. Более известна как феминистка и пацифистка.
Бернхард Келлерман (1879–1951) – немецкий писатель и поэт. (
Немецкого общества по изучению искусства Восточной Азии, выпускавшего в 1912–1922 гг. собственный журнал. (
Ойген Роберт Вайс (1877–1944) – немецкий театральный импресарио и режиссёр. (
Макс Рейнхардт (1873–1943) – немецкий театральный актёр и режиссёр. (
Томас фон Гартман (Фома Александрович Гартман, 1885–1956) – русский композитор. Известен также сотрудничеством с Гурджиевым и воспоминаниями о нём, переведёнными на русский язык.
Пьеса Шекспира.
Михаил Фокин (1880–1942) – русский артист балета, хореограф. (
Пауль Клее (1879–1940) – немецкий авангардный художник и график, в ранний период – экспрессионист.
Пьеса Эврипида.
Оскар Кокошка (1886–1980) – австрийский писатель, художник-экспрессионист. (
Николай Евреинов (1879–1953) – русский режиссёр, драматург, историк театра. (
Эрих Мендельсон (1887–1953) – немецкий архитектор. (
Альфред Кубин (1877–1959) – австрийский писатель, график, книжный иллюстратор. (
Гротесковый роман немецкого писателя и сценариста Роберта Форстера – Ларринаги (1880–1932), вышедший в 1916 г.
Роман немецкого писателя, искусствоведа и художественного критика Карла Эйнштейна (1885–1940) «Бебюкин, или Дилетанты чуда» (1912).
Анри-Мартин Барзун (Барзен, 1881–1973) – французский поэт и теоретик искусства. Основатель и видный участник художественной коммуны «Кретейское аббатство», располагавшейся в особняке на берегу Марны, где часто бывал Маринетти. Редактор журналов «Социальное искусство» (1905–1906) и «Поэма и драма» (1911–1914). В 1917 г. уехал в США с рабочим визитом и, забрав туда жену и сына (впоследствии видного американского культуролога Жана Барзуна, 1907–2012), прожил там до конца дней. Основал в Нью-Йорке центр искусств и экспериментальный театр новой драмы. Главным поэтическим трудом Анри Барзуна была «Орфеида или Всеобщая поэма» (1913–1933), отрывки из которой опубликованы в 1913 и 1930 гг. Автор двухтомного панорамного обзора искусства первой половины-середины XX в. «Орфей» (1960, 1962).
Андре Спир (1868–1966) – французский поэт и писатель, с 1904 г. – идеолог сионизма, автор множества беллетристических и публицистических произведений на иудейские сюжеты. Главным эстетическим трудом Спира была книга «Поэтическое и мускульное удовольствие: Очерк развития поэтических техник» (1949). Спир (Спиро) – вариант бытовавшей в иудейской среде фамилии Шапиро (от городка Шпайер в Германии или от арамейского
Тристан Дерем (псевдоним Филиппа [Х]юка, 1889–1941) – французский поэт, основатель «фантазийной школы» поэтов, мастер лирической поэзии, наполненной сочувствием и тонким юмором.
О Парментье см. примечание 117.
Густав Лансон (1857–1934) – французский литературовед и литературный критик, занимавшийся историей французской литературы XVI–XVIII вв. Вероятно, речь об изданном им собрании писем XVIII-го в. (1909).
Вероятно, имеются в виду материалы о знаменитом французском контрабандисте Луи Мандрене (1725–1755), вышедшие под редакцией французского историка Франца Функа-Брентано (1862–1947) в 1910 г.
Робер Вейсье (1883-после 1923) – французский поэт и драматург. Вероятно, имеется в виду сборник его «симфонических песен» «Дрожания» (1911).
Парижский альманах «Литературная жизнь», выходивший под редакцией поэта Николя Бодюэна (1880–1960) и ряда соредакторов в 1913–1926 гг.
«Парижские вечера» – литературно-художественный альманах, выпускавшийся в 1912–1914 гг., до начала Первой мировой войны, кружком четырёх поэтов и писателей: Андре Билли (1882–1971), Андре Сальмоном (1881–1969), Рене Дализом (псевдоним Рене Дюпюи дез Илетта, 1879–1917) и Андре Тюдеком (1883–1925), который сформировался вокруг самого известного члена группы, поэта Гийома Аполлинера (1880–1918).
Герман Гендрих (?–?) был автором переводов французской лирики на немецкий язык, который выходили в журнале Бал ля
Дьёз и Манонвиллер находятся на северо-востоке Франции, в Лотарингии.
Франц Пфемферт (1879–1954) – немецкий издатель и публицист, основатель журнала
Балль здесь рассуждает о русских нигилистах-материалистах.
Шарль Бодлер, Стихотворения. Проза, сост, О. Дорофеев, «Фейерверки» пер. Е. Баевской, М. 1997 г. (
Макс Неттлау (1865–1944) – немецкий анархист и историк анархизма. (
Густав Ландауэр (1870–1919) – немецкий писатель, идеолог социализма и анархизма. В ранний период занимался переводом на немецкий язык художественной литературы с английского, а также, будучи философом по образованию, исследованием европейского мистицизма, который интерпретировал в рационально-атеистическом ключе как близкое Спинозе учение о растворении Бога в природе.
Джузеппе Мадзини (1805–1872) – итальянский политик-республиканец, идеолог либеральных реформ, активист итальянского национально-освободительного движения.
Аурелио Саффи (1819–1890) – итальянский политик республиканского толка, соратник Джузеппе Мадзини, активист итальянского национально-освободительного движения.
Луи Блан (1811–1882) – французский журналист, историк и политик социалистического (в ранние годы – социал-утопического) толка, участник французской революции 1848 г.
Альфред Таландье (1822–1890) – французский муниципальный чиновник и редактор, известный своим сочувствием левым кругам, упомянутый как номинальный член революционной организации Бакунина. В поздние годы отстранён от государственной службы и выбран депутатом от социалистов.
Уильям Джеймс Линтон (1812–1897) – английский книжный иллюстратор, считавшийся мастером гравюры по дереву, а также писатель и публицист республиканского толка.
Джордж Холиок (Холиоук, 1817–1906) – английский публицист, идеолог «светской мысли» – секуляризма (термин введён им в оборот в английский язык) и рабочего кооперативного движения. Редактор журналов «Здравомыслец» (1846–1861) и «Английский лидер» (1861–1867). Холиуока считают последним в Европе Нового времени человеком, заключённым под стражу за «богохульство» (атеистические высказывания).
Фернандо Гарридо Тортоза (1821–1883) – испанский писатель и публицист социалистических взглядов, противник испанской монархии. Автор множества книг и редактор журналов социалистического толка. В Испании неоднократно осуждался, жил в политической эмиграции в Париже, Лиссабоне и Лондоне. Не стоит путать Фернадо Гарридо с колумбийским политическим деятелем Рохасом Гарридом (1824–1883).
Отрывок из труда революционера и теоретика анархизма Михаила Бакунина (1814–1876), которого Балль часто вспоминает на протяжении книги, «Парижская Коммунаи понятие о государственности» (1871).
Антимонархический сборник статей «Царь и революция» (1907) под редакцией русского писателя Д. С. Мережковского (1865–1941), в следующем году вышедший в переводе на немецкий язык.
Томас Мюнцер (1489–1525) – немецкий проповедник, идеолог теократии в ветхозаветном духе (в советской исторической науке считался близким социал-утопистам), современник и соперник Лютера, вдохновитель антифеодального крестьянского восстания в Германии (казнён после разгрома его ополчения регулярными войсками саксонских князей). Был ненавидим и Лютером и католической церковью. Сердцу Балля Мюнцер был дорог (см. запись от 26-го сентября 1917 г.), так как, ратуя за социальные реформы, в отличие от Лютера, не стал причиной церковного раскола.
Евангелие от Луки. 23:46. (
По смыслу: вечно сомневающиеся и не решающиеся на поступок.
Отсылка к «Философическим письмам» П. Я. Чаадаева. В первом из «Писем» место его «отправки», Москва, названа Некрополем («городом мёртвых», так как их автор считал Россию провалом в мировой истории).
Пфемферт (см. примечание 69).
Ландауэр происходил из семьи иудейского вероисповедания. Его отец торговал обувью.
Долой войну! (фр.) (
Германия в это время воевала с Францией.
Шарль Пеги́ (1873–1914) – французский поэт, драматург. (
Китайская анонимная драма эпохи Юань, изложение сюжета которой приведено в крупном справочнике «Современный Китай», вышедшем по-французски в 1853 г.
То есть: руководить его воплощением некому.
Игра с прямым значением латинского
Берлинский адрес:
Старейшая берлинская газета, основана в 1704 году. Названа по имени издателя Фосса. (
Балль при въезде в Швейцарию сменил имя, опасаясь преследования за уклонение от военной службы на родине.
Поэт, друг Балля, см. запись от 11-го февраля 1916 г.
Людвиг Рубинер (1881–1920) – немецкий поэт, литературный критик, представитель экспрессионизма. Его супруга, упомянутая в следующем предложении – Фрида Рубинер (см. запись от 18-го марта 1917 г.).
Река, протекающая через исторический центр Цюриха.
Фриц Брупбахер (1874–1945) – швейцарский врач, социалист-либертарианец, писатель. (
Подразумевается: чудом уцелели, бежав за границу от царских репрессий.
В 1885 г. президент Швейцарии Карл Шенк (1823–1895) получил анонимное письмо с угрозами. Хотя его автор, анархист Вильгельм Хуфт, был арестован вместе с группой предполагаемых сообщников, никаких улик о настоящем заговоре (обещанном в письме «оружии») не было обнаружено.
«Анархическое пробуждение» (
Дружеское сокращение (от «Бианки»?).
Ницше рассказывает, что его отец, протестантский пастор, «был преисполнен глубокого благоговения перед прусским королём Фридрихом-Вильгельмом IV, от которого и получил церковный приход; события 1848 года чрезвычайно опечалили его. Я сам, рождённый в день рождения названного короля, 15 октября, получил, как и следовало, имя Гогенцоллернов – Фридрих Вильгельм» (здесь и далее приводим цитаты из этой работы в переводе Ю. М. Антоновского).
См. примечание 104.
Книга немецкого индолога Вильгельма Яна (1873 – после 1922), который в 1909–1918 гг. (с перерывом на службу во флоте) преподавал в Цюрихе: «Саурапурана. Краткий очерк истории культуры Древней Индии и шиваизма (
Индивидуальное «Я».
Развитое в шиваизме представление о священной игре (санскр.
Отсылка к фрагменту из «Саура-пураны» в переводе Вильгельма Яна, повествующем о шести препятствиях (
Михаил Бакунин. Избранные сочинения. Том IV, Книгоиздательство «Голос труда», Петербург-Москва, 1920. (
Сборник произведений четырёх футуристов (см. ниже), вышедший в Милане весной 1915 г. и названный по литературному приёму Маринетти (ит. «слова на свободе»), отца так называемого паролиберизма.
Франческо Канджулло (1884–1977) – итальянский поэт, художник, активный деятель футуристического движения. (
Паоло Буцци (1874–1956) – итальянский писатель, один из основателей футуризма, сподвижник Маринетти. (
Коррадо Говони (1884–1965) – итальянский лирик и романист. В начале своей деятельности примыкал к футуризму, но скоро от него отошёл. (
Флориан-Парментье (1879–1951) – французский писатель, поэт, искусствовед, журналист. (
Неточная отсылка к книге Парментье «Литература и эпоха: История французской литературы с 1885 г. и до наших дней» (1914).
Фр.: «Потому что народовластие лишает писателя средств к существованию, потому что оно поощряет „казённую“ систему допуска к власти журналистов, [пишущих на злобу дня]».
Книга французского писателя, экономиста и профсоюзного деятеля Франсиса Делэзи (1873–1947) «Грядущая война» (1911).
Жан Расин. Трагедии. Изд. «Наука», Новосибирск, 1977. (
Войны Пруссии и Австрии против Наполеона, подготовившие объединение Германии Бисмарком.
В августе 1914 г., после начала Первой мировой войны, премьер-министр Пруссии Теобальд фон Бетман-Гольвег (1856–1921), выступая в Рейхстаге, заявил: «Господа, мы в состоянии необходимой самообороны, а необходимость не ведает закона!» (
Этот афоризм прусского короля Фридриха Великого (1712–1786) есть в собрании его документов под редакцией Давида Эрдмана Прейса (1785–1868).
В Цюрихе Балль получил новые документы и новую «личность», найдя работу пианистом в водевильной труппе «Фламинго».
Диоген Синопский (см. «О жизни, учениях и изречениях философов» Диогена Лаэртского, VI, 41).
В смысле: умение не замечать окружающего и отвлечься. Эта часть заметок Балля написана во время Первой мировой войны.
Даниил 3, 27. (
Даниил 10, 7–12. (
Из Псалтыря. Псалм 105:6. Здесь и далее Ветхий и Новый завет приводится в Синодальном переводе.
Балль избежал военной службы, уехав из Германии, и награды не могли принадлежать ему. Переводчик книги Балля на английский язык Джон Элдерфилд считал, что знаки отличия достались Баллю от погибшего на Первой мировой войне Ганса Лейбольда (см. примечание 18).
Художественное переосмысление ветхозаветного сюжета из 4-й главы книги Бытия.
Упрёк земледельца Каина пастуху Авелю?
Значимый для развития европейского театрального искусства труд о драматургии, написанный немецким поэтом, драматургом и теоретиком искусства Готхольдом Лессингом (1729–1781) в 1767–1769 гг., в период его драматургической работы для Гамбургского национального театра.
В смысле: подходящим подарком для верующего католика и порядочного человека.
В художественных собраниях Базеля есть картины нескольких представителей династии художников Гольбейн, самым известным из которых был Ганс Гольбейн младший (1497–1453).
Арнольд Бёклин (1827–1901) – швейцарский художник-символист.
Ницше в 1869–1879 гг. занимал должность профессора кафедры древнегреческого языка и литературы Базельского университета. В Базель Ницше приехал из города Наумбург, но родился в деревушке Рёккен, также в Саксонии.
Католический догмат. В смысле: Базель – не католический город.
В этом пассаже о «барабанах» Балль обыгрывает традиционный весенний карнавал, происходящий в Базеле перед началом католического поста (примерно соответствующий масленичным гуляниям), в ходе которого шествие задорных барабанщиков в ярких костюмах «изгоняет» зиму.
Игра с барабанной «дробью».
Долговечный барабан, который делается из телячьей кожи.
Швейцарский город Базель в культурном смысле можно считать, вслед за Баллем, частью Германии.
Злободневные и сатирические заметки Бодлера, название которых (
Институт, расположенный в Латинском квартале в Париже, основанный в 1821 г., где учился французский поэт Шарль Бодлер (1821–1867).
Мэтью Грегори Льюис (1775–1818), английский писатель и драматург, прославившийся в одночасье после сенсационного успеха своего готического романа «Монах» (1796). (
Чарльз Роберт Метьюрин (1780–1824) – английский (ирландский) священник и писатель, автор романа «Мельмот-скиталец». (
В переводе Арсения Альвинга (1885–1942) входит в «Цветы зла» в главе «Любезности». (
Шарль Асселино (1820–1874) – французский писатель, искусствовед и историк литературы. (
Теофил Торе-Бюрже (1807–1869) – французский писатель и публицист социалистического толка. Более всего известен как искусствовед и художественный критик своим переоткрытием картин Яна Вермеера.
Ипполит Кастиль (1820–1886) – французский писатель и публицист республиканских убеждений.
Жюль Франсуа Феликс Флери-Хюссон (1821–1889), который писал под именем Шампфлёри, был французом. Искусствовед и писатель, видный сторонник движения реалистов в живописи и художественной литературе. (
Шарль Тубен (1820–1891) – лингвист, писатель, археолог. (
Огюст Пуле-Маласси (1825–1878) – французский печатник и издатель, живший и работавший в Париже. Он был давним другом и печатником-издателем Шарля Бодлера. (
Посмертно изданные в 1908 г. произведения Бодлера.
См. Шарль Бодлер. Избранные письма. – СПб.: Machina, 2012. (
Отсылка к заметке Шарля Бодлера из его дневника, опубликованной посмертно. Бодлер набрасывает неприглядный портрет литератора своей эпохи, награждая того пышным издевательским эпитетом на латыни: «Волочащийся по кормилкам (
Афоризм французского писателя и моралиста Люка де Клапье, маркиза Вов[е]нарга (1715–1747).
В оригинале упомянута парижская конституционно-монархическая ежедневная газета
Не вполне понятно, какой Вольфганг имеется виду. Возможно, если брать сравнимую величину – Иоганна Вольфганга Гёте, которого Балль не особо жаловал (см. запись от 6-го апреля следующего года).
Джордж Браммелл (1778–1840) – английский денди.
Жюль Барбе д'Оревильи (1808–1889) – французский писатель, автор книги о знаменитейшем денди всех времён и народов – Джордже Браммелле, см. Барбе д'Оревильи «Дендизм и Джордж Браммелл», Издательство книжного магазина «Циолковский», 2017. (
«День гнева, день сей» – григорианский распев, секвенция в католической мессе. (
В известном романе Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея» (1890) эта фраза сказана не главным героем, а лордом Генри: «Современная мораль состоит в том, чтобы принимать мерило своего века. Я же считаю, что величайшая безнравственность для культурного человека заключается в принятии мерила своего века» (пер. М. Ликиардопуло).
Гереро – африканский народ, живущий в основном в Намибии, а также в Ботсване и Анголе. Говорят на языке гереро группы банту. В 1904–1907 годах при подавлении восстания гереро против немецкой колониальной администрации германскими войсками было убито около 65 000 человек (80 % племени). (
Название судна.
Купец Шейлок, герой пьесы «Венецианский купец» Шекспира, взяв расписку о том, что за невозврат долга имеет право взять неустойку натурой, вырезав её из плоти должника, затребовал в суде право на дословное исполнение договора, когда не получил долг от заёмщика.
Франц Ксавер фон Баадер (1765–1841) – немецкий католический философ, теософ и богослов, деятель романтического движения. (
Вероятно, имеются в виду Эразм Роттердамский (1469–1536), автор трактата «Похвала глупости» (1509), в поздние годы живший в Базеле, и Ницше, который называет один из разделов своей книги
Книга немецкого литературоведа, автора работ по культуре средних веков и возрождения, Георга Эллингера (1859–1939) «Меланхтон. Картина жизни» (1902), посвященная Филиппу Меланхтону (1497–1560) – немецкому теологу, евангелическому реформатору, сподвижнику Лютера.
Речь Меланхтона, произнесённая в Виттенбергском университе весной 1523 г. о пользе красноречия (
Ответ Лютера на трактат Эразма Роттердамского, опровергающий тезис о свободе воли.
Именно так можно перевести греческое название латинского трактата Эразма (
Из брошюры Меланхтона 1525 г., где он отвергает двенадцать так называемых «Статей крестьянства» (
Стефан Первомученик был побит камнями за христианскую проповедь в Иерусалиме ок. 34 г.
Марсель Янко (1895–1984) – румынский и израильский художник и архитектор. Архитектором был и его брат, упомянутый, после Тцары, Георг Янко.
Тристан Тцара (псевдоним Самуила Розенштока, 1896–1963) – румынский и французский поэт.
Жан Арп (1886–1966) – немецкий и французский поэт, художник и скульптор, один из основателей дадаизма, выступавший в цюрихском «Кабаре Вольтер».
Эльзе Ласкер-Шюлер (1869–1945) – немецкая поэтесса и писательница, представительница экспрессионизма. (
Отрывок из стихотворения «На двух своих – Разрази меня гром!» (1911) вышеупомянутого немецкого поэта и драматурга Франка Ведекинда (1864–1918).
Аристид Брюан (1851–1925) – французский поэт и шансонье, с 1881 г. выступавший в кабаре «Чёрный кот» и, позднее, в собственном клубе «Мирлитон». Стихотворение «В [парижском] парке Ля-Виллет» было включено в сборник песен Брюана «На улице» (1889).
Фердинанд Хардекопф (1876–1954) – немецкий журналист и поэт-экспрессионист, большую часть жизни проживший в эмиграции в Швейцарии и Франции, переводчик французской поэзии на немецкий язык.
Фредерик-Луи Саузер (1887–1961), более известный под псевдонимом Блез Сандрар – швейцарский романист и поэт.
Якоб ван Годдис (или ван Ходдис) (1887–1942) – немецкий поэт-экспрессионист, автор хрестоматийного стихотворения «Конец света». (
Сцена романа Балля «Тендеренда-фантаст», впервые опубликованного в 1967 г.
По словам Хюльзенбека (см. ниже) из его статьи «До дадаизма» (1920), название
Макс Регер (1873–1916) – немецкий композитор, пианист и музыкальный педагог. (
Рихард Хюльзенбек (1892–1974) – немецкий писатель и поэт, один из основателей дадаизма. (
Франц Верфель (1890–1945) – австрийский поэт, романист и драматург, один из основателей венского экспрессионизма. (
Вероятно, речь о стихотворении Верфеля «Словоделы войны», написанном в августе 1914 г.
Стихотворение Верфеля 1915 г.
Христиан Моргенштерн (1871–1914) – немецкий поэт, мастер гротеска и тонкой сатиры, смелых опытов с немецким языком, предвосхищавшей поэтические эксперименты футуристов.
Альфред Лихтенштейн (1889–1914) – немецкий поэт, прозаик. Один из основоположников немецкого экспрессионизма, погиб лейтенантом на фронтах Первой мировой войны. (
Вероятно, «Героическая колыбельная» (1914), посвященная королю Бельгии и использующая мотивы бельгийского гимна, произведение французского композитора Клода Дебюсси (1862–1918), а не его более известная «Колыбельная слонёнку», пьеса из фортепианного цикла «Детский уголок» (1908).
Военный марш на музыку Робера Планкета и стихи Поля Сезано, отсылающий к защите французскими революционными войсками земель франкоязычной Бельгии (департамент Самбра-и-Маас был частью Франции в 1795–1814 г.). Впервые исполненный в 1870 г., «Полк Самбры-и-Мааса» получил во Франции популярность как патриотическая песня. Артур Турле (1858–1925) – французский композитор.
Эрих Курт Мюзам (1878–1934) – немецкий поэт и драматург, анархист, ярый враг национал-социализма (отказался покидать Германию после прихода нацистов к власти и был зверски замучен в концлагере).
В переводе С. Я. Маршака стихотворение Мюзама 1907 г., критикующее немецкую «беззубую» социал-демократию, названо «Р-р-революционер». Предлагаем свой перевод, который может показаться более грубым и злободневным: «Жил-был малыш. Малыш
Эрнст Тапе (1892–1985) – немецкий политик, в послевоенной Германии занимавший различные посты в Социал-демократической партии. В описываемый период жил в Цюрихе.
Романс А. Е. Варламова на стихи H. E. Цыганова.
Речь идёт о сборнике «кельтских» поэм французского поэта Макса Жакоба(1876–1944) «Берег» (1911). Идущая далее строфа взята из стихотворения «Солдат», включённого в этот сборник.
Эмми Хеннингс (1885–1948) – поэтесса и артистка-исполнительница, соосновательница дадаистского кабаре «Вольтер», жена Хуго Балля. (
Фриц Бауман (1886–1942) – швейцарский художник-экспрессионист, график и книжный иллюстратор, Основал в Базеле, где прожил всю жизнь, художественное объединение «Новая жизнь».
Людвиг Майднер (1884–1966) – немецкий художник и писатель, представитель экспрессионистского направления в искусстве. (
Вильгельм Бёльше (1861–1939) – немецкий писатель и критик, автор исторических романов. (
Карус Штерне (1839–1903) – известный немецкий дарвинист, автор книги «Эволюция мира». (
Рене Шикеле (1883–1940) – немецко-французский писатель, эссеист и переводчик, в 1915–1919 гг. издававший журнал «Белые листки» (
Людвиг Майднер (1884–1966) – немецкий художник-экспрессионист, писатель. (
Эрнст Людвиг Кирхнер (1880–1938) – немецкий художник, график и скульптор, представитель экспрессионизма. (
Артур Сегал (1875–1944) – румынский, немецкий и британский художник. (
Цитата из сборника афоризмов Новалиса «Цветочная пыльца» (1798), входящего в его «Фрагменты».
Суаре (фр.
Греция, втянутая в Первую мировую войну, после высадки осенью 1915 г. крупной англо-французской армии в македонском порту Салоники была фактически оккупирована странами Антанты.
Название в оригинале приводится на швейцарском диалекте немецкого, поэтому выбран аналогичный вариант заглавия на белорусском языке, понятный носителю русского языка.
Отрывок из книги французского поэта и литературного критика Андре Суареса (1868–1948) «Пеги» (1915), посвященной ушедшему из жизни в предыдущем году Шарлю Пеги (см. запись от 12-го февраля 1915 г.).
Отрывок из стихотворения Хюльзенбека, включённого в сборник «Фантастические молитвы» (1916).
Андре Сальмон (1881–1969) – французский поэт, художественный критик и писатель. (
Люсьен Лафорж (1889–1952) – художник и карикатурист. (
Ганс Озер (1895–1951) – швейцарский дирижёр, хормейстер. (
Альфред Жарри (1873–1907) – французский поэт, прозаик, драматург, предшественник абсурдизма. Речь идёт о его гротескной пьесе «Король Убю» (1896).
Фернан Дивуар (1883–1951) – писатель, поэт и журналист бельгийского происхождения. Помимо сборников стихов, также писал работы по оккультизму и философские эссе. (
Хозяин цюрихского кафе «Голландский хутор», где располагалось Кабаре Вольтер супругов Балль.
Леонхард Франк (1882–1961) – немецкий писатель. Его первой супругой, о которой говорится далее, была Луиза Элизабет Франк (в девичестве Эрдельи, 1882–1923).
Рудольф фон Лабан (1879–1958) – танцовщик, хореограф и теоретик танцевального искусства австро-венгерского происхождения, работавший в Германии, Швейцарии и Британии. Создатель «экспрессивного танца», сформулировавший и воплотивший его принципы в своей летней танцевальной школе на холме Монте Верита в швейцарской Асконе (1913–1919), автор системы записи танца (лабанотации). Бывал в Кабаре Вольтер с Мари Вигман и Сюзанн Пероте (см. запись Балля от 23-го июня 1916 г.).
Якоб Христоф Хеер (1859–1925) – швейцарский писатель, признанный ещё при жизни мастером «романа о родной сторонке» (
Хюльзенбек. (
Излюбленная и выстраданная тема рассуждений Балля – немецкий национальный характер (см. записи от 29-го сентября 1916 г. и 15-го апреля 1918 г.).
Подразумевается: католическому. Критика Реформации – излюбленный мотив Балля.
Книга Премудрости Иисуса сына Сирахова 19:26.
Хозяин кафе Ян Эфраим (см. запись от 30-го марта этого же года).
Фердинанд Фрейлиграт (1810–1876) – немецкий поэт, переводчик; представитель революционной поэзии 1848 года. (
Вероятно, английский писатель-фантаст, предшественник
Альфред Дельвау (1825–1867) – французский журналист и писатель. (
Ксавье де Монтепен (1823–1902) – французский писатель, один из основоположников жанра бульварного романа. (
Здесь и далее отрывки из эссе приводятся в переводе А. Махлиной.
Пьеса Ведекинда (см. начало дневника Балля, стр. 9) в пяти актах, опубликованная в 1908 г.
Нимрод – упомянутый в Ветхом Завете выдающийся потомок Ноя (Бытие 10:9). Цеппелин – дирижабль. В смысле: от ветхозаветных времён и до XX-го века.
Одно из многочисленных славянских заимствований, наряду с субстратным материалом балканских языков сформировавших на господствующем слое латинизмов лексический фонд румынского языка.
Словечко мужского рода
«Послушайте, Дмитрий Иванович, ведь это совершенное безумие! Разве возможно в наше время уничтожение собственности земли? Я знаю, это ваш давнишний
См. примечание 206.
Аннемари Хеннингс (1905–1980) – дочь Эмми Хеннингс, приёмная дочь Балля, позднее посмертно издавшая сборник его стихов (1963).
Эмиль Сиття (Авраам Шенк, 1886–1964) – французский писатель и художественный критик австро-венгерского происхождения.
Макс Оппенгеймер (1885–1954) – австрийский художник-авангардист и график.
Отто ван Рэй (1884–1957) – голландский художник-авангардист. (
Марсель Слодки (1892–1943) – польский художник. (
Возможно, отсылка к эпизоду из апокрифического «Евангелия от Фомы»: «Иисус увидел младенцев, которые сосали молоко. Он сказал ученикам своим: Эти младенцы, которые сосут молоко, подобны тем, которые входят в царствие. Они сказали ему: Что же, если мы – младенцы, мы войдем в царствие? Иисус сказал им: Когда вы сделаете двоих одним, и когда вы сделаете внутреннюю сторону как внешнюю сторону, и внешнюю сторону как внутреннюю сторону, и верхнюю сторону как нижнюю сторону, и когда вы сделаете мужчину и женщину одним, чтобы мужчина не был мужчиной и женщина не была женщиной, когда вы сделаете глаза вместо глаза, и руку вместо руки, и ногу вместо ноги, образ вместо образа, – тогда вы войдете в [царствие]» (пер. М. К. Трофимовой).
В смысле: наше наивное потешательство над идеалами эпохи. Герои повести Вольтера «Кандид» (1758) оказываются в нелепых ситуациях, веря в благонамеренность окружающих.
Отсылка ко второй ипостаси христианской Троицы.
В оригинале стоит немецкий термин времён колониализма, обозначавший ползучее уподобление колониальной администрации туземному африканскому населению в культурной и бытовой сфере, перенятие «белыми» привычек «чёрных» (
Учитывая этимологию немецкого
Артюр Рембо несколько лет прожил в Эфиопии (Абиссинии) в городе Харар и провинции Каффа, см. Артюр Рембо «Путешествие в Абиссинию и Харар», М, Издательство книжного магазина «Циолковский», 2022.
«Мудрому – [маркиз де] Сад». Игра с латинским выражением «мудрому довольно [сказанного]» (
Вероятно, «ткань души». Хотя в немецком оригинале стоит
См. известную фотографию Марселя Янко.
Ганс Жельмоли (1877–1936) – швейцарский композитор и пианист.
Мэри Вигман (1886–1973) – немецкая танцовщица и хореограф, ученица Рудольфа фон Лабана.
Балль приводит название двух своих поэм, которые читал в этот вечер в «Кабаре Вольтер». 23-го июня 1916 г., когда состоялось выступление, описанное в этой дневниковой записи, считается днём рождения дадаистской «звуковой поэзии».
Подразумевается: лицо самого Балля в детстве.
Немецкое
«Первое небесное приключение господина Антипирина», см. Газовое сердце: Три ДАДАдрамы. Пер. и коммент. С. Шаргородского. – Б. м.: Salamandra P. V. V., 2012. – 108 с, илл. – PDF. – (Библиотека авангарда, Вып. VII). (
Отрывок из письма немецкого писателя и поэта Новалиса (Фридриха фон Гарденберга, 1772–1801), отправленного супруге Августа Шлегеля Каролине (в девичестве Михаэлис, 1763–1809) 26-го февраля 1799 г. из города Фрейберга.
Труд итальянского психиатра Чезаре Ломброзо (1835–1909) «Гениальность и помешательство» (1863), ещё в 1885 г. переведённый на русский язык.
Отсылка к известной формуле Архимеда «Дайте мне точку опоры, и я поверну Землю».
См. запись от 23-го июня того же года, выше.
Книга пророка Исайи, глава 49, стих 8–9. (
Эссе немецкого писателя Генриха Манна (1871–1950) «Флобер и критика» (1905).
«Орлеанская дева» – романтическая трагедия Шиллера о Жанне д'Арк, но здесь, вероятно, имеется в виду глава из романа его супруги, Эмми Хеннингс «Клеймо» (см. запись от 22-го февраля 1920 г.). Также эта строчка есть в стихотворении немецкого поэта Иоганнеса Бехера (1891–1958), завсегдатая кабаре Вольтер, которое было посвящено супруге Балля, «Эмми» (1916).
См. запись от 25-го ноября 1914 г.
См. запись от 3-го июля 1915 г.
См. запись Балля от 3-го июля 1915 г. о «Саурапуране».
Тичино (Тессин), область на юго-востоке Швейцарии. Балль поселился в деревне Агнуццо или Аньуццо (
Благодать, данная человеку даром (
Отсылка к конструкциям немецкой грамматики, где, среди прочего, вынесение приставки в сложном глаголе в конец предложения как бы подчёркивает «жёсткую нерушимость» её форм.
То есть: скрыть неудобное под декоративными, «ложными» словами.
Фридрих Хеббель (Геббель, 1813–1863) – немецкий поэт и драматург.
В дневниках Геббеля есть множество заметок на этот счёт. Он считал равноправие иудейского населения делом не столько легко осуществимым, сколько опасным для христианского: «Раскрепощение иудеев на тех условиях, которые они предписывают, в более широкой перспективе могло бы привести к кризису, который сделает необходимым раскрепощение христиан» (дневниковая запись от мая 1843-го г.).
Известный афоризм Новалиса из афоризмов о поэзии в его «Фрагментах».
Битва на берегах реки Сомма на севере Франции (лето и осень 1916 г.) была одной из самых кровопролитных в ходе Первой мировой войны (ок. 1 млн. погибших).
Вероятно, речь о химическом оружии, впервые полноценно применённом Германией в ходе Первой мировой войны весной 1915 г., что повлекло массовое использование противогазов.
Вероятно, философы, рефлексирующие о жизни, вместо того, чтобы в ней участвовать (см. записи от 30-го ноября 1917 г.).
См. запись от 1-го марта 1916 г.
Леон Блуа (1846–1917) – французский писатель, мыслитель-мистик. (
Хуго Балль «Тендеренда-фантаст: Роман 1920 года». – Состав. серии С. Кудрявцев; Пер. Т. Набатниковой; науч. ред. и коммент.к. Дудакова-Кашуро. – М.: Гилея, 2013. (
В оригинале упомянуто популярное у женщин в 1860-1880-х гг. приспособление под названием «турнюр» или «парижский зад» (
Вероятно, отсылка к Германии с её тысячелетней культурным наследием, «резво» пошедшей на Первую мировую войну.
Мадонна-дель-Сассо – католический храм в Локарно. (
Храм возведён на месте, где, по преданию, в 1480 г. Дева Мария с младенцем явилась францисканцу Бартоломео Пьятти. (
Джорджоне (Джорджо да Кастельфранко, 1477–1510) – итальянский живописец.
Селение в кантоне Тургау на северо-востоке Швейцарии.
В замке Арененберг ныне располагается музей Наполеона III.
Леонхард Франк. (
Приводим по изданию: Уолт Уитмен «Листья травы», 11, Песнь Радостей. – Пер. К. Чуковского. (
Авторы двух наиболее известных в европейской литературе «Исповедей».
Шарль Морра[с] (1868–1952) – французский публицист, в ранний период – республиканского, а с 1890-х гг. – консервативно-католического толка Один из первых членов и идеолог праворадикальной организации «Аксьон франсез», выступавшей за реставрацию монархии во Франции, издатель одноимённого журнала.
Жюль Леметр (1853–1914) – французский литературный критик, писавший в жанре «эссе-впечатление», поклонник классицистской (по Жилуэну: «католически-ренессансной») поэтики.
Морис Баррес (1862–1923) – французский писатель, признанный мастер воспевания «французского духа» и романского католицизма, считавшийся на рубеже веков одним из столпов французского национализма в литературе, один из основателей французской Лиги патриотов. После Первой мировой войны – сторонник раздела франкоязычных областей Германии и присоединения их к Франции.
Речь идёт о статье Рене Жилуэна (см. ниже, запись от 15-го и 18-го ноября этого года) под названием «Интеллектуальные апологеты: Моррас, Леметр, Баррес», помещённой в номере литературного журнала «Французский Меркурий» (
Балль родился в городе Пирмазенс, в земле Рейнланд-Пфальц на юге Германии, где течёт река Рейн.
Католический Страсбургский собор, возведённый в первой половине XI в.
«Ода к радости» Ф. Шиллера (пер. И. Миримского). Стала 4-й частью 9-й симфонии Бетховена. С 1972 г. является гимном Евросоюза («Гимном Европы»). (
Рене Жилуэн (1881–1971) – французский публицист правоконсервативного толка, протестантский богослов по образованию. В годы Второй мировой войны поддержал Вишистский режим маршала Петена (о чём не сожалел до конца жизни), но выступил открытым противником нового пронацистского «расового» законодательства. С 1942 г. был отстранён от политической деятельности, до конца 1940-х гг. жил в эмиграции в Швейцарии.
«Ганс в Комариной глуши» – эльзасский народный герой, появившийся благодаря балладе, по преданию, написанной трактирщиком из пригорода Страсбурга под названием «Комариная глушь» (букв. «дыра»,
Сборник статей Франца Блея, изданный в 1916 г. (
«Град Божий», отсылка к труду Аврелия Августина «О граде Божьем».
См. запись от 11-го ноября, выше.
См. примечание 299.
Отсылка к гонениям на христиан в Римской империи.
Карл Шпиттелер (1845–1924) – швейцарский поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе 1919 года. (
См. прим. к записи от 2-го ноября 1915 г.
Из «Фауста» Гёте: «Прочь, порождение грязи и огня!» (пер. Н. А. Холодковского).
«Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привёл их к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречёт человек всякую душу живую, так и было имя ей» (Быт. 2:19).
Книга немецкого театрального критика и драматурга Юлиуса Баба (1880–1955), опубликованная в Берлине в 1914 г.
Плодом чего, согласно Бабу, стал «романтизм» Достоевского (см. конец дневниковой записи).
Первая мировая война.
Балль пытается доказать, что вероисповедные мотивы Реформации пошли на поводу у политических амбиций тогдашних правителей.
См. цитату из Меланхтона, приводимую Баллем в записи от 23-го ноября прошлого года.
По мысли Балля, примирения с католичеством и доказательства «католицизма» протестантов.
Иоганн Экк (1486–1543) – немецкий католический теолог, полемизировавший с Лютером.
Юстус Йонас (1493–1555) – богослов, сподвижник Лютера, известный своими переводами на немецкий язык латинских сочинений Лютера и Меланхтона.
Отрывок из письма Лютера (от 21 – го июля 1530 г), адресованного Юстусу Йонасу. Лютеру «Апология Аугсбургского исповедания», написанная Меланхтоном и переведённая на немецкий Йонасом, кажется слишком мягкой и уступчивой по отношению к католикам – «Я так осторожно не могу» (
Цитата из работы Ницше «
Джотто ди Бондоне и Дуччо ди Буонинсенья – итальянские живописцы рубежа XIII–XIV в.
В немецком языке женского рода:
Отсылка к фрагменту из работы Ницше «Человеческое, слишком человеческое» (1878): «Каждая философия, которая показывает сияние религиозного хвоста кометы в темноте своих последних горизонтов, заставляет относиться подозрительно ко всему, что она излагает в качестве науки: вероятно, всё это тоже есть религия, хотя и принаряженная наукой. ‹…› Искусство подымает главу, когда религии приходят в упадок. Оно перенимает множество порожденных религией чувств и настроений, согревает их у своего сердца и становится теперь само более глубоким, одухотворенным, так что способно сообщать воодушевление и возвышенное настроение, чего оно ещё не могло делать раньше. Возрастающее богатство религиозного чувства становится потоком, который постоянно прорывается наружу и хочет завоевать всё новые области; но растущее просвещение поколебало догматы религии и внушило основательное недоверие к ней; поэтому чувство, вытесненное просвещением из религиозной сферы, устремляется в искусство; в отдельных случаях также в политическую жизнь, а иногда даже прямо в науку» (пер. С. Л. Франка), см. также запись от 22-го апреля 1921 г.
См. запись от 28-го ноября этого же года, выше.
«Христос! О вечный враг энергии и воли, Зовущий два тысячелетия туда, Где женщины бледны, где головные боли, И где дается жизнь для скорби и стыда!». Здесь и далее цитаты приводятся по изданию: Рембо А. Стихи. Последние стихотворения. Озарения. Одно лето в аду. М., «Наука», 1982. (
Игра с прямым значением французского слова «декаданс». То есть проблема упадочности, «вялости» одряхлевшей европейской культуры (см. следующее предложение).
Отрывки из работы Ницше приводятся в переводе Г. А. Рачинского.
Отсылка к разделу работы Бэкона «Великое восстановление наук», посвященному теологии.
Вероятно, отсылка к введению Баадера к четвёртому тому его собрания произведений, посвященных религиозной философии (
Пассаж из эссе Уайльда «Упадок искусства лжи» приведён выше, в записи Балля от 17-го апреля 1916 г.
Леонхарду Франку (см. запись от 2-го апреля и 8-го ноября этого года, выше).
По смыслу: притворившись или показавшись ему «своими», «кинем», обманув его надежды.
Книга немецкого анархиста и историка анархизма Макса Неттлау (1865–1944) «Бакунин. Биография» (1896–1900), в 1920 г. изданная на русском языке.
Николай Александрович Рубакин (1862–1946), более известный как библиограф. Речь идёт о фрагменте его книги, написанной по-французски и изданной в 1917 г. в Женеве: «Что такое русская революция».
Вероятно, имеется в виду статья немецкого философии Эрнста Блоха (1885–1977) «Иной Дон Кихот», помещённая в номере журнала за апрель 1917 г.
Игра со значениями немецких слов
Фридрих Глаузер (1878–1938) – швейцарский писатель, бывший в описываемое время близок к кругу дадаистов. (
Роман Леона Блуа (1846–1917) «Бедная женщина» рассказывает, как проститутка становится католической святой.
Жан Риктюс (1867–1933) – французский поэт, имевший репутацию неимущего поэта.
Поль Клодель – французский поэт. См. примечание 343.
После рассказа двух детей о том, что 19-го июня 1846 г. на горе Ла-Салетт в Альпах им явилась Дева Мария (что было признано Папой Пием IX через несколько лет подлинным чудом), и молвы об исцелениях, возник культ Марии Салетской: была заложена базилика Девы Марии из Ла-Салетта и основан монашеский орден салетинцев. Самым известным явлением Девы Марии были «Фатимские чудеса», приходящиеся на время через несколько месяцев после этой дневниковой записи – весну и осень 1917 г.
Поль Бурже (1852–1935) – французский поэт, романист и художественный критик консервативно-католического толка.
Творчеству Блуа присуще стремление к единению греха и святости, которому он придаёт католический оттенок. О драме в мировоззрении Блуа см. на русском языке очерк Н. А. Бердяева «Рыцарь нищеты».
Хрестоматийные строчки из 13-й главы 1-го послания Коринфянам апостола Павла.
Подразумевается: в период Реформации (когда монастыри расселяли, а монахов и монахинь привлекали к семейной жизни в миру).
Книга Брупбахера (см. прим. к записи от 11-го июня 1915 г.) «Маркс и Бакунин: к истории международных рабочих союзов» (1913), опубликованная в Мюнхене.
То есть, Парижской коммуны. Свержение революционного социал-анархического правительства, находившегося у власти менее трёх месяцев весной 1871 г. в Париже, укрывшимися в Версале регулярными войсками.
Франц Меринг (1846–1919) – немецкий историк-коммунист, член СДПГ во время Немецкой революции 1918-19 годов.
На III–IV-M конгрессах Первого интернационала и позднее, вплоть до его роспуска в 1876 г., соперничали две точки зрения: «федералистская» анархиста Бакунина и «централистская» Маркса. Первый выступал за самоорганизацию рабочих коммун, второй – за централизованное руководство борьбой рабочих за свои права. Верх одержали сторонники Бакунина. «Нейтралистскому» подходу позднее наследовал Ленин.
Несколько сот активистов стали членами Юрской конфедерации Бакунина, швейцарской секции Первого интернационала. Последний её конгресс состоялся уже после смерти Бакунина, в 1880 г.
Балль критикует нарочитую эстетизацию искусства у декадентов и символистов.
См. запись от 11-го декабря 1916 г.
Генрих Кампендонк (1889–1957) – немецкий художник-экспрессионист, также занимавшийся графикой и резкой по стеклу и дереву.
Якоба ван Хеемскерк (1876–1923) – нидерландская художница и график. (
См. прим. о Клее в конце раздела «Прелюдия» в начале книги.
Карло Мензе (1886–1965) – немецкий художник, наряду с Кампендонком представитель рейнского экспрессионизма, член художественного объединения «Новая вещественность».
Габриэле Мюнтер (1877–1962) – немецкая художница и график, член объединения «Синий всадник» Кандинского, хранительница его архива.
Людвиг Нейтцель (1887–1963) – немецкий писатель, историк и критик искусства, друживший с X. Арпом, и издавший с ним книгу «Новая французская живопись» (1913), см. книгу Ханса Рихтера (1888–1976) «Дада – искусство и антиискусство» (Москва: Гилея, 2014). (
Из пространной заметки в дневнике Баадера (см. выше) от 26-го мая 1786 г.
Прямое значение латинского слова
Софи Тойбер-Арп (1889–1943) – швейцарская художница, супруга Ганса Арпа.
Ганс Хойссер (1892–1942) – швейцарский композитор и дирижёр. (
Олли (Ольга) Жак (в девичестве Хюбнер, 1878–1949) – немецкая актриса, супруга немецкого писателя Норберта Жака (1880–1954), создателя литературного персонажа «Доктор Мабузе». Хозяйка светского и художественного салона в их с мужем особняке в местечке Карабьетта на севере Швейцарии.
Соломон Фридлендер (1871–1946), писавший под псевдонимом Минона (слово «Аноним» наоборот) – немецкий писатель и философ-неокантианец, сотрудничавший с экспрессионистскими журналами Балля. Главным философским трудом Фридлендера была книга «Творческое безразличие» (1918), оказавшая значительное влияние на гештальт-терапию Фредерика Перлза (1893–1970).
Сюзанн Пероте (1889–1983) – швейцарская танцовщица и хореограф, профессиональная скрипачка. Считается второй, наряду с Мари Вигман, главной фигурой в ранней истории «экспрессивного танца». Ученица Лабана (см. прим. выше) и преемница на посту руководителя его хореографической школы.
Мария Геро-Тоблер (1895–1963) – швейцарская художница, специализировавшаяся на росписи тканей.
Фрида Рубинер (1879–1952) – немецкая, позднее советская коммунистка и писательница. Переводчица русской литературы и трудов русских коммунистов на немецкий язык.
Соломон Грумбах (1884–1952) – эльзасский политик и журналист, входил в круг писателей и художников журнала
Оскар Уайльд «Портрет Дориана Грея», пер. Михаила Ликиардопуло(1909).
Вальдемар Йоллос (1886–1953) – немецкий писатель, переводчик с русского языка. В частности, переводил И. Эренбурга. (
Музыкант и педагог Ганс Вильгельм Клее (1849–1940).
Роман о Первой мировой войне «Огонь» (1916) пера французского писателя Анри Барбюса (1873–1935).
Альберт Блох (1882–1961) – американский художник, член объединения «Синий всадник».
См. примечание. 202.
Макс Эрнст (1891–1976) – немецкий художник и скульптор, близкий экспрессионизму и сюрреализму. С 1920-х гг. жил во Франции и несколько лет, во время войны, в США.
Лионель Файнингер (1871–1956) – немецко-американский художник, график и карикатурист. (
Йоханнес Иттен (1888–1967) – швейцарский художник и педагог, теоретик искусства и дизайна, автор программного труда «Искусство цвета».
Георг Мухе (1895–1987) – немецкий художник и график, один из пионеров абстракционизма в немецкой живописи.
Мария Уден (1892–1918) – немецкая художница и гравёр. (
Из дневниковой записи Баадера от 22-го апреля 1786 г.
Фрагмент из «Поэзии и правды» Гёте, где он пишет о своём открытии «демонизма»: «Ему думалось, что в природе, всё равно – живой и безжизненной, одушевлённой и неодушевлённой, он открыл нечто дающее знать о себе лишь в противоречиях и потому не подходящее ни под одно понятие и, уж конечно, не вмещающееся ни в одно слово. Это нечто не было божественным, ибо казалось неразумным; не было человеческим, ибо не имело рассудка; не было сатанинским, ибо было благодетельно; не было ангельским, ибо в нём нередко проявлялось злорадство. Оно походило на случай, ибо не имело прямых последствий, и походило на промысел, ибо не было бессвязным. Всё, ограничивающее нас, для него было проницаемо; казалось, оно произвольно распоряжается всеми неотъемлемыми элементами нашего бытия; оно сжимало время и раздвигало пространство. Его словно бы тешило лишь невозможное, возможное оно с презрением от себя отталкивало. Это начало, как бы вторгавшееся во все другие, их разделявшее, но их же и связующее, я называл демоническим, по примеру древних и тех, кто обнаружил нечто сходное с ним. Я тщился спастись от этого страшилища и, по своему обыкновению, укрывался за каким-нибудь поэтическим образом» (пер. Наталии Ман). См. ниже раздел о Гёте в записях Балля от лета 1919 г.
Ср. запись от 16-го июня 1921 г.
Генрих Самэуль («Марсель») Зульцбергер (1876–1941) – швейцарский композитор, в зрелый период пробовавший себя в атональной музыке. Произведение
Герварт Вальден (Георг Левин, 1878–1941) – немецкий писатель и музыкант, крупный идеолог экспрессионизма, основатель журнала
Альберт Эренштейн (1885–1950) – австрийский писатель и поэт-экспрессионист.
Вальден не покинул Германию, в отличие от Балля, и в годы Первой мировой войны регулярно проводил экспрессионистские выставки и в Германии и за границей. Исследователями высказано предположение, что он пользовался поддержкой германского правительства, которому были нужны «свои» экспрессионисты (нацистские власти, по известным причинам, вероятно, остановились бы на другой кандидатуре).
Последняя глава романа «Огонь» Барбюса (см. запись от 1-го апреля этого года) под названием «Заря».
То есть, продолжающейся Первой мировой войне.
Отсылка к заметке из дневника Бодлера «Обнажённое сердце»: «Лишь три существа достойны уважения: жрец, воин, поэт. Знать, убивать и творить» (перевод Л. Н. Ефимова).
Марианна Владимировна Верёвкина (1860–1938) – русская художница-экспрессионист, сотрудничавшая с группой Кандинского «Синий всадник» и тесно общавшаяся с Алексеем Явленским до конца 1910-х гг. В этот период жила вместе с Явленским в Цюрихе, позднее переехала в Аскону.
Алексей Явленский (1864–1941) – русский художник-экспрессионист, жил и работал в Германии. Входил в группу «Синий всадник». (
Александр Сахаров (Цукерман, 1886–1963) – один из самых известных исполнителей «свободного танца» в Европе. Создавал пантомимы-постановки, был близок кругу «Синего всадника». (
Рассказ франко-уругвайского поэта Жюля Лафорга (1860–1887) «Лоэнгрин, сын Парсифаля», основанный на сюжете оперы Вагнера и включённый в сборник «Нравственные притчи из сказаний» (1887).
Книга Грумбаха (см. запись от 29-го марта этого года), вышедшая в 1917 г. в Лозанне.
Фредерика Клаузера.
Глава из романа «Тендеренда-фантаст».
Клотильда фон Дерп (1892–1974) – жена и партнёрша по танцу Александра Сахарова. (
Представитель французской богемы Гарри Кесслер (1868–1937), известный как «граф Кесслер», не сделал дипломатической и политической карьеры, о которой мечтал, но прославился как меценат и коллекционер искусства, общавшийся со многими представителями тогдашней художественно-литературной элиты. Кесслер был близок кругу Балля благодаря социалистическим симпатиям и пацифизму – в годы Первой мировой войны он вступил в «Союз нового отечества» (см. прим. к записи от 9-го ноября 1917 г.). Дневники Кесслера изданы на русском языке:
Элизабет Бергнер (1897–1986) – немецкая актриса театра и кино.
Артур Никиш (1855–1922) – немецкий дирижёр австро-венгерского происхождения, прославившийся как интерпретатор романтической музыки и произведений Брукнера и Чайковского.
Карл Клинглер (1879–1971) – немецкий скрипач и композитор. В квартете Клингера в то время играли два скрипача (сам Карл Клинглер и Иосиф Рывкинд), альтист Фридолин Клинглер (брат Карла), и виолончелист Артур Вильямс. Квартет Клинглера, организованный в 1905 г., распался в 1936 г. после отъезда из Германии одного из тогдашних солистов, виолончелиста Эрнста Зильберштейна (за чью благонадёжность безуспешно поручался перед нацистскими властями сам Клинглер).
Игра с названием «отеля», то есть главой романа (см. прим. к программе суаре).
Отрывок из третьей центурии Нострадамуса (III:2). Балль приводит это и следующее (см. запись от 23-го мая того же года) четверостишие из центурий Нострадамуса по стихотворному переводу на немецкий язык Эдуарда Рёша, опубликованному в 1850 г. Для удобства читателя мы приводим два отрывка из предсказаний, известных пышной туманностью, в собственном стихотворном переводе с французского оригинала.
Арнольд Хейман (1870–1950) – австрийский архитектор. Среди зданий, возведенных по его проектам, венский Дворец Шёнбрунн и венская Часовня Иоганна Непомука.
Вероятно, немецкий писатель и переводчик родом из Риги Бруно Гётц (1885–1954), в 1920-е гг. часто бывавший в Цюрихе, а не швейцарский драматург Курт Гётц (1888–1960).
Жорж Барбизон – псевдоним франко-швейцарского журналиста Георга Гретора (1892–1943), с приходом нацистов обосновавшегося в Дании, где жил его отец, датско-немецкий художник Вилли Гретор (1868–1923). Матерью Гретора была австро-немецкая художница и меценат, хозяйка арт-салона, Роза Пфеффингер (1866–1949). Выступал с критическими статьями о нацизме и оказывал помощь немецким политэмигрантам.
Из брошюры немецкого теолога Франца фон Баадера (1765–1841) «О разумности трёх основополагающих учений христианства: об Отце и Сыне, о воскресении и о человеке, то есть воплощении божества» (1839).
Альберто Спаини (1892–1975) – итальянский журналист, переводчик немецкой литературы. (
Якопоне да Тоди (Якопо деи Бенедетти, 1230/1236-1306) – итальянский поэт. Автор восхвалений Христа (
Коррадо Альваро (1895–1956) – итальянский прозаик, поэт, журналист, переводчик. (
Франческо Мериано (1896–1934) – итальянский поэт, журналист и политик. (
Мехтильда Магдебургская (1207–1282) – немецкая монахиня-цистерианка, автор мистического трактата «Струящийся свет божества», изданного на русском языке в 2014 г. в переводе Н. А. Ганиной. Мехтильду не стоит путать с её тезкой, святой Мехтильдой (1241–1298), монахиней-бенедиктинкой.
Рульман Мерсвин (1307–1382) – состоятельный страсбургский купец, который на 40-м году жизни отказался от имущества и брака, основав под покровительством монашеского ордена иоаннитов обитель Грюненвёрт («Зелёный остров») в Страсбурге. Автор мистического трактата «О девяти отвесных скалах», причисляется к кружку немецкого мистиков Иоганна Таулера и Генриха Сузо «Друзья Бога».
Сообщение об анонимном авторе ряда мистических трактатов из цистерианского аббатства Хейльсброн в Германии («монахе из Хейльсброна»), составленное по материалам одноименного сборника, выпущенного в 1870 г. под редакцией немецкого историка церкви Иоганна Фридриха Мерцдорфа (1812–1877). Название – цитата из рукописи «Хейльсбронского монаха»: «Истина – наш светоч ясный (
Сообщение по материалам трактата немецкого мистика Якоба Бёме (1575–1624) «Утренняя заря» (1612).
Людвигом Рубинером.
Сборник прозаических миниатюр Хардекопфа (см. прим. 7 на стр. 91)
Ангела Pop (в первом браке Хуберман, 1890–1985) – австрийская писательница, в 1914–1920 гг. жившая в Швейцарии и гостившая в Цюрихе. Позднее, выйдя замуж за немецкого коммуниста, переезжает в Москву, где и остаётся до конца жизни. В 1941–1957 гг. находилась в заключении по политическим мотивам. Автор воспоминаний о лагерной жизни, изданных на русском языке в 2006 г.
Макс Хохдорф (1880–1948) – немецкий журналист и театральный критик. (
То есть они, по мысли Балля, не светская, а церковная живопись.
Из книги Ницше «Так говорил Заратустра».
Отрывок из первой центурии Нострадамуса (1:57).
Евангелие от Матфея, гл. 2, ст. 13.
Элизе Реклю (1830–1905) – французский географ и историк, автор программной энциклопедии «Земля и люди» (1873–1893), анархист.
Подразумевается: немцы.
Бартоломе де лас Касас (1478/1484-1566) – испанский католический епископ, служивший в Мексике, критиковавший жестокость испанцев по отношению к местному населению и защищавший права индейцев.
Гракх (Франсуа Ноэль) Бабёф (1760–1797) – французский революционный публицист социал-утопического толка, сторонник обобществления имущества в пользу неимущих классов. Основатель и редактор журнала «Народный трибун». Учение Бабёфа (бабувизм) считается предшественником марксистского коммунизма.
Отрывок из письма от 3-го мая 1888 г., которое Ницше отправил своей сестре Элизабет Фёрстер (в девичестве Ницше, 1846–1935) из итальянского города Турин.
Намёк на Ницше, гостившего летом 1881 г. в деревушке Зильс-Мария в швейцарских Альпах, который в письме своему другу Петеру Гасту от 14-го августа 1881 г. сообщает, что в полдень этого дня ему пришла в голову «великая мысль» (идея «вечного возвращения»). С зимы 1881 г. она стала основой для коренного пересмотра им западной культуры, подменившей, согласно Ницше, здоровые языческие истины полового инстинкта и отважной смерти в бою лицемерными христианскими заветами жалости и сострадания. В XIX–XX вв. Зильс-Мария стала местом паломничества известных художников и писателей.
Здесь в смысле: «достойные» святые древней христианской церкви (протестантизм в определённой степени рвёт с церковным Преданием в пользу Писания).
Полента – швейцарское и северо-итальянское блюдо, каша из кукурузной муки. Подобно молдавской
Труд Бакунина «Кнуто-германская империя и социальная революция» (1870).
«Подобно тому как Дарвин открыл закон развития органического мира, так Маркс открыл закон развития человеческой истории – тот, до последнего времени скрытый под идеологическими наслоениями, простой факт, что люди в первую очередь должны есть, пить, иметь жилище и одеваться, прежде чем быть в состоянии заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т. д.; что, следовательно, производство непосредственных материальных средств к жизни и тем самым каждая данная ступень экономического развития народа или эпохи образуют основу, из которой развиваются государственные учреждения, правовые воззрения, искусство и даже религиозные представления данных людей и из которой они поэтому должны быть объяснены, – а не наоборот, как это делалось до сих пор» («Набросок надгробной речи на могиле Маркса» Энгельса, текст даётся по собранию сочинений Маркса и Энгельса, т. 19).
В учении немецкого философа Людвига Фейербаха (1804–1872) Бог предстаёт грандиозным вымыслом человека, плодом его возвышенных чувств, который тот должен возвратить себе, превратив служение Богу в служение ближним. В зрелый период Бруно Бауэр (1809–1882) выступал критиком евангельской истории, рассматривавшим христианство как феномен скорее античной, чем ветхозаветной-библейской культуры.
Слухи, ходящие в простом народе (
То есть дальнейшего погружения в труды Бакунина, потому что он враг церкви (см. далее заметку).
«Очерки по истории анархических идей» (1930–1931) упомянутого (запись от 4-го декабря 1914 г.) Макса Неттлау.
Отсылка Балля к афоризму Вольтера о христианской церкви: «Раздавите гадину!»
В 1860-х гг. Бакунин стал поклонником Бисмарка, так как видел в его прусской империи «живой» противовес «мёртвой» христианской, вернее (что особенно горько для Балля) католической церкви: «Да, Берлин стал теперь видимою главою и столицею всей живой и действительной реакции в Европе, князь Бисмарк – её главным руководителем и первым министром. Я говорю, реакции живой и действительной, а не отжившей. Отжившая или из ума выжившая реакция, по преимуществу римско-католическая, бродит ещё как зловещая, но уже бессильная тень в Риме, в Версале, отчасти в Вене и в Брюсселе; другая, кнуто-петербургская, положим, хоть и не тень, но тем не менее, лишенная смысла и будущности, продолжает ещё бесчинствовать в пределах всероссийской империи. Но живая, умная, действительно сильная реакция сосредоточена отныне в Берлине и распространяется на все страны Европы из новой Германской империи, управляемой государственным, а по этому самому в высшей степени противународным гением князя Бисмарка ‹…› Посмотрите, например, в религиозном вопросе. Кто взял смелую инициативу решительно противодействовать средневековым притязаниям папского престола? Германия, князь Бисмарк, который не побоялся интриг иезуитов, подкапывающихся против него везде: и в народе, который они волнуют, а главное, при императорском дворе, чрезвычайно склонном еще к ханжеству всякого рода. Не побоялся даже их кинжала, яда, которым, как известно, они издавна имеют обыкновение отделываться от опасных противников» (из работы Бакунина «Государственность и анархия»).
Отсылка к отрывку из ветхозаветной книги пророка Даниила (гл. 4, ст. 21–22) с толкованием пророческого сна для вавилонского царя Навуходоносора: «И вот определение Всевышнего, которое постигнет господина моего, царя: тебя отлучат от людей, и обитание твоё будет с полевыми зверями; травою будут кормить тебя, как вола, росою небесною ты будешь орошаем, и семь времён пройдут над тобою, доколе познаешь, что Всевышний владычествует над царством человеческим и даёт его кому хочет».
Как один из лидеров Майского восстания в Дрездене (май 1849 г.) Бакунин был арестован и приговорён к смертной казни, заменённой пожизненным заключением (в 1851 г. выдан Австрии за участие в Пражском восстании в июне 1848 г.).
Арнольд Руге (1802–1880) – немецкий философ-младогегельянец и публицист республиканского толка (в последние годы жизни – сторонник Бисмарка).
Карл Август Фарнхаген фон Энзе (1785–1858) – немецкий писатель.
То есть: критика религии требует основательного знания религии (с чем согласились бы и марксисты).
Гейне учился в католической школе, но родился в семье иудейского вероисповедания. В нацистский период даже его стихи, ставшие немецкой классикой, публиковались неохотно или с позорной пометкой «Автор неизвестен».
Йозеф фон Гёррес (1776–1848) – немецкий католический мыслитель, писатель, журналист. (
Франц Баадер (см. прим. 80 стр. 84) был критиком наполеоновского деспотизма.
Читатель, вероятно, уже обратил внимание на симпатии Балля к романтизму и католицизму.
Здесь и далее выдержки из работы «Казус Вагнер» Ницше приводятся в переводе Н. И. Полилова.
Курсив Ницше.
Отсылка к фрагменту из этой работы Ницше, где противопоставляется «мораль господ» христианскому самоумалению: «Христианин хочет
Джузеппе Дольфи (1818–1869) – итальянский революционер, борец за объединение Италии. Как и Мадзини, был членом масонской ложи.
Джузеппе Фанелли (1827–1877) – итальянский анархист и революционер, сподвижник Бакунина.
Саверио Фришья (1813–1886) – итальянский анархист и революционер, сподвижник Бакунина. В поздние годы отошел от радикально-социалистических взглядов в пользу прогрессизма, в 1885 г., будучи врачом по образованию, избран президентом Итальянской академии гомеопатии.
Альберто Туччи (1848–1920) – итальянский анархист и революционер, в раннем возрасте ставший видным соратником Бакунина. Позднее выступал критиком либеральной программы Мадзини.
Эли Реклю (1827–1904) – французский этнограф, как и его младший брат, географ Элизе Реклю (см. прим. 93 на стр. 205), приверженец анархизма. Весной 1871 г. Эли Реклю месяц занимал пост директора Национальной библиотеки Франции, но отправлен в отставку из-за поддержки французской Коммуны, до 1879 г. прожил в эмиграции в США и Англии. Вместе с супругой, Ноэми Реклю (1828–1905), боролся за образовательные права женщин. Их старший сын, инженер по образованию Поль Реклю (1858–1941), также стал анархистом.
Бенуа Малон (1841–1893) – французский публицист и политик-социалист, видный идеолог рабочего движения и деятель Парижской коммуны, основатель и первый редактор журнала «Социалистическое обозрение» (1885–2017). В Первом интернационале выступал сторонником анархического федерализма Бакунина. Автор ряда книг по социальным вопросам, в частности: «Целостный социализм» (1891).
Альфред Наке (1834–1916) – французский революционер и политический деятель, врач-токсиколог по образованию, профессор химии. В 1867 г. признан виновным в подготовке государственного переворота и создании экстремистской организации. Жил в политической эмиграции в Испании, вступив в это же время в революционную организацию Бакунина. По возвращении во Францию Наке сделал успешную политическую карьеру, в 1870-1890-е гг. избирался депутатом. Придерживаясь крайне левых взглядов, был примечательно близок реваншистским и правым кругам
Аристид Рей (1834–1901) – французский писатель и политический деятель, член анархического общества Бакунина. В поздние годы отошёл от крайне левых взглядов, был депутатом от республиканцев, занимался социальными вопросами.
Отсылка к пассажу из труда Бакунина «Кнуто-германская империя и социальная революция» (1870): «То, что я проповедую, есть, следовательно, до известной степени
Изданная на немецком языке в 1910 г. «История русской революции» польского революционера и публициста Людвига Кульчицкого (1866–1941).
Хрестоматийная триада графа Уварова, о которой упоминает Кульчицкий.
Огюст Конт (1798–1857) – французский социолог и философ, родоначальник позитивизма. (
Дмитрий Иванович Писарев (1840–1868) и Варфоломей Александрович Зайцев (1842–1882) – русские литературные критики и публицисты, идеологи «нигилизма», в революционном ключе отрицавшего духовные ценности как оплот косной, государственной деспотии и отживших, христианских порядков. Наряду с Писаревым и Зайцевым, виднейшим «нигилистом» 1860-х гг., борцом с «идеалистической» эстетикой, был упомянутый выше Николай Гаврилович Чернышевский (1828–1889).
Речь идёт о сборнике документов Первого интернационала, составленном швейцарским анархистом, видным членом Юрской конфедерации (см. запись от 2-го февраля этого года) Джеймсом Гийом (1844–1916) и опубликованном в 1864–1878 гг., однако этот труд был переведён на русский язык позднее.
См. запись от 13-го февраля этого года.
Л. Н. Толстой Полное собрание сочинений. Том 53. Дневники и Записные книжки, 1895–1899, ГИХЛ, Москва, 1953. Далее в заметке несколько цитат оттуда же. (
Цитата из сборника заметок и выписок Толстого «Мысли мудрых людей на каждый день», вошедшего в его итоговый труд «Путь жизни» (см. т. 43 указанного собрания сочинений, с. 263).
Статья «Переживание времени и свобода воли: опыт исследования интуитивной философии Анри Бергсона» (
Анри-Луи Бергсон (1859–1941) – французский философ, представитель интуитивизма и философии жизни.
Книга о немецком живописце, представителе североевропейского Возрождения Маттиасе Грюневальде (Нитхардте, 1470/1475-1528) «Грюневальд, романтик боли» (1917), написанная немецким искусствоведом и коллекционером, специалистом по испанской живописи Августом Майером (1885–1944). После прихода к власти нацистов Майер лишился работы и был вынужден распродавать коллекцию. Несколько раз пытался покончить с собой, уехал во Францию, где перешёл на нелегальное положение после немецкой оккупации. Был передан гестапо, интернирован в концентрационный лагерь Дранси и депортирован в Аушвиц.
Речь идёт о фрагменте росписей на евангельские сюжеты, выполненных Грюневальдом в 1510-х гг. на створках алтаря для ордена иоаннитов в их монастыре в эльзасском селении Изенгейм (так называемого «Изенгеймского алтаря»), На одной из «развёрток» изображены ангелы, исполняющие праздничный «концерт» по случаю рождения Христа для Богородицы с младенцем на руках. С 1793 г. алтарь в основном находился в французском городе Кольмар (где и выставлен поныне, в музее Унтерлинден).
О книге Рубакина см. запись от 22-го января 1917 г.
Возникает ощущение, что Балль позднее несколько скорректирует свою позицию и станет говорить об исконных национальных чертах немецкого народа (см. запись от 15-го апреля следующего года).
Труды Бакунина «Федерализм, социализм и антитеологизм» (1867) и «Бог и государство» (1871).
Ножин Николай Дмитриевич (1841–1866) – русский общественный деятель, социолог, биолог-дарвинист.
Курсив Бакунина. Цитаты здесь и выше – из оригинала «Федерализма» Бакунина на русском языке. Балль приводит их во французском переводе.
Книга испанского философа Мигеля де Унамуно (1864–1936) «О трагическом чувстве жизни» (1913).
Повесть Бориса Савинкова «Конь бледный», изданная под псевдонимом «В. Ропшин» в Ницце в 1913 г.
Андрей Илларионович Кузьмин (1880–1920) – прапорщик царской армии, поддержавший бунт солдат в Красноярске в 1905 г., в 1906–1912 гг. – в эмиграции во Франции, в 1912 г. сдался царским властям и был освобождён после Февральской революции. В мае-ноябре 1917 г. – помощник начальника Петроградского военного округа по вопросам пропаганды среди солдат. После захвата большевиками Петрограда бежал вместе с Керенским, незадолго до смерти от тифа амнистирован советским правительством.
См. пространную запись от 30-го ноября этого же года.
Отсылка к параграфу 34-му французской «Декларации прав человека и гражданина» (1789), дополненной в 1793 г.: «Угнетение хотя бы одного только члена общества есть тем самым угнетение всего общественного союза. Угнетение всего общественного союза есть тем самым угнетение каждого члена в отдельности».
Герман Бар (1863–1934) – австрийский писатель и художественный критик.
Гельмут Герлах (1866–1935) – немецкий журналист, родившийся в Польше. В публицистике прошёл путь от ультраправого консерватора до христианского социалиста. Во время Первой мировой войны – идеолог пацифизма и критик немецкого национализма, в поздние годы – противник национал-социализма.
Эрнст Йекк (1875–1959) – немецкий журналист либерального-республиканского толка.
Макс Нордау (1849–1923) – немецкий журналист и писатель, в поздние годы – идеолог сионизма.
Газета «Франкфуртер цайтунг» (
Тогдашний 300-летний юбилей Реформации.
Томаш Масарик (1850–1937) – чешский социолог, общественный и государственный деятель, первый президент Чехословацкой Республики. (
«Фундаментальные права немецкого народа» – документ, принятый немецким парламентом на исходе 1848 г., итог революционных событий, начавшихся в марте 1848 г., и основа немецкой конституции 1849 г.
По смыслу: «журавля в небе, когда не имеем и синицы в руках».
Французский историк либерального толка Франсуа Минье (1796–1884) более всего известен как автор «Истории французской революции», переведённой на русский язык. В данном случае Балль отсылает к фрагменту другого труда Минье, «Записки и воспоминания» (1843).
В смысле: основополагающим документом, гарантирующим права и свободы. Для понимания этой заметки полезно сравнить её с более ранней, от 27-го ноября 1916 г.
Отсылка к принципу Аугсбургской унии 1555 г.: «чья власть, того и вера».
Балль приводит параграф 6-й в 1-й статье «Фундаментальных прав» 1848 г. (перед
Фердинанд Кюрнбергер (1821–1879) – австрийский новеллист и критик. (
Фердинанд II Габсбург (1578–1637) – император Священной римской империи в 1619–1637 гг., с чьим именем связаны гонения на протестантов и попытки «рекатолизации» Германии.
Статс-секретарь германского министерства иностранных дел в 1897–1900 гг. Бернгард фон Бюлов (1849–1929) и генерал-фельдмаршал Альфред фон Вальдерзее (1832–1904) зарекомендовали себя сторонниками германского империализма и милитаризма.
Фредерик Лассаль (1825–1864) – немецкий писатель и публицист, родоначальник немецкой социал-демократии.
Франц фон Зиккинген (1481–1523) – предводитель Рыцарского восстания в Германии, присоединившийся к Реформации в зрелом возрасте, католик, ставший истовым борцом за «права угнетённых».
Курсив Балля. Отрывок из трагедии Лассаля «Франц фон Зиккинген». Справедливости ради отметим, что слова принадлежит не самому Лассалю, а взяты из монолога главного героя его драмы.
Уильям Питт-младший (1759–1806) – премьер-министр Великобритании в 1783–1801, 1804–1806 гг.
Прямое значение слова греческого слова «католический» – вселенский.
Итальянский писатель и поэт Пьетро Аретино (1492–1556) в 1525–1525 гг. состоял на службе у Джованни де Медичи
«Как они поступили со мной, так я поступил с ними».
Конспект будущей книги Балля «К критике немецкой интеллигенции» (1919). См. записи от 14-го ноября чуть ниже, и от 12-го февраля 1919 г.
Ганс (в ряде источников ошибочно: Генрих) Шлибен (1865–1943) – немецкий дипломат, в 1909–1913 г. – консул Германии в Белграде. С началом Первой мировой войны из-за своего неприятия «отечественной войны» был отправлен в отставку и, уехав в Швейцарию на правах политического эмигранта, стал издавать «Свободную газету», обличавшую тогдашнюю Германию. Недруги приписывали «подрывную» деятельность Шлибена французскому происхождению его матери и считали агентом противника и предателем. Прожив много лет во Франции, престарелый Шлибен в 1942 г. был арестован нацистами и отправлен в концлагерь Дахау, где и скончался. Автор книги «Немецкая дипломатия: Какая есть и какой должна быть» (1917).
«Союз нового отечества» (
Дипломатическая конференция, проходившая зимой и весной 1906 г. в испанском городе Альхесирас и созванная по требованию Германии для разрешения конфликта Германии и Франции вокруг африканской колонии Марокко (Танжерский кризис). По итогам конференции, Германия, в 1905 г. захватившая будущую французскую колонию Марокко, вынуждена была уступить её Франции.
«Манифест девяноста трёх» (1914) – открытое письмо девяноста трёх немецких интеллектуалов в защиту действий Германии в начинающейся Первой мировой войне.
Швейцарская издательская компания Фюссли, владельцем которой был друг Шлибена (см. прим. выше), выпустившая его книгу «Немецкая дипломатия».
Вышедший на французском языке в разгар Первой мировой войны антинемецкий трактат французского врача-инфекциониста и патолога Пьера-Жана Ахальма (1866–1935/1936) «Наука цивилизованных народов и немецкая наука» (1916).
Изданные в Париже «Избранные произведения (1900–1910)» (1911) французского поэта Шарля Пеги (см. примечание переводчика 91).
Опубликованный в 1917 г. в тюрингском городе Гота в издательстве Юстуса Пертеса альманах из пяти историко-политических исследований пяти немецких учёных: двух протестантских богословов – Адольфа фон Гарнака (1951–1930) и Эрнста Трёльча (1865–1923), двух историков-германистов – Фридриха Мейнеке (1892–1954) и Отто Хинтце (1861–1940), а также экономиста Макса Зеринга (1857–1939). Название сборнику дала статья Мейнеке «Немецкая свобода».
Вышедшая в разгар Первой мировой войны книга швейцарского социолога Мориса Миллью (1865–1925), теолога по образованию, «Главенствующая немецкая социальная группа» (1915), в которой автор пытается объяснять воинственность немцев, применяя к истории Германии теорию элит Вильфредо Парето.
«Проблема бедности» (1912) – немецкий перевод книги «Предупреждение нужды» (1911), пера супругов Уэбб, Сиднея (1859–1947) и Беатрис (1858–1943), экономистов-теоретиков, членов Фабианского общества, ратовавшего за эволюционное, а не революционное превращение капитализма в социализм.
Докторская диссертация французского историка-германиста, одного из зачинателей французской школы германистики, Шарля Андлера (1866–1933) «Основания немецкого государственного социализма» (1897).
Труд швейцарского историка, преподавателя истории в Политехнической школе в Цюрихе, Антуана Гийо (1861–1931) «Новая Германия и её историки: Нибур, Ранке, Моммзен, Зибель, Трейтчке» (1899).
Отсылка к цензуре военного времени в тогдашней Германии, «оберегавшей» немцев от негативных новостей на фронте.
Макс Шелер (1874–1928) – немецкий философ, автор трудов по философской антропологии.
Джузеппе Антонио Боргезе (1882–1952) – итальянский писатель, журналист и литературовед (см. прим. к записи от 15-го апреля следующего года).
Эрнст Блох (1885–1977) – немецкий философ, социолог и публицист. Создатель «философии надежды».
Якоб Андреас Эйзенменгер (1650–1704) – немецкий гебраист и востоковед, автор программного труда «Раскрытое иудейство» (1700), считающегося одним из самых основательных (книга опирается на источники на иврите, арамейском идише, предлагая цитаты оттуда) трактатов, критикующих иудаизм.
Шикеле. (
Первый том двухтомного труда «Мысль международных организаций в своём развитии (1380–1889)» (1917–1929), написанного нидерландским историком культуры и библиографом, идеологом протестантского (меннонитского) пацифизма, исследователем наследия Гуго де Гроция, Якобом тер Мёйленом (1884–1962).
Ранний труд немецкого философа и языковеда, реформатора педагогики Вильгельма фон Гумбольдта (1767–1835) «Мысли о попытке определить границы действий государства» (1792), опубликованный в 1851 г. Младшим братом Вильгельма был географ и натуралист Александр фон Гумбольдт (1769–1859). Здесь, как и в записи Балля от 6-го октября этого же года, имеется в виду Вильгельм.
В зрелые годы Гумбольдт сделал в Прусском королевстве внушительную карьеру на государственной и дипломатической службе и был чужд политическому реформаторству либерального толка.
Архангел Михаил почитался католиками как символ конечной победы сил добра над злом, особенно в период Контрреформации (сыграл роль апокалиптический образ Михаила как вождя небесного воинства в конце времён, см.: Откровение Иоанна Богослова, гл. 12, ст. 7). Оплотом Контрреформации была иезуитская церковь Святого Михаила в Мюнхене, где Балль получил образование. Религиозные предпочтения Балля, католика, последовательно критикующего Реформацию, если оценивать их с точки зрения вероисповедной «моды» того времени, его недруг мог бы согласовать с пацифистской (если не сказать, «пораженческой») позицией в годы Первой мировой войны. Многие лидеры идейного предшественника нацизма, оккультного
Книга Балля «К критике немецкой интеллигенции», которая выйдет в начале следующего, 1919-го года.
Отсылка к основополагающему для лютеранства принципу «свободы совести».
См. эссе Шопенгауэра «Метафизика половой любви» (главу 44-ю его «Мира как воли и представления»).
«От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Евангелие от Матфея, 11:12).
Труд итальянского писателя, журналиста и литературоведа Джузеппе Боргезе (1882–1952) «Италия и Германия» (1915). Самым известным произведением Боргезе-публициста была написанная на английском книга «Голиаф. Победный шаг фашизма» (1937). В 1931–1949 гг. жил в политической эмиграции в США.
Немецкое предромантическое движение «Бури и натиска» (
Карл и его сын Франц Моор – герои драмы Шиллера «Разбойники» (1781). Ограничимся отрывком из монолога Карла Моора: «Нет! Я не хочу больше об этом думать! Это мне-то сдавить свое тело шнуровкой, а волю зашнуровать законами? Закон заставляет ползти улиткой и того, кто мог бы взлететь орлом! Закон не создал ни одного великого человека, лишь свобода порождает гигантов и высокие порывы. Проникши в брюхо тирана, они потворствуют капризам его желудка и задыхаются от его ветров!» (перевод Н. Ман).
Дебютная пьеса Гёте 1773 г., прославившая его, по сюжету из времён Крестьянской войны в Германии, ставшая манифестом движения «Бури и натиска».
Пьеса «Пентесилея» (1808) Генриха фон Клейства (1777–1811), впервые поставленная в 1876 г.
Персонаж трагедии Хеббеля (см. выше) «Юдифь» (1840).
Символ созидающего, земледельческого начала.
О стойком германском племени
Войны франкского короля и императора Карла Великого с германским племенем саксов (772–804 гг.), ожесточённо сопротивлявшихся принятию христианства и сохранявших верность язычеству.
Балтийское племя пруссов, остававшееся вплоть до зрелого Средневековья верным общебалтийским языческим культам природы, было в XIII в. покорено Тевтонским католическим орденом из Священной римской империи, оказав яростное сопротивление христианизации. По иронии судьбы, именно Прусское королевство, возникшее в начале XVIII-гo столетия, со столицей в Берлине, далеко не самом старом немецком городе (основанном в XIII в.), стало в XIX–XX вв. центром объединения Германии и символом немецкого «государственного социализма» (см. «Пруссачество и социализм» Шпенглера) и милитаризма.
Отсылка к агрессивному «варварству» Германии (в понимании стран Антанты) в Первой мировой войне.
В оригинале нарочито искажённая французская транскрипция немецкого
Вернер Зомбарт (1863–1941) – немецкий социолог. (
См. переведённую на русский язык работу Зомбарта с говорящим названием: «Торгаши и герои. Раздумья патриота».
Король франков (откуда название Франции) Карл Великий, коронованный Папой римским Львом III императорской короной. Раздел империи между сыновьями Карла Великого после его смерти – начало современной политической истории Европы, набросок её карты.
Вероятно, отсылка к начальнику немецкого Генерального штаба Гинденбургу во время Первой мировой войны при кайзере Вильгельме II.
Император Генрих IV (1050–1106), известной своей борьбой с папством за власть.
Император Фридрих I Гогенштауфен «Рыжебородый» (Барбаросса, 1122–1190), воевавший с с папством.
Вероятно, Папа Римский в 1073–1085 гг. Григорий VII, соперничавший с Генрихом IV (см. прим. чуть выше) и утвердивший целибат священнослужителей.
Вероятно, сторонник очищения церкви Папа Лев IX (1002–1054).
Фома Аквинский (1225–1274) – один из крупнейших богословов средневековья.
Французский богослов, монах-цистерианец Бернард Клервоский (1090–1153), которого Балль не раз упоминает в книге.
Франциск Ассизский (1181/1182-1228) – основатель ордена францисканцев.
Доминик де Гусман (1170–1221) – монах, основатель ордена проповедников (доминиканцев).
Пассаж из романа Блуа «Бедная женщина» (см. прим. к записи от 6-го февраля 1917 г.): «Средние века, дитя моё, было колоссальным зданием, какого не увидишь больше, пока не придёт снова Бог на землю. Здание для молитв, столь же протяжённое, как и весь западный мир, и построенное на десяти столетиях экстаза, заставляющих думать о десяти заповедях [ветхозаветного Бога]Саваофа!»
Давид Штраус (1808–1874) – протестантский богослов и философ-младогегельянец, автор двухтомной книги «Жизнь Иисуса» (1835–1836), переломной в историко-критическом исследовании жизни Иисуса.
Марксистская формула, построенная на основе гегелевской «диалектики».
Цитата из труда французского писателя Жюля Барбе д'Оревильи (1808–1889), вышеупомянутого Баллем, «Пророки прошлого: де Местр, Бональд, Шатобриан, Ламеннэ» (1860).
То есть отдать воинский долг Германии (Первая мировая война закончится примерно через полгода, в ноябре 1918 г.).
Изящная отсылка Балля к отрывку из баллады Шиллера (см. запись от 17-го июня 1919 г.) «Ныряльщик» (1797). Король находит смельчака, который бросается за кубком, брошенным в гибельную пучину, и чудом выныривает из неё. Перед тем, как погрузиться во второй (как оказывается, последний) раз, чтобы получить в жёны дочь короля, он рассказывает о том, что скрыто в пучине (перевод наш):
Шиллер родился в вюртембергском городе Марбахна-Неккаре, на землях исторической области Швабия (имя «швабам» дали «свевы» (свебы) – племя, некогда жившее на землях от Рейна до низовьев Дуная).
См. хрестоматийную историю в 22-й главе ветхозаветной Книги чисел.
Второзаконие, глава 25-я, стих 4-й.
Последние строчки книги французского писателя Рене де Шатобриана (1768–1848) «Опыт об английской литературе» (1836). Рассказ о Симоне Киринеянине приводится в Евангелиях.
Речь идёт о военной упражнениях на плацу. Фраза Балля, изводящая весь «прусский» дух «муштры».
Герхард Шарнхорст (1755–1813) – прусский военачальник, военный теоретик и реформатор. Цитата взята из редакционной статьи 1805 г. в выпускавшемся Шарнхорстом «Новом военном журнале».
Вышеупомянутый (см. запись от 11-го августа прошлого года) Гёррес, будучи публицистом либерального толка, прожил последние тридцать лет в Швейцарии, покинув по настоянию властей родной прусский город Кобленц. Здесь Балль вспоминает четырёхтомный труд Гёрреса «Христианская мистика» (1836–1842).
Ахим фон Арним (1781–1831) – немецкий писатель, прозаик и драматург, ведущий представитель гейдельбергского романтизма. (
Игра с названием ранней работы Ницше «Рождение трагедии из духа музыки» (1872).
Производящий потомство (лат.) [См. также наше прим. к записи от 22.04.1915, выше.]
Балль вспоминает пассаж из романа «Бедная женщина» (1897) Леона Блуа (см. выше), содержащий эти размышления. Во времена понтификата Папы Римского Льва XIII (1810–1903) во Франции были выпущены антиклерикальные законы, ограничивающие свободу Церкви, и фантазия о таком решительном запрете превратила бы Льва XIII в подобие ветхозаветного пророка, через которое божество (Иегова) наказывает отлучением свой «грешный народ» (во Франции действовало множество католических церквей).
«
Цитату из книги д'Оревильи (см. запись от 22-го апреля того же года) Балль приводит по-французски.
То есть: зазор между радикальным монархизмом (де Местр) и радикальным республиканством (Гоббс).
То есть, алчет доказать Балль, является наследием его заветного католицизма.
Жозеф Мерсье (1851–1926) – католический философ, представитель неотомизма.
См. запись от 17-го сентября 1917 г.
Цитата из книги французского писателя консервативного толка Луи Бональда (1754–1840) «Первобытное законодательство, рассмотренное в новейшие времена при одном лишь свете лучей разума» (1802) также приводится Баллем по-французски.
Карл Либкнехт (1871–1919) – немецкий политик, один из основателей немецкой коммунистической партии. После подавления восстания, ставившего целью установление советской власти в Германии, был застрелен членами добровольческого батальона (
Аре (Ааре) – река в Швейцарии, левый приток Рейна. Протекает через швейцарский город Берн.
Балль играет с буквальным переводом известного латинского выражения: «Бог из механизма» (в смысле: специально подстроенное «чудо» в конце представления). О неприятии Баллем механицизма как антитезы духу и божеству см. уже «Прелюдию» к его книге.
Пьер де Бурдейль, аббат де Брантом (1537–1614) – французский писатель, автор сборника биографий «Жизни галантных дам», живописующего жизнь при дворе Екатерины Медичи.
То есть, «безбожный» стиль (Гельвеций) для истового католика (Паскаль) Балля.
Статья вторая Брестского мирного договора, заключённого советским правительством с Германией и её сателлитами весной 1918 г., гласила: «Договаривающиеся стороны будут воздерживаться от всякой агитации или пропаганды против правительства или государственных и военных установлений другой стороны. Поскольку это обязательство касается России, оно распространяется и на области, занятые державами Четверного союза». Это не мешало советской власти поддерживать немецких коммунистов. В феврале 1919 г. деятель компартии Карл Радек (1885–1939) был арестован по обвинению в организации восстания (см. прим. к записи от 12-го февраля, выше), но в январе следующего года был освобождён.
Готфрид Бульонский (1060–1100) – один из предводителей Первого крестового похода.
Танкред Тарентский (1072–1112) – участник Первого крестового похода.
Рено (Рейнольд) Шатильонский (1123–1187) – участник Второго крестового похода.
Кетти Буркевич, упомянутая лишь здесь. Вероятно, знакомая Балля.
Антон Эркеленц (1878–1945) – немецкий профсоюзный деятель и политик социал-демократического толка (депутат Рейхстага в 1920–1930 гг.), слесарь по роду занятий. Профсоюзной работой занимался до 1933 г., когда профсоюзы были распущены нацистами. Был зарезан при невыясненных обстоятельствах у себя в саду в берлинском округе Целендорф 25-го апреля 1945 г. во время наступления Красной Армии.
Поражения Германии в войне.
Император Вильгельм II, которого Толстой не жаловал. Можно перевести и не так грубо: «жестокий и недалёкий человек» (о значении слова «идиот» см. прим. к записи от 22-го апреля).
Отрывок из письма Толстого австрийской писательнице и пацифистке, лауреату Нобелевской премии 1905 г., Берте фон Зуттнер (1843–1914) от 15 (28) 1901 г. Письмо написано по-французски, перевод дан по полному собранию сочинений Толстого (см. письмо 139-е в т. 73-м).
Марцили – район швейцарского города Берн.
Фома Челанский (1200–1265) – итальянский писатель, автор жития Франциска Ассизского. (
Анна Катарина Эммерих (1774–1824) – католическая монахиня-августинка, прославившаяся своими мистическими видениями. Немецкий поэт Клеменс Брентано (1778–1842) увлёкся ими и стал записывать рассказы Эммерих, издав их хронику под названием «Горькие страдания Господа нашего Иисуса Христа» (1833). Приводимый ниже Баллем пассаж взят из записанных Брентано рассказов Эммерих о видении от 5-го декабря 1821 г. (чудесное явление ангелов приходит на помощь Христу после 40-дневного «Искушения в пустыне»). Отметим ради точности, что отрывок находится на с. 42-й в издании книги 1864 г.
В оригинале стоит хорошо известное германистам слово
Составленный немецким педагогом, основателем педагогического филантропизма Иоганном Базедовым (1723–1790) альбом-учебник для детей (
Фридрих Вильгельм Фёрстер (1869–1966) – немецкий философ, педагог и пацифист. (
Чаще именуемые «Письма к провинциалу» (1656–1657). В них более известный своей ролью в истории физики и математики Блез Паскаль (1623–1662), являвшийся католическим богословом, близким янсенизму, полемизирует с иезуитами. Янсенизм, названный в честь голландского богослова Янсения (1585–1638), упомянутого в записи Балля, подчёркивал особую роль божественной благодати в деле спасения человека, занимая в этом вопросе позицию, близкую протестантской. Янсенизм, склонный к мистическому приятию божественной благодати и уходу от мира, был осуждён католической церковью как ересь.
Имеется в виду основатель ордена иезуитов Игнатий Лойола (1491–1556), а не Игнатий Антиохийский.
Рихард Виттинг (Витковски, 1856–1923) – немецкий правовед и политик либерального толка, директор Национального банка Германии в 1902–1910 гг., один из авторов Веймарской конституции 1919 г. Братом Виттинга был немецкий пацифист Ганс Пааше (1881–1920), служивший в Первую мировую войну на флоте, жертва ультраправой террористической организации «Консул».
Лотарь Персиус (1864–1944) – офицер военно-морских сил Германии, после многолетней службы на крейсерах вышедший в отставку в звании капитана первого ранга. С 1904 г. – автор статей на военные темы для ряда изданий, прославился как критик адмирала Тирпица. После Первой мировой войны – сторонник разоружения Германии, член немецкой Лиги за права человека. С 1933 г. – в эмиграции в Швейцарии.
Генрих Штрёбель (1869–1944) – немецкий публицист социалистического толка, в 1905–1907 гг. главный редактор газеты «Вперёд!» центрального печатного органа социал-демократической партии Германии.
Одна из основательниц «Союза нового отечества» (см. прим. к записи от 29-го октября 1917 г.).
Ганс Георг фон Беерфельде (1877–1960) – капитан Александровского полка и прусский офицер, пошёл на Первую мировую войну добровольцем, впоследствии стал пафицистским публицистом. (
Мориц Ледерер (1888–1981) – немецкий журналист, издававший в Мангейме журнал «Революционер» (1919), автор ряда экспериментальных театральных постановок, режиссёр-постановщик спектакля по пьесе Эриха Мюзама (см. выше) «Иуда» в Мангеймском народном театре в 1920 г.
Швейцарское «Свободное издательство» (выпускавшее «Свободную газету», см. запись от 9-го ноября 1917 г.) опубликовало «Семьдесят документов» о спонсировании большевиков немецким правительством. Выступление Балля стало статьёй для журнала Ледерера «Революционер» (номер за июнь 1919 г.).
Курт Любаш (1881–1956) – немецкий редактор. Более всего Любаш известен как друг и душеприказчик немецкого поэта, одного из родоначальников экспрессионизма, Альфреда Лихтенштейна (1889–1914).
Ландауэр занимал должность пресс-секретаря в правительстве просуществовавшей меньше месяца весной 1919 г. Баварской социалистической республики. После её разгрома правыми боевыми группами при поддержке правительственных войск, был заключён под стражу 1-го мая и на следующий день найден мёртвым со следами пыток (согласно отчёту о вскрытии, был убит выстрелами в левый глаз и грудь, а не в спину, как писала немецкая пресса, оттоптавшись на «драпающих» анархистах). Солдатов, участвовавших в расправе над Ландауэром, приговорили к штрафу и небольшим срокам тюремного заключения.
Милован Грба (1884?–1941/1942) – сербский журналист, в 1918–1919 гг. издававший в Швейцарии газету «Сербия». Позднее – видный сербский публицист националистического толка, член Народной радикальной партии. Был арестован усташами и погиб в хорватском концентрационном лагере Госпич.
Адольф Заагер (1879–1949) – немецкий журналист, с 1914 г. живший в эмиграции в Швейцарии. Писал для швейцарской газеты «Национальцайтунг», переводил с английского и итальянского языка, выпускал научно-популярные работы и беллетризованные биографии известных личностей.
Лазар Маркович (1882–1955) – сербский правовед и публицист националистического толка, профессор права в Белградском университете, министр юстиции Сербии в 1922–1923 гг. Член Народной радикальной партии. Отошёл от активной политической деятельности в 1930-е гг., но во время немецкой оккупации был осуждён как «социально-опасный элемент». Автор книги «Сербия и Европа» (1920).
Йоханн Георг Форстер (1754–1794) – немецкий путешественник, естествоиспытатель и революционер. Следующая цитата взята из его письма от 16-го апреля 1793 г., отправленного супруге Терезе из Парижа в швейцарский город Невшатель. Форстер лично участвовал в революционных событиях, являясь лидером Якобинского клуба в Майнце, где около полугода продержалась Майнцская республика, поддерживающая революционную Францию. Весной 1793 г., после осады Майна, Форстер уехал в Париж, где и скончался.
В Германии в послевоенные годы значительно обесценилась национальная валюта.
О Баре см. прим. к записи от 26-го сентября 1917 г. Книга Балля «К критике немецкой интеллигенции» вызвала множество отзывов, в том числе иронических, одним из которых был отзыв Бара.
Дебютный роман норвежского писателя Кнута Гамсуна (1859–1952), вышедший в 1890 г.
Псалом 115, стих 1.
Псалом 2, стих 7.
Карл Селль (1845–1914) – немецкий теолог и историк церкви. (
Книге Балля «К критике немецкой интеллигенции».
Маттиас Клаудиус (1740–1815) – немецкий писатель и журналист. (
Кристиан Фридрих Фосс (1722–1795) – немецкий издатель, в том числе известной берлинской газеты «Фоссише цайтунг». (
Иоганн Петер Мюллер (1801–1858) – немецкий естествоиспытатель, один из основоположников современной физиологии, морфологии, эмбриологии, член Прусской академии наук. (
Граф Фридрих Леопольд цу Штольберг (1750–1819) – немецкий поэт, юрист и переводчик. (
Граф Альбрехт фон Бернсторф (1809–1873) – прусский государственный и политический деятель. (
Предания о связи масонства с рыцарским орденом тамплиеров, разгромленным в начале XIV в., нашли выражение в ряде масонских уставов (см. богатую литературу о масонстве). На это представление опирается и Балль, полагая масонство и тамплиерство (храмовничество) объединённым «тайным союзом». Тамплиер (храмовник) – герой величественной драмы Лессинга «Натан Мудрый» (1779).
Труд Лессинга (см. прим. к записи от 24-го октября 1915 г.) «Эрнст и Фальк. Разговоры для масонов» (1778) – сборник из пяти диалогов двух героев, Эрнста и Фалька, рассуждающих о масонстве.
Герман Самуил Реймарус (1694–1768) – немецкий историк и филолог, один из основателей библейской критики. Его богословские сочинения, найденные в Вольфенбюттельской, библиотеке, издавал Лессинг.
Немецкий философ Фридрих Генрих Якоби (1743–1819) прославился трудом, где, полемизируя с книгой Мендельсона «Утренние часы» (1785), он объявлял философию Спинозы с её стройным сведением природы и божества к единой «субстанции», средоточием рассудочного и языческого, атеистического по сути духа, противостоящего христианской религии чувства и сострадания. В неприятии спинозизма Якоби разошёлся в оценках со своим другом, Гёте (см. ниже, подглавку о Гёте). Под «классиками» Балль имеет виду не только Гёте, но и классиков немецкой философии, высоко ценивших Спинозу. Пробуждение интереса к наследию Спинозы и превращение его в одну из ведущих фигур европейской философии – заслуга Якоби.
Др. – греч. «сущее и всё», «всесущее», «цельное единство мироздания», что можно понять как мысль пантеистическую.
Гердер в 1771 г. принял приглашение графа Вильгельма (1724–1777) и стал придворным проповедником в городе Бюккебург в нижнесаксонском княжестве Шамбург-Липпе.
Завоеватель и реформатор, король Пруссии Фридрих Великий (1712–1786).
Прусские военачальники-реформаторы конца XVIII-начала XIX в. В нацистский период в их честь были названы два линкора, спущенных на воду в 1936 г.
Фридрих Шлейермахер (1768–1834) – немецкий философ и богослов. Был церковным проповедником, но как философ религии отрицал церковную догматику.
Самый известный труд Гердера.
Евангелическая семинария в немецком городе Тюбинген. Классика немецкой поэзии и драматургии Фридриха Шиллера (1759–1805) готовили к поступлению в неё, но по настоянию герцога Вюртембергского отдали в военную академию в Штутгарте, хотя военная карьера его не привлекала. Позднее он стал изучать медицину и, получив диплом военного врача, написал первую драму «Разбойники» (1781). За самовольную отлучку со службы на постановку своей драмы Шиллер был посажен на гауптвахту.
Третья драма Шиллера, написанная в 1783–1787 гг.
Главка из «Философских писем» (1786) Шиллера.
Христиан Готфрид Кёрнер (1756–1831) – немецкий писатель и юрист. Друг и издатель Фридриха Шиллера.
О неприятии Баллем «разумно постижимой» свободы см. запись от 5-го апреля 1917 г.
В письме Фридриху Якоби от 9-го июля 1785 г. из города Ильменау Гёте признаётся, прибегая к помощи двух латинских неологизмов, что Спинозу «мог бы с похвалою наречь „набожнейшим“, да, христианином в исключительной мере (
Никто против Бога, кроме самого Бога (
Немецкие протестантские богословы Николаус фон Цинцедорф (1700–1768), в 1772 г. основавший братство Хернхут в Саксонии, первоначально гуситское, и Иоганн Каспар Лафатер (1741–1801), автор программного труда «Виды на вечность» (1768–1778), более известный как основатель физиогномики. Речь идёт о представлении, что конкретный человек благодаря своей нравственной или, как у Лафатера, даже физической красоте, может быть «индивидуальным» воплощением Христа.
Отсылка к стихотворению Гёте «В тысяче форм ты можешь притаиться» (1815), где одним из эпитетов божества выступает
Часто цитируемый афоризм Якоби – чуть изменённая цитата из упомянутого трактата «О божественных вещах»: «Природа скрывает Бога (
Сцена из «Фауста».
Из «Фауста» (слова Господа из Пролога на небесах, пер. Н. А. Холодковского).
Цитата из «Разговоров с Гёте» Аккермана (беседа от 11-го марта 1828 г.). Приводим в переводе Н. Ман.
Отсылка к римскому императору Юлиану Отступнику, гонителю христианства.
То есть, по Баллю, причиной «бедствий» являются опасные черты в самом характере немецкого народа (см. запись от 18-го ноября прошлого года с сочувственным изложением книги Боргезе).
См. прим. к записи от 19-го апреля прошлого года.
Здесь и далее цитаты из книги Унамуно «О трагическом чувстве жизни» приводятся в переводе Е. В. Гараджи.
Отсылка к очередному фрагменту из Унамуно: «Разве философия Лойолы и особенно – уже в области абстрактного, но тем не менее чувствующего, мышления – философия наших мистиков не является, по сути своей, кихотической философией?» (
Хуан де ла Крус (также: Иоанн Креста, 1542–1591) – испанский мистик. (
Марк Аврелий – римский император 2-й половины II в н. э., оставивший сборник философских заметок «К самому себе». Как философ был близок стоицизму. В правление Марка Аврелия начался централизованный розыск христиан как врагов государства с целью обращения их в язычество.
Отсылка к «Апологии» раннехристианского мыслителя Тертуллиана, защищавшего от нападок римлян «безумствующих во кресте» христиан.
Франсиско Писарро (ок. 1475–1541) – испанский конкистадор. (
Саласар и Торрес Августин (1642–1675) – мексиканский поэт и драматург. Цитата из его пьесы «Выбрать врага».
Имеется в виду раннехристианский мученик и святой I–II вв. Игнатий Антиохийский (Богоносец).
Тереза Авильская (1515–1582) – испанская монахиня, создатель ордена кармелиток, автор мистического трактата «Внутренний замок».
Мария Агредская (1602–1655) – испанская монахиня из ордена Непорочного Зачатия, автор мистического тратата «Таинственный град Божий».
ГенрихСузо (1295–1366) – немецкий писатель и поэт, богослов-мистик. Ученик Мейстера Экхарта. (
Раны, как считается в католичестве, появляющиеся на телах у верующих из-за религиозной экзальтации.
Трактат Эйзенменгера (см. прим. к записи от 18-го ноября 1917 г.).
Немецкий термин
В оригинале более скупо: «Романтизм, Демонизм, Фантазм». Более вольный перевод, соединяющий в одной фразе три смысла: «какая-то героическая одержимость злым духом на почве воображения».
В оригинале
См. подглавку о Гёте в записи от 17-го июня этого же года.
Балль приводит страницы по немецкому переводу «Этики», главного труда Спинозы.
Отметим ради точности, что идею страдающего божества отвергает не только иудаизм, но и ислам, а учение Спинозы было признано иудейской общиной столь опасной «ересью», что он пережил покушение на свою жизнь до переезда в Нидерланды.
То есть, спинозовский Бог – тот, который воздействует (в высшей мере), а не тот – на кого воздействуют.
Отсылка к фирменной спинозовской системе доказательств в виде стройного ряда «неопровержимых» теорем со следствиями (см.: «Этику» Спинозы).
Этимология, которую сочувственно упоминает Балль, восходит к фрагменту «Аттических ночей» Авла Геллия (V, 7). Там повествуется об остроумной «догадке» латинского филолога Гавия Басса, объяснявшего латинского слово
Переосмысление спинозовского понятия «субстанции» как чего-то непреходящего, основы.
Букв.: «дуновения воздуха (
Выходивший в Цюрихе в 1907–1925 гг. (позднее сменил название и редактора, став «Новым швейцарским обозрением») журнал «Знание и жизнь».
Труд швейцарского психиатра Фердинанда Мореля (1888–1957) «Очерк мистического обращения внутрь себя. Психологическое исследование Дионисия Ареопагита и некоторых иных случаев мистицизма» (1918). Балль путает Фердинанда Мореля с Луи Морелем (1880–1971) – бельгийским миссионером, архиепископом католической епархии
Франциск Сальский (1567–1622) – савойский католический богослов, борец с кальвинизмом, основатель женского монашеской конгрегации
Жанна-Мария Бювье де ла Мотт, мадам Гюйон (1648–1717) – французский мистик-квиетистка.
Антуанетта Буриньон (1616–1680) – голландская католическая писательница-мистик родом из Фландрии. Многотомное собрание трудов Буриньон было издано в 1679 г. её учеником Пьером Пуаре (1646–1719).
Книга «Большевики (1917–1919)» французского журналиста, автора трудов по русскому и французскому социализму, Этьена Бюиссона, опирается на источники на русском языке и приводит по-французски текст первой советской конституции РСФСР (1918).
Балль будет цитировать труд немецкого анархиста Пьера Рамуса (Рудольфа Гроссмана, 1882–1942) «Ошибочное учение и ненаучность марксизма в области социализма» (1919). По мнению Рамуса, марксизм наследует классической политэкономии Адама Смита (1723–1790) и Давида Рикардо (1772–1823).
Возможный вариант перевода, если стоящее в оригинале
Конституция, принятая 31-го июля 1919 г. в Веймаре, провозгласила в Германии республиканский строй.
Труд немецкого историка античной и средневековой философии Клеменса Боймкера (1853–1924) «История христианской философии средних веков» (1913).
Книга не раз упомянутого Баллем (запись от 6-го февраля 1917 г.) Леона Блуа под игривым названием «Четырёхлетний плен в Кошон-сюр-Марне» (1905). Блуа несколько лет провёл в пригороде Парижа Ланьи-сюр-Марн, переименовав его в шутку в «Кошон-сюр-Марн» («Свиньи на Марне»), так как издевался над ханжеством и ограниченностью местных жителей. Ныне там располагается его мемориальный музей.
С греческим Логосом (новозаветным Словом Божьим) отождествляется второй лик Троицы, Христос.
Песнопение, распеваемое в ходе католического богослужения на слова из Символа веры Тридентского собора.
Иеремия 23:28.
Отсылка к Раскольникову.
Супруга Балля Эмми Хеннингс вступила в права наследства и стала хозяйкой дома, принадлежавшего её матери. Могила, упомянутая в конце записи, вероятно, могила матери Эмми. Вскоре они с Баллем продадут дом и вернутся в Швейцарию, поселившись в Тессине (см. запись от 18-го сентября того же года).
См. 19-ю главу ветхозаветной Книги Бытия.
Дунс Скот (1266–1308) – шотландский богослов и философ. В учении Дунса Скота воля (причинность) божества и человека стоит выше разума, в отличие от томизма (учения Фомы Аквинского).
Гийом Дюран де Сен-Пурсен (ок. 1272–1334) – французский епископ, учёный схоластик, доминиканец. (
Балль касается роли аристотелевских понятий материи и формы в средневековой философии. Подробнее об этих сюжетах, требующих обстоятельного рассмотрения, см. книгу Р. А. Лошакова «Различие и тождество в средневековой и греческой онтологии».
Речь идёт об образе божественной любви из наследия немецкого мистика XIII–XIV вв. Майстера Экхарта: «Потому по необходимости верно то, что я сказал: Подобие и горячая любовь возносят, ведут и доставляют душу к первому истоку Единого, которое есть Отец всех „на небе и на земле“. ‹…› Для сказанного у нас есть зримый образ: когда телесный огонь дерево возжигает, искра приемлет природу огня и отождествляется с чистым огнём, а тот тотчас возносится к небу» («Книга божественного утешения», перевод М. Ю. Реутина).
См. ветхозаветную книгу Исход, гл. 20, ст. 4.
Роман «Лурд» (1894) французского писателя Эмиля Золя (1840–1902) рассказывает о паломничестве больных и увечных к гроту в пиренейском городе Лурд на юго-западе Франции, где зимой 1858 г. местной служанке Бернадетте Субиру (1844–1879), согласно католическому преданию, стала являться Дева Мария.
Так происходит в протестантизме. В католицизме таинство миропомазания проводится над ребёнком в юном возрасте после крещения и именуется конфирмацией (см. также следующую запись).
По свидетельству супруги Балля, именно с июня 1920 г. он становится практикующим католиком.
Имя злого духа в иудаизме, упомянутого, в частности, в книге Товита (3:8), в православии и католицизме входящей в Ветхий Завет.
Отрывок из католического гимна
Труд французского писателя и художественного критика, редактора ряда журналов, близких символизму, Реми де Гурмона (1858–1915) «Мистическая латынь. Поэты католической литургии и символизм в Средние века» (1892) с предисловием писателя Жориса-Карла Гюйсманса (1848–1907).
Единственные, пожалуй, добрые слова в адрес Пруссии в книге Балля.
Пояснения в примечании для списка следующих богословов даются, лишь когда необходимо дополнить сведения, приводимые самим Баллем.
Этот стих издавна приписывался историками церковной поэзии Клавдиану Мамерту, но со времени выхода программного «Словаря гимнологии» (1892) Джеймса Мирнса (1855–1922) автором его чаще считают Венанция Фортуната (VI в.). Латинский гимн с таким же зачином, но воспевающий не Страсти Христа, а святое Причастие, написан позднее Фомой Аквинским.
(Х)рабан Мавр (780–856) – немецкий богослов, писатель, поэт. Аббат и архиепископ. Автор одной из первых средневековых энциклопедий «О природе вещей». (
Одон Клюнийский (ок.878–942) – католический святой, бенедиктинец, второй аббат Клюни, инициатор реформы западного монашества. (
Реми де Гурмон, автор книги, содержание которой излагает Балль (см. выше).
Фома Кемпийский (1380–1471) – немецкий католический монах, писатель и мистик, предполагаемый автор трактата «О подражании Христу». (Прим. переводчика.)
Секвенция – жанр средневековой католической литургической поэзии, возводимый к ритмическому пропеванию «Аллилуйи». Состоит из строф с равным количеством слогов, в церковной поэзии зрелого и позднего Средневековья – рифмующихся.
Марбод (ок. 1040–1123) – латинский поэт и церковный деятель, епископ города Ренн, во французской Бретани. Автор «Поэмы о драгоценных камнях», также известной как «Лапидарий».
Юстин Кернер (1786–1862) – немецкий врач и писатель, автор книги о немецкой духовидице Фредерике Гауффе (Ваннер, 1801–1829) «Провидица из Префорста» (1829). Префорст – горное селение в Вюртемберге, где она родилась. С 1826 г. Кернер, сторонник учения о магнетизме Франца Месмера, лечил «магнетически восприимчивую сомнамбулу» Фредерику Гауффе «месмерическим» методом, близким гипнозу.
Адам Сен-Викторский (1112–1146) – французский поэт, автор гимнов и секвенций на латинском языке; монах-августинец. (Прим. переводчика.)
Урбан IV (Жак Панталеон, 1195–1264) – Папа Римский в 1261–1264 гг.
См. предыдущую запись Балля весьма «экстремистского» содержания.
Отсылка к пассажу из трактата писателя-апологета христианства II в. Афинагора Афинского «Прошение за христиан», адресованного Марку Аврелию.
Из диалога «Октавий», написанного римским апологетом II-III вв. Минуцием Феликсом.
Из трактата Тертуллиана «О душе» (пер. А. Ю. Братухина).
Знаменитая цитата из трактата Тертуллиана «Опровержение еретиков» (пер. А. А. Столярова).
Богословы IV–V вв. Епифаний Кипрский и Феодорит Кирский оставили сочинения с критикой различных «ересей».
Евсевий Кесарийский – церковный историк и богослов III IV в.
Диодор Тарсийский – христианский богослов IV в.
Трактат латинского апологета III IV вв. Лактанция «О гневе божьем» был направлен против популярной в поздней античности стоической философии, одним из постулатов которой была идея неотвратимой судьбы, господствующей над природой и человеком.
Сирийский гностик II-III в. Бардесан, автор диалога «О душе», в редакции его ученика Филиппа известного как «Книга законов стран», развивающего идею свободы воли человека, а не рабской зависимости от звёзд (то есть критиковавшего астрологический детерминизм).
См. «Разговор с Трифоном», произведение апологета II в., Иустина Мученика (Иустина Философа).
Греческому богослову II–III в. Оригену принадлежит большая роль в формировании христианского учения о Логосе (Слове Божьем). (
Из диалога «Октавий» (перевод А. Г. Дунаева).
Не раз упоминаемый Баллем Дионисий Ареопагит (Деяния апостолов 17:34), которому приписывались трактаты (вероятно, написанные на несколько веков позднее), оказавшие большое влияние на развитие христианского богословия, получил античное образование до того, как был крещён апостолом Павлом.
Латинский богослов IV–V вв. Аврелий Августин крестился, услышав проповеди Амвросия Медиоланского. Хотя его матерью была христианка, по настоянию отца-язычника крещён он не был.
Балль будет дискутировать с философской системой основателя неоплатонизма Плотина (II в. н. э.).
«Итак, Ум есть всё истинно-сущее, и потому, мысля всё сущее, он имеет его не вне себя, но в самом себе. Всё истинно-сущее как не предшествует Уму, так и не следует за ним, но всегда вместе с ним и в нём, он же для всего сущего – первый законодатель, или точнее, сам живой закон всего и всякого существования» («Эннеады» Плотина. V, 9, 5. Перевод С. И. Еремеева).
Селения на границе Италии и Швейцарии.
В католической церкви 17-е января – день памяти святого Антония (III–IV в.), много лет прожившего в египетской пустыне, считающегося отцом иночества и покровителем монахов-иноков.
Отсылка к пассажу из первой «Апологии» Иустина Философа (см. выше): «И то, что у Платона в Тимее говорится в физиологическом отношении о Сыне Божием, когда говорится, что Он (Бог) поместил Его во вселенной наподобие буквы X, он также заимствовал у Моисея. Ибо в Моисеевых писаниях рассказано, что в то время как израильтяне вышли из Египта и были в пустыне, напали на них ядовитые животные, ехидны и аспиды и всякий род змей и истребляли народ; и Моисей по вдохновению и действию Божию взял медь и сделал образ креста и поставил его во святой скинии и сказал народу: если вы посмотрите на этот образ и уверуете, вы спасетесь через него. Вследствие того змеи, как написал Моисей, стали умирать, а народ через такое средство избежал смерти. Платон прочитал это, и, не зная точно и не сообразивши, что то было образ креста, а видя только фигуру буквы X, сказал, что сила, ближайшая к первому Богу, была во вселенной наподобие буквы X. И его упоминание о третьем произошло, как я уже сказал, от чтения слов Моисея, что дух Божий носился над водами; ибо он второе место дает Слову Божию, которое, по его словам, помещено во вселенной на подобие буквы X, а третье место – Духу, о котором сказано, что он носился над водами, – говоря: третье около третьего» (пер. П. П. Преображенского).
Очередная отсылка к книге Балля о судьбах и «совести» немецкой интеллигенции.
Книга Эмми Хеннингс о проституции, написанная в форме дневника. (
Ранее упомянутый Баллем Карл Штернхейм (1878–1942) был автором ярких сатирических комедий, написанных в жанре экспрессионизма.
Немецкий писатель Герман Гессе (1877–1962), автор романа «Демиан. История одного юноши» (1919), вышедшего под псевдонимом Эмиль Синклер. Гессе оказывал Баллю до конца жизни финансовую помощь. К пятидесятилетию Гессе Балль выпустил первую биографию Гессе, книгу «Генрих Гессе. Его жизнь и труд» (1927), опубликованную в тот же, последний год жизни Балля, что и дневник «Бегство из времени».
Зачин ветхозаветной книги Бытия.
Из «Магико-каббалистического опуса» (1719) немецкого алхимика Георга фон Веллинга (1652–1727). Цитата из перевода на русский язык:
Вероятно, имеются в виду две античные философские школы («зубоскалы» – острословы-циники, а «безбожники» – эпикурейцы, учившие, что боги не вмешиваются в жизнь людей). В пассаже из труда Ницше «Человеческое, слишком человеческое» (гл. 275) циники и эпикурейцы понимаются как мудрецы, равно «избегающие» привычных требований тогдашней культуры: «Циник познаёт связь между увеличением и усилением страданий людей более высокой культуры, с одной стороны, и обилием потребностей – с другой; он постигает, следовательно, что из обилия мнений о прекрасном, подобающем, надлежащем, утешительном должны были возникнуть богатые источники как наслаждения, так и страдания. Опираясь на это знание, он воспитывает себя в регрессивном направлении, отказываясь от многих из этих мнений и освобождаясь от некоторых требований культуры; этим он приобретает чувство свободы и могущества, и постепенно, когда привычка делает для него сносным его образ жизни, он действительно реже и слабее ощущает страдания, чем культурный человек, и приближается к домашнему животному; сверх того, он во всём ощущает прелесть контраста – и может также ругаться сколько угодно – благодаря чему он снова возвышается над психическим миром животного. – Эпикуреец стоит на той же точке зрения, как и циник; между ними обычно есть лишь разница в темпераменте» (перевод С. Л. Франка).
В оригинале: «на почве вкуса». Мы решили прибегнуть к известному афоризму А. Д. Синявского.
Античная академия – здесь метафора современного Баллю буржуазного мира Европы. Отсылка к известному афоризму Тертуаллиана: «Что общего между Академией и Церковью?» (см. примечание 724.).
Из «Беседы» Иоанна Златоуста (347–407) на стих из Евангелия от Луки (2:1): «Иисус, когда пришел в Иерусалим и увидел в храме торговлю и корыстолюбивое занятие, – потому что внутри продавали и покупали, ввозя внутрь товар под предлогом жертвоприношений, – то, сделав жезл и бич из верёвок, выгнал торжников из храма, говоря: „
Отсылка к фрагменту из «Божественных установлений» Лактанция: «Праведнику нельзя служить в армии, ибо он служит справедливости, и даже нельзя выносить кому бы то ни было смертный приговор, ибо нет никакой разницы, убиваешь ли ты мечом или словом, поскольку запрещено уже само убийство» (пер. В. М. Тюленева).
Учитывая значение немецкого глагола
Глава из книги Балля «Византийское христианство. Житие трёх святых» (1923), посвященной Иоанну Лествичнику, Дионисию Ареопагиту и Симеону Столпнику. См.: Балл X. «Византийское христианство» / Пер А. П. Шурбелёва. СПб.: Владимир Даль, 2008. (
Фрагменты из сказки Гессе «Череда снов» (1916) приводятся в переводе И. С. Алексеевой.
Пауль де Матис (1868–1924) – немецкий католический священник. Доверенный друг Балля, с которым он делился многим в силу близости их духовного пути и взглядов по разным вопросам. Матис в возрасте 22-х лет перешёл из протестантизма в католичество и сделал карьеру в Ватикане, которую завершил с титулом почётного прелата Папы Римского. Был, как и Балль, пацифистом и под псевдонимом «Ангсар Альбинг» писал статьи в «Свободную газету» Шлибена (см. запись от 9-го ноября 1917 г.).
В оригинале упомянуты жанры песенок городских шарманщиков:
«Инферно» [ит. «Ад»] – вышедшая в 1898 г. на французском языке интимная автобиография шведского писателя и драматурга Августа Стриндберга (1849–1912), свидетельствующая о его душевном кризисе.
Вероятно, отсылка к евангельским словам Христа из этой главы и другого отрывка (Мф. 7:15), о том, что бояться надо «лжепророков», «закваски фарисейской» и «того, кто может ввергнуть в Геенну».
Франческа Римская (Франческа Бусса де Леоне-Понциани, 1384–1440) – итальянская католическая святая, основательница светской конгрегации ордена бенедиктинок-облаток.
Труд «Лики святых» (1875) французского католического писателя Эрнеста Элло (1828–1885).
Ноткер Бальбулюс (Ноткер Заика, ок. 840–912) – монах-бенедиктианец Санкт-Галленского монастыря, поэт, композитор, богослов и историк. (
В эссе об аскетическом идеале, части работы «К генеалогии морали», Ницше цитирует собственный пассаж (пер. К. А. Свасьяна): «Наша вера в науку покоится всё ещё на метафизической вере – и даже мы, познающие нынче, мы, безбожники и антиметафизики, берём наш огонь всё ещё из того пожара, который разожгла тысячелетняя вера, та христианская вера, которая была также верою Платона, – вера в то, что Бог есть истина, что истина божественна».
Евангелист Лука в католическом и православном предании стал покровителем иконописцев и первым иконописцем. Ряд «Церковных историй», начиная с VI в., упоминают о написанной им иконе Богородицы.
Понятие «обрезанный сердцем», встречающееся в Ветхом завете (Иезекииль 44:7), получило развитие в Новом завете: «Жестоковыйные! Люди с необрезанным сердцем и ушами! Вы всегда противитесь Духу Святому, как отцы ваши, так и вы» (Деяния апостолов 7:51).
Древнегреческое слово «идиот» (
Подразумевается, «платоновской» Академии, то есть античной культуры.
Вслед за Баллем, вернувшимся к вере своего детства, его супруга, крещёная в протестантизме, приняла католицизм.
Католический и православный святой Лаврентий Римский был подвергнут пыткам и казнён в 258 г. во время гонений на христиан при императоре Валериане.
См. запись от 8-го ноября 1915 г.
Дневниковая запись, отсылающая к главной теме книги (времени, из которого совершается «бегство») может получить зловещий оттенок, если вспомнить, что осенью 1927 г. Балль скончался от рака желудка.
Цитату из «Лествицы» Иоанна Лествичника Балль приводит по-латыни, из «Патрологии» Миня, где греческий оригинал сопровождается латинским переводом. Изречение приписано Серапиону – вероятно, Серапиону Схоластику, святому IV в. и епископу египетского города Тмуит.
Молитва апостола Андрея Первозванного перед мученической смертью на кресте (текст приводится по изданию: Христианское чтение. 1824. Вып. 16. С. 275). Балль скончался 14-го сентября 1927 г., в церковный праздник Воздвижения Креста.
В церкви в испанской деревушке Вилья-де-Лимпиас в Кантабрии есть распятие с изображением Христа, агонизирующего на кресте. По легенде, было спасено из затонувшего монастыря францисканцев. Балль отсылает к событиям в 1919 г., когда девочки в Лимпиас увидели, что на теле Христа выступила кровь.
Эллинистический философ рубежа новой эры Филон Александрийский описывает в трактате «О жизни созерцательной» иудейскую секту ессеев-терапевтов, исцелявших души: «Характер учения этих философов обнаруживается уже в их названии; их ведь называют терапевтами и терапевтридами, может быть потому, что они предлагают искусство врачевания более сильное, чем в городах, поскольку там оно излечивает только тела, их же (искусство) – души, поражённые тяжелыми и трудноизлечимыми недугами, души, которыми овладели наслаждения, желания, печали, страх, жадность, безрассудство, несправедливость и бесконечное множество других страстей и пороков» (перевод И. Д. Амусина).
Иозеф Энглерт, знакомый Балля, инженер по образованию, увлекавшийся антропософией Штейнера и астрологией. Сохранилась переписка Энглерта с Баллем и Германом Гессе. Энглерт считается прототипом «армянского астролога» из рассказа Гессе «Последнее лето Клингзора» (1919).
Книга итальянского журналиста и писателя Джованни Папини (1881–1956) «История Христа» (1921), знаменующая перелом в его мировоззрении, переход от атеистических к клерикально-консервативным позициям. В 1930-х Папини стал заметным литературным рупором фашистского режима в Италии, но на исходе войны, отказавшись от министерского поста, отошёл от политической деятельности. Автор эссе «Дьявол» (1953), где развивается идея конечного прощения Богом всякого зла, даже самого дьявола. По иронии судьбы, только это произведение Папини планировалось включить в Индекс запрещённых книг, о чём было объявлено Ватиканом, но следующее, после 1948 г., издание так и не вышло (см. прим. ниже).
Индексе запрещённых книг, списке книг, запрещённых католической церковью для чтения прихожанами под угрозой отлучения. Последнее издание вышло в 1948 г., был формально упразднён в 1966 г.
Пассаж Папини основан на евангельском рассказе о том, как апостол Фома согласился поверить, что Христос воскрес, лишь коснувшись его ран (Евангелие от Иоанна, 20:25).
У Папини: «гуси, не допускающие соколиного полёта».
Евангелие от Матфея, 18:6.
Отрывок из работы Ницше «К генеалогии морали» (1887), в переводе К. А. Свасьяна звучащий так: «Оттого наёмничание художника на службе у аскетического идеала есть верх художнической коррупции, к сожалению, одной из наиболее распространенных: ибо нет ничего более охочего до коррупции, чем художник (
Культ «святейшего сердца Иисуса» занимает большое место в католичестве и имеет богатую историю. Много для его становления сделал Франциск Сальский (см. запись от 12-го июля 1919 года на стр. 315) и монахиня-духовидица Маргарита Алакок (1647–1690).
Клингзор – сказочный чародей в опере Вагнера «Парсифаль». (
Из сборника произведений Генриха Сузо на немецком языке, подготовленного австрийским историком церкви и средневекового мистицизма, монахом-доминиканцем Генрихом Денифле (1844–1905).
Стихотворение французского богослова Алана Лилльского (1114–1202).
Здесь и в следующем предложении подразумевается: услышать «божье слово».
О книге Блуа см. прим. к записи Балля от 18-го ноября 1920 года.
По преданию из «Большой хроники» английского хрониста XIII в. Матвея Парижского, при первой встрече Франциска Ассизского с Папой Римским Иннокентием III, тот отпрянул от неухоженного вида Франциска, желавшего основать свой монашеский орден, и посоветовал ему идти проповедовать монашеский устав таким же немытым, как он, свиньям. Франциск воспринял приказ буквально и, просветив свиней о вышней жизни, возвратился, сообщив, что всё выполнил. Папа был растроган и принял условия Франциска.
Эта красивая история из жития блаженного Эгидия Ассизского (1190–1262), сподвижника Франциска Ассизского (см. выше), вероятно, впервые упоминается в «Книге о сходствах жизни Франциска с жизнью Христовой» (1399) Варфоломея Пизанского (1338–1401).
Евангелие от Матфея, гл. 7, ст. 16.
Два трактата в числе приписываемых Дионисию Ареопагиту – «О небесной иерархии» и «О церковной иерархии». См., в этой же связи, запись от 2-го июля, чуть выше.
Отрывок из «Толкования на Евангелие от Луки» александрийского богослова IV вв. Афанасия Великого, епископа Александрийского. Пер. А. В. Горского.
Из 1-го Послания апостола Павла коринфянам (15:31): «Я каждый день умираю: свидетельствуюсь в том похвалою, братия, которую имею во Христе Иисусе, Господе нашем».
Август Хорнеффер (1875–1955) – немецкий философ и писатель, известный своими книгами о масонстве, начавшими выходить ещё до Первой мировой войны, а также лекциями, которые читал на протяжении всей жизни (его надежды переформатировать масонство в «арийском» ключе не нашли поддержки у нацистов, в чьих глазах оно было бесповоротно скомпрометировано поддержкой «революционных» проектов). Балль цитирует отрывок из книги Хорнеффера «Символика мистериальных союзов» (1916).
Отрывок из произведений гностика первой половины II в. Василида приводится Баллем по сборнику «Документы гнозиса» (1910), подготовленному австрийским историком античной философии, Вольфгангом Шульцем (1881–1936). Ранее работавший в Вене, Шульц после прихода к власти нацистов стал профессором философии Мюнхенского университета, заняв место отстранённого от работы Рихарда Хёнигсвальда (1875–1947). В последние годы жизни Шульц активно поддерживал национал-социализм, за несколько месяцев до смерти назначен главным сотрудником управления внешней политики НСДАП, руководимого Розенбергом. После 1933 г. выпускал статьи по «расовым» вопросам, был автором программной книги «Основные мысли о национал-социалистической политике в области культуры» (1939), опубликованной посмертно.
Ницше впал к концу жизни в слабоумие.
Из главы 29-я «Большого огласительного слова» («Почему медлил Христос с приходом?»), написанного одним из трёх «великих каппадокийцев», богословом IV в. Григорием Нисским. Пер. Ю. А. Вестеля.
Балль был воспитан в католической вере, но под влиянием окружения до зрелых лет был протестантом.
Антоний, боровшийся с искусами в иночестве, считался покровителем изгнания бесов.
Епископом Александрийским Афанасием Великим написано «Житие святого Антония».
Отрывок из раздела книги «Патрология» (1839) об Игнатии Антиохийском (Богоносце), пера немецкого католического богослова и историка церкви Иоганна Адама Мёлера (1796–1838).
Автором анонимного «Жития святой Фёклы» на греческом языке, написанного в 460–470-х гг., считается епископ селевкийский Василий. Оно основано на апокрифических «Деяниях Фёклы и Павла», повествующих о малоазийской (селевкийской) святой I–II вв. Фёкле Иконийской.
Греческий ритор II в. Аристид, излеченный богом врачевания Асклепием, стал воспевать его в своих произведениях.
Драма немецкого драматурга Эдуарда Штукена (1865–1936), опубликованная в 1902 г., первая из трёх его драм «артуровского цикла». Гавейн – племянник короля Артура.