Москва, 2016 год

Я вчера ходила на блошиный рынок.

– Опять?

– На этот раз по-настоящему.

– Понятно, а то я уже запуталась, где ты о сне, а где о реальной жизни говоришь.

– Смотри. Красивое зеркальце? Видишь, раскрывается и гравировка есть на обратной стороне.

– П.Р 1955 г. К. Это даже стариной не назовёшь.

– Да, но это зеркало с историей.

– О, ты уже с зеркалами разговариваешь?

– Маша, не передёргивай. Прежние его владельцы погибли.

– И ты собираешься отыскать их потомков…

– Не знаю пока.

– Что не знаешь?

– Не знаю, где искать.

– Господи! Ты сходишь с ума.

– Может, но совсем чуть-чуть, – сказала Элла, брюнетка с длинными прямыми волосами, а потом громко высморкалась. Её подруга демонстративно заткнула уши.

– Провокатор. – сказала Мария и рассмеялась.

– А ты не поддавайся, – ответила ей Элла и обе девушки начали громко смеяться, не обращая внимания на других посетителей кафе.

Элла собиралась спать, и уже лёжа в кровати ещё раз внимательно рассматривала зеркальце. Покрутила его в руках, потом положила под подушку и уснула.

Ереван 2016 год

В спальне стояло большое зеркало овальной формы. В красивой деревянной резной раме. Сзади были выгравированы инициалы и год: П.Р. 1955 «К»… остальные буквы были нечитабельны. Бабушка Седа говорила, что это зеркало с историей. По рассказам бабушки в 1987–1988 годах, в разгар событий (унёсших жизни десятков тысяч людей и раскидавших ещё тысячи по всему свету), её племянница из Баку умудрилась вывезти с собой не только своё имущество, но и соседское. Привезла всё что смогла в Ереван, и уже на месте искала хозяев или их родственников. Зеркало тоже было вывезено из Баку, но адресата у него не было, поэтому и осталось в доме у Эллы. Бабушка Седа говорила, что оно необычное и очень не любила смотреться в него.

– Бабушка, неужели тётя Айна не знает чьё оно?

– Если бы Айна знала обо всех вещах, которые она привезла, то до сих пор сидела бы и рассказывала, – пошутила бабушка. – Она говорила, что зеркало подарили её соседям. Мастер с женой погибли, умерли и её соседи. Только сын соседский жив, но уехал в Саратов. Сын мастера живёт в Ереване, но его найти не удалось.

– А сейчас? Сейчас почему не ищете? Может у этого человека нет больше никакой памяти об отце, может ему это зеркало нужно.

– Я тебе сказала то, что знаю, – проворчала бабушка и кряхтя встала с дивана. – Делай с этим что хочешь.

– Нет, так легко ты от меня не избавишься. Ты ведь сама сказала, что зеркало с необычное. Тут есть какая-то тайна.

– Сказала. И что? Вижу, ты уже начала разгадывать. Вот сама и занимайся этим, только меня не вмешивай. Я свои загадки уже разгадала. Хватит с меня.

Элла подошла к зеркалу, внимательно осмотрела все завитушки на нём, но ничего не нашла. Вдруг её отражение показалось ей каким-то чужим. Кто-то другой смотрел на неё. Мужчина. Его большие голубые глаза смотрели на неё. Губы не шевелились, но она отчётливо слышала, что он сказал. «Ты найдёшь меня», – и только она хотела испугаться, как вдруг проснулась.

Сон – это тоже самое, что и зеркало. Как в зеркале мы можем увидеть самые мелкие детали, так и во сне к нам приходит то, чего мы не замечаем в реальной жизни. Или не хотим замечать.

Учёные уверены, что нет людей, которые бы не видели снов. Просто большинство людей не запоминают их и им кажется, что сны им не снятся. И очень многие не умеют и не хотят их понимать. Элла не была такой. Она часто запоминала свои сны, но иногда даже теряла ощущение реальности. Забывала, во сне ли произошло то или иное событие, или в реальной жизни. Это забавляло её друзей. Но бывало, что всё доходило до абсурда, потому что не поддавалось объяснению.

Эта история началась со сна.

Москва. Июль 2019 года

В то утро Элла проснулась со странным ощущением невыполненной миссии. Сделала глоток воды из бутылки, которая предусмотрительно всегда стояла возле кровати и потихоньку начала вспоминать свой сон.

Это была среда, 31 июля. Отпуск в самом разгаре. Она возвращалась с утренней прогулки. Шла по набережной в сторону дома. По правую руку была река. Было очень ветрено, и Элла поправляла волосы, которые то и дело падают ей на лицо или, повинуясь ветру, сменившему курс, сбиваются на бок. Когда она в очередной раз сделала движение рукой чтобы убрать длинные прямые волосы с лица, перед ней как из-под земли выросла пожилая женщина. Да, Элла вспомнила, что женщина что-то сжимала в руках, книгу или блокнот.

Элла от неожиданности сделала шаг назад, пытаясь обойти женщину, продолжить путь. Но та удержала её за руку.

– Погоди дочка, не убегай. Мне есть что тебе сказать.

– Хорошо, говорите, но я спешу.

– Я болею. Я очень больна, – она посмотрела куда-то сквозь девушку помолчала секунду и продолжила. – Очень прошу, когда меня не станет, позаботься о моём сыне.

Потом она резко отпустила руку Эллы и быстрым шагом начала удаляться.

– Подождите, куда вы убегаете? Вы не сказали, кто ваш сын? Как я его найду?

– Лаура я, – крикнула женщина, – Лаура Бабаян.

Таинственная женщина исчезла очень быстро, но второпях выронила из рук предмет, который так заботливо сжимала. Дальше Элла ничего не помнила, потому что именно на этом эпизоде проснулась.

Кто-то другой на месте Эллы посмеялся бы и забыл. Но только не она. Она слишком большое значение придавала снам. И самое меньшее, что она могла сделать в данном случае – это найти реальную Лауру Бабаян или её сына.

Первым делом нужно было кому-то рассказать об увиденном. Во-первых, чтобы не забыть сон, а во-вторых, есть шанс, что разговор мог вывести её на нужную тропу в поисках пожилой женщины. А ещё в процессе рассказа часто всплывают детали, которые ранее были приглушены основным событием. Поскольку уже более трёх лет, с самого развода, Элла жила одна, разговаривала она по утрам только с одним человеком. Артём Карапетян, лучший друг Эллы на все случаи жизни. С ним и плакать можно и пить, говорила о нём Элла. В одном только она его всегда упрекала, что до сих пор не нашёл себе достойную пару. Артём был тоже в разводе, но в отличии от Эллы – у него был сын. «Я найду тебе твою единственную», – говорила она ему, и они оба смеялись, потому что у самой Эллы дела на любовном поприще шли далеко не гладко.

Элла сняла телефон с зарядки, убедилась, что батарея готова к долгому разговору и нажала на зелёную иконку с телефонной трубкой под номером абонента.

– Артёмка, привет родной, как ты?

– Привет, дорогая. Я нормально, как сама?

– Тоже ничего. Слушай, мне такой странный сон приснился…

– И почему я не удивлён? – нарочито растягивая слова сказал он. – Рассказывай, я к этому уже привык.

– Нет, это другое. Сон действительно странный. Понимаешь, тётка пожилая, говорит, что больна и что я должна позаботиться о её сыне. Зовут её Лаура Бабаян и на вид ей лет 70, может чуть больше. Значит, сыну должно быть не больше 50-ти. Как по-твоему, есть ли среди наших знакомых такая женщина с пятидесятилетним сыном, который нуждается в моей поддержке?

– Есть, я! Я этот мужчина, которому нужна твоя помощь, – он рассмеялся, но потом продолжил. – Озадачила ты меня с утра, деточка. Бабаян. Бабаян. Знаю одну Бабаян, но она Роксана, хе-хе. Не подойдёт?

– Нет, не подойдёт. Вряд ли ко мне стали бы ходить советские певицы, да и с какой целью им захаживать?

– Тогда не знаю… О, есть ещё сестра депутата Бабаяна, бывшая жена дяди Рафика – профессора Рубиняна. Она в девичестве Бабаян и сын у неё есть. Да что я тебе рассказываю, ты и сама знаешь его, я про Марка говорю, одноклассника моего, Марка Рубиняна.

– Ооо, Марк! Ну конечно, знаю его. Химик-художник.

Конечно же, она знала Марка, но Артёму совсем необязательно было знать, насколько хорошо она его знала.

– А других вариантов у тебя нет?

– Нет, больше никто на ум не приходит. И ты на полном серьёзе сейчас ищешь Лауру Бабаян? – прозвучал насмешливый вопрос Артёма.

– А как зовут его маму? – как бы не слыша его, продолжала она, – Я понимаю, что несу бред, по крайней мере знаю, что так выглядит со стороны, но ведь эта женщина не просто так приходила ко мне.

– Честно? Не знаю, как зовут. Но может ты слишком много смысла вкладываешь в этот сон. У тебя бывали сны и поинтереснее. Ладно, я бегу. Потом наберу. На связи.

– Пока.

Действительно, Артём был прав. У Эллы бывали сны и поинтереснее. Например, как – то она увидела во сне, как её знакомый, заядлый холостяк, расхаживает по морскому берегу, мочит ноги в воде, а потом ему навстречу бежит маленькая девочка. Он берёт её на руки, оборачивается к Элле и говорит: «Знакомься, это моя дочь». Когда Элла рассказала об увиденном, Гарик, так звали её друга, рассмеялся, сказав, что этого никогда не будет. Зато спустя два месяца он сам позвонил ей.

– Ванга! Нет, Кашпировский! Как ты вообще умудрилась?

– Не поняла, Гарь, что случилось?

– Да сон твой, чёрт бы его побрал. В общем, моя подруга беременна, и, кажется, я очень хочу стать папой.

А было и так, что Элла не пыталась расшифровывать свои сны, но очень ждала следующей ночи, чтобы увидеть продолжение замечательной истории. Снов своих она не записывала, но рассказывала всем знакомым. Бывало, даже они сами ждали продолжения истории, начавшейся в одном из снов.

На этот раз было немного по-другому. После разговора с Артёмом Элла осталась одна со своей странной целью во что бы то ни стало найти женщину и помочь её сыну. Надо было с чего-то начинать, поэтому она налила себе кружку кофе и погрузилась в Facebook. B любой ситуации, когда не знаешь, с чего начать, надо обратиться к Цукербергу, считала она. Ввела в поисковую строку два слова: Лаура Бабаян.

Всего 7 результатов, и ни один из них не подходил ни по возрасту, ни по географии. «Цукер на этот раз не помог», – подумала она. Наверное, искать иголку в стоге сена было бы легче. Но чем отчётливее Элла понимала, что эта задача невыполнима, тем больше хотелось ей решить её.

От поисков в интернете её оторвал телефонный звонок.

– Алло, Машка? Привет!

– Ну, привет. Значит, если я не позвоню, ты даже не вспомнишь, да, подруга?

– Прости, хорошо, что ты позвонила. Давай повидаемся.

– С удовольствием, Эл. Тут недалеко новый «Даблби» открыли, то есть, получается кофе-машина пока ещё чистая и кофе будет без привкуса. Что скажешь?

– Прекрасно, давай в полвторого?

– Пойдёт!

– Хорошо. Буду выходить-наберу.

Когда девушки встретились на углу Озерковского переулка и направлялись в сторону новооткрытой кофейни, мимо них неторопливым шагом прошла женщина, которая довольно громко разговаривала по телефону. Элла уловила обрывок разговора.

– Ей очень плохо. Сломала шейку бедра. Лежит, не может встать. Жаль её, совсем одна…

Элла обернулась вслед уходящей женщине, потом посмотрела на подругу и сказала:

– Теперь я уверена, я должна найти тётю Лауру и помочь ей.

– Кто такая тётя Лаура? Опять сон?

– В общем, слушай.

И девушка рассказала всё в мельчайших подробностях, и ещё добавила разговор с Артёмом и свои неудачные поиски в Facebook и разочарование Цукербергом.

Маша отпила глоток капучино, слизала пену с верхней губы, и сказала:

– Послушай. Но ведь действительно, есть вероятность, что это мать Марка?

– Цукерберга?

– Да нет же, Рубиняна. Смотри, сам он учёный, а поэтому и без денег, без стабильного заработка. То есть, в принципе, он нуждается в помощи и в первую очередь финансовой. Фамилия его матери совпадает.

– Да, но мы не уверены в имени!

– О чём ты говоришь, люди в завтрашнем дне не уверены, а ты мелочишься из-за имени, – пошутила Мария. – Имя можно уточнить.

– Нет. Не хочу, чтобы я как-то была замешана в этом. Не хочу, чтобы он знал, что я интересуюсь хоть чем-то, связанным с ним.

– А мне кажется, ему плевать. Да и тебе должно быть всё равно, что он думает. Или же… я чего-то не знаю?

– Нет, нет. Ничего такого нет. Просто понимаешь, большинство людей ведь как думают? Вот если ты кем-то интересуешься, значит ты что-то от него хочешь. А я ведь не хочу. Ну, то есть хочу помочь. А если человек не просит помощи, значит твоя помощь будет расценена как навязанная и может быть отвергнута. И в конце концов, не скажу же я, привет Марк, твоя мать приходила ко мне во сне, но я не уверена, что она твоя мать, и просила тебе помочь, но я не уверена, что тебе, и кстати, как зовут твою маму?

– И поэтому ты хочешь оставаться инкогнито.

– Да, чтобы не выглядеть дурой.

– А сейчас как ты выглядишь, ты думала об этом?

– Думала, и в этом вся трагедия, – она расхохоталась. – Тем более мне нужно остаться инкогнито.

– В любом случае, поиски женщины из сна – это, мягко говоря, несерьёзно. Но в случае с Марком остаться инкогнито будет очень легко, поверь. Он не будет никуда влезать и что-то выяснять.

– То есть, мы уже, получается, решили, что Лаура Бабаян его мать, и что её сын – это Марк?

– Получается, так. Если учесть, что сон – это намёк и методом исключения вышли на них, значит это они.

– И кого же мы исключили? Мы же, кажется, сразу приняли вариант, что это мать Марка.

– Ну, мы исключили Роксану Бабаян. Или ты допускаешь, что родственница советской певицы или она сама пришла к тебе просить помощи для своего сына. Кстати. У неё есть сын? И ещё исключили Марка Цукерберга, или может ты на него думаешь?

– Ладно, хорошо. Теперь главное не нарушить последовательность действий. Нам нужно, в первую очередь, уточнить имя тёти Лауры, потом узнать, болеет ли она, и выяснить, насколько плачевно состояние Марка и в чём он конкретно нуждается. И ещё, она в руках что-то сжимала, книгу или блокнот какой-то, потом уронила. Что-то очень знакомое было в том, что она держала в руках… Что же это было?

Это был вопрос, не предполагающий ответа. Маша допила капучино, провела пальцем по краям чашки. Она о чём-то думала, что-то пыталась вспомнить.

– Я тебя поняла. Я с Анной Арушиной поговорю. Помнишь прошлогоднюю конференцию химиков? Ты тогда улетела в Ереван, а Марк с коллегой в Москве были неделю. Он, кажется, тогда ночевал у Нюши. Не уверена, конечно, было ли у них что-то, но… ой, прости, я не хотела тебя задеть.

Элла неудачно пыталась скрыть смущение и дискомфорт.

– Да всё в порядке. Как будто я его не знаю.

Девушки вышли из кафе и ещё некоторое время оживлённо обсуждали предстоящие планы. Потом они разошлись. Маша готовилась к разговору с Анной Арушиной, с которой встретится до отъезда к матери в Саратов, а Элла погрузилась в мысли, которые она периодически от себя отгоняла.

Ереван. Июль 2019 года

Марк в трусах сидел на кровати, перебирал пальцами струны на гитаре и отбивал такт, шлёпая босой ногой об пол. Это была аккуратная, чистая, с виду совсем не холостяцкая квартира. В его комнате пахло теплотой. Нет, это не было связано с жаркой погодой, которая никак не хотела уступать место прохладе даже по утрам. Теплота исходила от созданного им уюта. Марка жара не раздражала. Его вообще мало что раздражало. А если случалось такое, то он старался отстраняться от раздражителя: если это человек или общество, то не находиться в их компании. Если же раздражителя не удавалось избежать, Марк воспринимал это как данность и старался жить с этим. Ему никогда не было скучно с самим собой. Наоборот, ему часто было скучно с кем-то. Но один он оставался не часто, получается, скучать ему приходилось чаще. Жизнь его была настолько насыщенной, что не каждый справился бы с таким пёстрым грузом. С одной стороны, богемная тусовка, куда он, будучи химиком, попал лишь потому, что умел хорошо рисовать и красиво петь под гитару. С другой – развод личный и развод родителей. В общем, рос он, как принято сейчас говорить, имея перед глазами модель несчастливого, а в последствии и распавшегося брака, что и повторил потом в своей зрелой жизни.

С отцом он не дружил, можно сказать он совсем не знал его. Часто в мыслях обвинял его в том, что тот не научил его быть отцом. Поэтому и сын Марка рос без отца. С матерью Марк тоже не дружил. Он её одновременно и боялся, и она была ему в тягость, её присутствие рядом напрягало его. Поэтому он рано женился, рано развёлся, а потом долго, вот уже почти до пятидесяти лет периодически вступал в бесперспективные связи и с той же периодичностью разрывал их.

Он был красив. У него были светло-карие, почти зелёные глаза, пухлые губы и обаятельная улыбка. С годами он становился ещё красивее. Как актёр, который со временем становится интереснее и глубже. Он обладал неповторимой харизмой и притягивал окружающих своим интеллектом.

Он отложил гитару, подошёл к столу, взял с него одну из книг. Это была «В Сырах». С книгой в руках он уселся на кухне, заварил себе кофе и стал читать с момента, где остановился. У него в запасе ещё несколько часов. Сегодня он пойдёт в мастерскую друга, который нашёл для него подработку – будут вместе расписывать стены в новостроящемся хостеле. А рисовать он умел хорошо. Если дела пойдут как было задумано, инвестор не передумает, а подрядчики не решат увеличить свои доходы за счёт сокращения выплат работникам – то Марку удастся заработать некоторую сумму, чтобы зимой не думать о том, из каких средств он будет оплачивать коммуналку и чем питаться.

Отец, мать, бабушка и сам Марк – каждый жил в отдельной квартире. Мать на пенсии, отец-тоже, хоть и ведёт два курса в Университете. Бабушка– само собой, давно пенсионерка. Есть, правда, дядя – депутат. По всей видимости, матери и сестре он помогает. Но Марку приходится самому заботиться о себе. А отсутствие стабильного заработка приводит к тому, что он накапливает крупные долги по коммунальным платежам и не только, а бывает, что и голодает. Поэтому предложение Саши взять на себя часть дизайна интерьера хостела он принял с радостью. С Сашей они познакомились давно. И никто из них точно не помнит, когда и при каких обстоятельствах. Саша – еврей по отцу – не любил своё имя, которое ему дали при рождении – Натан. Поэтому называл сам себя Сашей. И другим представлялся – Саша Левин.

Дочитав пару страниц одного из томов автобиографического повествования Эдуарда Лимонова, он улыбнулся фразе:

«Мы выпили дешёвого вина за то, что мы за любой кипиш, кроме голодовки. Дешёвое вино было у меня дома. Потому что денег у меня никогда не бывает много, а вино я люблю».

Потом натянул мятые брюки из тонкой ткани, надел тёмно-серую футболку, взял рюкзак и вышел из дому.

Марка многие считали интровертом и даже социопатом, однако вокруг него всегда было много людей. Больше было тех, кто хотел воспользоваться или уже воспользовался его умом, смекалкой и знаниями. В конце девяностых на всю страну и за её пределами прогремело имя молодого учёного из Армении, который представил свою концепцию альтернативной энергетики. Григор Закарян обещал, что вскоре чистая вода вместо выхлопных газов автомобилей не будет казаться чем-то фантастическим. Сейчас уже есть автомобили, работающие на водородном топливе. Но большие и опасные баллоны с водородом снижают рентабельность самого автомобиля. Помимо того они опасны, и никто не хочет быть взорванным вместе со своим авто из-за малейшего повреждения баллона. Закарян предложил формулу выработки водорода прямо в двигателе: топливо и кислород благодаря специальному катализатору будут прямо в двигателе образовывать водород. Главное тут – именно катализатор, который был создан с применением нанотехнологий. И сейчас ведутся работы по совершенствованию этого нового вещества – катализатора.

Григор – молодой успешный учёный, однокурсник Марка Рубиняна, его друг. Когда Марк выдвинул идею создания водорода прямо в двигателе, Григор охотно её поддержал, но потом пошёл дальше. Он стал рассказывать о ней на всех собраниях, встречах, семинарах и конференциях. А красиво говорить он умел. Спустя год или два Григор уже считался единоличным автором идеи.

Марка обижало не присвоение его идеи своим другом, а то, что этот друг перестал с ним общаться. То есть они и сейчас общаются, но на определённом расстоянии.

Наверное, с этого дня Марк выдрессировал в себе способность больше никогда не сближаться с человеком до такой степени, чтобы позволить себе потом разочароваться в нём, или чтобы разлука с этим человеком как-то отразилась на нём самом.

С другой стороны, он очень любил жизнь. Он любил её и считал великим даром, данным человеку. И если случилось такое чудо и тебе дали жизнь, то ты должен, ты обязан её прожить. Ты не имеешь права пренебрегать всеми предупреждениями или бросать дело на самотёк. Одним словом, если вдруг случилось так, что ты заболел, ты не имеешь права смиряться с болезнью.

Вот так он любил жизнь, не доверял людям, и ждал появления в своей жизнь человека, который бы не раздражал его, и с которым ему не было бы скучно. Ждал, а потом вдруг вторил словам Лимонова: «Сука я. И грустно мне, что я сука и никого уже не люблю. И не оправдание это, что любил. Курю и думаю упорно: «Сука, сука, точно, что сука»…

– Марк! Ты как раз вовремя. Я только что сварил кофе. Покурим? – сказал Саша, увидев стоящего в дверях Марка.

– Слушай, я хочу бросить курить, но как только выхожу из дому и оказываюсь в компании курящего, так сразу тянет опять взять сигарету.

– Понял, своих нет. На, покури мои, – сказал Саша и протянул Марку пачку Kent 4. – Через полчаса отправимся на площадку. Заказчик будет там, он эскизы принесёт.

– Знаю я их эскизы, – сказал Марк и глубоко затянулся. Потом с наслаждением выпустил дым и продолжил, – Показывают какие-то непонятные наброски, а потом руками и ногами пытаются объяснить, чего на самом деле хотят. А в большинстве случаев и объяснить толком не могут, потому что сами не знают, чего хотят.

– Точно! Помнишь тех, что приехали заказывать яблоки из пенопласта. Хотели яблоки, а по эскизам выходила самая настоящая жопа, – рассмеялся Саша Левин, и из его рта повалил дым. Он стал похож на доброго улыбающегося дракона.

– Ага, причём жопа была срисована с того худого парня, – захлёбываясь от смеха сказал Марк. Теперь они оба были похожи на весёлый паровоз, который чем больше разгонялся, тем больше выпускал из трубы дым.

Друзья допили кофе, поставили чашки на маленький круглый столик грязно-золотистого цвета с потрескавшейся разноцветной столешницей, и вышли из мастерской в приподнятом настроении.

31 июля 2019 года. Была жуткая жара. Асфальт плавился под ногами и создавалось впечатление, что ты идёшь по какой-то жиже. Навстречу шёл мужчина, весь в чёрном. Он ступал, широко расставляя ноги и каждый новый шаг ему давался с большим трудом, его ноги утопали. Казалось, что он увязает и вот-вот исчезнет под толстым слоем битума. Поравнявшись с Марком и Сашей, мужчина сплюнул на землю. Плевок пошипел секунды две и исчез.

Жара была невыносимая. Единственная надежда, что в помещении, где придётся работать друзьям, одни голые стены. Есть шанс, что можно будет переждать дневной апокалипсис. Интуиция им подсказывала, что жарких дней будет ещё очень много. И надо было как-то спасаться. Эта перспектива ещё больше настроила Марка на то, чтобы во что бы то ни стало взяться за работу, даже если финансовые условия не очень-то его и устроят.

Москва. Июль 2019 года

Это было 31 июля. Отпуск в самом разгаре. Поэтому сразу после того как рассталась с Машей, Элла решила отправиться в свой любимый обувной магазин. Время есть, а обуви нет. Надо что-то себе присмотреть. После развода, вот уже третье лето, она покупает себе обувь в одном и том же магазине, одного и того же цвета – зелёного.

Она очень любила лето в Москве. Летом тут всегда немноголюдно. Станции метро полупустые, в магазинах на кассах нет очередей. Одним словом, дышится легко.

Девушка зашла в метро на Новокузнецкой. Было такое впечатление, что в московскую подземку кто-то специально добавил огромное количество кислорода. Она сделала глубокий вдох и проглотила большой кусок московского лета.

Станция метро «Улица 1905 года». Вот эскалатор выводит из глубины очередную волну пассажиров. Но люди не рассасываются, а толпятся возле выхода. В один момент было даже непонятно, входят они или выходят. Элла замедлила шаг, пытаясь протиснуться между людьми сквозь стеклянные двери наружу.

– Это манифестация, митинг. Вот ведь не ожидала увидеть тебя здесь. Давно ты переехала? Эллочка-а-а-а!!!

Это была Зара Микаелян. Зара из 7-го «Г». Человек из прошлой жизни! Иногда даже не знаешь, радоваться такой неожиданной встрече с прошлым или ждать чего-то нехорошего. Но Элла редко искала негативный смысл в знаках, поэтому обрадовалась не менее искренне, чем её подруга. Девушки так крепко обнимались и визжали, что невольно стали объектом всеобщего внимания.

– Представляете, мы не виделись с 94-го года! – крикнула Зара в толпу и снова кинулась обнимать подругу.

Они вышли. Было настоящее московское лето. Но оно в одночасье стало таким, как в детстве. Хоть и было совсем в другом месте, в другом веке. Подул сухой ветер, кофта больше не липла к телу, в воздухе запахло акацией, грушами, рано созревшим инжиром и всеми сладостями на свете.

– В июне? Ты ведь улетела в июне? – спросила Элла, взяв подругу под руку слева. В правой руке Зара держала сигарету. Ветер дул в её направлении, и она периодически отмахивалась от сигаретного дыма.

– Да, 4 июня 1994 года. Накануне мы пили портвейн, купленный в магазине на Терьяна на разлив, помнишь? И дочитывали «Эдичку». А ты ещё зацепилась за фразу про безответную любовь и что-то долго рассказывала.

– Не, не совсем так, – улыбнулась Элла. – У него была фраза:

«Я любил сильно и страшно, но оказалось, что я хотел ответной любви и это уже нехорошо, когда хочешь чего-то взамен».

– Точно! Всё-то ты помнишь, совсем не измен…

– Смотри! – резко перебила Элла подругу и показала направо. Там собрались человек 200–300, и помост был, и громкоговорители.

– Это мне кажется или действительно сегодня такой странный день? – продолжила Элла, и не отрывая глаз смотрела в ту сторону, откуда доносились голоса митингующих.

– Я же говорила тебе, митинг это, манифестация.

– Да, но ты не видишь кто там?!

– Лимонов! Матерь божья! Лимонов! – Зара завизжала ещё громче, и её хриплый прокуренный голос слился с летним запахом и засел глубоко среди беспорядочных мыслей Эллы, предвещая что-то очень необычное.

31 июля 2019 года на площади Краснопресненской заставы состоялся митинг несистемной оппозиции – партии «Другая Россия». Её лидер Эдуард Лимонов выступал за соблюдение статьи 31 Конституции России, то есть за свободу мирных собраний, митингов, шествий, демонстраций и пикетов.

Сегодня Элла не пошла в обувной магазин. Они с Зарой решили выпить по чашке кофе. Они сидели в кафе, где никого не было, но на всех столиках стояла табличка «резерв». И это летом, в Москве, в закрытом помещении. Смешно. Пока Элла изучала обстановку вокруг, Зара рассказывала о своём псе по кличке Эдди, которого Элла на самом деле отлично помнила. Эдди нет уже лет 15, и Зара до сих пор очень переживала. Потом она рассказала, что вышла замуж, что у неё сын и вот недавно появился любовник. Что любовник её очень умный и с ним приятно проводить время и есть о чём поговорить. А с мужем у неё только секс.

«Всё встало с ног на голову. Любовник для разговоров, муж для постели…», – подумала Элла, но вслух только улыбнулась.

– А я развелась, вот уже больше трёх лет в разводе. Но мы не в ссоре. Да и ты сама знаешь, я не ссорюсь с людьми. И надо очень постараться, чтобы я на кого-то обиделась и не общалась. А вот любовника нет, – с нескрываемой иронией сказала Элла, но Заре нужно было бежать, и она обещала, что в следующий раз обязательно представит ей подробную инструкцию о том, как завести хорошего любовника.

Старые подруги тепло попрощались, добавились друг к другу в друзья в Facebook, и дали друг другу слово в ближайшее время встретиться и собрать по возможности «всех своих».

– Арам тут, Мария тоже, Тата, Лева. В общем, можно прекрасно провести время и… почитать Лимонова! – торжественно бросила напоследок Зара и выбежала из кафе.

Элла осталась одна. Её мучило осознание того, что происходит что-то, не поддающееся объяснению. Что-то кипит, бурлит и вот-вот взорвётся фонтаном куда-то вверх, высоко, обжигая всё, что попадётся по дороге. Надо было опередить этот взрыв, взять контроль над происходящим. Над всеми этими совпадениями, нет, знаками. Элла не верила в совпадения, она доверяла знакам.

Что же было в руках Лауры Бабаян, и что она уронила? Элла закрыла глаза и мысленно опять проделала тот же путь-по набережной до дома. Вот она идёт, слева проезжая часть, справа река. Идёт, никого нет. Идёт ещё медленнее, как бы в ожидании, что старушка опять вырастет из-под земли… Вдруг её правая нога натыкается на что-то, лежащее на неровной заасфальтированной поверхности набережной. Она нагибается поднимает этот предмет. Книга! Элла поворачивает её лицевой стороной. «Это я – Эдичка».

– С вами всё в порядке? Может воды? – поинтересовался официант, видя, что девушка вздрогнула и рукой опрокинула чашку с остатками кофе.

– Ой, простите, нет, нет, ничего не нужно. Я просто задумалась. Вы, извините.

Её взгляд упал на бейдж с именем официанта: Эдик.

– Вы что-то хотели?

– Принесите мне, Эдик, пожалуйста, латте, безо всяких добавок. И рассчитайте, пожалуйста, сразу.

Элла нащупала в сумке ручку, не нашла бумагу, взяла салфетку со стола и пыталась систематизировать те сведения, которые на сегодня у неё имелись. Ручка не поддавалась, царапала и рвала салфетки одну за другой. Эд поставил перед ней кружку с латте, потом положил стаканчик с пробитым чеком. Элла обернулась к нему, но тот, не дожидаясь её обращения, положил перед ней блокнот. Элла была счастлива. Это хороший знак, подумала она и принялась писать.

Итак, из её систематизации следовало, что мать Марка Лаура Рубинян, в девичестве Бабаян, тяжело больна, а его, Марка, несостоявшаяся личная жизнь и лишённая каких-либо достойных доходов финансовая жизнь, добавляют ей переживаний. «Почему я?», – спрашивала себя Элла. Почему Лаура выбрала именно её. Ответ, который преследовал девушку с утра появился не сразу, а лишь после того, как она систематизировала цепочку: Зара, митинг, Лимонов, книга, фраза. Вот она цепочка.

«…Я хотел ответной любви и это уже нехорошо, когда хочешь чего-то взамен».

«Тётя Лаура знает, что я взамен ничего не хочу, по крайней мере от Марка», – подумала про себя Элла и уже ничего не написала в блокноте. Всё было и так понятно. На неё возложили миссию помочь Марку. Любила ли она Марка? Однозначно. Любила той любовью, о которой говорил апостол Павел. Любовью, которая долготерпит, милосердствует, не завидует, не ищет своего, никогда не перестаёт. Её любовь к нему проявлялась, прежде всего, в отсутствии эгоизма. Ей было достаточно того, что он жив-здоров. Очень редко она писала ему, просто справиться о здоровье и показать свои фотографии. Да, она увлекалась фотографией и ему нравилось, как это у неё получается. Ничего лишнего она ему не писала. Не писала, что скучает, не писала, что иногда ей бывает так больно, что она, съёжившись, лежит под одеялом в одежде, и плачет подолгу. Ком в горле неделями не рассасывался. Но это всё прошло. Её любовь очистилась от эгоизма и теперь она как кристалл – прозрачная и твёрдая. Часто люди больше придают значение первой любви, но это несправедливо по отношению к последней. Человек в 22 один, а в 32 уже совсем другой. На тот момент, в молодости, все принятые решения кажутся верными, но потом ты меняешься.

Теперь любовь Эллы, её последняя любовь, (а она не сомневалась, что это её последняя любовь) жила лишь для того, чтобы помогать Марку. Так решили за неё сегодня, 31 июля 2019 года тётя Лаура, Лимонов и официант Эдик. Во всяком случае, свою миссию Элла видела именно в этом.

Ереван. Август 2019 года

Марк поехал к матери. У неё заканчивался инсулин и шприцы. Он купил всё необходимое в аптеке недалеко от своего дома. Продавщица его давно знала, и часто отпускала ему лекарства под честное слово. Сегодня у Марка также не было денег, и он обещал расплатиться на следующей неделе. В этой части города, в районе Бангладеш, где проживала его мать, было особенно пыльно и неопрятно. Дома, которые выросли тут сравнительно недавно, уже казались ветхими. Воздух стоял непроницаемой стеной и когда ты шёл, создавалось впечатление, что ты прорываешь что-то плотное, некие невидимые обои. Вот ты прорвал головой это полотно жаркого воздуха, прозвучал громкий хруст. Потом просовывается левая рука, правая, потом ноги, и так каждые 20–30 метров.

Мать Марка жила в двухкомнатной квартире на втором этаже девятиэтажного здания. Когда в 1989 году семье профессора Рубиняна была выделена квартира, Рафаэл Петросович спросил свою жену, хотя на тот момент они уже были в разводе, на каком этаже она хотела бы иметь квартиру.

– На втором, – ответила она, и сразу же стала пояснять. – На первом опасно. Преступность всё-таки какая-никакая, воры-домушники. От них окна нужно защищать. А я не люблю решётки на окнах. Это какое-то ограничение свободы. Более высокий этаж ставит тебя в зависимость от лифта, если он предусмотрен в доме. А в нашем случае, как я понимаю, лифт есть. Поэтому второй этаж– то что надо.

Рафаэл Петросович обставил квартиру для бывшей супруги, а сам переехал в другую квартиру, кстати, в том же районе. Свою прежнюю на проспекте Комитаса они сдавали.

Марк открыл своим ключом дверь. Вошёл в коридор, поставил сумки с продуктами на пол, и не разуваясь прошёл в комнату.

– Ма? Я пришёл, – он положил на журнальный столик инсулин и шприцы. Мать сидела в кресле и вязала. Отрешённо куда-то смотрела, но не на Марка. Только когда он вышел из комнаты со словами, «вымою руки и вернусь», она как бы проснулась ото сна.

– Марик, – сказала она тихим голосом, – ты пришёл…

– Да, ма, я пришёл, – крикнул из ванной комнаты Марк, который долго и тщательно смывал с себя летнюю пыль этого любимого им города. Он смывал её с лица, с затылка, с рук. А она как зараза не хотела отлипать.

– Я приготовила окрошку, ты любишь. Налей себе, там в холодильнике стоит.

– Спасибо, с удовольствием выпью[1], я так горю весь изнутри.

– Влюбился, – ехидно прокомментировала мать.

– Я? Не, и не скоро это произойдёт.

– Сынок, посмотри на меня и не повторяй моей ошибки. Один развод не должен испортить твою жизнь. Женись, или хотя бы просто будь с тем, кто тебе дорог. Ты перестал улыбаться, а человек улыбается, когда на сердце спокойно.

– Ма, мне и так спокойно. А твою жизнь испортил не развод, не папа, а твой скверный характер, который, кстати, я унаследовал. Но я не хочу портить кому-то жизнь, поэтому я бываю с тем человеком, с которым хочу быть так долго, насколько это возможно. Я проживаю свою жизнь так, как её ощущаю. Проживаю не ради кого-то, не вопреки кому-то, не иду ни с кем на компромиссы. Это моя жизнь, и я не хочу жалеть потом о том, что терпел то, что мне не нравилось.

– Опять ты за своё, ты меня постоянно заваливаешь своими умными фразами, а проявить мудрость и попытаться понять меня не хочешь.

– Нет, ма, это ты меня понять не хочешь. Спасибо за окрошку. Я пошёл. Мне надо выспаться, с утра опять на объект, расписывать стены.

– К отцу зайдёшь?

– Нет, нет времени, в следующий раз.

– Ты каждый раз так говоришь.

– Пока, позвони, если что-то нужно будет.

– Бабушка твоя звонила. Что она от меня хочет? Я взрослая женщина, а до сих пор учит меня жить, представляешь?

– Ма, ты только что сама снова пыталась учить меня жизни, меня, своего взрослого сына. Пока. Я побежал.

Он захлопнул за собой дверь.

Каждый раз, когда он приходил к матери, больше получаса не мог оставаться. А если вынужден был, если матери было плохо и нужно было присмотреть за ней, то укрывался в другой комнате и притворялся спящим или занятым чем-то важным. Потому что любой разговор с ней превращался в спор или ссору. Мать никогда его не понимала и у них не было ничего общего. Никакой общей темы для разговора не было. Были общие темы для спора и ссор.

Она родила его очень рано. В июле 1973 года ей было всего 23 года. Молодая лаборантка и очень перспективный физик, она работала на кафедре физики Ереванского госуниверситета. Там и познакомилась с Рафаэлом Петросовичем Рубиняном, впоследствии уже профессором. После рождения сына она на некоторое время оставила работу, пыталась заняться воспитанием ребёнка, но это у неё получалось хуже. Муж её в 1976–1977 годах разъезжал по всему Союзу, приобрёл известность, его стали окружать многочисленные студентки и лаборантки… Она сидела дома и воспитывала сына, то срывая на нём злость на его отца, то обнимая, как бы прощая и искупая свою вину за необоснованную злобу в отношении маленького ребёнка. К моменту развода молодая красивая с большими зелёнокарими выразительными глазами женщина уже была обиженной и злой. Потом она вернулась на работу, и даже работала с бывшим мужем. Это помогло ей как-то преодолевать своё разочарование жизнью.

Марк иногда думал, а какое решение было бы верным для матери? Конечно же, следовало бы создать новую семью. Но не в её случае, иначе она не смогла бы всю жизнь попрекать бывшего мужа за то, что тот разрушил её жизнь. Да, характер у неё был скверный. Но она была так красива и молода, что можно было попробовать ещё раз. Не получилось. Не попробовала. Озлобилась на весь мир и заболела. Не зря же говорят, что физическое здоровье зависит от психического. Мать Марка подтвердила эту теорию. Её злоба на весь мир отражалась на здоровье, а ухудшение здоровья ещё больше отражалось на психике – она больше нервничала, раздражалась, сердилась и обижалась.

Болезнь прогрессировала настолько, что она стала очень плохо видеть. Мама Марка часто вспоминала свою подругу, которая после десяти лет на инсулине ослепла. Каждый раз воспоминала и каждый раз отгоняла от себя эту мысль.

Ереван. Сентябрь 2004 года

Элла Дерцакян. К своим 40 годам она выглядела на 30. Она не была худой, но оставалась стройной, в большей степени из-за своего роста. У неё были длинные чёрные волосы. Замужем она побывала один раз. Детей у неё не было. Теперь, спустя три года после развода, ей хорошо жилось одной, ведь она могла распоряжаться своим временем по своему усмотрению. Были ли у неё возлюбленные? Были. Но в сравнении с её возможностями их было слишком мало. Потому что она практически ни разу не была вовлечена в случайные интимные связи. Все её мужчины задерживались самое меньшее на три года. А если она чувствовала, что разрыв произойдёт раньше, она просто не приглашала этого мужчину к себе в постель. Поэтому, несмотря на её смелый, местами даже разнузданный и дерзкий характер, за всю жизнь у неё было трое мужчин, включая Марка. Марк как раз был исключением из правил, из тех, что задержался ненадолго. Да, было всего трое. Первый, муж и Марк.

С первым – венгром, она познакомилась в самолёте. Элла возвращалась из Франкфурта. Был сентябрь 2001 года. Венгр, Микша Ковач, получил стипендию от Европейского союза (тогда ещё Венгрия не была членом ЕС) на продолжение обучения по выбранной специальности – археологии – в Армении. Микша был высоким молодым человеком. Очень красивым в буквальном смысле этого слова. Светлые волосы, зелёные глаза. Ноги у него, правда, были кривые, но это никак не влияло на его красоту и рост. Когда Элла и Микша гуляли по городу, они постоянно ловили на себе завистливые взгляды прохожих. Ей только что исполнился 21 год. Ему было уже 30. Ей было очень интересно с ним. Круг друзей был общий, общих интересов много: от футбола до музыки. Так уже получилось, что следующие 3 года Элла и Микша жили вместе и даже подумывали узаконить свои отношения. Это, во-первых, решило бы вопрос с правом пребывания Микши в Ереване, во-вторых, облегчило бы приобретение и оформление квартиры. Элла зарабатывала не так много, и ипотеку на покупку квартиры она оформить не могла. Микша к этому времени уже окончил обучение по стипендии, написал докторскую и начал работать в быстро развивающейся консалтинговой компании, куда его устроил друг Эллы. Микшу сразу же взяли на хорошую должность с хорошей зарплатой. Кроме этого, у него были постоянные командировки, чаще всего в Венгрию и Германию. Эллу устраивал такой график работы избранника – вахтой, как она называла. Две недели дома – две заграницей. Его частое отсутствие никак не влияло на их отношения. Элла никогда не позволила бы себе обидеться или поскандалить из-за этого. А тем более усомниться в нём.

В 2004 году Элла тоже окончила вуз – экономический факультет университета и работала флористом у знакомой в магазине. Такие были времена.

Цветочный магазин открывался в 11.00, поэтому каждый день после ухода Микши на работу у Эллы всегда были минимум два часа в запасе, чтобы убраться в квартире, вытереть пыль со шкафов, полок и стола, выпить кофе.

Во вторник 14 сентября 2004 года Элла взяла выходной. Ей нужно было во что бы то ни стало наконец вымыть эти огромные панорамные окна. Окна были совсем непрактичные, и на них были видны даже самые ничтожные следы от насекомых, пыль, не говоря уже о разводах от моющего средства, а также плевках слишком эмоциональных друзей, которые очень часто бывали у них в гостях. Гостям Элла была всегда рада, но вот эти разводы, следы, пятна очень её раздражали. Она любила смотреть в чистые окна. Особенно по утрам, когда вокруг всё ещё спит. Она закалывала свои длинные чёрные волосы первым попавшимся под руку предметом, часто это был карандаш или ручка, и подолгу смотрела в окно.

Впереди за высотным жилым домом возвышалась гора. В облачную погоду было особенно приятно наблюдать за тем, как облака обволакивают гору, а потом усаживаются на крыши домов. Иногда она даже думала, что это гора дышит туманами белых облаков. А потом просыпалось солнце и город начинал дышать серыми выхлопами.

Сейчас из этого окна больше не видно гору. Её закрывает новостройка, выросшая прямо за жилым домом, крышу которого золотило солнце.

14 сентября она также стояла у окна и допивала кофе, когда кто-то позвонил в дверь. Элла настолько привыкла, что к ним приходят только знакомые, что даже не поинтересовалась из-за двери: «кто там?». Налетела на дверь, молниеносно повернула замок и нажала на дверную ручку.

В дверях стояла женщина с ребёнком лет трёх.

– Irmabinich[2].

– Ellada, – улыбаясь сказала Элла и поинтересовалась, – Wie kann ich helfen?[3] – Элла даже не поняла, как сама того не осознавая перешла на немецкий. Она ни на минуту не задумалась, что говорит на иностранном языке.

Женщина показала на ребёнка и сказала:

– Und sie ist Mikaella, meine Tochter. Mikschas Tochter[4].

Элла поняла, что окна в этом доме ей уже мыть не обязательно. Наверное, так и должно было произойти. Она пригласила мать и дочь в квартиру, заварила чай. Потом они долго беседовали. Ей не было больно. Ей было страшно. Страшно от того, что она жила с человеком и не знала его. В этот момент Элла поняла, что она недостаточно любила венгра, раз ей даже не хотелось с ним что-либо выяснять, уточнять, анализировать. Ей даже не было интересно, любит ли он её, или может он любит Ирму?

Позднее из письма она узнает, что Ирма с ребёнком уехали в Бохум, а Микша обосновался в Берлине. Микаэлла общается со своим отцом и даже ездит к нему на каникулы. Потом Ирма напишет ещё раз и расскажет, что вышла замуж за Рауля Имнадзе, который работает в Бохумском Университете. Она сама тоже начала работать там. Возглавляет отдел международного сотрудничества. От Рауля она родила двоих сыновей, Георгия и Малхаса. Элла ещё поблагодарит Ирму за тот ереванский визит и за то, что та сделает для неё впоследствии. Но это потом. А сейчас, она оставила мать и дочь в квартире, сама взяла сумку, положив туда только зарядку от телефона, выключенный предварительно мобильный марки Motorola с650, и вышла из квартиры. Выходя, она посмотрела в сторону окна, но не подошла к нему, чтобы в последний раз увидеть гору, дышащую облаками.

И только когда она оказалась одна на лестничной площадке, почувствовала, как всё кругом завертелось. Было ощущение, что пол, выложенный плиткой, трескается и раздвигается и она вот-вот провалится куда-то в бездну. Элла облокотилась о стену, но та казалась ей мягкой, какой-то нереальной, неощутимой. На таких же мягких, почти ватных ногах она с трудом спустилась по ступенькам и села на выступ стены возле подъезда.

У неё было странное ощущение, как если бы она выпала из большого панорамного окна, что на 4 этаже дома, в квартире, где она так тщательно вытирала пыль, а сейчас сидят незнакомые ей женщина и девочка. Женщина и дочка знакомого ей мужчины. Неужели это всё обман? Эта гора, дышащая туманами облаков, это солнце, золотящее крыши. Этот холод, просачивающийся зимой сквозь добротную оконную раму. Она сидела и не верила, что всё это происходит с ней. Как будто смотрелась в зеркало, но видела чужого человека и чужую жизнь.

Лишь спустя некоторое время, когда она немного пришла в себя, заметила, что напротив, возле помойки, на низком бетонном ограждении сидит женщина и смотрит на неё. Элла присмотрелась тщательнее. Да, это была молодая женщина. В руке у неё была бутылка, которую она то и дело прикладывала к губам. Судя по тому, как она сидела и как тянулась к бутылке было понятно, что пьёт она не воду. Вдруг женщина выпрямилась, закинула ногу на ногу и крикнула.

– Гого[5], что смотришь? Не хочешь выпить? Иди, гого, давай, не бойся. Хуже не будет.

Элла встала со своего места, подошла к женщине, взяла у неё из рук бутылку, сделала глоток. Вытерла рукой мокрые губы, потом сделала глоток побольше.

– Пей, пей, гого. Вино – это лекарство. А хорошее вино – хорошее лекарство. Пей, гого, пей, – сказала женщина и протянула Элле руку, – Иветта, Ива.

– Эллада, – ответила ей Элла и подумала, что, наверное, впервые за долгое время в один день она дважды представляется полным именем. Это показалось ей странным, может что-то таящим в себе, но что именно, она пока не придумала.

– Элла, – добавила она и уселась рядом с женщиной.

Был тёплый сентябрьский вечер. Они пили и оживлённо разговаривали возле помойки у дома, из которого полчаса назад на ватных ногах вышла обиженная на жизнь молодая девушка. Иветта тоже пила не от радости. Приехала она из Тбилиси. Она художница, и её пригласили преподавать в одном из частных институтов искусств. Таких институтов в конце 1990-х открылось очень много. Но после двух месяцев работы с Иветтой досрочно расторгли контракт. Скорее всего институту не продлили лицензию. Но возвращаться ей не хотелось. Там, на родине, условия и перспективы были не лучше. Теперь у Иветты ни работы, и ни крыши над головой. Из комнаты, что она снимала, надо будет съезжать, ведь платить нечем. Элла сразу же предложила пожить у неё в доме родителей, пока та не найдёт работу. И Иветта, кажется, уже согласилась. Но потом Элла подумала ещё немного, сделала ещё глоток и спросила:

– Ты хорошо рисуешь?

– На любителя! Но умею рисовать, и преподаю тоже.

– Тогда у меня, возможно есть идея как тебе помочь, – она достала телефон, включила его, там уже было четыре неотвеченных звонка и пять сообщений. Но Элла не стала их даже просматривать. Не важно, от кого они были. Нашла в телефонной книге соответствующее имя и позвонила.

– О, привет, ты не занята? Это хорошо, – протараторила Элла. – Ты как сейчас? Проекты есть? Помощь нужна? У меня есть хорошая девушка с золотыми руками. – на этих словах она обернулась к Иве и подмигнула ей. – Да, да, всё умеет. Хорошо, тогда мы идём.

Вторую бутылку, купленную в магазине «Карап» на углу улицы Туманян и проспекта Маштоца, девушки допивали уже на ходу, направляясь в сторону НИИ имени Мергеля-на. Там, в одном из домов за зданием НИИ, у Иветты начнётся новая, наверное, самая счастливая глава её ереванской жизни. Но Эллы в ней не будет.

Было темно, уличные фонари слабо освещали улицу. Элле почему-то показалось, что, когда этот проспект носил имя Ленина, здесь было больше света. А с дубов на проспекте Баграмяна в детстве почему-то больше падало желудей.

– Это проспект маршала Баграмяна. Раньше он назывался проспектом Дружбы, а теперь Баграмяна. Вон, его памятник. – сказала Элла и показала рукой направо, через дорогу.

– О, видела этого всадника на коне, но не знала кто он. А как зовут Баграмяна?

– Маршал! – не задумываясь ответила Элла. Но когда до неё дошёл смысл сказанного, она так расхохоталась, что Иветта не удержалась и тоже засмеялась, хоть и поначалу не поняла, что произошло.

Элла успокоилась, сделала большой глоток, вытерла рукой губы и предложила.

– Можем перейти дорогу и прочитать, ведь на памятнике точно будет написано его имя.

– Давай в следующий раз. – улыбнулась Иветта, сделала глоток из бутылки и добавила, – В следующий раз пойдём по той стороне. Надо же узнать, как же маршала зовут.

И девушки продолжили свой путь. По дороге Элла рассказала, что её хорошая приятельница – художница Назик – живёт и работает в просторной мастерской. Мастерская настолько большая, что там одновременно могли жить несколько человек, что и делали часто друзья Назик. Именно там, в мастерской в одном из домов за НИИ, поселится Иветта и найдёт свою любовь и, возможно, там же и потеряет.

Вечером 14 сентября 2004 года, Элла оставила Иветту у Назик. Они сразу же поладили, Ива получила крышу над головой, приемлемый на тот момент заработок и весёлую компанию. Обычно веселье компании прямо зависело от количества выпивки. По мере убывания спиртного, уменьшалось и количество гостей. В тот вечер благодаря тому, что выпивка закончилась чуть раньше, чем это предполагалось, ночевать у Назик в мастерской остались трое: хозяйка, гостья, которая поселилась тут надолго и подвыпивший приятель.

– Ива, ты такая высокая и красивая, у тебя такие длинные и стройные ноги, только почему у тебя такие короткие волосы, как у мальчика? – спросил её подвыпивший Саша, очень талантливый скульптор, друг Назик.

– Бичо[6], зачем тебе женские волосы? Чем меньше их на человеке, тем лучше. Моя бабушка говорила, если бы от волос была польза, они бы не росли где попало. Вот полысеешь – поймёшь, что без волос лучше.

– С чего это я должен лысеть?

– Я вижу тебя насквозь, дорогой. Вижу твоё будущее, – она рассмеялась, и пьяная разлеглась на тахте. – Будешь лысым и толстым. Ха-ха, но потом похудеешь и станешь лысым и худым.

Саша улыбнулся, подошёл к ней, нагнулся над её красивым лицом. Её зелёные глаза улыбались. В этот момент он подумал про себя, что ничего красивее этого лица он в жизни не видел, и что она права, длина волос абсолютно не важна. Он убрал короткие упрямые пряди с её лба, потом нежно поцеловал между бровями. Она улыбнулась ещё шире, и от наслаждения закрыла глаза. Тогда Саша поцеловал её в губы. Но они не ответили ему. Ива уснула. Саша смотрел на неё спящую и восхищался этой красотой. Он боялся дышать, чтобы не разбудить её. Так и уснул, в полусидячем положении на тахте рядом со спящей тбилисской красавицей.

Утром Ива ещё спала, когда Назик уже вовсю суетилась на кухне. Она дождалась, когда встанет Саша Левин, чтобы попросить его пойти за утренним похмельным пивом.

– А, наконец, давай, беги, возьми три бутылки пива, а я яичницу пожарю.

– С помидорами! – сказал Саша, разминая затёкшие ноги и спину. Всё болело из-за неудобной позы, в которой он провёл всю ночь.

– Тогда и помидоры купи. На, должно хватить, – она протянула ему 800 драмов бумажными купюрами и ещё 170 монетами.

– Ладно, я скоро буду.

По пути в магазин он думал об Иветте, о её коротких волосах, о её смеющихся глазах и тонких губах. Он хотел бы как можно быстрее вернуться из магазина и пожелать ей доброго утра. А может, и полежать с ней рядом. Вдохнуть аромат её кожи, уткнуться носом за ухо и дышать ею.

Саша так был погружен в свои мысли, что не заметил, как ему на встречу идёт Марк, улыбается и размахивает руками. Марк одёрнул его, когда они уже поравнялись.

– Эй, привет, ты чего? Смотришь в упор и не видишь. Ты почему такой задумчивый. Много пили вчера? – подколол он друга.

– О, да! Много. А ты куда? К Назик, небось, идёшь? – с какой-то тревогой в голосе спросил Саша.

– Да, она мне вчера звонила, надо подтянуть племянницу по химии, вот иду обсуждать детали сделки, – сказал он и улыбнулся ещё шире.

– Подожди меня, я за пивом, и тоже иду туда, – всё ещё с тревогой предложил Саша.

– Слушай, я не могу, мне потом к отцу в физинститут бежать. Я лучше сейчас зайду к Назик, а если ты вернёшься и меня застанешь, мы может ещё поболтаем пару минут, пойдёт?

– Договорились, – сказал Саша, но сам подумывал уже о том, как бы не пойти в магазин, придумать какой-то правдоподобный предлог и просто вернуться в мастерскую без пива и помидоров. Потом передумал: «Нет. Мои тревоги напрасны. Да, Марку всегда везёт больше и чаще, чем мне. Но Иветта моя. Я успею вернуться до того, как они понравятся друг другу», – так думал Саша. Он ускорил шаг. Как назло, в магазине перед ним в очереди стояла дама преклонного возраста и долго выбирала картофель. Потом так же тщательно выбирала морковь и все остальные ингредиенты для борща. «Да, это должен быть борщ», – подумал Саша и уже представил, как эта дама уже дома на кухне медленно и дотошно очищает картофель, морковь, свёклу. Дама так же неспеша рассчиталась с продавцом, потом медленно взяла в руки пакеты с покупками и направилась к выходу. Саша положил деньги на прилавок, и не дождавшись сдачи, почти пулей вылетел из магазина, гремя бутылками. Помидоры не взял. Слишком спешил. В дверях он налетел на ту же медленную даму и чуть не сбил её с ног. Но та только мило ему улыбнулась и тихо, почти шёпотом проговорила вслед:

– Не спеши. Если не твоё, то всё равно уплывёт.

«Плыви, черепашка, плыви», – подумал Саша, «Авось, до вечера до дому доплывёшь, а к утру и борщ сваришь».

Когда он вернулся с пивом, стол к завтраку уже был накрыт. Яичница была на столе. Без помидоров. За столом сидела одна лишь Назик. Она нервно теребила край старой скатерти, потом посмотрела на Сашу и прикусила губу. Он ничего не сказал и продолжал стоять как вкопанный в ожидании чего-то не очень хорошего. Назик подняла глаза на него, потом отвела взгляд и показала рукой на дверь в соседнюю комнату. Оттуда доносились знакомые ему голоса, которые сейчас ему были крайне неприятны и раздражали его. Саша поставил пиво на стол, высыпал мелочь на скатерть, посмотрел молча на Назик и вышел из мастерской.

Следующие шесть лет Марк проживёт с Иветтой. Саша через неделю после этого случая уедет в Москву и вернётся лишь после разрыва Ивы с Марком.

Москва. Август 2019 года

Мария Тарасова была и подругой, и коллегой Эллы Дерцакян. Обе они работали в экономическом отделе средней по величине и доходам страховой компании. Мария замужем и воспитывает двух дочерей – семи и пяти лет. Её муж работает в Санкт-Петербурге – преподаёт экономику, поэтому домой он приезжает лишь в пятницу и остаётся на выходные. А в понедельник «Сапсаном», отъезжающим в 7.40, вновь уезжает в Питер. Маша никак к этому уже не относилась. Маша просто привыкла.

Поскольку Мария, как и Элла, находилась в отпуске, а дети весь август должны были провести у бабушки в Саратове, она была предоставлена самой себе и могла посвятить время подруге и попытаться хоть как-то помочь ей.

С Анной Арушиной Маша встретилась в кафе неподалёку от Городской клинической онкологической больницы № 1. Анна была химиком, кем она работала в больнице, Маша так и не поняла, но это было не важно, поскольку здесь Анна находилась по другой причине. Мария знакома с Анной ещё со школьной парты. Обе окончили 627-ю школу, а так как проживали в одном районе (Маша после замужества не переехала), они достаточно часто виделись.

Мария не знала, как начать разговор, поэтому сказала первое, что пришло ей в голову:

– Нюша, послушай, у меня есть знакомый, химик в Саратове. Ему хочется принять участие в какой-нибудь конференции, ты случайно не знаешь, кто этим сейчас заведует? Ты ведь в прошлый раз, кажется, курировала внешние связи в университете?

Нюша ей ответила, что работа в больнице отнимает всё её время и она уже не может заниматься организаций таких крупных мероприятий, но вот её коллега Виктор Островский может помочь, и тут же отправила его контакты сообщением на телефон Марии.

– Да, было бы хорошо. В прошлый раз знакомые остались очень довольны организацией. Кстати, Марк ведь тоже был на этой конференции? Марк Рубинян, из Еревана, помнишь?

Нюша многозначительно улыбнулась, потом посмотрела куда-то в сторону.

– Я его не забуду никогда. Это первый человек, который долго и настырно клеился ко мне, напросился переночевать, но увидев кровать, зарылся под одеяло и до утра проспал, – сказал она с какой-то обидой в голосе. И добавила, – или делал вид, что спал.

Она рассмеялась. Маша смеялась тоже. Они обе смеялись. Потом девушки ещё долго беседовали о разных мелочах, моде, скидках, сумках…

– А вот сумки из кожи я всегда беру в Ереване, Элла мне привозит. Вот эту она мне в этом году привезла. Хочешь, попрошу, пусть и тебе возьмёт, поедет же следующим. А может и мы с ней полетим, что скажешь?

Нюша вырисовывала на скатерти непонятные узоры пальцем правой руки. Левой пыталась поставить чашку на блюдце, но почему-то чашка соскакивала с него и не могла ровно встать. Марию насторожило такое молчание одноклассницы.

– Что-то не так?

– Нет, всё в порядке, я просто не знаю, как сказать.

Мария насторожилась ещё больше.

– Скажи пожалуйста, что случилось?

– Мне пару дней назад такой странный сон приснился.

– Эти сны не заканчиваются! – в сердцах воскликнула Мария.

В то же время, она очень разнервничалась. Нет! Нет! Нет! Неужели тот же сон? Не может быть! Лаура Бабаян не может одновременно прийти к двум женщинам и обеих просить о помощи. Этого быть не должно, судорожно думала Мария, а вслух лишь спросила:

– И?

– Во сне я собиралась вылетать в Ереван, но в последний момент отменили рейс. А я стою у стойки и кричу, что мне очень туда надо. А женщина на регистрации мне отвечает, что вместо меня уже вылетела другим рейсом другая девушка.

– И… всё? – удивлённо спросила Мария.

– Да, всё. Странно ведь да? Я же никогда не думала полететь туда.

– Ни разу? Ты не хотела с Марком повидаться?

– С какой стати? – раздражённо спросила Анна. – Неужели ты считаешь, что я достойна общаться с мужчиной, который пренебрегает мной? Или сейчас модно бегать за мужчинами и завоёвывать их? Да было бы ещё ради чего. Ни гроша в кармане, нереализованные амбиции. И это всё почти в 50 лет. Не слишком ли много минусов для стареющего красавца? Поэтому я не понимаю твоего желания каждый раз перевести разговор на него.

Мария хотела что-то возразить, но не нашла нужных слов. Настала тишина, которую никто из них не решался первым нарушить. Смелости больше оказалось у Анны.

– Смотри сюда. Я не дура и понимаю, что у тебя какие-то счёты с ним. Не знаю какие, но что они есть – это факт. Даю тебе подсказку и прошу больше никогда эту тему со мной не обсуждать. Университет в Бохуме ищет возможности сотрудничества с университетами в странах СНГ, они делают упор на сотрудничество факультета химии и биохимии. Если ты хочешь помочь Марку как-то, то это самый реальный шанс.

Девушка достала из сумки пятисотрублёвую купюру, положила на стол.

– Я угощаю, попроси счёт, мне пора. – Она встала из-за стола и направилась к выходу. Потом резко остановилась, вернулась, наклонилась к уху Марии.

– Его вырвало прямо в тот момент, когда я хотела поцеловать его, – и ушла.

Мария прикрыла рот рукой и ещё некоторое время не могла прийти в себя. Ей было одновременно и противно, и обидно за подругу.

Ереван – Москва. 2015 год

Расставание с венгром оказалось не столь болезненным для Эллы, сколь стало причиной того, что она надолго перестала верить близким людям в принципе. Лишь спустя шесть лет она познакомится с Андреем, уроженцем Львова, и впустит его в свою постель. Но Андрей вытворял чудеса лишь на кухне. «Зато с ним спокойно», – всегда утешала себя Элла, которая часто стала представляться своим полным именем. Положение обязывало. Андрей работал в крупной международной здравоохранительной компании, и паре нередко приходилось принимать участие в мероприятиях в компании серьёзных лиц: дипломатов, чиновников, бизнесменов.

Андрею нравилось с ней выходить в свет. Ей нравилось, что её замечают. Обоих устраивал такой расклад. Но в сентябре 2010 года Андрею неожиданно предложили переехать и возглавить департамент в Европейском региональном бюро Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) с резиденцией в Москве. Андрей Зборовский с радостью оставил работу в Армении и в течение двух недель перебрался в Москву. Через месяц к нему переехала Элла. Свой 30-й день рождения она уже отмечала в Москве. Неизвестной ей, большой и скучной.

Это потом она узнает, что сирень тут цветёт дольше, её вообще в этом городе больше, она почти везде и ничья. Это потом Элла узнает, что акация тут пахнет особенно сильно. Правда, поначалу ей будет не хватать запаха свежего хлеба и вкуса солёного сыра, но и это пройдёт. Здесь, в Москве, она впервые станет по-настоящему взрослеть.

Они поженились, но Андрей не хотел ребёнка и не хотел, чтобы она работала. Её самостоятельность лишала его власти над ней. Эллу поначалу это настораживало, а потом и она перестала об этом думать. Андрей продолжал показывать чудеса на кухне, а Элла потихоньку увядала. Они всё реже стали выходить в свет вместе. Элла начала рано ложиться спать.

– Я должна найти себе работу, если, конечно, ты не хочешь, чтобы я стала огрызаться на тебя по любому поводу, – сказала она однажды воскресным утром, резко вскочив и сев на кровати.

Её вопрос застал мужа врасплох.

– Ты опять сон видела? Давно ты к этому пришла? – Андрей лежал на левом боку, подложил руку под голову и смотрел на ещё не умывшуюся с утра Эллу.

– Сон не видела, но думала давно. Видимо созрело всё, поэтому и говорю тебе сейчас. Этот разговор затянулся.

– Хорошо, иди работай, – сказал Андрей, отвернулся и дальше уснул.

«Идиот», – подумала Элла, но вслух сказала, – Хорошо, пойду и буду работать.

«Вот скотина, хоть бы помощь предложил», – думала Элла и стала быстро натягивать на себя штаны. Потом обулась в кеды, носки не надела в знак протеста против чего-то там, но чего именно, она ещё не придумала. Перекинула через плечо сумочку и выбежала из дому.

Июнь 2011 года. Скоро год, как она в Москве и год, как она не работает. Кошмар какой-то. Пошла пешком в сторону Малой Ордынки. Там была очень маленькая и очень приятная кофейня. Очень пухлая девушка варила восхитительный кофе. По правде говоря, кофе варил аппарат, а не девушка. Но всё же именно там Элла любила больше всего пить кофе.

Когда она переходила дорогу, то увидела девушку, которая пыталась вытащить застрявший в лунке трамвайных рельсов каблук туфли. Ещё пара настойчивых движений, и в руках девушки оказалась туфля – в рельсе остался торчать каблук. Девушка громко выругалась, и от бессилия из её глаз хлынули слёзы. Элле стало так жаль её, что она подошла спросить, может ли она чем-то помочь?

– Да, мне нужны туфли 39 размера, желательно чёрные. На самом деле дом мой вон там, но у меня нет туфель, – протараторила девушка и расплакалась.

– Прекрасно, а у меня есть туфли, но дом мой вон там, чуть дальше, чем твой, – и она показала рукой в другом направлении. – сможешь дойти?

– Смогу! И если ты меня обуешь, то с меня кофе, договорились? – и девушки поспешили домой к Элле.

Эллины туфли оказались впору, но встречу, по случаю которой она надела каблуки, девушка перенесла на более позднее время. На кухне у Эллы в это утро зарождалась новая дружба, которая переживёт её брак.

Когда Андрей проснулся окончательно, в квартире пахло свежими булками и кофе. А ещё были громкие радостные голоса. Он на секунду задумался, что уже год не слышал по утрам ничего подобного. Да и откуда взяться этому щебетанию? К ним никто не приходил… Разговаривали они – супруги – лишь друг с другом. Андрей насторожился и осознал, что то, свидетелем чему он сейчас стал, вовсе ему не нравится.

– Андрюша, представляешь, Маша скажет своему начальнику про меня, и возможно я получу работу. Это ведь так здорово! Правда платить пока будут немного, но я хоть из дому смогу выходить. Это же прекрасно, – тараторила она.

– Прекрасно, а кто такая Маша? – очень серьёзно спросил Андрей, делая вид, что не видит гостью.

– О, пардон, пардон. Познакомься: Маша – Андрей, Андрей – Маша, – и девушка снова села на табурет, подложив ноги под себя, затем отпила глоток кофе. Ей было так весело и спокойно, что она ничего не замечала. Не видела, что настроение Андрея явно подпорчено. Не замечала, что Андрею не понравилась Маша, что ему не понравилась идея с работой, что не понравилась их дружба. Такая внезапная, непонятно откуда возникшая.

Эллада и Андрей проживут в браке ещё четыре года, а потом он уйдёт. Просто Элла станет слишком самостоятельной. А ещё её начнут раздражать его требования восхищаться им. Она уже не выносила того, как он лепит пельмени и ждёт, чтобы она наблюдала за процессом и хвалила его каждый раз за то, что «они такие ровненькие, маленькие и аккуратненькие».

Но Эллада готова была и это терпеть до тех пор, пока в один прекрасный день не застала его за копанием в своей электронной почте в своём же компьютере. Ей никогда не было нужды выключать компьютер, не говоря уже о том, чтобы ставить пароль на нём. Просто ей никогда в голову не приходило, что её муж может рыться в её письмах.

А в почте были её личные письма, её переживания, её жизнь. В письмах к своим друзьям Элла иногда вспоминала прошлое. Вспоминала Микшу и Ирму, их дочь. Но уличить Эллу в неверности или обвинять в каком-либо ином заговоре было просто невозможно. Не потому, что она была умна и затирала все следы, а просто потому, что этого не сделала бы. Элла не могла допустить и мысли о том, что её внимание может быть отвлечено от мужа присутствием кого-то другого. Этого никогда бы не произошло, даже если бы она внезапно по уши влюбилась в другого человека. Андрей это осознал, и тогда единственной её провинностью в его глазах было то, что она действительно стала самостоятельной и снова расцвела, но уже не он был причиной этого цветения, а жизнь. Её собственная самостоятельная взрослая жизнь.

«Неужели я не заслужила права иметь личное пространство, хотя бы виртуальное?», – злилась она. Но Элла сделала вид, что не заметила то, чем был занят Андрей. А Андрей притворился, что не понял, что она заметила, как он рылся в её почте.

Таким образом, 17 ноября 2015 года в день рождения Эллады Дерцакян Андрей Зборовский ушёл от супруги, оставив ей квартиру и много недосказанного. Они не встретились даже во время бракоразводного процесса. Обоих супругов представляли адвокаты.

14 января 2016 года уже официально разведённая Эллада Дерцакян со своей подругой, матерью двоих девочек Марией Тарасовой пошли в клуб, расположенный возле метро Китай-город, отмечать начало новой жизни.

– Вот бы однажды телепортироваться, вернуться в прошлое. Тогда я точно не вышла бы за муж за Андрея. И с Микшей не связалась бы.

– О чём ты говоришь, ты даже в своих снах порядок не можешь навести, управлять ими не способна. Вот сколько я тебя просила посмотреть продолжение сна про конокрада, а ты никак не можешь увидеть, – шутила Мария.

– Ой, Маша, что ты пристала с этим конокрадом. Давай я тебе напишу продолжение.

– Э, не-е-е. Так не пойдёт. Когда ты пишешь, ты управляешь действиями своих героев. А во сне ими управляет твоё подсознание. То есть управление не осознанное, то есть неуправляемое управление. Ой, каламбур какой-то получился…

– Тавтология.

– Чего?

– Не каламбур, а тавтология, называй вещи своими именами, а ещё лингвист.

– Не лингвист, а экономист.

– Пей уж, экономист, напьёмся, пойдём про конокрадов сны смотреть.

– Про жеребцов.

– Неее, с жеребцами лучше спать, тогда и снов не будет странных.

– Всё советы советуешь, а сама хоть раз попробуй жеребца. Вот, сидит у стойки. Элл, он даже на тебя смотрит.

– Не начинай, ты же знаешь, я так не могу.

– Однажды сможешь.

– И это будет сон! – и девушки долго смеялись, заглушая своим весельем монотонную музыку в стиле chill out.

За 40 лет в жизни Эллы было трое мужчин: венгр, муж и Марк.

СССР. Баку– Кошкотан, 1940–1960 гг

В мае 1941 года в семье Рубинянов произошло радостное событие. У Петроса и Мариам родился сын – Рафик. Его назвали в честь дедушки, которого тоже своё время назвали в честь дедушки. Имена более ранних родственников семье Рубинянов не были известны. Петрос, счастливый отец, в августе 1941 года ушёл на фронт, участвовал в обороне Кавказа. Был дважды ранен, пленён, но судьба оказалась милостива к нему, и он вернулся домой. Правда, потом на его семью обрушились новые испытания – проверка, лагерь и запрет на проживание в крупных городах.

Петрос Рафаэлович Рубинян обнял своего уже 8-милетнего сына в одноэтажном деревянном домике, что в Кошкотанском сельсовете Ноемберянского района Армянской ССР. В селе была одна школа, дом культуры, и никаких перспектив. Но мать Рафика всегда надеялась:

– Вот, увидите, мои мальчики, мы снова вернёмся в наш Баку, в нашу квартиру.

Петрос Рафаэлович в такие моменты предпочитал испаряться. Потому что если вдруг он поддержит супругу, то та сразу начнёт: «А когда мы уедем, когда вещи собирать, на чём поедем, а квартира ещё наша?». Поэтому когда жена предавалась мечтаниям, Петрос Рафаэлович на цыпочках выбегал из дома и отсиживался в мастерской.

Будучи человеком не очень образованным, но очень смышлёным, он быстро освоил ремесло, о котором раньше не имел ни малейшего представления. В Кошкотане он стал стекольщиком, а ещё специализировался на изготовлении зеркал. А от своего деда он научился обращаться с деревом. В итоге в своей мастерской Петрос изготавливал не только само зеркальное покрытие, но и раму. Поэтому его зеркала были неподражаемыми, часто в единственном экземпляре. Его работы сразу обрели популярность, потому что конкурентов у него не было. Подавляющее большинство сельчан были земледельцами. Само название Кошкотан происходит от слова котан или гутан, что в переводе означает плуг.

Зеркала Петроса Рубиняна были самых разных размеров: от огромных – с человеческий рост, до малюсеньких дамских раскладывающихся. Петрос прибил зеркала на все свободные вертикальные поверхности в их маленьком доме. Говорил, что зеркала зрительно увеличивают пространство. Жена часто шутила над этой его страстью.

– Слушай, Петрос, а давай и обеденный стол покроем зеркалом, и тарелки тоже. Я буду по ложке класть тебе в тарелку еды, а зеркало зрительно увеличит твой ужин, а ты зрительно насытишься.

– Э-э-э, Мариамчик, смейся, смейся. Вот увидишь, мои зеркала ещё такой легендой станут.

И действительно, спустя некоторое время весь Ноемберянский район знал о золотых руках стекольщика Петроса. Некоторые ценители прекрасного даже просили его покрыть зеркалом потолок. И это в сельской местности в 1950-е годы! В результате спрос на зеркала растёт, заказов становится так много, что вскоре у него появились целых три подмастерья. И ещё двоих он учит резьбе по дереву. Сына с собой Петрос в мастерскую не брал. Он не хотел подавать, как он думал, неверный пример Рафаэлу. Считал, что Рафик должен стать большим человеком, и даже представлял, как перед важной встречей его сын подходит к огромному зеркалу, поправляет причёску и галстук. Да, его сын должен смотреться в зеркало, а не делать его.

Однажды Петрос пришёл домой к ужину, но не стал сразу садиться за стол. Подошёл к сыну, который был поглощён чтением приключений Тома Сойера, и протянул ему на ладони что-то маленькое. Раскладное зеркальце.

– Смотри сюда сынок, секрет зеркала в том, что когда ты смотришь в него, оно показывает не тебя, а человека которого ты любишь. Ведь в нём ты видишь не только отражение своего лица, но и нечто более глубокое. Видишь того, кем живёшь. Посмотри, кого ты видишь? Когда я смотрю, то вижу твою маму и тебя…

– Хватит болтать, суп стынет. Петрос, нарежь хлеба, – перебила его супруга на самом романтическом моменте.

Ей было не до романтики и проявления чувств. Мариам каждый раз накрывая на стол загадывала одно и то же желание: «чтобы это был последний ужин в этом доме». Молитвы мамы-Мариам были услышаны. В 1953 году умер Сталин, а в 1956, году, после доклада Никиты Хрущёва на XX съезде КПСС о культе личности Сталина, многих реабилитировали. Повезло и семье Рубинянов. Они при первой же возможности переехали из села в столицу советской Армении – город Ереван, и уже пятнадцатилетнего сына определили в одну из лучших школ города. Мариам продолжала мечтать о Баку.

Рафик в сентябре 1956 года пошёл в восьмой класс и был приятно удивлён тем, что знания, полученные в средней сельской школе, ничем не уступали знаниям его новых одноклассников. А по некоторым предметам, например, математике, он даже оказался сильнейшим в классе. Это и определило его дальнейшую судьбу. Заинтересовавшись затем и физикой, Рафик Рубинян уже за год до окончания общеобразовательной школы знал, что поступать будет только в МГУ.

Но судьба распорядилась иначе. После окончания школы Рафаэлу Рубиняну пришлось всё-таки поступать в Ереванский университет.

В Москву он уедет позже. А его родители, несмотря на возражения Мариам, вернутся в деревню. Там отец продолжит изготавливать зеркала, а мать – только чтобы не оставаться дома – станет шить костюмы для сельских актёров из местного дома культуры.

Когда в 1958 году Рафаэл Рубинян – студент первого курса Ереванского государственного университета – приехал на лето к родителям в деревню, его ждал необычайный сюрприз.

Отец, Петрос Рубинян, как человек очень наблюдательный, давно заметил тягу своего сына к фотографированию. Правда, ни у них, ни у знакомых, фотоаппарата не было. Однажды, когда они ещё не переехали в Ереван, Рафик нашёл где-то на дороге выброшенный фотоаппарат. На взгляд прославленного на всю деревню стекольщика, этот аппарат был абсолютно непригоден к использованию, поэтому даже пытаться починить или просто вставить туда плёнку никто и не подумал. Но Рафик не то что не выкинул находку, наоборот, носился с ней везде и щёлкал всё подряд, правда, впустую.

А сейчас, когда первокурсник физического факультета приехал в гости к родителям, увидел на столе небольшой свёрток.

– Это тебе, сынок, – сказал отец с улыбкой, приглашая его подойти поближе и посмотреть, что находится в упаковке.

– Папа…, – с какой-то особенной трогательностью в голосе сказал Рафик, развернул жёсткую обёрточную бумагу и взял в руки фотоаппарат.

Это была очень модная тогда «Смена-4».

У отца был ещё один сюрприз, которому больше обрадовалась его мать, Мариам.

– А теперь готовьтесь. Через три дня мы выезжаем в Баку. Навестим Семеновых. Сын родился, а мы не видели его, неприлично. А ехать они должны были на автомобиле, который благодаря ходатайству ноемберянского партийного деятеля был выписан из Москвы специально для Рубиняна. Правда, это было не бесплатно, и Петрос Рафаэлович выложил накопленные честным трудом 9000 рублей и ещё 2000 в качестве благодарности партийному деятелю. Но зато теперь у него свой «Москвич-400» зелёного цвета.

Мариам готовилась к этой поездке так, будто к свадьбе. Все три дня до поездки посвятила сборам. По нескольку раз перекладывала одежду. Волновалась, так она скучала по родному городу.

Июль в Баку был прекрасен. Рафик бродил по улицам, изучал, фотографировал и что-то пытался вспомнить из детства. Но воспоминания были очень смутными. Мать, наоборот, не могла без слёз смотреть на места, где выросла. А ведь они почти не изменились, ни улицы, ни дома. Вот школа искусств при клубе моряков, куда она планировала отдать Рафика. Вот улица Красной армии, проспект Кирова, Советская улица. Автобус 143, которого никогда не было, когда он был нужен, а вот и Педагогическое музыкальное училище, где Мариам училась 4 года. А в Энергетическом техникуме на проспекте Строителей учился Петрос Рафаэлович. Кстати, с улицы Советской до проспекта Строителей можно было добраться наискось, через арку под пятиэтажкой.

Тёплым июльским днём мать, отец и сын Рубиняны поднялись на четвёртый этаж многоподъездного дома на улице Станиславской, напротив здания МВД…

Москва. Август 2019 года

Элла с Машей не виделись со среды. Мария не хотела передавать содержание разговора с Нюшей по телефону. Увидятся девушки только в воскресенье, потому что сразу после встречи с Анной Арушиной Маша уехала к матери и детям в Саратов. Маше хотелось рассказать всё подруге при личной встрече. Поэтому эта суббота выдалась какая-то напряжённая. В воздухе повисла «нереализованная миссия».

Утром Элла проснулась очень рано, не было ещё и восьми часов. День был пасмурным, и нависшие над рекой тучи, казалось, макают свои бороды в воду. Она посмотрела в окно на серое лето, собрала волосы в пучок на затылке и закрепила карандашом, лежащим тут же на подоконнике.

Весы приятно порадовали цифрами. Уже 57.5. Это хорошо, значит скоро можно будет просто поддерживать результат. Она выпила воды из бутылки, которая стояла у её кровати, и пошла заваривать себе кофе. Когда в очередной раз посмотрела на серый август из кухонного окна, то увидела, как тучи сбились в кучу, напоминающую дым от сильного пожара. Просыпающееся солнце то и дело пыталось прорваться сквозь полотно дождевых облаков и поэтому вся эта серая масса переливалась целой гаммой самых невероятных цветов: от пурпурного до зелёного.

– Чёрт! Сон! Я забыла про сон! – она поспешно поставила кружку с кофе на стол, чуть не расплескав его, и поспешила за телефоном. – Так, значит у них уже девять, – и нажала на зелёную иконку с изображением телефонной трубки.

Элла ждала, отчитывая гудки.

– Одиннадцать, спит… О! Алло, привет! Ты спал? Я разбудила?

– Уже не сплю, привет, что случилось?

– Артёмка! Я такой сон видела… я его в подробностях не помню, но помню, что Марк рисовал что-то на огромном полотне. Такое непонятное что-то и многоцветное, а потом кому-то сказал, что кисти у него нехорошие и местами он рисует пальцами.

– А теперь садись. Села?

– Не поняла, – пыталась уловить связь между своим сном и словами друга.

– Садись, а сейчас тебе что-то скажу.

– Села.

– Пару дней как Марк с Сашей Левиным расписывают стены какого-то заведения.

– То есть я… я никак не могла знать об этом. Значит, вещий сон?

– Бинго!

– А зачем я это видела во сне?

– Ну, толкователь из меня никакой, ты и сама знаешь, но в этом случае искать скрытый смысл не приходится. Кисть ему нужна, скорее всего, – сказал Артём и расхохотался.

– А если и не нужна, можно просто подарить, правда? – радостно поддержала идею Элла.

Артём Карапетян – лучший друг Эллы – был в курсе всего. А если что-то и не знал, то догадывался. Вот, например, о Марке. С Марком Рубиняном он учился до 8 класса, потом Артём поступил в музыкальное училище по классу фортепиано и дальше в консерваторию, а Марк окончил общеобразовательную школу и поступил в университет на химико-биологический факультет. Бывшие одноклассники встретились снова уже на втором курсе, на дне рождении Саши Левина – скульптора и художника. И после этого практически не теряли связь.

Артём был средним пианистом, поэтому музыкальную карьеру он не сделал. Зато у него был прекрасный голос, чем он успешно пользовался: подрабатывал тем, что озвучивал разного рода рекламные ролики, фильмы, а иногда и снимался в кино. Тем не менее этот средний пианист всё-таки сумел завоевать доверие одного крупного селебрити, и тот его рекомендовал как тапёра в один из престижнейших клубов Еревана.

После развода с Андреем Элла часто ходила в клуб послушать его игру и пообщаться с Артёмом, хотя уже в Москве они также общались очень тесно. Ежедневно переписывались и перезванивались. Был момент, и Элле показалось, что она влюбляется в Артёма. Она не знала, как по-другому назвать это чувство. Он был для неё настолько близким человеком, что, наверное, впервые ей хотелось сказать о ком-то, что это и есть её половинка. Артём просто сросся с ней. Она носила его рубашки, душилась его духами. Они пили кофе и ходили в туалет синхронно – каждый в своём городе. И это чувство поглощённости им не доставляло ей какого-либо неудобства. Наоборот, ей было очень комфортно. А любовь не может быть комфортной. Значит, это не любовь, решила она и оказалась права.

Итак, Артём Карапетян не знал о Марке как о человеке, о котором слишком часто думает Элла, но догадывался по её голосу и интонации. Когда речь заходила о Марке, Элла очень старалась казаться нейтральной и эти усилия были заметны её собеседнику.

– Значит, кисть… – пробормотала она, собираясь выйти из дому в ближайший художественный магазин.

Она добралась к половине десятого, а откроется магазин только через полчаса. Надо было чем-то занять себя эти тридцать минут, и Элла зашла в соседний букинистический магазин. Там же в магазине стоял аппарат, где можно было купить кофе и другие напитки. Элла выбрала кофе. В любой ситуации выбирай кофе, часто говорила она, особенно если ситуация двусмысленная. Здесь пахло старой бумагой, печатной краской и сыростью. Уловив этот третий оттенок запаха, она подумала, что книги тут долго не выдержат, испортятся в таких условиях. Но если запахи старых книг ей нравились, то прикасаться к старым страницам ей было не очень приятно. Стоило ей перевернуть две или три страницы, как потом ей хотелось смыть с рук эту сухость, взявшуюся ниоткуда и внезапно. Поэтому сегодня она решила не листать книги, а просто рассматривать обложки. Полки стояли вдоль стен и даже закрывали половину огромной витрины. Нижняя полка была шире и на ней книги стояли не боком, а лицевой стороной с незначительным наклоном назад, так что без прикосновения и особого усилия можно было прочитать название книги и имя автора. Тут её взгляд упал на книгу с очень старой обложкой, выцветшей до такой степени, что трудно было понять какого она цвета. «Фотографируем без ошибок» Курт Фритче. Das grofie Fotofehler Buch, – сразу произнесла она. Господи! Не может быть. Это книга, о которой рассказывал профессор Ян Борковский. Тогда, в 2001 году во Франкфурте. Профессор преподавал фотожурналистику во Франкфуртском университете и часто цитировал Фритче. Книгу трудно найти, говорил он, но если она вам попадётся, прочитайте её. В любой ситуации, когда речь шла о необходимости сделать выбор, Борковский поднимал указательный палец правой руки вверх и спрашивал: «Что говорил Фритче? А он говорил, что не всё так однозначно. Смазанное или нерезкое изображение – это очень относительное понятие. Будет в руках лёгкий аппарат – нерезкий снимок получить шансов больше. Поменяешь на тяжёлый – будет тебе резкий снимок». Ян Борковский повторял: «Нельзя давать однозначного ответа, даже если он единственный и очевидный. Всегда надо отойти и посмотреть на ситуацию со стороны». Что-то Элле подсказывало, что именно эту книгу, именно сегодня она должна купить. 200 рублей, какие-то 300 мл кофе – таковой оказалась цена труда немецкого фотографа.

Из букинистического магазина она направилась в «АртКвартал», который находился в подвальном помещении жилого здания. Спускаться туда было особенно неудобно, потому что ступеньки были огромными и какими-то неровными. Даже в кедах ты не был уверен, что удержишь равновесие и не свалишься. Поэтому Элла спускалась очень аккуратно. Сперва ставила одну ногу, потом вторую на ту же ступень.

В помещении было свежо, и её оголённые руки сразу покрылись мурашками. Она машинально обняла обеими ладонями плечи.

– Вы уже выбрали или вам помочь? – обратился к ней очень вежливо молодой человек.

– Да, знаете у меня нет времени долго искать, поэтому сразу скажу, что мне нужно. Мне нужны кисти, хорошие. Я не знаю какие именно, поэтому пусть это будет набор. Но очень хороший.

– Набор китайских колонковых кистей. В подарочном пенале. Думаю – это лучшее из того, что я могу вам предложить.

– Вот и прекрасно. Давайте.

Молодой человек рассчитал девушку, пробил чек, и Элла, довольная субботними покупками, побежала домой. Надо было рассказать Артёму о книге, потом пролистать её, посмотреть какой-нибудь фильм, а может и два, и дождаться воскресенья – возвращения Марии.

Баку. Июль 1959 года

Ба, какие люди. Вай ме, Рафик, какой ты большой стал, высокий, статный. Петрос, дорогой, Мариам, проходите, – очень энергично и без остановки тараторил мужчина лет 50-ти, и то и дело вырывал из рук отца и сына сумки. – Проходите, халва готова, как ты любишь, – обратился он к Мариам.

– Пьивет, – выбежал к ним в коридор малыш лет 5–6. Светловолосый и светлоглазый. Мужчина, увидев интерес и удивление на лице гостей, поспешил объяснить.

– Это Александр, Алик, мой младший сын. Ему 5 лет. Да, он поздний и светлый, – сказал Ваграм Семенов и рассмеялся. Сам он был смуглым и очень взрослым для отца пятилетнего сына. – Его мать латышка. Проходите, располагайтесь.

Рафаэл не умел общаться с маленькими детьми, но этот мальчик был таким не по годам серьёзным, что с ним можно было разговаривать на не совсем детские темы.

Рубиняны пробыли у родственников Семеновых неделю. За этот период Рафик так привязался к малышу, что каждый день начинал с прогулки с ним, потом они вместе ходили на пляж. Родители доверяли своего ребёнка молодому родственнику, а сами предавались воспоминаниям и слушали рассказы гостей. Петрос Рубинян по традиции подарил хозяевам зеркало в очень красивой деревянной раме. Напольное, большое. А невестке этого дома – латышке, матери Александра – он подарил раскладное круглое зеркальце в дереве, с красивейшей резьбой.

– Смотрись в него, и пусть оттуда на тебя всегда смотрят любящие тебя глаза, – говорил Петрос Рубинян своей латышской невестке Хельге.

Когда Рубиняны выезжали, больше всех переживал пятилетний Алик. Он привык к общению с Рафаэлом.

– Йафик, ты пиедесь исё, – с надеждой в голубых больших глазах спросил он.

Рафик сел на корточки, посмотрел в его чистые глаза и ответил:

– Приеду, обещаю, – потом снял с себя висевший на ремне фотоаппарат и повесил на шею мальчику, – Будешь делать фотографии и помнить обо мне.

25 июля 1959 года семья Рубинянов уехала в село Кошкотан Ноемберянского района. Мариам уже в тот же вечер начала мечтать и надеяться на то, что ей посчастливиться вернуться в родной город. Рафаэл тоже думал, но о другом. Ему хотелось снова обзавестись фотоаппаратом. Нет, он не жалел, что отдал только что подаренный отцом аппарат родственнику, он просто жалел, что сейчас не может запечатлеть эти красивые и дикие места. Рафаэл Рубинян прогуливался по неухоженным пыльным дорогам и пытался навсегда вбить в память образы, которые видел.

Время шло к вечеру. Тучи топором рубили солнце и всё кругом заливалось красным – деревья, дома, крыши, улицы. Из окон одного из домов доносился слабый звук дудука. Едва уловимая мелодика заставляла воздух тихо подрагивать. «Музыка это ничто – всего лишь колыхание воздуха. Местами прерывистое, местами плавное. И моя жизнь ничто – только колыхание воздуха. Прерывистое и такое невинное», – размышлял Рафаэл, пачкая обувь в пыли сельских дорог. С неба упали первые капли дождя. Земля на глазах чернела от влаги и засыпала под крышей тишины.

Ереван. Май 2019 года

Официально разведённая с 2016 года, Эллада Дерцакян свой официальный отпуск стала проводить на родине. Друзья, одноклассники, знакомые, соседи, лужи, разбитые бордюры, грязные улицы… Она заряжалась всем этим, чтобы потом работать остальные 11 месяцев в другом городе, с более опрятными и чистыми дворами и закоулками.

В этом году она ушла в отпуск чуть раньше, в мае, чтобы избежать июльской жары в Ереване и вернуться до её наступления. Родители с апреля уехали в деревню, а привычки оставлять ключи у соседей у них не было. Надо было либо сразу из аэропорта ехать к ним, а это дополнительные три часа, либо переночевать у друзей и отправиться за ключами на следующий день. Победила лень, и Элла набрала тому, кого любила больше всех и по кому скучала больше всех.

– Артёмка!!! Я приземлилась и очень хочу поесть, и в душ.

– Ура! Давай ко мне. Будет тебе и есть, и пить и душить! – пошутил Артём Карапетян. Они оба рассмеялись, и Элла, сев в первое более или менее приличное такси, продиктовала адрес. Такси снаружи было более приличным, изнутри – менее. Одно утешает в Ереване – это расстояния. В сравнении в Москвой они просто микроскопические. Дорога из аэропорта до дома Артёма заняла 20 минут. Если бы Элла ехала к себе домой, то добралась бы за 25 минут.

– Ты очень устала? Поспишь или пойдёшь со мной в одно очень интересное место? На очень хорошую вечеринку.

– Что за место? – жадно разжёвывая недожаренную картошку и запивая её холодным пивом, спросила она.

– Арик, виолончелист и скрипач Арут открыли кафе. Но оно такое, как бы тебе сказать…

– Типа квартирки? Это сейчас модно.

– Почти. Там свойская обстановка и атмосфера. Хорошая выпивка. Просто они подписали контракт с киношниками и те на последующие 15 дней арендовали помещение. Будут там снимать фильм. Вот ребята и организовали что-то типа такого мини-закрытия кафе. Вечеринка «Кафе уходит в отпуск».

– На карантин, – опять жуя сказала она.

– Почему карантин?

– Часто встречаю это слово. У нас на работе в год два раза карантин по ветрянке, поэтому тема для меня актуальна.

– Какая ветрянка? Это же детская болезнь!

– Ну, значит я дитя. Я не болела в детстве и могу в любой момент заразиться от какого-нибудь мелкого засранца.

– Опа-а…

– Ага, и носителем могу быть, так что звони маме, уточни, болел ли ты ветрянкой.

– Не хочу. Давай пойдём в кафе остальных пугать. Скажем, что мы носители.

– А что, давай, весело будет, – захихикала Элла и направилась к чемодану искать подходящую одежду для карантинной вечеринки.

Кафе в самом центре города на перекрёстке улиц Пушкина и Терьяна находилось на первом этаже жилого здания. Хозяева особо не тратились на ремонт, когда открывали заведение. На стенах были обои, кухня была объединена с ванной, это было видно по швам – шрамам от разрушенных стен и перегородок. В целом, в этой кафе-квартире были отчётливо видны следы дорогого ремонта начала 1990-х. Да, да. В те военные годы были люди, кто мог позволить себе ремонт, отдых и другие прелести.

Над входом в кафе была пригвождена широкая доска. Надпись на доске сложно было прочитать, поскольку вывеска была очень слабо освещена. Когда Элла уже стояла на крыльце и подняла голову, то наконец смогла разглядеть надпись. Эта было самое странное название кафе, которое она когда-либо видела, и в котором она когда-либо бывала. Называлось оно «Тох у гна», что переводится как «Брось и уйди». «Разве не странное название? Очень странное», – думала Элла. А ещё более странным было то, что никто и не думал уходить. Наоборот, народу становилось всё больше и больше. И все эти посетители казались ей такими родными. Как будто из детства, юности. Вот на улице таких людей почему-то уже не встретишь. А тут все прямо на одном пятачке. Все те люди, которых, как тебе казалось, поглотили девяностые, а потом добили нулевые.

Элла, разинув рот, рассматривала лица этих людей и в каждом находила что-то знакомое. Нет, они не были знакомы, просто, наверное, виделись в прошлой жизни, проходили мимо, или стояли в одной очереди за хлебом.

– Гого? Чего смотришь? Не хочешь выпить?

На мгновенье Эллу словно поразило током, и она оцепенела от неожиданности. С трудом повернула голову направо и увидела перед собой красивую женщину с большими зелёными глазами и упрямыми короткими прядями на лбу. Девушка протянула Элле стакан с напитком тёмного цвета.

– Пей, гого. Когда вина нету, виски тоже хорошее лекарство. Пей, гого, пей.

Элла проглотила залпом содержимое стакана, но оцепенение не проходило. Тогда выпила ещё два, которые взяла со стойки. Это же Ива, Иветта! Та самая Иветта, которая давно, в прошлой жизни вылечила её, оказавшись рядом в нужный момент с нужным лекарством. Да, та самая Ива, с которой они пешком шли, попивая вино. Это та Ива, которую она, Элла, 15 лет назад отвела в мастерскую Назик, и… Больше ничего о ней не слышала. Ей даже стало как-то не по себе, что она не интересовалась её судьбой. Но виски, как оказалось, отличное лекарство, в том числе и от угрызений совести. И она потянулась за очередным стаканом. Стало лучше. Теперь, освободившись от неожиданно нахлынувших воспоминаний и чувства вины, Элла крепко обнимала Иветту. Девушки уселись за столик.

– Так это тебе мы должны быть благодарны за такую красотку подругу? – сказал появившейся внезапно из толпы облысевший мужчина. Он представился: Саша Левин, скульптор. Саша подошёл к ним, сел рядом с Иветтой, обнял её обеими руками и выглянув через её плечо, продолжил: – Ну, спасибо тебе, Элла, да?

– Да. Её Элла зовут, – поспешил на помощь Артём, который тоже успел уже выпить пару-тройку бокалов, от чего его голос стал особенно громким. – Все вопросы ко мне. А её оставьте, она гостья, и вообще прилетела неполных три часа назад.

Элла не знала, что 15 лет назад Саша тоже пережил трагедию. Его лучший друг увёл у него из-под носа женщину, которая его взволновала с первой же минуты. Саша женился, он очень успешен, дети тоже пошли по его стопам – все в искусстве. Но Иветту он не забыл. Правда, сейчас они общаются как хорошие друзья и Иветта даже не подозревает, что тогда, давно, стала причиной переживаний одного очень доброго человека. Как и предсказывала Ива, Саша полысел. Теперь он был взрослым, лысым и злым. Да, Саша затаил обиду и когда-нибудь он ответит, когда этого никто не будет ожидать.

В пабе к столику, где сидели Ива и Элла, стали подходить разные люди и по очереди протягивать свои руки Элле, представляясь: Гарик, Сона, Света, Аня, Арам, Артур, Марк…

Марк? Откуда знала Элла этого человека? Нет, не знала, просто показалось. Она пожала протянутую ей руку и медленно подняла глаза. Рука исчезала где-то среди других тел, плеч и голов, заслонявших обладателя ладони, которую так крепко сжимала Элла. Марк притянул её руку и Элле пришлось привстать, чтобы не лишиться верхней конечности.

– Почему вы на меня так смотрите? – спросил красивый мужчина с выразительным взглядом и неожиданно аккуратным носом, не отпуская её ладонь, но уже растолкав толпу и приблизившись вплотную к столику.

– Э, просто… У нас в классе был один Марк, – смутившись ответила Элла. – Даже два Марка.

Он рассмеялся.

– Вы считаете, я мог бы быть вашим одноклассником?

– Нет, нет, просто имя редкое для Еревана.

– Согласен. Но я всё-таки старше вас и открою вам страшную тайну. Я настолько вас старше, что даже успел побыть комсомольцем!

– Ого, а я и пионером не успела стать, хотя помню, как мы учили пионерскую клятву.

До полуночи они о чём-то оживлённо разговаривали, обсуждали общих знакомых и удивлялись, почему же раньше не встречались.

– Пей, гого, пей, – подошла Ива сзади и поставила перед Эллой бокал с виски. А потом наклонилась к её уху и тихо шепнула. – Нравится, да? А я прожила с ним шесть лет. Кстати, благодаря тебе. Огромное спасибо тебе, гого, за Марка. Он прекрасен, правда? Но знай, что он уйдёт тогда, когда ты меньше всего этого будешь ожидать. Хотя, оно того стоит, гого…

Элла посмотрела на Марка, потом повернулась, чтобы что-то сказать Иветте, но её не было уже. Она исчезла. А Марк всё ещё был здесь. И он действительно был прекрасен.

Спустя некоторое время Элла почувствовала сильную усталость, её глаза слипались. Она попросила Артёма дать ключи, ведь ей так хотелось выспаться. Артём стал уговаривать подругу остаться, в том числе и потому что не хотел её провожать, ему было просто лень вставать с места.

– Я провожу тебя, – сказал вдруг Марк и встал из-за стола. Элла не стала возражать даже ради приличия. Они вышли из кафе «Брось и уйди» и ушли в ночь. Никто из них не знал, что будет дальше. Единственное, в чём они были уверены, это в том, что была ночь.

Марк держал её за руку, потом резко отпустил и посмотрел ей в глаза. Она не стала дожидаться того, что он скажет.

– Не переживай, от меня проблем ждать не придётся. Я всё равно уеду, я тут только гостья.

Он закрыл ей рот долгим поцелуем, о котором она больше не забудет.

Дальше было так, как и должно было быть. Марк и Элла встречались, никого не посвящали в свои отношения и ничего не обещали друг другу.

Единственная проблема была в ярко выраженной моногамии Эллы. Если она выбирала себе кого-то, то все остальные мужчины переставали для неё существовать. У неё был её мужчина, который являлся одним-единственным во всем мире экземпляром. Все остальные были просто бесполые люди – некий подвид высшего класса позвоночных млекопитающих. А если к этому прибавить ещё и отношение Эллы к любви, а именно к её жертвенной составляющей, то нетрудно было догадаться, что о Марке она ещё долго будет вспоминать.

Элла всегда сравнивала любовь с лимоном. Говорила, что лимонное дерево и его плоды прекрасны, но нельзя их съесть не морщась. И любовь такая же. Но описывать любовь Элла не любила, он считала, что любовь описать нельзя, её можно только пережить.

Когда она, закрыв глаза, погружалась в отношения с Марком, она видела их конец, но в то же время понимала, что это как раз та любовь, которая не нуждается в отношениях, что она самодостаточна. Элла не была поклонницей историй о страданиях и переживаниях и считала, что каждый будет испытан тем, чего он боится, поэтому лучше не бояться ничего, даже безответной любви. «И потом, ничего страшного в этом нет. Никто ещё не умирал от любви. Умирают в авариях, от болезней, от пули. А от любви не умирают», – повторяла она.

Марк, в отличие от неё, не думал так много. Если ему нравилось в данный момент находиться именно с ней, он это и делал. Если ему вдруг не захочется, он обязательно скажет ей об этом. Он не думал о том, что будет завтра и не знал, будет ли оно. Единственное, в чём он был уверен, что сейчас ночь.

Однажды она сидела у него на кухне, обнимала обеими руками большую выцветшую кружку с кофе и о чём-то говорила. Он просто слушал. Потом внезапно ей показалось, что в глаз что-то попало. Она закрыла левый глаз и потёрла его рукой. Не помогло.

– У тебя есть зеркальце? – спросила она, показывая всем своим видом, что ей неохота вставать и идти в ванную комнату, где зеркало точно было.

– Нет, конечно, – рассмеялся он, – это ты у нас дама. Мы, мужчины, зеркальца в карманах не носим.

Элла обиженно надула губы и продолжала тереть глаз.

– О, как же я забыл, – сказал он неожиданно, и вышел из кухни в комнату. Потом вернулся и протянул ей на ладони что-то деревянное, резное, круглой формы.

– Это зеркало я нашёл как-то, когда гулял с собакой. Да, у меня была собака. Шпигель, – сказал он и улыбнулся. – Чего смеёшься? Я его так назвал, и не спрашивай почему. Ну вот, он бежит, я за ним. Вдруг, вижу, что-то валяется, блестит, и это не похоже на мусор. Нагибаюсь и поднимаю – зеркальце. Правда, тут немного сколото, но всё равно, смотри какое красивое. Я решил его оставить себе.

Он протянул ей круглое маленькое раскладное зеркальце в красивой деревянной оправе.

– Мой дед по отцу изготавливал зеркала и резьбой по дереву занимался. Они с бабушкой умерли в аварии. Я его мало помню, но помню, что очень любил своё ремесло. Он делал зеркала, и всем родственникам на все праздники дарил только зеркала. А у нас ни одного нет, представляешь? – рассмеялся Марк, – Дед говорил, что история каждого зеркала начинается с кусочка стекла. А секрет зеркала в том, что когда ты смотришься в него, то оно отражает не тебя, а человека, которого ты любишь. Ведь в нём ты видишь не только отражение своего лица, но и нечто более глубокое. Если посмотреть внимательно, то в твоих глазах будет человек, которого ты любишь, кому принадлежит твоё сердце. Посмотри, кого ты видишь?

Вместо ответа она крепко сжала его ладонь.

– Что?

– Ничего, я просто пытаюсь… Я научилась останавливать время: беру в руки то, что в этот момент самое важное, сжимаю в ладони и обещаю себе, что никогда не забуду. И время останавливается.

Они оба рассмеялись и крепко обнялись, наверное, пытаясь остановить время.

Элла была очень внимательна к мелочам, к подробностям. Если другие могли не заметить какие-то детали, будь то жесты, слова, интонация, то от её внимания это не ускользало. За редкими исключениями. Этот разговор с Марком оказался как раз из разряда таких исключений. Однако всё упущенное в реальной жизни потом приходило к ней во снах. Оттуда и вещие сны, а потом и частая потеря чувства реальности. Истории из снов и настоящей жизни перекликались.

Через месяц Эллада уже вернулась в Москву. С собой она привезла огромную любовь. А значит, что с ней произошло то, чего она так боялась, хоть и не признавалась себе в этом. То, что когда-то бросила забытым на дороге, то, что так долго оставалось засыпанным прожитыми днями. И теперь это что-то смотрит ей в глаза оттуда. Из зеркала. Когда она смотрелась в зеркало, то видела Марка, поэтому Элла стала чаще смотреть в окно, убегая таким образом от него и от себя. Но вид из окна тоже не был спасением. Ей не хватало горы, дышащей туманами облаков.

Однажды Элле приснился сон, что она получает какую-то почтовую посылку. Маленькую. Открывает, а там знакомое зеркальце со сколом и карточка, на которой написано: «Элле на память о другой любви, в другом мире, под светом других звёзд». Наверное, она тогда впервые расплакалась, ведь её губы ещё не потеряли надежду на победу, а под платьем до сих пор пульсировало неуверенное желание, всё ещё такое реальное. Ещё свежа была память и много в ней пустых мест, которые могли бы наполниться болью.

Но Элла очень доверяла снам. Особенно своим. Раз уж ей приснился такой сон, значит где-то глубоко затаилась малюсенькая надежда, которую она так упорно не хотела замечать. Значит, нужно было избавляться от этой надежды, потому что надежда двойственна: она может как спасти человека, так и превратить его жизнь в мучения.

Марку тоже было не всё равно. Он расхаживал, пожимал плечами и разговаривал сам с собой: «Я ничего не обещал! Это чистая случайность, что твоё лицо всё ещё перед моими глазами. Так откуда же это чувство вины?»

Как настоящий химик, Марк верил лишь в химическую составляющую любви, поэтому знал, как преобразовать её в другую субстанцию, не важно какую, главное, чтобы оно занимало меньше места в его мыслях. Через некоторое время он уже не переживал об отъезде Эллы, вернулся к обыденному чтению по вечерам, а днём продолжал искать приработок. О том, что у него вскоре появится девушка, Элла узнает позже. И это будет ударом, который она тоже переживёт.

СССР. Кошкотан. Июль 1965 года

Это была очень красивая девушка, с большими зелёно-карими выразительными глазами и тёмно-каштановыми волосами. Губы её были пухлыми, а ямочки на щеках просто невозможно-притягательными. Шушан Бабаян жила через дорогу от дома Рубинянов, родилась она в 1949 году и родители с малых лет определили её в Дом культуры. Уже пятилетняя Шушан пела и плясала наравне сдесяти-пятнадцатилетними ребятами.

Она не помнила Рафика. До отъезда его семьи из Кошкотана они практически не пересекались, всё-таки была разница в возрасте. А в последующие свои приезды Рафик не мог её видеть, потому что родители отправляли Шушан на всё лето в Крым к бабушке.

В 1965 году девушка собиралась поступать в университет на физический факультет. Она днями сидела и занималась по учебникам, которые ей привозили из города. Рафаэл к этому времени уже окончил вуз и начал работать в Институте физики. Увидев, что к Рубинянам вновь приехал сын, родители Шушан попросили, чтобы тот подтянул их дочь по физике. Ведь экзамены совсем скоро… Это и предопределило судьбу молодых людей.

– Я никогда не думал, что моя избранница, моя будущая жена будет физиком, – сказал Рафаэл, проверяя записи Шушан и делая там какие-то исправления.

– Это ты мне так предложение делаешь? Очень романтично! – рассмеялась она, но в её голосе чувствовалось некоторое разочарование. Ведь она не так представляла себе эту сцену. Как и большинство девушек, она мечтала, что день, когда её избранник сделает ей официальное предложение выйти замуж, станет для неё не менее романтичным и волшебным, чем день свадьбы.

Но Рафаэл не был романтиком.

– Останься сегодня у меня. Родители в Ноемберян уехали.

– Нет! – запротестовала она, – А что мои родители подумают?

– Они уже давно думают, ты просто не знаешь об этом.

– Что?! Как ты можешь так говорить. Что они думают? Что они знают?

– Ну, наверное, они думают, что знают, что мы с тобой уже живём вместе.

– Какой позор! – вскрикнула она и села, закрыв лицо руками. Потом вдруг удивлённо посмотрела на него. – Но почему мне никто ничего не говорит? Наоборот, они радуются, когда я прихожу к тебе заниматься.

– Скорее всего, они хотят перекинуть ответственность за тебя с себя на меня, чтобы им было спокойнее, когда ты уедешь в Ереван, – рассмеялся Рафик и обнял свою возлюбленную.

Он её очень любил и считал очень красивой. Любил её фотографировать. Рафаэл фотографировал её за чтением, на кухне, в постели, в ванной, голой, на прогулке. И сам лично проявлял фотографии.

Только за одну неделю у него набиралось столько фотографий, что можно было вклеивать целый альбом. Ни одну фотографию он не браковал.

А ещё Шушан была добрая и умная. Ему нравились умные женщины. Глядя на неё, он думал о потомстве, и уже обрисовывал себе счастливую отцовскую перспективу.

В ту ночь в Кошкотане Шушан осталась у Рафика и потом ещё много-много ночей оставалась у него. Но замуж за него не спешила. Она хоть и любила его, всё равно боялась, что всё это скоро закончится.

Потом Шушан поступила в университет, окончила его в 1970 году и лишь после этого вышла за молодого, перспективного учёного – физика Рафаэла Рубиняна и гордо стала носить его фамилию.

К этому времени Рубинян уже успел пройти повышение квалификации в Москве и теперь трудился вместе с коллегами из физинститута в Ереване над важным проектом. Шушан Рубинян готовилась стать матерью, пока что морально. А когда окончила курсы повышения квалификации в МГУ, вернулась в Ереван и тогда уже вовсю готовилась к материнству.

В тот же период в Ереван из села приезжает брат Шушан – Сурен Бабаян, который экстерном окончил среднюю школу в Ноемберяне (к тому времени кошкотанская школа уже вела детей только до 8 класса). Он собирался окончить вуз и стать переводчиком французского языка. Сурен поступил в институт иностранных языков им. Брюсова. А французский ему преподавала уроженка нынешней Молдавии с очень интересной биографией. Рождённая в Бессарабии Алла Стажиньская, в 1942 году с родителями убегая от войны, оказалась в казахстанском селе Жимпиты. Потом её семья снова вернулась в Бессарабию (уже ставшей Молдавией). Выйдя замуж за военного Войска Польского, в 1947 году Алла Стажиньская уезжает в Закавказье, а её родителей в 1949 году отправляют в ссылку.

Удивительная судьба этой женщины часто заставляла Сурена задуматься над тем, что ему очень нравится слушать её устные мемуары. Он даже подумывал записать их. Потом фантазировал дальше: видел, как уже пишет сценарий и снимает фильм о ней аккурат к её 50-летию. Но этого не произошло. Судьба распорядится иначе. Бабаян станет депутатом, а Алла Станиславовна продолжит свою преподавательскую деятельность.

Москва. Август 2019 года

В то воскресенье Элла проснулась рано, но не хотела вставать с постели. Уже некоторое время она чувствует, что живёт в какой-то параллельной реальности и по утрам ей нужно чуть больше времени, чтобы окончательно проснуться и понять – спит ли она, пробуждается ли ото сна или, наоборот, засыпает.

Ещё она оттягивала начало очередного дня поисков женщины из сна, в первую очередь потому, что никаких новых данных у неё не было. Есть только её имя и фамилия – Лаура Бабаян. Причём и имя и фамилия могли быть ненастоящими, а сама женщина могла и не существовать. Но уверенность друзей в том, что это мама их общего знакомого, была настолько сильна, что Элле предстояло скорее не искать человека, а искать свидетельства и факты, чтобы доказать самой себе: мать Марка и Лаура Бабаян – это одно и то же лицо. Чем больше Элла думала об этом, тем больше она понимала всю абсурдность ситуации и поэтому оттягивала момент поисков. Полностью отказаться от них она не могла.

Пока она лежала в постели, мысленно опять вернулась в Ереван, опять переварила каждое слово, каждый жест встречи с Марком и вспомнила одну интересную деталь. Его отец и мать некогда вместе работали в Институте физики над одним проектом. Как же она могла забыть об этом! Элла вскочила с постели и подбежала к компьютеру. Она поначалу искала в поисковике двух армянских физиков по фамилии Бабаян и Рубинян в одном проекте. Рафаэл Рубинян сразу появился в первой десятке результатов. Более того, о нём была информация в Википедии и на других энциклопедических сайтах. Но ни на одном их них не было ни одной строчки о его семье. Даже поиски информации о семье депутата Сурена Бабаяна ничего не дали – только дата и место рождения. Как назло.

Тогда Элла сузила поиск и стала копаться на страницах Университета и Института физики.

Когда уже были выпиты две кружки кофе, Элла случайно обнаружила, что среди авторов одного проекта числятся две фамилии Рубинян: Р. Рубинян и Ш. Рубинян.

Ш. Рубинян! Да! Я нашла, думала Элла. Но нужно было удостовериться. И потом, под буквой «Ш» могло скрываться множество имён. Элла тут очень пожалела, что нету больше в свободном доступе телефонных книг, которые были в советское время и по которым можно было найти человека – его адрес и телефон.

А ей тем более ни адреса, ни телефона не нужно было. Ей бы только имя найти. Имя на букву «Ш».

Тут Элла случайно вспомнила, что несколько лет назад её друзья из Еревана рассказывали, как власти на законодательном уровне нарушают закон о персональных данных. В частности, речь идёт о свободном доступе к реестру избирателей, который составлен из адресов и личных данных.

«Привет демократам и борцам против демократии», – сказала Элла, радостно потирая руки, в ожидании, когда же загрузится страница армянской Центральной избирательной комиссии. Потом она стала по очереди вписывать все известные имена на букву «Ш». Поиск по Шаке, Шогер, Шагане Рубинян не дал результатов. Элла было уже отчаялась, но тут база данных выдала трёх Шушан Рубинян. Теперь оставалось выделить из них единственную верную. Отчество!!! Её отчество должно совпадать с отчеством депутата Бабаяна. Артаковна! Вот она! Рубинян Шушан Артаковна, 1949 года рождения. Проживает по адресу улица Батикяна, дом 32.

«Значит Лауру Бабаян зовут Шушан Рубинян», – воскликнула Элла и тут же прыснула от смеха, потому что сама поняла какую глупость она несёт.

Она взяла телефон и нажала на иконку с телефонной трубкой под именем Маши.

– Машка! Ты где! Я нашла её. Лауру зовут Шушан, – и они обе расхохотались.

Маша вот-вот должна была подъехать, а Элла, ожидая её, наводила порядок в компьютере. Она механически одну за другой закрывала страницы с информацией о физике Рубиняне, но на одной задержала внимание. Это была страница с энциклопедической справкой о месте, дате рождения Рафаэла Рубиняна и основных местах его работы, а также сочинениях и трудах. В принципе, никакой новой информации там не было. Но этот сайт отличался тем, что под справкой об авторах была возможность оставлять отзывы и комментарии. И именно эти комментарии привлекли внимание Эллы. Их было всего три. Первое, датированное 2012 годом, звучало так:

«Рафик, дорогой, как тебя найти? Я сын Ваграма из Баку. Художник. Помнишь, я был у тебя в Ереване, и ты к нам приезжал? Вот мой электронный адрес. Напиши мне», – и подпись под сообщением: Семенов Александр Ваграмович.

Следующая запись датирована 2016 годом, звучит очень странно, во-первых, потому что комментаторы должны были уже понять, что физик Рубинян не заходит на этот сайт, а может и вовсе не знает о его существовании, во-вторых, потому что просто наивно писать хозяину энциклопедической заметки, когда тот не проявляет активности. Итак, спустя четыре года на странице появилась запись со следующим содержанием.

«Привет Рафик. Мне написал некий художник Семенов Александр Ваграмович из Саратова, который гостил у тебя. Представляешь, он утверждает, что он мой брат. Тебе что-то об этом известно?», – и подпись, Петросов Феликс Ваграмович.

Что за нашествие Ваграмовичей, подумала Элла и стала читать следующее сообщение. Третий и последний комментарий датировался январём 2019 года. Совсем свежий, учитывая скорость ответов участников диалога.

«Дорогой Феликс! – начиналось сообщение. – Эта война нас всех раскидала. Напиши мне, пожалуйста. Мне много о чём нужно с тобой поговорить. Как же ты меня не помнишь? Вы гостили у нас в доме напротив МВД», – больше сообщений не было.

Элла ещё некоторое время не отводя глаз смотрела на страницу, на эти комментарии, и её теперь больше всего волновало не то, что Рубинян не отвечал им, а то, сумели ли они – Феликс и Александр найти Рафаэла Рубиняна, да и в конце концов, живы ли они? Элла постепенно осознавала, что у неё появилась ещё одна миссия, однако контуры её были ещё не столь чёткими. Первоочередная задача всё ещё звучала так: «Помочь Марку».

В дверь позвонили. Элла открыла дверь. На пороге стояла Маша с двумя пакетами: в одном было мороженое, во втором клубника. Шампанское у Эллы было всегда.

Бохум. Август 2019 года

Мария Тарасова, лучшая подруга Эллы, в мельчайших подробностях рассказала о своей встрече с Анной. Она очень смачно пересказала историю о рвотных позывах Марка ночью дома у Нюши. Сделала глоток шампанского и ждала похвалы от подруги за прекрасные новости.

– И что дальше? – спросила Элла, – что нам дальше делать, куда двигаться.

– Фу, я тут из кожи вон лезу, чтобы тебя порадовать, а ты мне «дальше, да дальше». Ладно, поверила, его сексуальная жизнь тебя не интересует. А зря! Тогда слушай дальше.

И Мария рассказала о международном проекте, который готовит Бохумский университет и о том, что Марка Рубиняна следовало бы включить в этот проект, потому как он очень перспективный.

– Бохум, Бохум… Надо подумать. – Элла долила в бокал из бутылки последние капли шампанского и пошла за следующей, приговаривая себе под нос: «пей, гого, пей».

– Бохум! – На этот раз громко воскликнула она. – Как же я сразу не подумала об этом.

Когда Элла повторила фразу Иветты, то перед её глазами возникла картина их первой встречи. Она сидела у подъезда Микши, а в это время в их квартире были Ирма и Микаэлла – его женщина и дочь. Когда Ирма писала Элле в последний раз, она была в Бохуме и работала там в университете.

Старый добрый Facebook не подвёл, Элла быстро нашла Ирму и безо всяких церемоний нажала на иконку звонка.

– Hallo? – удивлённо ответила женщина.

– Dasbinich, Ellada, Ella[7].

– Oh! Entschuldige, ich habe dich fast nicht erkannt. Dein Foto! Du hast dich verandert[8]…

– Ich bin gealtert[9]. – расхохоталась Элла и сразу же перешла к делу.

Знакомство Эллы и Ирмы позволяло им пропустить формальный этап разговора и избежать ненужного сюсюканья и обязательный обмен комплиментами. Ирма не раз в своей жизни вспоминала реакцию и поведение Эллы и не раз восхищалась этой молодой девушкой. Далеко не каждая, даже зрелая женщина найдёт в себе столько силы справиться с ударом и достойно отреагировать на сложнейшую ситуацию, в которой оказалась далеко не по своей вине. Элла не раз впоследствии будет благодарить Ирму за то, что та научила её отделять нужное от несбыточного и напрасного. Если тебе в этот момент чего-то очень хочется, это не значит, что оно тебе действительно нужно. А чтобы это понять, необходимо отойти в сторону, сделать глубокий вдох, и тогда ты, может, поймёшь, что это была не твоя остановка. Поэтому Элла по-особенному относилась к Ирме, она ей доверяла.

Элла вкратце рассказала историю с Марком, опуская интимные подробности и акцентируя на том, что это её друг и что она дала его матери слово позаботиться о нём. Поэтому информация о сотрудничестве Бохумского университета с химиками из Армении её очень воодушевила.

Ирма тоже любила чёткость, поэтому не стала вдаваться в ненужные подробности и просто попросила до 25 августа направить запрос в Университет, в котором будет написано, что армянские учёные-химики готовы к сотрудничеству с германскими коллегами. До 25 августа! Почти месяц! За это время Элла раз десять могла бы организовать нечто подобное. Найти среди общих знакомых с Марком однокурсников, одногруппников, просто знакомых химиков, и объединить их в один проект было проще простого. Ева Кочарян, Марина Петросян, Севак Иванян… Дело за малым. Надо было доверить ответственное задание кому-то самому крайнему, тому, кто никогда не подпадёт под подозрение, то есть не выведет на Эллу.

Ева Кочарян была одновременно и однокурсницей, и одноклассницей Марка. Значит, она училась и с Артёмом. Значит, нужно звонить Артёму. Артёму звонить легко. Ему не нужно ничего объяснять, не нужно оправдываться перед ним. Он всё поймёт.

Дело облегчилось тем, что все четверо химиков, в том числе и Марк Рубинян, всё ещё числились в штате Университета. Правда, никто из них уже не преподавал. Тем не менее, благодаря этой четвёрке, химфак мог бы стать очень перспективным факультетом.

Общаясь с Евой Кочарян, Артём строго следовал инструкциям, полученным от Эллы: ни под каким предлогом не выдавать её имени. Для пущей правдивости Артём позвонил также Марку, сообщив, что первым делом позвонил Еве, потому что не знал, как он отреагирует.

– Наверное, ты правильно поступил, потому что если бы я услышал, что нужно куда-то писать какую-то заявку, я сразу же отказался бы, – он засмеялся. – Ты же знаешь. Я не люблю писать, я люблю расписывать. Кстати, приходи к нам, посмотри как мы красиво стену разрисовали.

– Обязательно приду. На неделе.

Друзья попрощались, и Артём сразу же позвонил Элле доложить о ситуации. Марк согласен, это главная новость. Вторая, не менее важная, Ева ничего не подозревает, а значит Марк не узнает, кто и зачем его толкает. Нет, наверное, это было важнее всего. Для Эллы, по крайней мере. Она категорически была против, чтобы её благотворительная акция вышла из тени. Она ни в коей мере не хотела, чтобы у Марка возникло чувство вынужденной благодарности. Да и потом, думала она, Марк же не виноват, что его мать пришла во сне к ней и просила помочь сыну. Бред какой-то, одёрнула себя Элла, но вся эта история ей казалась настолько забавной, что она каждый раз, вспоминая пожилую женщину с книгой Эдуарда Лимонова в руках, хихикала.

Через несколько дней, благодаря посредничеству Артёма, у Эллы на руках были все необходимые для дальнейших действий данные четвёрки химиков. Элла стала заполнять заявку. За неделю до окончания срока все документы были поданы. Элла за это время ещё несколько раз созванивалась с Ирмой, и та советовала, как лучше оформить обращение, чтобы европейская бюрократия осталась довольна и не отправила документы на доработку.

Однажды, когда они снова обсуждали документы, Ирма спросила, вспоминает ли Элла Микшу.

– Нет, я его не вспоминаю, но я его хорошо помню. Я помню главным образом для того, чтобы никогда больше не доверяться так, как делала это в 20 лет. Микша для меня как выпускной экзамен. Без него я бы не окончила школу и не поступила бы в институт.

– А в институте как? Справилась с экзаменами? – спросила Ирма.

– Справилась. Но знаешь, в последнее время со мной что-то происходит. Я вижу странные сны, мне видятся всюду знаки.

– Ты влюблена?

– У меня такое впечатление, что Бог смеётся надо мной. И этот его смех и есть моя любовь. Такая добрая, необъятная, мягкая и белая…

– Я не знала, что ты верующая.

– Я верю, но не набожна. А это просто ради метафоры сказала.

– Красивая метафора, но с реальностью она ничего общего не имеет, – подколола она Эллу. – Или любишь, или нет, божий смех тут не при чём.

Ирма обещала сообщить о решении комиссии к началу сентября.

Чтобы как-то занять себя и отвлечь от мыслей о бохумской комиссии и о финансово благополучном будущем Марка, Элла решила посвятить время здоровью. А что? Самое время. Летом в Москве немноголюдно. Очередей в поликлиниках вообще нет. Можно за день обойти всех врачей.

Москва. Август 2019 года

Каждый уважающий себя человек вне зависимости от состояния здоровья раз в год должен проходить полное обследование. Женщины обязаны посещать гинеколога минимум раз в год, а лучше всего каждые полгода. И это не просто слова. За полгода организм способен преподнести такие сюрпризы, что с последствиями этих сюрпризов придётся ещё долго бороться. Элла слишком любила жизнь, чтобы подвергнуть её таким испытаниям, ей ещё нужно было многое успеть сделать.

– Когда у вас был последний половой акт? – спросила врач, приглашая Эллу сесть на кресло.

– 18 июня, – сказала она уверенно, и добавила, – этого года.

Врач улыбнулась и сказала:

– Странно, но женщины практически всегда запоминают самые разнообразные даты. У вас все прекрасно, подождём результатов анализов.

Результаты, должны были прийти на электронную почту.

УЗИ брюшной полости показало кисту в почке, за которой уролог предложил пока что понаблюдать.

Выйдя от врача, Элла обратила внимание на рекламу, предлагающую по выгодной цене пройти МРТ всего тела. Раз решила взяться за здоровье, значит надо идти до конца. Клиника эта находилась на острове. Так в Москве называют территорию, находящуюся между Москвой-рекой и Водоотводным каналом. Здесь всегда ветрено. Особенно зимой. Несмотря на то, что улицы острова плотно застроены, ветер любит тут разгуляться.

«Женщины практически всегда запоминают самые разнообразные даты», – вспомнила она слова врача. Не знаю, как другие, но я точно запомню, думала она. Ещё бы не помнить. Воспоминания – это практически всё, что у неё осталось от него. Иногда у Эллы складывалось такое впечатление, что ничего и не было, потому что никаких фактов и свидетелей не было. У неё с ним не было ни одной общей фотографии, не было своей истории. Может это и хорошо, зачем лишние переживания и страдания. Страдания, опять это ненавистное ей слово. Она не любила, когда кто-то говорил о страданиях, тем более что была уверена, что никто на самом деле не страдает так, как способен, и не любит так, как говорит.

Элла переходила через Чугунный мост и смотрела на канал. Она всегда так делала. Вода морщила свои волны и била о берег. Элла остановилась и стала считать уток. Это была своего рода игра, наподобие «орла и решки». Она загадывала что-то, и если сидящих уток было больше, чем плавающих, значит дело гиблое. Вот и сейчас. Смотрит она и считает. 12 сидят, 7 плывут. Она подождала в надежде, что к плавающим присоединятся остальные, но тщетно. Надо было идти. Клиника находилась и тихом переулке, куда можно было попасть, обогнув дом. Деревья приятно шуршали листьями. Небо было ясным. Лишь пара взъерошенных облаков, подгоняемых ветром, нарушали эту синюю чистоту. Солнце начинало припекать. Но его не было видно. Оно было до того ярким, что светило, охватывая весь горизонт, и было непонятно, с какой стороны оно нападает.

Элла постояла ещё минуты две у входа в клинику, и вошла в здание. Несмотря на то что до приёма было ещё время, ей разрешили зайти пораньше. Её уложили на какую-то жёсткую койку, полуголой, в помещении было совсем не жарко. Крышка закрылась. Стало немного страшно. Она никогда не страдала клаустрофобией, разве что во сне. Но тут почему-то стало как-то страшно и не хватало воздуха. Надо было выдержать сорок минут. Столько должна была продлиться процедура. Повсюду были звуки. Стук и гул, стук и гул, потом свист. Потом сирена. Она не смолкала, было такое впечатление, что этот сигнал длится вечно. Наконец-то мучение закончилось. Можно вставать. Её тело болело. Она еле спустила ноги с койки, нащупала замёрзшими пальцами ног одноразовые тапочки и встала.

– Всё хорошо? Ничего страшного не обнаружили?

– Всё будет описано в заключении. Вам на диске дать или распечатать?

– И так и так, если можно. Но всё в порядке ведь? – уже с некоторым подозрением повторила она свой вопрос.

– Всё будет в описании. Я ничего не могу вам сказать.

Результаты МРТ на диске и с описанием были готовы уже через час. Элла сидела в кафе неподалёку и ждала. Она не думала ни о чём, просто ждала, хотя сама не признавалась себе, чего именно она ждала. Ей позвонили из клиники и сообщили, что результаты готовы, и желательно, чтобы она пришла до 15.00, потому что с ней хочет поговорить врач.

«Что-то тут не так», – подумала она и с какой-то дрожью в животе и ногах пошла в клинику. Она стояла у двери в кабинет врача, и живот сводило как перед экзаменами в студенческие годы.

– Войдите, – сказал красивый и уверенный голос из-за двери, когда она, наконец, постучалась.

Она неуверенно вошла.

– Садитесь пожалуйста. Вам чай налить? Хотите шоколад?

– Всё так плохо? – сама не ожидая от себя такой смелости, спросила Элла.

Доктор вызвал в кабинет ещё одного врача. Марина Сергеевна Моисеенко. Психолог. Элле стало ещё хуже.

– У вас бывали потери сознания, сильные головные боли, замечали ли вы снижение остроты зрения?

– Сознание не теряла, ну, может два раза за всю жизнь. Головные боли бывают, но думаю, это обычное явление. Зрение… очки я ношу с детства и да, в последнее время ухудшилось зрение. Доктор, что со мной?

– Глиобластома в левой теменно-височной области 33 х 24 х 28 мм. Странно, что вы раньше ничего не замечали, и не обратились к нам ранее.

– Я и сейчас ничего не заметила. – возразила она, и тут же добавила, – Я умираю?

– Давайте не будем такими категоричными. Вы знаете, что медицина не стоит на месте, развивается. У нас сотни, и даже тысячи успешных операций. Наши нейрохирурги демонстрируют прекрасные результаты…

Пока врач говорил, она изучала результаты МРТ.

– Я правильно поняла, что в моём случае опасность не в самой операции, а в её последствиях, продиктованных локализацией опухоли? – сказала она, не отрывая глаз от бумаг с расшифровкой МРТ и показывая пальцем на опухоль на чёрно-белой картинке.

– Да, но это не значит, что мы не можем применить другие методы.

– Я вас поняла.

Элла вышла от врача абсолютно опустошённой. Она в один миг поняла, что её мир рушится. Её мир с многочисленными планами, миссиями, друзьями, городами, лужами, он стал таким зыбким, что достаточно одного неловкого движения и это всё рассыплется.

В этот самый момент она осознала, как сильно любит, и сама себя одёрнула. «Нет, пока я буду любить тебя, ждать тебя, со мной ничего не случится. Я даже не умру», – её слова были обращены к Марку. Только чувства к нему в данный момент придавали ей силы. Она твёрдо решила бороться за жизнь, и жить только ради того, чтобы иметь возможность любить этого человека. В то же время Элла уже отчётливо понимала, что его она больше не увидит. Предстоящее лечение, которое расписал ей врач, снижало возможность путешествий и дальних поездок до одного процента. Единственное, о чём Элла попросила врача, так это о том, что если её шансы будут приближаться к нулю, он позволит ей слетать и попрощаться с одним очень важным для неё человеком. «Боюсь, что в таком случае с этим человеком вам придётся поговорить по телефону», – сказал доктор, однако призвал не рисовать трагический конец, когда до него ещё очень далеко. По прогнозам врача Элла должна была прожить ещё не менее трёх лет. По подсчётам Эллы, следующего лета она уже не увидит. И самое ужасное, она не увидит Марка. Те чувства, которые она испытывала к Марку, были намного сильнее, чем любовь, описанная самыми искусными мастерами слова. Возьмём Анри Барбюса и его пять писем о любви. Это произведение, считающееся литературным шедевром, рассказывает о страданиях женщины, оставившей своего возлюбленного ради него самого и… как мы поначалу думаем, страдающей так же, как и он. Но что мы узнаем потом. Она покончила с собой, и по заранее разработанному плану раз в год высылает письма своему возлюбленному. Напоминает о себе, а потом бац, через двадцать лет в письме признаётся, что на самом деле умерла. В чём же жертвенность этой дамы?

В том, что она не выдержав разлуки, умирает, а своему возлюбленному периодически напоминает о себе даже после своей смерти? Это чистейшей воды эгоизм.

Настоящая нежность, настоящая любовь, настоящая жертвенность, это то, что переживала она, Элла. Она, которая не смея тревожить его, проживала свою любовь сама. Она, которая в самый страшный свой день не побежала рассказывать ему о своих страхах и болезни, в надежде на короткий эпилог в их романе. Она, которая готова была горы свернуть ради него, решить любые вопросы для него, но никогда об этом не говорить ему. Не говорить, но каждый раз заворачивать за угол, в надежде увидеть его. Она, для которой единственным местом, куда бы хотелось сбежать, было его плечо, чтобы уткнуться в него и забыться на мгновение. Но этого не произойдёт, а значит никто не должен узнать о том, что сегодня сказал врач. Никто. Даже Артём. У Эллы слишком мало времени и слишком много несделанного, и нельзя было терять время на пустые разговоры. Первым в списке нерешённых вопросов был Марк. Надо было дождаться ответа Ирмы. А ещё надо было решить вопрос с купленными кистями. Элла уже понимала, что в Ереван она в ближайшее время не полетит. Значит, нужно было отправить подарок почтой. Вернувшись домой, Элла стала упаковывать пенал с кистями, оборачивать подарочной бумагой и в последний момент решила завернуть вместе с пеналом купленную в букинистическом магазине книгу немецкого автора.

Москва. Сентябрь 2019 года

Понедельник 2 сентября. Элла и Маша вернулись на работу. От Ирмы не было никаких вестей. Элла молчала о своей болезни. Посылка до Марка ещё не долетела. Было тихо.

– Я такой странный сон видела, – сказала Элла, когда они с Марией вышли на перерыв в соседнее кафе поесть эклеров, – даже не знаю, с чего начать.

– Господи, опять Лаура?

– Нет, хуже!

– Что?

– Ага. Дядя Рафик ко мне приходил.

– Какой Рафик? Куда приходил? – всё ещё не могла уловить суть Мария.

– Отец Марка, – сказала Элла и откусила огромный кусок эклера. С того момента как она узнала, что здоровье её предало, Элла перестала отказывать себе в удовольствиях. Хотела сладкого – ела, не задумываясь о том, что этот сахар осядет подкожным жиром у неё на бёдрах.

– О Боже. И что? Он спрашивал, почему Ирма всё ещё не позвонила и почему ты не выполнила просьбу его бывшей жены?

– Нет, он просто пришёл к нам в гости. Ко мне домой. У меня было много народу, какие-то старые друзья. А дядя Рафик пришёл с соседом. А ещё мне говорит, мол, ты не против, если я своего сына позову?

– Смешно.

– Нет, дальше ещё смешнее. Ну, я ему и говорю, конечно, не против. Но во сне я уже знаю, что у Рафика есть ещё один сын от второго брака. И зовут его Самсон.

– А кто Далила? Ха-ха, ладно, продолжай.

– Так слушай. Я жду, что он позвонит Самсону и тот придёт. А Рафик берёт трубку, звонит и говорит: «Липуши-и-к», – да, именно так и говорит, растягивая – «Липуши-ик, ну ты придёшь? Я тебя давно не видел. А… не получается, ну ладно, в другой раз». Я его спрашиваю, а кто такой Липушик? А он мне, мол, это мой сын, от какой-то там женщины. Сына зовут Липарит. Ему 26 лет.

– Да тут настоящая Санта-Барбара какая-то. Самсон, Липарит, Марк. А сколько у него детей в реальной жизни?

– Не знаю. Я вообще ничего не знаю, кроме того, что он физик, что разведён, что у него сын, что родился сам в Баку. Баку! Как же я забыла. Семенов Александр Ваграмович!

И Элла рассказала подруге о том, что в поисках жены Рафаэла Рубиняна наткнулась на сообщение, в котором его искал один старый знакомый из Баку. Причём, судя по периодичности появления сообщений, искал тщетно, но упорно.

– Можешь дальше не рассказывать, ты решила их свести.

– Ага, я думаю, что всё-таки не случайно я увидела эти сообщения. Это знак, я должна помочь Семенову найти Рубиняна.

– И как ты это сделаешь?

– Конечно же, тайком. Инкогнито.

– Прости, но всё-таки у тебя с головой не всё в порядке.

– Ты права, – сказала Элла, но тут же рассмеялась, чтобы Мария не смогла ничего заподозрить. Самое последнее в этой жизни, чего она хотела, так это того, чтобы её жалели.

Элла вернулась домой, и первым же делом нашла интернет-страницу с энциклопедической справкой о Рафаэле Рубиняне. Бегло прошлась вниз по странице и нашла необходимый комментарий, в котором содержался адрес электронной почты Александра Семенова. Воспользовавшись именем подруги, она быстро открыла новый почтовый ящик. Дальше нужно было написать такое письмо, чтобы, во-первых, не вспугнуть человека, а во-вторых, расположить его к себе. Не каждый будет отвечать незнакомому человеку.

«Уважаемый Александр Ваграмович, – начала она своё письмо, – Случайно обнаружила ваше сообщение на сайте под информацией о Рафаэле Рубиняне. Скажите пожалуйста, Вам удалось его найти? Если нет, я могу вам помочь. Я знакома с его сыном. С уважением. Мария». Написала и стала ждать. Ответ пришёл через пару часов:

«Уважаемая Мария. Я очень обрадовался, что вы можете мне помочь узнать что-нибудь о Рафаэле или о его сыне! Я давно потерял с ним связь! Заранее благодарен, Александр». Элла едва дочитала эти две строки, как от Александра пришло ещё одно сообщение на почту. «Мне 67 лет, Рафику гораздо больше. Жив ли он?»

Если ранее Элла хоть чуть-чуть, но сомневалась в том, верно ли она поступает, то сейчас, после этих слов, она была уверена в том, что делает всё правильно. Более того, она поняла, что обязана помочь им найтись. Ведь может быть Александр столько лет ищет Рафика, чтобы сказать что-то важное. Может хочет отблагодарить за что-то, а может хочет просто обнять или попросить прощения. От этих слов – «жив ли он» – так сжалось у неё в груди, что Элла чуть не расплакалась. Когда она ему писала, то боялась, что пишет в пустоту. Она предполагала, что ищущий Рафика Рубиняна уже не молодой мальчик и всякое могло случиться с момента его последнего сообщения. Поэтому следующее своё сообщение она начала так:

«Александр Ваграмович, добрый день. Я очень рада, что вы мне ответили. Да, Рафаэл Петросович жив. Он преподаёт (кажется, всё ещё преподаёт) в университете в Ереване. Его сын Марк – химик, и одновременно хороший художник. Я не очень близко знаю Марка, можно сказать, просто знакома, но мои друзья его знают, и я попрошу, чтобы они нашли телефонный номер Рафаэла Петросовича. Я вам напишу в ближайшее время». Но Элла не была бы Эллой, если бы не спросила также о том, что её заинтересовало:

«П.С. поскольку я читала переписку на сайте, видела также ответ Феликса Ваграмовича. Вы нашли друг друга? Вы родственники?»

«Огромное спасибо за участие!», – начиналось следующее письмо Семенова. «Да, мы с Феликсом дальние родственники. Он, к сожалению, не отозвался. Но мы с ним и раньше почти не общались. А вот с Рафиком хотелось бы связаться. Ещё раз благодарю за доброе отношение к незнакомому человеку!».

Следующую неделю Элла полностью посвятила тому, что искала телефонный номер профессора Рубиняна. Очевидно, что просить его у Марка она не собиралась. Но, к сожалению, ни в Университете, ни в физинституте телефонного номера профессора не было. Или никто просто не хотел давать его незнакомому человеку. Тогда Элла написала письмо Семенову:

«Уважаемый Александр Ваграмович! Моим друзьям удалось найти мобильный номер сына Рафика – Марка Рубиняна. Также есть мобильный брата супруги Рафика Петросовича – Сурена Бабаяна. Если эти контакты не помогут связаться с ним, сообщите мне. Я попытаюсь найти его личный, либо домашний номер телефона. В любом случае, по итогам напишите мне. С уважением Мария».

Через день Элла получила письмо, содержание которого её очень порадовало. Александр Семенов связался с Марком, и тот сообщил ему номер отца. Элла была на седьмом небе от счастья! И чувствовала, что сделала что-то очень хорошее. А потом были ещё две строчки:

«Уважаемая Мария! Сообщаю, что сегодня вечером я поговорил с Рафаэлом. Связь была нормальная и мы обстоятельно и хорошо побеседовали».

Как же ей было приятно, что её усилия принесли хоть какие-то плоды. О чём они беседовали – её уже не интересовало, и она об этом никогда не узнает. Ей было достаточно того, что сделала. Спустя несколько дней Александр напишет ещё одно письмо. В нём он расскажет, что Рафик – его дальний родственник, что бабушка Рафика приходится ему тётей по отцу. Просто Александр поздний ребёнок, оттуда и такая разница со своим племянником – в 11 лет.

Элла дочитывала письмо на работе, когда ей на телефон пришло сообщение. «Спасибо большое. И как ты догадалась, что мне кисти нужны?» Это был Марк. Получил, значит, теперь будет использовать кисти, а не только свои пальцы, подумала Элла, вспоминая свой сон, и улыбнулась.

Элла вернулась к чтению письма. Она не понимала, чем история семьи Семеновых так её заинтересовала. В письме Александр писал о том, что на самом деле его фамилия не Семенов, а Симонян, и что мать его – латышка – вторая жена его отца. Что сводных братьев и сестёр у него много, и что из родственников с отцовской стороны он больше всего любил свою тётю – бабушку Рафика. Но Рафик уехал из Баку в Армению в раннем возрасте, потому что его отец Петрос Рубинян, вернувшись с войны и не пройдя проверку, сперва отсидел, а потом получил запрет на проживание в крупных городах. Вот и Рафик с матерью отправились за отцом в Ноемберян.

«Потом они ненадолго приехали к нам. Рафик так носился со мной. Я был совсем ещё малышом. Но он каждое утро ходил со мной гулять, и помню, что постоянно фотографировал. И меня, и всё вокруг. Я думал, что он станет фотографом. Но видите, как судьба распорядилась. Тогда, в 59-м, году он подарил мне свой фотоаппарат, и я тоже начал фотографировать». У Эллы возникало ощущение, что она где-то уже слышала эту историю. Знала её в мельчайших подробностях. Более того, она была уверена, что знакома с самим Семеновым. Но объяснить это не могла.

«А потом я стал посещать художественный кружок при клубе моряков. Когда Рафик приехал к нам ещё раз, мне уже было лет 11–12. Я показал ему свои фотоснимки и совсем ещё неуверенные художественные работы. Он мне дал несколько советов, а я ему пожаловался, что у меня нет хорошей кисти. Ведь тогда у нас всё было дефицитом, и кисти тоже. И какова же была моя радость и удивление, когда спустя два месяца после отъезда Рафика мы получаем посылку от него, а в ней книга немецкого автора “Фотографируем без ошибок” и китайская колонковая кисть…»

На этой фразе Элла оцепенела. Она не могла ни пошевелиться, ни что-либо сказать. Неужели такое в жизни возможно, думала она. То есть сорок лет назад один человек дарит другому книгу про фотографию и кисть, а спустя сорок лет некто дарит сыну дарившего ту же книгу и кисть? Что это всё значит?

– Ничего это не значит, дорогая, просто это совпадение. Да, признаюсь, очень интересное совпадение. Но это не может ничего значить.

Элла не могла найти объяснение этим совпадениям, поэтому просто дочитала письмо Семенова.

«Мне было очень приятно с вами познакомиться, не часто можно встретить людей действительно добрых и отзывчивых. Это без всякой лести и небескорыстных комплиментов, так как делить нам с вами нечего. От души благодарю вас за помощь и желаю вам всего самого доброго!»

Москва. Сентябрь 2019 года

В середине сентября в компании, где работали Элла и Мария, произошли крупные изменения. Сменился собственник, а это означало, что ни один из сотрудников, за редким исключением, не мог быть уверенным в том, что сохранит за собой должность. Как известно, любой новый руководитель приходит со своей командой, и далеко не всегда эту команду можно трудоустроить, не потеснив прежних сотрудников. В отделе, где работали Элла и Мария, был ещё один сотрудник – Лёня, Леонид Колесников. Высокий, светлый, очень красивый мужчина. Мария была уверена, что если штат их отдела сократят, то у Лёни больше шансов найти работу. По крайней мере, сделает он это быстрее. Всё-таки потенциальный работодатель до того, как сделает выбор на основании результатов работы во время испытательного срока, должен выбрать по каким-то критериям. Так вот, шансов показать себя в период испытательного срока у Лёни было больше. Если выбирать между сорокалетней симпатичной женщиной и тридцатипятилетним красавцем, очевидно, на кого падёт выбор.

Поэтому и Элла и Мария сосредоточились на работе, и ни о чём личном старались не разговаривать. Решили немного отложить свои кофейные посиделки.

Было 23 сентября. Обеденный перерыв, который Элла посвятила наведению порядка в сегрегаторах. Ими были заполнены оба шкафа. Ещё два шкафа стояли в соседнем кабинете. Работа была в разгаре, когда зазвонил её телефон. Элла была одна в кабинете, и поэтому некого было попросить передать мобильник, который лежал на столе в противоположном углу. Чтобы дойти до стола, ей нужно было перепрыгнуть через высокие стопки из папок. Телефон упорно звонил. В итоге Элле удалось добраться до стола, и на экране был незнакомый длинный номер с очень знакомым префиксом +49. Это звонок из Германии. Но это была не Ирма. Элла нажала на иконку «ответить».

Когда Мария вернулась с перерыва, то застала сияющую Эллу посреди груды сегрегаторов. Увидев подругу, она кинулась ей на шею.

– Получилось! Ура! Бохум с ереванскими химиками проект будет реализовывать. Господи, неужели получилось?

– Так, подожди, что реально? Ирма звонила?

– Нет, не Ирма. Какая-то фрау Ренате Лихтенберг.

– А кто эта Лихтенштейн?

– Я так поняла, что координатор с немецкой стороны.

– А почему она тебе звонила?

– Я указала себя как контактное лицо, когда посылала документы, но думаю, что пора уже сваливать.

– Конечно, а то завалишь всю операцию «И».

– Почему «И»? – удивилась Элла.

– «Инкогнито», – пояснила Мария и потрепала подругу по щеке.

Маша была права. Чтобы не светиться, Элле нужно было поскорее замести следы своего участия. Она с лёгкостью нашла электронный адрес Ренаты и написала ей, что не может больше осуществлять посредническую миссию, и указала контакты Евы Кочарян, как ответственного за будущее сотрудничество. Письмо она на всякий случай продублировала Ирме. Почему Ева? Просто она самая обязательная из них.

Позднее Ирма сообщит, что договор подписан сроком на пять лет. Что в рамках сотрудничества в Ереване решили основать филиал химфака Бохумского университета, а руководителем назначили Марка Рубиняна. И ещё Ирма раскрыла секрет, как она выразилась, по старой дружбе. По информации Ирмы, Марку было назначено весьма достойное ежемесячное вознаграждение. «4000 Euro. Gehalt für bayerische Professor», да, так и сказала, зарплата баварского профессора. Могла ли Элла мечтать о чём-то большем? Нет, она была так счастлива, что не выдержала и расплакалась. Она успела. Успела на пять лет обеспечить достойную жизнь любимому человеку. Успела до того, как болезнь стала прогрессировать, эта коварная болезнь, которая никак не проявлялась. Протекала втайне, исподтишка.

Ереван. Ноябрь 2019 года

Хостел почти был готов. Внутренняя отделка была окончена раньше срока, но поскольку заказчик не спешил рассчитывать работников, они позволили себе поселиться там. Прекрасное географическое расположение, большое пространство позволяло не только организовывать маленькие нешумные посиделки, но и проводить мероприятия с большим размахом.

Например, 17 ноября в хостеле на улице Пушкина в центре Еревана состоялась масштабная арт-вечеринка с выставкой гончарных изделий и живописи неизвестных авторов. Всё это под музыкальное сопровождение всех тех, у кого под рукой в это время оказался хоть какой-то инструмент.

В хостеле пока ещё не было мебели, гости сидели на притащенных чурбаках (очень кстати рядом спилили два дерева), двух пуфах и пяти не очень крепких стульях, которые уже неделю валялись на помойке за зданием. Офис в соседнем доме вовремя обновил свою мебель. Но сидячих мест всё равно не хватало. Некоторые, не боясь последствий, сидели непосредственно на полу. На дворе стоял ноябрь, а помещение не отапливалось.

Марк сидел на полу протянув ноги и облокотившись о стену, которую совсем ещё недавно расписывал. Он курил и стряхивал пепел в пустую бутылку из-под пива. Марк теперь каждое утро идёт на работу в Университет, а после присоединяется к друзьям-художникам. Он теперь может себе позволить многое. И сегодня, например, после работы он успел поужинать в приличном ресторане, там же заказал закуску для вечеринки, и чтобы не делать лишних кругов и заезжать в магазин, выпивку он тоже взял из ресторана.

– Можно я сяду к тебе на колени, просто сидеть не на чем, а выпила я недостаточно, чтобы сидеть на полу.

Марк посмотрел на девушку, которая стояла над ним, наклонив голову.

– Но ты выпила достаточно, чтобы сидеть на мне.

– Ты совсем не изменился, – сказала она и села на корточки.

– А мы знакомы?

– Да.

– Настолько, что ты способна фиксировать мои изменения?

– Ты нам преподавал.

– Значит, та-а-ак. Ты выпила настолько, чтобы сидеть на коленях своего преподавателя.

– Зануда.

– Ладно, не злись, я просто так шучу. Садись, – Марку понравилась такая наглость, хоть сам и не мог сказать почему. Может, просто девушка понравилась, и он решил, что красивым простительно всё.

Молодая девушка, окончившая два года назад химфак университета, работала переводчиком немецкого в нотариальной конторе. На вечеринку она попала по приглашению подруги, мать которой училась с ним, с Марком.

– А кто мать твоей подруги?

– Ева. Ева Кочарян. Ты её помнишь?

– Конечно помню. Мы, считай, с первого класса не расставались. А ты дочь какой подруги?

– Ты её не знаешь. Мама с тётей Евой в одном дворе росли.

– Тётей Евой! – передразнил он. – Тогда я дядя Марк, и слезай с моих ног.

– Не хочу, мне так нравится.

– А что ещё тебе нравится?

– Вот это, – и она страстно поцеловала его в губы, – Ани, меня зовут. А-ни.

– Тебе идёт это имя.

– Ты действительно так считаешь?

– Да нет, просто не знал, что сказать. Так, для поддержания беседы, – и Марк засмеялся.

Он провожал её домой. Но потом внезапно остановился, повернулся лицом к ней и спросил.

– Пойдёшь ко мне?

– Пойду.

Марк жестом остановил проезжавшее мимо такси, они сели и уехали. Ещё не было и 23.00, поэтому улицы были всё ещё многолюдны. Марк с новой подругой зашли в продуктовый магазин на первом этаже дома, в котором он жил.

– Тебе нужны сигареты?

– Нет, спасибо, я не курю.

– Не куришь?

– Ну я иногда, во время вечеринок, когда выпью.

– Послушай, – вдруг очень серьёзно сказал Марк, – Единственное, чего я не люблю и не прощаю в жизни – это ложь и предательство. Поэтому постарайся даже в мелочах не врать. Хорошо?

– Хорошо, тогда мне Davidoff Gold. Толстые.

– Не курит она… но сразу толстые, – съязвил он.

В хостеле гости арт-тусовки не расходились. Огромное помещение стало похоже на пещеру, где укрывались люди, спасающиеся от какой-то страшной напасти. А эти лежащие вдоль стен захмелевшие тела напоминали больных или раненых, которые в этой самой пещере ждут своей кончины, потому что помощи ждать неоткуда. Потому что в живых остались только они.

– Ива! Ива-а-а-а-а! И-вет-та! – откуда-то из глубины комнат донёсся хриплый надрывающийся мужской голос.

– Я здесь, кто это? Что случилось?

– Ива, пошли. Нам нужно с тобой сделать один важный звонок, – Это был Саша Левин. Он тащил её за руку к выходу.

– Кому мы будем звонить?

Он открыл дверь, и они вышли на улицу. Ноябрь на удивление был тёплым и звёздным. Листья на ближайшем платане подрагивали от едва уловимого колебания воздуха, который застыл в ожидании разрешения разрыдаться.

Саша приложил телефон к уху и стал отсчитывать гудки. Пять, шесть, семь, приговаривал он и ходил взад и вперёд.

– Алло! Поздравляю, дорогая, – он включил громкую связь. – Я желаю тебе всего самого невероятного и самого восхитительного!

– Саша! Не верится! Как я рада тебя слышать! Спасибо огромное за пожелания!

– А у меня для тебя сюрприз, – сказал он и рукой подозвал Иву поближе к телефону.

– Гого, поздравляю, дорогая! Пусть у тебя будет меньше поводов для лечения и больше поводов для веселья. Ха-ха. Хорошо получилось, да?

– Ай, моя гого! Как же мне иногда тебя не хватает! Ребята, я очень, очень счастлива, что вы меня не забыли.

Где-то в глубине души Элла надеялась, что Марк тоже её поздравит. Но эта надежда была так глубоко зарыта в повседневной реальности, что она отмахнулась от этой мысли и сразу же перестала думать об этом.

Марк и Ани в это время курили и разговаривали. Оба голые сидели на кровати. Он играл на гитаре, она, скрестив ноги, теребила свою чёлку. Ани очень молода и очень красива. Марк посмотрел на неё. Его пугала эта красота. Она была яркой, но в тоже время какой-то незавершённой.

– Ты думала, что будет дальше?

– Нет, а надо было?

– Раз спрашиваешь, значит не надо. Ты главное не ври мне. Остальное будь как будет.

Марк обнял и поцеловал её за ухом, потом в шею, потом стал целовать грудь, бёдра. Она хохотала, ей было приятно и немного щекотно. Ани без умолку что-то ему рассказывала. Марк поднял на неё свои красивые глаза и крепко сжал руку.

– Что ты делаешь? – всё также смеясь, спросила она.

– Пытаюсь остановить время.

– Что?? – она так искренне рассмеялась, что Марку ничего не оставалось, как поддержать её в этом веселье.

Москва. Ноябрь 2019 года

Свой день рождения она не хотела отмечать. У неё было много дел и совсем не было охоты готовить и печь. А отмечать в каком-либо заведении она тоже не любила. В клубах слишком шумно, а ресторанах слишком пафосно. В пабах так напиваешься, что не то что подарки забываешь, себя можешь забыть. Правда, совсем избежать поздравлений офлайн ей не удалось. Пришла Маша, Зара откуда-то явилась и притащила ещё с собой Лёву и Арама, бывших одноклассников. Наташа соседка поднялась с текилой, которую недавно привезла из Мексики. Компания была весёлой, хоть и между собой они были практически не знакомы. Единственным связующим звеном была Элла и её сны.

– Она что, и в школе была такой странной?

– Да, всегда. Мы её «Кашпировским» называли, – сказал Лёва. – Она, правда, никогда не могла предсказать, когда её просили об этом.

Но вот если что-то привиделось, то этому мы верили. Ребят, помните, как перед контрольной по математике Элла такая радостная пришла и говорит, не бойтесь контрольной не будет, Мариэтта Сергеевна утонула. Тогда весь класс хохотал. А потом сидим, ждём математичку, и что вы думаете? – обратился он к Марии и Наташе. – За нашей Мариэттой Сергеевной скорая приехала. Инфаркт. После этого она вышла на пенсию.

Ребята ещё много забавных историй вспоминали. А Маша жаловалась, что Элла ей так и не рассказала продолжение истории про конокрада.

– Ну нет больше снов о конокраде. Всё. Закрыли сериал. Рейтинги оказались низкими, вот и закрыли, – шутила Элла.

Потом позвонили Саша и Иветта. После разговора с ними она как-то размякла, вдруг ей так захотелось спать, что она всем своим видом демонстрировала одну большую ходячую зевоту. Гости ушли, а она, не раздеваясь, уснула прямо на диване.

Элла вскочила и села. Ей было душно и одновременно холодно. Она вспомнила свой сон и ей стало ещё страшнее. Крысы. Две огромные крысы позли по её ногам, поднимаясь вверх к бёдрам. Одна уже вот-вот доберётся до промежности. Элла хочет крикнуть, но голоса нет. Она охрипла. Она хочет пошевелить ногами, сбросить этих крыс с себя, но не получается. Одна из крыс сильно укусила её за внутреннюю часть бедра. Девушка проснулась от боли и страха.

В темноте она нащупала кружку с остатками кофе и сделала глоток. Вытерла рукой капли с губ и сделала ещё несколько глотков. Элла встала. Она не могла уснуть. Часы показывали 5.00. Рано, слишком рано, даже позвонить некому. В этот момент она очень пожалела, что давно бросила курить. Сейчас сигареты пригодились бы. В надежде найти какую-то залежалую сигарету, Элла начала шерстить карманы курток, пальто, ящиков шкафов в спальне и на кухне. Нашла три зажигалки в галошнице. Сигарет не было нигде. Остался шкаф в ванной. Узкий такой, совсем нефункциональный шкаф. Туда прячешь то, что тебе ещё долго не понадобится. Элла очень надеялась найти там сигареты, но ей на глаза попалось зеркало-раскладушка, которое она купила несколько лет назад на блошином рынке.

Она взяла его в руки и кажется, даже забыла про крыс. Пошла на кухню, включила там свет, хоть за окном уже светало. Она посмотрела на мгновенье в окно и заметила, что дерево, которое закрывало вид на реку из её окна, куда-то исчезло. Неужели его срубили, а она этого не заметила? Теперь ей была видна набережная. Возле моста, перекинутого через реку, стоял одинокий рыбак. Элла первый раз обратила внимание, что рыбаки рыбачат так рано. Может, рыба в это время ещё сонная, бдительность у неё притупленная, и легче попадается на крючок, думала она. Неожиданно почему-то ей стало жаль рыб, которые плавали в этой холодной воде. А завидев человека, вдруг надеялись на помощь. Нет, наоборот. Рыбы мёрзли в холодной ноябрьской воде и не надеялись на человека. Они знали, что сердце человека не согреет эту воду. Она вернулась к своему зеркалу. Подержала его в руках, но не хотела раскрывать и смотреться в него. Потом повернула его и прочитала на тыльной стороне выгравированную надпись. П.Р. 1955 К. Почему К.? Разве тут не было больше букв написано? Может надпись стёрлась? Нет, определённо ничего не стиралось. После буквы «К» стоит точка. Но почему-то ей казалось, что она знает, что кроется под буквой «К». Что-то на подсознательном уровне ей подсказывало, что она знает это слово. А может ей это приснилось? Элле в последнее время всё чаще казалось, что она теряет чувство реальности. Она действительно блуждала между снами и настоящим, и не всегда ориентировалась, где находится в данный момент, во сне или наяву.

Сон! Как же она забыла. Крысы! Эти гадкие коварные существа не могли предвещать ничего хорошего. Её ждало большое разочарование, она это уже знала, но пока не предполагала, с какой стороны ожидать удара.

Она сидела на кухне и следила за временем. Птицы одна за другой начинали щебетать. Элла не знала, что это за птицы. Различала только воробьёв, голубей и ворон. Да, были ещё соловьи, но она их в жизни не видела. И сейчас за окном в это ноябрьское утро пели какие-то птички. Это были точно не вороны. Ах да, знала ещё чаек, которые тоже далеко не красиво пели. И пели ли они вообще? Интересно, а вороны поют? Нет, кажется, они постоянно ворчат. Иногда громко, а иногда насмешливо. Когда электронные часы на микроволновке вырисовали комбинацию 8.02, Элла потянулась за телефоном. Она должна была кому-то рассказать про крыс.

– Артёмка! Родной. Меня укусила крыса.

– Господи, когда? Ты скорую вызывала?

– Не успела, я сразу же проснулась.

– Дура, нельзя же так пугать людей с утра пораньше.

– Прости, я сама так испугалась, что проснулась в пять часов и не могла потом уснуть.

– Представляю.

– Знаешь – это нехороший знак, что-то будет, что-то нехорошее случится.

– Не нагнетай и не программируй. Ничего не случится, это всего лишь сон.

Кошкотан. Май 1977 года

Слышали? Стекольщик Петрос разбился на машине с женой. Оба умерли на месте.

– Да, какой кошмар. Хорошо, что внука с ними не было.

– Бедная Мариам, так и не поехала в последний раз на родину.

В тот день и последующие недели две весь Ноемберянский район жил слухами и сплетнями о чудовищной аварии, в которой погиб известный на весь район мастер-зеркальщик Петрос Рубинян с супругой. Одни говорили, что Петрос не справился с управлением, пытаясь увернуться от выскочившего внезапно на встречную полосу грузовика. Другие утверждали, что в тормозной системе машины был перерезан шланг. Вторая версия оказалась более занимательной, и она стала обрастать легендами. По одной из версий, местный высокопоставленный партийный чиновник заказал у Петроса зеркало, которое бы повторяло силуэт его возлюбленной. Мастер Рубинян был ответственным человеком и никогда не задавал лишних вопросов. Тогда он попросил чиновника показать эту девушку, либо её фотографию. Чиновник напрочь отказался, сказав, что иначе не будет никакого сюрприза, и предложил сделать по силуэту супруги Петроса, Мариам, потому как та очень похожа на неё по фигуре. Петрос охотно согласился. Через две недели зеркало в человеческий рост с женским силуэтом было готово. Вдобавок он сделал прекрасную резную рамку. Чиновник обещал щедро расплатиться за заказ на следующей неделе. Забрал зеркало и уехал. Вечером, когда Петрос закрыл мастерскую и возвращался домой, по дороге встретил деда Эмина.

– Ах, Петрос, Петрос, какой же ты наивный.

– И ты не болей, дед Эмин, – ответил весело Петрос, списывая его реплику на старость. А старость Петрос уважал.

Кучкующиеся возле продуктового магазина местные шахматисты, завидев его, как-то сочувствующе посмотрели, а деревенский гроссмейстер на правах вожака не выдержал и сказал:

– Ты не бери в голову. Они все такие, думают, если при власти, значит всё им дозволено.

Петрос не понял, о чём тот говорит. Он хотел было подойти и выяснить, кто находится при власти и что ему дозволено, но увидел свою жену, которая сломя голову бежала к дому. Платок сполз на шею и чёрные густые волнистые волосы развевались на ветру. Вдруг она споткнулась о камень и подвернула ногу.

Следующий шаг Мариам уже не сделала, села тут же на землю и заплакала. Женщины проходили мимо, останавливались, неодобрительно причмокивали и шли дальше, приговаривая.

– Вот ведь как бывает.

– А с виду порядочная женщина. Постыдилась бы своего возраста.

– Внук поди уже скоро в школу пойдёт. Позор, позор.

– Приезжие – они все такие.

Петрос подбежал к жене, помог подняться. Ничего не спросил. Они вошли в дом. Женщина села на табурет возле стола и уставилась в окно.

– Собирайся, мы уедем через два дня.

– В Баку?

– В Ереван

– Петрос!!!

– Молчи! Молчи, не то я скажу.

На следующее утро Мариам не пошла в ДК. На примерку нового платья к ней зашла Наник.

– Мы уезжаем завтра, поэтому до вечера что успею, то успею, остальное придётся вам доделывать.

– Да, после такого вам только это и остаётся.

– После чего? – не выдержав закричала Мариам, – Что я сделала? Что за средневековье. Зеркало подарил, и что? Да я с ним только здороваюсь и всё.

– Э-э-э, я тоже здороваюсь всегда. Говорю, дорогой Вовик Тельманович, дорогой товарищ Макунц. К таким людям нельзя только по имени, по званию надо, или уважительно – товарищ. Главное уважение и подчинение.

– Да что за бред ты несёшь?

– Я не знаю, как у вас там в Баку, но это деревня, милочка. Здесь так. Раз он тебе зеркало дарит во весь рост, – и она подняла руки кверху, – да ещё сделанное руками твоего мужа, значит…

– Значит, я проститутка!

– Я этого не говорила.

– Вы вообще ничего не говорите и не делаете.

– Ай, ну прекрати. Не надо так.

– А как надо? Вот скажи, как надо? Вы ведь все знаете, что можно и что нельзя. Так скажи. Как надо? – говорила Мариам, и закалывала булавками на гостье платье, определяла места будущих вытачек.

– Уезжай, слышишь? – сказала Наник, снимая с себя платье и оттолкнув Мариам. – Все из-за вас тут покой потеряли. Мужья себе в спальни потолки зеркальные заказывают. Позор! Бедные женщины от стыда не знают куда глаза прятать. В лицо друг другу не смотрят. Небось и у тебя так, вся в зеркалах.

Мариам ничего не отвечала. Она сидела и смотрела в окно. Только когда Наник ушла, она встала, пошла на кухню, открыла шкаф в стене, который служил кладовой, достала с самой нижней полки ящик с инструментами, взяла молоток, вернулась в комнату и с размаху ударила по огромному зеркалу, на полстены. Потом пошла в спальню и разбила зеркало на трюмо, шкафу, стене. В прихожей тоже. Она ходила по дому и наносила один за другим удары молотком по всем зеркальным поверхностям.

Когда вернулся Петрос, он застал свою жену стоящей посреди комнаты, босой на груде зеркального стекла. Осколки под ногами были тёмно-красного оттенка. Лужа красного стекла всё увеличивалась и увеличивалась, и растекалась во все стороны, образовывая круг с неровными краями.

– Стой, – закричал он, когда она попыталась сделать шаг. – Не двигайся.

Петрос подошёл к жене, осколки хрустели под его ботинками. Взял её на руки, и только тогда она выронила из рук молоток.

Говорят, что именно той ночью «шестёрки» товарища Макунца перерезали тормозной шланг в машине Петроса. Неизвестно, знал ли Вовик Тельманович, что Мариам и Петрос уедут завтра, и была ли это месть. А может он просто хотел избавиться от Петроса. Об этом никто не знал.

А ещё говорят, что в день, когда умерли Мариам и Петрос, в Ноемберянском районе потрескались и разбились все зеркала, которые когда-либо изготавливал мастер Петрос. Может быть и это легенда. Тем не менее сегодня ни у кого не осталось ни одного зеркала, изготовленного Петросом.

– Кто-то рассказывал, что где-то, но не у нас, есть люди, у которых зеркало Петроса всё ещё цело. Может быть в Баку, но я не уверена. У них же там были родственники, Рафик, наверное, знает их. Во всяком случае, в нашем районе все его зеркала разбились. Нет ни зеркал, ни памяти, – говорила мать Шушан, когда та с Рафиком приехала на похороны родителей.

Рафику никто не стал рассказывать о том, какие события предшествовали аварии. Родители Шушан решили, что необязательно сыну знать, что местный чиновник своим поступком оклеветал взрослую, сознательную и честную женщину.

– А почему в доме все зеркала разбиты? – спросил Рафик, когда зашёл домой, чтобы забрать кое-какие вещи на память.

– Воры, наверное, или надоедливый заказчик. Сам ведь знаешь, мы народ вспыльчивый, – отвечал ему сосед.

Рафик похоронил отца и мать. В организации ему помогал местный партийный активист, глава сельсовета товарищ Макунц. Выделил место на кладбище. Хорошее. А спустя год, в память о мастере его именем назовут улицу в Ноемберяне и район в Кошкотане.

Ереван. Декабрь 2019 года

12 декабря Марк впервые в рамках немецкого проекта посетил Германию. Два дня на Берлинской конференции, а потом три дня семинаров в Бохуме его очень вдохновили. Ему всё больше хотелось заниматься наукой, он чувствовал некий запал. Ани была рядом, потому что немецкий язык Марк не знал, а его английский был далеко не совершенен и ему периодически приходилось обращаться за помощью к переводчику. А она всегда была рядом. И была всё так же красива. Он любовался её красивыми глазами, аккуратным носом и острым подбородком. Ани занималась его переводами, а ещё каждое утро таинственно куда-то исчезала на два-три часа. Но Марк никогда не посягал на её свободу. У каждого человека может быть личное пространство, вход куда воспрещён даже самым близким.

В тот день он по обыкновению сидел свесив ноги, и перебирал струны на гитаре. Ани только вернулась, и не разуваясь сразу пошла в ванную, а через некоторое время подошла к нему с протянутой рукой. В ладони было зеркало.

– Я давно тебя хотела спросить. Это сколотое зеркало тебе нужно? Оно в ванной на полке лежит и, судя по всему, ты им не пользуешься.

– Нужно. Оно мне нравится. Я как-то нашёл его на земле и принёс домой. Знаешь, дед мой изготавливал зеркала. Правда, я его плохо помню. – Марк взял из её рук зеркальце, усадил девушку рядом с собой на кровати, – Смотри сюда. Мой дед говорил, что когда ты смотришь в зеркало, то ты видишь не только своё отражение, но и человека, которого ты любишь. То есть оттуда на тебя смотрят глаза любимого. А кого ты видишь?

– Себя я вижу, – рассмеялась Ани, – кого же ещё? – она стала целовать его в шею, потом за ухом. Просунула руки под майку и ласкала его сильное и красивое тело.

Он взял её на руки и хотел было уложить на кровать, но его взгляд упал на её обувь, которую она так и не научилась снимать, когда входила домой с улицы. Её ботинки были в краске и глине. Он выпрямил спину и сел на кровать, усадил её рядом, потом взглянул в её красивые глаза и спросил:

– Ты куда ходила?

– Я просто встречалась с подружками…

– А вчера?

– Вчера мы с одноклассниками.

– А позавчера?

– Мама попросила.

– А завтра?

– Что?

– Завтра куда пойдёшь?

Ани молчала.

– Помнишь, я тебя просил не врать. Никогда. Ложь и предательство не прощу никогда.

– Но мама действительно попросила…

– Ты была в мастерской у Левина?

– Да, – опустив глаза ответила Ани.

– Ты с ним спишь?

– Это было всего один раз, поверь, он просто попросил меня позировать ему. И как-то так получилось, что мы переспали. Но в последующие разы ничего не было, честно-честно. Я только позировала.

Марк уже не слушал её детский лепет. Он не осуждал, не обвинял её. Просто не простил ей предательства.

Марк даже не задумывался, почему так поступил Саша, его друг. Он никогда не обсуждал с ним эти темы, и не мог предположить, что им обоим может нравиться одна и та же девушка. И речь не идёт об Ани. Иветта. Возможно сейчас, связавшись с Ани, Саша таким образом мстил Марку за то, что давно, 15 лет назад он увёл из-под носа девушку, которая ему очень понравилась. Поэтому когда Марк расстанется с Ани, Саша не станет поддерживать с ней отношения. Она ему была не нужна. Она была молодой, глупой и красивой. И стала прекрасным поводом отомстить другу. Впоследствии Саша будет сожалеть об этом, но Марку ничего не скажет. И Марк ему ничего не скажет. И никто из героев этой истории не будет знать, почему это так случилось, и что за этим кроется. Только Элла знала, потому что видела это.

Артём очень удивился звонку Марка. Этот парень редко сам звонит, только если действительно ему что-то нужно.

– Тём, давай вечером посидим.

Друзья встретились по традиции в пабе под названием «Тох у гна». Оба пили пиво. В качестве закуски был солёный нут.

– Ну, как у тебя дела?

– Всё отлично, вон в Германию смотался. Кстати, я привёз тебе подарок, – Марк достал из кармана куртки свёрток, – Носки. Как ты любишь.

– Круто, – сказал Артём, разворачивая упаковку, – весёлые?

– Да, обхохочешься, – они оба рассмеялись. Носки были зелёного цвета и на них были нарисованы голубые облака. – Облако в носках, почти как у Маяковского.

– У Маяковского в трусах!

– В следующий раз и трусы привезу, – шутил Марк.

Они болтали и курили, курили и болтали, вспоминали детство, общих знакомых, обсуждали фильмы. Вдруг взгляд Артёма упал на красивую девушку, которая, сидя с друзьями за соседним столиком, то и дело смотрела в их сторону. Он понаблюдал за ней, а когда убедился, что она действительно смотрит в их сторону, спросил Марка.

– Ты её знаешь?

Марк сидел спиной и не мог сразу понять, о ком идёт речь. Когда он повернулся, то увидел Ани. Она ему улыбнулась и помахала рукой. Он никак не отреагировал и опять принял прежнюю позу.

– Да, знаю. Мы с ней встречались.

– Уже не встречаетесь?

– Нет, она мне соврала. А я предательства не прощаю. У нас с ней был уговор.

Артём вдруг вспомнил про крыс, которых видела Элла и про её слова о чём-то нехорошем. Он в очередной раз подумал, как же это неприятно знать наперёд, что будет. Особенно, когда не знаешь сколько ждать и откуда это придёт.

Когда Артём сообщил Элле по телефону, что у Марка была девушка, с которой он расстался, она тяжело вздохнула и сказала:

– Я даже могу предположить, когда они познакомились.

– И когда же?

– 17 ноября. В ту ночь меня и укусила крыса.

Элла съёжилась на кровати и тихо плакала. Когда она плакала последний раз – за окном было лето. А сейчас в окнах кривлялся предновогодний декабрь и бил по стеклу то снегом, то дождём.

Москва. Декабрь 2019 года

Элла проснулась. У неё сильно болела голова. Она выпила воды и попыталась встать с кровати, но голова закружилась и пришлось снова сесть. Потом она подставила подушку к спинке кровати, уселась, упёршись спиной. Так удобнее, подумала Элла и потянулась за телефоном, который ставила на зарядку на полу, возле бутылки с водой. Часы на телефоне показывали 7.30. Пора было уже вставать. В 9.00 она должна быть на работе. Но головная боль не уступала, а сделать вторую попытку встать Элла боялась. Не хотела вновь испытать это неприятное ощущение. Спустя несколько минут Элла уже поняла, что работать сегодня не сможет. Она написала сообщение коллегам, чтобы её не ждали, а потом позвонила секретарю директора, предупредив, что сегодня не сможет выйти по состоянию здоровья. Да, здоровьем нужно было заняться вплотную. Она вдруг вспомнила свой неутешительный диагноз, и очень удивилась, что так безответственно отнеслась ко всему этому. Надо идти в клинику. Элла сделала ещё несколько глотков воды из бутылки и медленно встала с кровати. Голова больше не кружилась. Пока заваривался кофе, она искала в шкафу с документами результаты МРТ. Но ни диска, ни расшифровки на бумажном носителе она не нашла. Тогда Элла осмотрела все сумки, предположив, что могла просто не выложить бумаги. В сумках тоже не было. Нигде в доме не было медицинских документов. «Видимо, я на работе оставила и забыла, спрятала в ящик, теперь там лежат», – подумала она. Но идти сегодня на работу она уже не хотела. Трудно было бы объяснить своё появление, после того как уже отпросилась по состоянию здоровья. Наверняка в клинике есть электронная версия результатов, и в базе данных легко можно будет восстановить, думала Элла и теперь искала в телефоне номер врача, чтобы договориться о времени повторного приёма. Она надеялась, что сегодня удастся это дело решить и не придётся отпрашиваться с работы ещё раз.

«Какой же я растяпой стала. Даже номер врача не записала. Ладно, придётся звонить в регистратуру», – и Элла открыла поисковую страницу интернета, чтобы найти справочную информацию о клинике. Она некоторое время просто смотрела на строку поиска, лишь потом до неё дошло, что она не помнит названия клиники. Что искать? По адресу? А помнила ли она адрес? «Боже мой, что же происходит. Неужели болезнь может так быстро прогрессировать, что за такое короткое время я начинаю терять память», – в панике подумала она. Потом сделала глоток кофе, достала из холодильника шоколадку Ritter Sport, съела её целиком и стала одеваться. Надо было лично пойти в клинику и забрать результаты МРТ и на этот раз записать все номера всех телефонов профильных врачей. Элла помнила дорогу, но не помнила ни названия клиники, ни улицы, где она находилась.

Вот она переходит Комиссариатский мост и идёт в сторону Балчуга. Здесь всегда ветрено. Особенно зимой. Этот декабрь оказался каким-то тёплым, но ветер не давал в полной мере этому порадоваться. Элла любила тепло, холод ей доставлял дискомфорт. А холодной она считала любую температуру ниже 16 градусов. Дети Марии ей говорили:

– Тётя Элла, ты боишься холода, потому что ты на юге родилась?

– Я не боюсь, – отвечала она, – просто не люблю. Не люблю носить тёплую верхнюю одежду. Мне тяжело в ней ходить

– А мама говорит, что в холоде люди лучше сохраняются.

– Правильно говорит ваша мама. Вот возьмём пингвинов. Вы ведь видели пингвинов? Значит знаете, что они хорошо сохраняются, такие мягенькие, упитанные? Это потому, что в холоде живут. А те, кто в тепле и под солнцем, превращаются в чирь[10].

– Во что?

– Чирь, ну или изюм. Сморщенный маленький изюмчик, – сказала Элла с серьёзным выражением лица и показала большим и указательным пальцами размер изюма. – Так вот, пусть ваша мама будет пингвином, а я хочу быть сладким изюмом.

Элла смеялась, и дети хохотали, представляя её высохшей до размеров изюма, а маму свою с пингвиньей походкой.

Улица Балчуг. Она перешла по Чугунному мосту через канал и посмотрела на воду. Несмотря на тёплый декабрь, лёд всё-таки сковал часть реки и теперь, чтобы немного поплавать, уткам нужно было проковылять большое расстояние. Но эти утки привыкли ко всему. Даже быть перелётными московские утки давно уже перестали. Питаться они научились практически всем, кроме пластика, которого в воде было достаточно. Элла остановилась и стала считать уток. Только на этот раз плавающих было всего две. Элла пошла дальше.

Клиника совсем уже близко. Вот тот тихий переулок, а вот и дом, который нужно обогнуть. Нет, наверное, она не туда завернула. Может, нужно было через подворотню? Здесь тоже нет клиники. «Господи, я схожу с ума! Что со мной происходит?», – она схватилась обеими руками за голову, сжала пальцы и внутренней частью кулаков несколько раз ударила себя по голове. Потом она просто расплакалась. Она плакала в голос и смотрела то вправо, то влево, не могла определиться куда ей пойти.

– Вам помочь? Что с вами? – подошёл к ней мужчина в ярко-синей вязаной шапке.

– Я не знаю, – прохныкала Элла.

Он улыбнулся, взял её за локоть и сказал:

– Пойдёмте, тут недалеко есть кафе. Вы кофе пьёте?

– Да, пью, – и пошла с ним.

Прошагали они метров триста, не больше. И все эти триста метров Элла плакала и вытирала слёзы рукавом куртки.

Все столики в кофейне пустовали, поэтому они уселись за тот, который, как показалось им обоим, стоит в самом привлекательном месте – в самом центре панорамного окна. Кофе заказали сразу же, и когда официант принёс заказ, мужчина, наклонив голову к столу и придав своему голосу более доверительный тон, сказал:

– Не расстраивайтесь, что бы там ни случилось. Вот я вчера тоже думал, что жизнь закончилась, но видите, мне пришлось выжить, чтобы сегодня спасать вас, – он мило улыбнулся.

– Вы расстались с девушкой?

– С женой, но это, думаю, не столь важно. Я расстался с человеком, которого считал лучшим другом.

– Получается, вы расстались с другом.

– Можно сказать и так. С женой-другом.

– А жену вы когда потеряли?

– То есть?

– Вчера вы потеряли друга. А жену когда вы потеряли? Когда ваша жена стала для вас другом.

– А, теперь понятно, куда вы клоните.

Элла улыбнулась, отпила глоток кофе и сказала:

– Мой опыт мне подсказывает, что жену нужно любить, а не дружить с ней. И чем дольше ты будешь её любить, тем нелепее тебе будет казаться дружба с ней, – она посмотрела на него оценивающе. – Не хотите соглашаться со мной. Ладно, пойдём от обратного. Вы верите в дружбу между мужчиной и женщиной?

– Нет, конечно, – не раздумывая ответил он.

– Вот и всё. Делайте выводы сами.

– Да-а-а-а, загнали вы меня в ловушку. Но я рад, что сумел вас отвлечь от грустных мыслей. Вы извините, я бы с вами ещё поболтал, но мне пора бежать.

– Спасибо большое – сказала она, – я вас оторвала от дел.

– Не грустите больше.

И он ушёл. Элла смотрела в окно. Она не могла вспомнить, что за день сегодня, почему она не на работе, кто этот человек, который сидел с ней и вообще, был ли этот человек вообще или ей это привиделось. От мыслей её оторвал телефонный звонок. Это был Артём.

Ереван. Декабрь 2019 года

Ты мне звонила. Что-то случилось?

Элла очень удивилась, но не стала выяснять дальше.

– Да, я просто хотела узнать, ты разговаривал с Марком, как у него с работой?

– Кажется, он доволен. Ты вообще удивительный человек. Я иногда поражаюсь, как вообще может что-то такое быть в наше время.

– Не начинай. Перехвалишь. Да и потом, ты тоже забудь. Я ничего не делала, и я никак не связана с этим делом. Ты как? Что нового?

– Даже не знаю, как сказать. Я иногда завидую твоему состоянию вечной влюблённости.

– Но…

– Только не надо сейчас меня разубеждать, – сказал он и голос его прозвучал очень мягко и нежно. – Я не знаю, почему у вас ничего не вышло, но уверен, что твоё отношение к этому человеку составит достойную конкуренцию любой воспетой в мировой литературе любви.

– Ты меня смущаешь, – рассмеялась она. – Поверь, я сама не знаю, почему моя любовь такая невозможная. Но больше всего я не понимаю, почему жизнь меня свела с ним и теперь не даёт быть рядом. Я ещё давно говорила, что верю в то, что люди встречаются друг с другом с определённой миссией. Бывает же, что ты знакомишься с человеком, а потом он уходит из твоей жизни. Но он же не просто так пришёл? В чём-то была его миссия. Вот смотри, был у меня муж. Зачем я его повстречала? Почему он появился в моей жизни? Чтобы показать, как низко может пасть человек, копаясь в чужих личных вещах. Теперь Марк. Судьба нас свела, чтобы я выполнила свою миссию – помогла ему. Он в моей жизни был для того, чтобы показать, что я ещё способна любить, не ожидая ничего взамен. Может звучит слишком наивно и по-детски. Но это так.

– Вот за это я тебя и люблю.

– И я тебя люблю, за то, что меня поддерживаешь, даже в самых нелепых ситуациях. А теперь слушай. Со мной что-то происходит в последнее время. Я не знаю, как это объяснить, чтобы звучало не так страшно, но кажется у меня биполярное расстройство. Я перестала различать, где реальность, а где сон.

– Не верю, – с иронией ответил он. – Я тоже часто не понимаю, сон ты мне рассказываешь или реальное событие.

– Это совсем другое. Здесь я сама не могу понять, происходило ли это со мной на самом деле. Вот я сейчас сижу в кафе, почему-то я не на работе. Я не могу понять, почему я здесь. Я помню, со мной был мужчина, но его сейчас нет.

– О-о-о-о, ты познакомилась с мужчиной? Похвально.

– Вроде и не познакомилась. Я не спросила, как его зовут. Да это и не важно. Кажется, я схожу с ума.

– Ты просто переутомилась, поверь.

– Надеюсь, ты прав.

Они попрощались. Элла ещё некоторое время смотрела в окно, потом набрала подруге.

– Маша, привет! Слушай, я тебе сегодня звонила?

– Нет, ты написала смс, что сегодня не придёшь на работу, что позвонишь после обеда. У тебя дела. Дела закончились?

– Кажется, они не начинались…

– Что-то случилось?

– Пока нет, но может случиться.

– Не пугай меня.

– Я схожу с ума.

– От любви?

– Хороший вопрос. То, что от любви не умирают – это я знаю, а вот сходят ли с ума от любви – пожалуй, да. – сказала она и рассмеялась. – Ну а как тут с ума не сойти. Обложили меня со всех сторон этими Лаурами, Бабаянами и Рубинянами, странными снами, а ещё эти зеркала…

– Какие зеркала, я что-то пропустила? – спросила, перебив её, Мария.

– Ну зеркало, что я купила, то, раскладное. Оно мне постоянно попадается, то в снах, то под руку. Не знаю, почему оно так навязчиво пытается что-то мне рассказать. Видимо что-то где-то я упустила, что-то недопоняла. Кажется, мне снова нужно систематизировать свои сведения.

– Давай я тебе помогу. Всё-таки из нас обеих с головой дружу я.

– Давай, но только после Нового года.

– Согласна.

Москва. Январь 2020 года

Все 10 дней новогодних каникул Элла провела за просмотром сериалов. Она посмотрела все сезоны «Игры престолов», в тысячный раз пересмотрела «Секс в большом городе», пролистала пару детективных повестей. В пятницу, 10 января Элла решила пройтись до ближайшего книжного магазина. «Республика» была в 15 минутах ходьбы, а рядом был Макдоналдс, в который она любила заходить за чизбургером.

Чизбургер был проглочен, не отходя от кассы. Видимо новогодние оливье, крабовый салат и остальные традиционные блюда порядком поднадоели. И хотелось чего-нибудь вредного. В «Республике» в первом зале за кассой был очень удобный уголок с мягкой мебелью. Диванчики были расставлены таким образом, что сидящие не мешали посетителям рассматривать книжные стеллажи. Но поскольку было ещё 10 января и Москва только-только начала похмеляться, в магазине почти никого не было.

Элла прошла к диванчикам, поставила сумку и стала разглядывать книги. Первым делом ей на глаза попались книги, выставленные на стенде, прямо посреди зала. Современная литература. Тут и «Три церкви» О. Азнауря-на, и ставшая бестселлером «Зулейха» Гузели Яхиной, Маркус Зусак с «Глиняным мостом» и «Книжным вором». И среди этих бестселлеров вдруг Элла увидела книгу, на обложке которой была черно-белая фотография знакомого ей человека. Это была книга «В Сырах» Эдуарда Лимонова.

«С тебя-то всё и началось», – сказала Элла и взяла книгу, чтобы полистать. Она села на мягкий диван, облокотилась о спинку и стала читать со случайно открытой страницы.

«Далее перебрались в буржуазную квартиру известного политолога – аналитика на Космодамианской набережной. Там наличествовали две спальни, холл с зеркальной стеной…», – она читала дальше, но мысленно застряла именно на этой фразе. Поначалу Элла не могла понять, что именно её так зацепило. Но потом, когда она представила зеркальную стену холла в доме, о котором рассказывает Лимонов, то следующей картинкой перед её глазами встал деревенский дом с множеством зеркал, а через мгновенье в её воображении все зеркала треснули и рассыпались.

– Не может этого быть, – она так громко воскликнула, что молодой человек за кассой подошёл поинтересоваться, не случилось ли что?

– Нет, ничего не случилось, спасибо, просто я кое-что вспомнила.

– Вы берёте эту книгу?

– Нет, но я потом вернусь за ней. В последнее время Лимонов преследует меня, и я пока не могу понять, почему.

Элла помчалась домой, и по дороге названивала Марии, но та не отвечала. Она вбежала в квартиру, сбросила с себя куртку и ботинки, и стала судорожно искать в шкафу в ванной зеркало, которое купила в 2016 году на блошином рынке.

Телефон зазвонил. Это была Мария.

– Маша, что ты делаешь в воскресенье? Приходи ко мне. Всё сходится, кажется, мы собрали пазл.

– Будем пить?

– Бинго! Но не только!

Мюнхен. Январь 2020 года

Мама Марка привыкла к своей болезни и одиночеству. Но ей было скучно с самой собой. Когда-то она обозлилась на жизнь и заболела. Но сейчас она живёт этой жизнью и даже где-то играет с ней в догонялки: кто кого обгонит. Она не уступала. Послушно соблюдала диету, вовремя колола инсулин. Только за сына слишком переживала. С единственным внуком от единственного сына она виделась редко. Он навещал бабушку раз или два раза в месяц. Но также как и отец, на час, иногда чуть больше.

Поскольку финансовое состояние Марка заметно улучшилось, он нанял для матери помощницу-сиделку, которая навещала её два-три раза в неделю. Готовила обед, следила за тем, чтобы лекарства не закончились, делала для неё покупки. То есть причин для того, чтобы её навестить, у Марка становилось всё меньше. В основном он навещал её перед поездками за границу. Наверное, каждый раз подсознательно прощался с ней. Ведь никогда не знаешь, долетишь ли до места назначения, приземлишься ли…

Марку пришлось выучить немецкий, потому что личного переводчика у него уже не было. И девушки у него не было. Он всё ждал человека, с которым ему не будет скучно.

После новогодних праздников он ещё раз слетал за границу. На этот раз в Мюнхен. Отель, где Марк остановился, находился почти в историческом центре. На площади Карлс-платц. Практически на стыке всех известных туристических маршрутов. Но он не любил ходить там, где ходят все. Не любил толпы людей, прогуливающихся и осматривающих все эти исторические здания. На самом деле он ценил прекрасное, но предпочитал оценивать его степень в одиночестве. Поэтому январским утром, увидев, что Мариенплатц уже не пустует, Марк решил прогуляться против течения туристического потока. Дул холодный баварский ветер. От его дуновения даже звук какой-то особенный исходил. Создавалось впечатление, что ветер монотонно повторяет «Зееервуссссс[11]». Стало прохладно, Марк поднял ворот куртки и натянул шапку на уши. Его губы и щёки надулись, и он стал похож на обиженного щенка. Марк шёл и шёл, не смотрел на карту, просто шёл вперёд. Через час он добрался до реки. Она была такой шумной и быстрой. Видимо, мюнхенские воды не боятся баварской зимы. Мост через реку назывался как-то хитроумно, и он не запомнил как. Дошёл до середины моста, остановился, и стал смотреть на воду. Утки плавали вдоль берега.

Ему показалось это странным. Он считал, что утки – это перелётные птицы. В его родном городе уток на реке нет. Можно сказать, что и реки нет. Посреди города проложен бетонный глубокий ров, по дну которого течёт грязная вода и несёт в другую реку, что побольше, килограммы мусора. Это река Гетар. Местами превратившаяся в болото, местами и вовсе высохшая. О своём существовании она напоминает едким запахом, намекающим на канализационное содержание её некогда быстрых вод. И этот весь мусор вместе с канализацией впадает в другую реку – Раздан, из которой вода идёт на орошение и выработку электроэнергии. «Так и живём», – думал он, – «чем поливаем, то и жуём».

Марк пошёл дальше, один за другим проходил красивые опрятные здания. Он шёл по чистым тротуарам, выложенным красивой ровной плиткой. Ветер продолжал напевать «Зееервуссссс, зееервуссссс».

Сигареты закончились. Марк осмотрелся по сторонам в надежде найти магазин или киоск. Но ничего не было. Зато была пивная, возле которой стоял автомат. Его Kent 4 не было. Выбор совсем не большой, и он остановился на Lucky Strike. Нащупал в кармане железные монетки. Отсчитал их и бросил в автомат 8 евро. Потом достал зажигалку, прикурил и глубоко затянулся. «Лаки». Последний раз он курил «лаки», когда был с Ивой. В Армении не было этих сигарет, а она часто ездила домой, в Грузию. Сама она не курила, но ему всегда привозила. Говорила, что «лаки» лучше, чем всё остальное дерьмо. Нет, он не жалел, что расстался с ней, и не жалел, что прожил с ней шесть лет. Жалел лишь о том, чего ему не удалось сделать…

Он остановился возле большого здания, на котором была огромная вывеска Klinikum rechts der Isar. Он подумал, что если бы не было этой вывески, то всё равно сразу понятно, что это больница. А Изар – это название реки. В общем, клиника на реке. Возле входа суетливо туда-сюда бегали мужчины в белой униформе. На спинах белых курток виднелась надпись «Krankentransport»[12]. Слева от входа, прислонившись к лестничным перилам, стояли две девушки в синей форме и курили. «Медсёстры», – подумал он и машинально подошёл поближе. Девушки разговаривали по-русски, и как выяснилось, обсуждали одного из тех, что в белых куртках…

– Хочешь, я заведу с ним разговор?

– Ну, попробуй.

Выцветшая блондинка застегнула накинутую на плечи куртку, спрятала зажигалку в карман, достала новую сигарету и подошла к одному из мужчин из команды «Krankentransport».

– Есть ли у вас зажигалка? – спросила она на немецком. Марк уже достаточно знал язык, чтобы понять эти элементарные фразы.

– Курение убивает, – ответил парень. Эту фразу Марк тоже знал, потому что она была одна из самых популярных, после всевозможных приветствий и поздравлений.

Выцветшая блондинка вернулась к подруге, демонстративно достала зажигалку и прикурила. «Krankentransport» подошёл к ним спустя некоторое время.

– Я же сказал, курение убивает, – шутя повторил парень.

Марк посмотрел на свою сигарету и затянулся ещё глубже. «Привычка», подумал он.

– Привычка, – ответила выцветшая блондинка, – а вот Ирина не курит.

– Мики, – протянул он руку Ирине, которая не курила.

– Очень приятно, – сказала она ему, а подруге прошептала, – какой же он красавец, но я уверена, что он женат. А жаль.

– Что она сказала? – спросил он блондинку

– Перевести? – обратилась она к подруге, и получив одобрение повернулась к нему. – Говорит, что ты красавец, только, скорее всего, женат, а жаль.

– Хех, женат-то женат, но не кастрирован же.

Марка позабавили слова Мики, и он громко рассмеялся. «Krankentransport» посмотрел в сторону Марка и помахал ему рукой. Марк помахал ему в ответ и пошёл дальше. Марк думал о том, какие же одинаковые люди. Везде. У всех одни и те же потребности, чувства, желания, капризы. А быть любимым и требовать преданности – это каприз?

Он дошагал до гостиницы, возле которой были венская пекарня и антикварный магазин. Марк недолго думал, прежде чем сделать выбор – куда зайти в первую очередь. Когда яблочный штрудель был поглощён, а кофе допит, можно было направляться в антикварный магазин. Конечно же, вывеска была лишь рекламным ходом, тут даже винтажа было немного, не говоря уже об антиквариате. Пухлый лысый продавец-консультант пытался продать Марку глиняные сувениры, объясняясь с ним жестами, в которых преобладал поднятый вверх большой палец. Марк осмотрел всё, что было выставлено на прилавках, на полках, и прошёл в другую часть помещения, огороженную от основного стеллажом, тоже заставленным всякими глиняными фигурками и колокольчиками. Там стояли предметы мебели, столики, трюмо и шкатулки покрупнее. На одном из столиков лежало очень красивое зеркальце круглой формы в красивой деревянной оправе. Он взял зеркало в руки и повертел его. Продавец поспешил на помощь и всплёскивая руками начал на всех языках одновременно, которые он знал рекламировать товар.

– It is old Spiegel. Çok old[13].

Марк ничего не ответил. Продавец, подумав, что тот не понял, перешёл на другой язык.

– Старое зеркало, прошло войну, – на удивительно хорошем русском изложил свою мысль продавец.

Марк машинально повернул голову в его сторону.

– Ты русский знаешь? Я из Аданы. В Баку раньше жили, потом переехали. Сложно было, война была. А потом из Аданы сюда переехали.

– Да, знаю русский, – продолжая разглядывать зеркало сказал Марк.

– Ай, хороший выбор, бери зеркало. У соседа моего родственник был. Красивые зеркала делал, машалла, глаз не оторвать. Это тоже красивое, но то, которое я видел, был очень красивым. Умер потом, разбился с женой на машине. И соседи наши умерли. И там, и там сыновья остались.

Марк не реагировал, просто рассматривал. Продавец продолжал.

– Мастер говорил, что когда смотришь в зеркало, то видишь не только своё отражение, а любящие тебя глаза…

Марк оторвал взгляд от зеркала, посмотрел на продавца и сказал.

– Мой дед так говорил. Это его работа? – спросил он, показывая на зеркало.

– Нет, – сказал продавец, а сам не мог скрыть своего удивления. Он не мог поверить, что такое могло случиться с ним. – Аллах, Аллах. Как же ты похож на своего деда, – не зная, что ответить, просто сказал он.

– Жаль, у нас не сохранились работы деда.

Марк вышел из магазина без покупок. Он шёл обратно в отель и думал о том, как же хорошо было бы смотреться в зеркало и видеть не только себя. И ещё, хорошо бы знать, что кто-то смотрится и видит тебя. Глубоко в душе Марк был уверен, что такой человек есть. И это ему придавало силы жить дальше.

Москва. Январь. 2020 года

Когда Мария пришла, Элла уже систематизировала свои записи, и теперь в повествовательной форме передавала сведения, которые ей были известны. Короче говоря, она рассказывала историю, которую Мария внимательно слушала, запивая каждый новый поворот событий бокалом шампанского.

– Подожди, мне надо выпить, – говорила она, – там столько персонажей, что я запуталась.

Рассказ Эллы начинался с 1941 года, со дня рождения Рафаэла Петровича Рубиняна.

– Отец Марка – дядя Рафик – родился в Баку, потом его отец – дед Петрос – пошёл на войну. А потом они переехали в Советскую Армению, в Ноемберянский район. Там дед Петрос начал заниматься стеклом и резьбой по дереву. Делал зеркала.

– Это тебе Семенов рассказал в письме?

– Нет, но можно считать, что Семенов подтвердил. Слушай дальше, потом дядя Рафик уезжает в Ереван поступать в университет. Позже, летом, знакомится со своей будущей женой…

– Её знаю. Лаура Бабаян.

– Да, Шушан Бабаян. У них в 1973 году рождается Марк. Но до этого, в 1960 году или чуть раньше, дядя Рафик с родителями навещает родственников в Баку. Своим родственникам дед Петрос дарит зеркало, которое сделал в первый год, когда переехал в Ноемберян.

– Это тебе Семенов рассказал?

– Не совсем, Слушай дальше. Семенов мне рассказал, что Рафик подарил ему фотоаппарат, а потом ещё прислал книгу про фотографию и кисти.

– Да, помню.

– Потом случилась трагедия. А с ней и мистика. Отец и мать дяди Рафика разбиваются в автокатастрофе. В тот же день трескаются и разбиваются все зеркала, которые он когда-либо изготавливал.

– Это тебе Семенов рассказал? – с ужасом в глазах спросила Мария. Элла проигнорировала вопрос. Мария не стала настаивать.

– У дяди Рафика не остаётся ни одного стёклышка на память об отце. Зная эту трагическую историю, мать и отец Семенова выезжают в Ереван, чтобы повидать Рафика и передать ему зеркало, которое его отец тогда дарил матери, Хельге. Но их постигает та же участь. Они умирают в автомобильной аварии. Когда Семенову в морге передают вещи, что были у родителей в момент аварии, среди вещей он обнаруживает зеркало и прячет его, в надежде когда-нибудь передать его Рафику. Но поначалу руки не доходили, а потом началась война. Семенов уезжает, оставив или просто забыв зеркало. Их соседка, состоятельная женщина, выбивает для себя в соответствующих кругах организацию перевозки личного имущества. Некоторые соседи просят её перевезти и их вещи в Ереван. Женщина помогает, кому может. Она стучится в квартиру Семеновых, но там уже никого нет. Дверь открывает сосед из 16-ой квартиры. Ключи от дома Семеновых были у Рустама. Он открывает пустую квартиру, ведёт соседку в одну из комнат и берёт с комода зеркало. «Это дело рук мастера Петроса. Единственная память о нём. Алик поспешно собрался, забыл видимо. Возьми ты, тебе легче будет найти его в Ереване», – говорит тот. Ну и взяла соседка зеркало. Положила, видимо, в сумку. А потом, прибыв в Ереван, прожила там недолго. Собралась, и первым же удобным рейсом прилетела в Москву. Тут она жила на съёмных квартирах. В одной из квартир забыла зеркало, которое потом оказалось на блошином рынке.

Мария, которая молчала всё это время, внимательно посмотрела на подругу.

– Элла, ты мне очередной сон рассказываешь?

– Не всё, здесь есть и то, что мне Семенов рассказал.

– Да, но вся эта история с путешествующим зеркалом…

– Да, мне тоже кажется странным всё это. Такое впечатление, что оно меня преследует. Как будто везде подсказки, но я не могу их до конца расшифровать.

Она встала с дивана, подошла к столу в гостиной, взяла со стола зеркало, вернулась к подруге.

– Первым делом, наверное, нужно сказать Семенову, что зеркало у меня. Раз он нашёл Рафика, то вероятно, рассказал о нём, о том, что хотел передать, но потерял. Хотя я понимаю, что если я расскажу, на меня будет возложена ещё одна миссия. Я передам дяде Рафику память об отце.

– А причём тут была Лаура Бабаян? – не сдавалась Мария

– Ну, видимо притом, чтобы через её поиски я нашла Семенова, а он нашёл Рафика.

– Ладно, – продолжала настаивать Мария, – но почему ты? Больше не было никого? Ой, не знаю, не знаю. Ты мне больше нравилась, когда истории твои были менее серьёзными.

– Маша, да разве это серьёзно? Ну посмотри, это же комедия, которой, кстати, нет конца. Что-то мне подсказывает, что до развязки ещё очень далеко, да и передать зеркало не смогу.

– В жизни не поверю. Раз оно так преследовало тебя, то лишь природный катаклизм может остановить тебя.

– Апокалипсис.

– Точно, так выпьем же за то, чтобы наши цели не были разрушены.

– Наши зеркальные цели, – поправила подругу Элла.

– И да светится путь твой зеркальный, – шутила Мария.

Москва. Март 2020 года

Точка, которую она тогда не поставила в истории со своей болезнью, не давала ей покоя. Чтобы не пугать окружающих, она не стала рассказывать, что не смогла найти ни врача, ни клинику. Да и кто поверит, что здание исчезло. Самое странное, что она не могла найти также распечатанные результаты УЗИ и осмотра гинеколога. Чтобы разобраться в этом вопросе, она решила просто не разбираться в нём, а заново пройти осмотр. К счастью, в районной поликлинике у врача была свободная запись на завтра, субботу 29 февраля. В последний день зимы. Элла, готовясь к походу в поликлинику, вооружилась двумя ручками и блокнотом. На всякий случай взяла второй телефон, кнопочный, на котором был диктофон с высокой чувствительностью. Элла хотела подстраховаться, собрать все доказательства того, что она туда ходила, на случай, если это здание тоже когда-нибудь исчезнет. По дороге, конечно же, она несколько раз подумала, что ей в первую очередь нужно идти к психиатру, а не к гинекологу. «Но к психиатру так легко не запишешься», – отговорила сама себя и вошла в здание поликлиники.

Элла не любила посещать медицинские учреждения, да в принципе любые учреждения, где нужно было надевать бахилы. Особенно, когда спешишь, то никогда, НИКОГДА, бахила не раскроется сразу. Либо порвётся, и придётся мучиться, пока раскроешь вторую. А ещё бывает, когда впопыхах берёшь две, потом оказывается, что три, и потом тебе нужно эту третью обратно в ведро засунуть, не то охранник неодобрительно смотрит, вдруг ты хочешь утащить одну бахилу, воровка-негодяйка. А дома по очереди надевать сперва на правую, потом на левую. Тьфу ты! Не любила она надевать бахилы, а ещё больше не любила их снимать. Наэлектризованный пластик, когда его снимаешь с ноги и выбрасываешь в ведро с надписью «грязные бахилы», там не остаётся! Он всегда выскакивает обратно! Типа, «а не мог бы ты меня поглубже засунуть». Сейчас будет поглубже. И ты берёшь специальную палку, которая как раз рядом стоит для этих целей, и трамбуешь бахилы. Не только свои. Только поставил палку, как они по стене опять вылезают. Не любила она бахилы.

Но Элла придерживалась мнения, что каждый уважающий себя человек, вне зависимости от состояния здоровья, раз в год должен проходить полное обследование. Женщины обязаны посещать гинеколога минимум раз в год, а лучше всего каждые полгода. А бывает, что вы забыли, когда были у врача, или сомневаетесь, были ли вообще, или вам это приснилось, тогда, говорит Элла, нужно делать пометки в календаре. Она вздохнула и постучалась в дверь кабинета. Врач пригласила девушку, проверила запись, потом стала делать пометки в медицинской карте. Попросила назвать дату рождения, день последней менструации.

– Когда у вас был последний половой акт? – спросила врач, приглашая Эллу сесть на кресло.

– 18 июня, – без тени сомнения и раздумий сказала она уверенно.

– Прошлого года? – уточнила врач.

– Почему прошлого, этого года.

– В этом году июнь пока не наступил. Обещают, конечно, но сегодня всё ещё февраль.

Элла поначалу не поняла, что говорит врач, и лишь спустя несколько секунд осознала, что с Марком она встречалась в Ереване летом 2019 года, а сейчас уже 2020 год. Просто вся эта эпопея с зеркалами и Лаурой Бабаян так поглотила её, что она потеряла счёт времени.

Врач улыбнулась и сказала:

– Удивительно, правда, что женщины запоминают почти все даты, даже самые несущественные.

Врач сказала, что у неё всё в порядке, для профилактики взяла биоматериал на анализ, но в целом всё хорошо.

– А киста?

– У вас была киста?

– Возможно, рассосалась?

– Вполне возможно, я ничего не увидела.

У Эллы сразу поднялось настроение, и она решила, что раз сегодня такой удачный день, то нужно решить вопрос и с МРТ. Через неделю, по совету соседки Наташи, которая сама была врачом, правда дерматологом, она записалась на магнитно-резонансную томографию в частное медицинское учреждение на Белорусской. Клиника ей сразу понравилась, ведь там стоял аппарат, который автоматически надевал на обувь бахилы! Да, ты опускаешь ногу в это прямоугольное устройство, и оно натягивает на тебя бахилы! Элла посчитала это хорошим знаком. Ей казалось, что процедура МРТ головы продлится меньше, чем в прошлый раз, когда она делала томографию всего тела. Но и на этот раз ей пришлось лежать на жёстком лежаке в прохладном помещении и сорок минут слушать этот гул, стук и сирену. По завершении процедуры Элла пошла одеваться, не стала спрашивать всё ли хорошо. Всё равно они ответят, что всё будет в расшифровке на бумаге и на диске. Когда вышла из помещения с аппаратурой и вошла приёмный кабинет, её ждал врач.

– Пройдёмте пожалуйста. Результаты уже готовы. Сейчас подготовят ваш экземпляр.

Элла послушно последовала за ним, твёрдо решив, что не будет забегать вперёд и задавать каких-либо вопросов.

– Садитесь, пожалуйста, – указал он ей на стул, когда они вошли в кабинет. – Что вас привело к нам? Почему вы решили сделать МРТ? Вас что-то беспокоит?

Элла хотела было уже рассказать, что пришла, потому что уже была, и это её второй визит, что у неё был какой-то там диагноз, но она не может найти результатов МРТ, и вообще это может быть ей привиделось. Но ничего этого она не сказала.

– Просто решила обследоваться.

– Правильно сделали. Я вам скажу так. То, что я видел на картинке, да, я был во время процедуры, это новообразование. Глиобластома в левой теменно-височной области. Размеры пока незначительные, поэтому хочу похвалить вас, вы вовремя пришли. Такого рода опухоли мы не оперируем, потому что есть риск появления неврологического дефицита. Сейчас пока говорить рано, но после получения всех анализов мы, скорее всего, примем решение провести таргетную терапию. Ну, это менее агрессивный вид терапии, хоть и весьма эффективный, и не будет риска выпадения волос.

Элла сидела, уставившись в одну точку. Потом рассеянным взглядом посмотрела на врача.

– Доктор, пожалуйста, запишите мой номер и проследите, чтобы я не забыла прийти в назначенное вами время. Вы же мне назначите дату следующего приёма?

– Конечно, конечно, сестра обязательно позвонит вам, не беспокойтесь. Медицина развивается, есть хорошая статистика…

– Доктор, – она прервала его, – я очень люблю одного человека, очень хотела бы его увидеть перед тем, как встану на путь, с которого может не вернусь. Мне можно летать?

– Я бы не рекомендовал вам полёты после того, как мы начнём терапию. Лучше договоритесь, пусть он прилетит.

– Он не прилетит, – сказала Элла и направилась к выходу. – Я буду ждать вашего звонка.

Наверное, впервые в своей жизни Элла не была рада тому, что её сон, а это был точно сон, оказался вещим. Неужели её жизнь закончилась, неужели её любовь была настолько немощна, что не смогла преодолеть эту напасть. В тот момент она не боялась смерти, она боялась забвения и тишины. Ничего у неё не было в этой жизни, чтобы оставить после себя. Самое ценное, что она оберегала, это её чувства к Марку, обнаруженные так поздно, и не успевшие обрасти крыльями, взлететь, чтобы парить вечно. Как ангелы. Да, все мы ангелы, думала она. А ангелы не могут подняться в небо, не обнявшись. И как же она сможет покинуть этот мир, не обняв его, Марка?

«Господи, почему я?», – думала она. Почему ей приходится переживать всё это. Неужели она не успеет передать зеркало отцу Марка? Почему, почему, почему, почему?!!

Элла бродила бесцельно, прошла мимо зоопарка, потом миновала кожновенерологический диспансер, прошла мимо католического костёла, перешла дорогу и села на лавку в парке. Она смотрела на бабушек с сумками-каталками, дедушек, которые также бесцельно бродили, а может просто прогуливались, молодых людей, державшихся за руки, и думала: «Почему же моя история с Марком оказалась скрытой от всех. У моей истории с Марком нет доказательств – ни свидетелей, ни фотографий. Значит, её просто не было. Я даже не помню, чем ты пахнешь. У тебя не было запаха. Ты даже не пах табаком, когда курил. Был ли ты вообще?» Она задумалась, действительно, а был ли Марк вообще, или это тоже её воображение. Ведь на самом деле, никто из её знакомых в Москве его не видел, не видел его фотографии. Артём? Может и Артёма нету, и Иветты нету… «Господи!!! Почему всё это со мной происходит? За что мне такое наказание? За чьи грехи я плачу?», – задавала она вопросы в пустоту.

Становилось холодно. Она встала и пошла в сторону метро. Сегодня суббота, завтра выходной, значит можно сегодня поздно лечь. По дороге Элла набрала Наташе, соседке.

– Привет, какие планы на вечер? Дети где?

– Дети у бабушки, планов нет. Что пьём?

– Пьём, что хотим!

– Празднуем?

– Хороним!

– Да ладно! Кого? Что? Когда? Я что-то пропустила?

– Сегодня будем хоронить моё целомудрие!

– Маша в курсе? – весело спросила Наташа.

– Маша с мужем, поэтому хоронить будешь ты.

– Согласна. Ты дома? Я поднимусь?

– Я только возвращаюсь. Будут минут через сорок, а ты пока подумай, где устроим поминки.

– Запросто. Только брюки не надевай, окей? Или лучше я приду тебя одену.

– Ха! Так прямо и скажи, что сегодня идём в трусах, – пошутила Элла.

– Эллада, вы, милочка, не улавливаете суть! Чем короче юбка, тем пышнее похороны. Пойдём в караоке. Попоём и потанцуем!

– Ага, чем громче музыка, тем тупее жеребец. Ладно, скоро буду, поднимешься, поговорим. Наберу тебя.

Похоже, Элле стало легче. Ей нравилось общаться с Наташей. С ней легко, даже плакать с ней не получается. То есть о переживаниях лучше ей не рассказывать, всё равно потом всё закончится в караоке. Поэтому позвонить Наташе именно сегодня было самым верным решением.

Вечером, 7 марта Эллада и Наталья вышли из дому и направились в караоке-клуб, который находился в 7 минутах ходьбы от дома. Перед выходом они обе выпили по 100 грамм виски с колой, чтобы там, в клубе, много не тратиться на выпивку. Однако вечер пошёл не так, как они планировали. Накануне международного женского дня в клуб горланить пришли одни женщины. Ни одного жеребца, кроме одного официанта и диджея, который больше походил на уставшего пса. Неожиданно для самой себя Элла обнаружила, что очень рада такому развитию событий, ведь совесть у неё всегда должна была оставаться чистой, а вступать в связи с незнакомыми жеребцами Элла считала проявлением бессовестности.

На следующее утро первым с праздником поздравил её Артём. Он пожелал ей крепкого здоровья, любви, счастья и озвучил ещё много каких-то традиционных пожеланий. А потом они стали разговаривать просто обо всём подряд. Тем более, что давно не разговаривали. О своей болезни Элла, естественно, говорить не собиралась. Вообще никому не собиралась говорить.

Москва. Март 2020 года

Элла сидела на кухне и смотрела в окно. Всё, что происходило с ней в последнее время, было, мягко говоря, странным и не до конца понятным. Элла отчётливо понимала, что вся история, от сна с Лаурой Бабаян, её поисков, и до обнаружения родственников и обеспечения Марка работой, была какой-то недосказанной. Что-то в этой истории оставалось скрыто от глаз даже самых внимательных наблюдателей. И конечно же, зеркало. Зеркало, которое её преследует. Может, в нём кроется секрет? Может, всё-таки, нужно было начать поиски с местности «К»?

Теперь-то она знала, что «К» это село Кошкотан Ноемберянского района. Может, правда, его сейчас переименовали. В любом случае, поиски сузились бы до территории одной области. А судя по размерам самой Армении, эта область может насчитывать не более 10–15 тысяч человек. А село? Ну, скажем, пусть там проживает 2000 человек.

И сколько из них стекольщиков? Пусть будут даже все 20. Да, надо этим вопросом заняться. Но сперва нужно поговорить с Александром Ваграмовичем. Элла написала ему, вновь воспользовавшись именем Марии, поскольку почта была открыта на её имя.

«Уважаемый Александр Ваграмович. То, что я напишу сейчас, может вам показаться как минимум странным, но я думаю, что вам следует об этом знать. Дело в том, что со мной произошёл ряд событий, в центре которых стоит история мастера Петроса – отца Рафика, которого вы искали. Я не думаю, что подробности всей истории будут вам интересны. Поэтому скажу лишь о главном. Зеркало, которое, когда-то Петрос Рафаэлович подарил вашей матери, находится у меня. Я знаю, что ваши родители в день своей смерти ехали к Рафаэлу Петросовичу и хотели передать ему единственную память, оставшуюся от отца. Я знаю также, что ваша соседка по дому в Баку вывезла зеркало в Ереван, а потом… Потом оно оказалось на блошином рынке в Москве. Это вкратце то, что я хотела вам сказать. Я хотела у вас попросить совета, как поступить в этой ситуации? Через два месяца я планирую вылететь в Ереван, на неделю. Я могла бы передать зеркало от вашего имени, если вы сочтёте это целесообразным. С уважением, Мария».

К письму Элла приложила фотографию зеркала, его лицевой и тыльной сторон, где была видна гравировка П.Р 1955 «К».

Александр Ваграмович ответил на следующий день.

«Дорогая Мария. У меня нет слов. Я поражён этой историей. Поражён настолько, что перечитывал ваше сообщение несколько раз и только сегодня нашёл в себе силы ответить. Я раньше думал, что такое возможно только в книжках или фильмах. Но поди посмотри, и наша жизнь стала совсем как в кино. Я буду вам премного благодарен, если вы сможете взять на себя миссию и передать Рафику зеркало – память об отце. Я, к сожалению, не могу летать. Врачи запретили. Очень надеюсь, что ещё успею повидать Рафика. Но я и без того благодарен судьбе, что на моём пути появились вы и помогли мне найти моего родственника. Пусть у вас всё сложится наилучшим образом. Я вас не знаю, но уверен, что таких как вы людей слишком мало в наше время. Как только примете решение лететь, сообщите пожалуйста, я предупрежу Рафика, что к нему зайдут от моего имени. Если успею. Жизнь – она такая непредсказуемая, неизвестно, что она нам на завтра приготовит. И ещё, тоже авансом, если вас не затруднит, купите Рафику от моего имени эклеров с заварным кремом. Он очень любил их. Спасибо вам ещё раз, дорогая Мария».

Странная эта жизнь, думала она, вот и Семенов не уверен, что доживёт до мая. Мы так держимся за неё, а она преподносит сюрприз за сюрпризом, удар за ударом. А мы всё боремся, стремимся преодолеть все препятствия. Такая странная борьба за жизнь с самой жизнью.

Элла зашла на страницу авиакомпании и вбила приблизительные даты. Билеты на вторую половину мая она забронировала сразу же. Потом позвонила Артёму сообщить, что приедет на неделю в мае. Он очень обрадовался, но потом поинтересовался, почему на неделю? А что будет с остальной частью отпуска?

– Не знаю, я пока не думала, наверное, поеду на море.

– А почему таким трагичным голосом, как будто ты собираешься смотреть на море в последний раз.

– Ой, Артёмка, я даже не уверена, что сегодняшний день не последний и я не в последний раз разговариваю с тобой, – сказала она, рассмеявшись неуверенно. – А ты уверен?

– С тобой всё в порядке? Так странно слышать от тебя такие пессимистические прогнозы. Где моя весёлая Эллочка с заразительным смехом?

– Нет её, утопилась, – продолжала неудачно шутить Элла.

– Э-э-э, не начинай, давай возвращайся к нам, а то блуждаешь непонятно где. Кстати, как твои сны?

– Пока тихо, крысы не кусают, никто в гости неожиданно не приходит, родственников найти не просит. Так что всё в порядке.

– Ах да, родственники. Забыл сказать, помнишь, я рассказывал, что моя бывшая жена ухаживает за одной бабушкой. Так вот, вчера я относил ей продукты, просто жена не могла оставить бабушку Софу и попросила меня. В общем поднялся я наверх, а бабулька меня не отпускает, говорит, пусть чай попьёт, потом пойдёт. Посидели, разговорились, а она рассказывает, о своей молодости, о сельской жизни, о том, как мечтали в город переехать, об учёбе. Ну вот, она потом рассказывает, что была у них подруга, Седа, хорошая такая девушка, вышла замуж за некоего Вовика, ну так этот Вовик войну прошёл, говорят, дошёл до Берлина. А она в тылу и медработником была, и ещё немецкий преподавала в школе. Избрался потом этот Вовик главой сельсовета и началась у Седы страшная жизнь. Стал пить Вовик Тельманович, бить её, а потом и по бабам пошёл. Взяла Седа своего сына тогда и уехала в Ереван.

– Да, грустная история, а к чему ты мне это сейчас рассказываешь?

– Бабушку твою как звали?

– Седа…

– А откуда она?

– Ноемберян… и немецкий преподавала.

– Вот, теперь поняла?

– Бедная бабушка. А я всё спрашивала, где дед, а она, мол умер, а я ей, а фотка где? А она мне – в пожаре всё пропало. В деревне пожар был, и они с папой приехали в Ереван.

– А бабушка Софа ещё говорит, что уезжая, Седа говорила, что не знает – куда поедет и что будет делать, главное, чтобы подальше отсюда, от этого грешного места, чтобы месть не настигла их.

– Бедная бабушка, что ей пришлось пережить. Жаль, что её уже нет, я бы поговорила с ней. Может, она всё это время в себе это держала. Поэтому и злилась на всех. Жаль, ушла бабушка, так и не выплакав своё горе.

Когда Элла уже сидела на кухне и пила свой очередной кофе, она вдруг заметила на ветке дерева, которое закрывало собой половину окна в спальне, ворону. Большую, чёрную, со злыми глазами. Она ходила по ветке взад и вперёд, будто обдумывала какой-то план. Элла не была бы Эллой, если бы не посчитала это знаком и не стала бы искать ответы, расшифровки.

Теперь главной темой для неё была история бабушки Седы. Не верила она, что бабушка сбежала с сыном от гулящего мужа, да к тому же главы сельсовета. Что-то в этой истории было мутное и ворона этому доказательство. Может, матери позвонить? Как раз сообщит, что в мае прилетит, может на этот раз на дачу не уедут, или хоть ключи оставят.

– Ма! Привет. Я билет купила, но прилечу ненадолго.

– Ой, как жаль, а мы хотели тебя взять и на море все вместе уехать. Отдохнуть.

– Ма, в следующий раз, если получится. Я приеду вас повидаю, а потом у меня тут много дел. Ма, послушай, а бабушка Седа из какой деревни была, ты случайно не помнишь?

– Ой, ты думаешь она со мной откровенничала? Хотя, я что-то смутное вспоминаю, что в её трудовой книжке первая запись была школа № 1 Кошкотан.

– Что? Ты уверена?

– Нет, я не уверена, я же говорю, что смутно помню, – обиделась мать.

– А папа рядом?

– Да.

– Тогда выйди в другую комнату. Вышла? Хорошо. Слушай, а Дерцакян – это фамилия бабушки ведь? Я правильно поняла, что она поменяла сыну фамилию?

– Да, после приезда в Ереван, она сменила фамилию уже взрослому сыну. Отчество в ЗАГСе не поменяли. Как был Вовиковичем, так и остался.

– А как фамилия моего деда?

– Макунц, кажется.

– Он был главой сельсовета?

– Он был кем-то главным, точно не могу сказать. Ты же знаешь, отец о нём мало говорит, только когда выпьет. А пьёт он, как ты знаешь, только по большим праздникам.

Элла помолчала немного, потом набралась смелости и спросила.

– Ма, у нас была родственница по имени Айна?

– Та, что из Баку? Да, но она в Россию уехала, давно.

– А у нас дома было зеркало? Большое в деревянной красивой резной раме.

– Было, но до твоего рождения. Бабушка его разбила случайно. Перевернула, когда полы натирала.

Элла встала как вкопанная. Она не могла ничего ни сказать, ни пошевелиться.

– Алло, ты тут?

– Да, – с трудом ответила Элла. – Ма, у меня второй звонок, я тебе перезвоню потом.

У неё жутко разболелась голова. Она еле дошла до кровати и легла. Но не могла закрыть глаза. Стоило ей лишь их прикрывать, как перед глазами начинали хаотично бегать какие-то люди. Их становилось всё больше и больше. И каждый что-то кричал. Некоторые лица она узнавала. Марк, Рафик, Лаура, она же Шушан, бабушка Седа, Мариам Рубинян.

Они крутятся, пляшут, а вокруг зеркала. Элла встала, только так можно было спастись от этого зеркального хаоса.

Элла злилась и нервничала. Она пошла на кухню, достала из шкафа ящик с инструментами, взяла молоток, вернулась в коридор, размахнулась и со всей силой ударила по огромному настенному зеркалу. Зеркало треснуло, и она увидела своё искажённое отражение. Трещины разделили её лицо на десятки кусков. «ПОЧЕМУ Я?! ПОЧЕМУ Я?! ПОЧЕМУ Я?!», – кричала она до изнеможения, потом опустилась на пол и провалилась в сон.

Элла проснулась. Ей было холодно. Руки и ноги отекли. Спина болела. Голова тоже.

Кошкотан. Май 1977 года

На заседании сельсовета обсуждался вопрос создания артели по производству женской одежды и детского вязаного трикотажа. Руководство артелью предполагалось передать Мариам Рубинян, супруге известного на весь район стекольщика и изготовителя зеркал. Мариам Рубинян хорошо себя зарекомендовала, когда стала работать в ДК швеёй и дизайнером-модельером одновременно. Глава сельсовета Вовик Тельманович Макунц очень настаивал на её кандидатуре. Его поддержали единогласно, но решение по данному вопросу отложили на следующую неделю. Товарищ Макунц сказал, что нужно решить ещё кое-какие вопросы и только потом утверждать на бумаге. После заседания он пошёл в мастерскую к Петросу Рубиняну.

– Приветствую дорогой,

– Аа, товарищ Вовик Тельманович, добрый день. Чем могу помочь? Пришли заказать что-то?

– Петрос, есть у меня одна возлюбленная, ну, ты знаешь мою слабость к женщинам.

– Это, товарищ Вовик Тельманович, не моё дело. Вы скажите, что надо, я изготовлю.

– Вот люблю я тебя за это, Петрос Рубинян. Всем бы, как ты… Эх! Ну, слушай. В общем, хочу такое зеркало, красивое, чтобы такая форма у него была, как силуэт женщины. Во весь рост.

– Да, хорошая у тебя идея. Фотографию покажи, или опиши её.

– Ах ты, хитрый лис, и ты видно неплохо разбираешься в женщинах. Но не нужна тебе фотография. Представь лучше свою жену, вот такой же силуэт и рост у моей женщины. И постарайся поторопиться, хочу, чтобы она побыстрее увидела и ахнула.

– Хорошо, сделаем быстро. Не волнуйся, товарищ Макунц.

Вовик Тельманович пошёл домой. Супруга его не была рада его возвращению.

– Когда же ты, наконец, оставишь меня в покое. Когда я смогу избавиться от тебя. Это не жизнь, это сплошное мучение.

– Молчи, ты знала, за кого замуж выходишь. Я не скрывал, что люблю женщин. Много женщин.

– Да люби сколько влезет, но зачем портить жизнь достойным замужним женщинам. Зачем рушить их семьи. В городе, в соседних сёлах столько молодых, которые только и рады тебе. А мне перед уважаемыми стыдно. Сына хоть своего пожалей. Вот вернётся из армии, как он людям в лицо будет смотреть.

– Оставь ты это, лучше дай поесть.

– Шиш тебе, а не ужин, – Седа хлопнула кулаком об стол и ушла в другую комнату, закрыв на замок дверь.

– Открой, слышишь, – стучался он в дверь. – Открой немедленно и накрой на стол.

Седа не реагировала. Она скрестила руки на груди и сидела на кровати. Чаша её терпения переполнилась. Следующую неделю Седа обдумывала, как и куда ей съехать от мужа, и как сообщить об этом сыну.

Вскоре Петрос Рубинян отправил к Макунцу человека с вестью, что заказ готов.

– Ай, молодец, – хвалил его Тельманович, похлопывая по плечу. – Вовремя успел и красиво вышло. Только давай я с тобой позже рассчитаюсь, хорошо?

– Нет проблем, ты, я знаю, человек слова, да и большой начальник. Когда удобно, тогда и расплатишься.

Товарищ Макунц погрузил зеркало в машину и отправился прямиком в ДК. Помощники достали аккуратно зеркало из машины и также аккуратно занесли на второй этаж Дома культуры, где располагалось импровизированное ателье Марьям. Следом за ними важно поднимался Вовик Тельманович, перебирая янтарные чётки, подарок приятеля из Калининграда.

– Марьям Сагателовна, это вам, подарок, лично от меня, – почти театрально выговорил Макунц, и добавил, – Ну и немного лично от вашего супруга, но он, правда, не знал, что это для вас, иначе, думаю, постарался бы лучше.

Вовик Тельманович стоял и продолжал перебирать чётки. Мариам в это время строчила.

Потом подняла голову, посмотрела на зеркало, снова склонила голову над шитьём и сказала.

– Спасибо, не стоило беспокоиться. У нас дома полно зеркал.

– Знаю, наслышан. Говорят, у вас стеклянные потолки и стены.

– Не слушайте всё, о чём говорят. Не всё, что говорят – правда, особенно тут, в деревне. Товарищ Макунц, – она повернула голову в его сторону, опёрлась об стол и встала. – Вовик Тельманович, имейте уважение к возрасту, если не моему, то хотя бы к своему.

– Я тебя так… уважаю, – с этими словами он бросился её обнимать и покрывать поцелуями её шею.

В дверях за этой сценой наблюдали самые яркие представители «сельских новостей». Информация тут разлеталась со скоростью света. И когда Мариам сломя голову бежала домой, шедшие ей навстречу коренные жительницы уже вовсю смаковали подробности страстной встречи в ДК.

Седа была разбита. Она ходила по комнате и ждала Вовика. Она то сердилась, то плакала, то в ярости била посуду. Ей было жаль Мариам, опозоренную на пустом месте на всё село. Ей было жаль себя, которую за глаза все жалели, а в лицо восхищались, какая же она сильная женщина. Вовик Тельманович не пришёл ночевать. Видимо, уехал в соседнее село запивать горе вином. И на следующий день он не пришёл. Зато пришла Наник. Она рассказала, что Рубиняны собираются уехать. Значит, она не только Седе рассказала. До товарища Макунца тоже дошла эта информация, и он подослал своих, чтобы те испортили машину Петроса. Товарищи, однако, постарались на славу. Машина завелась и даже поехала, а вот с тормозами уже не справилась. Супруги погибли на месте.

После похорон Седа Макунц собрала вещи и уехала из села. Сыну она напишет позже. Тот вернётся из армии, поддержит мать в её решении, сменит фамилию и больше никогда не увидит своего отца. После смерти Мариам Вовик Тельманович пытался несколько раз найти супругу и сына. Но его связи уже не помогали. Спустя два-три месяца после этих событий он был смещён с должности «за аморалку», но так как был ранее на хорошем счету, на этом всё и закончилось, до тюрьмы дело не дошло.

Седа уже было начала забывать сельское прошлое. Перестройка, землетрясение, запах скорой неизбежной войны стирали следы её личной трагедии. Пока, в один прекрасный день, из Баку не приедет её двоюродная племянница Айна, которая, будучи дочкой гинеколога, была весьма состоятельной дамой. Айна приволокла с собой целый грузовик вещей – своих и соседских. Развезла всё по адресам, а огромное тяжёлое напольное зеркало оставила у Седы дома.

– Нет у него адресата. В доме Семеновых осталось, родственник их был мастером, сам изготовил и подарил. Потом погиб с женой. Сын остался у них, а от отца ни одного зеркала на память. Вот, подумала, что может найдутся родственники тут. Семенов-то, сам в Россию уехал. Это маленькое я с собой возьму, а большое пусть у вас пока постоит.

Седа не стала спрашивать Айну, кто этот мастер, где он погиб, но от одного присутствия зеркала в доме ей становилось не по себе. Ей не нужно было спрашивать, ведь она и так прекрасно знала. За несколько месяцев до рождения своей внучки Седа разбила зеркало, в котором отражалось её прошлое.

Айна уехала в Москву, и в один из очередных переездов с квартиры на квартиру забыла зеркальце, некогда подаренное Петросом его латышской невестке Хельге.

Москва. Март 2020 года

Элла не могла поверить в то, что происходит. Она была подавлена, разбита, чувствовала себя обманутой, преданной. Вся её жизнь казалась ей одной сплошной ложью. Расплатой. Неужели она жила только для того, чтобы расплатиться за грехи своих предков? Разве это справедливо? Элла с каждым днём всё отчётливее видела, как её жизнь по крупинке сыплется из одного сосуда в другой, как песок в песочных часах. Горловина, соединяющая эти два сосуда, пока ещё узкая, но постепенно она становится всё шире и шире, и песок может в любую секунду залпом пересыпаться весь. И тогда всё закончится. Элла решила составить список дел, которые должна сделать до того, как песочные часы прекратят отсчитывать песчинки. Надо было спешить, время играло не в её пользу.

Элла открыла холодильник и бегло прошлась по полкам со взглядом, обозначающим только одно: «Что бы такое съесть, несущественное». На нижней полке за увядшим перцем лежал пожелтевший и почти высохший сыр со звучным королевским названием «Артур». Он засох до такой степени, что даже острый нож Bergner, который верой и правдой служил ещё со времён замужества, отказался с первого раза срезать с сыра верхнюю корку, напоминающую по цвету и консистенции фанеру МДФ. Элла не сдавалась и надавила на нож всем телом.

Нож медленно и тяжело разрезал кусок фанеры и застрял в нижней её части. Тут в ход пошли руки и зубы. «Чёртов сыр», – подумала она. А так как ассоциативное мышление у неё было сильно развито, она сразу же вспомнила об одном недоделанном деле. Элла так и не купила книгу «В Сырах». Раз решила, а времени стало в обрез, значит действовать надо было очень быстро. Накинула на себя куртку, надела ботинки и выскочила из дому в домашних штанах. Было холодно, поэтому она шла очень быстро, почти бежала. Коленки трикотажных брюк выступали, но в данный момент это её меньше всего волновало. Надо было успеть за книгой. Раз обещала, значит надо было сделать. До «Республики» она добралась за какие-то семь минут. Это в два раза быстрее, чем обычно. На любимый диванчик уже не села, читать она будет дома, поэтому сразу схватила книгу, а она лежала всё ещё там, где лежала в январе. Расплатилась картой, чтобы не ждать сдачи. Зашла в Макдоналдс за чизбургером и латте. И это сделано. Обратно она шла медленнее, как будто пытаясь запомнить это мгновение. Потом остановилась, опустилась на одно колено и дотронулась до холодной тротуарной плитки, положенной совсем недавно. Плитка была влажной. Элла надавила сильнее подушечками пальцев и сжала руку в кулак. Потом встала, подошла к газону, где была одна земля, взяла горсть земли и сжала ладонь. «Я обещаю, что не забуду». Так она пыталась остановить время. Но время безжалостно спешило вперёд так быстро, что Элла иногда даже не успевала подумать о своей любви. Хотя Марка она не забывала. Он сросся с ней, жил в ней, в её жилах текла его кровь, в её мозгу были его мысли, в зеркале было его отражение.

Дома Элла весь вечер сидела на диване и читала Лимонова, качала головой, не соглашаясь с ним.

«Love making – единственная данная человеку возможность преодолеть свою трагическую заброшенность во Вселенной, предки наши называли его медленно – соитие».

Нет, не так, космическое одиночество преодолевается путём преодоления страха перед этим одиночеством. Как может быть человек одинок, когда вокруг его Вселенная, его любовь. А ведь в «Эдичке» он иначе думал, вспомнила Элла, и пошла на кухню за оливками. Ей почему-то очень захотелось оливок, помнила, что они стоят в холодильнике. Правда, не помнила, когда она их покупала. А может, это было во сне? Кстати, о снах. После того, как к ней пришло понимание, почему всё так случилось и почему именно с ней, она успокоилась, и сны её оставили. Видимо, больше не было никакой миссии. Теперь она смиренно ждала наказания. Она жалела лишь об одном, что не смогла насладиться своей любовью. Ей доставляло удовольствие жить и знать, что где-то там, далеко, живёт человек и с ним всё в порядке. В мире было мало людей, о которых она так думала. А ещё меньше было людей, о которых она думала постоянно. Марк был единственной и одновременно невозможной любовью всей её жизни.

Поздно вечером 17 марта написала сообщение Зара: «Лимонов умер» и дальше ссылка на новость с заголовком «Умер писатель и политик Эдуард Лимонов». «И как после этого не верить в знаки», – подумала Элла подошла к компьютеру. Она отменила забронированные ранее билеты на Ереван.

Москва. Апрель 2020 года

Дорогой Марк,

Я и представить не могла, что когда-нибудь смогу обращаться к тебе так. Но я бы очень этого хотела, хотя сейчас это совсем не важно. Ни для кого. Дорогой Марк. Если ты сейчас читаешь это письмо, значит меня уже нет в живых. Ха-ха, так ведь обычно пишут письма в романах? Нет, у меня другая причина того, что ты читаешь это письмо. Если к тебе оно попало, значит я жива. Значит всё связанное с тобой произошло наяву, и я этому безмерно рада. Ты сейчас, верно, думаешь, что же это она такое пишет? Только ты не пугайся, дочитай до конца, а потом сам решай, что делать с этим письмом. Может сразу разорвёшь, а может сохранишь. Может когда-нибудь появятся мои дальние родственники и ты передашь им это письмо, а может издашь в газете или журнале. Ты ведь сейчас известный успешный учёный, а люди любят смаковать подробности личной жизни знаменитостей.

Тебе с этим письмом ещё пришёл маленький свёрток. Нет, это не подарок. Будем считать это возвращением долга. Когда-то давно мой дед разрушил твою семью. И я сейчас плачу за совершённое моим предком. Ты сейчас думаешь, что я несу бред, но поверь, это не бред. Бредом была моя жизнь, которая в последнее время вообще превратилась в месиво из снов и реальности. Я не понимала, где я нахожусь. У меня была лучшая подруга. Была. Во сне. Я знакомилась с новыми людьми, но не знаю, есть ли они на самом деле или нет. Последние полгода я жила в Кошкотане. Тебе ведь знакомо это место? Я ночами ходила и носила цветы на могилу твоих бабушки с дедушкой. Почему ночью? Чтобы меня никто не узнал. Просто я очень похожа на своего деда. Я была в вашем доме. Там, кстати, никто не живёт. И всё ещё осколки зеркал по всему дому. Твоя бабушка перед смертью разбила все зеркала. А в день смерти разбились все зеркала твоего деда. Мистика, да, но в жизни бывает и не такое. А после ваши родственники пытались передать твоему отцу оставшееся у них зеркало – работу твоего отца. Именно оно попало в мои руки, и я его пересылаю тебе. Передай папе, что Александр Ваграмович – его родственник – очень хотел, чтобы оно попало к нему. Второе зеркало – большое – разбила моя бабушка. Она таким образом хотела забыть своё прошлое.

Ну, кажется, всё. Я, правда, старалась. Старалась изо всех сил остановить время. Но не получилось. Я думала, что так, на расстоянии, любить можно вечно, но оказалось, что и это не так. Либо жизнь закончится, либо ты проснёшься. В этой ситуации я даже не знаю, что лучше. Но в одном уж я точно уверена, что никогда не буду сожалеть, что любила тебя. Если бы я не встретила тебя сейчас, то всё равно искала бы и нашла, и снова полюбила бы. Даже зная то, что ты меня не любишь, я продолжала бы тебя любить как сейчас. Потому что моя любовь не нуждается в отношениях или в ответе. Она самодостаточна. Но всё равно я верю, что когда-нибудь, во сне, под землёй, или на пляже, ты меня полюбишь. Если бы я не верила, я бы не смогла жить. И если бы я не знала, что каждую ночь снова увижу тебя, я бы не просыпалась.

Помнишь, ты говорил мне, что в зеркале человек видит не только своё отражение, но и другого человека, того, кого любит. В моих зеркалах был только ты. Я прикасалась к твоей щеке и мне становилось спокойнее. А теперь я не знаю, что будет. Будет ли в моей комнате зеркало. Смогу ли я что-либо видеть или ощущать. Я ничего не знаю. Не знаю, пишу ли я тебе это письмо, или сплю. Жаль, что я не встретила тебя раньше. Я тогда смогла бы дольше любить тебя. Жаль, что в тот день, когда я привела Иветту, твою бывшую, но тогда ещё будущую жену к Назик, я не осталась там и не увиделась с тобой. Пусть ты бы снова выбрал её, но я смогла бы тебя любить на целых 15 лет дольше.

А ещё у меня есть просьба. Если ты вдруг решишь опубликовать моё письмо, то смени моё имя. Назови меня Анной. Это такое распространённое имя, и не сразу все подумают на меня. И пожалуйста, не говори Артёму. Я ему сама напишу. Расскажу, как надо. Он давно знает, что у меня с головой не всё в порядке, поэтому ему не нужно будет так долго писать. Ой, совсем забыла. Когда отнесёшь папе зеркало, купи ему эклеров с заварным кремом и скажи, что это от Семенова. Александр Ваграмович говорил, что твой папа очень их любит. И передай, пожалуйста, привет маме. Скажи, что я очень хотела с ней познакомиться, но, к сожалению, не получилось. Как-нибудь при случае спроси у Артёма, как мы искали Лауру Бабаян, пусть расскажет. Это было очень забавно.

Вчера умер Лимонов. Я знаю, ты недавно его перечитывал, не спрашивай откуда я знаю, я сама не могу объяснить. Просто я видела всё это. И день рождения твоего отца, и твою поездку в Мюнхен. Да, бывало, я страдала от увиденного, а как же? Тогда с невыплаканной болью, в виде кома где-то между горлом и грудью, я ложилась под одеяло, съёжившись в позе эмбриона, и плакала. Но я была счастлива! Я дышала полной грудью, я летала от этого ощущения любви. Спасибо, что ты был моим.

Твоя навеки. Элла

Я знаю, ты меня любил. С той нежностью, с которой ты на меня смотрел, не может смотреть нелюбящий человек. Просто ты тоже понимал, что это невозможно. И я понимала. Мы знали, но не знали, почему это невозможно. Потом я поняла. А ты меня забыл. Хорошо, что ты меня забыл. Если бы мы оба думали друг о друге также сильно, то этот мир бы сгорел. Он бы не вынес того пламени, которое обжигало нас обоих. Поэтому хорошо, что ты не горел. За нас двоих горела я.

Я жалею только об одном. Я не помню твоего запаха. Только совсем отдалённо слышу слабый аромат шампуня, когда носом зарываюсь в твои волосы. А тело твоё не пахло. Может ты был сном? Ты знаешь, у меня есть твоя фотография и иногда я смотрю на неё. Я храню её в ящике, в спальне. Смотрю на неё, когда мне особенно грустно. Смотрю и радуюсь, что знала тебя. Даже если ты не пахнешь, я тебя чувствую.

Скажите Марку, что…

Потом она села и написала ещё четыре письма:

Письмо к Марии

Дорогая моя подруга. Моя единственная близкая подруга. Пишу тебе, и не знаю, есть ли ты на самом деле. Поэтому, если ты прочитаешь это письмо, позвони, чтобы я хоть в этом была уверена. Или напиши мне сообщение. Я знаю, что часто вынуждала тебя заниматься моими странными вопросами. Слушать мой бред. Но ты это выносила достойно, спасибо тебе, и браво, что сама не свихнулась. Без тебя я два раза ходила к врачу на обследование. Один раз, кажется, мне показалось, что я ходила, но во второй раз мне подтвердили диагноз, который мне поставили в первый раз, когда я не ходила. В общем, в голове моей выросло что-то, что скорее всего и является причиной всех моих этих бредней. А может, это и не влияет. В любом случае, завтра меня госпитализируют. Дорогая моя подруга, если ты есть, если ты существуешь, скажи Марку, что я его люблю. Очень, очень сильно. Но про всё остальное не рассказывай, не надо. А если тебя нет, если ты выдумка – это ещё лучше, значит мы скоро опять встретимся. Обнимаю крепко. Элла

Письмо Артёму

Дорогой мой друг! Ты единственный человек, в существовании которого я точно уверена. Ты был всегда рядом, даже когда далеко. Я не прощаюсь, возможно я даже это письмо пишу во сне, и ты никакого конверта не получишь. Но если это не сон, знай, что я всегда буду помнить твою доброту и терпимость ко мне. У меня к тебе будет просьба, если увидишь Марка, скажи, что я его люблю. Очень, очень люблю. Про остальное не рассказывай, не надо.

Письмо Иветте

Привет моя дорогая, Ива! Моя гого. Я хочу верить, что ты есть, по крайней мере я тебя видела два раза. Один раз ты меня спасла, а второй – просто была рядом. Наверное, ты из всех моих знакомых лучше всех знаешь Марка. Я тебя очень прошу, проследи за ним, оберегай его. Ты же знаешь, какой он. Я тебе здесь оставлю контакты Ирмы из Германии, если у него возникнут какие-то проблемы, любые, связанные с работой, напиши ей, скажи, что от меня. Она всё сделает. Да, не пишу тебе о том, что со мной, потому что сама пока не знаю. У меня ещё одна просьба к тебе, пожалуйста, скажи Марку, что я люблю его. Очень, очень люблю. Про остальное не говори, не надо.

Письмо Щушан и Рафаэлу Рубинянам

Тётя Шушан, дядя Рафик. Посылаю это письмо на адрес тёти Шушан, потому что только его знаю. Простите. Вы можете вместе его прочитать, а можете по очереди.

Тётя Шушан, когда вы пришли ко мне во сне, я долго вас искала, потом нашла, я выполнила вашу просьбу. И вы, дядя Рафик, когда пришли ко мне домой, ждали всё сына своего, а на самом деле подсказывали мне, где и что искать надо. Я выполнила своё обещание. Я возвращаю вам память об отце. Марк, наверное, уже принёс вам зеркало. Я полностью расплатилась за деда, поэтому прошу у вас прощения и благословите меня, пожалуйста. И ещё, пожалуйста, скажите Марку, что я очень его люблю.

Она вложила каждое письмо в отдельный конверт, аккуратно надписала на каждом адреса. Потом завернула зеркало в пузырчатую упаковку, потом в картонную коробочку, обернула это всё жёсткой бумагой, вложила туда одно из писем и пошла на почту. По дороге она несколько раз доставала из сумки письма, перечитывала адреса, пересчитывала их количество. Пыталась удостовериться, что не спит.

Ереван. Апрель 2020 года

Посетителей в клубе было немного, поэтому пианист, или как сейчас модно называть – клавишник, то и дело подходил к бару, пользовался добротой бармена.

– Теперь давай по одному куба либре.

– Ну давай, раз угощаешь. Твоё здоровье.

– Слушай, Тём, ты случайно не знаешь вот ту девушку, за пятым столиком?

– Которую? Эту худую?

– Нет, вон ту, с чёрными волосами.

– Нет, не знаю, – Артём отвернулся, поставил стакан на стойку и собирался было вернуться за инструмент, но не успел отойти, как к ним подошла девушка, на которую минуту назад показывал бармен.

– Привет, я Сьюзи, – протянула она ему свою ладонь. Артём ответил рукопожатием, – Артём.

– Я знаю вас. Мы с вами встречались год назад. В пабе музыкантов. Вы тогда с подругой были.

– Простите, я вас не вспомнил. Я там часто бываю…

– Да, знаю, но в тот день паб уходил в отпуск, помните?

– Ах, да. Я с Эллой пришёл. Вы её знаете?

– Не знаю, но хотела бы узнать о ней. Вы меня познакомите?

– Я не очень понимаю в чём моя миссия, но сразу скажу, что Элла не здесь живёт. Она только на лето приезжает.

– Жаль, мне нужно было с ней поговорить об очень важном. Может вы мне дадите её контакты?

– Она есть в Facebook, напишите, она точно ответит, – сказал Артём и поспешил на сцену. Ему стало как-то не по себе. Что-то было в этой Сьюзи таинственное и даже настораживающее, но она ему понравилась сразу же.

Артём не разбирался в людях, но бывало так, что на подсознательном уровне ему что-то подсказывало, что от этого конкретного человека ничего хорошего ждать не придётся. Сьюзи ему такой не показалась.

Когда клуб закрывали, Артём обнаружил на крышке пианино стопку щедрых чаевых. Это не было редкостью, поэтому он сразу разделил на равные части и раздал остальным музыкантам. Он выходил один и собирался прогуляться, перед тем как пойти домой.

– Артём, – услышал он и обернулся в ту сторону, откуда доносился голос. Это была красивая девушка с пышными кудрявыми волосами. Она ускорила шаг, чтобы догнать Артёма, и её волосы подпрыгивали как мягкие пружинки.

– Подождите, давайте вместе пройдёмся, вам в какую сторону?

– В эту. Я до Оперы, потом оттуда на машине домой.

– Ну, пошли, – она взяла его под руку – Ничего, если я за вас подержусь чуть-чуть. Я так себя буду увереннее чувствовать. Каблуки, знаете ли…

– Представляю, жена моя тоже не любила каблуки.

– Так это правда, что вы были женаты?

– Правда! А вы считаете это таким неправдоподобным?

– Нет, просто думала, что если бы я была вашей супругой, то сделала бы всё, чтобы не расставаться с вами.

– Ну, это уже не от вас зависит. Я тоже в этом принимаю участие.

– А что стало причиной?

– Расставания?

– Да, появилась другая?

– Нет, конечно, это слишком банально. Просто я понял, что это не мой человек.

– И сколько потребовалось времени, чтобы это понять? – не отступала она.

– Двенадцать лет.

– Двенадцать! И вам не сложно было спустя двенадцать лет говорить ей, что она оказалась не той?

– Сложно, но продолжать жить с ней было бы нечестно.

– А каким должен быть человек, чтобы он оказался вашим?

– Не знаю, наверное, в первую очередь, он должен обладать такими качествами, которыми я не обладаю, но восхищаюсь ими.

– А конкретнее? – настаивала она.

Артём остановился, повернулся к ней, убрал обеими руками с её лба мягкие кудрявые пряди, взял в ладони её лицо, потянул к себе и посмотрел в её чёрные красивые огромные глаза.

– Что же тебе на самом деле надо, а? – сказал он, почти не раскрывая рта, но в его глазах было одно большое желание. Он притянул её лицо ещё ближе к своему и поцеловал. Девушка закрыла глаза и наслаждалась каждым движением его губ.

Когда он наконец оторвался от неё, Сьюзи отошла на шаг назад и спросила, прищурив глаза.

– У тебя с ней был роман?

– С кем? – ещё немного дрожа от поцелуя, спросил Артём.

– С Эллой.

– О, Господи, а причём тут она?

– Мне интересно, она могла бы быть тем человеком, которым бы ты восхищался?

– Могла, но сейчас меня волнует другое.

– Что?

– Пошли ко мне? – она не ответила, лишь взяла его под руку.

Утром, когда Сьюзи встала, Артём уже варил кофе. Горький аромат стоял в непроветриваемом помещении и даже щипал глаза. В горле тоже першило, то ли от вчерашних сигарет, то ли от холода. Артём не отапливал квартиру. Экономил. И окна не открывал, чтобы холод не впускать. Уже был апрель, но дом пока не успел прогреться. Поэтому в квартире было и холодно и душно одновременно.

Сьюзи встала, чтобы пойти в ванную. Было холодно и её голое тело покрылось мурашками. Она стала похожа на общипанную утку. Или, может, страуса.

– Какие у тебя дела с Эллой? – спросил Артём, когда она вышла, оделась, и теперь грелась, обнимая кружку кофе.

– Я её видела во сне.

– Смешно, мало ли кого мы видим во снах.

– Ты не поймёшь, у меня сны со смыслом.

– Та-а-ак, ещё одна…

– Что такое?

– Нет, ничего, просто есть у меня одна знакомая, которая живёт одними снами. И что ты видела про Эллу? Что это был за сон?

– Я не помню подробностей, – сказала она.

– А вот над этим надо поработать. Если ты хочешь, чтобы к твоим снам прислушивались, ты должна запоминать всё в малейших подробностях.

Он подошёл к ней сзади и поцеловал в шею.

– Я постараюсь, – сказала она, повернув лицо к нему и жадно поймала поцелуем его губы.

Сьюзи стояла в дверях, и ждала, пока Артём приведёт свою причёску в порядок. Он долго боролся с волосами, которые не хотели укладываться в ту сторону, в которую он их направлял. Фиксировал лаком, но всё тщетно. Потом он махнул рукой, и стал подправлять брови.

– Скоро ты уже? Даже я не провожу столько времени перед зеркалом.

– А я вот люблю, чтобы всё было идеально, – продолжал он бороться теперь уже с упрямыми бровями.

– Ну давай уже. Ох, хорошо тебя моя бабушка не видит, не то сказала бы свою коронную фразу.

– И что же это за фраза? – наконец закончил он наводить красоту, пропустил её вперёд и закрыл за собой дверь.

Лестничные пролёты были узкими, поэтому она шла впереди, подскакивая на каблуках. Её красивые блестящие локоны прыгали в такт шагам.

– Бабушка говорила: «Не смотрись так долго в зеркало, оно до добра не доведёт. Разлетится на мелкие кусочки, и жизнь твою разрушит».

– А почему она так говорила?

– Не знаю, но по словам мамы, у них в деревне какая-то история произошла. Вот после этого бабушка не любила зеркала в доме. Только одно в прихожей и одно в ванной еле уговорили оставить.

– Да, деревни любят создавать себе истории, а потом превращать их в легенды, мифы.

Она повернулась к нему, когда вышли из подъезда и остановилась.

– Ты прав, но это видимо не легенда, потому что бабушка никогда не рассказывала о том, что произошло. Мама говорит, что она всю жизнь испытывала чувство вины. И ушла с этой виной из жизни.

– А откуда бабушка твоя?

– Из Ноемберяна, точнее из села неподалёку от райцентра, кажется. Или из самого райцентра. Не знаю точно. Они с дедом и мамой переехали сюда в 1977 году. Мама вышла замуж, потом родилась я. Деда уже в живых не было. А бабушка года два назад умерла.

– Знаешь, у меня складывается такое впечатление, что эта ноемберянская тема ещё долго будет продолжаться, – сказал Артём и добавил, – Эллины предки тоже из Ноемберянского района.

– Правда?

– Ага, может поэтому она к тебе во сне приходила, – сказал Артём и крепко поцеловал свою новую подругу.

Кошкотан. Май 1977 года

Выйдя из дома Мариам, Наник сразу же побежала к Седе. По дороге её остановил муж.

– Куда ты так бежишь? Что случилось?

– Ай, оставь меня, дело есть срочное.

– Слушай, Наник, если ты собираешься вмешиваться в историю с Мариам, лучше не делай этого. Это добром не кончится.

– Что ты понимаешь, Вано. Это позор, такой позор.

– Наник, успокойся, вернись обратно, я тебе говорю, – и схватил её за руку, пытаясь удержать.

– Оставь, – крикнула она и вырвала свою руку. – Я скоро буду.

Наник побежала к Седе. Та сидела в ожидании мужа, который всё не приходил.

– Ах, Седа, Седа, как я тебя понимаю. Я бы на твоём месте выколола бы ей глаза, бесчестная, – почти театрально проговорила Наник и села на стул.

– Если бы я выкалывала глаза всем, на кого положил глаз мой муж, то в этой деревне, районе и далеко за его пределами все женщины ходили бы слепыми.

– Зря ты так, твой муж уважаемый человек. Ну бывает, может хочет немного погулять. Мой бы тоже гулял, если бы у него деньги были. Да если бы у меня были деньги, я сама бы ему давала, чтобы погулял.

Седа, которая всё это время стояла и смотрела в окно, повернулась к сидящей на стуле гостье.

– Наник, все знают, что ты хотела занять место Мариам в артели, которую собирался открыть мой муж. Потому не надо сейчас рассказывать о том, кто какой человек. Тебе эта история на руку.

– Ой, Седа, прекрати. Ничего мне не на руку. Хотя, думай как хочешь. Они уедут завтра, знай. Если это тебе интересно, – Наник пошла к выходу, но обернулась в дверях, – Кстати, а где твой муж?

Седа ничего не ответила. Наник вышла, но не спешила возвращаться домой. Она пошла к одноэтажному каменному дому администрации поселения. Это была опрятная постройка, огороженная ровно покрашенным забором зелёного цвета. Частокол был высоким, и окна дома не были видны. Она подсмотрела в щёлку и увидела, что в окнах не горит свет. В доме никого не было, но Наник не собиралась уходить.

– А, приветствую, сестра. Как Вано? Всё ли в порядке? – подошёл к ней один из знакомых Вовика Тельмановича.

– В порядке, в порядке, сынок. Макич, скажи, а товарищ Макунц на месте?

– Нет, сестра Наник, ушёл, вот как ушёл, так и ушёл, – он показал рукой куда-то направо и махал так сильно, что Наник поняла, что уехал Макунц далеко.

– Макич, мне бы весточку ему оправить.

– Ааа, ну это запросто. Говори.

– Скажи ему, они уедут завтра.

– И всё?

– Да, всё.

Когда Наник пришла домой, муж её ждал и был очень взвинчен.

– Ну что, собрались стервятники? Косточки всем перемыли?

– Молчи, Вано, молчи, ничего ты не знаешь.

– И знать не хочу. Ты подальше держись от Макунца и всего, что с ним связано.

– Пусть другие держатся подальше. Я так и сказала ей, уезжайте, сказала.

– Ах, Наник, беда случится, беда.

– Не случится, не бойся. Вовику Тельмановичу уже сообщили.

– Ах, Наник. Беда случится.

Наник, Вано и их дочь были дома, когда вечером 25 апреля пришла весть о том, что Мариам и Петрос Рубиняны разбились на машине. Всё село погрузилось в тишину, которую нарушал лишь шум бьющихся одно за другим зеркал. На похоронах Рубинянов больше всех плакали Наник и Седа. Товарищ Макунц с важным видом помогал сыну Рубинянов Рафаэлу решить вопросы с погребением.

Через неделю после похорон Вано пришёл домой подвыпивший.

– Собирайтесь, – сказал он жене и дочери, – мы уезжаем отсюда. Я договорился. В Ереване есть артель, ты будешь там швеёй. Рузик в техникум поступит и тоже с тобой будет работать. Я найду, чем заняться.

После переезда в Ереван Вано практически не общался с женой. Пару раз, лишь когда напивался, кричал на неё, обвинял, что она стала причиной смерти двух людей. Он был уверен, что, если бы она не сообщила Вовику Тельмановичу о том, что Мариам уезжает, ничего этого не случилось бы.

Рузанна вышла замуж, наверное, в первую очередь, чтобы избавиться от той атмосферы, которая царила у них дома. Отец, не разговаривающий с матерью, мать, вечно плачущая и ненавидящая зеркала. Вано умер ещё до рождения своей внучки. И на Наник взвалился ещё и этот груз. Она корила себя, что стала причиной смерти мужа, который не выдержал и умер, испытывая чувство вины за свою жену. А со временем начала также чувствовать вину и за то, что случилось в Кошкотане. Наник считала, что, если бы не её зависть, не желание занять место Мариам, ничего бы не произошло. Поэтому свою внучку она воспитала иначе. Знай своё место, говорила она. Делай то, что тебе под силу, если надо бороться – то борись, только никогда не делай того, что может навредить другому человеку. «И не доверяй зеркалам. Они могут разрушить твою жизнь», – говорила она.

Когда Сьюзи спрашивала мать, почему бабушка так говорит, мать отнекивалась, что ничего не знает, ссылалась на легенду деревенскую. А на самом деле мать знала, но предпочитала не влезать в эту историю. Она думала, что эта история, в которой её мать сыграла не последнюю роль, ещё напомнит о себе. Поэтому молчала. Не хотела впутывать дочь.

Кошкотан. Май 2020 года

Неухоженная, почти заброшенная деревня. Крошечная совсем. Когда-то тут был сельсовет. Наверное, в этом доме сидела администрация. Видно, что раньше это была достойная сельской администрации постройка. И забор на месте, правда сильно покосившийся. Это был традиционный для этой местности частокол. Видно, что когда-то за ним хорошо ухаживали, даже видна зелёная краска в два-три слоя. А теперь от этого сплошного забора остались одни редкие колья. Странно, правда, что его вовсе не разобрали на материал для отопления домов в сложные военные годы.

Дорога, по обе стороны которой стояли дома с такими же неухоженными заборами, была не заасфальтированной. Если бы не редкие прохожие – местные жители в одежде масс-маркета – можно было бы предположить, что это какое-то путешествие во времени и ты вернулся в прошлое, в период молодости своих родителей, дедов.

Вот оборудованный под магазин старый дом с разваливающейся крышей, зато разнообразию продуктов на полках может позавидовать московская «Пятёрочка» или «Дикси». Здесь и крупы, и овощи, и бытовая химия, и товары первой необходимости, и домашняя одежда и, конечно же, табак. Естественно, это был не тот табак, не махорка, что во времена наших дедов. Обычные сигареты, правда местного производства. Здесь у людей не такие возможности, чтобы покупать Marlboro или Davidoff. Местный контингент сосредоточен на местном производителе. А курить здесь любят и курят много. По всей дороге, возле домов, в огородах – везде окурки. Вообще, в Армении очень много курят. А тем более в Ереване. Иногда, когда солнце припекает слишком сильно, а так бывает часто, особенно с середины июля, то город превращается в одну большую пепельницу с кучей окурков и горами пепла. А когда вечером солнце садится и поднимается ветер, то он гоняет из стороны в сторону душный воздух, а окурки с пеплом разлетаются во все стороны. И лишь под утро, когда вся эта пыль осядет на выгоревшую от жары и удушенную от отсутствия кислорода зелень, на мгновенье природа сделает вдох полной грудью, чтобы потом опять целый день пытаться выжить.

Я тоже дышу тут лишь под утро. Правда, в Кошкотане воздух другой. Но здесь история другая, которая не даёт дышать. Особенно мне. Да, кстати, я не представилась.

Я Элла, мне 40, и я не знаю где я. Однажды я полюбила человека, и сейчас брожу по этим знакомым мне местам, хоть никогда здесь и не бывала. Я любуюсь этими горами, речками, полями. Пыльной и грязной дорогой, разваливающимися домами. Любуюсь и изучаю. Смотрю и думаю, а тогда тоже так было? Тогда, когда они переехали сюда, в середине 1950-х. Наверное, с тех пор ничего и не изменилось. Только люди стали по-другому одеваться и думать. Надеюсь, что думать стали иначе. Хотя в сёлах всегда жизнь какая-то заторможённая. Я не знаю, как я оказалась здесь. Единственное, в чём я уверена, что я должна была пройти этот путь. Иначе я всю жизнь буду жалеть об этом. А жизни у меня осталось совсем мало, горловина моих песочных часов расширилась и песок начал всё быстрее сыпаться в нижний сосуд.

Я нашла тот дом. Тут мало что изменилось с тех времён. Даже на стенах следы некогда висевших зеркал. Дверь была не закрыта, поэтому я вошла. Дом никто не охраняет, но и никто не заселяется сюда. Боятся, может. Люди вообще боятся историй, легенд и мифов. И зачастую обходят стороной мистические точки. Вот и этот дом стал своего рода местом, поросшим тайной. Хотя какая же тут может быть тайна? Просто люди боялись потревожить память хозяев. Когда-то они, жители этих мест, не встали на защиту уважаемых соседей, а предпочли принять сторону сильного. Теперь боялись возмездия.

Но могила была ухоженной. Вокруг неё кусты сирени, аккуратно выдернуты сорняки. И свежие розы на могиле. Я не знала, какие она любила цветы, поэтому купила гортензии. Они нежно-голубого цвета, такого успокаивающего. Хорошо, что они похоронены здесь, в назидание всем. Я зажгла лампадку с ладаном и поставила на могилу. Здесь принято жечь ладан. Лампадки, правда, тут только входят в моду. Особенно в деревне. Когда я нагнулась утрамбовать землю, чтобы лампадка не перевернулась, я заметила возле могильного камня зеркало. Когда я взяла его в руки, то увидела, что это осколок. Осколок тонкого зеркала треугольной формы, одна сторона которого ещё вставлена в деревянную оправу. Я посмотрелась в зеркало. Я опять увидела Марка.

– Хорошо, что ты пришла, – услышала я голос сзади и обернулась. Это была красивая высокая девушка с пышными вьющимися волосами, – Ты правильно сделала. Я тоже сюда хожу, правда не часто, но теперь буду чаще ходить. Пока время есть.

– Да, правильно, у меня этого времени не осталось, – сказала я.

– Неважно, ты и так много сделала. Я знаю, видела, – она протянула руку мне и представилась, – Я Сьюзи, внучка Наник.

– Наник? – пыталась вспомнить я, – А, Наник, та…

– Да, той самой Наник, что приходила к твоей бабушке.

– Элла, – представилась я из вежливости, хотя она меня прекрасно знала.

Видела ли я её раньше? Нет, мы скорее всего не пересекались, просто наблюдали за происходящим, отсюда и ощущение узнавания друг друга.

Потом мы пошли в магазин, купили пива и долго сидели на склоне ближайшей горы и разговаривали. Я ей рассказывала о своих друзьях, о Москве, о том, о что очень жалею, что у меня с Марком нет общей фотографии.

Небо опускалось всё ниже и хотело нас проглотить. А когда мы не испугались, оно вылило на нас ушат воды, такой тёплой, что нам ещё больше расхотелось уходить и прятаться под какой-нибудь захудалой крышей. Уже совсем стемнело, и откуда-то со стороны соседнего села послышался волчий вой. Тогда мы поняли, что нужно уходить, а так как возвращаться в Ереван на ночь глядя было не только опасно, но и практически невозможно из-за отсутствия хоть бы редкого, но регулярного сообщения, мы решили переночевать в Кошкотане. О том, где именно мы будем ночевать, мы даже не задумались, а обе не сговариваясь направились к дому Рубинянов.

Дом за день нагрелся, а из-за закрытых окон в нём было очень душно. Сьюзи с трудом открыла окно и комнаты наполнились ароматом мокрой земли. Здесь всё ещё было электричество. Проводка не пострадала ни от времени, ни от рук соседей. В шкафу на полках были аккуратно разложены простыни и полотенца. На штанге висело несколько платьев, пальто и мужской пиджак. Была и прикроватная тумбочка и банкетка – привычка Мариам, оставшаяся от городской жизни в Баку. Я из любопытства открыла верхний ящик. Там было несколько клубков ниток, крючок, спицы. В нижнем ящике лежал блокнот. Я открыла его, села на кровать, но он был пуст и только были видны следы вырванных страниц. А между листами лежали две фотографии.

Это была свадебная фотография Шушан и Рафика и чёрно-белая фотография трёхлетнего Марка. Он был какой-то насупленный, щёки надуты, глаза прищурены, а на голове шапка а-ля будёновка.

– Возьми её себе. Им она больше не нужна, – сказала Сьюзи, высушивая полотенцем Мариам свои намокшие под дождём красивые волосы.

– Да, возьму, пожалуй.

Мы уснули обнявшись на кровати Рафика и Мариам. Периодически одна из нас просыпалась, ком в горле не давал спокойно уснуть. Когда под утро я проснулась, Сьюзи уже сидела на кровати и смотрела в окно. Я спросила:

– Могу я попросить тебя о чём-то?

– Конечно, говори.

– Если ты встретишь Марка, скажи, что я его люблю. Очень, очень люблю.

– Скажу.

Москва. Май 2020 года

Сейчас я лежу на кровати в незнакомой мне комнате и пишу в надежде, что кто-то когда-нибудь найдёт эти письма и прочитает. Перечитывала в мыслях «Дневник неудачника, или Секретную тетрадь». Помню фразу:

– Жизнь даётся – живи.

– Ах, мама, – я боюсь!

– Живи – не бойся.

Думаю, а ведь правда…

Вчера я была на мосту. На том же Чугунном мосту. Опять смотрела вниз на воду, на уток. Селезни, как всегда с красивым оперением и утки рядом, серо-коричневые, невзрачные.

Старшая дочь Маши однажды сказала:

– Я знаю, почему дяди утки такие красивые, а тёти нет. Потому что дяди встают утром, одеваются красиво и идут на работу, а тёти весь день на кухне еду готовят.

Малышка в чём-то права, и видимо уже с малых лет на подсознательном уровне поняла, что кто бы что ни говорил, тёти всю жизнь будут обслуживать дядь. Будь то на кухне или за её пределами. Хе-хе, это я так пытаюсь пошутить.

Сейчас уже почти лето. Я так любила лето в Москве. Оно такое зелёное, вкусное, пахнет корицей, акацией и запоздалой сиренью. Когда я закрываю глаза, я прогуливаюсь по набережной, смотрю на уток, на проезжающие по мосту трамваи. Иногда мне не хватает горы, которая по утрам дышит туманами облаков. Не хватает эклеров с заварным кремом. А ещё мне не хватает зеркала. Мне почему-то не дают его, поэтому я не могу увидеть его глаза. Но я прячу от всех его фотографию. Да, у меня есть его чёрно-белая фотография. На ней ему три годика. Он щурится и щёки пухлые. Совсем не изменился.

Она у меня под подушкой, я часто её сжимаю в руках и засыпаю. Поэтому фотография помята немножко. Потом я спрячу эту фотографию вместе с письмами.

Если когда-то вы найдёте эти письма – передайте их Марку, и скажите, что я его очень, очень люблю.

КОНЕЦ

В армянской кулинарной традиции окрошка – это напиток: тан (айран) с мелко порезанными огурцами и зеленью. Наряду с кефиром, таном и мацони, такая готовая окрошка продаётся в магазинах порционно.

Ирма – нем.

Чем я могу помочь – нем.

А это Микаэлла, моя дочь. Дочь Микши – нем.

Девочка. – груз.

Парень. – груз.

Это я Эллада, Элла – нем.

Я тебя не узнала. Твоё фото… Ты изменилась – нем.

Я постарела – нем.

Сухофрукт – арм.

Servus – привет – нем.

Транспортировка пациентов – нем.

It is old Spiegel. Çok old – Это старое зеркало. Очень старое – фраза, составленная из слов на разных языках: английском, немецком и турецком.