14 июня всё было наготове. Наша линия замерла в ожидании. Ходили слухи о новых неизвестных батареях австрийцев. Пессимисты утверждали, что опасная пораженческая пропаганда проникает вместе с почтой из Милана и Турина к солдатам на передовую. Я задержал всю почту батареи в бараке подразделения, справедливо полагая, что лучше тщательно распределить паёк, чем раздать солдатам слезливые письма накануне решающего сражения. Всё построение батарей от форта Корбин, вдоль Валь Д'Астико, огибая вершину Ардё и следуя гребню Скулаццон в Валь Д'Асса, достигавшее расположения англичан в Чезуне[25], с их двумястами миномётами, пулемётами и винтовками бригады Казале, было готово к сражению, обещавшему стать яростным и решающим.

Мы сытно пообедали в деревянном, обшитом стальным листом бараке миномётного подразделения, защищённом серыми скалами, похожими на небольшие башни. Мы спокойно курили на краю Валлателла Силё, заросшей зеленью тихой долины, погружённой в альпийское молчание, зажатой, с одной стороны, между горным хребтом Ченджо, а с другой – дорогой, ведущей к форту Корбин. Томная мягкая нежность перламутрового вечера, послушно уступавшего место темноте, спускавшейся в глубокие долины. Нараставший гул вывел нас из оцепенения.

Ликование эха, потревоженного одиночным звуком мандолины. Это мои артиллеристы приглашают австрийцев на следующий танец. Вот они там внизу, под нами. Двое первых отчаянно бренчат на мандолинах, в то время как два других вторят им, колотя локтями и ногами в канистры с бензином. Сзади подходит, виляя задом и семеня ногами, виолончелист. Вместо виолончели у него длинная железная вешалка. Оркестр взял паузу, перед тем как исполнить для офицеров серенаду под неистовым управлением самого фантастичного из всех дирижёров.

На голове у него косо, на манер английской фуражки напялен металлический котелок. На заднице связаны приподнятые полы шинели, имитирующие старинный покрой итальянской военной формы. Он осыпает музыкантов шутливыми проклятиями, сопровождая каденцию ужимками и громкими неприличными звуками. Звуковой шквал пробуждает войска, стоящие лагерем в Валлателла Сила.

Аплодисменты. Аплодисменты и глухой ответный гул, принесённые издали переменчивым эхом.

Оркестр останавливается перед командой подразделения. Капитан просит меня выступить. Вокруг столпились миномётчики, артиллеристы и музыканты.

– Дорогие миномётчики, дорогие артиллеристы и солдаты Италии, примите мою сердечную благодарность за серенаду, исполненную для нас, а также за ваш великолепный пердёж против австрияков! Ваша шумная радость показывает небесам, заходящему солнцу и звёздам, что вы презираете все опасности! До вас должны дойти сведения, если не наверняка, то вполне вероятно, что этой ночью в полтретьего начнётся большое сражение. Я лично так думаю. В любом случае, это вас не волнует, как я вижу, и не должно волновать впредь, поскольку имеются сведения, поступившие из надёжных источников, убедившие как меня, так и всех командиров, что итальянская линия обороны от Астико до моря полностью готова, абсолютно готова не только противостоять любому австрийскому наступлению, но также отбивать любую вражескую атаку. Запомните: любое наступление, даже самое мощное, будет остановлено. Кадорна[26] не был плохим военачальником. Ошибкой было не сместить его, когда он почувствовал себя усталым и опустошённым. Именно он выбрал линию обороны на Пьяве, и это была сильная линия. Сейчас она стальная. Она выстоит. Впереди жестокая борьба, нам предстоит пережить тяжёлые и сложные моменты. В такие моменты помните, что эта венецианская низменность, там внизу, это постель нашей единственной и божественной невесты: Италии… постель ваших невест, которых вы обожаете. Вы, твёрдо стоящие на ногах, охраняйте двери и лестницу, которые хотели бы взять штурмом австрийцы! Подумайте о том, что делая шаг назад, вы тем самым в одно мгновение можете позволить этим канальям войти в ваш дом, бухнуться в вашу постель и овладеть вашими женщинами. Лучше умереть! Я уверен, что никто из вас не захочет стать трусливым идиотом и довольным рогоносцем. А теперь отправляйтесь спать, в условленное время вас разбудят!

Я решил раздеться, чтобы лучше отдохнуть.

На раскладушке в 6 сантиметрах от лейтенанта Боска. Между нами стоят ночные горшки из 75-миллиметровой артиллерийской гильзы и консервной банки. Каждые пять минут (я проверяю по наручным часам) безмолвие ночи нарушает наш 149-миллиметровый снаряд уууусссс уууффф. Я засыпаю.

В полтретьего нас разбудил грохот орудий.

– Боска, мы здесь.

Пока мы одеваемся, слышно как нарастает, плотнеет и усиливается свист австрийских снарядов, бьющих в скалы и в металлическую кровлю, как будто огромный поток воды несётся с шумом раздираемого шёлка. Они пролетают в одном или двух метрах от дрожащей крыши и разрываются в Валь Сила.

Свирепая, сплошная, продолжительная бомбардировка. Изобилие боеприпасов. Австрийцы думают, что в Валь Силв гнездится много батарей.

Мы все на ногах, с хорошими солдатскими английскими респираторами на лицах. Снаружи темно. Смутное предчувствие зари на Чимоне. Долина наполнена оглушительным невыносимым грохотом разрывов и грозными отголосками эха. Я отдаю команду, сзываю своих людей. По металлической кровле течёт широкий свистящий поток. Мне кажется, что я вот-вот утону в этом нарастающем потоке. Такое впечатление, что нашему бараку грозит наводнение. Проверяю респиратор у каждого миномётчика. Слезоточивый газ начинает щипать нам глаза. Странное ощущение слёз без горя. Светает.

Все наши батареи отвечают яростным огнём. Непрерывный и густой огонь затягивает Ченджо дрожащей пламенной драпировкой. Валь Сила заполняется белыми серебристо-серыми дымами, прошитыми залпами наших батарей.

Неожиданность, к которой мы вскоре привыкли: австрийские снаряды нового типа, которые, взрываясь, выстреливают вверх длиннейшими волнистыми перпендикулярными червями, высотой от 50 до 100 метров.

Странные червеобразные кольца дыма, которым не всегда удаётся подняться, и тогда они стелются горизонтально, разрастаясь с шумом и клокотанием. Это сигнальные гранаты, служащие для обозначения австрийскими наблюдателями мест попадания, невидных из глубоких траншей. Австрийские батареи в Камполонго, Лузерне, Тонецце, кажется, сводят личные счёты с Валь Силà. Они сосредоточенно бьют по нам. Телефоны больше не отвечают.

Мой денщик Гьяндуссо входит с полным тазом воды в сопровождении моей собачки Зазà. Гьяндуссо обучил её обычным командам, и вот, пожалуйте, она послушно садится передо мной со свёрнутой газетой в пасти.

Я моюсь холодной водой, не снимая противогаза, но с обнажённым торсом. У меня нет возможности умыться, и я отправляюсь вместе с капитаном к нашим друзьям на батарею в Скулаццоне. Гора Приафорà дышит огнём. Огненное дыхание чёрных губ, огненные взгляды из-под чёрных век, огненные кинжальные удары из чёрного чрева горы. БРАА бубубу БРАА вувуву в долинах. Дорога, ведущая к форту Корбин, изрыта воронками от разорвавшихся снарядов. В форте я нахожу капитана Мелодию, худого, возбуждённого, весёлого и насмешливого. Мы вместе спускаемся в подземелье, связанное ходом сообщения с Чима Арде [27].

Мой капитан обзавёлся двумя электрическими фонариками. После десяти минут вдоль по извилистому ходу под свистящим и сверкающим небом, мы останавливаемся у настоящего шахтного колодца. Сворачиваем в скользкий туннель. Колодец спускается в центр укреплённого выступа. Я уже узнаю дорогу, которая должна привести нас к знаменитой Даме на балконе. Действительно, ещё десяток шагов, и мы выходим на великолепный сияющий простор, мощностью в сто тысяч празднеств. Сто миллионов свечей мощнейших прожекторов, следящих за австрийскими позициями в Валь Д'Астико. Замираем ослеплённые. Затем мы слышим звуки яростного танца и прихотливое, беспощадное, ироничное и женственное та-тата-та-та пулемёта «Сент-Этьен [28]», который, в шести метрах справа, гневно как андалузка швыряется огнём страсти и красными гвоздиками со своего балкона, замаскированного зеленью. Это она, легендарная Дама на балконе бригады Казале.

Дама Сент-Этьен неподражаема. Под её защитой находятся опасные места. Её никогда не переклинивает, если о ней заботится её друг пулемётчик Буко, тощий смуглый апулиец с хитрыми глазами, чей блеск смешивается со вспышками постоянного белозубого смеха. Опытный механик. У него никогда не возникает необходимости разобрать свою любовницу, чтобы почистить её сердцевину. Он овладевает ею, изгибая спинной хребет, щиплет её, щекочет её. Элегантная Дама в чёрном изгибается вниз, над бездной, где бушуют австрийские серенады и швыряет, швыряет свои бесчисленные огненные цветы, убивающие романтичных и дерзких исполнителей серенад.

Буко приветствует меня своей белозубой улыбкой, вспыхивающей в бело-голубом электрическом свете прожектора. Мы заворожённо смотрим на переливающихся в великолепном безумии мотыльков, которые в опьянении устремляются на сильный луч света, сталкиваются, перевёртываются, делают пируэты перед огромным стеклянным глазом, ослепляющим их.

Ярость канонады, вступившей в схватку с завывающим эхом, усиливает фантастичность и таинственность этой сверхромантичной ночи, очарованной смертью и опьянённой жестоким весельем. Трагически, словно призрак расплавленного металлического чрева, дистанционный прожектор выступает из своей пещеры и освещает путь Дековилля[29] до края отвесной скалы, затем бесшумно отступает и скрывается во тьме.

Со дна этой пещеры фотоэлектрические датчики, установленные на вращающейся сфере оборудования, управляют перемещениями и включением прожектора. Однако рельсы под ним блестят и извиваются, как фосфоресцирующие змеи, и перед моим воспалённым взором, словно наяву предстаёт чудовищный призрак стеклянного чрева, содрогающегося в попытках освободиться от похотливых бабочек. Суровый и грозный, он приближается к излишней кокетливой Даме, которая всё сильнее галдит и бранится на своих обожателей в долине.

Прекрасная стальная Дама плотоядно вдыхает будоражащую смесь ночных ароматов: ванили, фиалок, акации и дикой мяты, с преобладанием терпкого запаха баллистита [30].

Кажется, что она, обезумев от радости, исполняет свой странный танец с изогнутой спиной. Дымятся её распущенные волосы. Пулемётчик сжимает её бока, и гигантская тень этой странной пары танцует в свете прожектора, в ста метрах от нас, в огромном круге света, отброшенном ярким лучом прожектора на плотном полотне тумана. Рядом, внизу, вверху, вокруг – колышутся причудливые тени: наши. Запутанная перспектива бесчисленных призрачных зеркал этого празднества.

Буко говорит мне: «Как прекрасна моя дама! Элегантнейшая! Как хорошо она танцует! Она немного капризна и обидчива, но только не со мной. Со мной она хороша! Она всегда верна мне, она предпочитает меня всем остальным! Она отдаёт мне всю себя… Она наслаждается, поистине, наслаждается, когда я покрываю её масляными поцелуями. у меня имеется специальное масло для этой дурочки, болтуньи, которая всегда лезет поперёд нас!»

Мы ясно слышим, как очереди австрийского пулемёта шпарят вовсю в тёмных зарослях, в двух метрах над нашими головами.

Дама на балконе насмехается, издевается над ним во всю мочь: «Идиот та-та-та-та-та-та Идиот та-та-та-та-та».

Ей отвечает множественное эхо, отражающееся от лицевой стены, но большое облако, несмотря на дерзкие усилия прожектора, мешает нам разглядеть австрийскую дорогу, по которой спускаются атакующие. Возбуждённое или соблазнённое эхо даже хохочет, захваченное празднеством, умножающее свои длинные джа-а-а-а-а джа-а-а-а-а– джа-а-а-а-а.

Это напоминает шум гравийного оползня, или скорее крики людей, доносящиеся из-под взорванной роскоши скалистых палаццо. Высокие звёзды мерцают, как световые сигналы отдалённого межпланетного сражения.

Нет! Нет! Это бубенцы приглашённых пружинящих небесных экипажей! Тысячи и тысячи далёких смеющихся женских ртов, обращённых к зениту. Они размахивают руками, жестикулируют, осыпая танцующих жемчужинами, мучительными жемчужинами, способными вскоре превратить танец в битву тугих молний, оспаривающих друг у друга горные колокола. Но, увы, звёзды уже вновь стали тем, что они есть на самом деле: рубинами, украшающими колышущиеся воланы на юбках божественных танцовщиц, которые, к сожалению, никогда не танцуют с нами! Я прощаюсь с Буко и ступаю под лиственный свод. Хлопаю по плечу огромного артиллериста.

Мы на одной из орудийных площадок батареи Мелодии. Фоок! срррррррррррр. Мы следим за полётом 58-миллиметрового снаряда. Вот он снижается, визжа, ниже, ниже, в долину. СКРАБРАААНГ. Вновь начинается ход сообщения.

На высокогорных лугах, простирающихся в месте слияния Астико и Ассы, сражение разворачивается перед нами миллионом лихорадочных огней и громадами колеблющихся воздушных масс, мечущихся посреди истерзанной и стонущей растительности.

Справа что-то взрывается в густой чёрной листве – СГРАГРАНГ – ГРААНГ!

Сграанграната. Маскировочная сетка, скрывающая ход сообщения, превратилась в дьявольскую перголу с яростными гроздьями. Земля кажется вывернутой наизнанку мощными ударами наших миномётов. Невидимые внизу под нами, они с пьяной жестокостью наперегонки швыряют свои бутылки с шампанским, взрывающиеся вверху, и, разинув рты, восхищённо пялятся в небо, не заботясь об оглушающем круглом величественном грохоте, который этот убийственный алкоголь производит в 600-х метрах внизу под ними. Мы растягиваемся на склоне чтобы перевести дух, в то время как в мутном свете зари белеют изгибы рек и виднеются по сторонам луга в Камполонго, напротив нас деревни Ротцо и Альбаредо. Стайки белых домиков с красными крышами, бедные, робкие, детские, изумлённые, счастливые.

Наши батареи остервенело бьют 149-ым [31] всегда с новых рельс, брошенных на равнине против Креста в Аленбурге. Кажется, что Крест курится белыми и чёрными дымами; блоки, круги, овалы, ромбы, пакеты дыма, из которых вырываются жестокие серебряные заговорённые звёзды.

Более трёх домов внизу в Ротцо наслаждаются тем, что они разбиты. Они беззаботно курятся сами собой, как мирные сигареты. Они приглашают, просят, или бросают вызов нашим снарядам, разрушающим их с ожесточённым сладострастием. У деревни Ротцо простые чистые очертания, святые, как на картине Джотто, искажающиеся под гибкими волнистыми арабесками и гирляндами, которые, может быть, швыряет в них динамичный, пластичный гений Боччони. Громадные и медлительные клубы дыма отступают под мощным напором воздуха, гигантские огнедышащие боа запутывают и свёртывают их полностью. Дымы поднимаются, но их прогоняют вниз, выметают разъярённые ветра, и они становятся более сдержанными, более спокойными, более внимательными, более покорными семи домикам в Ротцо. Рассвет окрашивает крыши в цвет крови. Возможно, они предназначены для бойни, эти странные овечки? Колокольня давно обезглавлена. Я думаю о молекулярной дрожи в этих хрупких стенах, предчувствующих острый толчок дьявольской стальной рыбы, которая их разрушит. Они напоминают также трупную бледность на фоне серо-зелёного дымного моря этой подводной зари, под натиском бесчисленных ненасытных взрывчатых акул.

Дали, долины, ложбины, овраги, котловины и ручьи пробудились, они стонут, плачут навзрыд и кричат во всю мочь. Затем гнев переполняет их, и они взрываются, разлетаясь во все стороны с хрюканьем, отрыжкой, плевками и рвотой. Широкие долины негодуют, они звучно переваривают происходящее, неторопливо проглатывают тяжкий грохот, чтобы тут же отрыгнуть его обратно пережёванным, под зубовный скрежет эха, сверкающего и звенящего от страсти.

Мы чувствуем, как под ногами скрипят лёгкие, чавкают кишки и причмокивает горный сфинктер, до самого дна заполненный бесконечным грохотом. Позади нас обрушивается лавина обезумевшего от страсти эха. Я различаю в этом грохоте овалы, сферы, спирали, пирамиды, кубы, полосы, теснящиеся в диком напряжении сражения. Схватки, погони, перебежки, прыжки, кувырки и безумные совокупления шумов.

Эхо уже стало опытнейшим из экспертов, оно всегда на страже.

СПРАНГ – СПРАНГ канонады и БРАААА БРААА эха. Высотная галёрка переполнена свистящим и шикающим эхо. Оно обильнее канонады. Каждый орудийный залп поджидают 10, 20, 30 эхо, готовых расплющить грохот, растерзать, разорвать, расплавить, выжать, растянуть, раздробить его, чтобы затем разметать вокруг с брызгами, плевками, шутками, насмешками и бесконеееееечным смехом, смеееехом, смеееехом.

Я слышу, как где-то очень далеко позади меня грохочут колоссы, шутя попирающие листовую сталь Адриатического моря. Наверняка, в партере венецианской низменности аплодируют и хохочут. В небе тысячи шумовых гимнастов раскачиваются на ветряных трапециях, играют и смеются.

Мы не можем смеяться с лицами, спрятанными под английскими респираторами, надетыми на нас, с их трубками, с причудливыми профилями водолазов, погружённых в море удушливых и слезоточивых газов. Это ужасный иприт!

Офицеры проверяют английские респираторы на лицах солдат. У всех них уродливо удлинённый нос из каучуковой трубки, спускающейся из жёлтой торбы. Одни напоминают муравьедов, другие раскачивают таинственными пупочно-носовыми канатами. Внезапно позади нас вспыхивает свет: странный клубок перепутанных чёрных смолистых нитей, кипящих и дымящихся, подвешенных, как свиные туши, распространяющих вокруг резкий антиипритный запах.

Траншея напоминает химическую лабораторию, полную сумасшедших учёных. Возможно помешавшихся от непрерывных новых смесей, всё более опасных, едких и убийственных, непрерывно поступающих из огромного перегонного куба долины сюда, к нам, готовым, хотя и немного задыхающимся, отразить эту лирическую и в то же время научную химическую атаку: ацетилен, сероуглерод, сернистая кислота, хлорпикрин.

22 июня, отправляясь из Валь Силà пешком, в сопровождении беспрестанно болтавшего денщика Гьяндуссо, я внезапно ощутил, как в моих ногах вновь ожила опьяняющая эластичнейшая походка Карсо [37]. По сторонам спускавшейся вниз улицы громоздились английские крупнокалиберные орудия, которые чистили, припевая, высокие светловолосые батарейцы в колониальных касках и с голыми руками. Эти суровые, слегка приглушённые голоса моряков из-за Ла-Манша контрастировали с мягкими благоухающими дуновениями летнего ветра, устало овевавшего бескрайнюю венецианскую равнину, внизу, под Ченджо.

Моя собачка Зазà вертела задом, лаяла, приглашая меня припустить бегом. Я побежал вслед за ней вдоль по улице. Гора полностью изменила свою форму после бомбардировки. Я остановился, потрясённый горячим и пылким видением широко раскинувшейся передо мной Родины, вздымавшей, казалось, просторную грудь равнины, татуированной линиями улиц и ворсистой от деревьев, которые солнце глазировало золотистой испариной. Город и деревни были её талисманами.

Сегодня 22 июня, 22 это дважды 11, моё любимое число, счастливое число, приносившее мне удачу и связывавшее меня с Италией.

В Кампьелло, среди трёх глубоких воронок, оставленных снарядами 305 калибра, я обнаружил свою коляску с мулом и поклажей. Все погрузились, включая лающую Заза. Гьяндуссо сказал:

– Вы только поглядите, какой снаряд 280 калибра. Не разорвался. Спит себе на боку, как поросёнок. Как будто мы едем на ярмарку.

Раскалённая улица полна английских солдат, отпускающих сомнительные комплименты прекрасным итальянским горожанкам. Гьяндуссо изрекает сентенцию:

– Война предназначена для смешения рас!..

Сворачиваю на улицу Сан Орсо, где расположилось командование десятой армии. Я всегда испытываю инстинктивное чувство гадливости, входя туда. Почти всегда давящая обстановка, где господствуют два типа отвратительных тыловиков: старательные карьеристы, кичливые павлины и индюки генерального штаба, и медлительные неженки, думающие только о трапезе и шампанском. Кроме того, я питаю глубокое отвращение к генералам, которые почти всегда смешно кокетничают, как старые шлюхи. Но Кавилья[38] представляет собой исключение, и его окружение почти достойно него.

Он дружески встречает меня и сразу же представляет на макете битву при Монтелло, уточняя все ошибки, а также показывая предложенные и уже частично успешно осуществлённые поправки. Со свойственным ему удивительным спокойствием, ультра-пьемонтец, высокий, холодный, сдержанный, абсолютно уравновешенный, немногословный, он говорит о действиях пехоты, которыми он явно не был доволен. Он не одобрял две атаки с флангов Монтелло, которые были, как можно было предвидеть, отбиты вражеской артиллерией. Следовало, напротив, внезапно нанести удар в центре силами 4-х полков, сразу же после обманной ожесточённой бомбардировки с флангов.

Кавилья сказал:

– Бадольо [39] великолепно расположил артиллерию… Когда у Бадольо есть время подумать, он поступает как знающий и властный генерал. В любом случае это наш лучший генерал.

Затем Кавилья говорит о герцоге Д'Аоста, который был в Фольяно, когда австрийцы вторглись на наш берег. Ему много раз предлагали уехать, но он всегда отвечал: «Нет, я остаюсь!» Герцог мужественный хладнокровный человек, и к тому же очень здравомыслящий. Когда ему представили военные планы, то он, внимательно изучив их, затем сразу сказал: «Эти не годятся, принесите мне другие». Вновь изучает, принимает или отвергает без тени чванства или высокомерия. У него отличный начальник генерального штаба: Фаббри. От Астико до моря настроение наших войск просто великолепно.

– Я видел, как подкрепление с радостью победителей осаждает грузовики, отправляющиеся на линию фронта. Население Пьяве сохраняет совершенное спокойствие и уверенность. Во время битвы при Монтелло я видел, как крестьяне пахали землю, а дети стояли вокруг стрелявших 75-мм полевых пушек.

Я покидаю Сан Орсо в убеждении, что Кавилья, действительно, именно тот самый военачальник, которому предназначено соединить в единый волевой интуитивный и решительный механизм все благоприятные и неблагоприятные возможности, все расчёты, все силы людей, дождя, солнца и земли, совсем как провода, сходящиеся в этой чудесной панели с электрическими коммутаторами у него в мозгу. Необходимо чтобы Кавилья любой ценой стал главнокомандующим в следующей неизбежной финальной битве.

Скио [40] весь пронизан солнечным звоном, когда я въезжаю туда на своей коляске, запряжённой мулом. Я уже больше почти не узнаю городок, дремавший минувшей зимой под обстрелом надменных высокогорных австрийских батарей. Сегодня он гордится своими неистовыми совокуплениями с пушками 305-мм калибра. На площади я встречаю духовой оркестр первых берсальеров, возвращающихся с Пьяве.

Лирический взрыв раскалённого полудня. Наступательная походка, сверкающие ружья и ранцы, все трубы повёрнуты к небу над суровыми лицами, блестящими от пота. Сверху пронзительно звенит солнце, как подброшенная вверх в ритме походного марша прекраснейшая из всех берсальерских труб.

Я хотел было следовать дальше, но не мог продвинуться ни на шаг, с такой силой бурлящая масса вооружённых людей бросилась мне навстречу, прижала, как самум [41], исполненный дикой радости. Мальчишки в исступлении орали и скакали перед берсальерами. Из дверей домов, окон и балконов гроздьями свешивались неистово аплодирующие женщины и дети, снаружи лаяли собаки. Зазà бросилась к ним, но я перехватил её на лету и, зажав между ног, направил направо своего мула, взбрыкнувшего с неожиданным поэтическим вдохновением.

Вокруг меня бушевали людские волны, бурлила итальянская душа, охваченная прекрасным безумием, распахнутая настежь. Одни из берсальеров давали отдых губам и вытирались, в то время как другие, надув щеки, неистово метали в небо звуковые шары, от которых, казалось, лопались дома. Их глаза смеялись, и все смеялись в ответ. Вслед за первыми военными и ритмичными трубами вступили остальные развеселившиеся трубы, вывихивающие челюсти и торжествующие.

Мы победили, всё позволено. Множество женщин смотрят на нас. Их запах кружит голову, а их прекрасные груди распалились под тяжестью распущенных волос. «Один поцелуй, ну же, моя ягодка, от тебя не убудет! Какие задницы… Да здравствуют наши воины, господин лейтенант… Поди сюда, блондиночка! Да здравствуют артиллеристы!. Да здравствуют берсальеры!… Да здравствуют стрелки берсальеры, отразившие все удары!»

Громадный берсальер, кажется, того и гляди проглотит свою трубу, затем шутя поворачивается, делая вид, что сейчас упадёт то вправо, то влево. Он то и дело ставит подножку своему другу, идущему впереди, толкает локтём соседа слева и широко загребает правой рукой, задевая ею лица женщин. Эти округлости магнетизируют его: он старается ущипнуть каждую. Размахивая обслюнявленной трубой, зажатой в левой руке, он приставляет свёрнутую трубкой правую руку ко рту, издавая при этом шумные и крайне неприличные звуки у-у-у… уу-уу-уу. уууу-уу прр прр прр оооооооо аааааа.

Он насильно целует всех женщин. Те рассерженно смеются, вскрикивают, почти валятся под его животной тяжестью на оглушительно визжащих детей и собак. Солнце раскаляет пыль в глубине улиц, накачивая с высоты веселящий газ, сгущающийся вокруг них наподобие огромной знойной шины.

Моя коляска продвигается вслед за этим потоком народного ликования, а в 100 метрах, из боковой улицы, появляется батальон шотландцев.

Поразительный контраст. Они медленно маршируют в такт, размеренно, ритмично, монотонно, слегка покачивая короткими клетчатыми юбочками цвета хвойного альпийского леса, в кителях цвета хаки, сдвинутых набекрень головных уборах в форме опрокинутой лодки, с обмотками посередине икры, перевязанными лентой с красным бантом. Сверкание кожи и латуни. Полнейшее спокойствие в отразивших лазурные небеса Шотландии мягких голубых глазах, всегдашнее полное повиновение под тяжестью ружей и элегантных рюкзаков. Марш сопровождают медленно поднимающиеся, растекающиеся звуки напева:

о-эээ о-эээ о-эээ уррааа!

о-эээ о-эээ о-эээ уррааа!

Берсальеры отдают честь поднятыми трубами, оттесняют женщин и детей влево, с адским шумом освобождая правую сторону для прохождения союзников.

Медленно – торжественно – громко – великолепно. Раз – два – раз – два, со смешливыми искорками в глазах, не поворачивая головы, раз – два, раз – два, маршируют шотландцы, прибывшие издалека и уверенно печатающие шаг в будущее. Только после команды лейтенанта эти нордические дудочники разражаются ликованием, а их священные лапищи начинают радостно тискать выпуклости женских грудей, сжимая их с материнской нежностью древних горцев в коротких юбочках – надзии иии дзиии биии бьюю.

Берсальеры исполняют Типперери[42] без слов, уррара пум – пумб папапапум – пумб пара пум пумпумпум.

Шотландцы отвечают им Addio mia bella addio[43].

Проходит английский обоз. Роскошное сверкание латуни на сильных конях. Лошадиные ноги покрыты длинной шерстью. Кажется, что солнце кувырком катится вниз, загипнотизированное блеском сияющей упряжи. Наверху темно-зелёных фур, до отказа забитых бесполезной рухлядью, восседают краснолицые возницы в хаки с трубками в уголках ртов.

Вслед за ними проезжают огромные, сотрясающие землю английские грузовики, колоссальные короба, или автомобильные помосты для помощи колонне. Непомерно диспропорциональные. Водители с трубками в зубах и красными пропылёнными лицами кажутся мышами, цепляющимися за руль своих гигантских грузовиков.

Этот второй грузовик ещё огромнее. Он соперничает размером с домами. Может быть, это фолкстонский[44] дом с садиком вдобавок. Англичане всё тащат с собой. За каждым батальоном тянется целый передвижной город с домами, переполненными зрителями.

Мы, итальянцы, сражаемся почти голыми, но в сердце каждого из нас благоухает висячий сад из женщин-цветов, чьи тяжёлые волосы извиваются, огибая побережья опасных лунных заливов.

На следующий день, вечером, в поезде до Вероны я читаю триумфальное сообщение Диаса: «От Мантелло до моря враг разбит и был вынужден беспорядочно отступить под напором наших доблестных войск назад, к Пьяве».

На вокзале в Вероне почти темно, недовольно ропщет, запертый и бурлящий, один из штурмовых отрядов, отправляющихся на отдых. Резкий и едкий запах победоносных бестий. Жестикулируя на ходу, посреди выкриков, завихрений, толчков и пинков покачиваются хлопья чёрных фесок. Ардити [45] захватили привокзальное кафе. В фантасмагорическом мерцании синего света и мелькании карикатурных теней смутно виднеются обнажённые руки, откупоривающие оплетённые бутылки с вином и поднимающие стаканы с пивом. Любой спор напоминает драку. Все толкаются. Голод и жажда лихорадочно утоляются в темноте. Звуки падения бутылок и стаканов. Проклятия и ругательства офицеров, попавших в непрерывный водоворот серовато-чёрной толпы, противостоящей пыхтению маневрирующих, медленно выдвигающихся локомотивов с кричащими машинистами.

Я слышу, как меня окликают. Это полковник Тривульцио, высокий шестидесятилетний горец с испитым, но твёрдым лицом, оживлёнными смеющимися глазами и трубкой в зубах. Я оставил его пехотный полк по приказу штурмового подразделения. Среди сутолоки и криков чёрных фесок он рассказывает:

– В Меоло [46] была потеха. Битва неаполитанских клоунов и шутов. Настоящий бордель с пьяными драками. Но сколько крови и сколько убитых! Однако, было весело. Я никогда не видел такого переполоха. Подумай только, наш пулемёт тащил наверх австрийский пулемёт, тащивший наверх наш пулемёт! Один в заднице у другого! Все три в один ряд. Непонятно, где проходила линия фронта. Линия постоянно колебалась. Поваленные деревья, непредвиденные проволочные заграждения, все телефонные провода были повреждены. Вдруг я углубился с пулемётом в заросли и вышел на луг. Но, та-та-та-та… да, три австрийских пулемёта! Ай! ай! назад, назад! Их слишком много, а нас слишком мало!

Полковник Тривульцио сопровождает свой рассказ о нелепейшем отступлении комическими жестами.

– Мы попрятались за деревьями, в 50-ти метрах позади. Три секунды. Остальные чёрные фески сгрудились за спиной, как школяры на пирушке. Внезапно все вскочили и бросились на луг. Чёрт возьми! Чёрт возьми! Но мы были уверены в своих силах! Чувство победы было у нас в крови. Вперёд, назад, потерялись, отбились. Потерялись с самоуверенностью богачей на игровой доске. «Нужно взорвать эти три пушки?» – спрашивает меня капрал. Все отвечают: «нет, нет, нет, боже упаси! Мы заберём их, ничего не нужно взрывать. Теперь это наши пушки, и через полчаса мы вернёмся за ними». Мы были спокойны, как праведники! Тридцать парных упряжек наших лошадей попали к австрийцам и вернулись к нам через полчаса.

Я протискиваюсь сквозь толпу с Зазà на руках и выхожу наружу, в темноту Вероны.

Пара кабаков с полузакрытыми ставнями. Хмель ударил в головы и выгнал наружу разрозненные группы, горланящие дуэты, дерзкие кулаки и кинжалы, готовые к потасовкам и крайне раздражённые тем, что не видят перед собой коленопреклонённого города с коврами нежных женщин на булыжной мостовой, фонарями и гирляндами женщин на балконах. В чёрном проёме ворот драка между карабинерами и ардити. Я вмешиваюсь, потому что огромный карабинер обхватил и потащил подмышкой негодующего тощего ардито[47], беспомощно бьющего в воздухе ногами в ритме азбуки Морзе.

– Отставить, так не обращаются с солдатами победителями.

– Но, господин лейтенант, он дал мне кулаком в нос. Взгляните, сколько кровищи.

– Пусть себе идёт, он пьян. Нужно уважать опьянение героев.

– Если это приказ, господин лейтенант, то пусть идёт. Хвастливые бестии распоясалась в тёмном городе. Будут неприятности, но не имеет значения.

Всю ночь напролёт я шатался по городу вместе с ардити, подпевая им и подхватывая припевы их песен, пьяный не от вина, но от того преображающего алкоголя, который все философы мечтают растворить и уничтожить в своих педантичных холодных перегонных кубах, и который называется патриотизмом. В этом смысле я никогда не стану трезвенником.

На заре, в вагоне второго класса, везущем меня в Модену, я, наконец, встречаю заслуженную награду, преподнесённую мне Родиной.

Действительно, прекрасная итальянка. Темноволосая, изящная, нежная и гибкая. Тридцатилетняя, с великолепными глазами, волосами и зубами. Но не будем торопиться! Я опишу её вам мало-помалу. Постараюсь обуздать все свои порывы, в том числе мой дескриптивный лиризм. Я созерцаю её в восхищении. Гьяндуссо изумлённо уставился на неё. Зазà свернулась клубком у её ног. Я вступаю в разговор. Находчивый, напористый, интуитивный. Чувствую её заинтересованность в нашей победе. Рассказываю о битве. Прекрасная дама слушает, внимание в каждом движении. Её зовут Розина Миллари из Одерцо[48]. Богатая беженка, немного растерянная, поскольку ей не нравятся пригласившие её родственники. Ей придётся весь день бесцельно провести в Модене, чтобы тем же вечером отправиться на их загородную виллу. Я приглашаю красавицу на завтрак. Она в нерешительности. Но фортуна на моей стороне. Действительно, невозможно ни в чём отказать солдату победителю. На вокзале в Модене позавтракать негде. Скопление солдат и давка вынуждают нас выбраться оттуда как можно быстрее вместе с её и моим багажом, Гьяндуссо, Зазà, и через некоторое время вся импровизированная семья обосновывается в гостинице «Италия».

У меня душа итальянского солдата. Вы знаете, что значит быть 40-летним, гениальным, исполненным обаяния, могучим генератором новейших здоровых идей, отданных в дар миру, создателем мощных поэм и, тем не менее, не задумываясь пожертвовать всем этим ради своей земли и своего народа, находящихся в опасности?

Вы скажете, что одним лейтенантом на фронте больше, одним меньше, не имеет значения. Однако этот лейтенант носит прославленное имя; благодаря своему красноречию – он стал примером, маяком, живым знаменем, примером мужества и веры для всех тех, кто доверяет ему. Вот кто я такой. Аккумулятор патриотической энергии, эффективнейший и абсолютно бескорыстный. Таким образом, я мобилизовал самый непокорный из темпераментов, дисциплинировал и наступил на горло собственной гордости, всегда вытягиваясь по стойке смирно перед старшими по званию, не стоившими моего мизинца. Вот истинный героизм, заслуживающий, дорогие пассатисты и дорогие пассатистки, награды, схваченной грубыми руками и без церемоний!

В номер гостиницы «Италия» я вошёл, как входят в кондитерскую после длительного воздержания от сладкого. Я разглагольствовал о любви с красноречивым и трогательнейшим лиризмом, предлагая прекрасной даме для капитуляции все бархатные трамплины, но в действительности я покорил её, можно сказать, своим авторитетом.

Это не было тяжкой повинностью, возложенной на мою подружку, напротив, я выдал ей патент на бессрочное пользование побережьем великого моря сладострастия, после того, как галантно обучил её колеблющийся дух свободному плаванию в его глубинах.

Комнату освещали отблески тысячи знамён, пламеневших на фасадах домов. Переносные подвесные сады. Красный цвет казался поистине обновлённым. Презренный зелёный цвет Капоретто превратился в зелень Пьяве, в изумрудный цвет Адриатического моря, он станет победным зелёным цветом Изонцо. Раскалённое небо, казалось, кружилось в руках полураздетых берсальеров, свирепых, горланящих, с глотками, полными дикого итальянизма и гордости, любовь – вендетта – грабёж – героизм – мафия.

Я последовал за своей красавицей, решившей заняться распаковкой багажа. Нежный укус сзади в шею. Затем я раздел её. Я приступил к делу томно, со всеми ласками, которыми отличаются венецианские любовники, и с воркованием птицы, проклинающей свою клетку, молящей о свободе и не знающей иного неба, кроме отражающегося в чашке с водой. Я ошеломил её поцелуями и бесконечными ласками. Я овладевал ею снова и снова, пылко, порывисто, теряя рассудок. Потом я остановился. Я швырнул на диван душу, служившую мне до тех пор, и вытащил наружу другую из глубины своего существа.

Необходимо, подумал я, с научной точностью и со сладострастием гурмана оценить приз, приготовленный для меня судьбой.

Я мягко заставил замолчать Розину, стремившуюся рассказать мне о трусливой глупости своего мужа нотариуса, педантичного германофила, пораженца, уклонившегося от отправки на фронт, несмотря на свои 25 лет, отличное здоровье, и сказал ей:

– Дорогая Розина, ты слишком прекрасна, чтобы скрываться под сорочкой, сними её. Я хочу тщательно проанализировать твою красоту и сделать набросок.

Я вскочил с постели, схватил свою записную книжку, поудобнее уложил обнажённую Розину:

– Закрой глаза. Хорошо!.. теперь открой!

Удивительные глаза. Роговица слегка голубоватая, с мельчайшими кровеносными сосудами в уголках, утопающая в странной сладкой золотистой наливке. Чёрный зрачок, окружённый тёмным золотом…

Розина поражена, сдерживая свою радость, она бросает мне сверкающий и лукавый взгляд, великолепно сочетающийся с улыбкой. Это расцветающая подвижная улыбка, открывающая мелкие свежие белые острые зубы. Мне приходит на ум юная Мадонна Рафаэля, только более горячая, страстная, за стёклами быстрого лимузина.

Я люблю маленькие пылкие крепкие груди. У Розины они, наоборот, немного тяжеловатые и слегка материнские. Но красивый купол живота великолепен. Под пупком едва заметный перпендикулярный спуск, маленькая, еле намеченная тропинка, теряющаяся в треугольной тени между бёдрами, ещё более восхитительными. С крепкими мускулами, скрытыми под нежной плотью. Прекрасные мягкие и новые подушки с упругими пружинами мускулов.

Но Розину раздражает такая скульптурная эстетика. Снова поцелуи, снова ласки и новая пауза с неизбежной болтовнёй о муже, которого Розина называет теперь испорченным пассатистом и другом проституток.

Наш диалог прерывается прыжком Зазà, которой захотелось свернуться клубком между нами.

Моя походная собачка не знакома с женщинами. Она всегда жила среди солдат и ей определённо не нравится растекающийся аромат плоти. Она предупреждает меня лаем, призывая к древнему целомудрию. Я прогоняю её, она прыгает обратно. Тогда я отдаю её денщику в коридор.

Я уже достаточно вознаграждён. Я выпил маленькими глотками и со вкусом просмаковал все лакомые блюда на этой постели, сервированной как королевский стол.

На эскизе в моём блокноте мягкая нежность двух прядей волос, скрывающих маленькие уши Розины, я чувствую, как в моём сердце поднимается целый океан мыслей, и вот уже мой дух скользит по волнам, под парусами, в которые дует упрямый ветер небесной чистоты.

В заключение я говорю Розине:

– Я никогда не смогу тебя забыть, потому что ты истинная дочь нашей верной Пьяве и нашей победы!

Затем добавляю:

– А также дочь предсказывающей луны!

Так, выйдя на балкон, я приветствовал луну, коварно светившую 27 октября над Карсо, тогда совершенно жёлтую, возможно для того, чтобы окрасить австрийские знамёна.

Часом позже она сопровождает нашу коляску, катясь в вышине, огромная луна, жирная, белая и счастливая. Новая компания, охваченная радостью победы. Проезжаем через Секкью [49], также охваченную лунной радостью.

– Не ищи меня, не пиши мне, я сама напишу тебе, – бормочет Розина, обнимая меня. Мой муж такой ревнивый, он убьёт тебя!

Я понимаю, что Розина начинает превращать своего отсиживающегося в тылу мужа в храбреца.

– Не ищи меня, меня, – повторяет Розина, – я приеду к тебе в Милан.

Я не слушаю её. Я думаю о том, чтобы придать моей следующей поэме кипение и серебристый блеск Секкьи, нежно текущей почти в моём сердце. Высокие виноградники, подвязанные к широким охватывающим их рукам тутовника, своими огромными чёрными тенями наводят меня на размышления. Старый возница едет, покачивая мягкой фетровой шляпой в такт полнокровной полной луне. Мне хочется поторопить лошадь. Я устал от наслаждения. Постукивание колёс повозки пробуждает во мне пневматический ритм моей будущей бронемашины, новой возлюбленной ради приближения будущей победы.

Мне пришлось провести два дня в каптёрке в Скандиано.

Два дня армейской бюрократии, разбавленные компанией футуриста Вирджилио Марки[50], героического гранатомётчика, теперь инвалида войны. Ему удалось организовать там маленькую импровизированную выставку футуристической живописи. Я посетил её, чтобы немного отдохнуть в забытой мирной атмосфере, рассуждая о равновесии динамических архитектурных комплексов, придуманных Марки.

Расщелина, задний план и пожар, тоскливая атмосфера Скандиано с разговорами артиллеристов и последующим обсуждением футуризма с генералом Саккеро. Мне плохо спится в Скандиано, я охвачен страстным желанием поскорее познакомиться с прекрасной бронемашиной, ожидающей меня, с её изящными формами и её сердцем, наполненным топливом. Тем временем футуристическая пропаганда, моя и моих друзей Марки и Франческо Флора[51], кажется уже преобразила маленький ультра-пасса-тистский городок.

Там уже творится неизбежное чудо. Что там за крики? Мы выходим из столовой. Похоже на бунт. Все бегут. Я делаю выговор двум сержантам, бегущим навстречу неизвестной опасности. Град камней обрушивается на нас. Прибойная волна кричащих детей и женщин. Мы выходим на просторную, заросшую травой и пустынную площадь перед палаццо Эстенсе[52].

В глубине, рядом с герцогскими дверями отчаянно жестикулирует сумасшедший. Голый, начиная с лысой багровой головы, и до колен. С обмотками и ботинками на ногах. Безумный, сгорбленный, он лихорадочно нашаривает крупные камни и с силой мечет их в ограду дворца, где в смятении суетятся офицеры и солдаты.

Трагикомический военный совет под усиливающимся огнём сумасшедшего. Часовому приходится передвинуться, чтобы отразить винтовкой с примкнутым штыком прицельные удары. Толпа колеблется в проходе улицы Чезаре Баттисти [53], внезапно спасаясь бегством, когда безумец приближается под прикрытием летящих камней.

Он выглядит господином этой мрачной сонной строгой площади, слишком умело спрятанной в тылу, вдали от аэропланов и фронта. Могучая нагота, сильная грудь, мастерство метателя камней. Его член, болтающийся в нише из чёрных волос, дерзко глумится над косной моралью, притягивая взгляды девушек, визжащих от страха, ужаса, любопытства и не перестающих подглядывать сквозь грациозную решётку из пальцев, которыми они прикрывают зардевшиеся лица.

Внезапно сумасшедший повернулся, захватил пригоршню навоза и съел его с жадностью.

Возможно, он хотел напомнить о неизбежных лишениях и жертвах тем, кто хотел бы не только спасти свою шкуру, но также полноценно питаться, в то время как солдаты пили и ели жесточайший солнечный огонь сражений.

Сумасшедший схватил два больших камня и стал яростно бить себя ими по голове. Дикий мститель, прибывший из далёких пещер и водивший компанию с мамонтами, он, должно быть, хотел показать, что в дюжинном обывательском благоразумии нет ни следа добродетели. Теперь он пришёл, чтобы разрушить все укрепления, включая собственную голову, и выпустить на свободу благородное безумие. Он плевался в сторону герцогского палаццо, плевался из глубины своей варварской ярости в сердцевину аккуратной цивилизации реставраторов древних дворцов и современной подлости. Этот доисторический человек сумел гораздо лучше меня прочесть лекцию о футуризме трусам, окопавшимся в Скандиано.

Здесь, однако, подоспели пассатисты. Их много. Впереди подполковник Тузини, маленькая квадратная смоляная бородка, почти искусственная на смуглом нервном холерическом лице. За ним следует крепкий темноволосый сицилиец, лейтенант Траффиканте. Сумасшедший попятился, не переставая кидаться камнями. Его окружили. Он почувствовал стену позади себя. Это была минута колебания, когда уверенность оставила его. Все накинулись на него, схватили, повалили на землю, почти придушили. Я устремился ему на помощь, в то время как на его лысую голову обрушились жесточайшие удары, вызванные испытанным страхом.

– Хватит! Хватит! Вы убьёте его!

Атлетичный капрал, ещё более безумный, чем несчастный сумасшедший, заткнул ему рот кляпом. Весь окровавленный, сумасшедший страшно выкатил глаза, не прося о пощаде; в это время солдат схватил его за горло правой рукой и торжественно заявил:

– Так будет со всеми сумасшедшими.

Я крикнул ему:

– Но умники вроде вас вызывают отвращение!

Казарма Сан-Бениньо в Генуе обладала всеми недостатками казармы, однако, своей уникальностью, возможно, делавшей её единственной в своём роде, она была обязана тому, что её красная громада возвышалась на горном мысе Фаро. Итак, я завтракал, воспарив над окрестностями, на одной из террас: слева амфитеатр Генуи с её пылающими стёклами, посеребрёнными солнечными бликами шиферными крышами и висячими тропическими садами. Впереди открытое море, полное до краёв кобальтом; справа дымные гривы Сампьердарены[54]; внизу порт, кишащий, взъерошенный и дымный.

Казалось, что я расположился на террасе фантастического итальянского небоскрёба. Там, внизу, порт энергично работал на мировую войну. Громадный рот Италии был разинут навстречу углю, который неустанно подвозили к нему караваны судов, избежавшие столкновения с субмаринами, этими микробами, снующими по морским венам-артериям.

Один из этих караванов смутно виднелся на линии горизонта. Горы угля, проглоченные поездами, приводили в действие силы, питающие фронт, багровеющий огнём. Внизу, подо мной, беспорядочно перемешаны суда и поезда.

Поезда проникают между судов. Непринуждённая элегантная симметричность переплетений серебристых рельсов. Рельсы сверкают, как законы, повелевающие медлительными астматическими поездами, окутанными революционными дымами. Тяжёлые баржи, зажатые в воде, покрытой угольной пылью. Их разгружают микроскопические человеческие фигурки, быстро переносящие на голове корзинки с углём, перебегающие по гибким колеблющимся подвесным мосткам. Люди, снующие взад и вперёд среди барж, и высокие, осыпанные блёстками горы угля. Потные обнажённые торсы тоже блестят.

Солнце повелевает сверху, управляет всем, как кроваво-красный механик с вращающимися золотыми руками, выдвигая антенны, подъёмные краны и электропогрузчики, движущиеся вдоль железных мостов, маслянисто катящиеся и переносящие на своих напряжённых плечах жадные металлические челюсти с углём.

Упорная солидарная воля войны заставляет вздуваться бицепсы погрузчиков, гордо вращающихся на своём основании, вызывая неустанное патриотическое восхищение домов, окружающих порт амфитеатром.

Неистовое кипение солнечного золота среди кораблей. Спирали, фантазии, разветвления серовато-белых жемчужных дымов, приветствующие далёких бойцов.

Но нарастает давление моря, наполненного до краёв кобальтом и стремящегося перелиться через край дамбы: свежайший кобальт, отскакивающий от мола и брызгающий на мой воротник пулемётчика Сент-Этьен, дробящийся на синие осколки в стёклах последнего этажа Сан-Бениньо. Эти стёкла служат мишенью для пушек вероятного неприятельского отряда.

Напротив приближается и очерчивается в открытом море дружеский караван пёстрых судов.

12. Нет! 22. Остальные ещё прибывают. Их 29.

Солнце окрашивает их. Прыгают, извиваются, перекрещиваются цветные динамичные линии на их корпусах, мачтах и трубах. Они все закамуфлированы. Не имея возможности войти в переполненный порт, они располагаются длинной линией параллельно дамбе. Это зрелище наполняет меня энтузиазмом. Вид кораблей радует взгляд. Я кричу своим друзьям пулемётчикам, все вскакивают, все захвачены опьяняющей синевой открытого моря:

– Вот первая великая футуристическая экспозиция! Открытый зал с 50 км. кобальтового пола. Двадцать девять гигантских картин и движущихся цветных пластических комплексов. Поглядите! Эта розовая линия первого корабля справа, эта изящная округлая линия наводит на мысль о женской груди, в то время как в действительности она скрывает его чрево. Настоящая грудь, окрашенная в тёмно-синий цвет, вздымается вдали, в синеве открытого моря… На втором корабле острый чёрный угол почти на поверхности воды заставляет думать о низком бушприте[55] небольшого парусника. Эти суда были закамуфлированы английскими судовладельцами по эскизам английского художника футуриста Невинсона[56], ученика и поклонника Баллы[57] и Боччони. Так итальянский футуристический гений, наложивший, посредством европейских экспозиций, свои динамичные ритмы и свои летучие краски на пластический английский интеллект, может победить тяжёлое нашествие немцев и их опасные субмарины. Каждый из преображённых таким образом кораблей вмещает 4 или 5 иллюзий, представляющих их средними или малыми судами, не заслуживающими внимания, обманывающими взгляд.

Художники футуристы на своих прежних полотнах отражали взаимопроникновение и синхронность линий и красок во времени и пространстве. Объёмы и краски внешнего-внутреннего, кажущегося-реального, далёко-го-близкого, цвета, веса, запаха, шума должны показать нам то, на что мы смотрим.

Художники футуристы, расписавшие эти огромные корабли, или пластически-плавучие комплексы, также хотели своими взаимопроникающими линиями и синхронностью цвета и формы, показать то, чего нет, скрыть то, что есть, вводя в заблуждение и издеваясь над субмаринами в засаде! Ах! Ах! Мы смеёмся, друзья, смеёмся от радости, потому что все символы гармонизируются и совершенствуются. Субмарины это ничто иное, как пассатисты этой грандиозной футуристической плавучей экспозиции. Критики полны злобой и завистью, они мечтают убить сверкающие блистательные творения гения новатора. Объяснять бесполезно! Солнце быстрее и красноречивее лекторов, оно самый яркий иллюстратор.

Вереница судов-картин остановилась в 3 км от Сампьердарены, в море. Давайте, друзья, посетим вплавь первую великую футуристическую экспозицию!

Полчаса спустя, все в купальных костюмах мы входим в море на пляже Коломбо, где ловят тунцов женщины и дети. Сотня спасательных кругов, чёрные купальные костюмы, красные шапочки. Мелькают и извиваются руки и ноги. Жирные изнеженные задницы. Дети бегут как мелкие звёздочки из плоти. Тысяча обезьян, обезьянищ и обезьянок. Женщины и дети хватаются за канат, они срываются под напором пенящихся волн, выжатые как фрукты, бананы, груши или финики, под огромной водной ступнёй, поднятой ветром. Прибой обрушивается на купающихся, как сладострастие на обнажённые нервы. Руками, тяжёлыми от пены, он катает, вымешивает, отжимает, толчет, намазывает эту пасту из робких и пугливых женщин, чтобы немного обучить их войне. В мощных белоснежных пальцах моря человеческая масса разбрызгивает закваску страха.

иииииииии уи уи

иии

иии

ржание крики-и-и

ви-и-изг

Человечество уступает чувственному напору стихий. Вот женщины и дети продвигаются вперёд со страхом-муже-ством, безумным весельем и истерическим ужасом перед ударами прибоя… Хочу, не хочу, боюсь, страшно, бежим, останемся, давай покажем ему. Боже! Мои волосы!.. Я вся вымокла!.. Как холодно! Мне вода по сих пор! Отдаюсь тебе, вся открываюсь тебе, море, грубое, могущественное, вторгающееся, плотное, море лишающее девственности, убей меня, возьми меня, море, война, убийственный героизм! Я боюсь, мне больно, ты слишком грубое, мне нравится, я тебя ненавижу!..

Аййй Аййй Дааа Дааа

Аааааааааа иииии

Мать делает шаг навстречу прибою, неся на руках пухлого круглого голого младенца. Кажется, что она собирается бросить его пинком, как футбольный мяч, в бурлящую, обрушивающую пену.

Тааарааджиииууу

джииии уууу

ужееее

Как свободна эта мать! Она кажется извращенкой. Это героизм, несомненно, и судьба вознаградит её, потому что её круглый карапуз кувыркается в волнах, скачет и вот он, здоровее прежнего, уже на песке. Мне хотелось бы чтобы Италия могла так же свободно бросить своих детей против врага, пенящегося яростью и вечной ненавистью как море.

– Друзья! – кричу я тогда, – выйдем из этой многоцветной палитры, в которой вместо красок женщины и дети и пенящиеся волны!

Вплавь мы бросаемся в серебристое слепящее кипение по направлению к кобальтовому залу футуристической экспозиции, которую собираемся посетить. Далеко там и здесь, справа, чёрные головы остальных посетителей. Чёрные шлюпки, взъерошенные гребцами, напоминают чёрные расчёски с зубцами, поднятыми к небу. Они пытаются критиковать, спорить в гениальной полноте моря, как самоуверенные пузыри. Извергается живой серебристый огонь артистической радости. На гребне каждой волны воспламеняется идея. Чтобы быть более достойным и пропитаться возвышенным искусством, я карабкаюсь на трамплин и…

Патаплуум Плуфф

джаааа ггггггггг пены

Я плыву под водой с открытыми глазами, вижу вверху пылающий свод. Искры шума в ушах блублублублу блобло тлак тлок готт глуглу.

Я всплываю. Извилистый свет футуристической живописи в каждой волне. Эластичные ткани фиолетовых, жёлтых, зелёных, голубых отражений. Они удлиняются, разветвляясь и синхронизируясь с небесными лучами.

Море – это палитра, перегруженная красками. Подобно живой кисти, мне хочется нырнуть внутрь, чтобы тоже написать картину.

Сначала я плыву по-лягушачьи. Создаю таким образом полную неразбериху линий. Затем вправо, я плыву по-матросски на боку, как женщины, создавая массу мягких исчезающих линий. Прыгаю влево и плыву по кругу, вращая левой рукой с правой рукой, протянутой вперёд. Я рисую на воде круг. Я кружусь, вращая попеременно обеими руками, но держа голову над водой.

Таким образом я рисую в море ещё два колеса перед первым колесом. Погружаюсь с головой в воду, вдвое ускоряя движения обеих вращающихся рук. Я познаю с радостью жидкий часовой механизм, рождающийся во мне.

Я вижу, что доплыл до красноты того судна, которое было замаскировано под пожар, закручивая эту голубую спираль вокруг трубы, как гигантскую пружину, на которой эластично пружинит облако, как привет от героического отца сражающемуся сыну.

Радость укреплять тело, совершенствуя его ткани, оттачивая мускулы, резко распрямляя спину и ударяя ногами, как рыба хвостом! Радость обретения извилистой мощи огромной рыбы-меча, прежде чем вернуться на фронт. Жерла вражеских пушек любят таких отважных рыб. Я сосу палец. Он свежий и вкусный. Пушечное мясо, должно быть, действительно сочное. Но фортуна улыбается большим смелым рыбам, питающимся как я – хорошим гигиеническим углём, который суда-картины-футуристы разбрасывают в море.

Крупными взмахами мы совершаем великолепный заплыв знатоков живописи. Вокруг каждого из многоцветных замаскированных судов смеётся жидкое покрытие, умножающее кипящую радость отражений. Кто может приобрести по-акульи эту бесценную картину? Вокруг розовых кораблей разбегаются тысячи отражений цвета женской плоти, как будто тысяча купающихся и аплодирующих женщин. Вокруг кораблей пурпурного и жёлтого цвета расходятся отражения в форме окровавленных разбитых витражей, а иногда целый Реймсский собор погружается в воду. Солнце, уставшее от лекций и проецирования неба на грифельную доску, покидает зал великой экспозиции. Взгляд золотого пурпура, лоб и лысина ясного огня!

– Похоже на твою плешь! – кричит мой товарищ, плывущий рядом.

На солнечной лысине, подрагивая крыльями, расположились два гидроплана.

Мы возвращаемся, широко взмахивая руками, по направлению к нагромождению навесов, труб и лесу дымов Ансальдо[58]. Мы плывём, как акулы на запах гигантской окровавленной плоти, которую, как кажется, пережёвывают доменные печи. Магнетизм стального потока. Ритм прессов и титанических молотов совпадает с нашими гребками, в то время как наши рты выплёвывают белую пену, как токарные станки выплёвывают серебристые опилки.

Погружаемся глубже в океанскую симфонию шума стали, сражающейся со сталью. Атаки и контратаки, бокс. Отвага стали, упрямство плавящихся колоссов. В запутанном пейзаже шумов уже почти стемнело, изредка ожесточаются огромные кнуты и лассо красного пламени. Я ощущаю присутствие тысяч новых зенитных орудий на станинах, с жерлами, обращёнными к небу, готовых к длинным прицельным плевкам зенитного огня.

Это новые ультра-динамичные кисти Баллы, чтобы переписать облака на заре. Я чую новые, уже построенные танки, и орудия калибром 37 мм, плотные, бронированные, ультра-синтетические, как футуристические книги.

Затем я вижу как возвышается сверхмощное орудие, удлинённая супер-пушка калибра 381 мм, которую предстоит перевезти из Венеции в Пулу [59] (130 км), совершенный символ итальянского гения, бьющий на огромном расстоянии.

Вы не знакомы с моей новой возлюбленной? Сейчас я её вам представлю. Имейте в виду, это фаворитка, исключающая всех остальных, возможно, она станет последней.

У неё нет имени, только номер, и это мне нравится, потому что память об одной Розине стирается воспоминаниями о другой Розине, об одной Марии – воспоминаниями о другой Марии. Мою новую возлюбленную зовут 74-ка, 7 и 4 будет 11, это моё заветное число, преследующее меня везде и всегда более или менее благоприятствующее мне.

У моей 74-ки железное, даже стальное здоровье, у неё великолепная, хотя и бронированная чувствительность. Она способна обидеть и убить. В то время как довольно трудно было бы смертельно ранить её. Я познакомился с ней вчера во дворе казармы Сан-Бениньо. Она ожидала меня, стоя рядом со своими семью подругами, похожими как родные сёстры. Однако со значительными отличиями. Все они были вооружёнными женщинами-бронемашинами глубочайшего зелёного цвета.

Но моя была самой лёгкой из всех, с самым сильным сердцем-мотором, а огонь её пулемётной иронии не знал ни слабости, ни усталости. Судьба предназначила мне в подруги прекрасную 74-ку. Я сразу же поцеловал её в стальные бока и большое металлическое веко, а она поблагодарила меня полуоборотом своей башни, украшенной триколором. Тогда мне захотелось проникнуть в её сердцевину. Охваченная страстью, моя 74-ка приоткрыла сначала свою правую дверцу, затем свою левую дверцу, так что расположившись в центре её воли и овладев рулём её тайных помыслов, я вывел её на волю на хорошей скорости, спускаясь по извилистой дороге, ведущей к генуэзскому порту. Я ощущал радость, пульсировавшую в артериях моей 74-ки, когда, напевая, она везла меня. Это был не один солирующий голос, но целый оркестр, состоявший из хорошо интонированных голосов. Теперь я наслаждался томным жалобным пением её сердца-мотора, когда заставил её притормозить на спуске. Её радость росла, и вот уже флейты, кларнеееты, скрииипки аккомпанируют ритму колёс.

Возможно, у моей 74-ки есть недостаток; её бока слишком широки для того, чтобы умело лавировать в тесных улицах Генуи, ничего не задевая. Мне также приходится беспокоиться об её стальной заднице, действительно, надёжно вооружённой пулемётом, как жалом. Лёгким поворотом руля я прошу её бока не задевать справа и слева трамваи и экипажи.

– Скорее! – кричу я ей, – я поведу тебя в Рапалло, навстречу моим бедным и дорогим боевым друзьям. Вечером мы будет танцевать, прекрасные женщины и песни при лунном свете, на море.

Удары сердца-мотора моей 74-ки ускоряются, и она отвечает мне как лошадь, ржаниииием, ржанииием, ржанииием.

Её радость выражается в демонстрации всех её достоинств. Вот тр-тр-треск тысяч весёлых воробьёв в её стальных суставах-рёбрах. Как сладко будет любить и страстно сжимать её в объятиях, или, лучше жить внутри её бьющегося сердца.

Однако, я устал наслаждаться ею изнутри, мне хочется осмотреть её мощные формы, скользящие сквозь тропические лучи послеполуденного зноя вдоль по улице Варацце.

Я передал руль своему водителю Менгини, обладающему в моё отсутствие всей полнотой власти над сердцем-мотором моей 74-ки. Я открыл левую дверцу. Затем устроился боком на сиденье, прижавшись спиной к его ременной спинке, и свесил ноги наружу, отвесно над морем оплеух, кулаков, морской пены и мстительных изумрудов.

Беспричинная безудержная радость, как от пружинящей скорости, на которой несётся по кругу наездница в цирке. Я чувствую, как морской горизонт охватывает меня безмерной любовной жаждой. Моя правая нога тянется к незримому акселератору духовной скорости, левая нога опирается на наружную подножку.

Внизу подо мной взлетают массы белоснежной и газообразной пены. Микроскопическая купальня, притягивающая мои пропылённые мышцы. В косых солнечных лучах карминно-красная шапочка купальщицы. Я вижу, как она мелькает во влажной кристальной зелени с розовым отблеском голеней. Гибкая, легчайшая, но не такая лёгкая и гибкая, как моя 74-ка. Извилистая улица поворачивает, или, скорее, крутится от нашего стремительного слияния тлантлантрин-трррр тррр. Облако густой пыли, вращающиеся жаркие глыбы. Вихри, закручивающиеся между фасадов домов, увешанных раскалённым крылатым бельём. Исступлённая дрожь сопротивляющихся металлов моей 74-ки. Рельсы скользят, как клубок влюблённых угрей.

Встречные праздничные автомобили, настоящие увальни. Мы в Варацце[60], ура! Моя 74-ка встречает своих семерых сестёр, и мы возвращаемся в подразделение, исхлёстанные длинными закатными лучами, в безумной гонке на скорость по направлению к Генуе и Рапалло.

Каждый из моих семи товарищей пулемётчиков полагает, что его бронированная возлюбленная быстрее моей. Восемь стальных женщин соперничают, соперничают, соперничают, ускоряя ритм своих сердец-моторов среди тысячи препятствий, коварных теней, длинных и коротких отражений, красных томных взглядов встречных кабаков и проклятых фонарей железнодорожных переездов. Море бросается на дамбу внизу, под дорогой, с грохотом сокрушая любое препятствие. Орущая толпа пенистых красных потных волн-лиц, стремящихся увидеть, увидеть гонку обезумевших бронемашин. Моя 74-ка первой врывается в Геную. Великолепный ритм, владыка её сердца-мотора полностью подчиняется мне. Мы замедляем ход под тяжёлыми любопытными взглядами гудящих электрических лун. Однако пора отправляться дальше, по направлению к Нерви[61], где море с болью отхаркивает на гальку слизь своих больных водоворотов, гонка возобновляется, стремительные стальные женщины бегут, напевая, готовые с радостью отдаваться мужчинам и овладевать бесконечно длинным, извилистым телом дороги с лесбийской мужественностью.

Сочная полная луна, сдирающая с себя облачную кожу на морском горизонте, притягивает нас.

Семь преследующих бронемашин пытаются обогнать меня на каждом повороте. Друзьям неведома тайна моего превосходства. Каждый из них умело справляется со своей возлюбленной, однако никто из них не достиг той степени совершенного слияния, связывающего теперь меня с 74-кой. Все механические расчёты отменяются неудержимым порывом, передаваемым мною усилием воли её сердцу-мотору. Мчаться, мчаться, мчаться, сообщая ускорение сотне других акселераторов, неизвестных и таинственных, рождающихся под моими ногами и под моими пальцами, в руле и в моей голове. Я больше не ощущаю завистливого давления остальных семи машин позади себя. Они отстали. Вот и обильная растительность Камольи[62], посреди которой, в конце улицы над морем висит луна, прекрасная полнокровная и ароматная луна, в которую мы вонзаемся. Стоп. Я выиграл гонку.

Теперь мы всем подразделением можем постепенно замедлить ход, погрузившись в великую магию ночных запахов, между прозрачных воздушных лунных рук, колышущих бриз и умоляющих сады окунуться в море. Когда мы вступаем в сад Дома наслаждений, то высокая луна, вооружённая всем своим очарованием, уже завладела фантастическим заливом.

С высоты своей жемчужной палубы луна опускает в размягчённую воду длинную лестницу. Она тотчас же спустила в море свои белые шлюпки, сотворённые из сказочной мякоти кокосовых орехов. Лунные экипажи сходят на землю, поднимая в такт волнам длинные серебряные вёсла, потому что с них стекают влюблённые жемчужины и случайные взгляды блондинок, которые во сне всё продолжают смотреть своими жемчужными зубами. Клик клок готт готт плик плок под форштевнем. Томная дремота водной ткани текучих извивающихся тел, тающих под лаской скользящих лопастей.

У гребцов обнажённые тела, изваянные из живого серебра, однако точёные, без излишеств, пропитанные интенсивным светом, который не слепит, а напротив, обольщает взгляды. Их лица как серебряные миндалины, скользящие над изумрудами смотрящих глаз и скрывающиеся под зелёными водорослями.

Налегая вытянутыми руками на погружённые в воду лопасти, гребцы запрокидывают белые лица, на которые падают струи имматериального молока. Они пьют длинными глотками, затем быстро все вместе облизывают губы пылающими рубиновыми языками, огненными змейками на серебряном лице.

Безграничная нежность надавливает на лесистую гору, которая постепенно спускается до последних конусов, окружённых растительностью Портофино[63], ангельской ванны. «Идите сюда, сюда, горы, скалы, террасы и сады; в мягкой воде вы отдадитесь!»

В полном экстазе лунные экипажи затягивают низкими голосами песню, полную тихой меланхолии, которая поднимается, поднимается, поднимается, расширяясь, медленно останавливается, вновь падает, изнурённая. Но вот, внезапным скачком она вновь взлетает вверх, на это облако из тёплого ослепительного снега. Голос дрожит на белом длинном «до» с такой нежностью, что захватывает во сне сады, покоящиеся на море, и душит за горло деревья, пробудившиеся в мучительном желании заплакать. На длинных лунных шлюпках теперь подняты все вёсла, с лопастей стекают жемчужины в ожидании, что торжественное пение снова окончательно спустится со слишком холодных облаков в телесное лоно залива.

Дом наслаждений развратно простирает террасы и ступени, страстно изогнутые балюстрады, колючие алоэ, самоубийственные розы, обвивающие перила, и рамы, украшенные звёздами и отделанные морскими водорослями. Шелееест, шуршааание, голубиное воркооование волн на могилах, похищенных у кладбищ, и колыбелях, привлеееченных запахами моооря.

Сад удовольствий обещает волшебный праздник приглашённым. Под дубами и зонтичными пиниями оркестрик из нервов и волокон, дрожащие смычки стыдливости, кларнеты сонных стад, бубны-сердца, похищенные из детской груди, перекличка соловьёв где-то близко, поскольку их коленца слышны отчётливо.

И вот соловьи появляются из маленьких густолиственных туннелей и прививают алмазную кровь своего пения на разветвлённые артерии молчания, под пальмами, напоминающими о мечтательной душе Нила. Прибывают первые приглашённые: офицеры и солдаты-инвалиды. Они ступают в синкопированном ритме по скрипящему гравию аллей. Косые рывки и рваный ритм, стряхивающий общий экстаз.

Но их хорошо встречают, разливаются трели и веером рассыпаются звонкие жемчужины среди потока ароматов.

Ночные тени и силы лунной нежности не раздражают, но обволакивают тысячью ласк эти драгоценные человеческие тела, обглоданные алчущей битвой.

Некоторые показываются на круглых террасах, иллюзорных форштевнях с высокими флагштоками и спящими знамёнами. Они совсем иные, по сравнению с теми, кто раздувает, как мехами, кровавый огонь в наступательных потасовках.

Другие ходят, покачиваясь, как по зыбким мосткам, напоминающим об океанском пароходе. Каждый калека движется порывисто, будто преследуя свою утраченную конечность, которая, само собой, вовсе не спит вечным сном на прифронтовом кладбище, а, напротив, живёт преображённой жизнью имматериальной плоти в лунном кильватере. Там, наверху, в удивительной, упругой материи облаков.

Инвалидов встречают Тени и Запахи, развешивающие тягостные гамаки, спиритические диваны, подушки вздохов.

Мы лишь материальные и тяжёлые существа. Наши восхваления цельного человека диссонируют с неясной бархатистой учтивостью соловьёв, и волнами, расстилающими стонущие серебристые ковры для лунных экипажей.

Шелееест, шуршааание, голубиное воркооование волн на могилах, похищенных у кладбищ, и колыбелях, привлееечённых запахами моооря.

Оркестр из нервов и страстных волокон провозглашает скользящее прибытие дам. Предусмотрительность великих вдохновенных портных, едва облёкших в легчайшие ткани подвижные женские тела, так что сладострастный аромат растекается вокруг, опьяняя зрячие ноздри ослепших на войне.

Соловьи просят дам танцевать. Те повинуются. Музыка, вся вихри и воздушные султаны, похищает женские тела. Слепцы поглядывают на них время от времени, затем наслаждаются луной. Тогда закинутые назад головы пьют белый огонь любви своими трагическими чёрными очками. Я думаю о водоворотах наслаждения маленьких тёмных рейдов, пьющих луну под покровом зарослей.

Мы заставляем танцевать прекрасных женщин, но не удерживаем их. Напротив, мы позволяем им пренебрегать нами. Все наперегонки похотливо флиртуют с инвалидами в благоприятных сумерках, на тайных лестницах и извилистых тропинках, выскальзывающих из тени и показывающихся в сиянии лунного залива. Странные пары, где гибкое тело юной женщины наслаждается мгновенной лаской, предпочитая ласкать искалеченное мужское тело, хромающее и шатающееся. Они протягивают единственную руку и не могут протянуть губы для поцелуя.

Жест женщины становится материнским, когда она ласкает серебряный подбородок, который луна мгновенно, с мягким механическим пылом соединяет с плотью. Смеётся кровь калеки в этом странном импровизированном цехе влюблённых металлов и плоти, мечтающей металлизироваться. Торс того лейтенанта берсальера поднимается с силой в полноте своей мужественности.

– У меня нет больше губ, – говорит он, – но в любви можно обойтись без поцелуя! Я плохо говорю, но могу петь и даже танцевать… Какая разница, если моему позвоночнику затем потребуется три дня кислорода, чтобы поправиться? Сейчас, когда лунные экипажи высадились, мне нужно танцевать, чтобы показать, что я способен любить тысячью неизвестных способов. Эти страстные ароматы кричат, как запах баллистита, обжигавшего на Карсо. Кричат кричат героизм и любовь!.. Мы танцуем и поём. Это новая траншея, где, возможно, таится неприятельница, не доставляет нам боли, напротив, она питает нас своим наслаждением. Если это продлится, то я излечусь! Даже мои губы возродятся! Мы танцуем, поём вместе!

Инвалиды пели. Шелееест, шуршааание, голубиное воркооование волн на могилах, похищенных у кладбищ, и колыбелях, привлееечённых запахами моооря.

Трое калек танцевали, стараясь придать изящество жестам, пряча в волосах дам свои рассечённые, или обезображенные взрывами лица. Двое других в элегантной и аккуратной форме, без ноги по самый пах, поднимались, и на костылях пытались выстукивать странный ритм морской барабанной дроби. Альпино[64] попросил у меня разрешения пройти вперёд, танцуя, поскольку каждый раз его пустой рукав слегка касался лица дамы, сидевшей рядом со мной. Это была миланская синьора: большие ясные детские глаза и пухлый, всегда смеющийся рот под тяжёлыми белокурыми волосами и покрытым каплями пота лбом. Она добрая, умная, полная непонятной снисходительности и доступности в своём разнообразном флирте. Она была страстно влюблена 5 лет назад; потом жизнь их разлучила. Мы большие друзья. Я говорю с ней от сердца к сердцу, и она мне отвечает с абсолютной искренностью.

– Я обожаю танцевать, но я никогда прежде не испытывала такого наслаждения, как тогда, когда танцевала с лейтенантом берсальером с серебряной челюстью. Я невысокого мнения о себе: я кокетка, быть может, даже что-то похуже… но ты пойми меня… Я была так счастлива, когда он сжимал меня в объятиях. Мы даже были с ним там, внизу, на берегу. Он пытался поцеловать меня в грудь, я ему позволила. Когда вы так легко одеты, как мы сегодня, господин, то очень легко поддаться. Он, должно быть, так несчастен, бедняжка!..

Я подружился с капитаном альпийских стрелков, балагуром и бабником, без ноги и правого бедра. Этим вечером он точно забыл о своих утратах.

Я сказал ему, что моя белокурая подружка положила на него глаз, и он, приблизив ко мне вплотную лицо, прошептал с видимым удовольствием:

– Я это заметил… Когда мы сидели вместе с ней там, внизу, у воды, я взял её за руку и положил её на своё металлическое бедро. В самом деле, я заметил мгновенное движение, как будто её маленькая рука обожглась, дотронувшись до него. Так со мной случалось не раз. Издержки нашей работы. Ах! Ах!.. Я тотчас же исправился, положив руку женщины чуть выше.

Она смеялась, смеялась детским смехом, не поминая лихом войну, потому что она даровала ему этой ночью наслаждение. Затем, он опять запел:

Наддай, оркестр!..

Моя подружка подаёт мне руку и шепчет:

– Давай пойдём туда.

– Ты заставишь страдать бедного лейтенанта.

– Не беспокойся; я потом вернусь к нему. Сейчас я хочу быть с тобой. Ты не калека, но мне немного страшно видеть, как ты отправляешься на фронт. Между нами ничего нет, но знай, что я тебя всегда люблю. И этим вечером я безумно, безумно, безумно желаю, чтобы эта священная война закончилась. Ты видел этих бедняг, как они искалечены… Ты знаешь, что я хорошая патриотка, но я не понимаю, не могу допустить, сколько бы я ни старалась, необходимость этого вечного, жестокого кровопролития.

Я закрыл рот моей подружки долгим поцелуем. Так-то оно лучше, поскольку я предвидел её длинную антивоенную речь и предпочёл слушать более красноречивое и страстное выступление луны перед своими роскошными серебряными экипажами, резво гребущими в жемчужных водоворотах:

– Оставь, душа, – пела луна – ушедших, забудь успокоенных. У тебя есть сладкая наливка, растворяющая любой гнев, любую жестокость; у тебя есть бальзам, усыпляющий обиду. Каждый раз, когда мне хотелось остановить войну, достаточно было заполнить траншеи благодатным молоком моего света, и тотчас часовые на вышке склоняли головы, отяжелевшие от сна и от нежнейшего пессимизма, забывая вражеские дозоры в засаде. Неприятельские пулемёты беспокоили их не больше, чем ночной телеграфный аппарат, или собачий лай. Я излучаю совершенный нигилизм, полный распад и все мягкие уступки, дрейф нескольких слабых потоков поцелуев, алкоголя, лени, или сновидений. Я одна выиграю войну ночью, когда медленной лаской потушу солнечную кровь человека, вынуждая его пренебречь последней агрессивностью соития, отказаться и только мечтать.

– Ты расслышала, дорогая подруга, аргументы луны в защиту всеобщего вечного мира? Они подчинены, как и твои аргументы, истреблению жизни. В далёком прошлом человечества мы видим, как ожесточённые народы подносили богам окровавленные трупы. Потом иудейский бог также питался человеческой плотью. Земля в своём беспорядочном кружении обладает доминирующими, запутанными и с трудом поддающимися расшифровке силами, которые мы пытаемся определить такими бесполезными словами: весна, юность, героизм, восходящая воля народов, революция, научное любопытство, прогрессивное стремление, цивилизация, рекорд. Все эти Силы, несомненно, теллурические, обожают человеческую кровь, то есть борьбу, необходимость взаимно разрушаться, что символизируют пенистые морские волны. Эти Силы управляют самым активным большинством огромного человеческого муравейника. Большинство диких и неумолимых инстинктов кровавы в большей или меньшей степени.

Менее активное, или более усталое, или старое, или раненое меньшинство создало чистые идеи, чистые чувства, безграничную доброту, сладчайший мир, человеческую любовь и другие сладкие спокойные абстракции, которые, переваливая через суровые горы желаний и дремучие леса честолюбия, должны были бы наконец умиротворить все народы, придав им мягкий ритм, такой, как у этого влюблённого и верного луне залива. Беспокойная и инстинктивная часть человеческого муравейника часто бывает обессилена и разочарована своим жестоким и кровавым движением. Она останавливается и наслаждается в опьянении сладкой чувственной ленью, которую благоразумное меньшинство запускает в небо, и которая уже правит на поверхности Земли. Но остановка бывает краткой, Силы агрессивного сладострастия и жестокой весны вновь преследуют юное и мужественное большинство. Более яростный, чем когда-либо раньше, вновь звучит ритм разрушения и смерти, и если мелочных споров недостаточно, то безграничные абстракции добра и мира понимают с полуслова и поднимают знамя новой бойни. Одни бросают массы в бойню, истребляя людей, чтобы истребить войну! Другие устремляются к аэропланам, уверенные, что смогут преодолеть все атмосферные слои и состязаться со звёздами. Вообрази, моя милая, что здесь, на этом заливе, четверо или пятеро авиаторов уже подготовили свой летательный аппарат с шумящими винтами для великой гонки. Представь себе их диалог.

– Мы должны, – говорит один из них, – хотя бы ценой жизни подняться на высоту в 20 км, выиграть или умереть, друзья!

Затем вполголоса своему верному механику:

– Ты продырявил бак у другого аэроплана?

– Да, – отвечает механик, радостно глядя на него. Через час ваш конкурент упадёт в море.

– Спасибо, я уверен в победе, другие меня не пугают.

Итак, аэропланы, участвующие в великой всемирной гонке, устремляются в небо, где им является Раввин из Галилеи с трагическим лицом, более бледным, чем у распятого на Голгофе. Его глаза, в отчаянии возведённые к небу, смотрят с бесконечной добротой и безутешной болью на Отца отцов, властелина космических сил, молча начертавшего огромный красный крест на тёмном лике небесной лазури. Раввин говорит, плача:

– Отец, ты передал мне семя божественной доброты и абсолютного прощения, а также ещё более драгоценный дар беспредельной любви, но они хотят только убивать или долго мучить друг друга, чтобы полнее насладиться вкусом крови. Само имя доброты они превратили в кошмар – и не желают остановиться. Их сила приносит смерть. Их любовь кровоточит. Ребёнок, появляющийся на свет, заливает мать кровью в своём стремлении к жизни. Его целомудренную сестру завтра зальёт кровью мужчина, так весна бичует нас своими прекрасными гибкими душистыми розгами. Отец, ты создал любовь: и ради любви они воюют. Ты даровал им мечту о доброте, но она взорвалась, извергая, как вулкан, воинственную лаву. Если ты хочешь чтобы вечная чистая любовь, тихая доброта и сердечный мир воцарились наконец, то расколи, расколи землю, уничтожь её без сожаления!

И Раввин высоко в небе заплакал, показывая обеими раскрытыми руками, как пламенеют человеческие раны. Но луна кричит Раввину с длинным резким стеклянным перезвоном:

– Нет! нет! Не раскалывай землю! Она моя! Я буду укачивать и баюкать её, чтобы затем нежно вскрыть ей вены. Она станет бледной, как я, и наконец успокоится в бесконечном чувственном наслаждении!

Тем временем внизу, на берегу, лунные экипажи всходят на борт. Вёсла возобновляют своё тяжёлое медлительное пенистое шуршааание, шуршааание, шуршааание, голубиное воркооование волн на могилах, похищенных у кладбищ и привлечённых запахами моря.

Исчезают один за другим, удаляясь в сторону лунного кессона все серебристые кильватеры, белые шлюпки и широкие душистые сети, полные золотых извивающихся рыб.

Подруга склонилась ко мне на плечо, меня сморил сон; однако инвалиды вновь разожгли своими поднятыми костылями оркестрик из нервов и волокон, мяукающий, орущий, рыдающий на верхней террасе, как тысяча влюблённых котов.

Лейтенант берсальер шагал, пошатываясь и распевая:

– Безумный вальс, безумнейший из вальсов, мы требуем!

Это слишком медленно! Разобьём фортепиано!

Ударом кулака он повалил на землю пианиста и принялся колотить по клавиатуре руками и ногами. Ударом ноги он выбил педаль и пытался выстукивать жуткий вальс, ударяя, время от времени, бемоли своим серебряным подбородком. Последние ироничные лунные блики создавали между ним и клавиатурой белоснежные всплески африканской реки, из которой сотня слонов пили воду, погрузив в неё серебряные хоботы, хрипящие как органные трубы.

– Нужно чтобы Весна взорвалась внутри фортепиано. Я ощущаю в крови, и вы тоже, дорогие калеки, вы тоже ощущаете в крови дьявольскую Весну, тысячу экваториальных вёсен. Африка вспыхивает у меня на щеках и раскаляет мой подбородок! Если бы он не был серебряным, то давно уже расплавился бы!

Вокруг выплясывали инвалиды, все, некоторые на четвереньках, как медведи, другие на костылях, среди них были те, кто балансировал на одной ноге. Остальные убежали в заросли, как дикие звери.

Снаружи террасы один из них, более пьяный чем другие, на качелях, в обнимку с полураздетой женщиной качался, качался, серебрясь в лунном свете среди ветвей. Как будто сверхъестественное шампанское ударило им в голову. Женщины тоже обезумели. Прекраснейшая девственница разлеглась в нескольких метрах от них, между двух розовых кустов, по желанию альпийского стрелка, инвалида без обеих рук, он, действительно, пожирал её лицо поцелуями, впечатывая свою любовь между её грудей повторными ударами своего торса.

Час спустя, стоя на пороге Дома наслаждений, я кричал своим друзьям:

– Скверно, очень скверно! Мы на самом деле отравлены, отравлены лунным светом. Нужно немедленно принять здоровый бешеный напиток Скорости. Сто высосанных дорог! Айда в Кьявари [65] на полной, полной, полной скорости. Лучше гонки может быть только прыжок в воду.

– Ах! ах! – закричали все, – но там ведь повсюду железнодорожные переезды, повозки, телеги, собаки и малые дети!

– Вовсе нет! Все ещё спят, мы преодолеем любое препятствие, мы станем железным ветром, пулями, молниями, мы не перестанем вдыхать воздух опасности, душить смерть в зародыше и выйдем из всех передряг невредимыми!

Все по машинам. Моя 74-ка в голове колонны. Я полностью контролирую движение. Моя 74-ка наслаждается. Она несётся, несётся, охваченная сильной дрожью. Гудит счастливый карбюратор. Свечи зажигания исключительно чистые. Великолепный ритм. Страстные, ликующе точные удары. Я ощущаю в переключении скорости любовное слияние, как в поцелуе. Соитие. Полёт. Скольжение. Рывок. Мягкая сила. Восторг обладания. Нежная агрессивность колёс. Танцующие воздушные шины. Приручённые, крайне дисциплинированные газообразные смеси готовы на всё, поскольку мы несёмся, несёмся, несёмся, несёмся внутри модулированного маслянистого потока, опьянённого бегом, почти жидкого и, тем не менее, металлического, лёгкого и одновременно цепкого. Я послушен дороге, но как мужчина, который овладевая, как будто подчиняется ритму прекрасной женщины. Благословенна принимающая меня дорога, белеющая в ознобе первых лучей, тревожно дрожащих в массивной тени гор, вьющаяся вдоль бесконечной шелестящей морской кромки, играющей как стая белых котов, мяукающих, ударяющих мягкими лапами, с отскакивающими от усов брызгами, скачущих в серебристой материи, похищенной у лунных парусов. Нестись, нестись, погружаясь в темнеющую растительность.

Быть может, мы пронзаем сердцевину ночи?

Моя машина вырывается вперёд. Мягкая, промасленная, она нежно проникает в лоно этой долины. Рассветает, как будто свет льётся из раскалённого сердца моего мотора.

Ещё один нырок в предпоследний туннель… Бесконечный… Кажется, что я мчусь сквозь опьяняющее, давящее, лопающееся от напряжения бутылочное горло. Мой мотор тянет хорошо, хорошо. Мы вырвемся, вырвемся, должны вырваться! Я откупориваю бутылку длинной и чёрной долины, надавливая своими неутомимыми пальцами-шинами. Штопор сильнее внутрь! Вперёд!вперёд! Внутрь. Вперёд! Готово!

Выстреливает вверх красная пробка, солнце! Всё вокруг, холмы, долины, море залито пеной ослепительного света. Мы тоже несёмся, скользим, пенимся, залитые испаряющимся красным золотом, в благоухании каучука, напоминающего запах горячего хлеба. Радостное божественное зрелище. Солнце, мгновение назад бывшее весёлой пробкой, сейчас превратилось в огромное круглое и опухшее лицо выпивохи. Жаркое металлическое лицо, плавящееся с солью, йодом, бромом, полнокровное и жизнерадостное.

У солнца между зубов дымится огромное чёрное облако, отбрасывающее вниз, на море, пенящуюся зелёную отливку. Мощный поток его шумного смеха растекается в огородах между помидорами, и в крови наших сердец, одержавших окончательную победу над золотыми яблоками Гесперид[66], потерпевших поражение самым идиотским образом.

В Генуе праздник в честь американцев. Звук труб, толпа, толпа, толпа. Переполненные балконы, безбрежная разливающаяся весна женских туалетов, уличные мальчишки, облепившие капители.

Выдвигаются англичане. Элегантнейшие. Впереди молодой денди – лейтенант со стеком под мышкой. Американский духовой оркестр производит фурор. Капельмейстер играючи поднимает вверх длинный серебряный жезл. Несколько раз переворачивает его и вращает вокруг себя, как будто желая облечься в одеяние из стремительно крутящихся серебряных колец. Затем устремляет его вперёд, имитируя движение поршня. Итальянское солнце звенит, отскакивает, отражается в алюминиевых трубах, стремится отполировать и приукрасить этих людей, явившихся из-за океана со своим далёким пацифизмом, чтобы воевать во имя грозной свободы. Солнце вступает в полемику с пацифистами, окрашивая их с мстительной справедливостью кроваво-красной ковбойской весны.

Они проходят между двумя рядами толпящихся пёстрых людей, с детьми, выскакивающими из-за оцепления карабинеров. Улица пустеет.

Это незримые силы, благодаря которым она, укрытая дождём из цветов и сердец, сыплющихся с балконов, кажется пустой.

Эти силы внушают всем бессознательное восхищение воинской доблестью и безусловным героизмом этих новых солдат, присоединившихся к множеству других, готовых спуститься туда, вниз, чтобы выполнять необходимую работу артиллеристов.

Американцы имеют вид импровизированных солдат. Упругий шаг краснокожих. Они сражались на Далёком Западе за свободу своего угнетённого народа. В Европе они представляются дерзкими и быстрыми, проворными и осторожными, бархатисто краснокожие среди лиан и высокой травы.

Мы следим за шествием обычнейших американцев с сияющими лицами. Они фонтанируют, шагая в ритме Cake-walk[67]. Поскольку я чрезвычайно впечатлителен, то моё сердце подвергается воздействию пиццикато[68] моего экстравагантного воображения, мне представляются огромные массы американцев, взбудораженных европейскими чувствами во вместительных чашах далёких городов. Я вижу массы американцев, устремляющихся по направлению к портам, заполняющих огромные суда, и на этом Вотерленде[69], вмещающем 12.000 солдат, пересекающих длинные монотонные абстрактные пространства Атлантики, чтобы затем потечь рекой в итальянские города и там уже разветвляться в трубки траншей под обваливающимися железными потолками в битве народов.

Комок подкатывает к горлу при мысли о ясном и сознательном участии моего солдатского тела и моего вездесущего разума в этом историческом слиянии в европейском тигле.

На просторной арене разворачивается постановочное сражение. В центре удобно, как паша, рядом со своим оборудованием устроился киношник, в то время как все по-армейски стоят. Символ фальшивого гения литератора, типа Ромена Роллана, который смотрит, контролирует и заслуживает авиационной бомбы. Фотограф направляет свой аппарат, накрыв хребет накидкой из чёрного блестящего шёлка. Он напоминает быка с выставленными рогами и расставленными задними ногами. Или просто вредный или бесполезный критик военной стратегии.

На сцене появляется компания итальянских курсантов-капралов. Безупречное равнение. Геометрия линий. Все торсы совершают возвратное движение, как будто тянут канат. Все торсы движутся вперёд, как будто устремляются куда-то. Видно как слаженно, на одинаковом расстоянии двигаются белые обшлага, руки загребают воздух с изумительным параллелизмом.

Крууу-гом! Молниеносно, без колебаний, повернулись. Отступления на каблуках постепенно, постепенно, кажутся арпеджированными и модулированными, как лёгкий прибой, накатывающий на прибрежную гальку. Гибкость движения ещё более увеличивает сходство всей компании с проворной волной.

Героическая и очень человечная Зазё с энтузиазмом лает, чтобы продемонстрировать, что все живые существа любят военные ритмы.

Волной аплодисментов встречают американцев. Они входят и располагаются по всему диаметру арены. Снимают куртки и начинают великолепную гимнастику с волнообразным движением высокой травы под ветром и соответствующими легчайшими бороздами, то появляющимися, то постепенно исчезающими.

Энтузиазм пока что официальный. Солнце требует зрелища борьбы, и вот наши тяжёлые и громадные горные батарейцы перетягивают канат вместе с американцами. Первый пробный прорыв. Второй более решительный. На третий раз артиллеристы одним ударом отбрасывают американцев, патриотически зарывшихся в землю.

Истошный крик – Да здравствует Италия! – сводит с ума Заза, лающую из люка моей 74-ки. Постановочное сражение начинается с горных пушек, мулов и компании пулемётов, перекрывших улицу. Однако подразделение триумфально шагает, все остаются невредимыми под грохот, грохот, грохот, гууул, гууул, гууул фальшивой канонады доблестных генуэзцев.

В вышине солнце, ангорский котище с золотой шерстью, облизывает золотые усы, предвкушая неминуемую гибель большей части этих молодых мускулистых и здоровых людей, которые уже научились маскировать свои кровожадные инстинкты новыми идеалами.

24 июля генуэзская толпа теснится на площади Сан-Бениньо вокруг нашего 8-го подразделения бронемашин. Они все в цветах. Каждый командир подразделения вытянулся по стойке смирно в 3-х метрах от своей машины. Полковник поручил мне произнести благодарственную речь в честь генуэзских дам, организовавших прощальный праздник и осыпавших подарками солдат и офицеров, отправляющихся на фронт. Раскалённый полдень. Генуэзский порт щетинится отражёнными лучами, в то время как солнце свирепствует, вонзая в груды угля свои раскалённые кинжалы.

Синие веера открытого моря не освежают наших пылающих лиц. Экспозиция футуристических картин и пластических комплексов беспорядочно громоздится в порту, в неразберихе и переплетении пёстрых полос.

Флавия Стено[70] говорит от имени генуэзских дам со сдержанным красноречием, не торопясь живописать героические лишения и ужасы войны, ожидающие моих солдат.

Солнечная лава перетекает по невидимым трубам в моё сердце, это сообщающиеся сосуды. Мой энтузиазм растёт, достигая уровня солнечного энтузиазма, и вместе с ним выплёскивает блестящий синтез стоящих перед нами проблем.

Так как итальянские патриотки страдают излишней плаксивостью, а другие, настроенные не столь патриотично, жалуются на трудности военного времени, то мне хочется говорить с итальянскими женщинами без всяких церемоний, показывая им, что обстановка казарм и каптёрок настолько поражает своим кретинизмом и трусостью, что по сравнению с ними окопы покажутся раем.

Я страстно говорю в напряжённой тишине, в то время как древние колокола раскачиваются вверх и вниз, как пьяные женщины, шуршащие юбками на качелях.

– Женщины Италии, вы, в чьей крови кипит ненависть к врагу, которого мы победим любой ценой, не плачьте над нами. Мы, новые итальянцы, гораздо выше, спокойнее, героичнее своих предков, мы научились переносить военные лишения!.. После 20-ти дней окоченелой, серой, удушливой, вшивой казарменной жизни мы будем счастливы отправиться на фронт. Мы презираем окопавшихся в тылу, любящих каптёрку, потому что мы, новые итальянцы, после 3-х с половиной лет войны остаёмся неутомимыми и исполненными физиологического и морального оптимизма. Вы знаете, что такое каптёрка, каптёрка вызывает у нас отвращение, отвращение, отвращение!

Шум, гул, возбуждение в группе старших офицеров.

– И вы, женщины, так называемые итальянки, жалующиеся на недостаток сахара, вы никогда не интересовались в своей безграничной глупости, достаточно ли у вас в башке соли для жизни? Помните, что мы продолжаем воевать и одержим победу в этой войне, защищая и спасая, таким образом, не только свободу мысли и духа в мире, но также любую гибкость и шик, к которым вы так привыкли, ваши наряды и ваши дома от профессорской тяжести, неповоротливости и гротескной немецкой нелепости!.. Я вижу в вас больше чревоугодия, чем любви к элегантности, причём тем больше, чем ближе время завтрака. Чтобы отблагодарить вас за ваши цветы, о псевдо-итальянки, мы, возвращаясь после победы, привезём вам кое-что, что заставит вас перестать жаловаться на недостаток масла… Мы притащим вам жирные австрийские трупы для ваших тартинок!.. До скорого.

По-видимому, нашему восьмому подразделению была предуготовлена высокая и славная участь. После великой победы, одержанной при Пьяве 15 июня, верховное командование тщательно разработало план генерального наступления, в особенности, с участием быстроходных войск, которые должны были совершить молниеносный бросок в первый же крупный прорыв на немецком фронте. Бронемашины, вместе с берсальерами-велосипедистами и кавалерией входили в состав этих быстроходных войск, однако, командование, по традиции, придавало огромное значение кавалерии и признавало минимальную и сомнительную значимость за бронемашинами. В военных кругах не верили в устойчивость брони не только к осколкам снарядов, но даже к пулемётному огню. Что может поделать бронемашина с пробитыми шинами? Каким образом можно будет использовать её быстроходность в случае разбитых дорог и переходов вброд?

Все эти возражения давили на нас, в то время как всё складывалось в пользу нашей скорой общей и личной победы. Действительно, 25 июля поступил приказ всему 8-му подразделению погрузиться в поезд. Мы бережём свои машины, которые, подобно гоночным Фиатам, должны прибыть на поле боя в абсолютной целости и сохранности. По прибытии к месту назначения 8-е подразделение сразу же должно пройти проверку готовности в серии кратких манёвров совместно с кавалерией и берсальерами-велосипедистами.

26 июля я усаживаюсь вместе с капитаном Раби и лейтенантами Боска и Пакканьелла в свою 74-ю бронемашину, погруженную на открытую вагон-платформу на станции Сан-Албания в порту Генуи. Все бронемашины усыпаны цветами. Толпы женщин и детей у балюстрады променада. Цветочный дождь. Колыхание знамён. Пронзительное звучание труб. Однако это не обычная отправка на фронт. Мы, действительно, ощущаем дух механиков и водителей, блуждающий вокруг наземных и воздушных двигателей, предназначенных установить опасный решительный рекорд. Однако когда локомотив даёт свисток и длинный состав, нагруженный военными машинами, ощетинившимися пулемётами, медленно трогается, то шумное патетическое народное чувство прощания с отправляющимися на фронт молниеносно воспламеняет всех. Балансируя между двумя кусачками для проволоки моей 74-ки, я становлюсь полностью похожим на своих солдат и наперегонки с ними швыряю пригоршни воздушных поцелуев девушкам, гроздьями расцветающим на балконах.

Первая долгая остановка в Сампьердарене, на высоком железнодорожном виадуке, посреди аплодисментов из переполненных окон и пёстрого белья, развешенного на верёвках. Кончиками пальцев я почти касаюсь страстных кончиков пальцев двух сестричек, посылающих мне поцелуи с именем и адресом. Это брюнетки. Волосы тяжёлые, как лигурийские сады. Глаза, в которых заключено нежное томление ночного Средиземноморья. Губы, пылающие как горы Сицилии, увенчанные лесами, пламенеющими в августовских закатах. Зубы, белейшие и острые, как домики, теснящиеся в ряд в глубине итальянских рейдов, когда они появляются на заре, навстречу стремительно несущемуся судну. Двух сестёр зовут Августой и Викторией. Я посылаю им свои поцелуи, но мне хотелось бы выпить их, настолько они свежие, яркие, пылающие и солёные, как два глотка моего Средиземноморья.

Моя футуристическая душа посредством тысяч упругих прыжков достигла своего самого необычного и здорового преображения. Она стала душой 20-летнего новобранца.

– Ради Бога! Ожидание, вот главное наваждение этой войны! Ожидание приказов, ожидание манёвров, ожидание наступления. Сейчас мы на отдыхе в уродливом поместье, затерянном на бескрайней болотистой низменности… Как надолго? Ожидать не значит отдыхать. Если бы мы были в Милане или в Риме, то могли бы, по крайней мере, послужить в качестве полезной пропаганды. Здесь же нам нечего делать. К счастью, наш повар поистине великолепен!

Я разговариваю с товарищами из 8-го подразделения за монументальными кроваво-красными спагетти, под коптящей лампой, которую осаждают все бабочки душного августовского вечера.

– Мне, – говорит лейтенант Вольпе, – жалко своей охоты и рыбалки.

Вольпе тощий сухой сорокалетний лигуриец, биржевой маклер и жуир, хитрый и практичный. Однако чувствуется, что деньгам и женщинам он, в действительности, предпочитает первоначальное удовольствие своего народа.

– Моя последняя рыба была красавицей! С тремя друзьями в хорошо сбалансированной скорлупке. В акватории Генуи совершенно спокойно… Огромная луна, напоминавшая торт. Восемь гребцов с длинными, длинными вёслами. Анчоусы, анчоусы, анчоусы; пригоршнями, навалом. Тонны анчоусов. Лодка была полна серебра. Восемь тонн, 9 тысяч лир! Мы чуть не пошли ко дну под их весом. Борт всего на 10 сантиметров возвышался над водой. Внимание! Только не бы зачерпнуть воды, боже упаси!.. Но охота мне тоже нравится. Я каждый год ходил на перевал Туркино[71]. Птицы всех видов. На заре они слетались туда с северным ветром. Они были медлительными, как будто тянули тележку через перевал. Они пролетали в метре над головой. Не нужно стрелять, когда они поднимаются вверх. Это вопрос спокойствия: ты даёшь им пролететь, потом поворачиваешься и пам, пам, стреляешь им в зад. Ты видишь, как они летят вниз, по двое. Если выстрелить прежде чем они пролетят, то следующие удерут прочь.

Лейтенант Сакко, сильный детина, полный ребяческой гордости, папенькин сынок. Прибыл из корпуса автомобилистов. Хочет прослыть знатоком женщин. Гордится тем, что успел насладиться некоторой свободой и несколькими кокотками. Он шутливо нападает на лейтенанта Латтеса, бледного еврея, в очках, слабого здоровьем, тип смышлёного рабочего, чувствительнейшего, жадного, хитрого, льстивого, даже пресмыкающегося.

– Дружище Латтес, – говорит Сакко, – вспоминает, как он год отсиживался при штабе.

– Заткнись! ты воевал гораздо меньше, чем я. Ты разыгрывал из себя жуира перед двумя или тремя проститутками из Портичи[72].

– Я не был джолитттианцем [73]и нейтралистом [74] как ты, и подлизой всех профессоров германофилов. Где ты был в майские дни?

– А ты где был?

– Я, – отвечает Сакко, – был ещё мальчишкой, но я хотя бы развлекался по возможности.

Общий смех. Выражение по возможности вызывает безудержное веселье. Лейтенант Пакканьелла, эффектный красивый стройный изящный юноша, прибывший из корпуса пулемётчиков, уже дважды раненый. Со слегка расслабленными движениями. Он перебивает, сообщая, что через два дня начнутся манёвры с 1-ой кавалерийской дивизией и берсальерами-велосипедистами, чтобы подготовиться к будущему большому наступлению.

Капитан Раби во главе стола иронически усмехается. Двадцать шесть лет, полный, склонный к тучности. Он ест мало, но страдает от жадности. Квадратное жирное лицо с маленькими глазками; турецкий тип.

Если бы у него была феска! Ленивый, вялый, много спит, однако умнейший. По-видимому, в нём таятся запасы ценной энергии. Он изобрёл очень упрощённый двигатель внутреннего сгорания без коробки передач. Огромная память, он знает почти всё. Он твёрдо верит в теософию, стремится объяснять всё с точки зрения теософской последовательности жизней. Кадровый кавалерийский офицер. Он говорит:

– Я абсолютно не верю в кавалерию как в быстроходные полезные войска. Я не верю в танки, учитывая систему каналов Венето. Я два года командовал бронемашинами, в Гориции и во время отступления, и я в них верю. Если потребуется броситься вперёд вместе с берсальерами-велосипедистами, то мы совершим великие дела. Ко всему ещё несколько взводов кавалерии для связи вдали от дорог. Они могут избежать окружения.

Маленький Боска входит в зал, размахивая бутылкой с мускатом.

– Никто кроме кавалерии! Нас любят женщины, женщины необходимы нам для подготовки!

Он исхудал из-за бесчисленных неудач на любовном фронте. Тщедушное, чрезвычайно хрупкое тело, но при этом огромная сила воли. Умный, практичный, активный, мужественный и сохнущий по кокоткам.

Капитан объявляет:

– Завтра отправляемся на мессу в Бевадоро[75], чтобы оценить окрестный прекрасный пол.

С сигаретами и сигарами в зубах мы все выходим в тёплую летнюю ночь, которая бесконечно опускается на бесконечно широкую равнину.

ква ква ква ква ква ква ква ква ква ква ква ква ква ква

Океанская полифония шумов, щелчков, звуков падения. Лягушки. Жабы. Цех прядильной фабрики из организованных поскрипываний ква ква ква ква ква ква ква ква ква ква.

Все жабы на земле вытачивают на токарном станке 3 миллиарда чёрных снарядов, чтобы обстреливать чёрными предательством-ужасом-иронией слишком белую, лиричную, влюблённую, доверчивую луну, нарождающуюся слева. Позади нас горячая чёрная масса поместья раскалывает своей крышей-форштевнем разливающийся свежий лунный океан серебристых живых острых шумов и запахов.

Лунное ммммммммммммммммммооооолчание.

Луна дует в свои полные белые щёки, в белый атласный рупор, чтобы навязать мммммммммммоооолчание. Молчи! Приди! Ночь очень внимательна ко всем шорохам. Мы поднимаем головы и нашими сигаретами курим фимиам млечному пути.

Млечный путь, немое восстание типографического шрифта. Пыль уже услышанных шорохов… рисрисрисри-срисрисовать… колколколколколколоть… Пунктуация. Ритм азбуки Морзе. Звёзды – телеграфные слова любви и войны: 200.000 человек из резерва!.. Срочно! Любой ценой! Закрыть разрыв фронта. и умирающего сердца!

Ночь чрезвычайно внимательна ко всем шорохам. Гав гав гав безумной астматической страсти. Кто это, кто это, кто это лает? Это собака или моё сердце? Взъерошенный эротизм, облаивающий сладостную вульву, полную до краёв молочной нежностью – луну. Гав гав. Оооо страх страх страх не отыскать тебя губами этой ночью, страшно опустошённой твоим отсутствием.

Собачий лай разбудил наверху слева созвездие Скорпиона, безмерную пригвождённую динамичность. Скорпион выстреливает своими звёздами туда, откуда раздаются шорохи войны: пан! вверх. Та-пум! немного ниже. Затем пан! Та-пум! за горизонт.

Ти ти ти ти ти ти ти ти ти насекомых.

Громады деревьев, решетом просеивающие шумы, ломаются под тяжестью массы шорохов. Каталогизировать всееее шорохи срочно, расфасовать их и отправить по воздуху отдалённоооому молчанию, жаждущему шорохов.

Чёрное небо, это бесконечное извилистое скрученное ухо, подсчитывающее шумы. 3 миллиарда, 6 миллиардов, 9 миллиардов шумов!

Зрячие воды копируют, копируют, голубые копировальные прессы внимательнейшей ночи.

Созвездие Скорпиона – это немая перестрелка звёзд, палящих в далёкое, но близкое Солнце. Но вот там внизу свистиииит локомотив того военного поезда, который несётся, прижимая жирными дымными руками к брюху раскалённое солнце с кляпом во рту, выкрикивающее длинные красные укаааазы, отчаяннннные, триумфальные и огнееееенныеее.

В церкви Бевадоро воняет как в стойле, и в ней полно крестьянок, нарядно и пёстро одетых, от них сильно пахнет. Некоторые в цокколо[76]. Другие в туфлях-лодочках, шелестят шёлковыми чулками.

Мы уселись на передней скамье. Дон Лука, священник в Бевадоро, грубый, шестидесятилетний, загорелый, с двумя маленькими восьмилетними мальчуганами, прислуживающими на мессе. Они казались дрессированными. Дон Лука подал знак, и первый из мальчиков приподнял его чёрную рясу. Внезапно другой мальчик вытащил из кармана подрясника большой жёлтый платок и положил его в раскрытые ладони священника. Тот поднёс их к большому красноватому носу и трижды громко высморкался, а затем вновь сложил руки. Платок вновь автоматически казался в поднятых руках второго мальчика и исчез в кармане. Тогда первый мальчик опустил рясу. Дон Лука начал:

– Итак, сегодня я расскажу вам о Непорочном зачатии… Замолчи, Джузеппино, не шуми! (повернувшись к сопляку). Как я уже говорил вам в предыдущей проповеди, пророки провозгласили, что дева в Галилее.

Мариэттин! Да, да, ты. Какой стыд заявиться в церковь с таким декольте, чтобы возбуждать солдат! (повернувшись к покрасневшей девушке, Дон Лука спускается между скамьями и стягивает ворот её кофточки). Ты потаскуха! Итак, пророки провозгласили, что дева из Галилеи, предназначенная в жёны Иосифу плотнику, станет матерью, оставаясь непорочной, и произведёт на свет божественного младенца Иисуса. Теперь она в раю. Как вокруг вашей коровы в хлеву кружится роем мошкара, так и Пресвятая Дева Мария окружена ангельским роем в раю. Tantum eeergooo [77]! Тишина!.. Этот год выдался дождливым. Я не приду собирать виноград по домам. Те, кто желают принести его мне, пусть приходят с корзинами к дому священника. Sacrameeeentuuum[78]!

Затем Дон Лука в первый раз проходит между церковными скамьями, собирая пожертвования. Но перед нашей скамьёй он демонстративно вынимает из кошелька два сольдо и с шумом бросает их на блюдо.

Снаружи старый крестьянин, пашущий поле, говорит мне:

– До войны у нас было 14 мужчин в семье, и мы обрабатывали 83 поля. Сегодня все мужчины на войне, здесь остались одни женщины.

Затем он снова принимается погонять двух коров и шестерых запряжённых волов, тянущих плуг.

– Воот хитреец. Имеет короов! Шууум на Ромбоне[79]. Воот ворчуун. Коороовы идуут.

Четырнадцатилетняя крестьяночка, уже сильная, мускулистая, берётся за оглобли плуга, налегая сверху грудью и толкая его вперёд. Она грациозна. Кокетливо поглядывает на меня, повернув голову назад. Ловко выпрямившись, она демонстрирует свой пышный зад и красивые голые ноги с огрубевшей на солнце кожей. Я спрашиваю её, почему две коровы впряжены впереди. Она отвечает мне:

– Чтобы указывать дорогу.

Фффууу фффууу фффууу фффууу воловьего дыхания. Тлин трак тин тин тлиииин цепей и ярма.

Я укладываюсь в борозду; вокруг меня бегают, играя, три собаки подразделения: Зазà, Ник и Ким. Ким – это метис фокстерьера с мордой борзой собаки, ласковый, глупый, несознательный, дурашливый. Ему хочется везде совать нос, бегать повсюду, он стремительный, но трусоватый. Ник чистокровный рафтерьер, напоминающий сангвиника, амбициозного и властного, авантюрного, задиристого, независимого. Мало мыслей в голове. Несколько жесточайших антипатий. Он немного сумасшедший. Пыжится быть элегантным, выделывая дугообразные помпезные бесполезные прыжки в воображаемых высоких зарослях. Кусает всех. Гоняется за утками, гусями, курами, мошками и бабочками. Лезет во все лужи; затем он внезапно вспоминает о Зазà и бесстыдно и нагло волочится за ней. Зазà делает вид, что она поглощена охотой на мышей. Она роет ямы и обшаривает их до дна в поисках кротов, бегает стремительно, но быстро устаёт. Она выискивает лечебные травки. Жадная, очень умная и артистичная.

Когда начинается драка между её обожателем Ником и большой фермерской легавой, то Зазà растягивается на земле, наблюдая. Она часто лает, предупреждая Ника о приближении враждебной легавой и подстрекая его к драке.

Ким тоже влюблён в Зазё, он бросается и опрокидывает её. Зазà кувыркается, затем бросается и кусает Кима, который убегает, а затем возвращается. Поближе к постоянно вертящейся Зазà. Ник презирает Кима. Однако если легавая нападает на Кима, то Ник свирепо вмешивается с дерзостью атлета.

Монотонность, монотонность работящего солнца, обжигающего завязи винограда, натравливающего слепней на воловьи крупы, возбуждающего зуд в теле той крестьяночки, нагнетающего динамичность, играя с тремя собаками, и наполняющего мою грудь душным любовным и военным беспокойством. Ковбойская жизнь. Одинокая неподвижная лодка нашего поместья выделяется, как судно на бескрайнем море равнины. Весь день без кителя, босиком в канавах, полных щук, уток, гусей. Греемся как ящерицы на солнце.

Я ощущаю голой спиной, как по моей коже разветвляется мозг Фабра[80], кишащий активнейшими и воинственными насекомыми. Вокруг бескрайние открытые равнины без единого дерева на огромной скорости устремляются вдаааль, по направлению к корням Граппы[81], которая иногда скрывается в облаках и вскипает от оглушающей канонады. Это определённо самая жестокая бомбардировка из всех предшествовавших. Каждый вечер Граппу увенчивает дрожащее пламя.

На заре я брожу по необъятной полузатопленной равнине.

Ник, Ким и Зазà сопровождают меня. Они очень потешные. Только Ник, всегда влюблённый в Зазё, становится невыносимым. Этот прекрасный пёс с быстрыми мускулами, как все собаки его породы, очень посредственный дамский угодник. Он пытается, пытается, ещё раз пытается. Зазà ему поддаётся с готовностью и бесстыдным проворством. Язык наружу, вне себя, он даже вдали от Зазà продолжает совершать конвульсивные движения спиной. Я его приподнимаю иногда за короткий твёрдый хвост, как за рукоятку, и окунаю его в канаву, чтобы он немного остыл. Имеется ещё один претендент на Зазё, всегда прячущийся в засаде в 50, 100 метрах перед изгородью, или в траве. Маленький чёрный беспородный пёсик с огромными ушами летучей мыши. Гьяндуссо, объявивший его австрияком, швыряет в него камнями. Ненавистный претендент пропадает, но через 5 минут опять появляется в нескольких метрах от Зазё, как приклеенный. Все скопом. Скулёж, страдание, бегство.

В другой раз я взял Зазà на поводок. Конечно, это не помогло. Внезапно двойной вес на поводке. Это он, намертво приклеившийся. Мне пришлось поставить ногу ему на морду, чтобы отодрать его от моей собачки. Очевидно, маленький ублюдок был пламенным любовником.

В то время как мои ботинки топтали, давили и пережёвывали подстриженную траву, я размышлял о том, что все странствующие пастухи и ковбои с американских равнин носят в своих телах, высохших под влиянием давящего обволакивающего их Бесконечного, мелочное обглоданное непристойное наваждение, или жалкую денежную алчность. Они не наслаждаются, подобно мне, широким слиянием идеи пространства и идеи времени посреди шиииф шаааф ног по сырой и болотистой почве. Привычка к обширным вздыхающим бескрайним равнинам лишает их какого бы то ни было интереса к небесам, облакам, звёздам и полифонии насекомых. Я, замечающий и оценивающий всё, каталогизирующий буквально каждое ощущение, начинаю понимать, что постепенно погружаюсь в бесчувствие странствующих пастухов.

Однако капитан Раби застаёт меня посреди одной из этих медитаций и приглашает сопровождать его в Падую, куда он направляется, чтобы повидаться с умирающем в госпитале товарищем. Вот она, божественная скорость, повелительница любой энергии и любого лиризма, неистовый источник разнообразных неожиданностей. Полчаса спустя мы заходим в госпиталь. Трагическая атмосфера и ещё более трагическая история этого совсем ещё юного кавалерийского офицера, подхватившего сифилис в Пинероло [82] и лечившегося препаратом 606[83]. Поправившись, он вернулся в Пинероло, где заразился гонореей.

– Несколько дней назад он оказался в госпитале, – рассказывает мне капитан Раби.

– Его лихорадило, он похудел. Третьего дня я видел его с подвязанной рукой. Он рассказал мне, что когда он встряхивал термометр, то большой палец полностью отвалился от ладони.

Мы входим в зал. Майор медицинской службы торопливо говорит нам:

– Скончался этой ночью. У него разрушились и растворились кости от 606-го.

Мы приближаемся к трупу. Непереносимый смрад. Из носа вытекает зеленоватая жижа, а большие волдыри, лопаясь, распространяют запах разложения. Майор говорит мрачно:

– Он принимал только два лекарства: хинин от малярии и ртуть от сифилиса. Древние греки, персы, индийцы и китайцы растирали тело сифилитика ртутной мазью. Мы недалеко ушли от них. В общем, молодые люди не переносят 606, их кости слишком хрупкие, они разрушаются, как видите.

26 августа, болезненное пробуждение в два часа ночи.

На заре начались большие манёвры между Баккильоне [84] и Брентой, чтобы подготовиться к наступлению между Пьяве и Тальяменто [85]. Нам, вместе с берсальерами– велосипедистами во главе, предстоит встреча с первым штурмовым армейским корпусом под командованием генерала Грациоли[86]. Три часа, по машинам. Борьба между почти полной луной, сталкивающейся с отбрасывающими длиннейшие тени деревьями, и фарами бронемашин. Последние швыряют, разрушают, размазывают их чернейшие геометрические тени. Равнина вздувается от треска мотоциклов. Холодно. Внутреннее пространство бронемашины, превращающееся на солнце в печь, этой ночью стало морозилкой. Мотоцикл, обогнавший нас, с коляской и с ослепительно-белой фарой, представляется фрагментом зимнего уютного быта, выхваченного из замка сумасшедшим ветром. Фантастический полёт кресла с сидящим в нём человеком, уютно укрывшим ноги пледом перед огнём камина.

Войска сконцентрировались на огромном поле в Монтегальделла[87], окружённом эскадронами кавалерии. Под деревьями угадывались силуэты лошадей. Запахи, запахи сена, навоза, мочи, кислые, терпкие, острые. Подёргивающиеся крупы и обмахивающиеся хвосты. В темноте выстроились колонны кавалерии. Мы становимся в третью. Штурмовой армейский корпус получил приказание прочесать захваченную нами территорию и установить первые линии обороны.

Медлительный кортеж. Впереди нас ехавшие рысью кавалеристы остановились и выслали передовой дозор. Мы останавливаемся, затем медленно двигаемся вперёд. Тошнотворное тепло подгоревшего масла внутри закрытой бронемашины. Шум мотора с остинатной[88] органной нотой наводит на меня сон. Я открываю дверцу, чтобы не заснуть. Просёлочная дорога втягивает нас в гущу своей листвы. Нагромождение горных батарей, перевозимых мулами. Штурмовое подразделение чёрных фесок. Ардити напоминают школьников на перемене. Дисциплинированная богема. Они подтягиваются, ускоряя шаг. Походка более, чем берсальерская. Жестокие, стремительные, известные своим самоуправством. Я думаю о нелепости манёвров, бессмысленных в мирное время, поскольку они проводятся трусливыми офицерами, состарившимися в казарме; бессмысленными в военное время, потому что офицеры, командующие ими, почти все раненые и нерадивые в отсутствие главного персонажа – госпожи Опасности.

Мы с берсальерами-велосипедистами готовы вступить в безмолвный контакт с противником. Огромная ракета взвивается в небо. Именно ардити указывают командованию крайний захваченный пункт. Появляется верхом на лошади запыхавшийся майор. Прерывающимся от волнения голосом он говорит генералу:

– Там адский артиллерийский огонь на нашем правом фланге. Угроза окружения. Необходимо отойти.

Отход.

Его слова звучат испуганно (кто его напугал?), а его трагические жесты совершенно комичны в этой почти абсолютной тишине, сквозь которую едва просачивается птичий гомон в задыхающихся этим жарким августовским утром деревьях. Я думаю, что если штурмовые подразделения с кавалерией и бронемашинами героически наплюют на этот адский артиллерийский огонь, то не будет никакой необходимости отступать. Тем не менее всё зависит от приёма, который нам окажет госпожа Опасность. Манёвры служат только для того, чтобы разместить некоторые службы тыла и распределить медали!

Три часа пополудни. Возобновляем манёвр в моей тропической бронемашине. Бесчисленные ошибки. Генерал боялся, что эта точка попадёт под огонь артиллерии. Это не так. Здесь есть только пулемёты. Два майора заявляют, что пулемётов двенадцать. На самом деле их только два. Ещё раз подтверждается связь нашей нации с импровизацией и с реальностью. Мы не верим в подготовительные испытания, не любим притворства, всё решается в ходе последнего решительного испытания.

Я выдвигаюсь вперёд со своей бронемашиной и взводом спешившихся кавалеристов с примкнутыми штыками. Они следуют за мной изгибающейся цепью, укрываясь за моей отступающей бронемашиной, за кормой, оснащённой тремя пулемётами. Вдалеке дорогу перегородили два пулемёта, прикрытые листвой. Полевой судья объявил мне, что я ничего не могу поделать. Я нацеливаю два пулемёта на два неприятельских.

Возникает капитан берсальеров-велосипедистов.

– Видишь, что два моих пулемёта нацелены, а улица перегорожена.

Я отвечаю:

– Мои тоже нацелены и бронированы. Через полчаса я догоню ваших берсальеров. Вам не хватит времени установить заграждение. Впрочем, в то время как я буду обстреливать вас из пулемёта, мои люди уберут все заграждения.

– Это невозможно.

– Полевой судья примет решение.

В 50 метрах от нас другой диалог между двумя неприятельскими подразделениями.

– Вы со своими пулемётами выведены из строя.

– Я думаю взять в плен ваш взвод.

– Располагайтесь, если желаете, господин капитан!

Я утешаюсь приводящей в уныние иронией и тропической жарой вместе с восхищением молоденькой мельничихой в розовом, прямо на плотине мельницы, с голубым ночным горшком в правой руке. Она изумлённо вслушивается в тапаплум тапаплум трёх всадников, галопирующих под та-та-та-та безвредных пулемётов, стреляющих холостыми.

Сс с с с с с с с с с прозрачной широкой выпуклой поверхности водной глади. Вздувшийся прозрачный желатин, содержащий весь золотистый вкус августа. Подвижное стекло, в котором в точности отражается моя бронемашина.

Рр р р р р р аэроплана в небе. Солнечный луч сквозь облака жалует голубое знамя окну деревенского дома.

Проходит кавалерист с красно-белым знаменем.

Впереди изумрудное поле. Четыре маленьких пастушка. Наверное, их зовут Роза Италия, Нинетт Франс, Ник Вильсон, Джон Булл [89]. Они присматривают за двумя кубическими крупами: за слепым быком, которого, конечно, зовут Берлином и элегантной худощавой коровой, которую, несомненно, зовут Веной.

Челюсти: бруук бруук бруукрофф бруукрофф.

Дыхание: фуу фуу.

Хвосты кадила и хвосты веера против мошкары.

Турутуум турутуум канонады в Граппе.

Туф туф туф туф туф моей бронемашины.

Туф – туфф – туфф прачки, хлопающей и полощущей бельё, возможно окровавленные бинты, в канаве с синим золотом.

Блу блу блу блу блу берлинских романтических индюшек.

Плаафф плаафф коооровьего коооровьего навоза.

Бруук бруукроф.

Цц ц ц ц ц ц немецких мух, которые возвращаются ц ц ц ц ц ц упорствуют ц ц ц ц ц жалят методично, философски. Четверо маленьких пастушков играют каучуковым солнечным мячом, скачущим по зелёному лугу.

Джон!.. Вильсон!.. Франс!.. Италия!..!

Три дня всё 8-е подразделение упражняется в стрельбе из пулемёта. В то время как мы слабо верим во взаимодействие с кавалерией в случае быстрого наступления, мы очень доверяем своим бронемашинам. Они энергично трудятся под тропическим солнцем, превращающим мою 74-ку в настоящую духовку.

Помню, как я впервые в своей Битве при Триполи[90]сравнил пулемёт, с его блестящей пулемётной лентой – с обольстительнейшей из женщин, коварной, капризной и жестокой. Сейчас я нахожу, что этот образ точен, в особенности, в отношении наших пулемётов Сен-Этьен, проданных Францией Италии, более парижских и более женственных, чем любой другой пулемёт, более страстных и более коварных. Пулемёт Сен-Этьен – это совершенное оружие, но он требует такого ухода, что утомит самого преданного любовника. Он, будучи хорошо закреплённым на стойке в почве, должен бы быть покорным и бесперебойным. Однако он с трудом протискивается в слишком узкие отверстия бронемашины. Он не любит внезапные пыльные толчки на скорости, требует легчайшей смазки, наведения марафета, как в Институте красоты. В противном случае его заклинивает, он зажёвывает ленты вместо того чтобы стрелять, и засоряет внутренности пылью.

Хуже нет, чем оказаться в окружении, в то время как Сен-Этьен не в духе. Мой сержант полностью раздел один из двух Сен-Этьенов в башне. Я помогал ему, как вторая горничная, суетящаяся вокруг дамы, собирающейся на бал. Вот она переодета. Стреляет; затем опять заклинивает. Мой сержант бранится:

– Чёрт возьми, теперь она прикидывается дурочкой! Эта дура не любит смазку!

В моей бронемашине можно задохнуться. Я выпрыгиваю наружу, чтобы подышать, думая о другой женщине, которая прикидывалась дурочкой в своём последнем письме. Её зовут Бьянка, блондинка, флорентийка, чувственная, живёт в Палермо, надеется встретиться со мной в Неаполе. Я любил её, но её эксцентричная натура, полная таинственных поворотов, искренности и снобизма, расчётливости и абсолютной щедрости, в особенности раздражала меня именно сегодня, в этот период моей военной жизни, неподходящий для сложностей и эротико-сентиментальной чертовщины. Я бы хотел не видеть её больше. Это грациозный точный пулемёт, но турбулентный и полный заклиниваний. С другой стороны, как её теперь встретить? Она написала мне нелепое письмо, в котором выдвинула мне ультиматум. Увидеться в Неаполе, или не видеться больше вообще!

Капитан Раби бьёт меня по плечу, неожиданно говоря:

– Я не могу сейчас уйти в отпуск, если ты хочешь пойти вместо меня, то можешь отправляться через два часа.

Я радостно вскакиваю и соглашаюсь. Эта радость меня раздражает. Я чувствую, что очарование далёкого пулемёта подавляет меня, однако говорю наплевательским тоном:

– Дорогой Раби, спасибо. Я еду, потому что не боюсь пулемётов.

В поезде я перебираю в уме дела, которые предстоит сделать в отпуске: посещение групп юных футуристов, интенсификация пропаганды, футуристические танцы Деперо [91] и т. д. и т. п. В моих сонных фантазиях доминируют фигуры женщин: Мария, чувственная и умная подруга, находящаяся, к сожалению, под влиянием своего мужа германофила. Я увижусь с ней в Риме. И Бьянка, которую я люблю не очень, очень, я не знаю, желаю, ненавижу, задушил или бросил бы её, посмотрим.

Четыре года назад я намеревался избавиться за время войны от любой сколько-нибудь значимой любви. Не столько из ревности, сколько для того, чтобы приехать на фронт со спокойной беззаботной и беспечной душой. Это удалось мне наполовину.

В купе много женщин. Я инстинктивно оцениваю их. Одна доступнейшая, другая доступная, третья уступит, только если очень замёрзнет или очень затоскует.

Впереди меня жена миланского торговца сырами, немного вульгарная, но красивая чувственная блондинка, смахивающая на кокотку. Рядом с ней сидит лейтенант-авиатор, римлянин, болтливый, жизнерадостный, шутя, приглашает всех разделить с ним содержание его корзины, потом он ест, разговаривая с миланкой:

– Сегодня утром я прилетел в Пескьеру[92]. Был атакован австрийским истребителем. Мгновенно контратаковал его, но не смог сбить. У него мотор посильнее моего. В небе Торболе[93] я встретился вплотную сразу с двумя австрийскими истребителями. Мне пришлось дать дёру. Мне изрешетили два крыла. В семь я был на площади Пескьеры. Видел людей на площади…

– О! Я хорошо знаю Пескьеру! – отвечает миланка с абсолютным безразличием к героизму, проявленному авиатором. Приятный городок. Не выбрасывайте эту корзину. Корзины хорошо подходят для пересылки одежды. В военное время всё сгодится.

Я иронично смакую это столкновение кретинизма заурядной женщины с болтливостью героя, рождённого для того, чтобы участвовать и прославиться в воздушных сражениях войны, этого чудодейственного трансформатора человеческих ценностей.

В Болонье я делаю пересадку. В купе другой человеческий пейзаж: справа от меня и впереди два богатых коммерсанта, военных поставщика. Я слушаю их, притворяясь спящим.

Тот, что плешивый и с животом, говорит:

– Какое солнце на пляже Альбаро [94]! Нам там было хорошо. Как в Неаполе. Свежая рыба. Мы с женой провели чудесный день.

Жена, сидящая рядом с ним, жирная, закутанная, сорокалетняя старая луна, подтверждает движением обширной груди.

– Если дела пойдут хорошо, то я арендую виллу на следующую зиму. Я не понимаю, как можно, когда имеешь возможность, предпочитать проводить зиму в вонючем миланском тумане. Сейчас много работы. В этом году из-за работы я не выбрался за город.

Я думаю, что для этих двоих, окопавшихся в тылу, Опасный фронт – это Милан с туманом вместо врага.

Без обид, я продолжаю слушать.

Мой сосед слева другой тип военного поставщика, тридцатилетний, худой, важно рассказывает:

– Мы оставались здесь, в горах, над Понтедечимо[95]. Одна американская синьорина с действующим разрешением на общедоступный экипаж возила нас повсюду. Как хорошо она правила! Так мы раздобыли там, на самом верху, в маленькой деревушке достаточно сливочного масла! У меня есть кусок в чемодане. Кстати, ты не знаешь, что красавчик Луиджи мёртв! Я больше ничего о нём не знаю. Мы сделали всё, чтобы узнать, не попал ли он в плен. Он определённо мёртв. Если бы он хотел! После первой медали он хотел отправиться ещё! Он прежде никогда не был способным и серьёзным молодым человеком. Он был красавцем. Элегантность и женщины! Его брат да, он-таки зарабатывал деньги! Его сестре действительно повезло, она вышла замуж за миллионера!

Первый поставщик отвечал меланхолично, как будто разговаривал с самим собой:

– У меня четыре вагона каолина[96] остановились в Модене. Из Англии! Что ты хочешь, на моём фарфоровом заводе только уголь, исключительно уголь! У нас нет, как у вас, сжатого воздуха и вентиляторов. Чтобы получить нужные калории, требуется уголь. Без этого в одном месте пропекается хорошо, а в другом плохо. С фарфором всегда так!

Второй поставщик:

– В этом году я ожидал 80.000 электрических лампочек из Голландии!.. Я 35 лет работаю с Бьянки. И всё в порядке, золотой персонал.

Меня охватывает дремота, во сне золотой персонал фантастически перемешивается вероятно со всей массой золота, подвергшейся нападению со стороны 80.000 электрических лампочек, лопающихся в голове. Я пересекаю во сне фарфоровый завод вместе с сумасшедшими экваториальными калориями. Горный перевал из сливочного масла будит меня в сверкающем золотом Риме, раскалённом, раззолоченном пацифистским солнцем из великолепного сливочного масла.

В толпе я замечаю поэта Марио Карли[97], раненого капитана ардити, теперь директора Футуристического Рима[98]. Вот Балла, быстрый, соломенная шляпа с лентой динамичных цветов, трёхцветный целлулоидный галстук.

Объятия. Энтузиазм. Нас настигает галдящая группа юных четырнадцатилетних футуристов, исполненных надежды вскоре отправиться добровольцами, крики ненависти в адрес подлых шпионов, слабого правительства и т. п.

В отеле «Флора» письмо от Бьянки, ожидающей меня в Неаполе, и от Марии, которая ждёт меня во Флоренции.

Вечером я иду к Маркизе Казати, желающей, чтобы я сопровождал её на открытие футуристических танцев Деперо.

Маркиза Казати – это один из наших самых оригинальных национальных феноменов. Эта гениальная миланка сумела два года подряд шумно лидировать в эксцентрической элегантности и созидании потрясающих странностей, причуд и капризов, всего самого оригинального, изящного, снобистского, что можно было найти в Париже.

Она остаётся живым экспериментом, с которым Италия, если захочет, может хоть завтра выиграть первенство даже в парижской моде. Кроме того, Маркиза Казати страстная поклонница футуристического искусства, она защищает его и внедряет в римское общество. Это были важные заслуги, которые я в особенности оценил, в то время как Италия ценилась только на фронте.

Я звоню в ворота её виллы на виа Пьемонте. Звонок внезапно заставляет зажечься внизу, в глубине тёмного сада, люстру наружной лестницы. Пааак. Магический резонанс в обстановке, призванной изумлять. Дверь открывается: красивый слуга негр в элегантнейшем фраке. В холле церковный запах. Может быть, ладан? Нет. Морские растения. Нежный острый дикий аромат, подчёркивающий чувственную белизну искалеченной статуи в полутьме. Я в библиотеке, отливающей в глубине старым золотом: лампы не освещают ничего, кроме ковров. Они заглушают звук голосов в палаццо. Входит слуга негр. Он протягивает мне поднос с двумя коктейлями. Если бы я был вагнерианцем, то мог бы подумать, что это два зелья Изольды. Я беру один, пью: отменный коктейль, не слишком крепкий, причудливый, тонизирующий.

В моей крови африканский синкопический ритм и слепящая рампа кафешантана.

Негр исчезает с другим коктейлем – второе зелье для неё!

Пауза. У атмосферы особенный умысел. Я нарушаю его, прогуливаясь взад и вперёд. Мои огромные башмаки со шпорами счастливы диссонировать с мрачной мягкостью приглушённого освещения.

При вспышке молнии входит Свифт, белая борзая, он быстро сворачивается в клубок на белом глубоком кресле. Холодный полярный ритм спокойных философских абстракций. Свифт представляется связкой белых канатов, предназначенных сдерживать вероятные паруса этого дома, плывущего во сне.

Свифт кажется также белым спасательным кругом.

Широкая музыкальная каденция ароматов и шорохов предвещает третий ритм: прекрасная Маркиза!

Мудрое безумие, танцующий воздух. Её рука протянута. Её голос светел. Сердечность. Ликование весенней зари. Первое впечатление детской естественности стократно умножает эстетическую ценность высокой подвижной острой и в то же время гибкой фигуры, обтянутой, и тем не менее свободной в накидке Пакен[99] из чёрного крепдешина, расшитой по краю старым золотом.

Я не вижу её лица, поскольку лампы освещают только ковры.

Маркиза слегка откидывает мантию, чтобы показать свои турецкие шаровары Кало из парчи цвета старого золота, обшитые венецианскими кружевами. Она несколько раз повторяет жест, как будто натягивая на грудь ленту цвета старого золота, уводящую мой взгляд вниз, на турецкие туфли цвета старого золота с чёрными пряжками и высокими перламутровыми каблуками. Однако две руки, несущие и, как кажется, догоняющие одна другую, две огромные жемчужины, слегка касаются стены и включают другие лампы, так что на свет появляется бледное кошачье лицо, лицо тигрицы, бледное от бесстрашного лунного света.

Большие чёрные медлительные глаза, фиксирующие точку за точкой с паузами прожектора. Я помню итальянский прожектор, который с горы Корада фиксировал после нашей долгой бомбардировки австрийские траншеи K.u.k[100], перевёрнутые вверх дном, разрушенные, напуганные в ожидании нашего наступления. Здесь в наступление шла конвульсивная рыжая конница волос, обрамлявших лицо.

Но Маркиза ни на кого не собиралась наступать. Она смеялась, шутила, говорила об искусстве и представлении футуристических танцев, которое мы собирались посмотреть. Свежий и лишённый музыкального грима голос контрастировал с широкими круговыми спиральными летящими изменчивыми взглядами. Это были самые естественные взгляды, они ничего не желали, не притворялись, но обширные синяки под глазами раскрывали невольную магию лазурных кругов, разворачивающихся в бесконечности.

Несомненно, эти взгляды могли бы стать роковыми для неопытного мореплавателя в морях женственности. Они бы низвергались вокруг стен, чтобы создать зеленоватый полумрак, кишащий похотливыми и ядовитыми насекомыми, пахнущими дремучими лесами. Маркиза – прекрасная умная миланка с богатым воображением, сумевшая воссоздать экваториальную атмосферу дикости, нежности и трагикомической свирепости. Приукрашенный Судан в автомобиле.

У неё красивый, выпуклый, но мало цивилизованный рот. Челюсти грациозные, но сильные, принадлежащие честному зверю. Они показывают, что ни у одной женщины никогда не было такой большой дистанции между раздувающимися подвижными ноздрями и губами. Она отвечает с отрывистым смешком, абсолютно неподходящим к смыслу слов:

– Вы знакомы с моим экваториальным попугаем, которого зовут Бракадабра?

В тёмном углу вопит приютившийся там белый, жёлтый, зелёный арабеск:

– Бракадабра, Бракадабра, Бракадабра.

Крик попугая связывает цвета его перьев с рыжими волосами маркизы, с чернотой её глаз и ноздрей, с красной кровью губ и с галстуком из белого, красного и зелёного целлулоида друга Балла, который входит, напевая:

– Бракадабра, Бракадабра.

Перед выходом маркиза надевает на мизинец странное кольцо, на котором покачивается, подвешенное за три цепочки микроскопическое кадило с крупинкой дымящегося ладана. Мы пересекаем зал, в котором выставлены три пластические композиции Боччони, контрастирующие с фиолетовыми динамичностями Руссоло и жёлтыми ураганами Балла.

Выходим. Автомобиль быстр. Ночной Рим: развалины, застывшие в белых порезах электрических ламп.

В зале театра деи Пикколи собралось множество возбуждённых русских, живописные космы, пассатистские очки профессоров, римские дамы, загипнотизированные титулами и космополитизмом, нетерпеливые футуристы, ядовитые критики, лезущие в бутылку с торчащей поверх неё относительно мёртвой головой, весь элегантный нейтрализм, которому наплевать на войну, продолжающий выпрашивать улыбку и приглашение от княгини такой-то, герцогини этакой-то. Снобистская тупость, фальшивая интеллектуальность, жеманство за и против футуризма.

Я сижу между маркизой Казати и княгиней Бассиано, сердечной простой и умной американкой.

Художник Бенар [101], прославленный пассатист, оспаривает у маркизы Казати роль любопытного сплетника.

Сцена с дикими огромными деревянными марионетками с синтетическими красками и формами заставляет молчать. Африканская заря со скачками красок. Изумлённый шелест заставляет думать о музыке насекомых на тропических болотах. Душно от жары. Это подчёркнуто огромным красным дикарём, возвышающимся на сцене. У него квадратный торс, в котором внезапно распахиваются два окошка и рождается маленькая марионетка.

Дети в зале визжат от восторга. Я спрашиваю детей госпожи Джорданы. Они с энтузиазмом отвечают, что эти марионетки самые красивые, самые настоящие, самые живые. Теперь они пляшут, преследуемые футуристической музыкой Малипьеро [102], причудливой, грубой, оригинальнейшей. Граф Сан-Мартино, пожимающий мне руку, во всеуслышание горячо заявляет:

– Ваш Деперо очень умён. Не забывайте, Маринетти, что я футурист с первого дня, меня не тянули на буксире. Я присутствовал на всех ваших манифестациях и всегда думал, что оригинальный ум – это главное в вашей футуристической группе.

На следующий вечер я был в салоне Донны Марии Маццолени. Я испытываю большое уважение и живую симпатию к этой итальянской даме, замечательно умеющей придавать черты грации и элегантности своей энергичной активнейшей жизни, полностью посвящённой конкретному патриотизму и практической филантропии. Обладающая широтой взглядов и лишённая предрассудков, с отчётливыми футуристическими тенденциями, Донна Мария Маццолени сумела превратить свой салон в место встречи наиболее значительных и самых оригинальных личностей столицы: поэтов, артистов, музыкантов, изобретателей, индийских монархов, театральных знаменитостей, неожиданнейших изделий человеческих рук, привезённых с Дальнего Востока, доблестных офицеров, мировых рекордсменов и прекраснейших дам.

Этим вечером там можно встретить только Миссироли, бледного, сомневающегося, нерешительного, но очень умного фармацевта любой идеологии. Его остроумие как бесполезная дрель, как спагетти без подливки, он аккуратнейший повар безвкусных ценнейших духовных соусов. Один из тех типичных прорицателей наоборот, как я их называю, бесчисленных ложных культурных пророков, которые всегда ошибаются в своих предсказаниях, невольно становясь превосходными индикаторами будущего. Достаточно поверить в прямо противоположное тому, о чём они пророчествуют – всегда попадёшь в цель.

С сальными жестами прелата Миссироли пытается привить мне немного своего бесконечного восхищения Германией. Я грубо отказываюсь от инъекции. Он заявляет мне с любезностью зануды:

– Вы не правы, дурно высказываясь о Бенедетто Кроче[103], поскольку он является отцом всех ваших футуристических свобод.

Я отвечаю:

– Я всегда искренне жалел Бенедетто Кроче, меланхоличного карабинера, проповедовавшего революционную свободу.

Входят графиня и граф Босдари, наш посол в Афинах. Я мало-помалу перевожу разговор на Грецию.

Босдари говорит:

– Греки – не воинственный народ. Они хотели оставаться нейтральными. Их подталкивал к нейтралитету Венизелос[104]. Сейчас греческая армия, поневоле организованная французами, совершенно не хочет сражаться. У Венизелоса нет ни верных сторонников, ни настоящей партии. В Греции нет ни националистов, ни патриотов. Венизелос утратил контакт со своим народом, потому что он совершил революцию руками союзников, то есть, силами иностранцев. Mentente devait le laisser pourrir dans sa neutralità[105]. Это неизлечимо нейтральный, пацифистский, но не германофильский народ. Я никогда не верил в силу их немецкой королевы[106]. Знаменитые пощёчины и знаменитый удар кинжалом, нанесённый ею королю – это всё сказки. Это «утка». Долгое время Венизелосу не удавалось даже с помощью денег найти 50 человек, которые могли бы крикнуть: смерть Константину[107]! Но французы имеют большое влияние в Афинах, они там хозяйничают – это настоящая наглость.

Я понимаю, что Босдари глубоко раздражён действиями Венизелоса. Он заключает:

– Я дал понять Венизелосу, что единственная сила, чья поддержка может помочь Греции не стать жалким вассалом Англии – это Франция и Италия.

Донна Мария Маццолени, умеющая лучше мадам де Севинье[108] руководить своим интеллектуальным салоном с разнообразием и интересными контрастами, просит меня прочесть мои верлибры «Поезд с больными турецкими солдатами».

Я решительно нарушаю атмосферу дипломатической утончённости. Живой успех декламатора. Теперь разговор уже касается полезнейших разрушений, произведённых футуристическим движением и революции в живописи, совершённой нами во всём мире с лирическим и пластическим превосходством нашего гения. Другие неожиданно появившиеся приглашённые рассказывают о легендарных потасовках в театре Костанци[109], бурных футуристических экспозициях в Нью-Йорке и Сан-Франциско. Атташе при китайском посольстве разъясняет решительное влияние Боччони на искусство Дальнего Востока. Много говорят о большом празднике, который граф Примоли собирается устроить завтра в своём неаполитанском палаццо в честь инвалидов войны.

Мы примем участие вместе с маркизой Казати, которая представит меня знаменитому Лулу Примоли[110]. Утончённейший, образованный, умный, но трагический пассатистский сын одного из Бонапартов, учитель любой учтивости и любого эротико-сентиментального своеобразия.

Мы с Маркизой поднимаемся по лестнице, уставленной цветами и статуэтками Наполеона. Швейцар, совершенно имперский персонаж, встречает и пропускает всех.

Мы во дворце Прошлого. Побеждённое, снисходительное, разочарованное и ностальгическое прошлое. Лестница поднимается, грациозно поворачиваясь и с трудом вынося тяжесть своей балюстрады, украшенной золотисто-красными тканями. Анфилада красно-золотых комнат. Настоящие удушливые капеллы из цветов и искусственных запахов. Цветы, цветы, искусственные и натуральные, в шкатулках, ларцах, вазах и на подносах. Портреты, портреты, ценнейшие интимные игрушки, воспоминания, альбомы, фотографии любого размера, огромные автографы, как будто оставленные гигантами, и блеклые выцветшие почерки умерших королев. Все священные реликвии роскошной жизни, предпочитающей воспоминания о прошлом нынешней жестокой реальности, всё отмечено знаками чувства и времени, нагло, с почти непристойным хвастовством помещённого в витрину. Последнее наступление обезоруженного пассатизма, как попало использующего свои хрупкие войска для того, чтобы любой ценой остановить победоносный футуризм и его неистовую скорость. В этой зале хранятся два фрагмента разрушенных церквей, три тяжёлых паланкина с имперскими запахами, две бронзовые обезглавленные Мадонны и одна большая толстая решётка из старого позолоченного дерева, снятая с хоров церкви в Сиене.

Паланкин нашёптывает, что женщины того времени умели лучше любить. С толстой решётки стекает, как с платины, мягкая каденция церковного пения. Но две Мадонны протягивают влево пустые руки, как будто для того, чтобы потребовать обратно у старьёвщиков евреев свои головы, вероятно, проданные отдельно.

Запах плесени раздражает ноздри. Пыль, пыль. Лавка старьёвщика со старыми, мёртвыми, сваленными в кучу вещами. Кажется, что это продаётся с молотка королевский дворец, последнее королевское наследие, предлагаемое по необходимости революционному народу. Однако его не приобретают, оно вторгается, опустошает и обжигает. В действительности, красные ткани создают иллюзию пламени, а густые запахи скисают до терпкости запаха гари и крови.

Толпа дам. Преобладают кретинки:

– Oh ma chère, chère, chère madame, quelle joie de vous revoir! [111]

Типичная тупая и гротескная мания дам, смазанных фальшивым аристократизмом, распираемых индюшачьей гордостью оттого, что они находятся в модной гостиной. Все немного недовольны тем, что их так много. Как бы им хотелось посочувствовать множеству отсутствующих подруг. Но в таком случае они лишились бы удовольствия увидеть, что их привилегии были замечены многими.

Восковая маска Наполеона безучастно присутствует при этом новом поражении при Ватерлоо.

Всё выставлено на витрину, даже прославленные инвалиды, в честь которых был устроен праздник. Они неподвижно сидят в красно-золотых креслах большой гостиной. Грубые загорелые лица, искалеченные едкими железными ласками снарядных осколков. Шершавые лица, типичные для Карсо. Солнечные блики ещё дымятся и вибрируют. Сегодня они немного умиротворены, однако поверх спокойствия уже проступает дрожь раздражения. Капли пота на каждом лбу. Они ощущают невыносимую тяжесть этой роскоши, всего этого нагромождения великолепия и спеси. По их взглядам можно видеть, как их душа колеблется между заботами о деньгах и непривычным удовольствием богатого светского почёта. Вокруг надоедливых перекупщиков слышно женское гудение и журчание, которое хотело бы быть материнским, однако напротив, женщины рассеянно задевают больные рёбра этих чувствительных калек.

Тишина! Тишина! Прославленный Баттистини[112] споёт неаполитанскую песню.

С грациозной медлительностью летит, а затем патетически взлетает вверх великий голос замечательного певца, немного изношенный, но ещё полный магии. Он набухает, округляется, стремится распахнуться во всю ширь страстного томления Неаполитанского залива, ломая и опрокидывая стены, ткани, золочёные потолки над пассатистской лавкой старьёвщика, чтобы достать до живых свежих электрических звёзд Италии, которые светили, конечно, над полем битвы и этими солдатами, как над смертельными толчками неутомимых динамо-машин. Аплодисменты и гул одобрения поднимают вверх вихрь дамского идиотизма, но у них есть шум ночного прибоя, бьющегося о мрачные героические скалы Капри.

Сейчас бродит посреди бюстов, статуй и статуэток Бонапарт, хозяин дома и распорядитель этого чудовищного эксгибиционизма наполеоновской интимности. Учтивейший, исполненный мягкой грации, но в то же время приземистый, коренастый, утомлённый, толстые плечи ослабели, опустились под огромной тяжестью тёмно-сине-зелёного фрака и галстука в жемчужно-серую и синюю клетку.

Лулу Примоли благодарит приглашённых улыбкой на красном лице, немного потемневшем от ликёров, с седыми усами, опухшими свисающими щеками и тёмными проницательными глазами антиквара.

Я выхожу вместе с Маркизой Казати, счастливый вновь встретиться на открытом воздухе с моей подругой футуристкой в другой жаркой оранжерее, где вместо потолка горячий лазурный купол римского неба.

Я устал от чрезмерного притворства и снобизма.

Бьянка ждёт меня в Неаполе!

День спустя в два часа пополудни, не успел я войти в душное купе, как ощутил неожиданное волнение. Поезд переполнен. Почти все неаполитанцы. Наверное, именно их ритмизированные голоса действуют мне на нервы, полностью меняя моё восприятие. Моё сердце бьётся вдвое быстрее. Мне хотелось бы распахнуть свой серо-зелёный китель, чтобы вдыхать, вдыхать великое страстное дуновение залива. Но ещё далеко, очень далеко. Почему поезд не отправляется? Я вдавлен в сиденье, но я больше ничего не чувствую, полностью сосредоточившись на внутреннем волнующем видении Бьянки. Итак, я безумно влюблён? Может быть. Я поражён причудами моей души, которая взяла с собой на войну, смеясь и беззаботно сражаясь, погребённую, но ожившую сейчас любовь.

Поезд трогается, ускоряя своим ритмом ритм моего сердца, бросившегося рыться в воспоминаниях, уточняя свои ощущения. Совершенно обособленный в своём сне, я вижу Бьянку, чувствую её!

Блондинка, блондинка, хрупкая, гибкая, с этими своими глазами, полными зелёного золота, прекраснейшими глазами, смеющимися и обжигающими из-под шевелюры из искр и золотой пыли. Кто знает, смогу ли я подольше видеться с ней в Неаполе? Её ворчливая и провинциальная тётка питает ко мне стойкую антипатию. Но Бьянка должна суметь преодолеть любые препятствия, чтобы увидеться со мной!..

Я вновь чувствую её в своих объятиях, как в первый раз у меня дома, в квартире на Кьятамоне[113] пять лет назад. На ней было легчайшее платье, в котором она казалась обнажённой. Я упивался поэзией. В одно мгновение мои поцелуи сковали любое проявление её воли. Растрёпанная, изнемогающая, возбуждённая! Она потребовала расчёску, чтобы привести в порядок волосы. Я ещё помню, что позвал свою горничную Джулию, которая, передавая мне расчёску, испугала меня свирепым выражением своего искажённого ревностью лица.

Мы пошли пообедать вместе. Шёл дождь. Бьянка откинулась на мою руку, радуясь дождю, отделявшему нас от мира. Прилив неистовой страсти унёс меня на острые вершины губительных фантазий. Я говорил ей:

– Моя жизнь здесь, на твоих губах… вся жизнь в одном твоём поцелуе!

Я предложил ей уехать в Сорренто. Она не захотела. Но в полуоткрытой коляске я почувствовал, что любая защита была бы напрасной. Все силы света, ароматов, звуков и шумов объединились, усилились, требуя отменить любую задержку. Наши поцелуи были непрерывными, торопливыми, лихорадочными. Казалось, что дождь преследовал нас в электрической ярости своих вибраций. Мы вышли из коляски. В саду опасная, слишком белая нагота статуй, казалось, только что разомкнувших в этом потопе терпкие жгучие объятия.

Я убеждал Бьянку, что я могу быть послушным, если захочу. Запыхавшись как вор, я повёл её за руку в темноту лестницы, потом в тёмную квартиру, в темноте уложил её дрожащее тело на кровать, лихорадочно раздев её трясущимися руками, которые всё время ошибались, дёргались, срывали последние барьеры перед стремительной полнотой моей страсти.

Бьянка была почти обнажённой. Она не хотела зажигать свет. Я потребовал великолепного освещения для её тела и вот, наконец, всё доступно для поцелуев с тысячами бредовых панегириков, впивающихся глазами, цепляющихся, настаивающих и пожирающих ласк. Скорость пожара, который никто не сможет потушить.

– Потуши свет, прошу тебя…

Я вновь включил свет. Но она умоляла:

– Нет! Нет! Какой скандал! Какой скандал! Ты злой! Дорогой, дорогой, ты мне так нравишься! Мне нравится твой бурный темперамент, но, Боже мой! Ты никогда не успокаиваешься! Остановись с этим твоим динамизмом!

Бьянка смеётся.

Я отвечаю:

– С пластическим динамизмом!

Мы смеёмся вместе. Взрывы смеха, исчезающие в тесных объятиях, где наши души сливаются.

– Мне страшно, – говорит Бьянка, – я думаю, что ты заставишь меня страдать, ужасно страдать.

Она вновь погружается в бессознательное оцепенение, топя свои крики в тяжёлых волнах наслаждения. Затем её охватывает судорожная дрожь. Я помню эту не прекращавшуюся дрожь. Она бормотала и умоляла:

– Мне холодно, холодно, так холодно, согрей меня, любовь моя!

Я вновь овладеваю ею. Вот она, блаженная похищенная девочка. Её дрейфующая душа плывёт, как кильватерная струя в лунном кипении. Я в мельчайших подробностях помню её короткие испуганно-стыдливые крики, в то время как она кружила по комнате, разыскивая свою одежду, обнажённая, смущённая светом, который я то включал, то опять тушил.

Мы вместе едим фрукты в столовой, затем я отвожу её в экипаже к дому тётки, даже не подозревая о том, что не увижу её год. Какое горе! Целый год я безуспешно искал её, в отчаянии моля о её возвращении. Тайна этой разлуки и этого молчания сегодня терзала меня сильнее, чем когда-либо.

Когда мы встретились вновь год спустя, то Бьянка не сумела, не захотела объяснить мне ничего. Сказала мне о женихе. Я понимал, что она не могла быть искренней. Конечно, она раскрыла бы своё сердце, если бы могла. Она сказала мне:

– Мне некогда сегодня вечером. Завтра утром в 10. У нас будет целый день.

Бьянка странная любовница. В общем, я думаю, она была влюблена в любовь. Чувствительная и рассудочная. Она ненавидела часы любви, впопыхах украденные у жизни, ей нравилось хорошо организованное сладострастие. У неё было идеальное тело любовницы, предназначенное для всех тонкостей наслаждения. Я никогда его не забуду. Она нужна мне. Какие изменчивые глаза! Карнавальные глаза! Она была в восторге от этого образа и принимала его, приоткрыв свой яркий рот, как будто для того, чтобы попробовать на острый зубок… Я чувствую, знаю, что если бы Бьянка оказалась здесь, со своими губами, плавящимися между моими, то сладостность нашего поцелуя смогла бы внезапно остановить этот поезд.

Итак, я безумно влюблён в Бьянку. Почему, почему я не взял её с собой, вырвав из двусмысленной жизни синьорины, имеющей любовника, если уже не двух, под нелепым присмотром враждебных родственников, свободной и одновременно узницы.

Бьянка капризна. Каждый раз, как она дарила мне свою любовь, она была другой. Я помню наше четвёртое свидание в Палермо. Казалось, она стала чистой, как девственница. Без тени румянца на лице. Сплошное целомудрие и длительная защита каждого уголка своего тела. Затем после первого объятия вновь появляется пронзительный свет её карнавальных глаз, которые смеются, предлагая её рот, как источник райского блаженства, её голый открытый и тревожный рот. Странная, почти непристойная чувственность в улыбке на этом розовом лице, пылающем посреди белокурых волос, искрами рассыпающихся по подушке.

Я помню другой раз: несмотря на то, что у Бьянки были господские высокомерные замашки дамы ведущей полу-аристократическую жизнь, она с радостью отправилась вместе со мной в маленькую, довольно грязную гостиницу для моряков. Единственная не переполненная гостиница в приморском городе. Она была само изящество, носик по ветру, этот вздёрнутый и озорной французский носик. Она хотела сама отнести мой багаж, чтобы продемонстрировать изумлённым камердинерам силу своих мускулов. Я сказал ей:

– Эта комната уродлива, но она стоит сотни райских чертогов.

Она беззаботно ответила:

– Напоминает комнату в гостинице в Александрии Египетской.

Я знал, что Бьянка много путешествовала со своей тёткой по Востоку. Она много раз рассказывала мне о Константинополе. Тем не менее её намёк на гостиницу, напоминавшую ту, которая приютила нас, смутил, почти ранил меня.

В тот день, в сравнительно более чистой постели она заставила меня поверить в эту пугающую истину! У Бьянки было две души. Мне она предлагала первую, наивную, свежую, трепещущую, стыдливую, всю в слезах и сладостном смущении; потом, во время второго соития передо мной распахнулась её вторая душа, полная голиардического сладострастия, почти шутовской иронии, душа второразрядного кафешантана.

Она говорила с комической порывистостью:

– Мне нравятся, мне нравятся твои поцелуи в спину, но я их не хочу… Сделай милость, не трогай мой зад… Мой зад такой глупый, он останется дурачком, он ничего не понимает. Что касается её, её! Elle est très délurée[114]… Она безумная, безумная. Ты сам виноват! Теперь она обезумела!.. Действительно обезумела!

Тогда Бьянка пришла в исступление, она обрушила на меня шквал поцелуев и ласк, обнаруживая время от времени чувственную мудрость куртизанки. Она говорила наивным ребяческим голосом:

– Это колёсики тележки!

Затем, заставив меня восхищаться совершенными линиями её живота, и с пальцем на пупке, добавила:

– Это маленький почтовый ящик для меня.

На этой широкой постели, в этом уродливом гостиничном номере выполнялась работа целого порта с дёгтем, дымом, углём, мачтами, немилосердно слепящим сквозь древесные кроны солнцем, солёной пылью, поскрипыванием колёс, телег, блоков, весом огромных лошадей и повозок на раскалённой булыжной мостовой, пломбированными вагонами, грохочущими на рельсах, и неистовыми запахами.

Я был измучен, раздражён. Однако моя грудь разламывалась от наслаждения, когда Бьянка вновь подарила мне свою первую, детскую девственную душу, говоря:

– А теперь мы будем хорошими. Я хочу только, чтобы ты попробовал на вкус мой ротик.

Сойдя с поезда в Неаполе, я констатировал, что между моим волевым мозгом, полным военных идей и сосредоточенном на будущем наступлении, и моим трепещущим побеждённым расплавленным неаполитанским сердцем завязалась настоящая борьба. Крайне раздражённый, взволнованный, с комком в горле я трясся в покачивающемся экипаже по ночным переулкам.

В первые годы войны магазины и кафе Неаполя всегда были ярко освещены. Сейчас, наконец, он стал походить на остальные города, замаскировавшись в голубой цвет из страха второй воздушной бомбардировки. Чтобы защитить и обезопасить себя, неаполитанцы заполнили улицы маленькими изящными лунами, копирующими их особенную огромную луну.

Маленькие уличные луны! Маленькие, почти карманные луны! Помню, как луна округляла прохладный свод голубого грота на Капри[115]. Мы трепетали, стоя под жидкой бирюзой и водными бликами.

В свете этой другой, маленькой уличной луны мерцала непостижимая морская глубина с водолазом и электрической лампочкой среди молниеносных зигзагов рыб. Но красно-белое неаполитанское веселье прорывалось наружу из лавок на булыжную мостовую. Веселье, полное подавленного смеха, взглядов, издевательского хохота, быстрых поцелуев, горячих рукопожатий, резких толчков, узких лучей света, падавших из дверных створок на пороги и в чёрные бездны тротуаров.

Из-за военных строгостей неаполитанское веселье немного поутихло, но не слишком. Широкий чувственный залив оптимистичен, снисходителен и беспечен. Он знает, что после губительных воздушных злодеев с их взрывчатым навозом настанет мир для солдат победителей, страстно желающих, чтобы их свободные песни звучали широко, так, чтобы наполнить до краёв все колодцы материнского ужаса.

Так я надеялся, что в моём сердце грязная железная война сможет победить сладкую и ядовитую любовную войну. Моя душа пружинит в экипаже, трясущемся по улице, видимо, разбитой страстью. О, эти сердечные ямы! Мой мужественный дух похож на моего кучера, остервенело погоняющего, грубо дёргающего усталого коня и толкающего его под откос. Однако обессиленный конь, как моё сердце, скачет, куда захочет, направо, налево, противясь жестокой руке, пытающейся его взнуздать. Он не вызывает жалости, этот конь, настолько каучуково-безразличным он остаётся под свирепыми ударами кнута, обрушивающимися на его голову.

Булыжная мостовая даже хуже, чем неаполитанская, она совершенно разбитая. Кучер остервенело дёргает вожжи, срывая коня прочь с дороги и раскачивая коляску, подскакивающую как фа-бемоль на нотной линейке. Неистовое арпеджио, насильственно сорванное с тугих струн ночных улиц, влажных от эротического изнеможения, арфы с застрявшими между струн ошмётками плоти.

Бедный любовный ностальгический экипаж, с надрывом и рыданиями срывающийся с железной колеи военной жизни.

Кучер ругается:

– Авария! Мерзость!

В действительности о том, куда меня занесут колёса моего сердца, известно только Господу Богу.

Но переулки ярко сверкают, издеваясь над аэропланами. На повороте в этот переулок скользкое обильное серебро рыб поверх взломанных сейфов моря. Выше потоки томатной и арбузной крови. Ещё в двадцати шагах дальше сброшенные вниз и заснувшие три розовых толстых надувных рекламных младенца. Справа, в витрине, мягкая материнская податливая доброта слишком женственной моцареллы, наслаждающейся собственной свежей непорочной белизной.

Следует хорошо провести вечер в кабаре. Я не смогу увидеться с Бьнкой до следующего утра. В сверкающем шуме зала Умберто поёт женщина в короткой пурпурной юбочке, бледное личико, вспотевшее под тяжёлыми смоляными прядями. Лакричные взгляды. Песня увлекает голоса и души зрителей.

На все разумные материнские доводы припев отвечает тяжёлой печальной упрямой религиозной волной:

Я тоже захвачен этой волной и пением вместе со всеми, как лодка, зажатая между быстрыми льдинками этих вкусных неаполитанских напитков, которые я, обжигая рот и горло, пью, гребя языком. Я плохо провёл ночь в кошмарах и содроганиях в гостинице Санта Лючия. На заре снова в экипаж с медлительностью ревнивого и сентиментального человека.

Полседьмого. Свежо. Мой экипаж останавливается в засаде. Я могу видеть дверь Бьянки, не опасаясь быть обнаруженным.

Наружу показывается консьержка с шарообразной грудью, чтобы вывалить нечистоты в тележку дворника.

Бьянка живёт на первом этаже, в трёх метрах от её окна почтовый ящик. Двое детей, неряшливо одетых, босоногих, прошли, трогая всё. Остановились, поражённые перед недавно закрашенным зелёным фонарём. Потрогали его. Портье Бьянки вышел наружу, чтобы выбить коврик перед входом, подмёл порог, начистил латунные дверные ручки.

– Через пять минут я снова испачкаюсь, – думает латунная дверная ручка, блестя под его руками.

Бьянка в постели, за этой оградой. Дышит. Я сдерживаюсь. Она спит. Ещё очень рано. Подождём.

Три бедных девочки в чёрном с красными бантами в волосах идут в школу. Остановились. Разговаривают.

Двенадцатилетняя изящная девочка в голубом, блондинка, прошла быстрыми мелкими деловитыми шагами – так так так — в сопровождении старой горничной, покачивающейся, неряшливой, в стоптанных башмаках.

Девочка фыркает:

– Уф! Как черепаха, Мария! Я скажу маме!

Шестилетний мальчик специально волочит ноги, задерживая молодую темноволосую горничную, торопящуюся, чтобы не опоздать на свидание к любовнику. Время от времени горничная подтягивает подвязку.

Ещё рано. Ждать долго.

Дин дин дин церковного колокола. Рррррр страдающего катаром автомобиля в гараже. Оттуда выходит механик, засаленный, грязный, потемневший халат. Прохлада с прожилками теплыни. Я думаю, что этот почтовый ящик, должно быть, связан с постелью Бьянки. Бьянка может отправлять письма из постели. Если я снаружи опущу письмо, то оно упадёт к ней на кровать!..

Чип чип чип птиц. Упрямый длинный луч солнца падает вниз с карниза дома, ударяет о брусчатку и освещает её: известь и слепящее золото.

Кнут извозчика покачивается между моим носом и запертой оградой Бьянки, на которой я сосредоточен.

Кучер слоняется вокруг экипажа, успокаивая нетерпеливую лошадь: ехеее ехеее.

Мраморная табличка с названием улицы, кажется, преграждает с силой печати улицу, дом, жизнь и любовь Бьянки.

Я думаю, что в тёплую душную полутьму её спальни сейчас входит горничная с чашкой шоколада.

Тепло, испарина, кисловатый ванильный запах между грудями Бьянки. Она ощущает сухость во рту, приводит в порядок волосы, спрашивает:

– Почта.

– Спасибо.

Дорога идёт под уклон. Все улицы склоняются под тяжестью жары, чтобы переливать людей вниз, в Залив. Улицы, погруженные в прохладную воду её голоса, который я помню:

– Мои груди маленькие, маленькие, маленькие.

Солнце срывается с карниза всеми своими подвесками и хлопьями тяжёлого огня. Оно сваливается на улицу, бюрократически уточняя тени.

Два почтальона с толстым пакетом боли, наслаждений, тревог в поднятой руке. Чиригуее-гуее отворяющихся ворот. Груз солнца на улице. Груз писем в руках почтальонов. Горничные и консьержки бегут вокруг двух почтальонов-поилок, поднимающих вверх закрытые руки-краны. Так так так пак пак пак шагов.

Ждём ещё, в то время как нарастающая жара захватывает улицу. Активность мошек на крупе лошади, обмахивание автономного хвоста.

Всё ещё грустная жизнь, поколебавшись, постепенно приободряется. Улица, бывшая пустой, девственной, только сонной и вялой, забыла человеческие шаги.

Теперь она свободная, шумная, твердеет под тяжестью жизней-шагов, жалящих её своей волей-надеждой.

В открытом окне горничная метёт, метёт, метёт почти целый час. Господи Боже мой, какой грязный дом: его опять запачкали.

Рабочий рядом несёт фарфоровый унитаз. Служанка несёт на голове часть зелёной равнины. В руках у другой кусок кровавой битвы и кусок красного злодеяния в жёлтой бумаге. Старик бредёт, качаясь, плешивый, потный под огромным горшком для пальмы, Восток, странствие.

Внезапно солнце пронзает мне череп советом!

– Что ты делаешь, кретин? Чего ждёшь? За чем наблюдаешь? Дай портье чаевые и войди.

Совет был услышан.

В 5 часов пополудни я сжал, наконец, в объятиях своё счастье, заполнившее мне горло сладкими рыданиями. Бьянка была моя, моя, абсолютно моя, как никогда прежде.

После двух часов безумной, свирепой, острой, отчаянной любви мы выходим изнемогающие, усталые, счастливые на раскалённую улицу, чтобы отнести наши души к морю, с его медлительными бальзамами, философскими убедительными бризами, длинными золотыми улыбками, весёлыми и драгоценными. Мы колыхаемся в экипаже по направлению к Мерджеллине[116]. Жаркий вечер, наполненный всеми кисло-сладкими жеманными запахами водорослей. Воздух мягок как здоровая солоноватая плоть. Высокий мыс Позиллипо кажется колеблющимся на отражениях своих свай. Я пью из влажного живого неутомимого рта Бьянки весь жар, содержащий смертельное изнеможение и уныние запахов залива, растянувшегося в безмерно чувственной ночи, где дуновения ветерка взмывают, как потные покрывала.

Лазурное трепещущее море томно облизывает улицу тысячами мгновенных желаний, тысячами световых точек и тысячами скользящих суетливых лучей.

Открытая гладь Залива кажется изнурённым, очень бледным лицом женщины, которая ожидает, умоляет, требует, требует высшего наслаждения.

Я опустошён. Я разговариваю с Бьянкой, и моё сердце скатывается вниз, к отречению, и развязывает все узлы воли, я склоняюсь перед победоносной абсолютной любовью. Демон абсурда принуждает меня к унижению, к самоуничтожению. Быть может, я слишком измучен чрезмерной полнотой сил и безжалостной твёрдостью. Я приношу в дар Бьянке всю свою жизнь, любовь, любовь!

Я искренен?

Внутренний голос вопит: нет! Однако, это голос, который я не признаю, он чужой, слишком напоминающий насмешливый голос торговца арбузами, продающего огромные расколотые и прохладные сердца. Бьянка необъяснимо отклоняет его решительным тоном. Кажется, что она становится моим собственным энергичным сознанием. Взаимный обмен душами. Бьянка – футуристка. Я – сентиментальный пассатист с рвущимися нервами, цепляющийся за непрерывность, вечность, полноту сердца!

Бьянка говорит:

– Возможно, мы больше никогда не увидимся, я выхожу за него замуж. Хочешь знать его имя? Его зовут Леоне Парис, сын адвоката Париса. Тридцать лет. Он был моим первым любовником. Ты был вторым.

– Почему ты отдалась ему?

– Я тогда только что приехала из Бенадира[117]. После многих дерзких приключений. Я никогда его не любила, но он хороший. Он был болен. Врачи не надеялись спасти его. Он был мне как брат. Он желал выздоровления ради меня. Он лечился с необычайной энергией. Каждый день я наблюдала как крепнет его воля к жизни. Каждый день он преодолевал что-нибудь ради меня…

– Итак, ты отдалась ему без любви?

– Я верила, что эта привязанность сможет стать любовью. Но этого не произошло.

– И теперь?

– Теперь он знает всё, принимает всё, он знает о тебе, но не знает твоего имени. Он хочет жениться на мне.

– А ты?

– Я чувствую, что это моя судьба. Его любовь ко мне абсолютна. Когда я сказала ему, что могу забеременеть от тебя, он сказал: почему ты не хочешь? Этот ребёнок будет моим!..

Бьянка умная женщина с маниакальным культом моральной элегантности. Странный тип женщины-футуристки поневоле, она совершенствует и тщательно сохраняет высшую ценность нашего приключения. Она желает, чтобы это осталось чудесным приключением в её жизни. Я, напротив, становлюсь жертвой абсурда.

Я нашёл в Бьянке пылкую лиричную любовницу, бескорыстнейшую, щедрую и мимолётную, и мне пришло в голову превратить её в свою жену!

Прерывающимся от рыданий голосом я говорю, говорю с Бьянкой, пытаясь убедить её, отговорить от принятого ею решения. Бьянка отказывает:

– Мне бы хотелось бы быть полностью твоей, навсегда. Безумие! Ты об этом пожалеешь. Я не хочу жертв!

Я воодушевляюсь при мысли обладать, обладать ею всегда, всегда, все ночи моей жизни, и упиваюсь опасностью, которую ясно вижу в случае, если она согласится.

Я не искренен. Я на краю невероятной искренности.

Бьянка взволнованно шепчет мне:

– Верь, верь, ты пожалеешь позднее. Я не хочу. Я отказываюсь. У твоего темперамента бурная судьба, буйство, полное контрастов и шума, которые я не люблю. Ты знаешь, что я устала, устала от жизни. Я хочу покоя, отдыха, только отдыха для моих бедных издёрганных нервов. Он добрый, любит меня, он принимает меня такой, какая я есть.

Голос Бьянки приводит меня в бешенство, заставив внезапно вновь ощутить дьявольский вкус её плоти, знакомый вкус её поцелуев, её ласки, до сих пор тесно охватывающие меня своими щупальцами. Я гляжу на неё, и моё сердце жадно устремляется навстречу её нежности. Как я буду жить без этой улыбки? Бархат этой кожи! Эти мягкие щёки, сотканные из солнечной радости! Её глаза, как забыть их? Я чувствую, чувствую, как этот маленький язычок, скользящий по запёкшимся губам, может подарить мне счастье.

Тягостный подъём вверх, вверх, тоскливый, тоскливый, вплоть до безумных горьких рыданий, до разлива самых сладких слёз в высочайшее озеро той любви, в которой мне хотелось бы утонуть, утонуть, утонуть!

Разорвать, разорвать любой ценой последние узлы её воли! Она бы меня унизила, уничтожила с бесконечной радостью. Мой мозг больше не управляет моим сердцем. Я утратил любой контроль. Я самоубийца, напившийся до смерти.

Бьянка отказывает. Окончательное решение. Капризный демон, овладевший нашими чувствами, желает, чтобы Бьянка нелепо отказалась от абсолютного дара во имя каких-то пустых соображений и бесполезной гордости, или просто потому, что логика сильнее человеческих чувств.

В полночь мы расстаёмся с бесконечным нежнейшим поцелуем на пороге дома её тётки.

На заре я отправился обратно в Рим и Флоренцию.

Я задремал. Проснувшись на вокзале в Риме, я вдруг представил и ощутил своё сердце, как если бы оно было мокрым от слёз бельём, туго скрученным грубыми мускулистыми руками суданской прачки. Смятое, но выстиранное чистейшее сердце. Сердце, свежее, как после стирки.

В отеле Бальони во Флоренции меня ждёт телеграмма от Марии, которая переносит наше свидание на более позднее время, возможно, через две недели в Падуе. Это меня радует, и, в то время как я бесцельно болтаюсь по улицам вместе с друзьями, в трусливом тепле этого космополитического невоинственного города, усиливается моя воля к грядущему наступлению на фронте.

Тем не менее Флоренция лучшая. Гостиницы вдоль набережной Арно превращены в госпитали, они вновь стали итальянскими. Итальянский язык был почти изгнан из этих маленьких изящных зимних садов. Доминировал, перекатывал неудобопроизносимое йа-йа – тевтонский язык. Рокотали все моторные, снобистские р р р р р р Парижа, Лондона, Нью-Йорка. Американские рты поглощали английские слова, механически пережёвывая их квадратными стальными челюстями. Бледные стебли американских мисс наклонялись, нашёптывая глупости, послушные последним веяниям изумительной моды, а городская буржуазия следовала этому ритму, строго подчёркивая стиль и форму. Сегодня я вижу на солнечных балконах гостиниц раненых итальянцев в белых и серых сорочках, наслаждающихся, в ожидании залпа полуденной пушки, завтраком вдали от передовой.

Тум Тум… Радостно ширится праздный и каникулярный шум. Внезапно колокола размазывают свой расплавленный свинец по грязной желтизне Арно. Арно! Медленное течение вековых мерзостей, жидкая патина всех выцветших фасадов домов, как старых картин, дурно обрамлённых музейным небом.

Инертность. Атмосфера лени. Её нарушает подпрыгивающий клубок мяукающих котов, бросившихся прямо мне под ноги.

Обычная дневная добыча возле тратторий. Полиция вчера изъяла двадцать жирных котов, уже ободранных и готовых для сковородки. Нейтралисты выступают против войны, вынуждающей питаться таким образом. Вместе с душой Бодлера я оплакиваю бедных котов, которые одни только и умеют активизировать своими драками, а также дьявольскими и педерастическими оргиями лунный свет, колеблющийся в водах Арно. Флорентийские колокола отличаются однообразием и тупой назойливостью, характерных для стиля Бенедетто Кроче и Ромена Роллана. Они изливают свои звуки, шумы, дондондондондон старых негодных идей, ностальгию и сентиментальную слащавость на беспорядочно громоздящийся хлам пыльных домов и церквей, выметенных на другой берег Арно, потому что эта сторона была полностью очищена ради восторженных иностранцев, невежественных, но готовых платить за всё. В глубине, по направлению к Кашине [119] дымят заводские трубы, они рассеянно дымят спиралевидными праздными лентами, забыв и наплевав на рабочих, которых они призывают, и на войну, требующую боеприпасы.

Однако в два часа пополудни я следую за бесконечной толпой, которая приводит меня к парку Боболи.

Большой патриотический праздник. На ступеньках полукруглого амфитеатра Венеры, Аполлоны и белоснежные урны выделяются на фоне высоких зелёных стен из самшита и лавра.

Волнение вееров, соломенных шляп, белых и красных одеяний, зелёных, лиловых, красных зонтиков под пылающим импрессионистическим солнцем. За нишей показывается лицо Венеры, поющей:

Возможно, это та самая Венера, которая поёт, прикрыв рукой низ живота, чтобы усилить впечатление.

Грандиозная костюмированная пастораль с деревенским хором.

Слева, в густой аллее, поднимающейся по направлению к верхнему парку, выстроились, как в засаде, многочисленные карабинеры, кажущиеся готовыми захватить красную массу, поющую в зелени, слишком революционную массу хористов, закамуфлированных под французских солдат.

Символический кортеж. Италия в красной мантии со звездой на голове. Она поднимается, распевая:

Тевтонцы яростно бросаются вниз в тигровых шкурах, крылатых шлемах, с трезубцами и копьями:

Посреди них Атилла и Германия в красной бычьей крови с шипом в голове. Италия отвечает им абсурдным утверждением:

Дуэт Италии и Германии.

Девочка рядом со мной говорит:

– Посмотри, какие глаза сделала Германия!

Выступает гротескная Французская республика с солдатиками в красных панталонах. Марсельеза.

Затем следует Англия с многочисленными шотландцами. Клетчатые юбочки развлекают женщин, которые, однако же, предпочитают берсальеров с развевающимися плюмажами, и обнажённую саблю их капитана. Он, красный, апоплексический, бесстрашно вступает в спор с якобы испугавшимся Атиллой.

Разыгрывается сражение. Пастухи, пастушки, французские, английские, итальянские солдаты бегут по направлению к верхнему парку, преследуя беспорядочно отступающих тевтонцев. Но треножник, тесно уставленный ружьями, штыками и триколорами, курится фимиамом и обещает всеобщий мир. Появляется кортеж весталок, внезапно сменяющийся батальоном американских ковбоев и воинственных краснокожих. Тосканские простолюдины более не сдерживают своей благодарности за американскую помощь.

После кортежа захваченных или ещё неосвобождённых городов Удине, Тренто, Триеста, в сопровождении марша из «Аиды» торжественно выступает на белом коне Мир с оливковой ветвью в руке.

Безумная смесь символов и мелодий всех времён и народов нарастает. Колышущиеся знамёна и развевающиеся мантии, превращающиеся в мелькающие мётлы, производят на меня впечатление трагикомического мятежа неаполитанских марионеток, или бурной забастовки посреди оперной постановки в театре Сан-Карло.

Я думаю, что этот великий футурист по имении Петролини, разрушитель любого романтизма, захотел, наконец, надавать пинков истории и старинной риторике посредством этого синтеза футуризма и флорентийского нейтрализма + тосканская цветочная любезность + одержимость миром + рабское восхищение богатыми иностранцами + летняя любовь к деревне + врождённый кретинизм организаторов празднества.

Я приезжаю в Милан в полночь. Забастовка извозчиков. На площади, в голубом свете окутанных дымкой фонарей группы солдат и орущих проституток, заключающих эротические договоры. Беспокойство военных ночей в городе, бесконечный галоп похоти и алкоголя на беззаботно пожирающих и выблёвывающих постелях!..

Я поручаю свой багаж странному импровизированному носильщику. Это сомнительный педерастический горбун, неиссякаемый болтун и ханжа.

Он говорит, гримасничая и сглатывая слюну, вызывая одновременно ужас и брезгливое отвращение:

– Боже мой, Боже мой, все эти бабы! Эти шлюхи! Бедный Милан! Стоят здесь каждый вечер… Всю ночь занимаются саморекламой с солдатами! Это неприлично! Бедный Милан, его больше не узнать!.. А беженцы, какой ужас. Дайте одежду, дайте одежду! Я знаю, я знаю, они бедняки. Но, дайте одежду, дайте одежду! Я хожу пешком и босиком!

Горбун, следующий за мной и несущий багаж, рассказывает, что он сын портье с Виа Черва. По вине беженцев он живёт в чулане, почти в нищете; ходит в обносках с плеча хозяина дома. По ночам работает носильщиком. Конечно, у него ещё два-три не вполне законных занятия. Внезапно он останавливается возле крайне странного чистильщика обуви, обутого в охотничьи сапоги, с беретом на голове и с немецкой овчаркой на поводке. Горбун потом объяснил мне, что этот чистильщик испанец и подрабатывает ростовщичеством в Галерее[121]. Оригинальная чудовищная флора этой тропической военной ферментации.

В Милане я доверяю свою уверенность в ближайшей грандиозной победе моему другу Нотари[122], гениальному неутомимому деятельному патриоту. Вместе с ним я присутствую на собрании интервентистов[123]. Маленький переполненный театр. Я на сцене. Господин Дель Крема, с тёмно-лиловым мокрым от пота лицом, с трудом поднимает на сцену своё красноречие и своё брюхо, разбитые бочки, брызгающие, громыхающие, плюющиеся, поливающие красным. Его острые словечки выжимают собравшихся как виноград. Как, где можно спастись? Я вижу ладони, прикрывающие лица, подобно брызговикам. Руки, поднятые как громоотводы. Дамские шляпы опущены вниз, как абажуры. Блажен тот, перед которым сидит более высокий зритель, как ширма. Какая-то женщина убегает, развевающаяся юбка как парашют. Но сталкивается с мужчиной, окаменевшим во сне как уличная тумба!

Мне хочется поболтать с художником Розай[124]. Он спустился вниз, под сцену.

Дель Крема продолжает. Брюхо, красноречие не производят ничего, кроме единственного воздушного шара, надутого, надутого, надутого и готового взорваться:

– Насилие! Насилие! Насилие! Нужно бить, бить, бить!

Невидимый, но находившийся наготове Розай наносит последний удар, выбивая:

Тум – тум на большом барабане. Шумное веселье. Шквал, лавина хохота. Дель Крема кажется сражённым наповал барабаном собственного брюха.

Я спрыгиваю на землю, тело и ноги в радостных конвульсиях. Дель Крема изрыгает проклятия, пыхтит, злится, он не в состоянии возобновить своё выступление.

Зал заполняется толпой политизированных женщин. Рукоплескания, возгласы. Зачем все эти уродливые женщины посещают собрания? Все они трагически неотвязные упорные советчицы безбрачия.

Их красноречие распространяется подобно эпидемии холеры и чумы. Верещащая, бранящаяся женщина выступает против дам пораженок и германофилок, но её сразу же перебивает ураган других визгливых голосов и слабых когтистых рук. Сотня длинных куриных шей, вытянутых в направлении руки, полной зёрен:

– Назовите фамилии! Назовите фамилии! Назовите фамилии!

Курятник вне себя от нехватки петухов… Петухи, окопавшиеся в тылу, это не петухи.

Я возвращаюсь на фронт, беззлобно размышляя о том, что тыловые крысы нужны только для того, чтобы подчеркнуть красоту сражающихся.

В воинском эшелоне я засыпал под ритм этой песни, которую пехотинцы в соседнем купе затянули пьяными сонными голосами:

Ритму поезда не удаётся сравняться по скорости с пульсацией желания, пробуждённого во мне идеей наступления. Что нас ожидает? Момент настал. Единственный, уникальный час, когда благоприятные силы сплетутся в один тугой узел, неизбежно близится. Французские и английские войска под командованием Фоша [125] яростно атакуют отступающую, медленно, но всё же отступающую германскую армию. Дух наших войск сильный, спокойный, консолидированный под влиянием большой победы 15 июня и методичной упорной пропаганды. Итак, нужно нанести финальный удар.

Не заботясь о своих соседях по купе, я ощупываю свою грудь, ляжки, ноги, как если бы это был пушечный снаряд. Мне хорошо. Меня не пугает лёгкая боль в левом колене, каждую осень напоминающая мне о Плаве.

Раненый крупным осколком в пах, заваленный камнями и мешками возле разбитой батареи, я поднялся с обгоревшим лицом и, спустив набухшие от крови штаны, изумился необычному лиловому цвету моей ляжки и моего раздробленного колена. Теперь я поправился.

В поместье Баркесса я нашёл своих товарищей за столом, под мирной лампой, они трапезничали, обсуждая вопросы службы и утомительнейшие манёвры с участием кавалерии.

За столом вместе с нами симпатичный кавалерийский офицер – Франчи из Пьетралунги[126], утончённый, мужественный, но всегда закутанный в дымку необъяснимой меланхолии.

Я пытаюсь завершить дискуссию:

– Абсурдно желать примирить средневековье кавалерии с футуризмом бронемашин! Исключая редкие моменты, кавалерия всегда была неуместна в этой войне. Абсурдно её стратегическое использование в дивизиях. Две тысячи лошадей представляют собой огромную мишень. Если завтра нам придётся преследовать врага, то ему достаточно будет одной хорошо нацеленной пушки, чтобы остановить любое количество нашей кавалерии. Кавалерия не может, как пехота, продвигаться по сторонам дороги, или спрятаться позади насыпи, или в овраге. Кавалериста легко заметить на дороге. Затем, если враг был полностью разгромлен, так что у него не осталось ни одной пушки, чтобы прикрыть своё отступление, то всё равно остаётся проблема скорости лошадей, которая, естественно, средняя, этого вполне достаточно, чтобы потерять их в первый же вечер преследования.

– Кавалерия, – перебивает Раби, – в первые два года войны была украшением армии. Именно правильное использование кавалерии в артиллеристском и пулемётном корпусах привело к победам при Монфальконе [127] и Изонцо.

Франчи вскочил:

– Вы забываете о наших знаменитых самоубийственных атаках в арьергарде после Капоретто.

– Я их видел собственными глазами и не забывал о них, – сказал Раби, – я видел возвышенный, но напрасный героизм. Только одна из моих бронемашин от Талья-менто до Пьяве оказалась полезнее 4 или 5 эскадронов.

– Поверь, дорогой Франки, – сказал я, – военные машины, скорострельные пушки, пулемёты, аэропланы и бронемашины превращают в абсурд Дон-Кихотов от кавалерии. Это пассатизм, то, что ты защищаешь. Никто не хочет умирать, но приходится умирать. Эта война обесценила ружьё, было бы странно, если бы она не обесценила лошадь. Лошадь – это миллионер, рождённый большим барином, чтобы ничего не делать. На днях на лугу было 250 лошадей. Нужно было видеть, какая это мишень для артиллерии! Теперь посмотри, дорогой Франчи, верховное командование итальянской кавалерии, в котором все были более или менее германофилами, было уверено, что их дорогая консервативная и милитаристская Германия должна была, несомненно, победить, так вот, сегодня они взволнованы, поражены поворотом событий. Видя падение Германии, они теперь грезят о триумфальных арках после возвращения войск и желают любой ценой сохранить остатки своего престижа.

Они больше не пренебрегают быстрыми машинами. Многие из них сами не против покрутить педали. Эскадроны полны велосипедов и мотоциклов. Шпоры запутываются в велосипедных спицах, неважно. Теперь они хотят забраться на наши бронемашины. Они включили в кавалерийскую дивизию велосипеды, мотоциклы и бронемашины. Мы бы оставили, если бы могли, только кавалерийских офицеров. Лошадей охотно приняли бы в каптёрку, лишь бы говорили, что кавалерийская дивизия вынудила, разбила, преследовала, окружила врага. Они забывают, насколько это нелегко без колёс, поршней, шин и бензина. Мне очень жаль, дорогой Франчи, но элегантный и романтический всадник не нужен больше нигде, кроме разве что девичьего альбома. Закончились копья с синими флажками! Сегодня требуются наши быстрые бронемашины с пулемётами. Если бы итальянский генеральный штаб обладал в начале войны здравым смыслом по отношению к людям и вещам, был бы свободен от бездумно заимствованной тевтонской концепции и осуществил бы относительную механизацию всех войск, то, возможно, нам удалось бы избежать Капоретто. Вот результат ложного понимания ответственности и абсурдный бюрократический партикуляризм. Всё сводилось к этим фразам, передававшимся от командира к командиру:

«Мне не нужны сложности – уладится – получен приказ ожидать контрприказ – дайте гарантии».

Нет ничего абсурднее априорной профессиональной немецкой концепции, согласно которой враг должен принять такое или сякое решение только потому, что оно считается более логичным. Эта концепция элиминирует огромную боевую ценность творческого духа. Для такого народа как наш, богатого гениальными индивидуальностями, настолько бюрократически заключить в клетку дух импровизации означает совершить преступление. Кроме того, мы долгое время недооценивали человеческий фактор в войсках, истощая, таким образом, унижая и обескровливая воинские подразделения. Германия подарила нам дурацкую теорию массовых формирований, ведущую к фронтальным атакам всегда недостаточными силами, повторным ударам меньшей интенсивности и эффективности.

Современное сражение, напротив, почти всегда сводится к борьбе на флангах. Побеждает тот, кто располагает более мощным резервом, находящимся наготове, не в далёком тылу за линией фронта, а рядом, на одном из крыльев. Этот резерв не должен использоваться в тяжёлый момент битвы, но гораздо раньше. Немецкий генеральный штаб в битве при Марне [128] в сентябре 1914 г. не учёл этого и потерпел поражение. Центральная линия фронта в любом случае нуждается в резервах, однако основная масса резервов никогда не должна находиться позади неё, до тех пор, пока существует возможность окружения. В сентябре-октябре 1914 г. во Фландрии немецкие войска пытались окружить французскую армию. Осознавая при этом опасность удлинения своего фронта. Тогда немецкая армия ещё удлинила свою линию фронта, и двойная гонка от одного фланга до другого закончилась в море.

Эти концепции, отчасти предшествующие войне, приобретают особую ценность, учитывая реальную возможность ускорить переброску войск, продовольствия и обеспечения.

Тем не менее в будущей войне не понадобится мобилизовывать миллионы человек. Тогда потребуются небольшие армии численностью 100.000 человек, обученных и отобранных для динамичных действий на благо народа, который будет работать ради их обеспечения.

Эти небольшие армии будут состоять из быстроходных войск и, в особенности из штурмовой артиллерии, то есть наземных танков и танков амфибий на гусеничном ходу, преодолевающих леса, холмы, реки, поражая противника. Кроме того, будут дистанционно управляемые ведущим аэропланом беспилотные аэропланы-призраки, нагруженные бомбами. Беспилотные аэропланы-призраки, которые взрываются вместе со своими бомбами прямо на земле при нажатии электрической кнопки. У нас будут воздушные торпеды. Настанет время электрической войны.

Крикнем тогда: «Закончим её старыми взрывами! Мы не знаем, что делать теперь с восстанием запертых газов, которые бешено вздрагивают под тяжёлыми коленями атмосферы!»

Я вижу сон, как на границе двух народов мы продвигаемся вперёд, с двух сторон, катя по рельсам огромные пневматические машины – стальных слонов, ощетинившихся сверкающими хоботами, нацеленными на врага.

Эти поглощающие воздух монстры легко управляются машинистами, устроившимися наверху, как погонщики слонов, в своих стеклянных кабинах. Их маленькие фигуры облечены в округлые скафандры, служащие им для производства кислорода, необходимого для дыхания.

Сознательная и утончённая электрическая мощность этих людей, умеющих использовать дружбу и силу стихий, чтобы победить усталость и сон.

Внезапно более подвижное из двух войск резко разреживает атмосферу своего неприятеля посредством бурного вдыхания воздуха тысячами его пневматических машин.

Сразу после они откатываются прочь, направо и налево, по своим рельсам, чтобы освободить место локомотивам, вооружённым боевыми электрическими батареями. Вот они нацелены, как пушки, по направлению к границе. Люди, то есть укротители первичных энергий, управляют огнём этих батарей, мечущих большие массы сердитых молний между плотинами нового неба, негодного для дыхания и очищенного от любой материи.

Вы видите, как они кувыркаются в лазури, эти содрогающиеся узлы взрывчатых змей? Они душат бесчисленные раскачивающиеся трубы рабочих городов; разламывают открытые челюсти портов; раздают пощёчины белым горным вершинам и сметают желчное море, ревущее море, встающее дыбом, чтобы уничтожить приморские города. Двадцать электрических взрывов в небо, громадная стеклянная вакуумная труба, возобновляются мужественные судороги двух враждующих народов, с размахом и великолепием потрясающих межпланетных электрических разрядов.

Мой военный сон вызвал ураган аплодисментов.

Невозмутимо вступает Раби:

– Сегодня наша средневековая кавалерия может иметь тактическое применение. Каждому армейскому корпусу по эскадрону для защиты тылов, и чтобы помешать пехоте отступать. Кавалерия может пригодиться, учитывая свойственную ей силу сплочённости и дисциплину. Я верю также в атаки взводов, которые, спешиваясь, бросаются в бой вместе с велосипедистами. Кавалерийские взводы приспособлены к взаимодействию с армейскими корпусами. В густой дорожной сети, перерезанной венецианскими каналами и канавами, кавалерийская дивизия может стать элегантным самоубийцей.

– Впрочем, – заключаю я, – нет ничего более абсурдного, чем выступать против кавалерии сегодня. Поздно что-либо менять. Наступление вот-вот начнётся, пора накрывать на стол. Я убеждён, что оно неизбежно.

– Да быть не может!

Все кричат, ты заблуждаешься. Приготовься зимовать в этом болоте.

– Клянусь всем, чем хотите… клянусь тебе, Раби, что 27 октября, в годовщину Капоретто, мы внезапно начнём генеральное наступление. В ноябре война закончится.

Крики, свист, гам.

– Держу пари на роскошный ужин с элегантными женщинами в миланском Кова [129].

– Принимаю! – отвечает капитан Раби, – буду готовиться к твоему прекрасному ужину с постом и целомудрием.

Вольпе приближается и говорит вполголоса:

– Может быть, ты прав. Сейчас же пошлю телеграмму своему биржевому маклеру в Геную. Это подходящий момент для покупки.

На следующий вечер я получил приглашение на обед от генерала Филиппини, командира первой кавалерийской дивизии. Я надеялся узнать что-нибудь точно, но в действительности внутренний голос говорил мне, что он не допустит дискуссии.

За столом я сидел напротив генерала Грациоли, командира штурмового корпуса. У него на груди цветник пёстрых медалей. Высокий, элегантный, длинное, умное, мягкое лицо, красивый, молодо выглядящий сорокалетний мужчина.

Я разговариваю с Грациоли об ардити, выставляя ему их беспокойство, их стремления, не имеющие отношения к привилегиям, на которые они имеют право. Высочайшая мораль. Они страдают от того, что их чётко не отличают от пехоты. Они хотят гибкой дисциплины, полного отдыха, когда они оказываются в тылу. Они отказываются от маршей, повседневных упражнений и рутинной работы. Они требуют, чтобы их доставляли в грузовиках на линию огня.

Я заключаю:

– Они скаковые лошади, которые не хотят готовиться к скачкам между оглоблями экипажа.

Генерал Грациоли и генерал Филиппини улыбаются и командным тоном излагают мне свою волю любой ценой дисциплинировать ардити.

– Подумайте, – говорит мне Грациоли, – 200 ардити в Реджо-Эмилии, распущенные после Капоретто и вернувшиеся из госпиталей, несколько месяцев назад метали бомбы на станции и разграбили её. Чувствуя себя стеснёнными в битком набитом поезде, они залезли на крыши вагонов. Так они проехали 50 км. Пришлось остановить поезд перед туннелем, чтобы не покалечить их. Я верю, что к ардити относятся, как к отборным пехотинцам. Тем более что многие из действительных ардити никогда не были под огнём. Дисциплина, дисциплина, это лучшая гарантия их максимальной эффективности в будущем наступлении.

– Когда, генерал?

– Диас вернулся из Парижа, – говорит Грациоли, – не получив 300.000 запрошенных американцев. Клемансо, Фош и Ллойд Джордж ответили, что пока не пришло время направить новые силы на итальянский фронт. У нас не хватает людей сегодня. Министерство, впрочем, не решается издать указ об обязательной операции для больных грыжей, что дало бы нам дополнительно сто тысяч человек через месяц. Франция так получила 350.000 человек!

– Тем не менее генерал – это подходящий момент атаковать Австрию.

– Видите, – отвечает Грациоли, – если бы можно было быть уверенными в том, что война закончится до зимы, то мы могли бы задействовать все наши войска в финальном наступлении, оставив в качестве резерва только солдат 1900 г. рождения. То есть разыграть все наши карты. Но если война затянется, что кажется вполне вероятным, ещё на пару лет, то партия может завершиться проигрышем.

– Но, генерал, риск – благородное дело!

Возвратившись в поместье Баркесса, я был более, чем когда-либо убеждён, что большое наступление внезапно начнётся 27 октября. Я думал о том, что высокопоставленные генералы, такие как Грациоли, были, к сожалению, изолированы и совершенно нечувствительны к тому, что я называю воинственностью или военным ремеслом. Однообразные фронтовые будни, тянущиеся без дерзких вылазок, без разыгранных карт, в надежде, что война постепенно закончится сама по себе. Война, напротив, это единственная вещь в мире, которая не допускает привыкания. Она требует игры. Кто побеждает – побеждает, кто теряет – теряет, и спокойной ночи, не будем больше об этом!

Вдоль дороги Феррара-Падуя ностальгические венецианские виллы прячут свои фасады в прохладе тенистых парков, испуганно повернувшись спиной к неистовой, вибрирующей, рычащей скорости военных автомобилей.

Вилла Де-Кончилис обладает всей изысканностью XVIII века, она растянулась в трепетной позе дремлющей красавицы, немного в стороне от дороги, с фасадом, погружённым в обволакивающую мягкость её густого сада, полного красновато-зелёных, лиловых страстей, которыми осень жалит с трагической горечью. Она боится глухого шума за спиной, грохочущих отголосков и скатывающихся вниз шаров солнечной пыли.

Озноб пробегает по взволнованной поверхности воды в бассейнах, покрытых листьями, которые кажутся шелухой нежных женских сердец, унесённых прочь потоками слёз по узким каналам. Дрожь, вздохи, лихорадочное прикосновение листьев, как лёгких любящих рук… Но это не обычный бриз, одушевляющий сентиментальную глушь. Атмосфера тревожная. Тишина не знает, где ей укрыться, так как страшная воздушная волна лавиной скатывается вниз по дороге.

На один день я стал гостем маркизы Де Кончилис, доброй и снисходительной приятельницы моей подруги Марии Бальдини. Она с мужем живёт на соседней вилле и должна вскорости подойти.

Мы ожидаем её в саду. Маркиза Де Кончилис элегантно одета в чёрное, пленительна со своей плотской томностью и изящными округлостями, не портящими общего вида. Сидя в коротком платье в кресле-качалке, она лениво показывает точёные икры, чувственно поднимающиеся от тонкой и крепкой щиколотки с предложением-обещанием нежных и крепких любвеобильных бёдер. Я догадываюсь и чую здоровую силу спины, почти крупа прекрасной непокорной кобылы.

Бледное лицо, юное, но пропитанное чувственностью. Чёрные, немного крупноватые глаза прекрасной ангорской кошки, притворяющейся спящей, но не упускающей из виду корзину с рыбой. Она должна быть жадной, целиком посвятившей себя чревоугодию после полупринудительного, почти полного отказа от терпких, бурных, обжигающих адюльтеров. Отяжелевшее тело. Наверное, её желудок немного устал наслаждаться такими сытными обедами.

Сейчас после роскошного завтрака красота маркизы ещё более томная.

Её лицу хотелось бы раствориться в мирной прохладной тени сна.

Сочные персиковые щёки, приподнимающиеся в приветливой улыбке, отбрасывают исчезающе-лёгкие тени безмятежного спокойствия. Улыбка распускается в пищеварительной, рассеянно эротической и материнской нежности. Левой рукой она томно обнимает двенадцатилетнюю дочь Джизеллу, свой живой, только более яркий, более пылкий портрет. Эта свежая миниатюра связывает фигуру маркизы с телом маркиза Де Кончилис, мужественно продолжающего округлости своей жены в слегка дряблых щеках зрелого соблазнителя, чувственного, ленивого и изысканного. Композитор маркиз говорит со мной о своей неизданной опере, которую он закончил бы, если бы у него были силы, если бы не было войны, и, если бы лес не был таким пугающе сумрачным.

Неугомонная маленькая Джизелла застёгивает и расстёгивает кобуру моего револьвера, поворачивая большие чёрные проницательные глаза по направлению к дороге на звук любого приближающего автомобиля, сначала тонкий куиии, куиии, куиииии, умоляющий, чрезмерно надрывный… Вот он. Вот он. Стремительная машина умоляет, угрожает, требует пропустить её, пропустить любой ценой, сейчас же; потому что безумную тревогу воинственной скорости невозможно замедлить.

С вызывающим размахом, в дерзком хвастливом танце появляется второй автомобиль. Дрожат листья. Воздух разрывает третья машина. Наглый гудок. Так они проносятся, преследуя, почти пронзая друг друга, шесть дьявольских автомобилей, как щётки по пыльному раскалённому полотну. Поражённый парк стонет, Джизелла дрожит:

– Возьмите меня с собой в бронемашину. Знайте, я не боюсь.

– Бедная малышка, – бормочет спросонья её мама, – у неё больше нет друзей для игр. Она уже большая, куклы её больше не интересуют, она начинает флиртовать с офицерами. Но она очень благоразумная. Каждое утро сама застилает постель. Господин Маринетти, у нас больше нет той хорошей горничной. Мы лишены всех удобств: ни сливочного масла, ни сахара.

– Меня не волнует ни сливочное масло, – перебивает Джизелла, – ни сахар! Я хочу в бронемашину, в бой вместе с ним. Возьмите меня с собой в бронемашину.

Я понимаю, что трагедия с маслом и сахаром угнетает сахарную и маслянистую душу таких прекрасных венецианских дам, как маркиза Де Кончилис, которая вынуждена теперь использовать все питательнейшие резервы подкожного жира, пышных рук, грудей и ляжек.

Маркиз удаляется с Джизеллой. Внезапно маркиза просыпается, чтобы расспросить меня о нашей опаздывающей подруге Марии.

– Странная эта ваша связь! Мария умная, даже гениальная, очаровательная. Не понимаю, как вы двое можете прийти к согласию…

– Мария не нейтралистка!.. Но ей нравится противоречить мне, эксцентричность и каприз. на неё также влияет её глупый, омерзительный, педантичный муж, настоящий немецкий профессор.

– В три часа, – бормочет маркиза, – мы поедем на автомобиле в Падую. Джизелла тоже едет со мной. Вы останетесь с Марией одни на весь день. Я хорошая подруга, или нет?

– Исключительная, уникальная подруга! Я хотел бы обменяться с вами одолжениями. Вам не нужен надёжный друг, которому можно довериться?

– О нет! – вздыхает маркиза, откидываясь на спинку кресла-качалки, – для меня любая поэзия закончилась.

Её душа уже вновь охвачена болезненным кошмаром: сахар, сливочное масло, масло, сахар!

– А вот и Мария!

Приветствия, поцелуи, объятия, болтовня.

– Я оставляю тебя с Маринетти. Мы едем в Падую, скоро вернёмся.

Я остаюсь один со своей запыхавшейся лихорадочной подругой. Ей пришлось торопиться, придумывать массу отговорок, чтобы отделаться от своего педантичного профессорского мужа и его бесконечного нытья о войне. Мария Бальдини – прекрасный тип миланской ложной худышки, тонкой, нервной, колючей и кокетливой. Сухое лицо, чрезвычайно живые голубые глаза. Однако бёдра отличаются страстной мягкостью, а рот свидетельствует о волевой практичности.

Вилла абсолютно пуста. Садовник где-то в глубине леса. В спальне маркизы я обнимаю и раздеваю Марию с военной непринуждённостью.

Она содрогается от желания, трясётся от радостной лихорадки счастья, не переставая настойчиво заявлять мне, что она устала от жизни.

– Верь мне, верь мне, я устала, устала! (в промежутке между двумя длинными поцелуями). Даже мой маленький обожаемый Адольфо не привязывает меня к жизни!.. Только ты, только ты возвращаешь мне вкус к жизни! Но жизнь с моим мужем невыносима. Вообрази только, он сейчас стал страстным! Какой ужас! Когда-то, по крайней мере, он проводил время у Педрокки [130] со своими друзьями германофилами… Ты знаешь, они все против войны, эти профессора!.. Даже я против войны. Если бы не война, ты всегда был бы со мной в Падуе. А теперь мне приходится терпеть своего мужа! Мне не избежать неприятностей. Моё поведение определённо должно раздражать его. Ужасные сцены. Это так тяжело, мелочно, ничтожно! Убогие рассуждения по любому поводу! И скупой, скупой, до безумия. Мы не бедствуем, ты знаешь. Но война есть война, и он экономит на всём. Мне приходится говорить ему: «Посмотри на себя. Профессор не должен ходить в рваных ботинках. Когда ты купишь себе новые?» Он отвечает, что они дорого стоят. А потом пристаёт со своей любовью. Боже, какая гадость! Когда я не могу прямо отказаться, то говорю ему: «Поскорее!» Или: «С того момента, как это мне наскучит, я хочу получать деньги за услуги. Тебе со скидкой: 500 лир».

Мария смеётся, ворочается, растягиваясь на постели, брыкается красивыми точёными голыми ногами. У неё истерический темперамент избалованной девочки, сплошные причуды, капризы, необъяснимые нервные приступы и совершеннейшее безумие. Она говорит:

– Вчера я написала тебе длинное письмо о том, что между нами всё кончено.

– Зачем?.. Не понимаю.

– Я порвала письмо; выброси из головы… Когда мой муж не знает, что делать, то он говорит гадости о футуризме. Он ничего не знает, но ненавидит тебя. Он думает, что между нами нет ничего, кроме простого флирта. То есть он ничего не хочет знать. Он боится узнать. Иронически подшучивает надо мной и тобой. Какой толстокожий! Иногда он трусливо смотрит мне в глаза. Может быть, он видит в моём взгляде возможность признания и меняет тему! Он знает, что я способна на такие выходки. Как-то утром он порицал выбор колледжа для Адольфо. Находил его слишком дорогим. Действительно, это колледж для мальчиков снобов, со слишком шикарной системой образования, колледж, так сказать, пуф пуф… пуф. Он настаивал. Мне надоело, я набросилась на него и расцарапала ему щёки. Он был весь в крови! Ах! Ах! Ах! Вот потеха! Он, профессор, так заботится о своей коже. Сразу же холодные примочки, ледяные компрессы!.. Хотя после моей вспышки он успокоился и больше не приставал ко мне. Он медленно соображает, с ним нужно обращаться строго… Ты тоже не понимаешь хорошего обращения. Если ты, к примеру, говоришь, что я желаю поражения Италии, что мне прикажешь делать?

Я обнимаю её, прижимаю к себе, целую, раздавливаю. Она молит о пощаде. Она отдаётся мне и громко кричит, содрогаясь в конвульсиях!

– Дорогой! Дорогой! Я буду хорошей! Я буду послушной! Я сделаю всё, что ты захочешь! Я пошутила. Думай всё, что пожелаешь. Любимый! Любимый! Любимый! Да здравствует война! Да здравствует войнааа! Да здравствует войнааа!

В этот момент страсть настолько поглотила нас, что мы не заметили бури.

Выйдя наружу с Марией Бальдини, я наслаждался ясными прозрачными сумерками в свежей и удовлетворённой деревне. Каждый листок и каждая травинка отличались своим особенным оттенком. Слева растянувшееся, блестящее сладострастие садов, усыпанных пригоршнями лилового пурпура и золота, своенравно перемешанных осенью, ветром и закатным солнцем. Справа, канал Батталья, с медленным ритмом зелёной воды, иронично предостерегающий о порывистости военных автомобилей и грузовиков, пересекающих улицу, как снаряды крупных калибров. В своём медленном ритме канал Батталья сопровождает нас до моста. Карабинер. Три карабинера. Остальные карабинеры там и сям наблюдают за виллой, где остановился генерал Диас. Тихая вилла Бонди делль Оролоджо, фасад с колоннами, архитектура, полная грации и ласки, густой, приглашающий к любви парк, упорядочивающий мысли о войне, в то время как у канала Батталья уверенный ритм нации и дороги, по которой по направлению к мосту несутся автомобили, грузовики и мотоциклы, над которыми вьются три истребителя Капрони [131].

Я предчувствую скорое наступление. В Албании и Македонии у австрийцев 4 дивизии против 2-х с половиной у Антанты. Сейчас у них уже 6, поскольку они отозвали ещё 2 из Румынии. Не сумев легко закрепиться на линии Ниша [132], австрийцы были вынуждены создать прочную линию на Дунае. Для этой линии им потребуется, по крайней мере 20 дивизий.

Они собрали с бору по сосенке 6 дивизий на Украину и отвели 8 дивизий с итальянского фронта. Через несколько дней там будет, следовательно, около 50 австрийских дивизий против наших 50 дивизий.

– Ну, Гьяндуссо, не прикидывайся идиотом. Ты пьян в стельку. Ты мне сейчас не нужен; я справлюсь сам.

Гьяндуссо, пошатываясь, удаляется с сержантом Локателли. Вдвоём они выпили целую бутылку граппы, украденную у хозяйки поместья. Уверенность в наступлении, надежда вновь увидеть свою прекрасную фриульскую землю взволновали Гьяндуссо. Мне пришлось самому доделать свой ящик, и теперь я аккуратно размещал ручные гранаты внутри моей 74-ки при электрическом освещении.

Максимум порядка и максимум удобства. Все ленты с патронами начищены и установлены. Все запасные пистолеты для солдат и для меня. Все ручные гранаты. Миновав Пьяве, мы оказались прямо на линии фронта с опасностью быть окружёнными и попасть в засаду. Если пулемёты заклинит, то мы достанем гранаты. Их много, и они все на месте. Я оставил немного места для обмундирования и провианта. У нас не будет времени для переодевания, а наши рты как-нибудь перебьются. Несколько банок с джемом, это всё. Внутри моей 74-ки оказалось светло, повсюду золотистые блики, очень современно, как внутри алькова, предназначенного для здоровых, весёлых и счастливых наслаждений. Стальной альков для большой футуристической любви.

Долгожданная заря 15 октября. Мы говорим о поместье Баркесса. Наша колонна из бронемашин и грузовиков остановилась в Доло[133]. Локателли спокойно уснул в глубине, позади меня. Гьяндуссо говорлив, как водосточный жёлоб. Вино и ликёры не пошли ему на пользу. У него мелкое помятое зеленоватое лицо и грустные глаза.

Идёт дождь. Небо кажется мрачным наводнением с покачивающимися понтонами, по которым движутся вверху нескончаемые вагоны. Появляется мотоциклист со вспышками, хлопками, прыжками и брызгами. Он останавливается, чтобы спросить дорогу. В своей насквозь промокшей одежде он похож на водолаза. Он говорит:

– В Милане нейтралисты и священники пытаются совершить революцию, посреди ночи они били в колокола, объявляя перемирие и мир. Так они надеялись спасти Австрию. Её уже не спасти. Теперь всё решено. В Местре[134] 86 миллионов ружейных и пулемётных патронов.

В 5 часов утра под проливным дождём остановка в Сан-буке. Вторая остановка в Дзеро Бьянко. Мы отправляемся вместе с бригадой Тосканских волков [135]. Офицеры рассказывают: «Один из наших солдат попал в плен к австрийцам. Пять дней спустя мы увидели, как вниз по течению Бренты плыл плот с трупом: это было тело пригвождённого пленного. Его пригвоздили заживо, он всё понимал, поскольку на его лице застыло выражение, характерное для утопленников. К его животу был прикреплён кусок ткани с такими словами: «Мы возвращаем вашего волка». И офицеры добавили, прощаясь с нами: «Мы отплатим этой презренной падали».

И они пошли дальше со своими пехотинцами, смеявшимися под струями воды. Наш пехотинец слился с дождём, славная серо-зелёная смесь, проклятия, мокрые окурки, бороды, вши, пыльные волосы, взгляды добрых собак, лукавый смех, бородавки, пот, грязь, возлюбленная и малыши, господин лейтенант, последняя у меня родилась… я храню фотографию. булочка.

Мы мчимся вперёд с берсальерами-велосипедистами. Они выглядят, как школьники на каникулах, несмотря на то что крутят педали в строгом порядке. Проезжая в полумраке через селения, они давят двумя рядами быстрых колёс кур, уток, гусей. Головной велосипедист наезжает на них, следующий за ним нагибается и правой рукой хватает мёртвый трофей. Если он промахивается, то третий, четвёртый всегда ловко подхватывает добычу быстрым движением и поскорее удирает прочь, прочь оттуда вместе с курами, утками и гусями, исчезающими в ранце.

24 октября мы прибываем в Паэзе[136]. Обычная деревня с высокой колокольней, невредимым наблюдательным пунктом на улице, площадью, и набитыми домами, переполненными войсками. Я размещаю свою раскладушку в комнатушке с огромной дырой посреди пола, откуда доносится нетерпеливое ржание и горячее дыхание лошадей, усиливающее пропитанную тревогой атмосферу. Идёт дождь. Атмосфера приближающегося далёкого блуждающего урагана. Собаки тяжело дышат и нервно подёргиваются во сне. Все силы неба и земли напряжены. Новые силы присоединяются к уже имеющимся. Тата-тата мотоциклов. Кррррр сссссс обозов и марширующих войск. Очевидно, это движущаяся ночь.

Ночь движется своими тысячью, тысячью и тысячью колёс, шин, копыт, ботинок. Земля утрамбована, пережёвана массой человеческих воль, разрозненных, своеобразнейших, и всё же управляемых проводами, соединёнными с электростанцией единой мысли. Я знал, что Кавилья командует 8-ой армией, он сильный электрический авторитет, который поведёт итальянцев, наэлектризованных ненавистью-мщением-патриотизмом вперёд, за Пьяве. Я верю.

Рррр грузовиков. Тататата мотоциклов. Крррр ссс обозов и марширующих войск.

Теперь, сквозь все эти шумы, уже превратившиеся в саму ткань атмосферы, доносится звук непрерывной далёкой бомбардировки. Наступление уже началось у Граппы. Это хорошо, однако оно встретило странное сопротивление. Все говорят об очевидных признаках полного распада Австрии, но её армия сильна, как никогда: античное построение, скованное железной дисциплиной. Обожествлённая дисциплина. Дисциплина для австрийцев – это религия. Офицеры и командиры образуют священную касту жрецов войны. Солдаты сражаются не за Австрию, но за Императора, главнокомандующего, и убивают во имя Богини Дисциплины.

На заре грохот далёкой бомбардировки нарастает. Яростное сражение при Граппе. Я встаю и смотрю на небо, как взглядывают на манометр. Дождь ненадолго перестал, но он начнётся снова. Облака господствуют, уплотняются, угрожают. Пьяве уже переполнена, и эти нависшие на Италией судьбоносные бурдюки с дождём выглядят всё более трагично. Капитан Раби приказывает мне отправляться к Кавилье, чтобы получить разрешение на то, чего мы все страстно желаем: форсировать Пьяве во главе кавалерии.

Капитан Раби взволнован. Этой ночью на командном пункте кавалерийской дивизии, расположившемся в грузовике посреди разбомбленных домов, Раби на вопрос о своих дальнейших действиях получил такой ответ: «Мосты выдерживают вес не более 30 центнеров. Вы, капитан, придерживаете своё подразделение и выстраиваетесь в колонну вслед за дивизионным обозом».

Поразительно, безумно, позорно. Я сразу же отправляюсь. Запруженные дороги задерживают меня. К 6 часам я добираюсь до расположения командования 8-ой армии.

Оживлённое движение решительных офицеров, молча входящих и выходящих. Этот верхом. Тот на мотоцикле. Остальные на разлетающихся веером велосипедах. Именно веером должны выступить центральные силы, чтобы обеспечить развёртывание линий телефонных проводов, за которыми следят и которые контролируют линейные монтёры, бегущие по равнине. Когда я вошёл в сад виллы, небо надо мной полностью очистилось, заблестело, стало свежим и благосклонным. Однако сильная облачность, скрывавшая клокотание канонады туун туун туун туун туун справа от Граппы, оказалась не дымом, как я надеялся. Вот она отделилась от Граппы, темнея, вновь заволакивая небо и обещая дождь на всю будущую ночь. Но вверху поднимается ветер. Патриотический ветер, который сражается с облаками и, может быть, победит их. На изменчивом небе сгущаются, а затем расходятся облака, умилённые на закате божественной красотой Италии в опасности.

Подъезжает насквозь промокший, перепачканный грязью мотоциклист. Я узнаю в нём знакомого лейтенанта связи. Он возвращается из Граппы. Описывает ожесточённый победоносный бой в густом тумане. Говорит, что командующий 9-го штурмового отряда майор Мессе сделал невозможное.

– Такого тумана, должно быть, никогда не видели даже в Лондоне. Ожесточённая схватка почти в полной темноте. День и ночь… тататататата. Со всех сторон раздавались пулемётные очереди. Ардити громко звали: «Мессе! Мессе! Мессе! Отсюда, господин майор! Чёрные петлицы[137], ко мне! Вниз, вниз, с гранатами! Потом прочь! Галопом, в туман. Наденьте маски, маски! Всем, маски! Нет, нет! Нееет! это туман. Внезапно туман разрывается. Быстро сюда, пулемёт! Пулемёёёт! – Ардито подбегает с пулемётом на плече. Вот, вот, господин майор!» Запыхавшийся ардито по пояс в грязи, а над его спиной возвышается бешено подпрыгивающий стреляющий пулемёт.

Тттатататата. Он вертится, вертится веером. Австрийцы падают, но какая досада этот туман, какой страх попасть в своих! Вдруг лейтенант Де Джованни, великан, появился наверху, справа. Туман рассеялся, и можно было разглядеть, как сверху поливали австрийские пулемётные очереди. Аааааааа! Лейтенант Де Джованни падает сражённый наповал. Четверо ардити бросаются, чтобы отнести его вниз. Трое убиты. Третий рядом со мной выплёвывает гроомф! И падает. Трое их заменяют. В этот момент отряд майора Мессе оказался как в ловушке, под двойным артиллерийским огнём. Заградительный огонь на передних линиях, заградительный огонь позади нас. Чёрт! Мы в ловушке. Все кричат: «Мессе! Мессе! Мессе!» Майор поспевает везде. Он бежит, устремляется, воодушевляет, следит за каждым лицом в густом тумане. Он кричит: «Здесь, здесь пулемёт, не там! Не стреляйте туда, там наши! Там наши!» Суматоха, путаница, скорость во всех смыслах. Отряд представляется телом с тысячами рук, кистей, пальцев, мелькающих между клубками и клочьями тумана. Люди сначала попрятались, а затем вновь вскочили, чтобы восстановить линию, прийти в себя, подавить вражеское наступление. Над нами проносятся быстрые миражи густого тумана, то открывающие, то скрывающие Граппу, Азолоне [138], Коль Москин[139]…

«Кретин! Не стреляй! Здесь наши!», – «Я знаю», – отвечает лейтенант, – «Господин майор, взгляните на высоту 3.000. Она потеряна»; затем он кричит: «Аааайй-йй!»– и падает с распухшим, как взорвавшийся красный воздушный шар, бедром. Тататататата двух ардити, залитое грязью лицо, внизу подскакивают два хорошо пристрелянных пулемёта. Чувствуется, что австрийцы здесь, что они поднимаются. Однако ничего не видно на расстоянии 20, 10, 3 метров. «Чёрт возьми!», – кричит Мессе! – «Мы не австрийцы, мы свои! Прекратить огонь!.. Гранаты! Гранаты! Здесь гранаты! Всем пригнуться с гранатой в руке! Без чеки! Держите её повыше! Не спотыкаться! Идите со мной! Вперёд! Вот, те тени, это точно австрийцы! Подождите бросать! С 30 метров. Ждать! Пппли!» Пататамм трааак пааам пааам.

«У Мессе больше нет гранат. Теперь он стреляет из карабина. Ближайший ардито подаёт ему обойму, отмечая точные попадания майора: один, два, три, четыре, пять. Мессе берёт, заряжает, стреляет, убивает, показывая на выступ в 30 метрах. Потом туман, туман, туман, геометрия форм в тумане. Больше ничего не видно. Но австрийцы были отброшены в долину».

Лейтенант связи воодушевлённо рассказывал, ожидая приказа Кавильи начать наступление. Собралась группа офицеров. Все говорили о её святейшестве Пьяве, руководившей сражением. В этой реке бьётся пульс нашей судьбы. Ожесточённейшая орудийная пальба со стороны Граппы. Однако веет уверенностью от могучей холодной души Кавильи, который должен быть здесь, в соседней комнате. Генерал встречает меня приветливо улыбаясь, и, прохаживаясь, выслушивает мою просьбу, а затем говорит спокойно: «Естественно, бронемашины во главе кавалерии, как только форсируем Пьяве, для сопровождения. Я прослежу».

Воцаряется молчание, после чего Кавилья, возвышающийся над всеми, как заснеженная, сияющая и спокойная вершина, добавляет:

– Все должны обладать таким же спокойствием и оптимизмом, как я. Не похоже, что уровень воды в Пьяве опустится. В течение суток вода поднимается со скоростью 2, 50 метра. Это исключает мосты… Я ознакомился со всеми диаграммами Пьяве, и могу сказать: испокон веков осенние паводки Пьяве никогда не длились более 3 дней. Мало вероятно, что именно сегодня, когда на карту поставлено всё будущее Италии, Пьяве сыграет с нами злую шутку и разольётся больше обычного. Я думаю, что это невозможно. Я в этом уверен. С другой стороны, австрийцы оказывают упорное сопротивление на Граппе. Я хочу сказать, что они не разгадали моего плана. Чем упорнее будет их сопротивление на Граппе, тем вернее все они окажутся в западне!

Оказавшись снаружи, я увидел над собой чистое небо, хотя справа продолжали собираться облака.

Чуть голубоватая мелованная бумага неба с лёгким золотистым налётом. По ней гордо проносится эскадрилья итальянских аэропланов. Она кажется сильной, напряжённой и мощной семёркой бубен, эластично двигающейся по направлению к пламенеющему тузу червей закатного солнца. Так, шутя, разыгрывается в небе, под руками у свободного ветра высокая партия Италии. Пенятся золотом три прямых перпендикулярных облака, как бутылки космического шампанского, уже откупоренные, но не могущие утолить жажду так окончательно, как наша победа. В руках неистовствующего итальянского ветра воздушная семёрка вибрирующих, чёрных, быстрых, точных, геометрических бубен.

Она побьёт, должна побить богатого туза червей. Закатное солнце! Волнующая партия. Тысячи, тысячи и тысячи небесных лиц. Остальные итальянские аэропланы кружатся вокруг игроков, вальсируя, ласкаясь и переворачиваясь, они несутся по полированной поверхности неба, готовятся поиздеваться, как они привыкли, над вероятным неприятелем.

Набирая полную скорость, моя эскадрилья думает, что дерзкая воля к победе – это сила, стремящаяся наружу, из мышц с огромной силой и мощью. Каждый солдат сегодня обладает этой волей, так что этой ночью и завтра устремятся вперёд от двухсот до трёхсот тысяч человеческих тел, более трёхсот тысяч воль, способных лепить, сметать, трансформировать облака, реки и вражеские массы. Эти воли не должны быть ни слишком доверчивыми, ни дерзкими, чтобы достигнуть своего максимального подъёма. Нужна краткая подготовка, поскольку длительные скрупулёзные приготовления превратились в своего рода глубокое кресло, предложенное Фортуне. Кресло, от которого Фортуна наотрез отказалась.

Через несколько километров небо вновь затянулось. От этой трагической реальности у меня перехватило дыхание. Я размышлял о великолепном спокойствии Кавильи и о задуманном им плане. После того, как наведут мосты, всего около 70-ти, 22 дивизии бросят против Витторио Венето [140], развернув их затем веером направо, чтобы сломить всю австрийскую оборону на Пьяве, и налево, чтобы окружить Граппу. План, достойный гениального, абсолютно оригинального человека, поскольку он неожиданно исключил старый план, столько обсуждавшийся и почти неосуществимый: вышибить австрийцев с Граппы, чтобы затем форсировать Пьяве. Кавилья думал: не слева, не справа, а в центре, после сильного убедительного боя на Граппе.

Хотя этот план требовал взаимодействия с рекой, а небо, к сожалению, оставалось чёрным и неистощимым. Я чувствовал, как ткань моего сердца трансформируется, металлизируется, становясь сгустком стального оптимизма. Над нами колеблется старая лирическая чувствительность, немного женственная и слишком вибрирующая. Я с раздражением узнаю её в своей готовности почти расплакаться при мысли о необычайной победе, могущей ускользнуть от нас, в то время как наблюдаю за фокстерьером, преданно поспевающим за лошадью своего хозяина капитана.

Моё подразделение остановилось на перекрёстке Повельяно-Нервеза[141]. При свете фонаря я зачитываю перед собравшимися солдатами повестку дня Кавильи:

«Я обращаюсь к командирам армейского корпуса, офицерам, всем войскам армии, чувство долга требует поддерживать силу духа на высоте ситуации.

В этот момент весь итальянский народ смотрит на нас, в этот час нам доверены судьбы Родины. История будущей Италии, может быть, на столетие вперёд, зависит от твёрдости и рвения, на которые окажутся способны наши души в ближайшие 24 часа.

Час высших решений приближается. Если мы сможем оказаться на высоте этого часа, то удача и слава Италии будут обеспечены.

Необходимо, чтобы сегодня ночью все мосты были заново наведены. Необходимо, чтобы максимально возможное число подразделений переправилось на левый берег реки. Необходимо, наконец, чтобы войска, находящиеся за Пьве, ожесточённо атаковали, стремясь во что бы то ни стало захватить намеченные цели.

Это приказ Италии. Мы должны повиноваться ему».

Солдаты не аплодируют. Они остаются серьёзными, но взволнованными. Что нас ожидает? Мы знаем, что должны переправиться через Пьяве в Граве ди Пападополи[142]. Итак, зачем оставаться рядом с Нервезой? Дождь перестал. Ветер, божественный благоприятный ветер поднимается и порывисто разгоняет облака, беспорядочно гоня их по направлению к морю. Благословенный ветер, который мы приветствуем поцелуями и с сердечным трепетом!

Подготовленное и прозорливое, солнце разбрасывает повсюду свои лучи, отражаясь в красных зеркальных стёклах, отбрасывая светлые блики на растительность, стараясь осветить всё, очистить и усовершенствовать каждый предмет. Не должны ли мы все выдвигаться как можно раньше, по его агрессивному приказу? Солнце завалено работой, оно хочет очистить от грязи колёса пушек, смазать пулемёты и ружья, превратиться в бензин, залитый в карбюраторы, и в кипящие сердца, сливающиеся с нашими пылающими сердцами.

Более половины понтонов, наведённых прошедшей ночью, стоят. Те, что на Граве ди Пападополи, то есть наши, перевернулись. Но этим вечером они будут стоять. Это пообещали нам понтонёры с весёлыми довольными и смелыми глазами, возвращавшиеся с Пьяве. Понтонёры великаны, в своих синих антиипритовых костюмах кажущиеся почти огромными. Они шагают, покачиваясь, как моряки, отвыкшие передвигаться по твёрдой земле. У них в руках разломленные булки, которые они жадно жуют, в то время как время как их глаза сияют наивной детской гордостью. Все окружают их. Они выглядят как гонщики, победившие в трудном состязании. Тяжёлая походка. Они выдерживают вес чудовищной силы в ледяной тьме, под пулемётными очередями, среди ловушек, мрачных течений, захватывающих клещами и стремящихся унести, сорвать с места, вырвать сваи, опрокинуть бочки.

– Шлюпки, – говорит один из них, – плясали, как тарелки в руках у пьяницы. Пьяве была пьяной, безумной этой ночью. Но теперь она побеждена, отступила. Мы хорошо поработали этой ночью. Все идут вперёд, в Нервезу. В Понте делла Приула [143] засели эти сволочи.

Понтонёры удаляются, волоча чудовищные громадные ноги.

Непрерывно слышится глухой гул канонады. А чем заняты мы? С этим острым, сладким, горьким, мучительным комком в горле мы кажемся себе похожими на зимних нищих, застывших перед витриной богатой траттории, когда в обеденный час там жарят и пекут, весело звенит столовая утварь и выстраиваются в ряд дымящиеся тарелки. Мы тоже хотим за стол! Хотя бы как пушечное мясо, взрывающееся в руках у последнего официанта! Или на кухне, в печном огне! Появляется первая колонна австрийских пленных. Затем трое наших раненых. Один из них ардито, неаполитанец, сумевший освободиться из плена. Он описывает по-неаполитански клоунскую, гротескную схватку, тумаки, пинки, шутки.

– Я первым прошёл по мосткам. Потом, посреди травы и грязи я поскользнулся и упал в яму!.. Ручные гранаты со всех сторон. Я пополз. Потерял кинжал. Трое набросились на меня сзади. Я закричал: «Мерзавцы! Мерзавцы! Мерзавцы!» В это время они тащили меня. Сквозь дождь снаряды наших 75-ок свистели, как торпеды в Неаполитанском заливе: Птоо! фииииск… Пто! Пто! Пто! фииии. Внезапно мой товарищ из Неаполя бросил между нами гранату. Сволочи, державшие меня, были убиты; я ранен в лицо. Не тяжело. Я чувствовал себя, как на празднике Санта-Лючии, когда женщины спорили и устраивали фейерверк.

Наши дирижабли переместились. Им стало скучно на Родине, теперь они сверкают и разговаривают в вышине, как огромные жёлтые солнечные попугаи на открытом окне Пьяве.

Раздаётся приказ отправляться в направлении Граве ди Пападополи. Через три минуты все на месте, всё в порядке. Мы чувствуем радость, пульсирующую в венах.

Однако медлительность на дорогах, запруженных марширующими солдатами, нарастает. Сидя за рулём, внимательно следить за мотором и за дорогой, ощущая в себе тысячи незнакомых душ, прорываться, сдерживаться, чтобы пробиться вперёд! Опустилась ночь под ясным, но морозным небом. Через каждый километр остановка, пробка. Мы выходим, и в то время как мы разминаем затёкшие руки, протянутые к огню, чувствуем на своих спинах загадочное и раскалённое дыхание, тяжёлое дыхание Родины, подталкивавшее нас миллионами итальянских воль туда, за реку. Итальянские воли со всех сторон полуострова бросаются, теснясь, и теперь они поют, кричат в речных зарослях. Им тоже не терпится переправиться на ту сторону. Могучее дыхание Родины, сотканное из миллионов далёких душ, прибывших с Сардинии, с Сицилии, из Египта, из Аргентины, из Бразилии, теперь придаёт силы пулемётам, которые строчат на отмели, сплетая свои сверкающие арпеджио та та та та та та. Колеблющаяся текучая плавность сотен тысяч фортепиано под пальцами пианистов, быть может, тех самых пятидесятилетних итальянских пианистов, которые в Рио-де Жанейро, или в Буэнос-Айрисе играют, играют на патриотических концертах со страстью и воодушевлением, стреляя тысячами гармоний, как мы сейчас обстреливаем (фортепиано для прорыва!) вражеский берег той самой Пьяве, дыхание которой ощущается в атмосфере американской реки.

Командование артиллерией решило не оставлять нас в голове колонны. Мы догадались об этом по множеству приказов и контрприказов. Говорят, что первые понтоны были слабыми, они не выдержали бы вес бронемашин. Я пошёл удостовериться в этом вместе с капитаном Раби пешком, мы петляем в грязной запутанной траве. Заря, бледная и холодная, раскалывается тут и там на розовые рассветные глыбы, как будто разбитая орудийными залпами нашей 3-ей армии, начавшей справа от нас наводить свои понтоны. Река здесь имеет почти три километра в ширину. Тем не менее мы должны следовать извилистой уличной лентой, чтобы пересечь её. Примерно 8 километров гальки, бродов с твёрдым дном и понтонов. Пьяве кажется здесь необъятным устьем.

Не переставая пригибаться, поскольку листва над нами сплошь иссечена пулями, мы расспрашиваем сержанта инженерных войск о том, как понтонёры работают в воде Иссаа-оох! Иссаа-оох! вокруг опор.

Тата туум тата туум канонады.

Скраабраааанг миномётов.

Та та та та та та пулемётов.

Иауу иау иау далёких осколков пуль.

Иссаа-оох! Иссаа-оох!

Большая стальная бабочка в полкило весом пролетает в двадцати сантиметрах от моего носа.

Мы осматриваем, ощупываем понтон, связывающий первый брод с первым лесистым и болотистым островом. Шурша, наступает и несётся сверкающая вода. Слабые мирные и мелодичные ручьи становятся жёсткими стальными тросами, связывающими и обрывающими основания понтонов. Последние военные действия реки, которая хочет беспорядочными прядями своих вод задержать дерзкие шаги любовника, покидающего её ложе.

Знающий сержант инженерных войск утверждает, что понтон надёжный. Взорвавшийся с шумом снаряд одобряет сказанное.

Мост скрипит, стонет, прогибаясь под тяжестью моей 74-ки. Мы все спешились, в то время как мой водитель осторожно ведёт машину.

Тяжело. Справа и слева на пятьдесят, сто метров Биии… Граанг! Бииииии Граанг-граанг! ввв. Сегодня ночью у меня было предчувствие смерти.

В темноте я спокойно наслаждаюсь своей жизнью великого поэта, повторяя это божественное слово: Италия, стоящая сегодня жизни тысяч и тысяч величайших поэтов. Мне вспомнилась сейчас формула искусства верховой езды: чтобы преодолеть препятствие верхом, нужно бросить своё сердце по ту сторону препятствия. Внезапно я кидаю своё сердце на другой берег.

Тотчас же я вижу в воображении Фортуну, низко склонившуюся от Падуи до Монтелло, потому что массы итальянских вооружённых сил стекаются вниз, в Пьяве, и обрушиваются на противоположный берег, выдавливая оттуда австрийцев.

Раби, за два дня освободившийся от своей мягкой скорлупы восточной безмятежности, оказался энергичным, знающим, твёрдым командиром. После каждого понтона брод становится целой проблемой.

Эти первые броды Пьяве были лёгкими и преодолевались затем отрезками, с осторожностью, по мосту, потом отчаянные усилия в воде, потом опять в путь, все внутри бронемашины, весёлые, как после успешных родов. Впереди нас, на островах, все кустики речной растительности разбросаны оружейной пальбой. Австрийский арьергард изгоняется с насиженного места, как обильная дичь, не желающая покидать свои гнёзда. Вот и берег! Другой берег Пьяве, такой желанный, вымоленный, заключённый в объятия нашими душами! Справа от меня стреляют из двух траншей. Волюит, волюит пуль над головой. Граанг! Это пуля расплющилась о бронемашину. Первое испытание. Столько обсуждавшаяся спорная броня Ансальдо[144] выдержала.

Справа от нас идут берсальеры-велосипедисты полковника Де Амброзиса. Они стреляют, с прислонёнными сбоку велосипедами, и поют: «Прощай, моя красавица, прощай…» Её динамичная и воинственная тоска, тянущаяся песня, которая сама подтягивает, порхающая и ускользающая, но властная. Странная смесь сентиментальности и мужественной смелости. Рюкзак меланхолии, который южный солдат носит с беспечной непринуждённостью, идя навстречу неведомой опасности. Воспоминание о женщине пробуждает в нём отвагу.

Что это за жалобный шум голосов, доносящийся из опустевшей теперь траншеи?..

Поднятые руки! Женщины и дети! Это итальянцы из Камподольчино[145]. Суматоха женских рук и фуфаек вокруг колонны пленных. Грязные, в лохмотьях, в фуражках с тремя пуговицами. С имперским гербом. Острая радость попирать ногами пустую траншею.

Мы переправились через Пьяве. Первая бронемашина катит по улице Кампидольчино.

Фо фо фо фо фо наших 260-х[146], летящих по воздуху. Далеко справа, в направлении Витторио Венето свирепствует бой. Приходит приказ преследовать и опрокинуть арьергард, окопавшийся в Бибано ди Сотто [147]. Остановка, завтрак на скорую руку. Земля уже раскалилась от солнца, повсюду воняющие трупы.

– Австрийский офицер, – говорит пленный, – Австрия приказ, я не хотеть стрелять.

Его глаза умоляют. Мы делимся с ним курицей и остаёмся почти ни с чем, поскольку приходится отдать остальное двум измождённым итальянским горожанам.

– У меня один брат в службе снабжения Милана; другой на Пьяве в полевой артиллерии. Один делал снаряды, другой бросал их в меня, а я их получал!

Синтез войны на Пьяве.

Быстро, в машину и вперёд! Камподольчино полностью разбомблен, безлюден. Кавалерийский взвод, переправлявшийся с нами, соединяет своё ржание и цокот копыт с шумом моторов и скрипом брони. Полифония, заставляющая вибрировать разрушенные дома, пустые, развалившиеся на части, с отколотыми краями, похожие на мясо, отделённое от костей. Австрийцы унесли с собой все брёвна. К счастью, мулы из берсальерских обозов нагружены дровами. Там и сям мы выдёргиваем указатели: Nach Fezzo, Nach Cimetta, Nach Codognè[148]. Наш энтузиазм растёт, раздражает, что мы ещё не впереди всех. Мы продвигаемся по улице среди берсальеров-велосипедистов, катящихся, катящихся, рискуя быть задавленными в любой момент. Справа от нас шотландский батальон с дымящимися кухнями, слева 75-ая итальянская батарея. Мы остервенело пытаемся вырваться из давки. Дорогу! Дорогу! Дорогу! Отступи вправо, кретин! Дайте проехать! Нельзя! Дайте проехать, ради Бога! Я спихну тебя в канаву!

Конское ржание, потные дымящиеся крупы, сверкающая латунь английской сбруи. Солнце обжигает лица, чья краснота смешивается с колышущимися флагами жителей. Два, три флага, целый лес флагов раздувается на низкой террасе. Женщины свешиваются вниз с балконов, искажённые, залитые слезами лица. Они говорят, говорят, зовут, советуют. Делают судорожные жесты в направлении вязов в глубине поля, откуда доносится пам пам пам треск ружейной пальбы.

Капитан Раби ругается на автомобиль:

– Вон, вон отсюда, Бога ради! Не беспокойтесь о брызговиках, убирайтесь!

Толчки, удары. Падает мул. Велосипедист в канаве. Мы задеваем шотландскую кухню. Оттуда брызжет кипящий бульон на круп мула, который начинает брыкаться. Шотландцы смеются, но мы наконец свободны. На большой скорости несутся бронемашины в 300 метрах друг от друга. Всё на месте, кроме повреждённого брызговика. Мотор в порядке. Он выводит: Туууввв, Туууввв, Туууввв. Австрийцы смылись.

Покинутые деревни. Заброшенность. Опустошение. Мы обгоняем кавалерийский патруль. Лейтенант говорит мне:

– Австрийская линия за Бибано ди Сотто, 2 километра вперёд к Сачиле[149].

Справа и слева на полях бесчисленные ямы; как будто сразу после нашей бомбардировки здесь собираются густо сажать деревья. Тут и там спят трупы, как странные утомлённые садовники, уставшие мотыжить землю. Уже почти темно под небом, вновь затянувшимся облаками, когда мы добираемся до первых домов Бибано ди Сотто. Развалины. Абсолютная тишина. Несмотря на строгие приказы, я всегда держу левую дверцу бронемашины открытой, нога свешивается наружу, опираясь на подножку. Я держу в руке револьвер, но сжимаю его чисто механически, настолько атмосфера победоносно форсированного Пьяве наполнена наглым везением.

Почему так лает моя Зазё, высунув морду из окошка? Это умная, интуитивная, иногда пророческая собачка. Звери часто гораздо теснее связаны со стихиями, чем мы. Но я не слушаю 3a3à. Я голоден и знаю, что в Бибано мы остановимся, чтобы дождаться грузовика с продовольствием.

Та та та та та та. Удар. Ступор. Мы попали в засаду. Однако никакой паники. Из двух окон на площади вырывается пламя и бьют два австрийских пулемёта. Нет ни времени, ни возможности эффективно ответить нашими пулемётами. В то время как сержант Локателли сбил одного на куполе, мы бросаемся наружу. Карабины, пистолеты и ранцы, полные гранат. «Там! Там! Вон то окно на первом этаже!» – кричит Гьяндуссо. Я прицеливаюсь из карабина и стреляю. Мои друзья поступают так же. Пять минут ружейной пальбы в 20 метрах от окна. Мы укрылись позади огромного перевёрнутого австрийского грузовика. Окно гаснет и замолкает. Мы врываемся внутрь. Три словенца с поднятыми руками и два раненых боснийца. Выволакиваем всех наружу и передаём пленных догнавшим нас берсальерам-велосипедистам. Остановка. Отдых. У нас только один раненый. Грузовик со съестными припасами. Обедаем.

– Кто хочет пойти со мной в ночную разведку? – спрашивает капитан Раби.

– Готовы! Второй взвод! – отвечаем я и лейтенант Боска.

Капитан садится в бронемашину Боски и отправляется. Я трачу ещё минуту на то, чтобы выпить кофе, который наливает мне повар Кароли с высоты грузовика с продовольствием. Затем в машину. Мотор не заводится. Я отправляюсь с небольшим опозданием. Зато желудок на месте. Я посадил за баранку Фаттуто. Великолепный механик и водитель, но клюёт носом и засыпает на ходу. Уже три ночи, как мы не спали. Несёмся. Я понимаю, что сегодня ночью чрезвычайно опасно, поскольку патруль должен осторожно передвигаться пешком, а не на полной скорости, с выключенными фарами, по арабескам неизвестной дороги. Определённо, это первый раз, когда бронемашины используются в качестве ночного патруля. Я перевожу глаза на жемчужную сумеречную ленту дороги, искажённую и деформированную бахромчатыми тенями деревьев. Внезапно пропадает из вида чёрная бронемашина, едущая впереди. Девять часов. Дорога дугообразно поворачивает. Водитель не предвидел этого, и вот моя машина сворачивает вправо, вниз. Чёрт! Опять в канаву, вниз, вниз. Мы переворачиваемся! Катастрофа! Грииинг, Грииинг, грииинг краакраак ветвей. Плаааф грязи.

Моя 74-ка лежит в канаве. К счастью, там неглубоко. Мы легко отделались! Несмотря на то, что машина набита патронами, ящиками, пулемётами и в ней полно острых углов, на первый взгляд всё осталось в целости, как это часто случается с опрокинувшимися броневиками.

Холодным язвительным голосом я призываю к спокойствию, потому что выбравшиеся наружу люди беспокоятся, всё ли в порядке внутри. Напрасная надежда. Все пулемётные ленты, ящики, коробки обрушились. Неглубокий порез на черепе. У пулемётчика Салиса окровавленное лицо. Раны не тяжёлые. Подумаем об этом после. Речь идёт о том, чтобы обратно поставить на колёса 74-ку. Надеюсь, надеюсь, надеюсь, что мотор не слишком пострадал. Темно. Посылаю человека на дорогу, чтобы предупредить бронемашину Боски. Конечно, они заметят, что вслед за ними больше никто не едет и остановятся. Между тем, мои люди разбудили немногие оставшиеся обитаемыми дома в Бибано. Зажжённые свечи на окнах. Женщины оказались более проворными. Подбегает крестьянка. Расспрашивает хриплым от волнения голосом. Я зажёг факел: крестьянка молодая, красивая, но бледная и истощённая. Я протягиваю ей банку консервов.

– Пойди, позови скорее своего отца, брата, всех ваших мужчин. Мне нужны рычаги, жерди, мотыги!

– У нас они есть!

Зажигаем ещё факелы, не обращая внимания на австрийскую ружейную пальбу, доносящуюся справа, издалека. Это, без сомнения, австрийские арьергарды, остановленные третьей армией на Пьяве, в направлении Фагаре[150]. Все за работой. Нужно раскопать край дороги, чтобы поднять бронемашину на ровную почву. Дзин-дзин-дзин лихорадочных остервенелых мотыг. Через час должно быть закончено. Менгини осматривает мотор и радостно кричит:

– Он в порядке, в порядке, в полном порядке!

Прибывает капитан, осыпает проклятиями Фатутто, который, конечно, заснул за рулём. Затем распределяет работающих и тоже берётся за мотыгу.

Крестьяне и крестьянки с рычагами и брёвнами.

Я привожу в порядок всё разбросанное имущество. Справа доносится шум австрийской оружейной пальбы. Мы гасим два факела. Работаем почти наощупь. С помощью рычагов и домкратов моя 74-ка медленно поднимается. Она вся в грязи, но целая. Я наконец вспоминаю с своей ране. Перебинтованный, я похож на страдающего флюсом. Я терпеть не могу каски. Все говорят: если бы на тебе была каска, то всё обошлось бы.

– Все на месте?

– Все на месте.

Внезапно загорается бронемашина лейтенанта Ченами, следующая за мной на расстоянии 100 метров. Остановка. Её мотор в огне. Мгновенно все занялись тушением. Неразбериха, путаница фигур, рук, покрывал, ладоней, работающих в огне, который выскальзывает, вырывается, поднимается, агонизирует, вспыхивает, исчезает, возвращается, трещит, показывает язык во все стороны. Задушенный, он не умирает; возрождается красный, лиловый, синий. Чёрт! не кидайте землю на мотор! Крайне раздражённый капитан теряет терпение. Денщик Боски, похожий на настоящего араба сильный и смелый апулиец по имени Сичилиано, залез под мотор. Огонь укрощён.

Кажется, что этому патрулю из бронемашин суждено продвигаться с грохотом и пожарами. Конечно, австрийцы нас заметили. Тормозим. Они должны быть совсем близко. Свет. Проснулись на той ферме. Сорокалетняя крестьянка охотно говорит:

– Полчаса назад прошли два австрийских батальона! Их траншея в 500 метрах.

Тушим всё, ожидая остальные броневики. В темноте женщина говорит:

– Мне совсем нечего дать вам, дорогие сыночки. Ни вина, ни поленты. Они забрали всё. Вчера здесь была большая потасовка. Две богемские дивизии подняли мятеж. Вон там, идите посмотреть, под деревьями два повешенных богемца.

Снаружи, при свете зажжённой восковой спички, два висящих трупа. Типичное скручивание рук под слегка ослабленной верёвкой. У одного повёрнутая вверх, к листве голова и открытые глаза, только без выражения обычной испуганной свирепости. Кажется, что он беззаботно рассматривает птиц. У обоих повешенных на груди таблички, объявляющие их по-немецки предателями. Возвращаемся.

– Немцы были самыми сильными, – продолжает женщина в темноте, – когда немец закатывает слабому, не способному дать отпор оплеуху, то он бьёт ещё и ещё раз, и так без конца. Если же несчастный, напротив, отвечает двумя оплеухами на одну, то немец получает их и уходит. Немец не признаёт ничего, кроме грубой силы. Многие из наших пленных сбежали от немцев, чтобы оказаться в плену у австрийцев. Хотя венгры ещё более жестокие. В сущности, все они мародёры и разбойники. Армия воров. Они унесли всё, всё!

Мы возвращаемся ещё затемно. Медленно, стараясь шуметь как можно меньше. Но австрийцы бодрствуют и сразу же открывают оружейную пальбу. Нас обстреливают из дома, огонь полыхает в его окнах и в чаще сада. Моя бронемашина отвечает первой, огнём из башенного пулемёта.

– Спокойно, без суеты! Локателли, прицелься получше в одно из окон.

Та та та та та та та та та та та та та та та.

– У них малокалиберная пушка! Целься лучше, Локателли! Следи за дорогой. Фатутто! Как там мотор?

– В порядке, господин лейтенант.

В шестидесяти метрах от дома. Бронемашина Боски в двадцати метрах позади моей тоже стреляет из двух пулемётов. Это меня беспокоит, потому что мы слишком близко друг от друга и представляем одну большую мишень. Наши три пулемёта бьют по трём разным агонизирующим окнам. Умолкли.

Австрийцы всё ещё стреляют из чащи сада.

Раби кричит:

– Всем вниз! Прекратить огонь! С карабинами! Возьмите гранаты! Все вместе в сад!

Я бросаюсь. Соскакивая на низкую каменную стену, я слышу проклятия Сичилиано, неистово бьющего прикладом карабина двух австрийцев в зарослях. Они сдаются. Сичилиано идёт вперёд, подгоняя их кулаками и пинками.

– Я поймал двоих. Остальные смылись.

В кухне, среди чёрных теней и разинутого красного рта очага, кипит адское месиво. Грохот кастрюль. Три десятка пленных с одним захваченным пулемётом. В сад входят патрули ардити с остальными пленными – чёрные фески, в одних рубашках.

Мы выстраиваем пленных в колонну и отправляем их обратно. Тем временем оружейная пальба разлетается веером вместе с первыми лучами зари, разгоняющей луговые кошмары.

Быстро возвращаемся, оставляя слева пехотный батальон, занявший большой луг, в глубине которого куртина деревьев отчаянно плюётся пулями. Это фланги австрийского войска, которые замыкаются, обороняя Витторио Венето. Упорные. Сейчас к ним присоединились три пулемёта, замедляющие наступление нашей пехоты. Мы едем по дороге, держась в стороне от этой отчаянной обороны, в направлении Витторио Венето.

Два часа спустя мы прибываем туда вместе с двадцатью грузовиками, переполненными чёрными фесками ардити. Стремительное сбрасывание штурмовой брони[151], бряцание карабинов в безумных руках, разинутые в громком пении рты, дикие выходки, шумные проявления варварской радости в густой раскалённой пыли, чёрные кисточки фесок на ветру, чёрные знамёна, задевающие деревья под солнцем, помпезно трескающимся под гром канонады, накаляя воздух. Мы пьём на бегу африканский самум, насыщенный детской радостью. Горячая пыль на губах сладка, как мёд победы. Наши сердца подпрыгивают в воздухе, состязаясь в блеске, ярости и триумфальной округлости с напыщенными и раззолоченными облаками, которым, конечно, тоже хотелось бы металлизироваться, чтобы сражаться и бить врага. Прекрасные облака Витторио Венето, надутые всеми итальянскими ветрами, куда и откуда вы летите? Я хвалю вас за то, что вы оставили ветру все свои прекрасные, женственные, извилистые изгибы, чтобы обрести агрессивные, перистые формы с неровными краями!

Это облако справа струит потоки золотой лавы сквозь тысячи нитей своих ослепительных усов, у него пёстрая взъерошенная шерсть и длиннейший серебристый тигриный хвост. Остальные облака, как горячие щётки, яростно ухаживающие за облаком-лошадью со множеством бегущих ног, как у первых динамических лошадей художников футуристов. Другое лёгкое никелевое облачко тянется, тянется по направлению к морю, как миноносец из жидкой лазури, наверное, стремящийся присоединиться к итальянской эскадре. На море, на море, конечно, на море сейчас Италия также побеждает. Но, впереди другое прекрасное победное облако. Я высовываюсь наружу из бронемашины, чтобы полюбоваться на него. Это круг, огромный, массивный, золотой круг, разрисованный грубыми красными яблоками. Достойный венец для победителя Кавильи, который, отвергнув старые стратегические планы, узнал от своих разведчиков, летавших ночью на аэроплане над расположением войск противника, о его слабых местах и нанёс по нему сильнейший смертельный удар. Австрийские силы, получившие удар в место соединения двух армий на Граппе и на Пьяве, развалились на части. Мощные, вооружённые до зубов, пока что дисциплинированные части, стремящиеся избежать неминуемого окружения.

В Витторио Венето праздник и сражение. Радостные песни, ожесточённая оружейная пальба, залитые слезами лица, дождь из цветов, погони галопом через сады и вверх по лестницам, драки в канавах и расправы над обороняющимися. Город встречает нас распахнутыми окнами. Тот балкон переполнен женщинами. Крики, длинные, как их волосы. Прыжки уличных мальчишек в грязь, среди сумасшедших мотоциклов, передразнивающих и подстрекающих пулемёты.

Облитые потом лица ардити, карабкающихся на террасы. Они уже на красной черепице крыш. Втаскивают на верёвках пулемёт. Прицеливаются. Стреляют в тот квартал внизу, где оказывают сопротивление боснийцы. Моя 74-ка въезжает на широкую площадь. Все женщины столпились вокруг колёс. Осторожно, женщины! Прочь! Прочь! Попадёте под колёса! Но никто не обращает внимания! Совершенно наплевать этой девушке, стреляющей из карабина, стоя в воротах, в глубину двора.

Она стреляет, затем бросается внутрь. Серо-зелёная суматоха. Голые руки и волосы на ветру. Весёлая венецианская болтовня моего пулемёта, стреляющего по домам, полным боснийцев и австрийских проституток. В Витторио Венето их не менее тысячи, этих женщин из разных сословий, маскирующихся под сестёр Красного Креста, счастливых обслужить все потребности и инстинкты австрийских войск за еду, что было бы затруднительно в Австрии. Они вступали с солдатами в циничные сделки и вызывали только отвращение.

– Эти коровы, эти коровы! Убить их мало! Дайте мне ружьё, ради Бога, господин лейтенант, дайте мне ружьё! Я пойду и убью их! Убью их!

– Почему штатский стреляет в солдат? Должно быть, он стремится отомстить! – изрекает Гьяндуссо.

Остальные женщины подбегают, целуют мне руки, сжимают меня, пытаются вытащить мой револьвер. Шестнадцатилетние блондинки, хрупкие и нежные, кажутся обезумевшими.

Месть, гигантская сила, ощетинившаяся штыками, кинжалами, булавками, острыми женскими ногтями, витает в тёплом воздухе, напоённом ароматами садов.

Месть, элементарная, упрямая, синтетическая сила, питающаяся миллионами взлелеянных обид. Обиженный на плохое обращение отец. Беременная сестра, сброшенная с кровати, чтобы украсть её простыни. Униженный старик. Корова, единственная корова, дававшая молоко детям, была украдена. Австрийский полковник, насильно поцеловавший мою сестру! Она была вынуждена уступить ему и терпеть его мерзкое тело, чтобы её мама не умерла от голода. А также волы, медная посуда, бельё, всё было украдено. Мебель, всё унесли вон эти воры, воры, воры! Месть витает в воздухе с чудовищными массами этих облаков, ощетинившихся острейшими жгучими лучами, проникающими в кости, брызжущими огненными слезами.

Я помню, помню, как в меня, в моих солдат и во все чёрные пыльные лица ардити проникала Месть, как она пропитывала всё до нитки, возбуждала мускулы, впивалась когтями в губы, глаза и уши.

Горячий ветер жестокости был дьявольским дыханием этого ужасного божества: Месть! Отомстить за год насилия, мародёрства, унижений и жестокости! И эти наглые и глупые сводки германского генерального штаба после Капоретто! Как их забыть? Я ощущал, ощущал всем своим существом ужасные оскорбления, перенесённые моим прекрасным, умным, лиричным, гениальным народом, готовым на великодушие, щедрость, учтивость, за которые эти тупые фанфароны отплатили ему чёрной неблагодарностью! Жгут, всё ещё жгут оскорбления этой жадной и тупой солдатни. Во имя какой, хоть тысячу раз божественной справедливости мог бы я забыть это? Я не святой Франциск. Я итальянский футурист, более человечный и цивилизованный, чем любое другое человеческое существо. Но грязная скотина заслуживает хорошего урока, решительного, страшного урока. В небе Витторио Венето витает Месть с ослепительными массами округлых облаков, ощетинившихся острейшими лучами. Вместе с ней странствует другая Сила, облачённая в элегантные шарфы из трепещущих розовых облаков, и это божественная, итальяннейшая Радость с мягкой бахромой нежности. Эта беспечная сила хотела бы окутать и освежить пылкое, воздушное, тропическое тело Мести. Тысячами ласк, нежностей и улыбок, бахромой из трепещущих перьев и роз сила Радости осыпает тёплую листву садов, пробуждает вкусы осенних фруктов и творит нарождающиеся весенние цветы, которые девушки вместе со своими избранниками вплетут в свои забывчивые волосы, когда война будет забыта, а враг прощён, потому что побеждён. Но Месть торопит, давит сверху, крича тысячами женских ртов:

– Нужно убить, убить их! Этих шлюх!.. Они были все заодно с немцами! Заодно с этими канальями! Они хотели, чтобы мы легли в постель с полковником! Где тот полковник? Где полковник Швайгер? Если я его найду, то вырву у него сердце и съем его! Господин лейтенант, я съем его!

Между тем, повсюду чувствовалось широкое дыхание моря, и это было дыхание Победы, которая заполнила улицы, переполняя любое живое существо, мужчин, женщин, детей, подобно сосудам, до краёв заполненным слезами и радостным смехом. Все подчинялись этому дыханию, все. Однако ненадолго, поскольку Сила Мести вернулась, неумолимая и ненасытная! Я вижу её, чувствую, как она с криком бросается в водоворот женщин. Водоворот становится исступлённым. Пинками и кулаками фальшивых сестёр милосердия выволакивают на середину площади.

Слева драка. Женщины хотят вырвать жертв у ардити. Огромный босниец падает, выстрел в лицо: страшная красная губка.

Ружейная перестрелка отступает, отступает на окраину города. Наши отряды побеждают. Я освобождаю боснийских пленных, очищаю от толпы площадь и вновь еду в бронемашине вдоль по улицам города. В моём сердце царит смятение, болезненная схватка между двумя моими душами.

Чувствительная и мечтательная человеческая Душа, которая всё понимает, предвидит, воображает, прощает, принимает в тоске и томлении все страдания побеждённых, проводя различие между виной командиров и механической жестокостью стада, сейчас яростно сражается против второй Души, дикой, кровавой, чёрной сестры всеобщей жестокости, связанной с изнуряющей воздушной Местью. Она ещё не насытилась!

Внизу, в квартале Серравалле, крики и переполох. Ардити устремляются в ворота. Мы прибываем слишком поздно.

Когда я вхожу, трое боснийцев лежат на земле с вспоротыми животами. Я не сожалею о своём опоздании, потому что вижу в трёх их правых руках три огромных булавы.

– Добрый день, Маринетти, – говорит с трубкой в зубах полковник Тривульцио, – не жалейте этих тварей, лучше посмотрите сюда!

Я следую за ним в помещение, где у стены лежат в полном порядке тысячи и тысячи австрийских булав[152].

– Здесь ещё три комнаты, такие же переполненные. Хватит пока. Пошли! Я приглашаю вас на завтрак. Мы выпьем кофе в странной, наполовину австрийской семье, сплошное жеманство и поцелуи. Развлечёмся. Пойдём.

За столом, над тарелками со спагетти, переходят из рук в руки поразительные военные сводки и газеты, переполненные победными сообщениями. Аппетит борется с опьянённым сердцем, которое под ворохом обрушившихся на него радостных новостей желало бы омыться слезами и разрыдаться от счастья. Пятьдесят тысяч пленных, 300 пушек. Тривульцио объявляет:

– Вся система обороны Граппы пала к нашим ногам!

Ураган аплодисментов. Берсальер-велосипедист от радости швыряет все свои дымящиеся спагетти в лицо своему соседу. Тот, смеясь, безмятежно опрокидывает в рот два стакана вина, затем наполняет третий и плафф! Выплёскивает его в лицо нападающему.

– Я больше не хочу, сыт по горло, – говорит Тривульцио, – я переполнен, как бурдюк, радостной тяжестью… Исполнились две мои мечты! Первая– отомстить за Капоретто. Вторая – дожить, несмотря на мой возраст, до конца войны и от души насладиться победой! Пойдёмте, выпьем кофе на втором этаже. Через полчаса приказано отправляться.

Мы все по очереди заходим к госпоже Лукатич. Лейтенант, берсальер-велосипедист, прихвативший с собой тарелку с мясом, которое он поедает на ходу. Хозяйка дома, белобрысая бабища с дебелым расплывшимся телом, приветствует нас на хорошем итальянском. Она представляет нам свою дочь, худощавую, белокурую, бледную. Она также очень хорошо говорит по-итальянски, корректируя, таким образом, немецкий характер интерьера: четыре олеографии Зиглинды, Зигмунда, Зигфрида [153]и Дракона, Ундины и т. п., в красных, лазурных, зелёных, фиолетовых тонах, кричащих и неприятных.

Госпожа Лукатич, наливающая гостям кофе, угрожает нам своей огромной грудью. Затем она открывает рояль. Внезапно капитан берсальеров завладевает клавиатурой, как песня завладевает неаполитанским побережьем. Взлохмаченные волосы цвета воронова крыла, чёрная эспаньолка, лицо берсальера Ла Марморы[154] с гравюры 1848 года. Капитан поёт: Me ne vogl’ì in America[155]…

Тоскливая, страстная, мучительная жалоба звучит в его красивом, южном, льющемся голосе. В одно мгновение в ней тонут наши ощетинившиеся души и острые углы наших характеров.

В нежной, ироничной и ласковой мелодии голос сначала постепенно нарастает, поднимается и вдруг смягчается, замирая, затем с бархатистой силой бросается в бурные волны, вплоть до золотистых, горячих, улыбающихся нот. Властное и мужественное обаяние голоса подчиняет и увлекает за собой. В нашем воображении оживает Неаполитанский залив в его лунной чувственности, которая, дополняя простую мелодию, рождает высокий, гибкий, живой шедевр итальянского гения.

Однако кто-то кричит:

– Хватит сантиментов! Сыграй мне что-нибудь безумно весёлое.

Госпожа Лукатич приближается к роялю, желая дать совет. Капитан темпераментно исполняет вступление к Севильскому цирюльнику. Общий восторг. Я ломаю стул, резко откидываясь назад. Все вскакивают, кружатся вокруг стола. Мы подхватываем горничную, обнимаем, щупаем и передаём её из рук в руки, она шепчет мне, показывая на хозяйку:

– Она путалась с австрийцами!

Вдруг тяжёлый и мрачный аккорд привлёк моё внимание к роялю.

– Что вы играете, барышня?

– Бетховена… Бетховен более велик, чем Россини.

Дикий рёв.

– Да что она понимает? Что она знает? Россини несравним! Долой Бетховена! Бетховен умер четыре года назад! Если мы захотим, то он воскреснет через две недели. Но сейчас он похоронен вместе с Вагнером и его братом фон Клюком[156], его кузеном Гинденбургом[157] и кретином Людендорфом [158], как этот дурацкий Зигфрид на стене. А вы, барышня, убедитесь, что с Австрией покончено, и нечего тут играть Бетховена, когда итальянцы празднуют.

При всём уважении, которое я всегда питаю к прекрасному полу, я объявил ей, что она дура! Мы, итальянцы в Витторио Венето можем, наконец, наплевать на Зигмунда, Зигфрида, а также на германского Дракона! Вот так!

Я сорвал со стены четыре картины и, пробив их насквозь ногой, нахлобучил на головы четверым своим друзьям. Потом все спускались по лестнице, дирижируя воображаемым оркестром и распевая «buona sera…buona sera»[159] из Севильского цирюльника.

Приказ отправляться не поступает. Полковнику Тривульцио пришлось утихомиривать расшумевшихся ардити, которым надоело тесниться в узком горлышке Серравале [160], им не терпелось ехать, сражаться, преследовать. Они кричали об измене, объявляли себя принесёнными в жертву другим привилегированным подразделениям.

Я остался один с другом – капитаном Франчи из Пьет-ралунги, которого встретил утром, и который опять впал в странную немоту и ещё более странную меланхолию. Я загнал его в угол вопросами:

– Ты не знаешь, – ответил он после некоторого колебания, – моя жизнь кончена. Долли уехала; пропала неизвестно куда!.. Здесь, в километре от Витторио наша вилла. Мы прожили там три года, счастливые, счастливые своей любовью, как в раю. Вилла, должно быть, разграблена. Мне хотелось бы съездить посмотреть на неё, но только не одному. Хочешь поехать со мной? За полчаса мы обернёмся.

Эта затея мне вовсе не улыбалась, но, увидев слёзы, стоявшие в глазах Франчи, я согласился.

Отпрашиваемся. Мы свободны до девяти вечера. Идём быстрым шагом, почти бегом.

– Эта тропинка самая короткая, – говорит Франчи. – Сколько раз я проходил здесь с нею… Теперь всё затоплено, мы испачкаемся. Я тебе надоедаю.

– Ничего, вперёд, быстро!.. Скажи мне, Франчи, расскажи мне, когда она тебя бросила?

– После Капоретто она уехала во Флоренцию. Прислала мне письмо, последнее письмо, а потом больше ничего, ничего, ничего. Я расспрашивал всех её родственников, когда приезжал в отпуск. Мне неохотно отвечали, что она уехала в Лондон. Ты помнишь, когда ты навещал нас в последний раз? Вы с ней всё время говорили о Лондоне! Вот и вилла. Вот она!

Мы пересекаем виноградники, развороченные и раздавленные артиллерийскими залпами. Среди деревьев виден фасад элегантной виллы, почти нетронутой, белой, с раскрытыми окнами, жадно пьющими косые алые солнечные лучи. Садовая стена тут и там закоптилась от походных кухонь исчезнувших солдат.

– Здесь, – сказал он мне, – долгое время стояли лагерем боснийцы.

Две сорванные с петель, упавшие одна через другую створки ворот свисают наружу. Мы проходим через пролом в стене. Зелёный полумрак, кислый и сладковатый запах навоза, лошадиной мочи и сгоревших дров. Франчи протянул мне руку, и я крепко сжал её. Я взглянул на него: глаза полны слёз, но держится твёрдо. Ямы от снарядов, заросли кустарников, лиан, ежевики. Глубокие колеи, оставленные грузовиками, мотки колючей проволоки и нечистоты. Вилла, действительно, почти целая. Слегка повреждена снарядом. Я ощупываю осколки, лежащие на земле. Стена выдержала. Дверь завалена обломками. Мы залезаем в окно.

– Это спальня, – говорит Франчи, зацепившись за кресло.

Я ступаю в полумрак. В центре эти боснийские канальи разводили костёр из книг. Запах горелой кожи и гнилой капусты: отвратительно.

– Там тоже разводили костёр, посередине персидского ковра. Это пятно, кажется, от крови, а, может быть от вина. В погребе оказалось много шампанского. На полу валяются разбитые бутылки. Здесь они блевали на постель! Свиньи! Да здесь целое озеро из грязи и вина. Боже, какой ужас! Настоящая клоака!.. Странно! Они пощадили фисгармонию!

В то время как я, громко комментируя, осматривал это место, вызывавшее сейчас только отвращение, Франчи обнаружил в шкафу маленькую керосиновую лампу.

– Странности мародёрства! Как только они не нашли эту лампу! – говорит Франчи и зажигает её.

Я открываю фисгармонию и опускаю руки на клавиатуру, пробуя педаль. Похоронный, дрожащий, медленный, обессиленный аккорд поднимается, заполняя тишину отчаянной горечью. На третьем аккорде я останавливаюсь, так как слышу, что друг рыдает у меня за спиной. Я усаживаюсь рядом с ним и похлопываю по спине, успокаивая его:

– Держись, нужно забыть её, для тебя будет лучше уйти отсюда.

– Я не могу забыть её, не могу. Видишь ли, несмотря на смрад, ужас этой комнаты, я чувствую, что она здесь, позади. Долли на вилле! Вот увидишь! Увидишь! Пойдём! Это её лёгкая походка, она скользит в своих маленьких бабушах, которые мы вместе покупали в Константинополе. У неё был капот жемчужно-серого цвета и бабуши, осыпанные жемчужинками. Я слышу её. Я её почти вижу. Если бы я остался здесь на всю ночь, то она явилась бы. Я в этом уверен. О, как бы горько она плакала, увидев свои любимые книги сожжёнными! Она такая умная, утончённая! Ах! Эти её бездонные глаза! Иногда… немного безумные! Внезапно в них мелькало что-то жестокое. На миг. Но лазурь сразу же разливалась в них, и они смеялись, смеялись. Всё-таки она так любила меня, так любила! Она совершала тысячи безумств, чтобы увидеться со мной на фронте. Как мы страдали, расставаясь! Теперь всё кончено, кончено, кончено навсегда! Где она, куда она уехала? Где она? Где? Где? Только бы узнать! Узнать хоть что-нибудь. Кого она любит? С кем она?

Лампа потухала, но Франчи не хотел подниматься. Разрыдавшись, он в ярости сжал руки. Напряжение сражения и невыносимая боль терзали это бедное измученное тело. Он не обращал внимания на свои руки, которыми он беспорядочно размахивал в воздухе. Он схватил столик, на котором стояла лампа. Она опрокинулась, вспыхнув. Керосин пролился, и огонь мгновенно скользнул, воспламеняя кучу тряпья. Огонь бежал, карабкался, треща. Франчи оставался неподвижным, безучастным. Я тоже стоял неподвижный и безучастный. Когда стало ясно, что огонь не удастся потушить, Франчи сказал мне:

– Теперь идём!

Я стиснул его руку и последовал за ним, говоря:

– Я согласен с боснийцами и с тобой.

Темнеет. Едва перебравшись через стену, мы видим на тёмной тропинке офицера на лошади.

– Ты знаешь его? – спрашивает у меня Франчи.

– Нет. В любом случае он видел, как мы вышли из дома. Это досадно.

Мы стали по стойке смирно. Это генерал. С высоты своей лошади он гневно спрашивает нас:

– Что вы там делали внутри? Почему оставили свои подразделения? Сейчас не время шастать по виллам! Вы определённо пренебрегаете своим офицерским долгом! Если бы все офицеры поступали как вы, то мы проиграли бы сражение! Уходите! Уходите, Бога ради! Шагом марш в своё расположение!

После этой словесной лавины, не позволив мне ответить ни слова, генерал удалился. Я громко рассмеялся. Раздражённый Франчи поразился спокойствию, с каким я выслушал этого дерзкого и невежественного высокопоставленного нахала.

– Очевидно, дорогой Франчи, ты не знаком с замечательной «Теорией Ягуара», изобретённой мной. Все эффективно её применяют. Моя «Теория Ягуара» уже завоевала популярность. Она может тебе пригодиться. Я объясню её тебе в двух словах. Всякий раз, как тебе случится столкнуться с одним из этих спесивых, высокопоставленных, неврастеничных и рассерженных субъектов, делай вид, что слушаешь их дерзости, угрозы и зверские расспросы. Остановись по стойке смирно, рассматривай с научным интересом его свирепую морду и старайся представлять себе самых опасных из опасных тварей в зверинце. Про себя, или обращаясь к самому себе, произноси что-то вроде: хорошо! хорошо! Настоящее везение наблюдать вблизи и без клетки знаменитого Бенгальского Ягуара! Ах! Я не знал, что этот ягуар сжирает по восемнадцать офицеров и шестьдесят пять солдат в день. Он питается ими в военное время. Он мало спит. Трёх часов ему вполне достаточно, чтобы переварить столько человеческого мяса. В мирное время он употребляет на завтрак троих своих детей, свою тётю, а также свою жену. Однако она совершенно несъедобная! Он недостаточно тщательно её пережёвывает, так что непереваренные женины кости выскакивают наружу на фронте. Вижу, вижу, чего ему это стоит, с другой стороны, он старается держать голову прямо. Дорогой Франчи, если ты будешь систематически применять мою «Теорию Ягуара», то ты никогда не будешь портить себе кровь.

В девять вечера мы отправляемся из Витторио Венето. Командование не предусмотрело, что просёлочная дорога окажется затоплена, и что колонна кавалерии и бронемашин окажется в настоящем болоте. В темноте на перекрёстке меня окликнули. Высунувшись из броневика, я узнал Франчи, ехавшего верхом во главе своего эскадрона. Высокий, элегантный, мускулистый. В темноте я скорее угадывал, чем видел его поднятое вверх лицо, как будто он искал среди звёзд то, что было утрачено им навсегда.

– Добрый вечер, Маринетти! Дорога, по которой мы едем, проходит мимо виллы.

Мы отправляемся, но примерно через километр увязаем в болоте посреди рядов виноградников, развалин домов и затопленных полей. Все кавалеристы спешились, ведя под уздцы своих лошадей, которые постоянно увязают в скользкой, вязкой, как смола почве. Бесконечные удары и толчки, проклятия, команды не слушают, оскорбления, пинки локтями, брыкание мулов. Лошадь встаёт на дыбы и запутывается ногами в проволочном ограждении. Мулу не выпутаться больше из колючей проволоки. Другой рухнул вниз в глубокую канаву. Пьёт. Накачивается водой. Верёвку! Нужны верёвки, чтобы вытащить его наверх! Я прошу капитана Раби остановить наше подразделение. Колёса моей бронемашины увязают в грязи.

Рррррр мотора, тин дзин дзан дзанг походных кухонь… «Чёрт! Мерзавец, подлец! Обвяжи мула под брюхом верёвкой! Кто та свинья, бросившая нас в этот ад? Должно быть, какая-нибудь тыловая падаль!»

Снизу доносятся проклятия из флик-фляк грязных луж. Всё напирает, толкается, орёт, летит кувырком и ругается в ночной темноте, ещё более усугубляющей болото своим мелким, мелким дождиком. Так, насквозь пропиталась чёрными слезами вилла, полная трагического очарования. Может быть, что это болото не что иное, как бедная опухшая плоть вокруг причиняющей боль раны. Бронемашины, увязнув, остановились. В ста метрах свет в поместье. Мы будим обитателей громкими криками. При полной невозможности получать и отдавать приказания, капитан принимает решение ожидать восхода солнца. Опасаясь вшей, мои друзья остаются ночевать в бронемашине.

Я обессилен и, бросая вызов насекомым, решаюсь воспользоваться странным гостеприимством в хлебном амбаре поместья, превращённом в дортуар. Он оказывается почти султанским гаремом. Девятнадцать тюфяков занимают весь пол. Восемнадцать из них заняты восемнадцатью женщинами всех возрастов и комплекций. В полумраке меня приветствуют радушные голоса.

– Вот постель, единственная, тюфяк для вас, лейтенант! Нас восемнадцать женщин, если не боитесь, то идите сюда!

Я укладываюсь. Вновь начинается погружение в болото, однако, на этот раз развесёлое. Никто не хотел спать. Слишком много блох. Назовём их блохами! Слишком много запахов. Не все они отдавали весенней свежестью! Это были добротные запахи молодой плоти, но также некоторое зловоние, время от времени пронзавшее мои ноздри. Много веселья и полностью открытые краны венецианской болтовни. Одна рассказывала мне на ухо обо всех австрийских подлостях, ничего не пропуская. Возможно, я засыпал на полчаса два или три раза. Она расталкивала меня, заставляя слушать её. Справа от меня оказалась красивая, довольно толстая девчонка. Исследую. Разведываю, она смеётся. Начинается игра в щекотку. В темноте старые женщины пыхтят, обсуждают, составляют заговор против меня; однако молодые меня защищают. Если одна возмущается, то другие отвечают ей хором: «Оставьте его в покое, оставьте его, мы все итальянцы. Да здравствует Италия!» Внезапно три моралистки бросаются на меня и то ли всерьёз, то ли шутя, тянут меня за ноги. Они пытаются заткнуть мне рот подушкой. Я был бы не против закончить жизнь, как Дездемона, но подушка слишком воняет. Я высвобождаюсь, к несчастью, заехав кулаком в глаз какой-то соплячке.

Уууух! Уууух!

Я вскакиваю на ноги, бужу товарищей, спящих каждый за своей баранкой, и тотчас же, с усилием, в бронхиальном и катарозном гуле рассвирепевших моторов мы выбираемся из болота. Вперёд, вперёд, на огромной скорости по направлению к Польчениго [161]. Кавалерия не поспевает за нами. Мы одни, первыми, даже наипервейшими преследуем австрийское левое крыло, огибающее Тальяменто.

Менгини за рулём: мускулистый двадцатилетний венецианец с красивыми тёмными умными глазами и полным энтузиазма лицом юноши, влюблённого в жизнь. Он обожает женщин и вино, не жертвуя ради них ничем важным. Он всегда шутит, но мгновенно отбрасывает в сторону свою весёлость и легкомысленные шутки, чтобы отождествиться с рулём и с мотором, полностью слившись с ними. Мне нравится, что он вооружён вернейшими инстинктами. Он ведёт машину, как будто растекается своими разветвлёнными и вибрирующими нервами по всей её поверхности. Он знает, что броневая обшивка правого колеса пролетает точно в двух сантиметрах от того грузовика.

Этим утром Менгини особенно болтлив: радость победы наполняет пьянящим теплом его молодое тело. Я охотно слушаю его, но опасаюсь полёта его воображения. Нам ещё предстоит сражаться. Поэтому спокойствие и поменьше слов. Сидя слева от него, пристегнувшись ремнём, я время от времени высовываюсь из открытой левой дверцы, наблюдая за разгорающейся зарёй.

Поднимается ветер, дождь перестал.

Во все стороны брызжут первые, белые, чуть розоватые лучи, стремящиеся покраснеть, как сдержанная улыбка пансионерки, угадывающей в строгой речи ночной монахини обещание непременного прощения и золотой ветреной школьной перемены. Широкие, мягкие, свежие солнечные блики на садах и лугах, как щёки ангелов в Раю, пробудившихся от своих грешных снов.

Я держу вытянутую правую ногу на незримом акселераторе духовных скоростей, в то время как моя левая нога свисает из открытой левой дверцы, опираясь на подножку.

Берсальеры-велосипедисты полковника Де Амброзиса догоняют нас, катясь слева и справа.

Вымытое небо напоминает стену из майолики. Ветер толчками и подзатыльниками гонит прочь, за горизонт, последнее красно-чёрное пьяное облако, потом, пролетая мимо, полирует раскинувшуюся перед нами долину, чистейшую чашу из зелёной глазури. Тёплая ванна для изысканнейших наслаждений обнажённой плоти.

Женский голос доносится с луга и покачивается над нами, как мягкий гамак. Слева слышится гул канонады, доносящийся с далёкого трентинского горного перевала. Справа контур холма, облитого солнцем и обшитого кружевом кавалерии.

Иератическая медлительность, профессорский эстетизм, абсурдная пышность этого средневекового кортежа, напоминающего о средневековых замках. Поворот дороги позволяет мне увидеть первый эскадрон, спускающийся, следуя линии гребня второго холма, как на картине Карпаччо [162]. Вскоре мы встречаем первый взвод. Это Франчи! Или мне так кажется. Да, это он! Изящный профиль красивого всадника на высоком, худом, боевом ирландце. С откинутой назад головой. Он смотрит на небо. Должно быть, подставляет своё безутешное лицо солнцу, в нём единственном ища умиротворения. Исчезает. Этот средневековый кортеж всадников представляется мне огромным скульптурным фризом на фронтоне храма, покрытым пылью, подобно картине в музейном сумраке, затем видение рассеивается от грохота моей футуристической машины.

Смеются сотни и сотни колёс берсальеров-велосипедистов. Грандиозные спортивные воскресенья демократий, полные тарелки за городом во время ожесточённых неистовых велогонок, питающихся пылью-потом! Народное веселье на открытом воздухе и в солнечной пыли, подальше от городов-тюрем-заводов-казарм, перекинувшееся теперь на литры красного вина, чтобы разбить их об голову кабатчика Чеккино под перголами из взрывающихся гранатов!

Шумная ярость романьольских крестьян на велосипедах при попытке священника вывести невыводимую чёрную вошь из городских матрасов! В остериях, из которых по вечерам доносились длиннейшие, протяжные, пьяные и опьяняющие меланхолические песни, теперь потушен свет. Эта самая большая, когда-то переполненная, с девизом на вывеске «Тресни от зависти». Я потерял ритм, запыхавшись от игры в морру [163].

Cinq du sett vott tri [164].

Я прихожу в себя с: «Первый номер! Огонь!» батареи, стреляющей из своего огорода и бросающей на 6 тысяч метров пьяные стальные сгустки.

Густая пыль – возбуждающий лирик. Меня бреют лезвия ледяного ветра. Моя бронемашина воспевает мировой рекорд моторов + труд тысяч рабочих + инженеров и гениальных импровизаторов офицеров + Перроне[165] Ансальдо и сражающийся Фиат + слава могущественной скорости Наццаро [166] + превосходство итальянского гения + итальянской практичности + итальянского футуризма.

– Я всё проверил, – говорит сержант Локателли у меня за спиной.

Полки-ленты в порядке, как в библиотеке. Светящиеся ленты, ящики с гранатами все на месте. Вращающаяся башня в порядке. Ни одного свободного сантиметра. Полотнище палатки, стянутое ремнём, в незагромождённой части кормы.

Повернувшись назад, я проверяю ленты, бак, обоймы, каждую любимую вещь, каждую ценную вещь с чувством, связывающим меня с этим восхитительным и быстрым стальным альковом.

– Глядите! – говорит Менгини.

Через горизонтальную смотровую щель машины под слегка приподнятым металлическим веком я вижу, как на капоте, на носу развевается треугольный трёхцветный флажок с золотым девизом на нём: «Победить или умереть», сияющим в первых солнечных лучах. Зазё, спавшая на одной из полок с лентами, просыпается.

Высунувшись из левой дверцы, я вижу позади себя её маленькую умную головку, которая лает, глотая зеленовато-розовый ветер рассветной гонки.

Гьяндуссо, стоящий на бензобаке, засунул голову в смотровой люк башни и кричит:

– Как прекрасна Италия, господин лейтенант!

– Ты в первый раз её видишь?

– Да, господин лейтенант.

Долины, распаханные поля и луга, всё вокруг нас впитывало солнце с девственной жадностью, впитывало итальянский жар, конечно, казавшийся внове человеческой плоти, полной рабского мрака, и растительным волокнам, не любящим отдавать свои соки чужеземцу.

– Послушайте, как ровно работает мотор, – говорит Менгини.

Чистый размеренный шум. Это почти пение. Томное, томное, бархатистое и кажущееся слегка жалобным от особенной нежности, когда мотор притормаживал на спуске. Сейчас мы поднимаемся. Мотор ликует, и к его шуму присоединяются флейты, кларнеты, скрипки. Потом ржа-ниииие, ржаниииие всех цокающих копытами лошадей, которых он вмещает в себе. Гармония завершается скрипом всех стальных рёбер. Вибрируют металлические суставы. В рррррокоте мотора слышится радостный скскскскскрип тысяч весёлых воробьёв, заключённых в броне, как в летящей клетке. Этим стальным воробьям хочется состязаться с шаловливыми воробьями, наслаждающимися зеленью в поле вокруг нас! Однако сейчас я больше не могу определить происхождение этого смешанного шума, в основе которого лежит шум мотора, настолько он обогатился остальными шумами и вочеловечился. Ширится лихорадочный, разливающийся, жалобный и неровный шум, бросающийся сейчас, набегающий, как волна.

– Польчениго! – кричит Гьяндуссо, – все горожане бегут в поле, по направлению к нам! Женщины, дети… Сколько женщин!

Да здравствуеееет! Италияяяяя! Да здравствуеееет! Aaaaaaa!

Я ощущаю прилив жестокой радости к сердцу, от неё перехватывает горло. Ну же, сдержись, моё сердце, если только ты не сердце женщины! Сердце, зажатое в тисках воли, уступает, но тут же беззвучно плачет, почти тонет в широком озере слёз.

Как сдержать эту тёплую нежную радость, щиплющую мне глаза? Радость, пропитанную жалостью и тревогой! Да здравствуееееет Италияяяяя!

– Внимание, Менгини, следи за дорогой, не задави детей, Христа ради!

На каждом углу деревни пёстрая толпа, сверкающая солнечной радостью. Обнажённые руки тянутся к небу, их косынки, и цветы, украшающие бронемашину, треплет ветер, поднятый нашей гонкой. Польчениго, Кастелло д'Авьяно и Виллетта– это прелестные миниатюрные селения, разбросанные по низким, зелёным, извилистым холмам. Дорога, пересекающая их все, бежит вверх и вниз с непринуждённой грацией, с мягкими убедительными поворотами, следуя музыкальным изгибам пейзажа.

Белая дорога колеблется и дрожит как огромное дерево, упавшее под тяжестью своих деревень, приютившихся на нём справа и слева на ветвях.

Да здравствуееееет! Италияяяяяя!

Мы первые итальянцы, освободившие Виллетту. Безграничное удивление. Новость проносится от дома к дому, далеко-далеко, на километры и километры, распрямляясь как тугая пружина при первых лучах солнца. Бегут, запыхавшись, во всю мочь крестьяне и крестьянки. Тысячи восклицаний среди сеновалов, и лай собак, неистовствующих, как на охоте. Бегут старухи. Тот нищий с костылями напоминает спешащего пеликана. Очень жаль старушку, которую с трудом, как мешок, тащит за собой растрёпанная орущая дочь. Хлопающие окна. Это они! Это итальянцы! И бегом вниз по лестнице. Кубарем вниз и толкотня на пороге.

Да здравствуееееет! Италияяяяя! Родныеееее!

Нам приходится притормозить. Все столпились вокруг нас. Лица пышут страданием, состраданием, страстью, как пылающая жаром печь. Живой стеной сгрудились крестьянки, путаница поднятых рук, ладони скользят по броне, а ногти царапают её в припадке бурного восторга.

Я упиваюсь этим трагическим и диким энтузиазмом. Сердце моё, сдержись, если только ты не сердце женщины!

Я ору что есть сил, срывая голос, стараясь перекричать шум:

– Спасибо! Спасибо! Да здравствует Италия! Мы спешим, дайте нам проехать!

Однако радостная буйная нива из рук и лиц не отступала, она сгущалась, стремилась остановить нас, обнять, задушить бронемашину в любовных объятиях. Мои глаза, полные слёз, которые я не в силах остановить, впервые наслаждаются зрелищем Сада наслаждений[167]. Все наслаждения Земли и Рая: радость на лице того старика, покрытом окончательно нанесёнными, но разгладившимися под воздействием абсолютной удовлетворённости, как после массажа, морщинами. Радость в зелёных глазах шестнадцатилетней девочки, пьющей, пьющей ртом с сияющими зубами бесконечный дождь из слёз. Радость матери, смешивающей свои слёзы со слезами своего раскрасневшегося младенца. Он тоже таращит глаза на тёплого сверхчеловека, снившегося ему в голодной зимней колыбели. Радость на мужском, с трудом раскрывающемся лице, всё ещё скрученном руками остервенелой чёрной Прачки! И вдохновлённые собаки карабкаются, чтобы лизнуть мне руки. Зазà ревниво бросается и кусает их. И тот старик с мёртвым лицом, как будто восставший из могилы. Он глядит на меня, как из туманной дали прожитых лет. Его плечи бессильно опущены, руки раскрыты, кисти едва удерживают свинцовый груз радости!

Христос, облачённый в чудеса и благословенное безумие, Ты превратил в вино воду в кувшинах и приумножил хлебы и рыб на пиру у своего друга, Христос, Христос, Ты, пивший большими глотками благодарность излеченных Тобой толп, смотри, смотри на изумительный Сад сверхчеловеческих наслаждений, созданный нами! Думаю, Ты бы мог позавидовать нам, освободителям города! Ты должен, должен завидовать нам! Я чувствую, что Ты должен завидовать нам!

Ты когда-нибудь видел подобное цветение радости?

Не воду, но горечь, грязь и злобу мы превратили в розарии! Для нас, вместе с нами Солнце расплавляет свои лучи, превращая их в бесчисленные нити жидкого огня, льющегося на благословенную землю. Округлые сети из лучей. Извиваются, мелькают, устремляются тысячи счастливых бегунов: они бегут, бегут навстречу нам, счастливые травинки запутываются от радости в кудрявых волосах кувыркающихся детей. Радостные волосы, листья, ладони, веки! Гибкие кустарники, дрожащие как эта девочка, вне себя от радости стоящая на террасе. Длинные ресницы, блестящие от счастливых слёз, поднимаются из центра земли, чтобы утолить жажду городов, выжженных горем:

– Дорогу, дорогу, прошу вас, дайте нам проехать, дайте нам проехать, мы торопимся догнать этих каналий!

– Да, да господин лейтенант, но вы ведь можете ненадолго задержаться. Они окопались на другом берегу Челлины[168]. Они отправились туда вчера вечером… Они на Челлине, их там видел мой муж.

Менгини заводит мотор и прокладывает нам путь. Вперёд, вперёд, на полной скорости среди петушиных перьев и блестящих от пота лиц догнавших нас берсальеров – велосипедистов. Ррррокот, ррррокот спесивых моторов среди дзин дзин дзин дзин велосипедов, ранцев и позвякивающих штыков.

– Убейте, убейте их всех, – кричит женщина со сжатыми кулаками.

– Да здравствуееееет Италияяяя!

За деревней, в плотных клубах золотистой пыли, наше внимание притягивает видение. Это церквушка, убогая церквушка на холме, возвышающемся над дорогой, однако вся омытая спиритическим, экстатическим светом, лунным и солнечным одновременно, светом затмения, или землетрясения. Мы действительно, на самом деле видим, что она служит оружием со всеми своими крестами и всеми плитами своего маленького кладбища, карабкающимися вдоль низкой каменной стены, ржавым металлом и древними мраморными статуями, сверкающими такой радостью на солнце, что они кажутся новыми и даже немного пьяными от своей великолепной новизны!

В Авьяно [169] о нашем прибытии узнали заранее, и ещё до того, как внизу можно было различить контур колокольни и кособоких домов, мы увидели дорогу, заполненную бегущими людьми.

– Благословееееенны! Благословееееены итальяяя-янцы! Итальяяяянцы!

Мы въезжаем в деревню в оглушительном шуме, почти подхваченные волнами людского моря. Капитан Раби обгоняет меня, прокладывая путь своей легковушкой, он поднимает руку вверх, приказывая нам остановиться. Нужно пополнить запасы бензина и почистить моторы. Я спускаюсь. Выхожу, увлекаемый прочь возбуждённой лихорадочной толпой, которая не даёт опомниться, настаивает, хочет, спрашивает, рассказывает, рассказывает, рассказывает. Женщины теснят меня.

– Они забрали всё, всё, всё! Колокола! Даже громоотводы! И говорят: мы купили весь Фриули и Венето у ваших генералов. Мы не оставим вам ничего, кроме глаз, чтобы плакать… Ох! Последние три дня, господин лейтенант, какое мучение!.. Офицеры приказали солдатам вынести из домов всё. Реквизиции днём и ночью. Да, даже по ночам. Они приставили штык к сердцу моей мамы! Они забрали всю медную утварь, скот, зерно, они кричали: O ghent o caput![170], то есть, деньги или смерть! Muss, muss[171], значит: насильно! Мы их звали muss, этих каналий. Если бы вы только знали! Год, целый год. Притворяться каждый день, чтобы не умереть! Но внутри была только ненависть, столько ненависти, господин лейтенант! Священник был добр с нами. Он был очень мужественным. Я ему сказала на исповеди: я виновна в сильной ненависти. А он: «Кого ты ненавидела?» Я ответила: «Австрийцев». «Тогда ничего, – сказал мне дон Луиджи, – тогда бесполезно продолжать исповедоваться, тебе прощаются все остальные грехи…» Эти канальи хотели забрать девушек. Они пытались поначалу. Однажды все окрестные луга были полны криков насилуемых женщин!

– Да, при свете дня, при свете дня, я видел, – говорит какой-то старый заика. – Один держал её за раздвинутые ноги, а другой навалился сверху. Но мою дочь они не тронули. Благодарение Матери Божьей. Она вырвала ему зубами усы, тому борову, который её облапал. Целый месяц полковник отказывал мне в жалком пайке из зерна и чёрного хлеба!

– Это я, я вырвала ему усы зубами! Они были такими грубыми, все. Из украденных простыней они шили одежду для офицеров. Из грубых полотняных простыней они делали обувь! Они были похожи на Арлекинов! А женщины, их женщины, они помогали им в реквизициях. Все они потаскухи с повязками сестёр милосердия. Их было три!

– Нет, их было шестеро, убить их мало! Выколоть им глаза булавками. Говорили, что они из Триеста, но они были словенками или австрийками, шлюхи!

Так говорила сильная темноволосая фриулийка с большими голубыми глазами на чувственном, искажённом гневом лице. Она потянула меня за руку. Я оказался в бурной людской реке, полной злобы, взрывавшейся преувеличенным морализмом. Я подозревал даже низкую зависть, замаскированную под патриотизм, и чувствовал необходимость цивилизовать, обуздать эту опасную массу.

– Вот дом одной из этих потаскух!

Я резко обернулся и грубым жестом заставил толпу женщин остановиться. Мне удалось удержать их на пороге, и я вошёл внутрь вместе с лейтенантом Ченами, закрыв за собой дверь.

На втором этаже, в чистой кухне мы обнаружили плачущую испуганную словенку, упавшую мне в ноги. Я поднял её и успокоил, слегка похлопывая по спине. Обыкновенное, очень бледное лицо, маленькие голубые глаза и грязные светлые волосы, стянутые на затылке. Она из Любляны. На ней была бархатная кофточка в жёлтую и чёрную полоску, чёрный фартук и зелёная юбка. Она рассказала мне на плохом итальянском, что её бросил в Авьяно жених, австрийский офицер.

Я спросил её, что случилось в Любляне. Она ответила, что в Любляне ненавидят венгров, но также не любят сербов.

В кухню вошла другая женщина, шпионившая в соседней комнате. Она также упала на колени и стала целовать мне руки. Это была ложная худышка, гибкая, дерзкая, с пухлыми губами, белоснежными зубами, большими чёрными блестящими глазами. Бесстыдное тело, дерзкая сексуальность, характерный признак борделя, несмотря на подчёркнутую скромность одежды.

– Я фриулийка, господин лейтенант, я итальянка. В деревне говорят, что я словенка, но это не правда. Моя бабушка была из Авьяно. Я приютила эту бедняжку из сострадания.

– Не правда, не правда, – кричат из толпы на улице. – Не слушайте, господин лейтенант. Они потаскухи, обе! Убить их мало, выпустить им кишки!

– Я не верю, что ты фриулийка. Ты, несомненно, или венгерка, или австрийка. Ты слишком плохо говоришь по-итальянски. В любом случае, не бойся, мы не такие варвары, как твои братья.

Я выхожу на небольшой балкон к толпе, которая к этому времени становится огромной. Все орут, кричат, размахивают руками, потрясают кулаками, цепляются пальцами. Я снова чувствую и вижу в сияющем небе округлые формы массивных золотых облаков, ощетинившихся лучами страшной космической Силы. Это Месть.

– Нет! Нет! Итальянцы, не требуйте смерти! Смерть уже достаточно поработала! Кричите «Победа»! Недостойно такого цивилизованного народа, как наш, убивать женщин!

– Они не женщины, потаскухи, потаскухи, потаскухи! Смерть! Смерть! – орёт толпа. – Они пришли вместе с австрийцами и украли всё из наших домов. Они шпионили. Шпионки! Они плевали нам в лицо, они плевали в лицо Италии!

– Я знаю, я знаю. Я уверен, что они грязные проститутки. Вы итальянцы и поэтому не можете лгать! Но, как итальянцы, вы, конечно, не станете убивать побеждённых. Они женщины, то есть слабые и беззащитные существа. Мы, итальянские офицеры не должны уподобляться австрийцам. Эти две австриячки уже понесли сегодня заслуженное наказание, увидев, как наш флаг развевается над Авьяно, и услышав из моих уст, что Австрия была окончательно разгромлена. Армия их братьев, отцов, женихов или любовников разбита нами навсегда. Итальянцы! Мы, офицеры, имевшие честь первыми войти в Авьяно, приказываем вам не трогать даже волоска на голове этих женщин. Идите и с радостными песнями празднуйте освобождение Авьяно!

Дикий рёв прозвучал в ответ на моё выступление. Однако бурные аплодисменты берсальеров-велосипедистов и моих солдат постепенно сменились угрожающими жестами и недовольным ворчанием, толпа, рыча, отступила от дома, в то время как я передал двух охваченных ужасом женщин двум крепким берсальерам-велосипедистам.

– Отведите их назад, к остальным австрийским пленным. Если толпа тронет их, то я отдам вас под трибунал. Понятно?

Это спасение стоило мне выговора от капитана, давно искавшего меня.

– Пойдём со мной.

Мы отправляемся на велосипедах. Капитан сообщает мне, что 12-е подразделение было уничтожено при бомбардировке в трёх километрах отсюда, в вересковой пустоши Санта Фока. Беспокойство подгоняет нас. Обширная бескрайняя низменность. Когда мы прибываем в Санта Фока, то спасать уже некого. Крестьяне хоронят трупы в трёх широких ямах. Раненых уже увезли на грузовике. Мы обходим густые заросли и видим три наклонившиеся на правый бок бронемашины на правой стороне дороги, в ряд, в 20-ти метрах одна от другой. Все три взорваны. Третья подожжена. Пламя рыжеватого и канареечного цвета. Кажется, что капот пережёвывали титанические челюсти. Ещё дымится. Запах жжёной промасленной ткани и жареного мяса. Мы понимаем, какую ошибку допустило командование, не установив на открытой местности достаточную дистанцию между движущимися бронемашинами и превратив их, таким образом, в легко доступную цель для огня длинного ряда пушек, спрятанных в зарослях деревьев вблизи Санта Фока.

Делать нечего. Последний взгляд на ямы, и мы догоняем на велосипедах 8-е подразделение на последнем отрезке дороги, спускающейся по галечнику к Челлине.

Бескрайнее полотно реки, разделяющееся на три водных рукава. Мы больше не в Италии, и даже не в Испании, вероятнее всего, в Америке. Безлюдие, печальные монотонные линии. Африканские дюны. Справа от нас высокие телеграфные столбы, единственные признаки цивилизации, с точностью делящие пустыню высохшего ложа реки на туманные участки. Их металлическая геометрия словно на инженерном чертеже отрезает пышную мягкость серых далей, жаждущих отдалиться ещё больше, притягивая наши мысли и наши взгляды. Ничего нельзя различить на другом берегу.

На нашем берегу появляется автомобиль графа Туринского, командующего кавалерией. Элегантное аристократическое изящество. Жёлтые зубы старой породистой лошади, ироническая улыбка на щеках жуира.

– Это невозможно, капитан. Вы видите? Мой грузовик застрял. Если здесь не могут проехать пустые грузовики, то, что уж говорить о бронемашинах?

Мы всё равно проедем, думаю я. Граф Туринский не обладает моей пророческой чувствительностью. Эта война, начавшаяся с медленного вгрызания в отвоёвываемую пядь за пядью землю, с оставляемыми на каждом метре трупами, должна завершиться ожидаемым каприччио ускоряющихся Сил в течение ближайших 10 дней. Силы Удачи любят удивлять, опрокидывать все ожидания, разрушая все логические построения. Нужно, подобно мне, довериться сияющему оптимизму и абсолютной вере в Удачу. Она желает внезапно вдохнуть бесконечность, чтобы заполнить всё чудом.

Остановившись перед этим бродом, я полной грудью вдыхаю Удачу. Удача желает развлечься, щедро рассыпая вокруг свои удивительные дары.

Если Италия в кровь разбила рот и зубы, вцепившись в чёрствую булку Карсо, то сейчас в её открытый рот падают все огромные, белые, божественные хлебы, о которых она мечтала. Сердце моё, раскройся, раскройся, чтобы вместить бескрайнюю радость.

Ты сможешь?

– Да! Да! Они окопались на гребне! – говорит мне лейтенант берсальеров– велосипедистов, начавших переход через первый водный рукав.

Мускулистые берсальеры несут свои велосипеды, подняв их вверх. Слева от нас железнодорожный мост, развалившийся на две части, упавшие вниз, чёрные на лазурном фоне второго речного рукава. Первый брод трудный. Я передвигаюсь по пояс в воде, толкая корму моей бронемашины, которая то и дело застревает, яростно рычит мотор, мы продвигаемся на шесть метров, а потом опять застреваем. Наконец мы высвобождаемся. Я запрыгиваю внутрь и проезжаю около километра, петляя по песчаной дороге вдоль по бесконечному ложу Челлины.

Каждая бронемашина со своими людьми, с усилием толкающими её, по колено или по пояс в воде, с лицами, залитыми потом, и ледяными ногами. Справа и слева два длинных кортежа берсальеров-велосипедистов, передвигающихся гуськом. Странные мягкие арабески, образованные бесчисленными колёсами, и путаница петушиных перьев на сероватом галечном ложе реки. Эти два длинных замёрзших берсальера напоминают о переправе армии Наполеона через Березину, изображённой на знаменитых гравюрах.

Топ, топ, топ, топ. Крак! Нет! Нет! Домкрат! Быстро сюда бревно! Теперь трос, сильней привязывайте. Иссааа ооох. Иссааа ооох! Станьте позади машины. Возьмитесь за канат! Придерживайте бревно под домкратом! Укройте чем-нибудь мотор, ради Бога! Укройте его! Рррр взяли! Ррррррр Взяли! Человеческая, патриотическая сущность мотора, желающего преодолеть сопротивление, справиться, подняться, выбраться из жидкой грязной колеи. Мотор потеет, фыркает. Едкий дым его пота. Ррррр. Рррррр.

Под замёрзшими ногами мягкое, шелковистое, шелестящее ссссс воды с глуглуглу гот гатт глан.

– Лопату! Нет! Нет! Заступ! Уберите камни из брызговика под колесом! Ррррр! Чёрт, не хочет двигаться! Взялись, взялись все вместе!

Внезапно пам пам пам треск ружейной пальбы с гребня в 300-х метрах. Первые берсальеры уже спрятались и стреляют из-за своих лежащих велосипедов, в то время как два других кортежа, украшенных перьями касок с велосипедами, спокойно продолжают переправляться.

– Вперёд, ребята! Вперёд, с пулемётами. Никакого страха. Тяжело тащить, слишком высоко!

Струи воды кажутся металлическими тросами. Срываются мои замёрзшие ноги. Я чувствую на коленях дрожащие ледяные лапки моей Зазё, которая просит меня взять её на руки. Я подхватываю её как мешок, слева, под мышку, в то время как моя бронемашина с трудом выкарабкивается, ррррыча, ррррыча, из воды. Она вся в грязи, но наверху башни видна трёхцветная полоса, с длинными раздражёнными клювами двух пулемётов, двигающихся в поисках врага.

– Все в машину быстро! Приготовиться стрелять!

В 100 метрах стреляет мой первый пулемёт, поливая огнём край траншеи на холме, всюду пламя, треск и султаны пыли и дыма. Справа, позади австрийцев громкое aaaaa! Это берсальеры, зашедшие к ним с тыла. Я оборачиваюсь и останавливаю стреляющего Локателли. Та та та та та та.

– Отставить!

Громкое и жадное эхо в бескрайнем ложе реки играет в мяч с шумом оружейной пальбы, оно глотает и выплёвывает его, разжижая последние пим пам пам пак пам. Колонна пленных спускается навстречу нам и пересекает реку в обратном направлении. Мы встречаем их радостным хором: Австрия капут! Затем устремляемся на дорогу. На повороте пылают два огромных костра из сена, высоко взмывают огненные спирали, подпрыгивают вверх искры, чтобы поджарить красные облака, ободранные живьём, как ягнята, проткнутые длиннейшими вертелами цыганского закатного солнца.

– Вперёд, вперёд, Менгини, внутрь, в огонь!

Мы вступаем в Маниаго под огненным сводом. Пламя отражается на всех лицах.

Да здравствует Италия!

Нам предстоит провести ночь в Маниаго.

Болтовня, приветствия, объятия, цветы. Все семьи стремятся оказать нам гостеприимство. Мы обедаем в доме мэра. Затем завершим этот вечер в другой семье, где полно резвых болтливых девочек, весёлых и ласковых.

У мэра кормят хорошо. Это умный патриот, сильный, серьёзный, шестидесятилетний мужчина. Итальянское лицо с седыми усами и чёрными глазами. Его красивая дочка, гибкая смуглянка с лукавыми живыми глазами, помогала своему отцу мэру, который защищал жителей, она кормила и подбадривала его. Она управлялась в доме, обманывая австрийское командование. После обеда играют в лото. Дочку зовут Ассунта Сиега Риц. Она рассказывает мне с мелодичной фриульской болтливостью о тысячах хитростей, уловок и усилий, предпринятых, чтобы закапывать, прятать в поле и в гротах ценные вещи. Она спасла почти всё. Она помогала семьям друзей замуровывать двери в погреба и овины и размуровывать их каждый раз, чтобы накормить впрок осликов и волов. Опасные акробатические трюки, вначале голые ноги до пояса, затем плечи и, наконец, голова.

Ассунта Риц рассказывает:

– Несмотря на жестокие реквизиции, я испытывала странное удовлетворение в эти последние дни. Я видела, как австрийские офицеры поднимались на колокольню и долгими часами всматривались в линию горизонта. Когда генерал Бороевич [172] уехал, то я была уверена в нашей победе. Но целый год прошёл после Капоретто, какой ужас! Немцы заставляли всех детей от 6 до 10 лет каждый день заниматься гимнастикой в спортивном зале! Прекрасная идея. Обязательная гимнастика для голодных детей! Но это ещё не всё. Все женщины были вынуждены петь во время торжественной мессы в честь императрицы Циты [173]! Они хотели заставить священников служить мессу и благодарить Бога за то, что он освободил эту землю от итальянцев! Священники отказались и были все интернированы. Некоторые из них, раздетые и голодные должны были чистить обувь австрийцам! Боснийцы были исполнителями этих подлостей. Потом заявились австрийцы. Банда вооружённых воров и спекулянтов. А какие они все пьяницы! Я видела шестерых солдат, утонувших в вине в затопленном погребе. Они протыкали винные бочки штыками. Они ласкали детей, чтобы выведать у них, где находились тайники. Но наши дети убегали с кошачьими воплями. Какая разница между нашим отступлением после Капоретто и нынешним бегством австрийцев! Итальянцы уходили, оставляя нам всё, как настоящие господа, в то время как австрийцы, уходя, украли всё, как воры и оборванцы!

– Их офицеры очень заботились о себе! Боснийцев, как простую скотину, они приносили в жертву и морили голодом. Им приходилось варить себе поленту из шелковичных червей. Однажды они сожрали все свечи в церкви!

– Я исполняла свой долг. Я спрятала всё и помогала прятать другим. Наш добрый священник дал нам великолепный пароль: Подчиняйтесь, ненавидьте, прячьте. Они хотели даже прийти с магнитами и искать закопанную медную утварь! Какой смех стоял на мессе в честь короля Карла[174]! Офицеры пришли в белых мундирах, сшитых из краденых простыней. Алтарь был украшен зелёными ветками. Зелёным был и крест, сделанный из веток. Вокруг военные, одетые в белое. В центре, вокруг алтаря красные покрывала с наших кроватей. Мы просмеялись всю мессу, настолько всё это напоминало огромный итальянский трёхцветный флаг. Внезапно в небе пронёсся гул: три итальянских аэроплана с триколорами! Какое зрелище. Австрийские офицеры очень испугались наших аэропланов. Они кричали на бегу: «Как! Как! Всё подстроено! Это предательство!»

В то время как Ассунта возбуждённо говорила, откопанные святые бутылки стреляли и пенились. Все пили, забыв про австрийцев. Менее запылённый прямоугольник на стене напоминал об украденном диване. Я пил мало. Гьяндуссо блаженно покачивался. Мне пришлось почти тащить его на себе, когда мы пошли заканчивать вечер в дом семьи Мартини.

Ярко освещённый дом в глубине тёмного сада. Там вовсю плясали с криками, пением и битьём стаканов. Друзья вместе с офицерами берсальерами опередили меня. Дом был наполнен нашим победоносным духом. Народ стремился воссоединиться со своими освободителями. Слиться, слиться воедино. Сад полон шёпота. Объятия в темноте. Каждое объятие – это тугой хирургический шов, призванный спаять края огромной раны. Ах! Ах! Необходимо, чтобы эта часть плоти Родины поскорее срослась с другой, соответствующей ей, в единое целое. Я вскакиваю на стол, потому что красноречие освещает, ускоряет, совершенствует великое сладострастие.

– Сколько красивых женщин в этом доме! Сколько прекрасных итальянок! Мы без ума от любви к вам! Вся наша мужская сила и все наши поцелуи для вас! О, итальянские красавицы, края открытой раны, которые мы должны закрыть силой поцелуев! Старая мораль мертва! Священники всегда её искажали, потому что они друзья австрийцев! Священник в Маниаго хороший итальянец, я знаю, он отпустит вам грехи на исповеди. Каждый поцелуй, который вы дарите этим вечером итальянцу, принесёт вам сто лет блаженства в Раю, и даже больше! Аминь.

Вокруг меня десять пробок в бутылках с игристым вином, удерживавшиеся большими пальцами, выстреливают при моём «Аминь», взлетают красные и белые пенистые струи.

Они заливают даже потолок, обрызгивая волосы смеющихся девушек, которые стряхивают капли на серо-зелёные рукава. Из артерий и сердец фонтаном бьёт энтузиазм. Живые бутылки, состязающиеся во взрывах вылетающих пробок. Вино поглядывает из стаканов со странным блеском.

Вот, наконец, ночь ночей, ночь, когда исполняются все обещания тысяч чёрных дней, она не может закончиться и будет продолжаться в тысячах других ночей, наполненных беззаботной радостью! Все табу сброшены! Долой мораль и стыд! Зрелые женщины веселятся больше, чем молодые. Старики водят хоровод вокруг пустой бутылки. Неожиданно появляется аптекарь, весельчак с крючковатым носом, поющий гнусавым тенором. У него в руках бутылка.

– Не трогайте, это яд, только для меня!

Выпивает залпом. Толстая, грудастая, жизнерадостная бабушка, полная любовных воспоминаний, направляет всеобщее веселье. В погреб, да, в погреб требует она перенести своё кресло.

Её саму также должны взять на руки и занести в погреб через пролом в стене, потому что дверь пока ещё замурована. Бабушка величественно смеётся. Ей кажется, что она раненый генерал, оставшийся на поле битвы, чтобы командовать артиллерией бутылок. Шестидесятилетняя, с чёрными, всегда блестящими глазами. В её-то возрасте провести целый год всухую! Наконец! Баржа, слишком долго находившаяся на суше, может плыть в океане опьянения.

Теперь, расположившись в своём кресле, она приподнимается на широких ляжках, чтобы груди, подпираемые животом, не лезли ей в рот. Тем не менее они образуют горизонтальный стол, на который она охотно укладывает бутылки, появления которых ожидает с протянутыми руками. Ощупывает их, осматривает их. Эта – полная фантазии, щедрая бутылка и без подвоха. Та, другая – шаловливая, но сердечная, это любимый ребёнок. «Не уроните их, ради Бога». Она провожает их материнским взглядом по мере того, как они исчезают, уносимые в руках вверх по лестнице.

Наверху, в кухне дедушка во главе стола, посреди войска стаканов. Он похож на адмирала на верхней палубе. Он весь красный, а уже выпитое вино смеётся в его маленьких глазках, искрящихся, как трещины в бочонке. Я пил, пью и хочу пить ещё, сожалея о тех, кто никогда не пил. Сила вина поднимает, поднимает его грудь, которая расширяется, становясь как большой луг, отнятый у него австрийцами. Сила вина освещает и с шумом населяет его мозг далёкими прекрасными итальянскими городами, площадями, фонтанами, казармами и тратториями, в которых он напивался до чёртиков, когда был солдатом, он тоже воевал. Потом с Гарибальди; и рубашка главнокомандующего мелькает красным во сне посреди красного пламени вина.

– Я чувствую, – говорит подвыпивший дедушка, – я чувствую Весну и Юность в венах. Я вижу тысячи слуг, готовых открыть, открыть все залы в моей голове, в моём чреве и во множестве душистых садов, облетевших зимой и сменивших тысячи зелёных и лазурных одеяний. Странные эти сады! Примеряют и примеряют роскошные разноцветные наряды. Наверняка для Воскресения в Раю! Но Воскресение настало, и я в Раю! Я должен плясать, я тоже должен плясать, плясать! Но невозможно плясать с таким брюхом, как у меня. Этот голодный год почти не затронул его! Когда пришли австрийцы, я сказал своим детям: «Теперь настанет голод. Но не бойтесь! Бабушка и я носим на себе избыточные запасы жира. Мы не умрём и не похудеем. Что касается вас, то я позабочусь и буду кормить вас своей плотью, сделавшись графом Уголино [175]наоборот!»

Дедушка смеётся, принюхиваясь как легавая к аппетитному запаху жаркого, готовившегося в камине рядом с полентой, монументально желтевшей в кастрюле.

– Кажется, это брюхо кумы Марии. Теперь она родит нового сына Родины! Сына поленты! Он будет в безопасности!

Между тем, солдаты трясли и сжимали женщин в танце, как виноград. Из них брызнет сок, если Богу понадобится ещё вино!

Девушки поручали свои прекрасные груди солдатам, которые, танцуя, подбрасывали их как мячики. Они уже полностью предались танцу, забывшись в ритме счастливых волн, набегающих и томно разбивающихся о дружеские скалы.

Они уже начали прикладываться к вину и двигались с осторожностью, боясь кувыркнуться. Менее подвыпившие исчезали в коридоре. Хождение взад и вперёд, путаница, ссоры, взрывы смеха, смешки, ухмылки, щипки, трели, кувырки и падения в темноте.

Давка, давка, потому что играют в прятки. «Спрячь ты, что прячу я!», «Не щипай меня так, мне больно!», «Дай я тебя поцелую!», «Найди то, что тебе откроется!», «Я говорю тебе нет, нет, но в моих глаза блестит да, ты видишь. Сюда, сюда, здесь потемнее».

Сорокалетний крестьянин шутит, пляшет с Гьяндуссо. Тот освобождается от всякого стеснения и в шутку бросает его на землю. Вмешивается его жена. Гьяндуссо обнимает женщину, а затем выливает стакан вина ей на грудь.

– Ну да, ну да! – говорит её муж, – ты позволяешь себе целовать её, я не ревную. Между итальянцев не может быть ревности! Понятно?.. Между итальянцев не может быть рееееевности! Моя жена – твоя жена, даже наша! Ей нравится, мне нравится! Целуй её. Может быть, я рогоносец? Да быть не может! Мы все были рогоносцами! Сегодня мы все счастливые любовники! Будем танцевать все, тесно, тесно, тесно!

За каждой дверью в полумраке таилась любовь. Так воссоединялась с обжигающим, возвышенным и божественным пылом плоть Родины!

Я тоже танцевал с красивой хрупкой девушкой, чья бледность и большие, чёрные, немного лихорадочные глаза под тяжестью каштановой шевелюры мне очень нравились. Я вновь встретился с ней в толкотне ближе к часу ночи. Она сжала мне руку, говоря: «Пойдём со мной». Я последовал за ней в коридор, затем вверх по лесенке на третий этаж, в спальню. Запыхавшаяся, но с решительными движениями, как будто следуя непоколебимому решению, она закрыла за мной дверь на ключ. Я едва видел её.

Я ощупью нахожу кровать в трепещущем свете лампадки у розовато-синей Мадонны.

– Меня зовут Грациелла, ты мне нравишься, поцелуй меня. Поцелуй меня ещё, ещё, ещё! Знаешь, я столько слышала о тебе! От одной моей римской подруги. Ты великий поэт, знаменитый человек! Как я могу тебе понравиться?

Затем, обхватив меня руками за шею, она крепко прижалась ко мне, вдруг горько разрыдалась и долго не могла успокоиться.

– Пойдём, – прошептала она и, взяв за руку, в темноте подвела меня к постели.

– Я чистая, знай, чистая, какой родила меня мама. Но один из этих каналий…

Она не могла продолжать, настолько рыдания душили её.

– Но однажды ночью один из этих каналий попытался овладеть мной. Он квартировал у нас в доме! Он спрятался в оконном проёме. Он вошёл в комнату ничего не говоря, и сорвал с меня одежду. Когда я осталась в одной сорочке, эта свинья бросила меня на спину. Он не сумел меня изнасиловать, нет! Но он меня испачкал, испачкал, испачкал!.. Я укусила его за щёку! Тогда он остановился. У него пошла кровь. Он выругался по-немецки и ударил меня кулаком, сюда. Смотри!

Грациелла открыла грудь, всхлипывая.

Было плохо видно, но я ощутил под пальцами припухлость на её красивой, мягкой, прекрасно выточенной груди.

– Пойдём, любимый! Я твоя! Очисти меня, очисти меня своими поцелуями! Я хочу, чтобы ты меня очистил своими дорогими итальянскими поцелуями!

Она разделась, взяла меня за руки без всякого стыда.

Она нисколько не колебалась. Упрямая воля управляла её желанием очистительной любви.

– Я вся твоя! Если я тебе нравлюсь… Я так решила, той позорной ночью. Я поклялась Мадонне, что отдамся первому итальянскому победителю, который мне понравится.

Без конца я её целовал, целовал, в то время как Грациелла умоляла, как во сне, монотонным, почти механическим голосом, плача от счастья.

– Очисти меня, очисти меня, любовь, очисти меня!

Комната вздувалась бредом и фантазией. Она плыла по небу, быть может, её унесло течением Млечного Пути. Безграничная, возвышенная, пьянящая ночь. Ночь вне пространства и времени.

У Грациеллы было мягкое, изящное, стройное и горячее тело. Оно грациозно вибрировало под моими ласками, распространяя аромат счастливой земли, отвоёванного бытия. Это был, несомненно, дар Победы.

Я не любил Грациеллу, но чувствовал страстное, неудержимое, нежнейшее влечение духа и нервов.

Я окунулся в самое восхитительное сладострастие со всеми его изысками и, вместе с тем, уступил странному жестокому порыву с мрачным артистическим размахом, со стилистическими вычурностями и музыкальными каденциями.

– Очисти меня, очисти меня, любовь!

Я был безумным кузнецом и маниакальным чеканщиком. Я оказался по ту сторону любого закона, человеческого или божеского, как петух, удовлетворённый идеальной курицей в своём курятнике.

– Запомни, Гьяндуссо, что интерьер 74-ки должен быть чистым, сияющим, прибранным, как постель невесты.

– Поглядите, господин лейтенант, он действительно напоминает постель невесты… но только без невесты!

– Невеста скоро будет. И ты увидишь её, разлёгшуюся, обнажённую, прекраснейшую женщину в мире!

Гьяндуссо улыбается, не понимая смысла моей пророческой фразы, затем говорит материнским голосом:

– Пока что внутри разлеглась Зазà, которая так замёрзла со своим толстым, толстым брюхом. Посмотрите, как она дрыхнет под одеялом.

В семь часов отправление под разноголосый гомон. Говорят, что австрийцы, добравшиеся прошлым вечером до горного потока Арцино [176], ночью стремительно вернулись назад к Медуне[177]. Следовательно, они в нескольких километрах! Тем лучше! Тем лучше! Мы обстреляем их из пулемётов на Медуне. Наши моторы соревнуются со спортивными педалями берсальеров-велосипедистов на белой дороге, пересекающей вересковую пустошь. Солнце, встающее у нас за спиной, взнуздывает нас своими красными лучами. Капитан Раби, опытный командир бронемашин, дал приказ соблюдать должную дистанцию между броневиками. На открытой местности следует избегать создания крупной цели для возможной артиллерийской засады. Будучи знатоком в этой области, я полагаю, что зачастую наибольшие опасности подстерегают нас в часы самой легкомысленной уверенности. Несмотря на усиливающуюся жару, я закрываю дверцы и люки, чтобы приучить экипаж выносить её во время вероятного сражения. Я поворачиваюсь, чтобы проверить расположение людей, боеприпасов, плавность вращающейся башни. Менгини, ведущий машину, привлекает моё внимание к горизонтальной смотровой щели бронемашины под поднятым металлическим веком.

– Посмотрите, господин лейтенант, в глубине белой дороги, в километре от нас Медуна. Там толпа. Женщины, женщины, множество женщин и детей. Австрийцы бежали.

Беспорядочный шум голосов растёт, растёт, растёт. Там внизу целое море, белое, розовое, красное из кричащих и теснящихся женщин. Справа и слева к ним присоединяются остальные. Мы понимаем, что на 20, 30 километров вокруг дома опустошены. Крики нарастают в густой пыли, поднятой женщинами, метущими своими подолами дорогу и колеблющими поднятыми руками листву. Кровавый, радостный, чрезмерный энтузиазм, вибрирующий на металле бронемашины, проникает в люки, как игристое вино. Я открываю дверцу и соскакиваю вместе с солдатами на землю, захваченный бурной волной толпы, мы вместе толкаем бронемашину в ледяной, беззаботно текущей воде.

Да здравствуеееееет! Да здравствуееееет! Да здравствуееееет!

Солнце принимает в этом участие, как угрюмый ворчун, спонсирующий шумный праздник. С безумием, вооружённым острыми, отточенными стрелами, солнце освещает тысячи цветных одеяний, красные, блестящие от пота лица фриулиек и голубую драпировку юбок в журчании текущей воды. Женщины поднимают юбки и заправляют их за пояс. Их голени наслаждаются ледяной водой, усиливающей своё сссссс гггггг гот гот глу глу глу глу флов гот сссс гггг флик флакплуф плуф плаф, имитируя и обобщая шумы, звучание бутылок, источников, водопадов, арпеджий, зимних каминов и шёпот влюблённых под шорох веток. Брод менее проходимый, по сравнению с предыдущими. Моя 74-ка погружается, почти плывёт. Мы обвязали мотор. Но солнце столь торжественно низвергает свои лучи на наши головы, с таким трепетным пылом обрушивается на спины, что наши силы возрастают стократ. Многие из женщин надеялись спасти свои роскошные юбки и подобрали их повыше, свернув, как занавес в кукольном театре, и подоткнув их у колен или у пояса. Когда они тянут канат, я любуюсь их тугими мускулами, напрягшимися под розовой плотью сильных бёдер. Остальные бросаются вперёд, ухватившись вместе с нами за брызговики. Вода поднимается по грудь хрупким девушкам. Канат дёргается при каждом рывке мотора, который, ррррррыча, ррррррыча, стремится сдвинуть машину с мёртвой точки. Зазà скулит, лает, плывя как бочонок в коварно сносящей её влево ледяной воде. Берсальеры, едущие гуськом справа и слева, бросают велосипеды и бегут нам на помощь. Безудержная радость в колыхании позвякивающих о карабины и ранцы петушиных перьев на шлемах, посреди лихорадочной болтовни и взрывов смеха воды, этой женщины из женщин, издевающейся и швыряющей горсти жемчужин, колоратур, струй прямо в рты, на распущенные волосы женщин и напряжённые ягодицы, за которые их щиплют берсальеры.

– Все вместе, последний раз! – кричу я, командуя манёвром по пояс в воде.

– Иссааа-оох! Иссааа-ох! Менгини, заводи мотор! Заводи! Заводи его, ради Бога!

Три девочки летят кувырком в воду. Самая маленькая, двенадцатилетняя, летит вверх тормашками; но берсальер бросается и подхватывает её! Выносит её на отмель: плач, смех среди плеска и шума женщин и солдат, вытащивших, наконец, мою 74-ку! Да здравствуееет! Да здравствуееет!

Грубые фриулийки не знают, что такое усталость; их уже сотни и сотни вокруг преодолевающих брод чёрных от грязи бронемашин. Солнце, как живописец с богатым воображением, развлекается, раскрашивая красным, зелёным, лиловым, алым, канареечно-жёлтым цветом этих ловких грубых женщин, кажущихся дикими дочерьми Медуны, сёстрами диких и своевольных вод; однако решившихся изменить им во имя спасения сильных, металлических, агрессивных моторов, в которые они влюбились. Моторы гневно стучат поршнями и надрывно кашляют, раздражённые тем, что их высвобождают хрупкие женские руки. Моторы с большим трудом осознают, что усилий пулемётчиков и берсальеров недостаточно: нужны коварные женщины, чтобы преодолеть женское коварство гальки, проклятой женской, женственной женщины, угрожающей любому резкому и быстрому мужскому броску.

Солнце создало гениальную композицию. Длинную лазурную полосу воды пересекают по горизонтали шесть чёрных бронемашин, каждая из которых окружена судорожно сжавшимся, разноцветным женским венком. В промежутках между бронемашинами перпендикулярно выстроились шесть длинных арабесок из велосипедов, петушиных перьев и карабинов, похожих на движущиеся проволочные заграждения. Эту симметрию нарушает легковая машина капитана Раби в верхнем правом углу картины, кажущаяся странной лодкой в зелёной воде.

В нижнем левом углу картины последняя бронемашина с своей башней-рубкой напоминает погрузившуюся субмарину. Рядом с ней грузовик кажется перевёрнутым парусником.

Это звучащая картина, поскольку её многоголосие долетает до самых отдалённых острых вершин. Да здрав-ствуееееееееет!

Затем тишина. Несколько минут фриулийки отдыхают, усевшись на отвоёванном берегу. Как только безумная радость улеглась, вновь по машинам, по направлению к странному скрипящему звуку, человеческому и нечеловеческому, глубокому и воздушному, необъяснимому, доносящемуся издалека, из-под земли, или с небес. Этот звук впивается мне в грудь, ищет, ищет, находит и пронзает мне сердце острейшей мучительной нежностью… Солнце! Солнце!

Солнце! Солнце! Солнце! Какое стремительное движение в невообразимо широком и безлюдном ложе Медуны, скажи мне, объясни мне, какая новая порция радости ожидает нас впереди, за высочайшей сверкающей стеной твоего неба?

Мой мотор устремляется вперёд. Узнать, узнать, увидеть, встретить. Мы боимся тебя, новая Радость! Нам хотелось бы избежать тебя, хотя ты уже вливаешься в наши жаждущие уши текущей звучащей отрадой!

– Ох! Ничего, ничего, или, хотя бы, немного, бормочет сердце. Это маленький итальянский колокол, плачущий и приветствующий нас… смиренный дар прекрасной освобождённой Италии своим освободителям!

Мы видим его. Это маленький колокол на колокольне лесной часовни. Его с трудом раскачивают руки тщедушной седой старухи, одетой в чёрное. Маленький колокол весь испачкан в земле, потому что он был выкопан всего час назад этими же самыми морщинистыми руками. Он напоминает перевёрнутую вазу с цветами, но они там цветут, цветут, множество мелких звучащих роз, нежных, незримых, но проникающих и растекающихся: пьянящий запах лазури. Задыхаясь, моя машина останавливается перед старухой, вопреки желанию Менгини, сидящего за рулём. Мотор загипнотизирован! Справа и слева робко просыпаются, всхлипывая, остальные колокола, нежные, томные, дрожащие и изнемогающие от нежности. Они торопятся, спешат. Там внизу, под теми каштанами, я его вижу! Я его вижу! Этот самый большой, нанизанный на ветку, его несут, спотыкаясь, две женщины, одетые в голубое.

Дин, дин дааан дааан дин дин дин дан. Между тем старуха раскачивает, раскачивает свой маленький колокол. У него более чистый, текущий, прозрачный, как стекло и вода, звук.

Возможно, металлу не остаётся ничего другого, как продолжить жалобный звон льющихся на него слёз. Плачет старуха, раскачивая свой колокол. Она почти падает от усталости под его тяжестью, и седые волосы падают на её умиротворённое лицо. Она не смотрит на нас. Она склонилась, вслушиваясь в прекрасные мелодичные звуки, падающие прямо ей в сердце. Она первая, с первым колоколом! Конечно, она горда тем, что может видеть и слышать, то как множество женщин приходят со всех сторон, бегом спускаясь с холмов и стекаясь из долин, чтобы звонить, звонить и звонить без конца, и плакать, как осенние облака, которые слишком много выпили, как глаза, которые слишком долго ожидали.

Дин, дан, дин, дан, дан, дан, дин, дин.

Все колокола уже спасены. Этот самый большой начинает звонить медленно, дрожа, почти боязливо; однако вскоре он воодушевляется. Дан! Кажется, что он не верит в чудесную реальность. Целый год он провёл под землёй, в глубине сада священника, вместе с тремя бочонками хорошего игристого вина, спрятанный старой, хитрой, ворчливой служанкой. Дождевая вода просочилась в бочки, и колокол тихонько утешал их тёмными ночами, под землёй. Сейчас он слегка пьян, и у него немного дрожит голос.

Он ослеплён ярким солнцем. Час назад, всего час назад его откопали мотыгами и ногтями. Наверх, быстро, ребята, взялись! Тяните, вверх, тяните, тяните! Он наверху, Матерь Божья! Держи канат! Джованни, подними его на дерево! На эту толстую ветку! Быстро, поторопись, итальянцы идут! Они на реке. Нет, они не там, вот они на автомобиле, слышишь шум мотора? Раскачивай, раскачивай сильнее!

Конечно, до них доносится гул наших моторов, и они боятся, что мальчик, изо всех сил затягивающий узлы своими слабыми руками, не успеет. «Звони, звони, ради Божьей Матери!» – кричат ему из-под дерева. У мальчика не получается, он в отчаянии, почти плачет. Но внезапно, спускаясь, он повисает на языке колокола, как приклеенный, и теперь он раскачивается вверх и вниз, туда и сюда, дрыгая вверху ногами; его руки ободраны до крови, и вот, наконец, он звонит, звонит, звонит.

Дан дан дан дан дан дан дан дан дан дан дан дан дан дан дан дан дан. Священник стоит внизу, бледный, с опущенными руками, в испачканной грязью одежде. Он смотрит на нас остановившимися, изумлёнными глазами. Священник, да, поп, да, но он итальянец. Другой священник приближается неверной походкой. То и дело он останавливается, чтобы отдышаться. Пьетро, его звонарь, тащит огромный колокол, позванивающий на булыжниках.

Они оба очень старые. Женщины хотели было помочь ему, но звонарь отказался, и среди расступившейся толпы он сам дотащил колокол до самых колёс бронемашины. Последним усилием он поднял голову, взглянул на меня, как в бреду, затем упал ничком, и заплакал навзрыд.

Дан дан дан дан дан дан дан.

Тогда старый священник, подняв трясущуюся руку, сказал:

– Господин лейтенант, ещё один прекрасный большой колокол мы не смогли принести… Он не под землёй, но на поверхности, перед нашей церковью, на этом холме. Видите? Его не видно, но я его вижу. Год назад австрийский полковник, этот каналья, которому нет прощения, пришёл за ним с солдатами. Сначала я умолял, потом я сказал этим проклятым, что я не могу, не могу отдать ему колокол. Тогда солдаты выбили церковную дверь и поднялись на колокольню. Я тотчас созвал всех крестьян и крестьянок, все опустились на колени, и я закричал; почти шёпотом, но закричал: «Если Бог ещё в Италии, то Он не позволит, чтобы сорвали колокол! Его не сорвут, его не сорвут!» Я орал, орал: «Его не сорвут, не сорвут!» Какое ужасное мгновение, господин лейтенант! Солдаты смеялись и издевались над нами с высоты колокольни. Я видел ещё, как они кричали по-немецки, чтобы крестьяне отошли в сторону. Все плакали. Они сломали стену, эти канальи, чтобы оторвать его. Потом он упал. Какой вой, и какой грохот! Мой большой колокол упал вниз, но он оказался таким тяжёлым, к тому же начался настолько сильный дождь, что он ушёл глубоко в землю. Его почти не стало видно. Но теперь он вернулся, господин лейтенант; и теперь я смеюсь так, как когда-то плакал.

Австрийцы обвязали его тросами и с помощью волов, рычагов, лошадей, ослов тянули, тянули мой колокол днём и ночью! Однако мой колокол даже не сдвинулся с места. Это другой, поменьше. Дженнаро звонит в него. Наверх, давай, я тебе помогу.

Тем временем к нам подошёл мальчик, тянувший совсем отощавших ослика и корову за две верёвки, лежащие у него на плечах и обёрнутые вокруг рук. Они провели целый год, замурованные заживо в нише, эти двое животных; мальчик кормил их, пролезая время от времени к ним через дыру. Они чувствовали себя не слишком плохо. Животные изумлённо оглядывались вокруг и тяжело дышали. Между тем, крестьянин повесил им на шеи тяжёлые колокольчики. Я хотел было заступиться за ослика, который, определённо, не выдержал бы его веса. Но кому сейчас не было тяжело? И два бедных животных пошли вперёд, побрякивая, побрякивая:

Дан – дан – дан – дан – дан – дан.

– В машину, в машину! – кричу я своим солдатам, – за руль, Менгини!

Я пристально всматриваюсь в наполненные слезами глаза моих солдат. Они поняли. Они поняли. Затем грубо предупреждаю своё сердце: «Ты имело право плакать, моё сердце, но теперь ты пропиталось слезами, как прощальный носовой платок. Хватит! Не плачь больше! Сегодня день битвы! Мы победили, теперь мы должны победить ещё раз! Ты слишком поддалось очарованию колокольного звона. Но я не колокол! Сброшенные с колоколен, закопанные в землю с ревнивой яростью, они возродились изменёнными! Они мелодичная бронза итальянского гения, не пожелавшего выносить прикосновение иностранцев. Под землёй они сохранили свой глубокий тембр и щедрую, волнующую силу. Это гений нашего народа, ещё звучащий внутри нас. Это итальянская творческая сила с волнующей упругостью её гармонических скачков, её звучные фиоритуры, знакомые с просторным амфитеатром сочного эха в Неаполитанском заливе, гибкие каденции тосканских холмов и мрачные органные обрывы узких и глубоких долин в Абруццо. Не

плачь! Пой, моё сердце! Пой, бейся, гуди, раскатывая все ррррррр на рычащей скорости.

Без тоски, без сожалений, без мистического уныния, вдали от Мадонн и от колоколов! Вспомни, что в городах другие, продажные колокола желали бы подстрекать фальшивыми сообщениями о скоропалительном мире внутренних спасителей пассатистской Австрии! Пусть твоё пение будет твёрдым, ясным, прямолинейным, достигающим неба, вверх, вверх, разбей церковные витражи, потому что острый осколок тоже летит в них, провозглашая нашу победу! Устремляйся вперёд, моё сердце-мотор, вперёд по этой прекрасной дороге, пересекающей самые богатые, живописные, красочные поля на земле! Это распущенные волосы божественной Италии! Мы отвоевали её грудь, прекрасные плечи, вперёд, вперёд, к её двум точёным рукам, столько времени бывшим в цепях, к её левой кисти, окольцованной морем: к Триесту!.. И к её правой кисти, более грубой и мускулистой: к Трентино!»

О, Италия, о, прекраснейшая женщина: живая – мёртвая – возрождённая, мудрая – безумная, сто раз раненая и всё равно излечившаяся, Италия, тысячи раз проданная и тысячи раз изнасилованная, но вновь расцветшая, в задумчивом зелёном очаровании и целомудренной сени деревьев. Это я, футурист, первым освободил твою грудь, покрыв её страстными поцелуями!

Космическое слияние моего тела с твоим! Я чувствую тебя, я чувствую тебя, я чувствую тебя! Я оввввладеваю тобой, я овввввладеваю тобой, я овввввладеваю тобой! Ты великая, великая, я знаю, невозможно охватить тебя всю!

И всё же, не смущаясь, не теряя рассудка, я представляю всю тебя, я тебя вижу! Эта розоватая географическая карта, которую я держу в руках, дрожит, дрожит, в то время как я мчусь в своей бронемашине. Вибрируют изящные розовые очертания на карте! Это уже больше не карта, она обретает плоть! Она трепещет, дышит, дрожит и расправляет руки с растущей и преображающей скоростью моего волшебного мотора! Мужественнейший натиск моего мотора, в котором слились воедино сердце, чувственность, вдохновенный гений и артистическая воля, проникающего в тебя со стремлением доставить грубое наслаждение тебе, тебе, я это чувствую! Я всё могущий гений – твой чувственный футурист, твой суженый, который проникнет в тебя с оплодотворяющей вибрацией!

Ах! Если бы я мог охватить тебя всю в одном бесконечном поцелуе, последнем синтезе всех поцелуев, которые твоя цветущая красота возбуждала в отцах, в наших отцах, в умерших за тебя и в 500 тысячах героев Изонцо, Карсо, Пьяве.

Я не сошёл с ума! И не страдаю галлюцинациями! Я творю, творю твой образ, твою статую не из бронзы, не из глины, но из живой трепещущей человеческой плоти. Может быть, он обезумел, гениальный скульптор? Таков я, вдохновеннейший, но полностью контролирующий процесс и владеющий всеми секретами мастерства! С этим кипением в крови, которое заново перекрасит мир, с этой дышащей географической картой и с коротким любовным письмом, пропитавшимся потом под моим кителем, и, может быть, слезами, поскольку это письмо идеальной любовницы, итальянки, пишущей мне о своём безумном желании покинуть Капоретто!.. С этим, с этим, я совершу чудо!..

Да, да, Италия! У меня под кителем любовное письмо! Это она пишет мне! Итальянка! Прекраснейшая! Ты не помнишь её? Это твоя дочь. Она похожа на тебя. У её волос мягкая шелковистая текучесть твоих лесов. Они заставляют вспомнить о самых мечтательных склонах самого пологого из твоих холмов, и ты можешь легко представить себе нежные, чувственные, тёплые щёки персика и магнолии. Только точные изгибы твоих рек напоминают о соблазнительном изгибе её губ! Её голос воскрешает в памяти пение ночных волн в Мессинском проливе, слышном с аэроплана, летящего на высоте в 1000 метров. Медленные печальные смычки на золотой радостной виолончели. Серовато-зелёные гитары скалы с длинными аккордами разбивающейся об неё воды. Гибкие арфы ветра с пиццикато весёлых молний. И плачущие кларнеты, затерянные в меандрах многоцветного безумия.

Она! Она! Когда она идёт, то колеблется, как лёгкая река, влюблённая в небо.

Это твоя дочь, о, Италия! Ласковые слова её письмеца трепещут на моей груди, восстают, шепчут, звучат. Это её нежности я слышу, но также твои, твои! Это ты отвечаешь на мои поцелуи, ты, Италия, кричишь мне: Любовь, любовь, любовь!

Так моя страсть звучит в любовной скорости моей бронированной 74-ки, несущейся через селения и пенящиеся в них волны восклицаний, объятий, цветов, взволнованных колоколов.

– Да здравствуеееееет! Да здравствуеееееет! Дан дан дан.

Я принимаю тебя, я принимаю тебя, я принимаю тебя, Италия! Я ревную тебя, ревную! Все тебя любят, все тебя любят, все тебя хотят! У моих солдат странные, сморщенные лица, выжженные безумным желанием тебя! Я ощущаю сталь этих стен, раскалённых от страсти к тебе! Горизонтальное око этой моей стальной 74-ки уже меняется в исступлении, превращаясь в горячие уста с мощными губами, жаждущими тебя! Трещит и кричит вся моя бронемашина! У неё почти брутальный тон! Она больше не может сдерживать свою безумное влечение к тебе!

– Это я, это я тебя целую! Завввввывает моя бронированная 74-ка, это я тебя целую! Я – это быстрый стальной рот, скользящий по мягким холмам твоей груди, по безупречно выточенным горам твоих плеч, я целую тебя всю, с жадностью, сладострастно! Это я пью и ем тебя своими мельчайшими, быстрейшими поцелуями, моя Италия, вкусная женщина-земля, мать-любовница, сестра-дочь, наставница в любом прогрессе и совершенстве, любвеобильная – кровосмесительная, святая – дьявольская – божественная!

В мечтах я слышал эти трепетные слова любви моей бронемашины. Но резко укушенный ревностью, я завопил:

– Долой! Хватит! Нам не до шуток! Я не позволю тебе все эти вольности! Ты моя, моя, понимаешь? Ты вся моя, прекрасная Италия! До тех пор, до тех пор, до тех пор, пока я тебя люблю, любовью верной – неопределённой, вечной – мгновенной! Глубокой, одухотворённейшей, религиозной любовью! Любовью коленопреклонённой, поверженной ниц, и, вместе с тем, чувственной, жалящей любовью, с царапающими поцелуями и грубыми ласками! Любовью, которая густеет, загустевает, превращаясь в лакомый, аппетитный итальяннейший соус на большой тарелке со спагетти с неаполитанскими черенками [178]! Ты не знаешь, что значит тысячами губ наслаждаться Италией в жёлтом ризотто по-милански и во вкуснейшем минестроне! После длительных скитаний языка и нёба среди плагиаторских, безвкусных заграничных кулинарий, насладиться итальянской кухней! Ах! Ах! Это любовь без границ, с беспредельным, тщательным и безмерным сладострастием солнца, когда оно в августе овладевает землёй!..

А также вращающаяся маслянистая ласка парохода, который блаженно дразнит своим кильватером остров Капри, сосцы Земли, всплывающие на поверхность лунной нежности, как воображаемой шёлковой сорочки!

Не будем ссориться, моя дорогая 74-ка! Ты не уста, чтобы тебя целовать!! Ты быстрый стальной альков, созданный, чтобы вместить голое тело моей обнажённой Италии, которая сейчас изящно, грациознейшими шагами проникает внутрь, внутрь, внутрь тебя! Она уже внутри, в моих объятиях!

Деревни приветствуют мою порывистую, красноречивую и победоносную любовь.

– Да здравствуееееет! Да здравствуееееет! Ита-лияяяяя! Дан, дан, дан. Они правы, эти деревни, когда приветствуют, превозносят мою божественную возлюбленную! Она так прекрасна, дремлющая! Но немного усталая от всех этих поцелуев и неистовых ласк! Молодая, свежая, как была до рабства. Она томно предоставила своё тело умелому массажу нашего наступления. Мы сразу же устранили мелкие морщины, уродовавшие её бока. Наши колёса теперь надавливают, как быстрые большие пальцы, на её кожу, ещё немного бесчувственную после года пагубного кокаина. Поначалу массаж был жестоким. Из орудий, да, из орудий мы обрабатывали правое истрийское веко, разрез чрезмерной складки ткани, потом мы снова сшили края раны плотными и тончайшими стежками смотровых люков.

На несколько лет Италии придётся надеть дымчатые очки, затем красноватый шрам над и под веком исчезнет. Чтобы ускорить дело, мазок пастели и гениальное законодательство. Вокруг рта, носящего имя Пьяве, кипела работа. С помощью бомбардировки верхней губы Кавилья, как опытный массажист, надрезал и удалил треугольники мясистой ткани в точке соединения между губой и носом: Венецианская победа. Этот массаж не только восстановит, но украсит её. Таким образом была усилена выразительная мощь губ Пьяве.

Мы отполируем и выпрямим ощерившиеся холмы. С помощью пулемётов мы, через некоторое время, сделаем обильные инъекции, чтобы выправить неровности линии фронта. Впрыснутый свинец превратится в соединительную ткань. Мы сравняем углубления и моральные впадины на прекрасной волевой шее. Мы изменим подбородок, немного мягковатый, превратив его в выступающий, волевой, дерзкий, и, вместе с тем, приятный. Сейчас отряд помогает нам, обстреливая из орудий надрезы в волосяных регионах над ушами – в Адриатических заливах.

Скоро, скоро мы выровняем из орудий фронтальные морщины горя. Удар ланцета туда, трение колёс сюда, и будет завершено совершенствование её женственных черт. Я хочу придать лицу моей Италии оттенок небес Сицилии. Уже скользит у меня под рукой дуновение африканского ветерка, чтобы освежить бока Этны. В моём распоряжении также имеется это мягкое небо, ткань, пропитанная таинственной нежностью… Возможно, что не я абсолютный властелин этой Вселенной, ставшей для меня чудесным Институтом красоты? В 50 или 60 километрах справа от меня можно взять море, мягчайшую голубую губку, пропитанную восточными лосьонами. С помощью лазурного моря-губки я удаляю кровоподтёки и ожоги на лице Италии, вновь обретающей приятную свежесть юности. Затем я разглажу её лик этим небом из ткани, пропитанной расслабляющим Востоком. Её лицо разглаживается.

– Менгини, как там мотор?

– Послушайте, господин лейтенант, поёт как флейта. Тувввввввв Туввввввв врррррр вррррррр.

Мотор, как и я, жаждет, жаждет обжигающей страсти.

Великолепное чутьё, свежайший, вкусный лазурный напиток – Тальяменто! Если мост через поток Арцино ещё стоит, то мы скоро будем на берегу Тальяменто. Скорее, вниз по зигзагу спуска и через большие S-образные повороты дороги отважно летит моя 74-ка, петляя вокруг холмов, всегда более резких и скалистых, неожиданно принимающих вид гор с нависающими утёсами, повороты, повороты и повороты.

На лихорадочной скорости, как кровь, бегущая по венам, мы несёмся по дорогам Италии, вверх и вниз по её крепким мускулам. Италия была вокруг нас, и была даже в бронемашине, заснувшая в моих объятиях, дышащая спокойно и мелодично. Туввввв Туввввв…

Стремительно спускаясь с берсальерами-велосипедистами, ехавшими справа и слева от бронемашин, мы все почувствовали, что для нас приближается час жесточайшей схватки с врагом. Мы видим, что на Арцино и Тальяменто австрийцы преградили дорогу до станции в Карнии[179], пытаясь, таким образом, предотвратить захват в плен армии примерно в 50.000 человек и, соответственно – обоза, лошадей и скота, направляющихся из Джемоны[180] по направлению к коридору Кьюзафорте[181] и Тарвис[182].

Великолепная игра. Неистовая спортивная страсть овладевает нами. Нам хочется установить рекорд. Мы готовы к любому сражению, но прежде всего, озабочены скоростью. Нужно любой ценой избежать остановки. Берсальеры-велосипедисты, как и мы, любой ценой стремятся первыми добраться до мостов, пока они не взлетели на воздух. Это заботит нас гораздо больше, чем приветственные крики деревенских жителей, теснящихся вдоль дороги.

– Да здравствует! Дан дан дан.

Нам не остаётся ничего другого, как умиляться. Полковник Де Амброзис, командующий всей колонной, мчится в её голове на своём мотоцикле, а вслед за ним, вместе с нами рвутся вперёд берсальеры-велосипедисты, над рулями, посреди клубов густой пыли блестят от пота их раскалённые лица.

На дороге, вьющейся вверх и вниз между лесистыми холмами, скалами и горами, мы представляем собой странный, безумный, охваченный пламенем поезд, который не считается с рельсами и туннелями из неистовой любви к каждому прекрасному итальянскому повороту.

Мы также превратились в одну фантастическую машину 3000-го года, состоящую из чудовищной змеящейся трубы, с тысячами просверленных в ней дымящихся дыр, бегущих поверх её бесконечного колёсного часового механизма.

– Тальяменто, Тальяменто, Тальяменто!

Могущественное итальянское сверхпритягательное название, столько раз являвшееся нам во сне после Капоретто. Я вижу, как искрятся его серебристые ленты в горизонтальную щель бронемашины. Эти ленты танцуют, превращаются в развевающиеся серебряные письмена, на которых начертано всё то же сильное и звучное имя: Тальяменто.

На замедленном повороте сотни женских голосов:

– Мост взорван! Мост взорван! Австрийцы! Да здравствует Италия!

Три секунды спустя Дзинг дзаанг дзинг, моя бронемашина звенит под первыми пулями. Я оборачиваюсь, чтобы убедиться, что люки закрыты. Мои пулемётчики прицеливаются из двух пулемётов на башне. Я приказываю Менгини включить вторую передачу и медленно продвигаться вперёд.

Справа и слева все велосипедисты попадали вниз, в канавы, и теперь они, прячась за велосипедами и защитными тумбами, отвечают австрийским пулемётам ожесточённой ружейной стрельбой. Мы на повороте дороги, среди домов Флагонии[183], протянувшихся вдоль берега Арцино. Мост взлетел на воздух. Видно два обломка, упавших в прохладную, серебристую, спокойную воду, струящуюся с безмятежным бормотанием.

Капитан Раби возвратился в крайнем раздражении. В дивизии совершенно не говорят о перемирии; приказано без устали продолжать преследование. С лейтенантом Боской и с капитаном при свете факелов в ледяной воде мы ищем подходящий брод. Ложе Арцино полно ручных гранат, тысячи и тысячи их были выброшены отступающими австрийскими отрядами. Прежде чем двинуть бронемашины в воду, необходимо сделать откос на противоположном обрывистом берегу. Все работают с заступами и лопатами в руках. Ожесточённая утомительная ночь при неверном свете факелов, радующая только смешным состязанием в чудовищных ругательствах в адрес австрийского коварства и итальянского простодушия, так как днём работается лучше и быстрее. Когда небо начало бледнеть, мы уже протянули канаты. Мы видим, как там внизу избранный день растягивает длинные лучи, день, который увенчает наш героизм. Течение сильное, но усилия моторов поддерживают мощные толчки наших поясниц, и колёса не застревают. Всё происходит с чудесной точностью. Выходя из воды, я слышу, как плачет Зазà в бронемашине, оборачиваюсь, боясь, что бедная животинка выскочит наружу, спотыкаюсь и падаю лицом вниз. Моя рука ухватилась за что-то странное, мягкое и мохнатое, изумляющее моё осязание. Я сжимаю это в руке и, поднявшись на ноги, разглядываю.

Солнце раскалывается на горизонте, как яйцо японского фокусника, и внезапно бриз легчайшими пальцами вытаскивает наружу сотню лент из розового – красного – зелёного – лилового – серебристого – белоснежного шёлка, которые поднимаются к зениту, завладевая пейзажем. Очарование восхода взволновало меня. Я боюсь, что глаза обманывают меня, когда внимательно разглядываю странную влажную траву, которую держу в руках. Она почти золотистого цвета. Но это не растение. Это человеческая, почти живая вещь. Ужас! Я действительно держу в руках волосы. Вырванные женские волосы, действительно вырванные! Это волосяной покров, окровавленный скальп!

– Друзья! Друзья! Смотрите, какую гнусность совершили эти скоты! Это, должно быть, хорваты! Где-то на берегу реки должна быть также голова бедной итальянской женщины, заплатившей такой ценой за плевки и укусы, с помощью которых она отбивалась от одного из этих боровов! Солдаты! Пулемётчики! И вы, берсальеры-велосипедисты! С сегодняшнего дня никакой жалости к бандитам! Каждый вырванный волосок этой итальянской женщины будет жестоко отмщён! Отмщён! Вперёд! В машину, против этой падали!

Дорогая! Дорогая! Дорогая! Это нежное итальянское слово естественно слетает с моих губ, в то время как они пьют любящее дыхание вновь обретённой равнины. Опьянение от всё более полного наслаждения телом Италии. Пружинящие в тарантелле страмботти[200], мотеты, крещендо и обширные каденции моей бронемашины становятся всё более музыкальными. Я наслаждаюсь великой музыкой скорости с её гармоничным сплетением дерзких, нежных, своенравных, упрямых, детских, целомудренных и сладострастных ритмов, пока смакую с нарастающей жадностью вкусный джем, который достаю из банки остриём своего кинжала.

На каждом повороте дороги нас настигают радостные голоса жителей. Однако в этот раз шум голосов был более бурный, чем в предшествующие. Он громко славит Италию, но я различаю множество рук, потрясающих кулаками в направлении австрийских патрулей, которые там, внизу, под деревьями обстреливают мою бронемашину звенящим шквалом пуль. Мы въезжаем в мятежную Карнию, полностью разграбленную, обнажённую, обескровленную отступающими австрийцами. Тысячи чувств и переживаний одновременно сталкиваются в моём сознании.

Духовные и материальные мотивы, превосходящие своими хитросплетениями любую вагнерианскую полифонию, достигают чрезвычайной футуристической синхронности.

Вот что я чувствую одновременно:

1. – Звонкое арпеджио пуль на броне.

2. – Удовольствие лакомиться джемом, извлекаемым кинжалом из банки.

3. – Подавленные рыдания, разрывающие сердце при виде попранной Италии.

4. – Радость победы, бушующую в моём сердце и сияющую в переполненных слезами глазах людей, приветствующих нас в пути.

5. – Прилив отеческой любви, вызванный их взволнованными голосами.

6. – Ненависть-месть в моей левой руке, сжимающей револьвер.

7. – Дорогу, за которой пристально следят мои глаза автомобилиста.

8. – Все шумы мотора, работающего точно и счастливо.

9. – Руль в руках Менгини.

10. – Мои ледяные ноги, промокшие во время последнего перехода вброд.

11. – Абсолютно спортивную лихорадку первым из всех итальянцев настигнуть австрийцев прежде, чем они спасутся бегством. Рекорд!

Мы, Боска и я, получаем в Трасагисе[201] приказ самим мчаться на максимальной скорости в Тольмеццо[202], прежде чем мост через Тальяменто взлетит на воздух. Площадь Алессо преграждают берсальеры-велосипедисты. Обессиленные люди и велосипеды лежат на земле, доведённые до изнеможения напряжённой гонкой. Мне хотелось бы воспеть бурное биение этих молодых сердец, пыхтение этих лёгких, дыхание этих обожжённых, забитых пылью ртов, и пот, стекающий по этим тревожным лицам. Они смотрят на нас с завистью, почти с гневом. Полковник Де Амброзис с меланхолическим взглядом, но твёрдым голосом кричит им:

– Только одно подразделение бронемашин, на полной скорости!

Я вижу множество берсальеров-велосипедистов, в отчаянии кусающих губы. Они надеялись победить в этой гонке. Они рассчитывали заполучить трофеи. Некоторые поднимаются. Лейтенант берсальер о чем-то возбуждённо говорит с Де Амброзисом. Его глаза умоляют, и пока моя бронемашина упруго трогается с места, я вижу, как лейтенант берсальер бросается к велосипедам и кричит:

– Первый взвод, со мной, вперёд!

Потрясающий праздник дрожащих от радости мускулов, предвкушающих самое последнее усилие из усилий, за пределами человеческих возможностей. В первые несколько минут берсальеры-велосипедисты справа и слева несутся впереди на моей скорости. Но дорога резко устремляется вниз, а через 100 метров вновь поднимается вверх, вся в солнечной пыли. Велосипедисты остаются позади. Они должны с разбегу, лавинообразно пролетать спуски, чтобы затем преодолевать подъёмы. Они, действительно, бросаются вниз, почти взлетая затем на запасе скорости. Мы все стремимся вверх… вверх… вверх…! Пылающие лица берсальеров успокаиваются, когда они жадно глотают опьяняющий ветер нового спуска.

Божественная дорога спускается, мягко змеясь и погружаясь в зелень!

Мы взрывчатая революционная и спортивная кровь Италии, бегущая, текущая вниз, по запутанным артериям Карнийских Альп [203]!

– Сомплаго [204]! Сомплаго! – кричит Менгини, – я знаю эту деревню!

Менгини сияет. Его руки, лежащие на руле, сводит судорогой от избытка чувств.

– Будь внимателен, Менгини! Бензина достаточно? Ради Бога, мы не можем больше позволить себе останавливаться. Вперёд! Вперёд!

Мы на скорости проскакиваем Сомплаго, как будто пронзаем его кинжалом. Деревушка кажется нам вымершей, пустой, оцепеневшей от ужаса и замершей перед лицом грозящей смертельной опасности. Скорей, скорей, лететь, спешить, вписываться в повороты, избегать столкновений.

Вот брошенная тележка! Вот огромный валун! Вот куча гравия! Бесчисленные препятствия. Змеиная ловкость моей бронированной 74-ки, проворно проскакивающей везде, ничего не задевая. Я упрашиваю, умоляю, уговариваю мотор, чтобы он работал без остановки. Хватило бы капли жира и чуть побольше пыли! Но мотор верный, послушный, безоговорочно повинующийся, а его четвёртая скорость поистине крылатая, воздушная, как если бы ветер одолжил колёсам бесконечные мягкие трамплины из облаков. Все четыре шины исправные, туго накачанные, но их экваториальный пыл там и здесь прорывается сквозь покрытие, траурными клочьями которого шумно хлопает брызговик. Это грозный шум, поскольку клочья резины сзади хлопают и конвульсивно развеваются. Моя 74-ка напоминает женщину, бегущую в своём развевающемся капоте.

Два жестикулирующих человека на дороге в 100 метрах, они не отходят в сторону. Притормаживаем.

Это два лейтенанта горнострелковых войск, двое из тех многочисленных итальянцев, которые сбежали из плена после поражения при Капоретто и потом скрывались в горных пещерах как дикие звери, или как разбойники во времена гверильи[205].

– Скорее! – кричат они мне. – Мост пока стоит, но его взорвут через несколько минут! Он уже заминирован! В Тольмеццо два австрийских батальона пьют кофе.

– Его выпьем мы! – отвечает Менгини. – Здесь я у себя дома, знаю каждый камень.

Как победитель в кольцевой гонке, Менгини мастерски, не замедляя, проходит опасные повороты. Он преодолевает их с дерзкими поворотами руля, трансформируясь в моём воображении в одного из дерзких небесных водителей, рулящих планетами на бескрайних и сияющих поворотах Млечного Пути. Разве оно не отличается величественным простором Млечного Пути, это ложе Талья-менто, разворачивающее перед нами свои меандры из живого серебра и церебральные разветвления своих лазурно-зелёных стремнин? Скорее, скорее, скорее! Мы радуемся как мальчишки, когда проносимся вдоль по этому высокому живописному балкону, нависающему на высоте в 50 метров над бескрайним плоским речным ложем, его зелёными водами и бегущими тёплыми струями.

Спокойно, как во сне, текут медлительные воды, в то время как тревога нарастает, усиливается, кусает мои запылённые колёса, яростно кусает, кусает горячую, раскалённую резину, сжимает горло гневом и нетерпением. Извилистая разбитая дорога с ослепительными веерами пыли наконец выводит нас к мосту в Тольмеццо. Менгини кричит, кричит:

– Мост стоит! Мост стоит! Мост стоит!

Он почти обезумел. Его руки бешено трясут руль, как будто он хочет вырвать его. Я грубо хватаю его за руку:

– Менгини! Менгини! Успокойся! Не теряй голову. Положение серьёзное. Мост заминирован. Нужно пересечь его как можно быстрее. Ты уверен в моторе?

– Да, господин лейтенант.

Мы в ста метрах от моста, изящно раскинувшегося над рекой на двух арочных пролётах. Мои глаза прекрасно различают путаницу проводов вдоль парапета и бочки, привязанные к капителям опор. Но итальянская грация этих арок, не могущая предать нас, итальянцев, наполняет меня оптимизмом. С могущественным чувством веры мы въезжаем на мост. Менгини даёт по газам. Я полностью открываю горизонтальную щель в носовой части, подняв металлическое веко. Справа, внизу, в ложе реки, среди зарослей, бегут серые фигурки.

Полдень дышит нам в лицо раскалённым и, вместе с тем, безумно завывающим ветром. Это наши солдаты из Карнии, спустившиеся вниз из своих горных убежищ. Длинные бороды, рваная одежда, разбойничьи рожи. Почти все вооружены. Я останавливаюсь среди них, в 50 метрах за мостом.

– Да здравствует Италия! Господин лейтенант, там много австрийцев, вот под теми навесами! Но два полка и командование должны быть к этому времени в Амаро [206]. Если поспешите, то нагоните их по дороге.

Тем временем мой сержант нацеливает башенный пулемёт на навесы в конце поля, справа от дороги. Австрийцы отвечают несколькими ружейными выстрелами, потом мы видим, как они бегут по направлению к речной отмели.

– Господин лейтенант, мы едем с вами в Амаро!

– Нет, друзья! Вы останетесь здесь поджидать этих каналий. Если австрийцы повернут обратно, то я их обстреляю из пулемёта. А вы, достаточно будет двадцати человек, останетесь охранять мост.

Всё Тольмеццо проснулось. Беспорядочный шум, бесконечные восклицания, распахнутые двери. Балконы переполнены женщинами и детьми. Кажется, что люди появились из-под земли. На полях и лугах появляются люди.

Дерзкие и разбойничьи солдаты из Карнии устраивают неистовую стрельбу в воздух, приветствуя нас. Женщины гладят, обнимают мою 74-ку. Они обезумели от радости.

– Да здравствует наш освободитель! Да здравствует освободитель Тольмеццо! Да здравствует Италия! Мы пойдём с ним в Амаро! Австрийцы ушли два часа назад! Они сказали, что будут окапываться в Амаро!

В нескольких метрах раздаётся непонятный шум вокруг трёх женщин, одетых в белое.

Они падают к моим ногам, обнимая мне колени.

– Господин лейтенант, спасите нас, спасите нас! Скажите им, мы не словенки, мы не австрийки, мы триестинки! Сколько страданий! Целый год мучений!

Нельзя терять времени. Я сажусь в машину и пробираюсь на своём броневике сквозь густую толпу.

– Разойдитесь, разойдитесь, дайте проехать!

Какая-то старуха падает перед нами, и Менгини приходится резко свернуть в сторону, чтобы не наехать на неё. Затем вперёд, по дороге на Амаро, под высоким сильным массивом Монте Феста[207]. Через километр неожиданно натыкаемся на колонну обоза.

– Гьяндуссо, со мной! Возьми две гранаты и револьвер. Ты, Локателли, держи наготове пулемёт!

Потом мы с Гьяндуссо направляемся к венгерскому сержанту, следующему за последним обозом.

– Всем сойти! Сдавайтесь! Поворачивайте лошадей назад!

Сержант колеблется мгновение, затем повинуется. Все люди в обозе разоружены.

– Назад! – кричу я. – Пошли! В Тольмеццо встретите колонну с пленными.

Я показываю сержанту свой револьвер и гранату, затем сажусь в бронемашину. Сижу, почти полностью высунувшись из открытой дверцы, с зажатым в руке револьвером. Дорога поднимается и спускается. Первые дома Амаро. Неожиданность: из горного леса справа бьёт пулемёт! По кому стреляет этот австрийский пулемёт? Он не австрийский. Я вижу, как вниз бегут уже знакомые нам Карнийские отшельники. Они кричат:

– В Амаро полно австрийцев, их больше четырёх тысяч! Мы пойдём с вами! У нас есть пулемёт в горах! Сейчас его спустят вниз!

На первой небольшой площади моя бронемашина останавливается, окружённая шумной толпой. Она больше не может сдвинуться с места, как корабль, зажатый льдами. Этот образ пришёл мне в голову из-за огромных охапок хризантем в руках у женщин. Рты, разорванные лавиной слов. Рты, бормочущие глупости. Руки, машинально одёргивающие одежду, поднятые руки стариков, благословляющих меня. Течение радостной толпы, заполняющей пространство вокруг ветхих домов. Кажется, что дома раскачиваются, опускаясь то носом, то кормой, настолько балконы перегружены живым человеческим плющом.

Вверх, к солнцу, этой математической точке решённой военной проблемы, поднимаются спирали свистящего дыхания и золотистой пыли. Поднимаются конусы энтузиазма на незримых стеблях наших фонтанирующих сердец. Сталкиваются вместе летящие шары голосов и треугольники криков посреди пьяных геометрий крыш, рушащихся от радости.

Пятидесятилетний краснолицый усатый мужчина обнимает меня, с силой запечатлевая на моих устах поцелуй, от которого я не успеваю уклониться. Затем он говорит дрожащим голосом:

– Я был у окна… когда внезапно увидел на дороге вашу машину. Я упал на колени, воздел руки к небу и закричал: «Италия здесь! Италия здесь! Боже мой!»

Я иду рядом с бронемашиной, медленно продвигающейся по направлению к главной площади. В левой руке я сжимаю револьвер; правая рука на ранце, полном гранат.

– Спасибо, спасибо, только расступитесь, расступитесь!

Женщины не слушают и бросают охапки хризантем на колёса, на мотор.

– Хватит! Хватит! Это цветы смерти. Сегодня день жизни. Отойдите! Разойдитесь!

Неописуемый хаос, сутолока кипящего котла. Я кулаками прокладываю путь своей бронемашине, которая останавливается на центральной площади.

– Там, на втором этаже они устроили офицерскую столовую, – говорит мне один из жителей.

Я вижу венгерского майора, отдающего непонятные приказания.

– Локателли, целься в это окно, огонь!

Та та та та та гринг гранг сыплющихся осколков.

– Пойдём со мной, Гьяндуссо! Прикрой меня сзади! А ты, Локателли, открой огонь по этим окнам.

Я бросаюсь к двери, из которой выходят в смятении многочисленные офицеры.

– Бросайте оружие, сдавайтесь!

Первый, лейтенант, подвижный, мускулистый, но бледный, как смерть. Он выхватывает штык-кинжал из ножен, висящих на боку. В тот момент, как он делает шаг вперёд, я наношу ему страшный удар кулаком в живот. Левой рукой я беру его за ворот, в то время как моя правая перехватывает штык-кинжал и одним движением снизу вверх разрезает его дрожащее горло. Они могли бы убить нас. Нас 14 человек с 6 пулемётами посреди 4 тысяч врагов с примерно 50-тью пулемётами. Но наши бронемашины наводят на них ужас. Наши лица сияют дерзостью победы, а наши глаза пронзают их с силой прожекторов.

Мой товарищ лейтенант Боска со своей бронемашиной показывается в глубине улицы. Я стою один в толпе офицеров, не желающих разоружаться. Венгерский полковник спорит с австрийским майором. Я бросаюсь между ними. Вырываю штык-кинжал у майора и револьвер у полковника. Они остаются стоять в оцепенении.

– Уберите женщин, ради Бога!.. Менгини, Локателли, Гьяндуссо, вы что там делаете? Заканчивайте с цветами и женщинами!.. Салис, обойди вокруг бронемашины, присматривай за шинами и убери женщин!.. Локателли! Разверни башню, нацель пулемёты на въезд в деревню! Гьяндуссо, поднимись на второй этаж, открой все двери, обыщи всё как следует, и тащи вниз всех офицеров, каких найдёшь!

Затем я оборачиваюсь к карнийским солдатам.

– Сюда, разоружите этих людей!.. Оружие направо! Люди налево!.. Если эта падаль только шевельнётся, стреляйте!

Венгерский полковник разоружён, он торжественно представляется мне. Атлетичный, шестидесятилетний, огромные закрученные усы.

– Прошу вас, господин лейтенант… где ваш полковник?

– Здесь я единственный итальянский командир. Не заставляйте меня тратить время. Вы разбиты. Сдавайтесь без всяких разговоров. За нами следуют крупные силы, которые будут здесь с минуты на минуту. Остальные бронемашины, кавалерия и берсальеры-велосипедисты.

– Пожалуйста, пожалуйста. Я думаю, что теперь уже подписано перемирие.

– Я не верю вашим словам. Перемирие не было подписано. Мне приказано взять всех вас в плен.

Вмешивается майор, полный, льстивый, низкий лоб, свиное рыло.

– Je vous prie, monsieur le lieutenent [208].

– Ne m'embetez pas! Vous etes des voleurs, des canailles, des cochons! Si je vous abandonnais à la population de Amaro, vous seriez tous égorgés! Vous leurs avez tout volé! Quand on n'a pas d'argent, on ne fait pas la guerre! Vous avez compris? Quand on n'a pas d'argent, on ne fait pas la guerre [209]!

Женщина тянет меня за рукав, исступлённо крича:

– Господин лейтенант, позвольте мне убить этого каналью полковника! Насильник! Моя дочь, моя дочь!

Я поворачиваю женщину и, ковыряя в носу, обращаюсь к полковнику:

– Vous etes un lache, un bandit, vous aussi, monsieur le major! Vous ne savez que mentir et voler! Vos faux parlementaires nous ont couté 30 bersaglieri! Vite, finissez! Tout le monde doit etre désarmé, dans une demi-heure [210].

Однако я слышу, как, удалившись с майором, полковник произносит слово «téléphone» [211].

– Господин лейтенант, – говорит мне горожанин, – сейчас полковник пошёл в помещение жандармерии, чтобы позвонить на железнодорожную станцию Карнии. Там, на втором этаже.

– Фатутто, возьми карабин, примкни штык. Поднимись и перережь телефонный провод!

Фатутто поднимается по деревянной лестнице. Но наверху собрались офицеры, мешая ему пройти. В четыре прыжка я догоняю Фатутто, расталкивая всех кулаками.

Полковник с трубкой у уха поворачивается ко мне спиной. Я разворачиваю его обратно, схватив за плечи. Перерезаю провод и передаю аппарат следующему за мной горожанину.

– Дарю его тебе, иди! А вы все, все вниз, на улицу!

В конце комнаты два венгра, растянувшиеся на койках.

– Вы тоже, настоящие или фальшивые больные, вы будете лечиться в госпитале Тольмеццо!

Когда я спустился вниз, подталкивая перед собой австрийских офицеров, то ситуация на площади ухудшилась. Суматоха жестов и шум множества громких немецких голосов. Гьяндуссо, обследовавший переулки, сказал мне:

– Господин лейтенант, в конце переулка, в большом дворе, более тысячи человек сейчас обедают. Они не хотят разоружаться.

– Посмотрим. Менгини, выступай вперёд на машине. Локателли, прицелься в конец этой улицы. Предупредительный огонь. Стреляй вверх.

Та та та та та та.

– Хватит! Хватит! Вы все, продолжайте разоружать их, быстро! Оружие направо, люди налево! Не перепутайте, ради Бога, не перепутайте! Гьяндуссо, возьми ранец с гранатами и пойдём.

Высунувшись из-за стены, я увидел в двадцати метрах внизу, в конце улочки, в огромном дворе с тысячу боснийцев. Шум вокруг котелков. Окрики офицеров, непонятные приказания. Некоторые заряжают карабины. Я громко кричу:

– Сдавайтесь!

Тишина. Сотни лиц изумлённо глядят на меня. Некоторые поднимают руки. Гьяндуссо из-за моей спины бросает гранату посреди двора.

Зграа – грааанг

Около двадцати раненых, убитых нет, все руки подняты с долгим звериным воем.

– Откройте ворота, и все выходите!

Карнийские солдаты сбегаются на это новое разоружение. Но прозвучавший рядом револьверный выстрел заставляет меня обернуться.

Гьяндуссо выстрелил в плечо полковнику, который не хотел отдавать поводья двух своих великолепных лошадей. Чудесная пара военных коней, гордо бивших копытами, пытаясь вырвать поводья из рук Гьяндуссо.

Стоя перед школой, Боска говорит мне:

– Мы не можем оставаться. Нужно как можно скорее добраться до железнодорожной станции Карнии.

На полной скорости они устремляются вслед за бронемашинами Вольпе и Сакко. Снизу с криками поднимаются разоружённые люди.

– Прага! Прага! Богемия свободна! Австрия капут! Да здравствует Италия!

В знак уважения они срывают с фуражек две металлические пуговицы и имперский герб.

После Амаро дорога бежит, господствуя над полями и перелесками, тянущимися вдоль потока Фелла[212]. Наши четыре бронемашины несутся на полной скорости. Нас догоняет капитан Раби, который в своём открытом, без брони автомобиле оказывается в голове подразделения. Он дерзко, бесстрашно и нагло сидит рядом со своим водителем. У него на коленях клетка с почтовыми голубями, которую он придерживает руками.

Впереди, в километре от нас мост железнодорожной станции Карнии. Конечно, он заминирован, но нам на это наплевать. Из зарослей на другом берегу раздаётся ружейная стрельба, сначала редкая, затем более плотная. Нас обстреливают один или два пулемёта. Мы въезжаем на мост, держа дистанцию. Перед зданиями вокзала пыхтят два локомотива. Издалека можно различить два бесконечных перегруженных поезда. Вся добыча армии воров. Острая радость пронзает наши тела насквозь, раздирает их, почти рвёт в клочья нашу страстную плоть. Остановка на мосту. Мы нацеливаем свои пулемёты на заросли, в которых спрятаны австрийские пулемёты.

та та та та та джаааа та та та та та джаааа

Упрямые боснийцы никак не хотят смириться с неизбежным поражением. Мы стреляем, медленно продвигаясь вперёд. Внезапно два локомотива приходят в движение.

Та та та та та джааааа

джааа джаааа джааааа джаааааа

Смеётся эхо в долине. Оно смеётся, смеётся при виде двух крошечных чёрных машинистов, спрыгивающих вниз с двух локомотивов и прячущихся под колёсами.

Когда мы, миновав мост, оказываемся среди зданий железнодорожной станции Карнии, то правая сторона наших бронемашин начинает звенеть под неистовым шквалом бренчащих пуль. Это строчит рядом австрийский пулемёт, прячущийся в зарослях. Наши свирепо отвечают, неистово поливая пулями отмель.

Та та та та та та та та та та та та та

Джаааа джааааа джаааааа

Эхо смеётся, смеётся, играет, кричит и издевается в долине. Оно смеётся под лучистым кругом солнца, где облака-дети гоняются за солнечными зайчиками на лазурных небесных лугах.

Та та та та та та та та та та та та та

Джааа джаааааа джаааааа

Эхо смеётся в долине, когда видит, как все выскакивают из бронемашин и бегут как дети, выгоняя пинками, кулаками, пощёчинами боснийцев, не желающих отдавать свои пулемёты. Они сдаются, огрызаясь как собаки, или лучше как профессора, пассатисты, идиоты, с сожалением уступающие ветхие словари закатившейся австрийской славы под нашим футуристическим напором.

Передо мной на дороге останавливается автомобиль капитана Раби. Он выскакивает с криком:

– Сдавайтесь!

Слышится шумное шарканье ног. Моя бронемашина продвигается на двадцать метров вперёд, и я могу рассмотреть голову огромного армейского корпуса, медленно движущегося в нашем направлении.

Впереди идут пешком мрачные бригадные генералы, полковники и майоры. Один наглый толстый полковник, руки по швам, острые локти, поднятая голова. Над ними колышется окутывающее их, необъятное, тошнотворное, острое и приторное зловоние австрийских войск. Вонь канализационная, тяжёлая, йодистая, мерзкая, пропитанная мочой, отхожим местом, могильной ямой и зверинцем. Раби кричит:

– Вы все пленные!

Однако австрийские и венгерские офицеры оживлённо совещаются между собой. Мы бежим с зажатыми в руках револьверами.

– Monsieur le capitaine[213],– говорит высокий, сухой, тощий генерал с мертвенно бледным лицом, по которому

Господин капитан (фр.) медленно текут две слезы. – Nous avons le droit de passer et de continuer la route vers Chiusaforte. L'Armistice est signé [214].

– L'armistice n'est pas signé [215]! – твёрдо отвечает Раби.—

Rendez-vous avec toutes vos troupes! Vos deux trains ne partiront pas [216]!

– Pardon, monsieur le capitaine, il faut que je demande des ordres au commandant de notre corps d'armée [217].

– Quelle chance [218]! – кричит Раби. – Nous ferons prisonnier aussi le Commandant de Corps d'Armée[219]!

Между тем, зеленовато-жёлтая вонючая колонна австрийских войск теснилась на левой стороне дороги, пропуская автомобили, полные офицеров. Среди них мускулистый и пузатый генерал, командующий армейским корпусом. Его круглое, смуглое, землистое лицо с дрожащими веками и бегающими глазами, свидетельствующими о полном упадке военного духа.

– У меня приказ, господин генерал, – говорит капитан Раби, – остановить здесь ваш армейский корпус. Вы все взяты в плен. Когда вы передадите мои приказания, я доставлю вас в этом автомобиле на командный пункт первого кавалерийского дивизиона.

Тем временем, вдоль улицы Кьюзафорте проходят плотными рядами итальянские пленные, освобождённые, когда стало ясно, что падение Граппы означает начало крушения империи. Один из этих пленных, более обессиленный, чем остальные, трагически качается и затем падает ничком в трёх шагах от меня, подкошенный усталостью и голодом. Менгини бросается к нему, опускается на колени, трясёт это бедное бездыханное тело, крича:

– Поглядите! Поглядите, что они сделали с нашими братьями! Вот! Вот, что они сотворили с нашей плотью!

Он поднимается в ярости; затем, как в бреду, грозя сжатыми кулаками австрийским пленным, бросается и бьёт в лицо австрийского майора. Тот не понимает, ругается, хочет защищаться, но Менгини валит его на землю, кусая его за руки. Толпа шевелится, кричит вокруг моей бронемашины, где лает испуганная Зазà. На полной скорости появляются первые берсальеры-велосипедисты в касках с развевающимися перьями.

Волнение и шумное чередование отливов и приливов. Австрийцы рассеиваются. Стычки, катающиеся тела. Какофония сотни разных языков: итальянского, немецкого, словенского, богемского, русского, венгерского и т. д. Я бросаюсь с револьвером в кулаке в эту собачью драку и пытаюсь остановить наших пулемётчиков и разъярённых берсальеров.

Мотоциклист пулей проносится по мосту, останавливается посреди этой суматохи и кричит нам:

– La Viribus Unitis[220] достигнуто!

Взрыв исступлённого «Ура»! Моё сердце отказывается вместить эту неподъёмную радость. Оно не готово к такому бешеному галопу гигантских новостей. Устало, болезненно моё сердце переносит всё, радуясь и страдая. Я вижу, как в небе набухает ещё одна глыба сверхчеловеческого счастья. Катящаяся глыба, которая низвергается вниз на покатых облаках, чтобы поразить меня в самую грудь. Она гремит как пулемёт, только весело, очень весело! Это не смертельное та та та та, но вдохновлённое огромной скоростью топ топ топ топ. Это второй мотоцикл. Его ведёт сержант берсальер, который останавливается, возбуждённый, с левой рукой у красной фески, с горящими энтузиазмом глазами:

– Наши вошли в Триест и Тренто!

Меня охватывает дикое воодушевление. Я бросаюсь, хватаю его за руку, крепко сжимаю его. Он возмущается, почти падает. Я почти падаю вместе с ним и его мотоциклом.

– Если ты врёшь, то я вышибу тебе мозги! – ору я ему. – Скажи мне! Объясни мне! Поклянись мне! Что это истинная, проверенная новость!

– Клянусь, мне её три раза повторил лично генерал!

– Поклянись!

– Клянусь!

– Своей матерью!

– Моей матерью!

– Дааах! Аaaaaх!

Я сжимаю обоими руками сердце, которое набухает, набухает, расширяясь, разрываясь, его стенки становятся огромными горами, в то время как мой разинутый рот с триумфальным наслаждением заглатывает безмерное зловоние австрийских пленных, всю бесконечную зловонную душу побеждённой вражеской империи.

У меня странное, свирепое, жестокое, агрессивное лицо, но мои глаза наполнены слезами радости. Бедные крестьянки, доведённые до изнеможения голодом и усталостью, идущие, согнувшись, под тяжестью плетёнок вдоль поезда, полного украденного у них скота, растрогали меня до слёз, и, вместе с тем, они дают мне в руки орудия мщения. Мне хотелось бы расцеловать лица этих бедных старых итальянских старух и затем утешиться при виде слёз побеждённого австрийского генерала. Причудливая примитивность моего темперамента, естественного, дикого, здорового, гибкого, полного варварской жестокости и глубокой цивилизованной человечности. Темперамент, который бросается, бьёт, но сразу же прощает всё, с высокой, снисходительной и спокойной добротой.

Разоружение началось. Слева укладывают штабелями ружья, справа пулемёты. В центре пленные австрийцы, отупевшие, шатающиеся в своих длинных грязно-жёлтых шинелях, выстраивались и отправлялись назад посреди дерзкого и мускулистого веселья берсальеров-велосипедистов.

Пленные инстинктивно цеплялись за свою древнюю дисциплину, ожидая приказаний своих офицеров которые, даже будучи побеждёнными, ещё сохраняли весь свой авторитет, настолько крепким было железное строение мощного, разбитого нами войска.

Австрийские офицеры передали своими резкими шакальими криками приказ двигаться вдоль наших бронемашин и пересечь мост через Феллу в направлении Амаро-Тольмеццо. Однако навстречу им постоянно прибывали на полной скорости наши берсальеры-велосипедисты. Они сворачивали вниз по дороге, по направлению к нам, ещё и ещё, как стрелы, окрылённые петушиными перьями. Колонна была вынуждена остановиться. Минутное замешательство: затем трое берсальеров, оставив велосипеды, вскочили в сёдла захваченных лошадей, мощных животных с быстрыми мускулами, и, зажав их между сильных коленей, возглавили первую марширующую колонну. Первый из них, сицилиец с красноватым запылённым лицом уличного мальчишки, с чёрными глазами под красной феской и карабином через плечо. Гарцуя на своём огромном коне, он сыпал ругательствами:

– Чёрт! Не знаю, какая это лошадь, ирландская или венгерская! Но у меня сицилийские мускулы!

Наши бродячие солдаты из Карнии тоже командовали колоннами пленных. Они были оборванными и грязными, но все оседлали великолепных лошадей.

У одного на голове было что-то вроде голубого тюрбана и большой туристический рюкзак за спиной. Он походил на турецкого генерала. С фланга господствовали наши бронемашины с их 18-ю пулемётами, нацеленными на весь движущийся австрийский дивизион. Ссс ссс медленное монотонное шарканье усталых ног. Дзин дзин трик гринг дзин карабинов, вываливавшихся из штабелей. «Мерзавец, подлец, пошёл! Я заставлю тебя идти, засранец!»

В пятидесяти метрах ниже, у муниципалитета, в двух автомобилях командующего австрийским армейским корпусом и его генеральным штабом пленные офицеры сидели неподвижно, уставившись перед собой невидящим взглядом. Вокруг них мои пулемётчики с ружьями с примкнутыми штыками несли охрану с лицами простодушных детей, обступивших огромный рождественский пирог.

– Хотите, я вас побрею? – спросил меня по-итальянски пленный, темноволосый, худющий и усатый.

– Да, но только очень быстро!

– Будет сделано. Я неаполитанец и первый парикмахер. Я анархист, но люблю Италию.

– Не порежь мне лицо, потому что я ещё больший революционер, чем ты!

В одно мгновение из ящика, который он нёс на плече, возникли мыло, кисточка, полотенце и флакон с духами. Усевшись на австрийский пулемёт, он продемонстрировал высочайшее искусство, на какое только способна итальянская рука.

– Какой оригинальный «салон»! – заметил цирюльник, – справа и слева он декорирован голубыми горами, а плафон напоминает небо Неаполя!

Когда он закончил, я приветствовал его такими словами:

– Теперь, когда цирюльники футуристы отрезали напрочь голову австро-венгерской империи, ты можешь позволить себе роскошь анархически брить итальянцев.

– Против щетины?

– Да, против щетины. Только не забывай споласкивать им лицо мелодичной водой Неаполитанского залива!

Капитан Раби, раздававший указания направо и налево, позвал меня.

– Маринетти! Маринетти! Это мы! Это мы захватили целый армейский корпус! Это наша слава! Это слава восьмого подразделения! Пойдём, пойдём, сейчас я пошлю голубеграмму Верховному Командующему!

Мы проходим несколько метров по рельсам, вдоль поезда. Груды полевых кухонь, пулемёты, карабины, ветошь, солома, навоз, лошадиные трупы. В зловонии тут и там бродячие собаки, горцы с плетёнками, мешками и фонарями. Они пришли сюда гурьбой, чтобы вернуть своё имущество. Они испуганы. Но постепенно смелеют. Их число растёт. Вагоны разграблены, распотрошены, они растерянно бродят повсюду.

Мы с Раби сворачиваем в переулочек. Между двумя лачугами мы находим свою легковушку. На сиденье белая деревянная клетка с четырьмя воркующими почтовыми голубями.

Тёплое солнце этого полудня, смягчённое лёгким ветерком, опьяняет четырёх голубей. Два белоснежных. Один с дымчатой лилово-голубой шейкой. И четвёртый пёстрый. Но у всех мягкое белое надклювье, характерное для почтовых голубей.

Вурувуру курру гуруу гуруу гуруу

Наверняка, они наслаждаются тончайшими мускусными ароматами и журчанием вон того ручья, но не поддаются иллюзии. Они, конечно, понимают, что находятся далеко от голубятни в Абано[221] с её широкими кормушками, полными проса и кукурузы, изящно подвешенными и удобно устроенными корзинами для высиживания птенцов.

Эта земля другая, грубая, дикая и громыхающая сильнее, чем небесные грозы. Они все четверо поднимают клювы, глядя на нас человеческими глазками с розовым ободком.

– Раби, они готовы! Посмотри, они всё поняли! Они все хотят, чтобы выбрали их. Вот того зовут Бьянкетто. Того – Лулу. Вот Паджолин! Выбери Паджолина! Он самый сильный, самый умный.

Паджолин попался, счастливый с мелодичнейшим вурууууу вуруууууу вуруууууу. Три остальных бьются головой о деревянную клетку с завистливым гневом. Но Паджолин был поистине достоин нашего выбора.

Уложенный на раскрытую ладонь Раби, белый, изящный, взволнованный, он благодарит своими нежными человеческими глазками, обведёнными розовым, и с женской, почти бесстыдной томностью подставляет красноватые лапки, полуприкрытые мягкими штанишками из перьев.

Алюминиевый жетон с табельным номером № 11 и номером голубятни № 22 блестит на левой лапке. Я тоже беру его в руки, и от острой, сладкой, горькой нежности у меня почти наворачиваются на глаза слёзы, когда я ощущаю, как быстро колотится это крошечное сердечко прекрасной венецианской птицы, уже готовой разнести по небесным путям великую весть о Победе.

Раби написал на листке:

Капитан вкладывает маленький листок в трубку диаметром полсантиметра, закрывает её, затем вставляет трубку в другую оболочку с двумя алюминиевыми концами. Паджолин позволяет закрепить оба конца, сжимающие теперь его правую лапку.

– Смотри, – говорит мне Раби, – какие сильные мускулы у крыльев. При любом ветре 60 километров в час! Жетон хорошо уравновешивает вес трубки!

Мы расступаемся, и Раби с силой подбрасывает голубя вверх.

– Да здравствует Паджолииин! Прощай, Паджолииин!

Но Паджолин не поднимается высоко. Взмахнув несколько раз крыльями, он усаживается на крышу. Белый, он подпрыгивает на красных черепицах, вертя головой. Тревожный, болезненный момент.

– Что ты делаешь, Паджолин? Что ты делаешь? Что делаешь?

Сбегаются солдаты с аплодисментами, приветствиями, советами… Паджолин поднимает клюв к небу. Десяти секунд ему хватило, чтобы поймать воздушные потоки. Внезапно взмахнув крыльями, он устремляется наискось и вверх. Поднимается, поднимается, поднимается, крошечный белый комочек, снежок в лазури. Теперь он планирует отвесно над потоком Фелла. Поворачивает к Амаро, исчезает.

Однако другой незримый почтовый голубь, бившийся крыльями о прутья моей грудной клетки, последовал за ним с такой же скоростью. Теперь он летит с ним между двумя большими ослепительными перистыми облаками. Паджолин не любит облаков. У них коварный будничный рабский запах воды. Все эти конденсирующиеся капли опасно увлажняют его. Он боится утяжелить свои крылья и не испытывает жажды. Облака напоминают ему об ужасном самоходном плуге, распространявшем зловоние вокруг голубятни в Абано со своими клубами водного пара…

Если не считать невыносимых игр солнечных лучей на клубках облаков! Они кажутся золотыми ножницами, грубыми, как ножницы садовника, которыми он обрезает ветки цветущей акации в голубятне! Каждый раз, когда садовник приближался с этим ужасным инструментом, прекрасная Влурууум впадала в уныние и больше не ворковала. Паджолин думает о Влурууум. Через два часа! Два часа с половиной максимум, множество маленьких, маленьких, мелких, мелких поцелуев и множество кокетливых трений шейкой, чтобы любовно стряхнуть друг с друга букашек! А сколько болтовни! Триумф! Паджолину есть о чём порассказать! Все друзья в голубятне разинут клювы, позабыв про свои бесконечные, сладострастные, головокружительные состязания в ворковании. Даже кролики, эти прячущиеся трусы, с их пружинным задом выродившихся зайцев, опустят белоснежные листья своих ушей, трепеща и восхищаясь.

Но Паджолин, усилив взмахи крыльев, ныряет в последний серебряный филигранный шар перистого облака. Когда же это закончится, Боже!.. Радость! Радость! Наконец можно скользить грудью по гладкой манящей лазури. Больше ничего вокруг. Можно дышать и наслаждаться. Паджолин направляет свой полёт к солнцу, сказочному огненному голубю, с открытым клювом, в сверкающей путанице своих безмерных золотых перьев. Оно напомнило ему о Крукру, экваториальном голубе с такими же спиральными перьями, только белыми. Он помер год назад в голубятне, бедный друг! Паджолин любил его и зимой много раз приглаживал и согревал клювом его бедные озябшие перья. На свету они казались серебряными.

Однако солнце – это огромный голубь, чьи золотые спиральные перья могли бы высиживать гору! Как они сияют, длинные, длинные! Нужно подняться повыше, выше, ещё выше! Я хочу хорошо рассмотреть их, рядом, рядом, ещё ближе! Чтобы услышать их шум! Они должны издавать восхитительный шум бегущей воды, задевая то облако справа. Ох! Какое ужасное облако! Оно кажется огородным пугалом из пакли, изготовленным Пеппино, сыном садовника!

Я хотел подняться ещё выше. Но что случилось с моими крыльями? Чёрт! Слишком жарко под крыльями. Я весь взмок. Выше, выше! Вот! Вот звук, который я хотел услышать! Это воркует солнце. Какое наслаждение слушать его! Его длинные перья излучают теперь нежнейшее сладострастие, смешанное с текучими шелковистыми шумами, перетекающими один в другой, и скрещивающимися с тысячами острых страданий.

– О! Я в этом разбираюсь, я в этом разбираюсь, – кричит Паджолин, – я лучший певец в голубятне. Прекрасная Влурууум влюбилась в моё пение. Смех, да и только! Бьянкетто и Лулу не умеют петь так, как я… Так сказала жена полковника, та красивая синьора, одетая в шелестящие цвета и шумы. Она также одета в перья, только мягкие, которые садовник называет шёлком, бархатом, мехом… Прохаживаясь вокруг голубятни, она хлопала в ладоши, радостно говоря: «Паджолин, Паджолин, ты первый певец!», и насыпала мне особенного проса! Её одежда из шёлка и бархата пела, как я и как Солнце. Хотя солнце воркует громче нас!

Паджолин с энтузиазмом удваивает и так без того уже быстрые взмахи своих крыльев, включаясь в солнечную полифонию. Широкими круговыми жестами ветры бренчат на тысячах солнечных лучей, как на тугих струнах, воспламенённых лиризмом.

Наверняка победа потрясла Солнце! Солнце, огромное внимательное око арфиста, извлекающего на своих тугих струнах беглые аккорды, насмешливые пиццикато и нежную бахрому вибрато, устремляющихся к небу. Солнце множилось в просторном оркестровом небе. Оно переменчиво поднималось над облаками, закрученными как органные трубы и глубокие мехи, на которых Солнце с силой нажимало педали упругих ветров. Они становились мелодичными дуновениями и поднимались, поднимались, чтобы напоить фантазией бесконечные, внимательные, невидимые уши невидимых звёзд. Накал звуков был таким, что облачные органные трубы вспыхивали при нажатии каждой ноты, плавясь там и тут от чрезмерного восторга. Подоспели летучие стаи красных проворных облачков, полных трелей, скачков, игр, шуток, взрывов кристаллов, кораллов, траллалера тралла ла, как воздушных серенад для гитары, мандолины и пенящихся бутылок траллалера тралла ла.

Миллионы самых пенящихся бутылок Асти звучно разбрызгивались, обезглавленные, но исполненные веселья на столе, накрытом небом, среди оркестровых волн лучей, длинных золотых смычков, по которым звуки стекали вниз, в страшное сладчайшее сердце Бога.

– Боже! Боже! Боже! Боже! – кричал Паджолин. – Бог есть свет! Бог есть музыка! Бог есть запах! Я отвесно парю в тысячах метрах над этой обширной земной раной. Что же это? Что же это? Наверное, молнии так разворотили землю! Враждебные молнии Солнца! Но Солнце сегодня злоупотребляет своей победой. Я друг Солнца. Но ещё выше Солнца есть Бог, и я хочу плыть в его возвышенном дыхании!

С безумной радостью дважды, трижды, четырежды Паджолин перевернулся, опустив крылья, как пловец в волнах и пене. Затем вниз, снова непрерывно в более плотном звучании. Его крылья слегка касались длинных золотых струн, натянутых солнечными лучами. Он кубарем полетел вниз. Он был слишком опьянён, и испарина выступила на утомлённых крыльях.

– Как я вообще мог забыть о своей священной миссии? Полчаса потеряно! Неисправимый юнец, вот кто я! Но трубка и жетон на месте. Вниз! Вниз! Нужно снижаться, снижаться. Как свежо! Как свежо!

Несколько минут Паджолин следовал за стремительным ледяным потоком, увлекавшим его за собой. Теперь он смеялся над своим недавним страхом. С широко раскрытыми крыльями он нёсся на растущей скорости, ощущая справа и слева клювом разнообразные запахи.

– Это запах дикой мяты. Это терпкий тимьян. О! Какой приятный запах смолы. Вкусный, это клубок умирающих мошек! Попробуем. Нужно заморить червячка по пути.

Внезапно ледяной поток изменил свой равномерный ритм! Теперь он волнуется, брызжет, завихряется, разверзает ямы, как предательские люки. Паджолин вновь летит на пределе своих сил. Он ощущает противодействие. Сильный порывистый ветер, душащий его. Ему приходится постоянно закрывать клюв.

– Чёрт! Я потерял ту летящую кучу вкуснейших мошек! Встречный поток, вторгшийся в мощный ледяной поток, в котором летит почтовый голубь, обрушивает на него множество солёных запахов, различающихся по форме и интенсивности. Вращающиеся овалы горчайших запахов. Продолговатый и прозрачный запах йода. Косматый клубок аммиака. Массивная глыба брома. Миллиарды блестящих и приятных на вкус иголок соли. Целебные брызги морских волн, там внизу, в устье Тальяменто.

Паджолин больше не колеблется. Направо, направо, с удвоенным неистовством крыльев он побеждает, подскочив вверх, побеждает, взволнованный и упорный, огромный ледяной поток. Тот слабеет по краям, стихает, стихает. Паджолин вырвался наружу. Отскочив, он устремляется в тихую атмосферу, мягкую, как огромный гамак. Воздух сладок, как дыхание Влурууум, когда она спит рядом, со своим вуурууууум, вуурууум… Паджолин хочет наверстать потерянное время. Он знает, что воздух становится тихим и спокойным над лесами, поскольку листва поглощает воздушные порывы. Справа он ощущает кислый горелый запах вереска и, снизившись, поворачивает влево. Он не хочет устать и бороться с той безумной конницей ветров, опустошающих вересковые пустоши.

Налево, ниже, ниже, вот где нужно лететь! Над той листвой, где воздух неподвижен и ещё ниже, над этими огородами, где воздух, как мягкая перина. Это свежий запах салата, запах, тянущийся из сада, полного роз, и сутолока запахов еды, шумно поднимающихся от жирной посуды в этой деревне. Нельзя назвать неприятным этот кислый, даже возбуждающий запах сена! Паджолин на стремительной скорости глотает открытым клювом оказавшиеся поблизости пучки травы, украшающие чёрную колокольню. Вокруг развевающейся юбки первого колокола Паджолин сталкивается с пугающим его шумом раскачивающейся бронзы. Страх смешивается с любопытством. Вот ещё колокол. Прочь, прочь, прочь, с безрассудным энтузиазмом Паджолин нападает, почти расплющиваясь об него. Обворожительный язык колокола. Утраченная нога безумной танцовщицы. Звучание вылетает из поющего сердца, как снаряд.

Паджолин слишком опьянён. Он сердится, тревожится, что не сможет вернуть свою спокойную молниеносную птичью точность.

– Меня прозвали голубем-молнией! Ты скорый поезд, – говорила жена полковника. – Скоро говорила жена полковника. Скоро я вновь увижу поезда и обгоню их!..

Другой ледяной поток преграждает дорогу Паджолину. Однако хитрец чувствует, что он проходит ниже, чем первый, и Паджолин легко поднимается выше, чтобы вновь опуститься двумя минутами позже в спокойную тихую среду. В действительности это спокойствие зажато между опасными турбулентностями. Паджолин помнит, предвидит, предчувствует, что его ожидают другие леденящие потоки. Он не хочет терять время в постоянных подъёмах и спусках: он принимает решение подняться на высоту в две тысячи метров, чтобы затем развить максимальную скорость без толчков, отклонений, или торможений. Ему хорошо. Мускулы его крыльев двигаются в сильном, ровном, быстром ритме, а его нервы до самых кончиков крыльев отражают его непреклонную штурманскую волю. Поднимаясь вверх, не ведающий колебаний Паджолин рассеянно отмечает, что атмосфера загустевает, вместо того чтобы становиться легче. Это лёгкое безобидное облачко, думает он, быстро пересекая его. Он поднимается, поднимается в течение четверти часа. Его скорость велика, его настроение безмятежно, но потемневший воздух начинает беспокоить его. Куда подевалось солнце? А, вижу, оно там, слева! Как оно потускнело! Напоминает тот костёр, который солдаты разводят зимой в трёх метрах от голубятни, раздувая его своим дыханием со слезами и проклятиями.

– Черт! – кричит Паджолин, – Солнце погасло! Я так и знал. Все эти облака задушили его. Гнусные облака!.. Но сколько облаков! Я в дождевом облаке!

Паджолин спускается на десять метров вниз, затем вновь поднимается в серое и чёрное. Усиливает биение крыльев. Внезапно он чувствует под собой водоворот, затягивающий его, справа и слева он ощущает сто, тысячи, тысячи дождевых игл и пулемётные очереди града. Паджолин не теряет самообладания. Он принюхивается и решает подняться ещё выше. Ожесточённая битва ветров сотрясает его. Один, два, три головокружительных переворота, затем Паджолина подхватывает более мощный порыв ветра, одержавший победу над остальными ветрами, навязывая ему свой ритм бесконечной змеи, струящейся между сотней скачущих и рассеивающихся змеек.

С ним нет смысла бороться. Паджолин покоряется ему, летя со сложенными крыльями, как пуля в мощном воздушном потоке. Глубочайший полёт в постоянно стреляющем пушечном стволе без стенок.

Случилось так, что через полчаса Паджолин, как живая пуля, был выброшен в небо Венеции. Серость, угольная пыль, сернистые разрывы неба и длиннейшие истерические огненные столбы, которые поднимаются, поднимаются, бороздят небо и внезапно обрушиваются на невидимую морскую гладь. Каждое мгновение Паджолин, летевший до сих пор со сложенными крыльями, проверяет плотность ветра осторожным движением правого крыла. Постепенно плотность ветра начинает ослабевать. Впереди появляются маленькие разрывы лазури. Паджолин стремится в эти ясные просветы, но боится, что может сбиться с пути над морем. Поздно! Поздно!

В тысячах метров вверху над собой Паджолин видит чёрное пятно, которое быстро приближается к нему. Увеличивается, увеличивается. Это не облако, не уплотнение воздуха. Это похоже на голубятню оригинальнейшей конструкции, из полотна, на сваях, полную голых людей, которую ему однажды довелось видеть на заре на побережье Полы[222], где он тайно путешествовал, иногда выглядывая из кармана итальянского шпиона! Но какого дьявола теперь летает эта странная полотняная голубятня?! Паджолин видит её в ста метрах над собой. Это не полотняная голубятня! Это один из тех гигантских орлов из железа и полотна, столько раз виденных им в Абано, когда они взмывали вверх, неся внутри себя людей, а затем роняли вниз чёрный взрывающийся помёт.

Паджолин много размышлял и наконец понял пользу этих добродушных орлов, которые не убивали голубей, однако из любви к воздушной свободе разрушали уродливые человеческие клетки в городах. Сейчас он чувствует, что этот орёл из железа и полотна, летящий там вверху, возможно, нуждается в нас. Странные эти птицы, думает Паджолин, у них крылья шириной десять метров, однако им не хватает чутья на противоречивые запахи. Они не могут отличить запаха, открывающегося на повороте побережья на расстоянии в две тысячи метров от запаха, указывающего на плотность ветра и на множество других, известных ему вещей. Размах их крыльев увеличивает сопротивление сжимающего и разрушающего их ветра. Это добрейшие орлы, а ветры очень злые. Эти орлы из железа и полотна не могут превратиться, как он, в послушные пули, чтобы вновь вырваться наружу из рук ветра, если он вдруг ослабит свой напор.

Четвёртого ноября, на закате, по дороге в Кьюзафорте форштевень моей бронемашины остановился, погрузившись в чёрную, философскую, зловонную реку австрийских военнопленных.

После победы над ненавистным врагом я чувствую себя опустошённым, опустошённым и праздным, и засыпаю за рулём, переполненный победой, посреди оборванного, развалившегося войска. Блаженство. Со сладчайшими слезами на ресницах. С голодухи мне снится элегантнейшая скатерть, бесконечный шёлковый ряд мягких жемчужных колеблющихся отражений. Это было избавившееся от страсти заката и его прокатных станов сицилийское море, блестящий металл, упруго баюкающее одиннадцать рассеянно дымящих вулканов-островов. Мне снилось.

Скоро внутри, ещё скорее, ещё глубже резкое вращающееся слово: Поббеддддда, оно просверлило мне череп и устремилось в небо, перелетело через море и грохотало в просторных яйцевидных лёгких Стромболи Стромболи Стромболи. Мне снилось.

Кипящая радость заставила выскочить пробку лавы второго вулкана. Высоко брызнула огненная пенящаяся струя. Третий вулкан веером выплюнул в море сотню жарких иллюминаций, тысячи дьявольских регат, и вытащил всех мёртвых сирен, гальванизируя их. Вот они, извиваются, поглядывают, целуют, убивают. Чередование тьмы света… тьмы… света… Кто это кррричит? Почему ты так плаааачешь?

Пьяные вулканы, или гигантские безумные бутылки?

Четвёртый откупоренный вулкан брызгался золотыми взрывами смеха, пурпурным кокетством и длиннейшими ироничными изумрудными спиралями. Пятый вулкан казался розовой пеной из прекрасных обнажённых женщин и огромными апельсинами с длинными густыми ресницами, которые смотрели на них. Мне снилось.

Все эти вулканы – острова – бутылки – сердца выплёскивали свой весёлый неистовый огонь с громким шумом пробок и колокольного звона прямо в бледное, глухое, непьющее, умирающее, тонущее солнце.

Одиннадцатый вулкан выбросил свой столб пламени на высоту в двадцать два километра. Когда, когда. когда он поднялся, то он изогнул своё пурпурное перо и оно обогнуло землю, а я следовал за ним во сне, в то время как оно прикрывало и открывало круглые быстрые ягодицы моря, татуированные континентами.

Внезапно я проснулся.

– Кто мне исцарапал лицо? Кто? Кто?

Гьяндуссо, который в свою очередь охранял мою бронемашину, приблизился:

– Господин лейтенант, никто, никто. Это вам приснился дурной сон.

– Напротив, прекраснейший сон! Но внезапно я почувствовал, что мне царапают лицо. Я долго спал?

– Два часа, господин лейтенант, уже прошли десять тысяч австрийских пленных, три бригады… Заза укусила за ногу венгерского полковника. Теперь она спит позади вас. Я поместил её сзади, потому что она кусала пленных за ноги. Она стала немного злой после родов. Знаете, господин лейтенант, как спорили между собой немецкая и итальянская собаки? Итальянская собака спрашивает: «Что у тебя в пасти?» Немецкая собака: «Флааааск [224]». Чтобы произнести это слово, она разинула пасть и выронила кусок мяса. Итальянская собака бросилась и схватила мясо. Тогда немецкая собака: «Что у тебя в пасти?» Итальянская собака отвечает, сжимая зубами мясо, чтобы не упустить его: «Мяяяяяяясо!»

– Это не так, Гьяндуссо, я уверен, что итальянская собака крепко сжимала зубы, чтобы как можно меньше вдыхать ужасную вонь немецкой собаки.

Снаружи: закат, пурпурные разорванные облака, как громадные куски и лоскуты сырого мяса. Справа и слева от моей бронемашины, стоявшей посреди дороги, однообразная, серая, грязно-жёлтая, зелёная и червивая река военнопленных распространяла нестерпимую вонь, состоявшую из смеси различных зловоний, одинаково тошнотворных и невыносимых.

Бледные мятые лица с маленькими голубыми растерянными глазами. Грязные лица с ввалившимися щеками. Желчные лица. Жёлтые усы свисают с истощённых лиц. Людской скот, пережёванный ураганом. Стеклянные глаза, смотрящие, но ничего не видящие. Грязь на мятых шинелях, как будто покрытых слоем навоза и мочи. Действительно, казалось, что это фантастическая река гнили, густой, почти твёрдой, перемешанной с грудой грязной ветоши, таинственным образом уносимой невидимым течением, которое направляло её в водоворот широкой клоаки.

Найдётся ли в Италии подходящая клоака, чтобы поглотить эту печальную реку? Красное солнце швыряет щебень облаков-клочьев мяса на это скопление спин.

На мгновение я заставляю себя героически распознавать запахи. Гнилая капуста, гниющая рана, мёртвые водоросли, грязные ноги, баранья шерсть, кошачья моча, лёгочная гангрена, плесень, навоз, моча, старые окровавленные бинты, гетто, трюм, казарма.

Эти зловония дерутся между собой. Теперь сухие ветки, колючки и штыки аммиачных запахов пронзают, рвут и четвертуют широкую, вялую, круглую, сладковатую вонь, напоминающую о брюхе плавающей падали. Над ними сыплются градом длинные запахи-пули, бьющие прямо в желудок и выворачивающие его наизнанку. Потом накатывает вялая волна сладковатых запахов, наполняющих каждую пору кожи погребальной тошнотой смерти. Невольно вспоминается типичная вонь трупов-навоза-грязи в траншеях Вертойбы[225]. Но то, что сейчас заполняет меня, это гораздо более ужасная вонь, пропитанная смертью, но живая, активная, вкрадчивая. Она хочет господствовать, затопить глубокую долину Феллы и задушить свежее, зелёное, здоровое дуновение Тальяменто.

Бедные проституированные долины! Все бесчисленные рты, привыкшие на закате дышать тимьяном и дикой мятой, заткнуты! Все пинии с их смоляными кадильницами утонули, задохнувшись в изобилии обволакивающей, хищной, зернистой вони, которая, цепляясь и пенясь, поднимается, поднимается, чтобы загрязнить вершины! Охваченные ужасом, они кажутся в сто крат более прекрасными и великолепными со своими громадными, живыми, обнажёнными телами, порозовевшими от солнца. Они не допускают, отвергают трагическую реку человеческих нечистот, взбирающуюся по их склонам. Заснеженные, выточенные, полные здоровья и желания вершины выделяются, как женские груди с высокогорным розовым бутоном соска, преподнесённого в дар мужественному, дикому, мускулистому, быстрому ветру.

Но до этого пока ещё далеко.

К бесчисленным видам вони присоединяется острый запах вшей. Белая кожа неба брезгливо морщится с первым звёздным зудом.

Смогу ли я защититься в моей бронемашине, погруженной, как остров, в реку из тел и запахов, насыщенных смертью?

Проникая сквозь щели, они пропитывают одежду. Мой серо-зелёный китель уже пропитался. Они поднимаются к моим ноздрям, чтобы отравить мою кровь и омрачить мой мозг: прекрасные слова победы расчленяются в их кошмарной атмосфере. Мои мысли приобретают липкий, жёлтый, грязно-чёрный цвет тех изорванных шинелей, которые проходят, проходят без конца. Двадцать тысяч военнопленных уже прошли. Пройдут ещё тридцать тысяч. Я думаю, что громадный труп Австрии вываливает наружу из своего бездонного брюха гигантские и ужасные кишки, которые в долине Карнии затопляют наш божественный полуостров.

Мой охваченный галлюцинациями мозг не узнаёт больше прекрасное итальянское солнце победы, летучего бегуна в золотом колесе, с его бесчисленными быстрыми сияющими ногами-лучами!

Я вижу там внизу, на водной глади Тальяменто чужое и ненавистное солнце: безобразное круглое пьяное и хвастливое лицо с выступающими фальшивыми золотыми зубами и табачным ртом, которое пытается присвоить себе всю наглость, увлечённость, манию величия, кровожадное бесстыдство и тупую мелочность покойной Австро-Венгерской империи.

Это солнце положило свои мягкие изнеженные руки, унизанные крадеными кольцами, на островок Тальяменто. Странный замаскированный островок. С пышной волнистой шевелюрой вьющихся, причёсанных, напомаженных виноградников, расположенных с чрезвычайной аккуратностью на идущих рядами террасах, как парик с тысячами блестящих серо-голубых бесконечных мелких колечек. Этот островок обладает всем тщетным и пассатистским изяществом Вены.

Мой дух, погружённый в галлюцинации посреди двух потоков тел и ядовитого зловония, боится утратить разум. Где итальянские Ветры и их неистовые здоровые порывы? Мне отвечает лёгкое, лишённое запаха дуновение. Я чувствую, как итальянский Ветер просачивается в долину. Вот он вцепляется зубами в пьедестал из облаков цвета кровавого помёта солнца! Устремляется сюда, вниз, в сосновый лес. Порывы и гибкие модуляции его тела, трясущегося в своём нарядном пиджаке из розовых облачков, свидетельствуют о его благородной юности. Теперь он спешит перемешать эту листву. Он грубо треплет её, чтобы освободить от липкой вони и широким жестом хлопает, хлопает всеми окнами на железнодорожной станции в Карнии. Потом говорит, говорит, ругается, свистит, плюётся. Вскочив на ноги, он посылает проклятия небу и призывает вернуться всех своих венецианских братьев. Великолепный Ветер-оратор!

– Где вы, ленивые? Придите! Придите!

Встряхнувшись всем своим яростным телом и взмахнув змеящимися волосами, Ветер обращается громким голосом к далёким трибунам первых звёзд и кричит во всё горло, чтобы разогнать их трусливую лень. Ветер скандирует, скандирует, скандирует каждый слог, сопровождая их неистовыми ударами кулака по крышам домов, словно по амвону. Внезапно он устремляется к солнцу и свергает вниз с его облачного трона. Пинаясь и раздавая тумаки, спеша и гребя в небе, Ветер метёт, кусает, упаковывает, собирает в кучу, прогоняет, насыпает, топчет клубки дерущихся запахов, которые брызгаются, цепляются, прячутся в долинах и оврагах. Между тем, с мощным мычанием, которое растёт, растёт, растёт и взрывается, срываются вниз с гор в глубокие долины остальные восставшие Ветры.

Он вздыхает, вздыхает, вздыхает и свистит в ущелье между двух скал, чтобы протиснуться любой ценой. Он слишком объёмный: он несёт в себе фейерверк огромных лёгких, надутых сжатым гневом. Он ожесточается и свиииииистит. Вздыхает, вздыхает, вздыхает, затем шумит в листве деревьев и низвергается, заполняя собой всю долину. Ниже угрюмая река военнопленных боязливо морщит свою поверхность из закопчённых шинелей и фуражек. Я поднимаю голову от руля и вдыхаю, вдыхаю, наконец. Ветры прибывают с опозданием, но с головокружительной торопливостью. Очистить, очистить, очистить всё, вытрясти, перевернуть, дезинфицировать. Но этого недостаточно. Необходимо как можно скорее опьянить долину тысячами ароматов, чтобы моя 74-ка стала душистым островом в грязной реке военнопленных.

Сильный Ветер там, наверху, на горной вершине, зовущий, зовущий плавными взмахами рук остальные Ветры, наперегонки наполняющие свои чрева, бурдюки и мелодичные волынки всеми ароматами итальянских роз, фиалок, акации, дрока, гардений, жимолости, похищенных из висячих садов на Лигурийском побережье.

Другие наполняются сладострастными ароматами липы из Миланских предместий. Везде кипит работа. Скорее, не теряйте времени, наполните эти бурдюки солёными целебными голубовато-зелёными запахами маленького залива в Дзоальи [226]! Ты, наполнись до краёв, не расплескайся, поднимись повыше и лети на всей скорости, чтобы наполнить ароматом заражённую Карнию!

Три Ветра тотчас же устремляются к Мессинскому проливу. Они сильные, и их невидимые мускулистые щупальца способны за несколько минут освежить воздушный бархат всей Сицилии, обугленной августовским жаром.

Теперь в глубине этого морского коридора три ветра погружают свои пальцы в море и насквозь промокшие летят, летят над душистейшими садами Мессины и Сиракузы, чтобы пропитаться лёгкими, танцующими, покалывающими, сладчайшими ароматами лимонов, апельсинов и мандаринов. Эти три сицилийских Ветра пролетают над живописными горными виноградниками Капри, опьяняясь их красной фантазией, затем над высоким сочным мысом Позилиппо, чтобы заполнить свои бурдюки, чрева и волынки томными звуками странствующих мандолин. Скорее, галопом, дальше, дальше на 70 км. Теперь, запрыгнув обеими ногами на Аппенинский хребет, наполнившись смолистым сосновым ароматом, они устремляются в Венето и спускаются в долины Феллы. Но Италия широка, и все растения каждой далёкой или близкой провинции должны внести свой вклад.

В сонном оазисе Триполи с трудом просыпается дремлющий Симун. Этот сильный африканский Ветер не раб, но возлюбленный Италии. Он утомлён двумя долгими путешествиями в пустыне, но звуки берсальерской трубы разбудили его сегодня утром. Да, это Симун, веющий в тенистых огородах и на полях, где растёт ячмень, люцерна и латук, которые он всегда любил, дремлющие в светлых, перчёных и сахаристых запахах, каких нет в Европе. Симун знает, что воздух над колодцами, окружёнными осликами, обладает тёплым ароматом ванили, какого нет в Европе.

Он отряхивается и, вскочив на ноги, ворчливо вибрирует, призывая растения, травы, стебли и листву выжать свои эссенции. Все оазисы приходят в смятение. Верблюды замедляют пережёвывание и своё катарозное клокотание водосточного желоба, они вздрагивают. Погонщик верблюдов, воздев руки, просит милости у ветра, который радостно наполняет свой балахон, как парус, и бурнус впереди, как кливер на бушприте [227].

Но Симун не доволен этими целомудренными ароматами, похищенными из шевелюры оазисов. Разве он не абсолютный император Африки? Вспрыгнув на вздыбленную землетрясением гору, красный, взъерошенный, слепящий, он перемахивает через огромный Сирт [228] и в Киренаике [229] долго натирает своё огромное, костистое и скрипящее тело аскера [230] в других оазисах, более густых, влажных и плодородных. Нил привлекает его своими роскошными маслянистыми ароматами, ферментированными в зелёной тени, под плотным потолком из банановых пальм и акаций Фарнеза. Он пересекает весь Нил, наполняя ароматами три тысячи бурдюков, шумно поющих за его быстрыми плечами. Он погружается в мрачный зной своей любимой Абиссинии, полный жаркого, переплетённого и сдавленного золота. Месяцы и месяцы, как не было дождей, и бальзамическая мирра сочит сквозь кору опьяняющую томную влагу. Вот что мне нужно, думает Симун, потому что первая ночь итальянских победителей в Карнии должна быть похожа на ночи Аллаха! Он мгновенно опустошает несколько бурдюков с обычными запахами и, лаская длинными вдохами триста тысяч кустарников бальзамической мирры, сжимает и заплетает в тысячи тугих кос волнистые волосы божественного аромата.

Симун ещё не насытился. Он перелетает через Красное море и достигает Азиатского плоскогорья, где мирно пасутся сотни стад мускусных оленей. С радостным скрежещущим гулом Симун настигает их. Падение, треск и разрушение этих лесов из рогов. Симун беспорядочно охотится за ними в долине, затем километровыми шагами догоняет их наверху, собирая мускус в виноградный чан.

Из сдавленной брюшной полости брызжет странное красно-коричневое масло. Симун смеётся, смеётся, совершая кровопролитие, потому что он знает о всемогуществе этого божественного аромата. Достаточно одной крупинки, чтобы пропитать миллионы кубических метров ночной атмосферы!

Перегруженный азиатскими и африканскими ароматами, Симун возвращается. Высоко, высоко летит он над морем, чтобы мощные солёные брызги волн не испортили чистейшие эссенции, которые он несёт запечатанными в своих лёгких, бурдюках, чреве и волынках. Он летит быстрее любого другого Ветра, его переполняет гордость быть первым ароматизатором победившей Италии.

В своей бронемашине я чувствую его приближение. Все итальянские Ветры, уже вылившие с гармоничной деликатностью сотни тысяч итальянских ароматов на склоны и в лесах, в оврагах и деревенских улочках, в каждом доме, как в вазу, знают, что этот чудесный неизвестный ветер собирается наполнить их новыми неведомыми богатствами. Итальянские Ветры кружатся, совершенствуя расположение ароматов, тех, круглых как яйца, и тех, в форме гамака, и тех, нежно стонущих, как влюблённые диваны, и тех, прыгающих, как гимнасты на летающих трапециях, жгуты и пучки волос и драпировки ароматов.

Два Ветра вскарабкались и повисли на созвездиях, оттуда они натирают своими эссенциями всё звёздное лицо целиком, чтобы весь дворец ночи благоухал, а в его центре благоухала бы моя бронемашина – брачный альков. Итальянские ветры смущены, потому что великий волшебник ароматов запаздывает. Он, только он сможет идеализировать своими особенными эссенциями томные и мелодичные воды Феллы, готовящиеся стать ванной для божественной ночной красавицы. Наполненный шёпотом воздух лихорадочно, влюблённо дрожит. Ветры замерли неподвижно. Все ожидают.

Одиннадцать минут тревожного ожидания… Затем шум канонады, раскалывающий, разрывающий сотни бронзовых, стеклянных городов и нефритовых колонн.

Симун низвергается с неба почти отвесно, лавиной и непрерывно заполняет долину Феллы бесчисленными бурдюками изысканных – грубых – мягких – жёстких – тёмных – светлых – воздушных – цепких ароматов, извлекая их, как из черепов поэтов, побрякивающих в просторных летучих карманах Бога.

Симун до краёв заполнил долины ароматами и умчался прочь.

Воды Феллы мгновенно помутнели, затем, прояснившись как длинные спокойные бассейны, они вновь баюкали звёзды.

Потом мой голос, хриплый от рыданий, запел:

– Прииииди! Прииииди! Моя Италия! Прииииди, Любоооовь! Италия, совершенная форма, сверхчеловеческий пыл, сладострастная грация, элегантность, поэзия, жаркая страсть, перьевой веер из взглядов и ласк, синтез всех идеалов, вокальные фиоритуры, олицетворение женской нежности, мать – сестра – возлюбленная – дочь, затопляющая нежность, дерзкий отважный оптимизм, водопад света, блаженный рейд вдоль побережья Рая, идеальное тело, вылепленное из облаков, волн, пены, сновидений, сила, покорённая нежной хрупкостью, чтобы возродиться и стать ещё могущественней.

Приииди, все твои нервы, все твои мускулы готовы под твоей бело-розовой кожей, пахнущей жимолостью, цикламенами, акацией Фарнеза! Божественная кожа Италии, вылизанная морями из шёлка и вздохов! Разветвления из виноградников и вен, брызжущих фонтанами фантазии!

Италия, ты прекраснее всех! Все тебя знают и завидуют тебе. Многие тебя ненавидят, но ты не боишься их и придёшь, я чувствую, в этот мой стальной альков, пропитанный ароматами, но подстерегаемый двойным течением грязных сил, чёрных, зловонных и коварных. Им никогда не удастся проникнуть на мой островок, потому что он, вырванный с корнем, свободно плывёт на полной скорости. Когда ты окажешься здесь внутри, в моих объятиях, то ты сможешь разрешить перебирать свои волосы сильным динамичным итальянским ветрам, которые наполнят их нежнейшими ароматами. И ты нааасладишься в моих объятиях моей страстью, состоящей из тысяч страстей. Приди!.. Прииииди! Прииииди!

Моя молитва была услышана. Пока я окидываю ревнивым взглядом внутренность своего маленького стального алькова, я ощущаю тёплую молочную нежность её тела. Это её аромат жимолости, цикламенов, акации Фарнеза! Вот в открытом люке луна… Это не луна! Это её белое, гладкое, девственное, нетронутое, хотя такое чувственное чрево.

– Прииииди! Прииииди! Любооооовь! Спустись! Войди!

Так ты, Италия, любовь, состоящая из тысяч любовей, приди, забыв обо всём, мягко потягиваясь, в мои объятья. Я тебя приму, сожму и раздену тебя своими лихорадочными поцелуями, чтобы полнее насладиться тобой. Я кричу всеми своими счастливыми порами. Нерешительность, страх моих губ, которые не могут, может быть, не смогут упиться всей, всей твоей плотью, проникнуть во все твои фибры и в глубине глубин сорвать цветок абсолютного томления.

Но моё пылающее сердце стократ усиливает своё биение и жар, чтобы воспламенить всё во мне, мускулы, вены, нервы, сухожилия, волокна, сосуды, мысли, мечты и капиллярные каналы. Гореть, гореть, пылать, раскалиться докрасна, расплавиться в озере, текущем в море-океан страстной лавы! Украсить так мою пылающую расплавленную любовь!

Да, да, я стану океаном лавы, более просторным и обжигающим, чем гневные огненные океаны, которые Этна и Везувий едва сдерживают посреди тяжёлых гор! Мой дымящийся океан любви будет свободным, свободным, свободным! Любой каприз будет удовлетворён! В нём можно будет развлечься любой кровавой лаской! Я пылаю, пылаю к тебе, Италия! Но этот океан лавы при дуновении веера моей поэзии чудесным образом смягчается, превращаясь в чистейшее простосердечное море, сплошь покрытое каплями нежности и слезами благодарности.

– Ты счастлива? Ты счастлива?.. Взгляни, я повесил твоё прозрачное речное платье на рулон пулемётной ленты, чтобы смягчить покрывалом кротости волю резкого света электрической лампочки. Ночь будет холодной: я поместил на приборную панель австрийский шлем, полный горящих углей. Жар твоей прекрасной победы согреет твои ножки, которые немного озябли, состязаясь в беге с хвостами комет. Я приказал нацелить два башенных пулемёта на последние звёзды иронии и пессимизма. Но ложись! Ложись! Ложись и спокойно отдохни. Я подстелил под твои прекрасные бока три шкуры австрийских генералов. Справа и слева ты сможешь выбрать на этих полках, полных пулемётных лент, самую красивую среди множества ожерелий и ремней с патронами, которые в твоих пальцах превращаются в драгоценные золотые – серебряные – эмалевые – чеканные. Они присланы с французского завода Сент-Этьен. Они были отлиты для того, чтобы украсить смерть твоих врагов, но твои пальцы, более мудрые, чем волны Индийского океана, перечеканят эти пулемётные ленты, превратив их в ожерелья для твоей любящей красоты… Тебе нравятся, тебе нравятся мои поцелуи, я чувствую! Приди! Приди! Приди! Войди в моё сердце, Италия! Радуйся, радуйся, радуйся, моя любовь. Я слышу, как ты зовёшь меня из глубины твоей души, ты хочешь протянуть мне руки, но не можешь, ты слишком глубоко, глубоко, в непостижимой тайне сверхчеловеческой любви. Из глубины твоя душа просит о пожатии, мгновенном пожатии моих рук! Я ныряю глубоко в твою плоть, чтобы дотронуться до твоих маленьких белых дрожащих рук! Я протягиваю тебе свои! Они рядом, рядом с твоими. Поток поцелуев ещё, ещё! Поскольку моему порыву больше ничего не препятствует. Теперь я почти касаюсь их, маленьких рук твоей души. я касаюсь их. я прикоснулся к ним. Мгновение, ещё, ещё! Ещё одно пожатие. Счастье, счастье, счастье!.. Все тайны раскрыты. Наконец я знаю, почему я так люблю тебя! Знаю, потому что могу умереть, умереть и умереть сто, тысячу, миллион раз за тебя!

Теперь усни в моих объятиях, прекрасная возлюбленная с улыбкой белой розы, дрожащей в изумлении в саду, между бризом рассветными лучами. На приборной доске под твоими белыми ножками затухают и агонизируют в австрийской каске красные угли военной жестокости.

Над отдыхающей Италии и надо мной бодрствует жёсткая футуристическая воля электрической лампочки. Она раздражена тем, что её завесили ночной прозрачной забывчивой одеждой.

Снаружи течёт однообразная река кровожадного скота, тупого и упрямого, уже побеждённого и укрощённого, с его зловонной разлагающейся душой. Душой, которой бы ещё хотелось заражать мстительным языком снисходительное и щедрое человеческое дыхание нашей божественной любви в нашем стальном алькове. Но эта душа, ощетинившаяся тысячами таких скотов, больше не проникнет…

Вверху на горах веют ветры, великие итальянские ветры, могущественные и ароматные распространители духовной Свободы, межпланетных фантазий и абсолютной человеческой доброты.

Дон Джакопо, приходской священник из Резиутты – симпатичный и пылкий итальянский патриот. Я был рад встретиться в его приходском доме с командованием 8-го подразделения, так что мы устроили столовую в его закопчённой кухне, окна которой выходили на улицу Кьюзафорте, загромождённой обломками, оставшимися после австрийского отступления.

Вольпе, отправив с мотоциклистом платёжное поручение на Биржу в Геную, заставил меня восхищаться великолепными поросятами и пойманными утками, которые бились и шумели в гондоле австрийского воздушного шара под присмотром Гьяндуссо. Мне даже удалось найти муку и сахар, а также множество пачек венгерских сигарет.

Каждый из моих солдат выкуривал их по три за раз, три маленьких факела радости на балконе рта.

Священник, высокий сухопарый крепкий горец, очень живые небесно-голубые глаза, сильные мускулы хорошего едока и быстрый шаг, хлопотал от кухни до виноградника, который он объявил лучшим виноградником Италии. От Резиутты до Венны больше не найти ни одного виноградника. Это, несомненно, был необыкновенно плодородный виноградник, полный тайников, вероятно, подземных, поскольку священник каждый раз появлялся с чем-нибудь новым в руках с подвёрнутыми рукавами: кастрюли, коробки, мешки, пакетики, колбаса и т. д. Его служанка Мария, толстая, сорокалетняя, с цветущим розовым лицом и хитрыми чёрными глазками, немного скупая, ворчливая; но всякий раз, как в кухню входил сильный берсальер-велосипедист с грубым лицом, патинированным пылью-потом, эти глаза странно сверкали и увлажнялись. Не знаю, то ли из-за неудовлетворённой чувственности, то ли из чувства патриотизма. Мой оптимизм резюмировал всё это в одной фразе:

– Мария, итальянские солдаты прекрасны!

Мария рассмеялась и убежала вверх по деревянной лестнице, откуда её позвал женский голос, приятный, несмотря на иностранный акцент.

– Мария, Мария, пожаалуйста, пожаалуйста, на минуту.

Дон Джакопо, войдя, объяснил мне эту загадку:

– Я хотел всё рассказать вам, господин лейтенант, но вначале мне хотелось бы принести свои извинения господину капитану командиру подразделения. Мне позволили приютить на втором этаже тяжело больного австрийского полковника. Он полковник Красного Креста. Он не воевал с оружием в руках. О! Он очень учтивый и, несомненно, хороший человек. Ему должно быть 55 лет, но выглядит он на все 70, настолько измучен от усталости. Этой ночью его лихорадило, и температура поднялась до 40 градусов. Теперь ему стало немного лучше. Он хотел исповедаться, как только немного поправится. При нём очень красивая дама, должно быть, его племянница. Она тоже из Красного Креста.

– О, достопочтенный! Вы поступили очень хорошо. Я одобряю ваш поступок от всей души! Австрийцы разгромлены. Можно больше не опасаться шпионажа.

– Дама меня попросила чашку кофе для графа. Поскольку он граф, этот полковник, и принадлежит к высшей венской аристократии.

Я позвал своего денщика:

– Гьяндуссо, пойди отнеси сам хорошего кофе австрийскому полковнику. Разузнай, просто для сведения, кто он такой.

Затем мы вместе с капитаном Раби идём по улице и, увлекаемые любопытством, медленно продвигаемся между остатками австрийской империи, как двое покупателей в громадном антикварном магазине. Мы ничего не намерены покупать. За весь этот трагический хлам мы уже заплатили 500 тысячами героических смертей в сражениях при Изонцо, Граппе и Пьяве.

Перед нами на дороге, зажатой между высокими горами и вьющейся вдоль течения Феллы вплоть до Кьюзафорте и Тарвиса, представлена вся застывшая сумятица опрокинутых фур, пушечных лафетов, походных кухонь, карабинов, дирижаблей, телег, пулемётов, колёс, конских трупов, отвратительных куч грязных шинелей, ветоши, ветоши, ветоши, перевёрнутых вагонов, грузовиков с колёсами в воздухе и мотором в канаве, навоза. Чудовищная грязь, курящаяся голубым дымком с траурными струями трюмного, йодистого, кровавого, гнойного, аммиачного зловония.

Эти обломки рухнувшей Австро-Венгерской империи вызвали у меня в воображении образ печального, пыльного, бесконечного склада старой одежды. Они также кажутся бесконечной деревней старьёвщиков.

На повороте дороги появляется вагон, неуклюже украшенный тремя сломанными фурами. Кажется, что он хочет напасть на них и оплодотворить с последним броском бычьего крупа. Страшное зловоние. Под ними разлагаются воловьи трупы.

По мере того, как мы удаляемся, долгое безнадёжное ржаааааание раздирает тёплый воздух этого осеннего дня, в который иногда врывается зимнее дыхание ледяного потока Феллы.

– Агонизирующая лошадь, – говорю я Раби.

Ржание возобновляется ещё мучительнее и печальнее, в то время как вокруг нас ширится море обломков войны, и внезапно перед нами открывается картина разбитого каравана, ослеплённого сатанинским шквалом в глубине проклятого ущелья. Мы приближаемся к тому месту, откуда раздаётся ржание. Вот оно. В глубине этой канавы, в гниющей зелёной воде и грязи лежит огромный венгерский конь, он изо всех сил вытягивает шею, пытаясь найти опору и подняться. Но кровь и жизнь покидают его, а также и кишки, вывалившиеся наружу из распоротого брюха. Четыре его ноги запутались среди упряжи и пушечных колёс. Очевидно, что голодные австрийцы не стали терять времени на то, чтобы убить его. Они оторвали кусок мяса, затем наглухо закрывшись в своём слепом и глухом кошмаре бегства-голода, ушли, не слыша отчаянного ржания животного. Но конь с длинной лихорадочной дрожью вновь приоткрыл ноздри и, жуя грязь зубами, вновь издал ржааааание.

Не вынеся зрелища его мучений, я прицелился из револьвера и выстрелил ему в голову, тремя выстрелами навсегда прекратив страдания бедного животного. Вверху солнце собирается опуститься за высокие горы, но сначала оно бросает свой чудесный бледно-голубой золотистый взгляд на дорогу, которая бесконечно развёртывается вдаль, загромождённая сваленными в кучи военными обломками.

Солнце, богатый антиквар, хочет, прежде чем закатиться, окинуть своим внимательным и проницательным взглядом знатока все фрагменты империи, подаренные ей Смертью, и каталогизировать их, присоединив множество обломков к множеству уже отправленных на вечное хранение империй.

«Стальной альков» стал третьей книгой (с подзаголовком «пережитый роман») после издания поэтической прозы «Битва при Триполи» (1912) и поэмы «Дзанг Тумб Тумб» (1914), написанной Маринетти на основе записей, которые он вёл в последние месяцы Первой мировой (или Великой, как её принято называть в западной историографии) войны, и завершённой им в сентябре 1920 года.

Дело в том, что в годы войны Маринетти проявил себя не только как литератор, но и как солдат, он был награждён 2-мя бронзовыми медалями (третью он получил как командир подразделения «чёрных рубашек» (т. е. штурмового отряда) в Абиссинии: активнейший интервентист (сторонник военных действий заграницей), он поступил добровольцем на военную службу в ломбардский батальон велосипедистов, чтобы затем стать альпийским стрелком. В 1915 г., когда Италия вступила в войну, все или почти все футуристы пошли добровольцами на фронт вместе с Маринетти, вступив в батальон велосипедистов и автомобилистов под командованием капитана Карло Монтичелли, среди них были: Руссоло, Эрба, Фуни, Буджелли, Буччи, Сирони. Вместе со своими друзьями футуристами Маринетти получил боевое крещение в огне сражений в Доссо Казина, в горах над озером Гарда. Там он воевал на аванпосте, в траншее, ходил в разведку и принимал участие в ночных вылазках. В промежутке между сражениями, Маринетти, получив отпуск, отправился в Милан и совершил поездку по Италии; на фронт он вернулся в конце лета 1916 г. Он принимал участие в нескольких сражениях, пока в звании младшего лейтенанта артиллерии не получил осколочное ранение в бедро на горе Кукко, вблизи Гориции, в начале 1917 г. Позднее, в звании лейтенанта он принимал участие в защите Пьяве и в последующем итальянском наступлении, когда он первым ворвался в Тольмеццо на своей бронемашине и взял в Валь Канале в плен целый австрийский корпус (именно этот период его военной службы нашёл своё отражение в романе «Стальной альков»). Маринетти встретил победу 4 ноября 1918 г. в Авьяно и Тольмеццо, маленьких освобождённых городах региона Венето. Война унесла жизни двух молодых футуристов, друзей Ф. Т. Маринетти: художника и скульптора Умберто Боччони и архитектора Антонио Сант'Элия.

В апреле 1921 г. Ф. Т. Маринетти опубликовал роман «Стальной альков», тираж которого сразу же был арестован из-за слишком откровенной обложки, на которой было изображено совокупление женского тела с военной машиной (рисунок Ренцо Вентура, гениального, оставшегося непризнанным иллюстратора). Цензура позволила выпустить книгу в продажу только после уничтожения скандальной обложки, которую теперь, увы, невозможно нигде найти. Книга была переиздана издательством «Мондадори» с незначительными изменениями и нейтральной обложкой в 1927 и 1937 гг.

В этом романе, написанном на грани автобиографии и мифа, в двадцати девяти главах повествуется о приключениях лейтенанта Маринетти, одного из идейных вдохновителей итальянского реванша (после сокрушительного поражения в сражении при Капоретто) на линии австро-итальянского фронта.

Действие романа начинается в июне 1918 г. с оптимистичной картины дружеской пирушки в казарме артиллеристов. С первых же страниц романа звучат темы, которые затем будут постоянно возвращаться, пронизывая собой всю яркую, переливчатую, взрывную ткань футуристического романа: это особенные динамизм и дерзость итальянских солдат, служащие одним из воплощений итальянского гения и противопоставляемые автором австро-венгерскому «пассатизму». Выступая от имени и во имя сил витализма, Маринетти описывает похождения свои и своих солдат, начинающиеся в борделе и представленные им под эгидой высокой футуристической игры. Даже одна из обитательниц дома терпимости оказывается страстной поклонницей движения футуризма и читательницей футуристического обозрения «Лячерба».

В последующих главах действие переносится на поле сражения; описание грохота рвущихся снарядов и бомб, строчащих пулемётов, оглушительных взрывов, красно-лилово-зелёных всполохов пламени и невыносимого зловония кажется прямым подтверждением существования синестезии, теоретически обоснованной в знаменитых футуристических Манифестах. Контуры предметов внешнего мира – от пулемётов и броневиков до гор, ветров и небесных светил – очеловечиваются, шум сражения перемешивается с криками солдат в вихре звукоподражаний и фонолингвистических игр (которые переводчик стремился сохранить и передать всеми силами), когда, например, стреляющие пулемёты издевательски повторяют «идиот-идиот-идиот», а над полями взрывается мощное «спрааанграната».

Описание воздействия австрийской химической атаки на окружающую среду, сознание, внешность и воображение людей (вокруг солдат Маринетти чудятся серебристоголубые нимбы) воспроизводит пластичность и текучесть картин Умберто Боччони, художника футуриста и друга Маринетти, трагически погибшего на фронте в 1916 году. Сражение, внутри которого, как в гремящем и сверкающем коконе находится повествователь, необыкновенно обостряя восприятие, чувства и мыслительные способности человека, способно дать ответы на великие философские вопросы:

Из этого утверждения, как дерево из семечка, вырастает, разворачивается, ветвится всё последующее повествование. Хроника героических действий, манифестаций мужественности и человечности продолжается в сопровождении лирических отступлений и мистических видений. Алхимия слов и звукоподражаний перемешивается с более восточными, чем западными вкусами тайны и мифа, ведущими начало из египетского детства автора. Маринетти превозносит выпавшую на его долю высокую гражданскую роль, моральный долг, связывающий его с любимой (даже возлюбленной) Италией:

Наградой за его героический поступок, естественно, становится женщина (и не одна), как высшее вознаграждение мужчине-солдату. Всё превращается в метафору в этой многокрасочной книге, включая описание обнажённого, «доисторического» сумасшедшего, отказавшегося от бесплодной мудрости, посредственной нормальности и ставшего истинным примером проявления футуристического духа.

В седьмой главе появляется «стальной альков», давший название роману. Возлюбленная, ставшая олицетворением женщины-машины, музы и богини, позволяющей мужчине полностью реализовать себя, это бронемашина, которая будет сопровождать лейтенанта Маринетти вплоть до самой победы в финале романа. Однако, прежде чем развернуть перед читателем этот последний ослепительный синестетический образ – освобождённой футуристической Италии – автор несколько медлит, обращаясь к картинам «человеческого, слишком человеческого», к событиям, происходящим по ту сторону войны, на зыбкой границе войны и мира. Волей случая автор оказывается в кратковременном отпуске, во время которого перед нами проходят такие персонажи, как маркиза Казати («бледное кошачье лицо, лицо тигрицы, бледное от бесстрашного лунного света»), живописец Джакомо Балла, хореограф Фортунато Деперо со своими балетами и ещё целая вереница футуристов, пассатистов, соблазнительных женщин, их глупых, отсиживающихся в тылу мужей и мужественных солдат ардити. Наглотавшись «ядов залива», Маринетти возвращается на фронт с очищенным от страстей сердцем:

На фронте он наконец-то может выразить своё восхищение новым техническим чудом, достойным истинного футуриста, своей бронемашиной, 74-кой. Дальнейшее повествование буквально взрывается, разлетаясь множеством мельчайших осколков-подробностей при описании сражения на реке Пьяве, когда автор скрупулёзно фиксирует каждое мгновение, каждую эмоцию, испытанную им во время итальянского наступления, в котором доминируют «силы радости, сострадания и мщения». «Безумная любовь» ведёт лейтенанта Маринетти и его 74-ку через деревни, освобождённые от австрийской оккупации.

В этом полиэдрическом романе нашлось место даже для своеобразной моральной аллегории: захватывающая история полёта почтового голубя Паджолина, призванного передать верховному командованию известие о победе.

В этой главе:

чтобы увидеть, почувствовать, пережить истинные переживания птицы, летящей среди воздушных потоков, инстинктивно находящей верный путь и даже спасающей итальянский аэроплан, потерявший направление среди облаков и дождя.

С этого момента его общение с австрийцами – бывшими до этого невидимыми врагами, которые теперь потерпели сокрушительное поражение – становится более тесным. Описание вражеских солдат, ставших военнопленными, становится для него поводом снять эмоциональное напряжение сражения, сменив его на взрыв освободительного смеха. Авторская речь становится язвительной, безжалостной по отношению к поверженному врагу, Маринетти описывает военнопленных австрийцев с азартом сатирика и карикатуриста. Ослепительному образу победителей итальянцев противопоставляется бесконечное траурное шествие серых и грязных шинелей отступающих австрийцев:

С этими-то людьми из неприятельского лагеря, уже окончательно побеждёнными, герой романа теперь пытается вступить в цивилизованный человеческий диалог. Встреча со старым, больным и деморализованным австрийским полковником на последних страницах книги позволяет читателю оценить весь блеск итальянского духа импровизации.

Барочная лексика романа, перенасыщенная прилагательными и звучащая в различных стилевых регистрах, придаёт ему отдельное, совершенно особенное очарование. Здесь можно обнаружить влияние Леопарди – в описаниях безлюдных лунных пейзажей – вместе с отголосками арабских сказок тысячи и одной ночи. При абсолютном доминировании футуристической поэтики в романе встречаются даже попытки спуститься в глубину бессознательного, приём, который позднее будет использован в сюрреализме.

Валь д' Астико – коммуна в Италии, располагается в провинции Виченца области Венеция (здесь и далее примечания переводчика Ирины Ярославцевой).

Карсо – скалистое плоскогорье на северо-востоке Италии, расположенное на границе со Словенией и Хорватией и находившееся в то время в составе Австро-Венгерской монархии. Националистическое и ирредентистское движение в этом регионе стали одной из причин вступления королевства Италия в I Мировую войну.

Капоретто – коммуна в западной Словении на границе с Италией. Битва при Капоретто, или двенадцатая битва на реке Изондзо происходила 24 октября – 7 ноября 1917 г. между королевскими вооружёнными силами Италии и австро-венгерскими и немецкими войсками.

Пассатист (passatista ит.) – приверженец, сторонник старого; традиционалист.

Пьяве (итал. Piave) – река в северной Италии.

Ченджо (итал. Cengio) – коммуна в Италии, располагается в регионе Лигурия, в провинции Савона.

Auto mitragliatrice blindata (ит.) – бронеавтомобиль (autoblindo Ansaldo-Lancia 1ZM). Самым массовым итальянским бронеавтомобилем, своего рода «визитной карточкой» итальянской колёсной бронетехники Первой мировой войны, стал БА «Лянча». Их было построено достаточно много, и они использовались против австрийских и позже немецких войск. Сделала его фирма «Ансальдо» из Турина, взяв за основу лёгкий грузовик на пневматических шинах со сдвоенной задней парой. Толщина бронелистов из хромоникелевой стали спереди достигала 12 мм, а по бортам – 8 мм, чем мог тогда похвастаться не всякий танк. Однако самым необычным в этом БА была его двухъярусная башня. Причём в большой, нижней башне, находилось сразу два пулемёта, а в верхней, маленькой, с независимым вращением – один. Это давало возможность широкого манёвра огнём и позволяло не только обстреливать одновременно две разные цели, но и концентрировать очень сильный огонь на одной. Пулемёты использовались двух типов: французские «Сент-Этьен» калибра 8-мм, и собственно итальянские «Фиат-Ревелли» образца 1914 года.

Другой оригинальной особенностью этого БА были «рельсы» для резки колючей проволоки, установленные над капотом, чтобы проходить через проволочные препятствия, натянутые поперёк дороги.

Альпийские стрелки – воинские части (соединения) в итальянской и французской, а в период, ограниченный началом первой и концом второй мировых войн, и немецкой армиях, предназначенные для ведения боевых действий в горной местности.

Твиндек (английский tween-deck, от between – между и deck – палуба), межпалубное пространство на судне.

Кормонс (итал. Cormons) – коммуна в Италии, располагается в регионе Фриули-Венеция-Джулия, в провинции Гориция.

Я тоже, господин полковник, встречал вас в веронском борделе – фр.

Contessa azzurra – Голубая графиня (итал.) духи, не имевшие натурального аромата, но возбуждавшие чувственность. Само название «Azzurra» служило данью уважения Савойе, хотевшей завоевать Ливию в период, когда Италия стремилась к территориальной экспансии, завоёвывая колонии в Африке.

Lacerba – итальянское литературное обозрение, основанное во Флоренции 1 января 1913 г. Джованни Папини и Арденго Соффичи.

Довольно хорошо сохранившийся форт Корбин расположен на отвесе скалы над долиной на высоте 1077 м над уровнем моря, он не играл первостепенной роли в событиях Первой мировой войны. На самом деле он больше служил в качестве тыловой опоры и взаимодействовал с расположенным ниже фортом Ратти и другими итальянскими фортификационными сооружениями, такими как, например, форт Верена и Камполонго.

Битва при Капоретто (Caporetto ит.) между итальянскими и австро-венгерскими и немецкими войсками, происходившая 24 октября 1917 г., в которой итальянская армия потерпела тяжёлое поражение.

Червиньяно (Cervignano – ит.) – коммуна в Италии, располагается в регионе Фриули-Венеция-Джулия, в провинции Удине.

11-й пехотный полк «Казале» – подразделение итальянских войск, расквартированное перед расформированием в Казале Моферрато, в то время как в годы Первой мировой войны он располагался в Форли и получил известность как Форлийский полк. Во время войны его бойцы прославились под именем Джалли из Кальварио из-за жёлтого (giallo – жёлтый ит.) цвета их петлиц и мужества, проявленного ими при захвате Монте Подгора, которую иначе ещё называют Монте Кальварио.

Умберто Боччони (Umberto Boccioni), 19 октября 1882-17 августа 1916, итальянский художник и скульптор, представитель футуризма.

Антонио Сант'Элия (Antonio Sant'Elia), 30 апреля 1888-10 октября 1916, итальянский архитектор и художник, представитель футуризма.

Интервентист (interventisto – ит.) – (иначе интервенционист) сторонник вступления Италии в Первую мировую войну на стороне Антанты.

Астико (Astico) – река, протекающая по одноимённой равнине между Трентино и Виченцей.

Тонецца (Tonezza) – город в провинции Виченца, в Венето.

Ченджо (Cengio) – город в провинции Савона, в Лигурии.

Гора Чимоне (Cimone) расположена на территории северных Апеннин в итальянском регионе Эмилия-Романья. Высота горы – 2165 метров.

Чезуна (Cesuna) – город в провинции Виченца.

Луиджи Кадорна (итал. Luigi Cadorna; 4 сентября 1850, Палланца – 23 декабря 1928, Бордигера) – итальянский маршал. Кадорна возглавлял итальянскую армию в наступлениях у реки Изонцо в 1915–1917 годах. После разгрома итальянских войск в битве при Капоретто в 1917 году был снят с должности.

Cima Ardè – Огненная вершина в пер. с ит.

St. Étienne Mle 1907 (рус. Сен-Этьен образца 1907 года) – станковый пулемёт французского производства начала XX века. Наибольшее распространение получил во французской армии во время Первой мировой войны.

Путь Дековилля – это переносной железнодорожный путь, в 60 см. шириной, по которому движение совершается лёгкими паровозами и вагонетками, производившимися на заводе Дековилля, близ Парижа.

Баллистит, один из первых нитроглицериновых бездымных порохов, состоящий в одном из последних вариантов из равных частей пороха и нитроглицерина.

Орудия калибра 149 мм.

Поль Пуаре (Paul Poiret, 1879, Париж – 1944, Прованс) – французский модельер, значительно повлиявший на моду первого и второго десятилетий ХХ века. Главным направлением для него был этнический стиль, особенно восточные и греческие мотивы. Творчеству Поля Пуаре были характерны яркие краски, роскошные ткани, персидская вышивка, пёстрый батик. Он ввёл в моду тунику, пеплос, японское кимоно, восточные тюрбаны с мехом и парчой.

Ченджо (итал. Cengio) – коммуна в Италии, располагается в регионе Лигурия, в провинции Савона.

Пьовене (Piovene) и Скио (Schio) города в провинции Виченца.

Сабулит – напоминающее аммонал взрывчатое вещество, использовавшееся в итальянской армии в годы Первой мировой войны.

Скандиано (итал. Scandiano) – город в Италии, в провинции Реджо-нель-Эмилия области Эмилия-Романья.

В сентябре 1917 г. во время одиннадцатой битвы при Изонцо итальянцами была одержана небольшая победа на Карсо.

Энрико Кавилья (итал. Enrico Caviglia; 4 мая 1862, Финале-Лигуре, Лигурия, Королевство Италия – 22 марта 1945, Рим, Королевство Италия) – итальянский военный и государственный деятель. Маршал Италии (25.06.1926).

Пьетро Бадольо (итал. Pietro Badoglio; 28 сентября 1871-1 ноября 1956) – маршал Италии (25 июня 1926), герцог Аддис-Абебский, маркиз Саботино, премьер-министр, который принял власть над страной после свержения Муссолини в 1943 г., объявил нейтралитет и вывел Италию из Второй мировой войны.

Скио (итал. Schio) – город в итальянской области Венеция, в провинции Виченца, Северная Италия. Город расположен к северу от Виченцы, к востоку от озера Гарда. Скио окружают Предальпы, так называемые «Малые Доломиты», и гора Пасубио.

Саму́м (араб مومس (samūm); – знойный ветер) – сухие, горячие, сильные местные ветры пустынь, налетающие шквалами и сопровождающиеся пыле-песчаными вихрями и бурей; песчаный ураган. Такой ветер представляет собой сильный, но кратковременный шквал, сопровождающийся пыле-песчаной бурей.

Путь далёкий до Типперери или Долог путь до Типперери (англ. It's a Long Way to Tipperary) – маршевая песня британской армии.

Прощай моя красавица, прощай (Addio mia bella addio – ит.) – песня, написанная в 1848 г. Карло Альберто Бози (Carlo Alberto Bosi).

Фолкстон – город-порт и курорт в Англии; графство Кент.

Ардити (итал. arditi «отважные, смельчаки») – штурмовые подразделения в итальянской армии, появившиеся во время Первой мировой войны. Состояли из особо храбрых солдат.

Меоло (итал. Meolo) – коммуна в Италии, располагается в провинции Венеция области Венеция.

Ardito (ит.) – «отважный» (см. сноску на стр. 51).

Одерцо (итал. Oderzo) – коммуна в Италии, располагается в провинции Тревизо области Венеция.

Секкья (Secchia ит.) – река в северной Италии, протекающая, в основном по территории области Эмилия-Романья.

Virgilio Marchi (Ливорно, 21 января 1895 – Рим, 30 апреля 1960) – итальянский сценограф и архитектор.

Francesco Flora (Колле Саннита, 28 октября 1891 – Болонья, 17 сентября 1962) – итальянский литературный критик и писатель.

Барочный палаццо Эстенсе был построен в XVIII веке по оригинальным чертежам Джузеппе Бьянки для герцога Франческо III и его семьи.

Cesare Battisti (1875–1916) – национальный итальянский герой, патриот, журналист, географ, политик.

Сампьердарена (Sampierdarena ит.) – район Генуи. Вокзал Генуи Сампьердарена расположен в Генуе в районе с таким же именем, на площади Монтано. Он был построен в 1863-м году.

Бушприт, бугшприт (нидерл. boegspriet; от boeg – нос + spriet – пика, вертел) – горизонтальное либо наклонное рангоутное древо, выступающее вперёд с носа парусного судна. Предназначен для вынесения вперёд центра парусности, что улучшает манёвренность судна.

Кристофер Ричард Винни Невинсон (англ. Christopher R. W. Nevinson, род. 13 августа 1889 г. Лондон – ум. 7 октября 1946 г.) – английский художник. В период перед началом Первой мировой войны увлекается вортицизмом и футуризмом. Ещё во время учёбы в школе Слейд Невинсон знакомится и завязывает дружеские отношения с лидером итальянских футуристов Томмазо Маринетти и основателем английского варианта футуризма под названием вортицизм Уиндхемом Льюисом.

Джакомо Балла (итал. Giacomo Balla; 18 июля 1871, Турин – 1 марта 1958, Рим) – итальянский художник, один из основоположников итальянского футуризма.

Ансальдо (Ansaldo ит.) – промышленное предприятие, расположенное в Сампьердарене.

Пула (хорв. Pula, итал. Pola, словен. Pulj) – город в Хорватии, на западном побережье полуострова Истрия в Адриатическом море.

Варацце (итал. Varazze) – город в Италии на берегу Лигурийского моря, в провинции Савона. Популярное место для «дикого» пляжного отдыха и катания на яхтах.

Нерви (Nervi ит.) – бывшая рыбацкая деревушка, расположенная в 7 километрах от города Генуя, ныне курортный район.

Камольи (итал. Camogli, лиг. Camoggi) – коммуна в Италии, располагается в регионе Лигурия, в провинции Генуя.

Портофино (итал. Portofino) – небольшой рыбацкий город, находящийся в провинции Генуя.

Alpino (ит.) – альпийский стрелок, солдат горнострелковых войск.

Кьявари (итал. Chiavari) – коммуна в Италии, располагается в регионе Лигурия, в провинции Генуя.

Согласно Ферекиду, когда Гера выходила замуж за Зевса, Гея подарила ей золотые яблоки. Гера посадила их в саду богов у Атланта, а так как дочери Атланта воровали их, она поставила змея, по имени Ладон, их охранять. У него было сто голов, а две сотни глаз постоянно следили за яблоками. Яблок было три. По рассказу Диодора, разбойники, посланные египетским царём Бусиридом, похитили Гесперид, когда те играли в саду. Сев на корабль, разбойники отплыли недалеко и высадились «на каком-то мысу», чтоб устроить пиршество. Геракл прибыл туда, перебил разбойников, а девушек отвёз к отцу. В благодарность Атлант отдал ему яблоки.

Кекуок, кейкуок (англ. cakewalk, букв. «прогулка с пирогом») – танец под аккомпанемент банджо, гитары или мандолины с характерными для рэгтайма ритмическими рисунками: синкопированным ритмом и краткими неожиданными паузами на сильных долях такта.

Пиццикато (итал. pizzicato) – приём игры на смычковых струнных музыкальных инструментах, когда звук извлекается не смычком, а щипком струны, отчего звук становится отрывистым и более тихим, чем при игре смычком.

От англ. Waterland (букв. «водная земля»).

Флавия Стено (Flavia Steno ит.) урождённая Амелия Коттини Оста (Amelia Cottini Osta ит.) (Лугано, 26 июня 1877 – Генуя, декабрь 1946) – итальянская журналистка и романистка, бывшая очень популярной в начале XX в.

Перевал Туркино (valico del Turchino ит.) находится в Апеннинах между коммунами Мазоне и Меле.

Портичи (итал. Portici, неап. Puortece) – город в Италии, в регионе Кампания, подчиняется административному центру Неаполь.

Джованни Джолитти (Giovanni Giolitti ит.) (1842–1928) – итальянский политик, много раз был председателем Совета министров. Исторический период, в течение которого он занимался политической деятельностью, сегодня называется «джолиттианской эпохой».

Сторонник нейтралитета / невмешательства. * Бевадоро (Bevadoro ит.) – единственная коммуна в Камподоро, в провинции Падуя.

Бевадоро (Bevadoro ит.) – единственная коммуна в Камподоро, в провинции Падуя.

Цокколо (zoccolo ит.) – сабо.

Tantum ergo лат. («тантум эрго») – в Римско-католической церкви гимн, исполняемый перед Святыми Дарами во время адорации. Текст песнопения представляет собой две последние строфы гимна «Pange lingua», написанного Фомой Аквинским (1225–1274).

Sacramentum лат. («сакраментум») – таинство.

Ромбон (Rombon ит.) – гора в Юлийских (Юлианских) Альпах. Находится в Словении. Располагалась в центре военных действий в годы Первой мировой войны.

Жан Анри Фабр (фр. Jean-Henri Fabre; 22 декабря 1823, Сен-Леон, Франция – 11 октября 1915, Сериньян-дю-Конта, Франция) – французский энтомолог и писатель, член многих научных обществ, офицер ордена Почётного легиона (1910).

Бассано дель Граппа (Bassano del Grappa ит.) – коммуна в Северной Италии, провинция Виченца.

Пинероло (итал. Pinerolo) – город и коммуна в Италии, располагается в регионе Пьемонт, в провинции Турин.

Сальварсан (также известен как «препарат 606» и арсфенамин) – лекарство от сифилиса, созданное химиком Паулем Эрлихом; число 606 – номер в перечне мышьякосодержащих соединений заданного типа, синтезированных и испробованных Эрлихом в качестве противосифилитического средства.

Баккильоне (Bacchigliene ит.) – река в Италии. Берёт начало в Альпах.

Тальяменто (итал. Tagliamento) – многорукавная река в северо-восточной Италии (Фриули – Венеция-Джулия и Венеция). Берёт начало на альпийском перевале Маурия и впадает в Венецианский залив Адриатического моря.

Франческо Саверио Грациоли (Francesco Saverio Grazioli ит.) (1869–1951) – итальянский генерал и политик.

Монтегальделла (итал. Montegaldella) – коммуна в Италии, располагается в провинции Виченца области Венеция.

Остинато (итал. ostinato) – метод и техника музыкальной композиции, многократное повторение мелодической фразы (мелодическое остинато), ритмической фигуры (ритмическое остинато) или гармонического оборота (гармоническое остинато).

Т.е. Италия, Франция, США и Великобритания, бывшие союзниками в Первой мировой войне.

«Битва при Триполи» – книга Ф. Т. Маринетти (1911).

Фортунато Деперо (Fortunato Depero ит.) (Фондо, 30 марта 1892 – Роверето, 29 ноября 1960) – итальянский художник, скульптор и дизайнер.

Пескьера-дель-Гарда (итал. Peschiera del Garda) – коммуна в Италии, располагается в провинции Верона области Венеция, в месте, где из озера Гарда вытекает река Минчо.

Наго-Торболе (итал. Nago-Torbole) – коммуна в Италии, располагается в регионе Трентино – Альто-Адидже, подчиняется административному центру Тренто.

Альбаро (Albaro ит.) – восточный район Генуи.

Понтедечимо (Pontedecimo) – район на севере Генуи.

Каолин (caolino ит.) – белая глина, фарфоровая глина.

Марио Карли (Mario Carli ит.) (1888–1935) был итальянским поэтом, романистом, эссеистом, дипломатом и журналистом.

Выставка Футуристический Рим (Roma Futurista ит.) открылась в Риме 30 мая 1918 г.

Жанна Пакен (фр. Jeanne Paquin, 1869 (1869) – 1936) – французская художница-модельер, ставшая известной своим современным и инновационным дизайном.

K.u.K (нем. kaiserlich und koniglich) – сокращение, обозначающее «императорский и королевский», принятое в отношении государственных учреждений Австро-Венгрии после заключения Австро-венгерского соглашения 1867 года и преобразования Австрийской империи в дуалистическую монархию. Обозначало принадлежность императору Австрии (Kaiser) и королю Венгрии (Konig), которым короновался после заключения соглашения император Франц Иосиф I (ставший для своих венгерских подданных королём Ференцем-Йожефом).

Поль Альбер Бенар (фр. Paul Albert Besnard; 1849–1934) – французский художник, директор Школы изящных искусств (École nationale supérieure des Beaux-Arts), член Французской академии (Académie franose). В своих работах он использовал традиционные сюжеты и писал в импрессионистической манере.

Джан Франческо Малипьеро (итал. Gian Francesco Malipiero; 18 марта 1882, Венеция – 1 августа 1973, Тревизо) – итальянский композитор и музыковед.

Бенедетто Кроче (итал. Benedetto Croce; 1866–1952) – итальянский интеллектуал, атеист, критик, философ, политик, историк. Представитель неогегельянства.

Элефтериос Кирику Венизелос (греч. Ελευθέριος Κυριάκου Βενιζέλος; 1864, Крит, Османская империя -1936, Париж) – греческий политик, несколько раз занимавший должность премьер-министра с 1910 по 1933 год. Взгляды Венизелоса колебались от либерального республиканизма до консервативного монархизма, но всегда отличались крайним национализмом.

Антанта должна разрушить их нейтралитет. (фр.)

София Доротея Ульрика Алиса Прусская; (1870, Потсдам – 1932, Франкфурт-на-Майне) – принцесса Прусская, королева-консорт Греции.

Константин I ((греч. Kuvcravrivoq А'; 1868, Афины, Греция – 1923, Палермо, Королевство Италия) – король эллинов (1913–1917 и 1920–1922), второй на греческом престоле из династии Глюксбургов, первый Глюксбург, родившийся в Греции.

Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де Севинье (фр. Marie de Rabutin-Chantal, marquise de Sévigné; 1626, Париж – 1696, Гриньян, Прованс) – французская писательница, автор «Писем» – самого знаменитого в истории французской литературы эпистолярия.

Театр оперы и балета в Риме, Италия. Иногда называют «Театр Костанци», в честь создателя Доменико Костанци (1810–1898).

Луиджи Примоли (Giuseppe Napoleone Primoli ит.) (Roma,1851 – Roma, 1927) – итальянский коллекционер искусства, библиофил и пионер фотографии в Риме.

О, моя дорогая, дорогая, дорогая мадам, какая радость вновь видеть вас! фр.

Маттиа Баттистини (итал. Mattia Battistini; 1856, Рим – 1928, Контильяно) – итальянский оперный певец, баритон, приверженец школы так называемого «сладкого» пения, мастер бельканто.

Виа Кьятамоне (via Chiatamone ит.) – одна из улиц Неаполя.

Она очень проворная. фр.

Голубой грот (итал. Grotta Azzurra – «лазоревый грот») – грот на северном берегу острова Капри (Италия).

Мерджеллина (Mergellina ит.) – район Неаполя, располагается на берегу моря у подножия холма Позиллипо.

Бенадир или Банадир (сомал. Banaadir или сомал. Xamar) – регион на юго-западе Сомали. Его центром является Могадишо.

Этторе Петролини (Ettore Petrolin (Рим, 12 января 1884 – Рим, 29 июня 1936) – итальянский актёр, драматург, писатель, сценограф и композитор, специализировавшийся в жанре комедии.

Парк Кашине (Parco Le Cascine ит.) начал своё существование как охотничье угодье Алессандро Медичи и Козимо I Медичи в 1563 году. Зелёная зона с трёх сторон граничит с водами реки Арно.

Тиртей (др. – греч. Τυρταῖος) – греческий поэт VII века до н. э. По распространённому в древности преданию, спартанцы, угнетаемые поражениями во Второй Мессенской войне, обратились по внушению оракула к Афинам с просьбою дать им полководца. Афиняне в насмешку послали им хромого школьного учителя Тиртея, но он сумел воспламенить сердца спартанцев своими песнями, вдохнул в них несокрушимую отвагу и тем доставил им торжество над врагами.

Галерея Виктора Эммануила II (итал. Galleria Vittorio Emanuele II) – один из первых в Европе пассажей. Миланская торговая галерея соединяет площадь перед городским собором с площадью перед театром Ла Скала.

Умберто Нотари (Umberto Notari ит.) (Bologna, 1878 – Perledo, 1950) – итальянский журналист, писатель и издатель.

Интервентист (intarventista ит.) – сторонник вмешательства в дела суверенных государств.

Оттоне Розай (Ottone Rosai ит.) (Firenze, 1895 – Ivrea, 1957) итальянский художник.

Фердинанд Фош (фр. Ferdinand Foch, 1851, Тарб – 1929, Париж) – французский военный деятель, военный теоретик. Французский военачальник времён Первой мировой войны, маршал Франции c 6-го августа 1918 года. После начала Весеннего наступления, масштабной операции Германской империи с целью прорыва фронта, Фош был назначен Главнокомандующим союзными войсками. Пьетралунга (Pietralunga ит.) – коммуна в Умбрии, в провинции Перуджа.

Пьетралунга (Pietralunga ит.) – коммуна в Умбрии, в провинции Перуджа.

Монфальконе (на местном диалекте Bisiac: Mofalcòn,), город и коммуна области Гориция (Фриули-Венеция Джулия, северная Италия), расположенный на побережье Триестского залива. Монфальконе означает «гора Сокола» на итальянском языке. Во время Первой мировой войны город был захвачен Италией в 1915, затем возвращён Австрией в 1917 после сражения при Капоретто. Монфальконе вернулся в состав Италии в 1918 г.

Марнское сражение – крупное сражение между немецкими и англо-французскими войсками, состоявшееся 5-12 сентября 1914 г. на реке Марна в ходе Первой мировой войны, закончившееся поражением немецкой армии.

Кова (Cova – гнездо в пер. с ит.) – прославленная кондитерская в Милане, на виа Монтенаполеоне.

Педрокки (Pedrocchi ит.) – это знаменитое «кафе без дверей» в Падуе: кафе Педрокки прославилось тем, что целых 85 лет, начиная с 1831 года, работало круглосуточно, не закрывая дверей, за что и получило своё название.

Капрони (итал. Caproni) – одна из главных итальянских авиастроительных компаний. Основана в 1908 году Джованни Капрони. В 1911 году Джованни Капрони создал первый итальянский самолёт.

Части 1-й болгарский армии 10 ноября 1915 г. заняли город Ниш, соединившись там с австро-германскими войсками, которые вели наступление с севера.

Доло (итал. Dolo) – коммуна в Италии, располагается в провинции Венеция области Венеция.

Местре (итал. Mestre) – бывший город, через который исторически осуществлялась связь островов Венецианской лагуны с материковой частью области Венеция. Современный Местре – один из наиболее населённых районов города Венеция с промышленными предприятиями

Тосканские волки (Lupi di Toscana ит.) – 78-й пехотный полк итальянских вооружённых сил.

Паэзе (итал. Paese) – коммуна в Италии, располагается в провинции Тревизо области Венеция.

Чёрные петлицы (Fiamme nere ит.) – прозвище ардити, солдат штурмовых отрядов в итальянской армии.

Гора Азолоне (Asolone ит.) – длинный горный хребет, протянувшийся на запад от вершины Граппы.

Коль Москин (Col Moschin ит.) – вершина горы Граппа.

Витторио-Венето (итал. Vittorio Veneto) – коммуна в Италии, располагается в провинции Тревизо области Венеция.

Повельяно (итал. Povegliano) – коммуна в Италии, располагается в провинции Тревизо. Нервеза-делла-Батталья (итал. Nervesa della Battaglia) – коммуна в Италии, располагается в провинции Тревизо области Венеция.

Граве ди Пападополи (Grave di Papadopoli ит.) – исчезнувший ныне остров на реке Пьяве, располагавшийся между коммунами Мазерада, Чимадольмо и Спезьяно.

Понте делла Приула (Ponte della Priula ит.) – район коммуны Сузегана в провинции Тревизо.

Ансальдо (итал. Gio. Ansaldo & C.) – итальянский машиностроительный концерн, существовавший с 1853 по 1993 годы. В разное время занимался выпуском военных и гражданских кораблей, самолётов, автомобилей, артиллерийских и корабельных орудий, боеприпасов, локомотивов, тракторов, трамвайных вагонов.

Камподольчино (Campodolcino ит.) – итальянская коммуна в провинции Сондрио, в Ломбардии.

Самолёты мощностью 260 л.с.

Бибано (Bibano ит.) – район коммуны Годега ди Сант-Урбано в провинции Тревизо.

На Феццо, на Чиметту, на Кодонье – (нем.)

Сачиле (Sacile ит.) – итальянская коммуна в Фриули-Венеция Джулия.

Фагаре (Fagarè della Battaglia ит.) – район коммуны Сан-Бьяджо ди Каллалта, в провинции Тревизо. Расположен на правом берегу реки Пьяве.

Каждому бойцу ардито полагалась тяжёлая броня, которая, должна была защищать не только от лёгких кинжалов и кастетов врагов, но и от винтовочных пуль. В некоторых музеях действительно сохранились образцы стальных кирас, толщина которых могла сдержать пулю. Но, в большинстве своём, броня была гораздо тоньше и спасала лишь от холодного оружия.

Австрийская и немецкая «гибкая» булава. Деревянная 15-сантиметровая рукоятка соединялась с шарообразной, кубической или яйцевидной металлической ударной частью (как с шипами, так и без оных) посредством пружины или отрезка жёсткого стального троса длиной около 25 см (навершие в виде куба было присуще как раз немецким булавам). Такая конструкция булавы способствовала нанесению сильных «хлещущих» ударов, гарантированно оглушавших даже защищённого шлемом противника.

Зигфрид – главный герой «Песни о Нибелунгах». Королевич с Нижнего Рейна, сын франкского короля Зигмунда и королевы Зиглинды, победитель Нибелунгов, овладевший их кладом – золотом Рейна.

Алессандро Ла Мармора (итал. Alessandro La Marmora), или Алессандро Ламармора (итал. Alessandro Lamarmora) (1799–1855) – итальянский аристократ из рода Ферреро делла Мармора, генерал-майор, создатель берсальеров.

Неаполитанская песня Me ne vogl’ì in America – Мне бы хотелось в Америку.

Александр фон Клук (Клюк) (нем. Alexander Heinrich Rudolph von Kluck; 18461934) – немецкий военачальник, генерал-оберст (генерал-полковник).

Пауль Людвиг Ганс Антон фон Бенекендорф унд фон Гинденбург (нем. Paul Ludwig Hans Anton von Beneckendorff und von Hindenburg, 1847–1934) – немецкий военный и политический деятель. Главнокомандующий на Восточном фронте против России (1914–1916), начальник Генерального штаба (1916–1919).

Эрих Фридрих Вильгельм Людендорф (нем. Erich Friedrich Wilhelm Ludendorff; 1865–1937) – немецкий генерал. Автор концепции «тотальной войны», которую он изложил в конце своей жизни в книге «Тотальная война». С начала Первой мировой войны – начальник штаба у Гинденбурга, вместе с последним получил общенациональную известность после победы под Танненбергом; с августа 1916 года – фактически руководил всеми операциями германской армии.

Добрый вечер. добрый вечер (ит.)

Серравале (Serravaie ит.) – северный район Витторио Венето.

Польчениго (итал. Polcenigo) – коммуна в Италии, располагается в регионе Фриули-Венеция-Джулия, в провинции Порденоне.

Витторе Карпаччо (ок. 1465 – ок. 1526) – живописец итальянского Возрождения, представитель венецианской школы.

Морра (лат. micatio от micare digitis букв. «мелькать пальцами», итал. Morra, фр. Mourre) – игра, известная ещё со времён античности. В игру играют двое, трое или больше игроков. Каждый из них показывает от нуля до пяти пальцев на одной своей руке, перед этим каждый игрок высказывает версию, чему будет равна сумма количества пальцев, показанных всеми игроками.

Считается, что игра появилась в Древней Греции и достигла особенной популярности в Древнем Риме, где называлась micatio, была азартной и нередко даже использовалась для разрешения торговых споров на форуме, вследствие чего официально находилась под запретом. В современном мире морра по-прежнему популярна больше всего в Испании, хотя собственные варианты игры есть во многих других странах: Испании, Португалии, Франции, Мальте, Китае, арабском мире и так далее.

Выбирай из пяти (фр.)

Директор автомобильного концерна Ансальдо Пио Перроне (Pio Perrone ит.)

Наццаро (Nazzaro ит.) – итальянский автомобильный концерн.

«Сад земных наслаждений» – самый известный триптих Иеронима Босха (1500–1510).

Челлина (Cellina ит.) – река в провинции области Фриули-Венеция Джулия, протекающая полностью по территории провинции Порденоне.

Авьяно (Aviano ит.) – итальянская коммуна в области Фриули-Венеция Джулия.

Деньги или голова! (нем.)

От глагола mussen – быть должным, быть обязанным (нем.)

Светозар Бороевич фон Бойна (нем. Svetozar Boroevic von Bojna, 1856–1920) – военачальник первой мировой войны, генерал-фельдмаршал Австро-Венгрии.

Цита Мария дель-Грацие Адельгонда Микаэла Рафаэла Габриэла Джузеппина Антония Луиза Аньеза Бурбон-Пармская (1892–1989) – последняя императрица Австрии, королева Богемии и Венгрии.

Карл I (Карл Франц Иосиф, нем. Karl I. Franz Josef, 1887–1922) – император Австро-Венгрии, король Чехии (как Карел III), и Венгрии (как Карой IV) с 21 ноября 1916 года по 12 ноября 1918 года.

Граф Уголино делла Герардеска, граф Доноратико (итал. Ugolino della Gherar-desca; ок. 1220 – март 1289) – свергнутый правитель Пизы, глава гвельфской партии города. Выведен в «Божественной комедии» Данте («Ад» 32:124-33:90), где рассказывается о его смерти вместе с сыновьями от голода.

Арцино (L'Arzino ит.) – поток в области Фриули-Венеция Джулия, текущий с горы Валькальда на высоте 1908 м.

Медуна (Meduna ит.) – река в области Фриули-Венеция Джулия.

Морские черенки – съедобные моллюски.

Карния (Carnia ит.) территория в области Фриули-Венеция Джулия, на границе между Австрией и Италией.

Джемона-дель-Фриули (итал. Gemona del Friuli) – коммуна в Италии, располагается в регионе Фриули-Венеция-Джулия, в провинции Удине.

Кьюзафорте (итал. Chiusaforte) – коммуна в Италии, располагается в регионе Фриули-Венеция-Джулия, в провинции Удине.

Тарвис (Tarvis, Tarvisio ит.) – коммуна в Италии, располагается в регионе Фриули-Венеция-Джулия, в провинции Удине.

Флагония (Flagogna ит.) является частью коммуны Форгария во Фриули, провинция Удине.

Махди – ожидаемый мусульманами посланник Аллаха, долженствующий довершить дело пророка Мухаммада.

Пернаккья (pernacchia ит.) – неприличный, оскорбительный жест, сопровождаемый не менее неприличным звуком.

Я майор Паксис де Пакос. Перемирие уже подписано! Я получил приказ по телефону. (фр.)

Armaiol – оружейник (ит.)

Вы понимаете по-итальянски? Перемирие ещё не подписано. (фр.)

Я даю вам слово. (фр.)

Вашему слову никогда нельзя верить! Этот белый флаг только уловка, чтобы спасти армейские части в Джемоне. Но мы вас всех загоним в мышеловку. (фр.)

……Австрийская голубая каска.

Австрии конец! Австрии конец! Австрии конец! (нем.)

Очень хорошо. Это хорошая машина! (нем., фр.)

Всё, что сделано в Италии (фр.)

Превосходно (фр)

…..Мы, итальянцы, воюем и делаем машины лучше других. Понятно? (фр.)

Джузеппе Музолино (Giuseppe Musolino ит.) (1876–1956) был знаменитым итальянским бандитом.

Мой муж! Мой муж! (фр.)

Спрячься! Скорей! (фр.)

Настоящие влюблённые дикари! Совсем никакой цивилизованности! Настоящие людоеды. Если я продолжу напиваться каждый вечер, то мне останется только съесть мою жену! Ах! Ах! (фр.)

Страмботто (strambotto ит.) – народная любовная или сатирическая песенка.

Трасагис (Trasaghis ит.) – итальянская коммуна в провинции Удине, области Фриули-Венеция Джулия.

Тольмеццо (итал. Tolmezzo) – коммуна в Италии, располагается в регионе Фриули-Венеция-Джулия, в провинции Удине.

Карнийские Альпы (нем. Karnische Alpen, итал. Alpi Carniche) – горный хребет в Южных Известняковых Альпах на границе между Австрией и Италией. Располагаются на территории Восточного Тироля, Каринтии и Фриули (провинция Удине).

Сомплаго (Somplago ит.) – округ в коммуне Каваццо Карнико, в провинции Удине, области Фриули-Венеция Джулия.

Гверилья (guerriglia ит.) – партизанская война.

Амаро (Amaro ит.) – коммуна в провинции Удине, области Фриули-Венеция Джулия.

Монте Феста (Monte Festa) – гора высотой 1065 м. в провинции Удине, области Фриули – Венеция Джулия.

Я вас прошу, господин лейтенант (фр.).

Отстаньте! Вы грабители, канальи, свиньи! Если бы я оставил вас жителям Амаро, то они бы вас всех уже перерезали! Вы оборали их до нитки! Когда нет денег, то нет и войны! Вам понятно? Когда нет денег, то нет и войны! (фр.)

Вы трус, бандит, вы тоже, господин майор! Вы только и умеете, что лгать и воровать! Ваш фальшивый парламентёр стоил нам 30-ти берсальеров! Скоро конец! Я даю вам полчаса, чтобы разоружиться. (фр.)

Телефон (фр.)

Фелла (Fella ит.) – река в области Фриули-Венеция.

Господин капитан (фр.)

Мы имеем право продолжать движение в направлении к Кьюзафорте. Перемирие подписано. (фр.)

Перемирие не подписано! (фр.)

Мы встречаем все ваши войска. Два ваших поезда никуда не отправляются! (фр.)

Простите, господин капитан, у нас есть приказ командующего армейским корпусом. (фр.)

Какая удача! (фр.)

……Мы возьмём в плен также командующего армейским корпусом! (фр.)

Соединёнными усилиями (лат.)

Абано (Abano ит.) – город в области Венеция, в провинции Падуя.

Пола (итал. Provincia di Pola) – историческая провинция Италии на западном побережье полуострова Истрия (современная Хорватия), существовавшая с 1920 по 1947 год.

Пьетро Бадольо (итал. Pietro Badoglio; 1871–1956) – маршал Италии (25 июня 1926), герцог Аддис-Абебский, маркиз Саботино, премьер-министр, который принял власть над страной после свержения Муссолини в 1943 г., объявил нейтралитет и вывел Италию из Второй мировой войны.

Искажённое нем. Fleisch – мясо.

Вертойба (Vertoiba ит.) – словенская коммуна в Сан Пьетро-Вертойба.

Дзоальи (Zoagli ит.) – небольшой город, расположенный в заливе Тигуллио на восточном побережье Лигурии.

Кливер – косой треугольный парус, прикреплённый к снасти, идущей от мачты к бушприту.

Сирт – столица одноимённого муниципалитета в Ливии. Расположен на берегу залива Сидра (Большой Сирт) в исторической области Сиртика.

Киренаика – историческая область в Северной Африке. Располагалась на северо-восток по побережью от залива Большой Сирт (совр. Сидра) до границ с Мармарикой (у некоторых авторов включая её). Значительная часть территории приходилась на плоскогорье Эль-Ахдар.

Аскер – солдат колониальных войск.

Минестроне (minestrone ит.) – густой овощной суп.

Спасибо, спасибо! (фр.)

Господин кюре уже покормил нас. Мы могли бы выпить только чашку кофе (фр.)

Раньше, господин лейтенант! (фр.)

Оппаккьезелла (Oppacchiasella ит.) – селение в Словении, район коммуны Мерна-Кастаньевицца.

Какие они грубые, грубые, грубые!.. Боже, какие они грубые! (фр.)

Они несколько раз обнимали меня, как нищенку, как нищенку! Но я кричала: Вон! вон! пошли вон! Они такие грубые, такие грубые! (фр.)

Кадоре (Cadore ит.) и Агордино (Agordino ит.) – коммуны в Италии, располагаются в провинции Беллуно области Венеция.

Салеттуоль (Salettuol ит.) – местность в коммуне Мазерада на Пьяве, провинция Тревизо.

Педеробба (Pederobba ит.) – Педеробба (итал. Pederobba, вен. Pederoba) – коммуна в Италии, располагается в провинции Тревизо.

Фальце (Falze ит.) район в коммуне Серналья, провинции Тревизо.

Приула (Priula ит.) – район комуны Сузегана, провинция Тревизо.

…..Вы правы! вы правы! (фр.)

……Я всегда думал, что итальянцы великий народ (фр.)

…….И какие прекрасные солдаты! (фр.)

Вы изволите шутить, вы изволите шутить, господин лейтенант! (фр.)

О, господин лейтенант, вы смеётесь, вы смеётесь! (фр.)

Е.К.В. – Его Королевское Высочество – (S.A.R. – Sua Altezza Reale ит.)

Понтебба (итал. Pontebba) – коммуна в Италии, располагается в регионе Фриули-Венеция-Джулия, в провинции Удине.