Пенсионный взнос на тридевятое царство

Цикл об Антипе Щёчкине

Гребень<emphasis>(или Приключения старой девы Василисы Никитичны)</emphasis>

Не всякая водица для питья годится…

Полпословицы

1

Старая дева Василиса Никитична забеременела. Ей было далеко за сорок, так далеко, что уже никто и не задавался этим вопросом. Забеременела она внезапно… Впрочем, обо всем по порядку.

Итак, Василиса жила на даче, окруженной редкими елками и осинами. Дача была старая, дом настоятельно требовал ремонта, а чахлые кусты смородины и единственная яблоня уже ничего не требовали.

Переехала Василиса весной, сдала квартиру и переехала. С работы ее сократили, а на новую не брали. Жизнь на даче шла размеренная, хотя без луча счастья и радости. Вставала Василиса с рассветом, накидывала байковый халат, обувала галоши и не спеша шла в деревянный уличный туалет. Не спешила она по двум причинам: было незачем и чтобы любоваться восходом. Потом она возвращалась и спала дальше, сколько организму хотелось. Затем завтракала и шла за молоком через три участка, с чистой литровой банкой. За чистотой банки она тщательно следила, потому что боялась осуждения.

А через три участка жила бабка Алёна, она, несмотря на дачные законы, держала козу, кур и осла. Козу доила и продавала молоко Василисе, потому что только Василиса ходила к ней, а остальные боялись. Боялись по вполне понятной причине: Алёна была ведьмой.

Ведьмой она была не всегда. Точнее, не была совсем до покупки осла. Покупка эта была странная и даже бесполезная — так думали все. И действительно, зачем пожилой женщине осел? Это не собака, не корова, не утка. На прямые вопросы относительно осла бабка Алёна не отвечала, впрочем, и на любые другие тоже.

Тогда же одна дачница сказала: «Слыхала я про Лысую гору…»

Просто так взяла и сказала, прямо ни с того ни с сего.

— Вот она, разгадка-то! — хлопнула себя по бокам Нина Никаноровна с тринадцатого участка. — Вот для чего ей осел-то понадобился!

Начались споры. Одни говорили, что на Лысую гору только на метле летают. Другие — что в ступе. Кто-то своими глазами видел, как туда на свинье скакали… Короче, все согласились с тем, что раз на свинье можно, то на осле и подавно.

Даже нашелся свидетель — охранник дачных участков Василий. Он лично встретил бабку Алёну в лесной чаще на Ивана Купалу, но вовремя успел спрятаться.

— Клянусь, — перебивал он всех, — не сойти мне с места, на осле скакала, прямо по зарослям папоротника.

— Зачем? — заинтересовалась Нина Никаноровна.

— Знамо зачем. Цветок искала, чтобы нечистой силой помыкать и клады прямо под землей видеть.

— И нашла?!

— Знамо дело, нашла. Только я спрятался, так лес сразу и озарился весь! Присмотрелся я, а это цветок на папоротнике светится!

— И что дальше? — продолжала интересоваться Нина Никаноровна.

— А дальше я не помню. Сила нечистая меня рассудка лишила…

В общем, такая произошла история. Кто-то верил, кто-то нет, но на всякий случай решили, что бабка Алёна — ведьма, и начали обходить ее стороной. А те, чей забор граничил с ведьминым, оберегались как могли. Кто-то вдоль забора чеснок сажал, а кто-то колья осиновые ставил.

Только Василиса Никитична ничего не боялась. Потому что в школе была убежденной пионеркой и даже вела колонку в газете «Прочь суеверия».

Однако уже несколько дней Василиса Никитична, или просто Василиса, была озадачена, от чего ее обычно бледные щеки заливались румянцем, глаза блаженно жмурились, а в груди чувствовалось приятное томление.

— Что-то лица на тебе нет, — удивилась как-то бабка Алёна. Она только что подоила козу и цедила молоко через свернутую марлю.

— Может, давление атмосферное… — начала придумывать Василиса.

— Не похоже на давление-то, — бабка Алёна заинтересованно поглядела на Василису. — Ну давай рассказывай.

Они вошли в дом. Бабка Алёна сразу зашторила окно.

— Чтобы сволочи разные не глазели, — пояснила она.

Василиса не знала, с чего всё началось.

В первый раз это было на кухне, когда она чистила картошку. Нож вдруг выпал из рук, в кухне стало ярче и, самое главное, Василиса увидела… мужчину. В том, что она его увидела, Василиса убедила себя сама. На самом деле она увидела тень, неясное очертание на полу, но в этот момент почувствовала счастье и то самое томление в груди.

В следующий раз ей захотелось спать, да так сильно, что она едва дошла до кровати. Сны теперь тоже снились необычные, в них была загадка и ожидание его, таинственного незнакомца.

Теперь Василиса чувствовала его присутствие везде. Она понимала, что незнакомец не простой мужчина, а воплощение чего-то таинственного и необъяснимого. А она, Василиса, его избранница.

— А перед этим что-то еще было? — допытывалась Алёна.

— Перед этим? Даже и не знаю, вроде ничего.

— Ну, вспомни. Может, головой ударилась? — не унималась Алёна. — Должно что-то быть.

Василиса поерзала на стуле.

— Не знаю. Разве что гребень на дороге нашла…

— Гребень? — переспросила Алёна.

— Да, гребень. Расческу. — Она вытащила из кармана маленький деревянный гребень с вырезанным по самому верху узором и положила на стол.

— Ну вот! — обрадовалась Алёна. Она схватила гребень как последнюю надежду и начала разглядывать.

— Неужели гребень может раскрыть тайну? — забеспокоилась Василиса.

— А ты что же думала? — не дала точный ответ Алёна.

«Ответ точный не дает, — мелькнуло в голове у Василисы. — Значит, есть что скрывать».

— А не в пятницу ли ты гребень нашла?

Василиса вздрогнула:

— Да.

— Всё понятно, день Венеры! Для любовного приворота нет дня лучше.

— А что за приворот? — У Василисы начинали путаться мысли. — На гребне, что ли, сделан?

— Естественно. Гребень-то заколдованный. Только не люди приворот сделали, а ты сама!

— Как это?! — Василиса почувствовала дурноту.

— Что же тут непонятного? Сокрушалась, небось, о жизни своей бесполезной?

— Иногда.

— О том, что детей нет, сокрушалась?

— Было.

— И что любви никогда не было?

— Да.

— Ну и накликала его.

— Кого?

— Силу нечистую. Ты только подумала, а он тут как тут.

— Да как же это, баба Алёна? Шутишь ты со мной, что ли?

— Шуток тут нет, — заверила Алёна, — тут другое… Как бы тебе сказать… Незнакомец твой таинственный — нечистая сила, я тебе уже говорила. И может любое обличие принимать. Гребень этот ты неспроста нашла. В такие вот гребни нечисть оборачивается, а потом валяется на дороге — внимание привлекает.

Обычно Змеи Горынычи этим грешат. Тогда и начинается у девицы горячка любовная. От горячки этой нет спасения. Везде мерещится ей суженый, и сопровождается всё томлением в грудях, о котором ты упоминала. Ночью сны красочные снятся, тени мерещатся — всё, о чем ты и говорила. А потом нападает на девицу сухотка, то есть она чахнуть начинает…

— И нет спасения? — Василиса была так напугана, что забыла про газету «Прочь суеверия» и пионерское прошлое.

— Спасение есть, — заверила Алёна. — Но дело сложное, и не у всех получается. А в случае с беременными почти бесполезное.

— Бе… ре… менными?

— А ты что, не знала? Лица на тебе нет. То молоко пьешь, то грибы ешь. Похудела от горячки любовной, а живот-то не убавился. Да и тошнило тебя на прошлой неделе… — загибала пальцы Алёна.

Василиса сидела, как глупая, и таращилась на Алёну. Всё было правдой. Она и сама подозревала неладное, а теперь всё разъяснилось.

— И что же мне теперь делать?

— Как что? От нечисти избавляться, и от ребенка…

— Как это избавляться? — удивилась Василиса. — Мне такое счастье, можно сказать, выпало…

— Сдурела ты, что ли?! Ребенок этот оборотнем родится, глупым и злым. Или еще кем. Тебя сухотка сморит, а незнакомец твой засмеется и полетит новую жертву искать. Да и на девицу ты уж, прости меня, не похожа — следы увядания, так сказать, налицо…

— Да как же это? — заплакала Василиса.

«Утоплюсь», — решила Василиса и пошла к речке.

Речка была узкая, извилистая и жалкая. Василиса долго ходила по заросшему берегу. Она даже перешагивала на другой берег, но подходящего места не нашла. То глубина ее не устраивала, то илистое дно, а то и вовсе, смешно сказать, красота места. Хотелось Василисе захлебнуться в широкой реке, увидеть в последнюю минуту огненный закат и полоску густого леса на горизонте. А так получалось всё зря. Редкие осины не могли скрасить собой последние мгновения, а во́ды — прикрыть тело.

Промучившись час и изодрав ноги о коряги, Василиса пошла домой с чистой совестью. Но не успела она отойти от реки — сморил ее сон. Легла она прямо на траву и уснула. Однако сон чудным оказался, будто и не сон вовсе. Идет она в этом сне вдоль реки, а река широкая-преширокая, блестящей поверхностью переливается. Над ней лес густой, прямо к облакам высится. Сама же Василиса, с румяными щеками и тугою косой, через плечо переброшенной, идет в красном сарафане. Идет прямо в лес дремучий. Елки перед ней расступаются, и понимает она, что в лесу, кроме елок, нет деревьев больше никаких.

Вдруг прямо ниоткуда появилась девочка с куриными ногами и говорит старческим голосом:

— Отдай мне, Василиса, гребень узорчатый. А не отдашь — из леса не выйдешь.

Оглянулась Василиса, а дорожка, по которой она пришла, исчезла, и ветер сильный подул.

— Не отдам! — крикнула она, несмотря на угрозу, и кинулась прямо в елочную чащу.

Долго ли, коротко ли она бежала, но в итоге оказалась на том же месте.

— Ну что, убедилась? — спросила девочка.

— Убедилась, — согласилась Василиса.

— Давай тогда гребень.

— Зачем он тебе? — расстроилась Василиса.

— Не скажу. Но на всё решусь, чтобы гребень у тебя отобрать.

— Неужели на всё? — не поверила Василиса.

— На всё, — подтвердила девочка и начала перечислять: — Утопить в болоте могу, мухоморами отравить, в лесную чащу заманить, медведю отдать…

— Хватит! — испугалась Василиса. — А если отдам гребень, то что тогда будет?

— Живая останешься.

Василиса вздохнула и вытащила из-за пазухи гребень.

Девочка схватила его, бросила на землю и раздавила куриной ногой.

— Ты что?! — крикнула Василиса и упала без чувств.

Очнулась она на своем диване. Перед ней стояла Алёна и брызгала прямо в лицо холодной водой из алюминиевой кружки.

— Насилу дотащила тебя, — пожаловалась Алёна, — шла ты как пьяная. Хорошо, что я осла на прогулку повела, а так бы… — она махнула рукой.

— А где девочка?

— Какая девочка?

— С куриными ногами.

— Ох! — Села на табуретку Алёна. Кружка выпала из ее рук, и вода облила ноги.

— А знаешь ты, с куриными ногами кто бывает?

— Кикимора? — засомневалась Василиса. Она почему-то вспомнила об этом только сейчас.

— Вот именно! Она тебе вся и показалась. Потому что это не просто кикимора, а твоя… нерожденная дочь! Кикиморы от нечисти рождаются, или нечисть их в семьи подбрасывает, а нормальных человеческих детей ворует — не помню уже точно, но это тебе знак был. И гребень неспроста она забрала, хотела избавить тебя от ноши непосильной.

Василиса заглянула за пазуху — гребень был на месте.

— На месте гребень, — безразлично сказала она и закрыла глаза.

— Ты так и будешь сидеть? — негодовала Алёна.

Она ходила взад-вперед по комнате и рисовала мрачные картины из скорого будущего Василисы. Одна картина была страшнее другой. Алёна пыталась посильнее запугать Василису и для этого использовала страшные слова: преисподняя, геенна огненная, нечисть проклятая, инкуб и почему-то масоны.

А Василиса в это время напряженно думала. Мысли ее были спутаны. Вначале ее преследовал стыд. Она понимала, что скоро живот будет заметен всем, даже подслеповатому жителю самого дальнего участка. Потом спохватывалась, что не встала на учет к участковому гинекологу. Но тут же опомнилась — поняла, что не может рожать в обычном роддоме, поэтому ей придется рожать далеко от посторонних глаз, скорее всего, в лесу. Да, она твердо решила и даже испугалась своей решимости. Однако захотела скрыть ее даже от бабки Алёны. И для отвода глаз сказала:

— Я всё поняла и теперь боюсь геенны огненной. Скажи, что мне делать?

Заявление это получилось неискренним и искусственным, но Алёна ничего не заметила. Она сильно обрадовалась и поэтому сразу остановилась на полуслове. Когда радость улеглась, она села рядом с Василисой и взяла ее за руку.

— Ну вот, — сказала Алёна, — теперь, когда ты всё поняла, пришло время проверить кое-что.

Она вскипятила чайник, взяла алюминиевую кружку, ту самую, из которой брызгала в лицо Василисе, налила кипяток на дно.

— Смотри не отрывая глаз, — велела Алёна твердым голосом и поднесла кружку к лицу Василисы.

Василиса сразу поняла, что сейчас должна что-то увидеть, и забеспокоилась:

— Баба Алёна, а ты ничего не перепутала? Зачем кипяток-то налила?

— А ты думала, что я за живой водой за тридевять земель пойду? — съязвила та. — Смотри давай, а то прозеваешь его.

Василиса замолчала и уставилась на дно кружки. От горячей воды шло приятное тепло.

Василиса напрягала зрение как могла, но ничего не видела. Сначала она вообразила, что перед ней геенна огненная, потом усомнилась и постаралась увидеть изображение какого-нибудь лица или хотя бы его очертание.

— Ничего не видишь, — сразу поняла Алёна.

— Нет, — призналась Василиса.

— Эко тебя нечистый водит, прямо за горло берет, — пояснила Алёна. — Гляди лучше, а я кипятка еще плесну.

Василиса сильнее напрягла глаза. И вдруг ей показалось, что она увидела! Увиденное было тусклое и расплывчатое, но Василиса ухватилась за это.

— Увидела, — прошептала она.

— Неужто?! — всплеснула руками Алёна. Кружка ударилась об пол и отлетела в сторону.

— Да… — голос у Василисы совсем сел.

— И что же там было?

— Не знаю. Тень какая-то.

— Какая-то, — передразнила Алёна, но тут же смягчилась. Она подсела к Василисе, обняла ее и начала расспрашивать: — А тень была высокая или низкая?

— Высокая вроде. Всю кружку заслоняла.

— А светлая или темная?

— Не знаю, хотя… светлая вроде.

— А появилась она с севера или с юга?

— Наверное, с севера.

— Я так и думала! — продолжала радоваться Алёна. — А тень эта тебе давеча не казалась? Ну, от которой томление в грудях случилось?

— Ой, кажется, она! — вскрикнула Василиса.

— Всё понятно! — подвела итог Алёна. — Так я и знала.

После уточнения некоторых деталей выяснилось, что Змеем-искусителем был не кто иной, как охранник дачных участков Василий. Во-первых, он подходил под описание, а во-вторых, прошлое его было темное, потому что никому не известное. И появился он только весной, когда приехала Василиса. Охранник был неотесанный, глуповатый и вел себя просто отвратительно. Говорил он громко, постоянно кашлял и плевал под ноги себе и даже собеседникам. От него исходил кисловатый запах пота, щей и заношенной одежды.

Алёна сначала сомневалась, что именно Василий смог внушить Василисе такое сильное чувство, но потом опомнилась. Василий ведь не человек вовсе, а Змей.

Василису новость не обрадовала. Она понимала, что охранник — это одна из личин хитрого Змея, но ей было всё равно противно.

Теперь, когда всё было ясно, Алёна приказала Василисе идти домой и запереться на все замки. Взаперти нужно было сидеть три дня. Естественно, выходить на улицу, даже по большой нужде, было запрещено. Также Алёна велела не выглядывать в окна, не подсматривать в замочную скважину, а самое главное, не пускать никого в дом.

— Слабая это защита, — сетовала Алёна. — Змей кем угодно прикинуться может. Но ты всё равно сиди. Да, еще тряпки под дверь подоткни — верное дело.

Василиса согласно кивала. После того как она узнала, кто отец ребенка, она ругала себя последними словами. Но страсть ее не угасала, и она покорялась судьбе.

Подходил к концу второй день заточения. Василиса была как в бреду. То и дело ей мерещились предметы, которых не было на самом деле.

Вначале она увидела на полу крупные бусы, они лежали, подманивая ее лазоревыми боками. Но как только Василиса потянулась к ним, бусы превратились в комки пыли.

Следующей была узорчатая юбка, накинутая на сундук. Она играла складками в свете лампы. Однако на деле ею оказался ворох старых вещей.

Василиса прекрасно понимала, что Змей ее морочит и пытается одурманить. Иногда она забывалась и даже пару раз хотела броситься ему в объятия, но сдерживалась. Боялась, что если поддастся его чарам, то Змей унесет ее в горы, а вернется она оттуда уже старухой.

Труднее всего сдерживаться было ночью, когда наступало забытьё. Василиса чувствовала, как тряпки под дверью отодвигаются и в дверную щель проникает искристая дымка. В это время она ощущала тепло, любовное томление и зябкость в ногах.

Мало ли, много ли прошло времени, Василиса не знала, она сбилась со счета. Что только она не делала для своего спасения. Делала она это неохотно, тая́ в душе разные надежды, но против Алёны идти опасалась. Средств было несколько.

Приходилось Василисе бежать в лес, отыскивать папоротник, выкапывать его корень, настаивать на воде и перемывать всё в доме. Но такое средство помогало только на один день.

Она развешивала чертополох, окуривала себя собственными волосами и даже переворачивала ногой вещи в сундуке на 180 градусов — всё зря.

— Сделали мы с тобою что могли, — проговорила грустно Алёна и села на лавку.

Силы ее почти оставили. Поняла это Василиса только после слов Алёны «оставили меня силы совсем», что, собственно, по виду ее было незаметно.

Василиса вздохнула, села рядом и даже обрадовалась. Очень уж утомительно было сопротивляться волшебным чарам Змея. Однако она, сделав грустное лицо, на всякий случай спросила:

— Что же теперь делать?

— Думаю, осталось последнее средство. Нужно вернуть гребень.

— Как это вернуть?

— Так вот взять и вернуть, — настаивала Алёна.

— Прямо пойти и отдать… Василию? — покраснела Василиса.

— Да ты что?! — Алёна вскочила с лавки. — Василий — это всего лишь человеческая сущность, с ней связываться нельзя. Сама не знаю почему, но нельзя.

— Как же гребень тогда вернуть?

— Надо бросить его обратно на дорогу. Прямо туда, где нашла.

Алёна, правда, вспомнила еще средство — нужно было накинуть на Змея лошадиный недоуздок, — но его она тут же отмела: «Не в каменном веке живем».

Всю ночь Василиса не спала. Мучилась, пила настойку пустырника и сосала валидол. Надо было решаться, и она решилась.

— Не верну гребень, — твердо прошептала она.

Страшно было нарушать запрет и ссориться с Алёной. Все-таки, как ни крути, Алёна была поддержкой и опорой в трудную минуту.

А тем временем живот ее округлялся, но это не было заметно под повседневной одеждой и Василису не смущало.

Мысли проносились в голове, как быстрые лошади, и были примерно такого содержания: «Нужно пойти к Василию, и пусть делает что хочет… Нет, Василий — всего лишь человеческая сущность, он может не знать о Змее… А может, Алёну тоже Змей присушил?..»

На этой мысли она неожиданно и остановилась.

— Так вот, значит, что! — сказала Василиса, задыхаясь, в темноту комнаты.

Щеки ее запылали, затылок сдавило, и тупо заныло под левой лопаткой.

— Ребенок мой ей помешал! Нечистой силой его обзывала. Какая подлая! А я ей поверила, как родной. На Василия мои глаза отводила… — Василиса решительно откинула одеяло, но потом снова накрылась.

До утра было еще долго, а сил почти не осталось. Тут она вспомнила о ребенке: «Мне же нельзя нервничать, а то выкидыш случится». Она погладила живот и с улыбкой закрыла глаза.

Утром пришла с молоком Алёна:

— Что не идешь-то? Уже обед скоро.

Василиса открыла глаза, фигура Алёны вначале расплывалась.

Она постаралась не выдать своей догадки.

— Сердце всю ночь щемило, под утро только задремала.

«Ответ Алёне понравился», — так почему-то подумала Василиса. Она вообще начала подмечать вещи, на которые раньше не обращала внимания.

Оказалось, что Алёна носит красивые сережки, красит ногти и раз в месяц покупает халат или носки…

Теперь Василиса окончательно решила убежать в лес и дождаться там родов. Но вначале задумала проверить Василия: «Покажу ему гребень. Если вздрогнет, то всё знает».

Она надела тренировочные штаны в обтяжку, свободную кофту цвета проливного дождя, начесала волосы у корней, взяла помойное ведро (рядом с будкой охранника стоял мусорный контейнер). Гребень же спрятала у самого сердца.

«Заговорю с ним о постороннем, а там видно будет», — решила она.

Будка Василия была закрыта. Промаявшись несколько минут у входа, Василиса постучала.

— Открыто! — крикнул тот.

Охранник сидел перед телевизором и ел с газеты селедку.

— А-а-а… — протянул он, что означало скорее радость, как показалось Василисе.

— Здравствуйте, Василий! — Василиса поправила волосы. — А баки, смотрю, все переполнены. Не вывозили, что ли? Воняет уже…

— Давеча вывозили, — отозвался тот.

— Да? Значит, показалось, — хихикнула Василиса, потупив глаза.

Василий доел селедку и тщательно облизал пальцы.

— А электроэнергия с нового месяца не подорожает?

— Не слыхал.

— Да как же, по телевизору передали, и в интернете написано.

— Может быть, — равнодушно согласился Василий. Он уже облизал пальцы и для большей чистоты вытер их о штаны.

— А я зимой тут жить собираюсь, — Василиса придала голосу загадочности, — и хочу попросить, чтобы у моего дома снег чистили.

— Сделаем, — Василий переключил телевизор на другую программу.

Василиса решила переходить в наступление. Она, покраснев, достала гребень прямо на глазах Василия. И, не дождавшись его реагирования, спросила:

— А этот предмет вам не знаком?

Василий оторвал глаза от экрана и равнодушно посмотрел на гребень.

— Нет.

— Ну как же? Я его именно здесь нашла. Помните, когда ваша собака притащила большую кость и ею весь вечер питалась?

— Не помню.

Василиса прямо растерялась от таких равнодушных ответов. Но, с другой стороны, успокаивало то, что Василий не Змей. Однако уйти не решалась.

— Василий… — немного помедлив, спросила она, — а ничего особенного во мне вы не замечаете?

Василий не удивился вопросу. Он оглядел Василису и утвердительно ответил:

— Нет.

— Совсем ничего?

— Может, вширь раздалась чуток? — предположил он.

— Ладно, Василий, — она прикрыла дверь, — спрошу прямо. Нравлюсь я тебе… как женщина?

Василий даже рыгнул от неожиданности. Лицо его, как и раньше, ничего не выражало, хотя иногда по нему пробегала ухмылка. Он сделал странный знак руками, словно хотел пойти вприсядку.

— Не по этой я части уже. Вот так. Было время, да вышло… Да и ты уже тоже…

— Что? — Гневный ком уже поднимался к горлу Василисы.

— Ну, тоже. Не того. Не молодая уже… — договорить он не успел.

Дверь хлопнула, и, отшвырнув ведро в сторону, Василиса заторопилась прочь.

Негодовала Василиса часа два. Внутри теснились разные эмоции. Вначале она чувствовала оскорбление. От этого чесалось плечо и между лопатками. Затем стыдилась своего поведения. Тогда дергались два пальца на одной из рук и тянуло в желудке…

В итоге успокоилась она тогда, когда окончательно поняла: Василий — пустая человеческая оболочка. Алёне же решила ничего не говорить (Василиса теперь удивлялась, как могла подозревать ее в связи с охранником) и стала скорее собираться в дорогу.

Отправиться хотела немедленно, но потом решила не торопиться и дождаться ночи — «ведь всё тайное происходит ночью». И ночью легко увести… осла.

«Заберу осла, — размышляла Василиса, — заберу, и всё».

Осел стоял на маленьком лугу между елкой и кустом борщевика. Алёна в летнюю пору не загоняла его на ночь в сарай. Рядом стояла большая телега. И самое интересное: осла звали Лесо́к, что было сильно зашифровано и отсылало к Велесу — богу скота и подземного царства. Об этом Василиса путем логических заключений догадалась накануне. Не могла же Алёна назвать его таким глупым именем просто так?

На осла Василиса возлагала большие надежды. Он должен был привести ее куда надо. Но, как назло, пришла Алёна.

Василиса наскоро запихала разбросанные вещи под кровать, а что не успела, прикрыла покрывалом. Театрально зевая, она открыла дверь.

— Спишь опять? — поинтересовалась Алёна, недобрыми глазами оглядывая комнату.

— Сплю, — согласилась Василиса, позевывая и потягиваясь.

— К Василию, значит, ходила, не поверила мне. Я, как нарочно, в это время помои выплеснуть решила и увидела…

— Ходила, — согласилась Василиса, чем выбила Алёну из колеи.

— Тебе не понять, Алёна, как душа моя тоскует! — она картинно вскинула голову. — Всё прямо в ней от тоски разрывается. Глаза ни на кого смотреть не хотят. Даже на тебя. Все дни провожу в тяжелой тоске, с нетерпением ожидая ночи! — драматически закончив на этом, Василиса повалилась на кровать. Пружины под ней жалобно скрипнули и умолкли.

Алёна после такого откровения опустилась на стул и ничего не ответила.

Василиса села в телегу, прикрыла корзины (в них она сложила вещи) старыми мешками и сказала ослу:

— Но!

Осел весело побежал по знакомой дороге, а Василиса вырвалась из душных лап прошлого и на крестьянской телеге, как видела в старом фильме, помчалась прямо в ночь, навстречу новой жизни. Но веселье длилось недолго, а точнее, до входа в лес. Тут осел остановился и вопросительно оглянулся.

— Но! Но! Лесок! Иди же!

И поскольку Василиса возлагала на осла все надежды, она, потерпев первую неудачу, решила успокоиться и покориться судьбе.

Осел, вероятно, прочитал ее мысли, потому что сразу побежал по бездорожью. Телега подпрыгивала на муравейниках, а Василисе казалось, что она попала в елочный лес из своего сна. Когда на пути ей попалась береза, Василиса вздохнула с облегчением.

Меж тем лес густел, и луна почти не пробивала толщу веток. Вдруг осел снова остановился, а Василиса услышала хруст веток, страшные завывания, увидела болотные огни и даже… Лысую гору!

«Началось!» — подумала она и хотела было погрузиться в размышления, но ей это не удалось. От куста отделилась фигура и сделала приглашающий жест рукой.

Лесок шарахнулся было в сторону, но потом передумал и послушно двинулся за фигурой.

У Василисы был выбор: умереть от разрыва сердца, спрыгнуть с телеги и постараться убежать, притаиться, лежа на земле, или просто сказать «Ой!». Однако она не выбрала ничего, а только удобнее села на подушке, которую заранее положила в телегу.

Василиса зажмурилась, когда яркий свет фонаря ударил ей в лицо. Потом немного привыкла, приоткрыла глаза и увидела женщину безобразного вида, кривобокую, с толстым носом.

Женщина сильно обрадовалась Василисе, начала суетиться около телеги, помогая гостье слезть с подушки.

Дом, в котором оказалась Василиса, был самого дрянного вида и стоял на болоте, окруженный пнями и яркими мухоморами. Яркость мухоморов Василиса заметила сразу, когда их кратковременно осветила луна. Да и лицо женщины оказалось знакомым — она торговала у магазина чем придется и даже имела постоянных клиентов.

Василисе был предложен стул, на который она сразу села и принялась осматривать комнату. Но там ничего интересного не было. Аляповатые картинки, украшавшие стены, и полки, густо уставленные банками и горшками с непонятным содержимым. «Наверное, зелье из мухоморов», — предположила Василиса.

Из мебели было только три стула, железная кровать и стол. Короче говоря, комната была такая же дрянная, как и дом.

— Вот и перинка! — Женщина притащила ворох непонятного тряпья и начала раскладывать на кровати. — А я осла рядом со своей козочкой привязала и водички ему дала…

Она назвалась Клавой и сразу села на соседнюю табуретку. На Василису пахнуло чем-то затхлым.

— Испугалась, поди? — бесцеремонно спросила Клава.

Василисе хотелось нахамить в ответ, уж очень ей было противно. Она даже подумала: «Нахамлю-ка я этой кривобокой», но потом сразу опомнилась и решила продолжать и дальше покоряться судьбе — так было спокойней. Поэтому она ответила:

— Испугалась.

— Ты уж прости меня, миленькая, — извинилась Клава и зачем-то потерла одной рукой другую, — знаю я твою тайну, Алёна поделилась. Да я и сама тебя в городе до этого еще видала, как ты вещички детские покупала. Вроде ты женщина одинокая и не ездит к тебе никто. Для кого бы это? Пораскинула я мозгами, и тогда догадка меня и осенила.

У Василисы перехватило дыхание, она хотела что-то сказать, но Клава опередила ее:

— Не со зла Алёна-то, а по необходимости. Снадобье она у меня покупала для отворота твоего любовного. Мухоморы толченые, перья вороньи, заячий помет… Но ты не переживай, тайна твоя в стенах этих навсегда останется.

Василиса промолчала и на всякий случай отодвинулась вместе со стулом подальше.

— Противно тебе, да? Не отвечай, вижу, что противно. Ну так я не обижаюсь. Кому такая уродища понравится? — Клава заправила прядь волос за ухо и продолжила, хитровато улыбаясь: — Только я помочь тебе смогу. Я тоже была любовницей Змея! Ты даже не сомневайся. Не смотри, что я кривобокая да неказистая. Это он красоты меня лишил, старухой сделал и на этом болоте бросил. Я была очень хорошенькая. А когда начал он ко мне прилетать, до греха недалеко было. Грех и случился. И теперь живу я обычной жизнью пожилой женщины. — Она вздохнула.

А Василиса тем временем находилась в недоумении. Не могла она поверить, что эту страшную женщину мог полюбить Змей. Да и на болоте Клава оказалась по понятной причине. Поговаривали, что пила она раньше сильно, по-пьяному делу дом свой и спалила. А эту старую избушку подремонтировали да ей отдали, чтобы сильно не тратиться. Хотя кто знает? Но свое недоумение она никак не выразила и решила слушать дальше.

Клава, видимо, ждала, что Василиса что-то скажет, и поэтому растерялась немного. Но потом, пожевав губами, продолжила:

— Вначале я боялась тут жить. Думала, что из леса выскочат разбойники и на меня бросятся. Потом крика боялась и уличного шума. А затем и вовсе не могла узнать своего дома. Впрочем, что это я… Может, чаю с желудем, а?

Василиса подумала и решила не отказываться.

— Только без желудя, — предупредила она.

Пока Клава суетилась с чайником, Василиса решила не отвергать ее помощь, хоть и испытывала к ней ревность и отвращение.

— Зря ты от желудя отказываешься. Не с простого дуба он… — Клава махнула рукой, словно решилась на что-то важное. — Ладно, расскажу тебе историю одну.

Клава довольно выразительно начала свой рассказ:

— Есть в году день один, когда весь лес темным становится и до самого неба высится. И нет в нем прохода. Человеку если и удастся туда войти, то выйти уже нет… — она замолчала, вытащила из чашки желудь, потрогала пальцами и сунула за щеку.

«Съесть хочет», — подумала Василиса, и подобная догадка поразила ее.

— Хотя обойдусь простыми словами, чтобы тебя не утомлять. Еще до того как поля стали на дачи делить, жил у нас скотник Фрол. Я тогда хорошенькая была, страсти во мне играли во всю прыть. А Фрол этот внимание мне уделял постоянно: то молока нальет, то за бок прихватит, а то, когда во хмелю был, вилами запустит — ухаживал, одним словом.

Тут Клава разрумянилась и тихо вздохнула, видимо, своему внутреннему воспоминанию. Но после вздоха продолжать почему-то не стала. Наверно, было о чем умалчивать или, скорее всего, не было.

И на этом рассказ ее о Фроле неожиданно закончился. Совсем. А началось несвязное бормотание про то, что дуб — это мировое дерево, что он проводник двух миров. Что белка — посредник между ними, она носится по стволу, срывает желуди и отдает избранным… Что в пятницу нельзя начинать новое дело (пятиться будешь), мыть голову и смеяться. Что летучая мышь вырывает волосы и относит их на сухое дерево, а человек от этого сохнет и болеет…

Василиса ничего не поняла, провела в недоумении несколько минут и легла спать. Сквозь сон она еще слышала противный голос Клавы и сказочное имя Садко.

2

Бывший учитель и неудавшийся актер Садко Иванович жил на краю поселка, имел вид опустившегося интеллигента, большую библиотеку, харизматичные глаза, маленькую пенсию и больную печень. На пенсию он вышел раньше срока, потому что вовремя подсуетился и оформил инвалидность.

Когда-то его интересовали женщины, но это было давно. Теперь он жил воспоминаниями, писал стихи и преследовал корыстные цели. Но при этом лицо его выражало такую открытость, что при взгляде на Садко Ивановича всякий устыдился бы думать про него плохое.

Корыстные цели возникли не на ровном месте, а из-за нужды. Нужда набросилась на Садко Ивановича сразу после ухода на пенсию. Тогда же он и поселился на краю поселка в старом доме, некогда принадлежавшем его деду и за многие годы превратившемся в хлам.

Городская квартира осталась детям и бывшей жене, те давно претендовали на нее и ненавидели Садко Ивановича всеми силами души и тела. Тот не возражал, зная себя как отвратительного мужа и никудышного отца.

Однако сельская жизнь его утомляла, природа раздражала, а высокие заборы, теплицы, кособокие дома и плохо одетые люди наводили тоску. Садко Иванович был потомственным дворянином (так он сам о себе думал) и поэтому хотел жить в свое удовольствие в качестве простого обывателя, но страдал в изгнании и испытывал нужду. Он не хотел ломать голову над тем, как себя прокормить, а пытался вначале только заполнить чем-нибудь свой досуг.

Имя Садко было ненастоящим, как, собственно, и отчество, но зато позволяло напустить окружающим «пыли в глаза». Тогда у него еще не было четкого плана наживы и обогащения, поэтому имя на первых порах работало в его пользу.

— Ой! Что это у вас за имя такое? — спросила продавщица в магазине, когда он первый раз пришел за развесными пряниками.

Продавщица имела лицо в виде суповой тарелки, глупые глаза и мясистые руки. Садко Иванович не стал ничего объяснять, он поцеловал ее локоть, загадочно улыбнулся и приложил палец к губам.

За что получил бесплатно селедку, говяжью печень, мягкий батон хлеба, бутылку водки (от которой категорически отказался из-за больной печени) и вечную в себя влюбленность.

Этого хватило, чтобы поползли слухи, что было на руку Садко Ивановичу. Говорили разное: то он был чернокнижником и колдуном, то сектантом, то целителем, то сатанистом и даже алхимиком. Некоторые, кто «поумнее», утверждали, что видели у него гусли-самогуды, на них он играл у пруда, болота и даже у дождевой лужи.

Четкого плана по достижению корыстных целей у Садко Ивановича не было. Но одним утром, проведя без сна полторы ночи, он, медитативно смотря в оконную раму, принял твердое решение — стать колдуном.

Одного решения было мало, даже твердого. Нужен был образ современного колдуна, но по старинной технологии.

Порывшись в библиотеке и мозгах, Садко Иванович нашел этот образ. Чтобы стать колдуном, нужно было иметь уродство — желательно на лице, избегать людей, бродить в лесу, собирать травы, делать странные вещи (например, ходить голым на вечерней заре), обзавестись старинным зеркалом и метлой, не иметь тени, а при разговоре смотреть чуть в сторону…

С уродством было легко: у Садко имелся кривой палец на левой руке, а на щеке была большая, чуть выпуклая родинка. Людей он и так недолюбливал, хотя пользовался своим обаянием ради выгоды. Прогулки по лесу были введены сразу, для пользы подорванному здоровью. Зеркало с метлой тоже имелись, а еще — кочерга, которой очень дорожил: когда-то благодаря ей выбрался из болота.

Оставалось собирать травы, ходить на вечерней заре почти голым, смотреть в сторону и лишиться тени.

Про тень Садко не волновался, достаточно было пустить слух, что ее нет.

Еще он хотел иметь орден «Льва и Солнца» или хотя бы эбонитовую трость с самоцветом.

Утром Клава во всем созналась.

— Хотела обмануть, да не могу. Ты забудь, что я тебе наговорила. Про Фрола там и про Змея… Я Садко Ивановича люблю. Как увидала впервые, так и пропала, — она глуповато улыбнулась.

— Садко? Так людей не называют…

— Может, обычных и не называют, а он особенный.

— А он не любит? — посочувствовала Василиса для отвода глаз, а про себя подумала: «Хоть бы умылась или вещи постирала».

— Он не может никого любить, — ответила Клава и, оглянувшись, прошептала: — Колдун он. Во!

— Как же ты узнала? — заинтересовалась Василиса.

— Да все знают. На вечерней заре в одних трусах ходит, прямо как темнеть начнет. Далеко-о-о так от дома идет и всё к лесу жмется. Глядит иногда сурово да всё в сторону. А если прямо глянет, так дух сразу и заходится. И еще вот что: тени у него нет. Совсем.

— Не может быть!

— Точно. Соседка его, баба Анюта, видала. А уж ее слову не возразишь.

— А колдовство-то в чем заключается?

— Да как это в чем? На воду шепчет, сглаз снимает, по картам видит, волком оборачивается и еще селезнем…

— Сама видела, как волком оборачивался?

— Ну, сама не видала. Баба Анюта говорила, а уж она-то знает…

Дальше шел подробный рассказ о чудесах Садко Ивановича, да еще и с примерами. В перерывах между примерами Клава глупо улыбалась, вздыхала, прикрывала глаза и даже облизывала губы. Василиса с интересом слушала ее истории, но с отвращением смотрела на Клаву. Она не могла поверить, что это никчемное создание способно на любовь.

— И тебе, Василиса, нужно к нему, — твердо сказала Клава.

— Мне?

— Да, для этого я всё тебе и рассказываю. Только он тебе поможет. Я так чувствую, сон мне был. Да и дело хорошее сделаю. Зачтется мне.

— Ты думаешь? — Такого поворота Василиса не ожидала, хотя, чего скрывать, догадывалась.

— Только ты, это, полынь в косу заплети.

Поселок одной стороной граничил с дачами, а другой — с лесом.

Клава провожала Василису крадучись — шла рядом с телегой, постоянно озиралась, наклонялась и приседала.

— Вон он! — вздрогнула Клава, лицо ее покраснело, и она бросилась в ближайшие кусты.

Василиса увидела кругловатого мужчину, возрастом ближе к пожилому, с лицом шарлатана. Он ходил около лесных кустов и собирал траву. Рвал ее охапками, придирчиво рассматривал и отобранную клал в мешок для картошки. Вид у него был недовольный.

Не раздумывая, Василиса погнала осла к нему. Ветер трепал ее волосы, и она чувствовала себя смелой и дерзкой.

Садко не удивился запряженному ослу и продолжал рвать траву.

— Здравствуйте! Вы Садко?

— Можно без отчества.

— А мне вас посоветовали, — сказала Василиса, особо не зная, с чего начать разговор.

— Значит, скрыться решила на ворованном осле? — не отрывая взгляд от травы, спросил Садко.

— А вы откуда знаете?

Садко как будто ждал вопрос, поэтому сразу вытащил из мешка мятую газету и дал Василисе.

«Пропал осел!

Приметы: грива на обе стороны, подкованы две передние ноги, на лбу белая лысина.

Не сбегал даже во время водопоя.

Подозреваю кражу.

Кто знает, где таковой, прошу сообщить».

— Ну раз вы всё знаете… Что мне еще оставалось? Алёна заставляла от ребенка избавиться. А у меня тоска и… томление в груди, — Василиса покраснела.

— И как же она избавиться предлагала? Ребенок ведь не простой, и простые методы тут не работают.

— Гребень вернуть заставляла, волосами своими окуриваться, вещи в сундуке ногой переворачивать…

— Всё понятно. А еще кто знает?

— Только Алёна и Клава — она меня сюда привела. Но после кражи осла…

— Осла я себе заберу, от него избавиться нужно. Может, в лес к волкам выпущу, а может, на колбасу пойдет — не решил еще. Осел мой. Я его из палки березовой сделал и Алёне отдал.

— Так вы ее знаете?

— Я тут многих знаю. Но обсуждать это не буду. Идем, а то любопытных полно.

Он шел, слегка сутулясь, и ни разу за всю дорогу не заговорил с Василисой.

«Невзрачный какой-то, но… что-то в нём есть», — подумала она.

Василиса сидела у треснувшего, засиженного мухами зеркала, пока Садко переливал мутную воду из одной банки в другую. После нескольких переливов он дал банку Василисе.

— Воду эту отнесешь к бане и выплеснешь на порог. Потом у приоткрытой двери встанешь и ждать будешь. Баня заброшенная, в лесу стоит. План нарисую и фонарь дам, чтоб не заблудилась, и остальное объясню. Идти нужно ночью.

— А обязательно ночью?

— Если нужна помощь, то обязательно. А если нет, я не держу. — Садко высыпал траву из мешка и теперь перебирал ее на столе.

— Нужна, просто я… испугалась немного.

Садко ничего не ответил, а через минуту в дверь постучали.

— Иди в комнату и дверь прикрой, — приказал колдун Василисе.

Пришла женщина. Василиса поняла это по голосу, потому что сидела за прикрытой дверью.

— Здравствуйте, Садко Иванович! Это вам, свеженькое. — На пол опустилось, судя по звуку, что-то тяжелое.

— Спасибо, Галя. Что у тебя? Опять сапоги резиновые с забора украли?

— Коза моя по кличке Шапка пропала. Ушла утром и не вернулась, — в голосе женщины появились тревожные нотки.

— Особые приметы есть?

— Дойная она, и на хребте еще шерсть…

— Этого достаточно, — перебил Садко.

— Может, в лес ушла?

— Ты сядь и предположения не делай — это теперь моя забота.

— Молчу, Садко Иванович, молчу.

В следующие минут десять слышались возня, шелест травы, стук по столу и еще какие-то неясные звуки.

— Всё понятно. Ты в козу свою душу вкладывала и даже пыталась с ней дружить. Было такое?

— Да, она мне как ребенок была, — всхлипнула Галя.

— Вот она и убежала, не пережила насилия над собой.

— Какое насилие? — растерялась Галя. — Я ей морковь давала и яблоко кубиком резала, а еще в сарае она одна жила, чтобы привольнее.

— Ты, Галина, совсем меня не слышишь? Эта твоя Шапка не может быть твоим ребенком, поскольку она — коза. И ей это противно, у нее своя мать имеется, с рогами. Она давно хотела убежать, но жалела тебя, потому что козье молоко для твоего хилого организма полезно.

— Да, я на ее молоке только и держусь.

— А она понять не могла: с одной стороны, она твоя дочь, с другой — дойная коза. Тут, как я вижу, корысть и ничего больше. Запуталась ты, Галина, а животное страдало.

— Что же мне делать? — заплакала Галя.

— Ладно, верну козу. Как придет, хвост ей ниткой измерь, тогда никуда не денется. А домой пойдешь, следи за тем, чтобы месяц всегда справа был, а если слева окажется — рукой левый глаз прикрывай.

Следующие пять минут Галя благодарила Садко — повторяла много раз одинаковые слова в разных вариантах.

— И про ногу вы тогда точно сказали, — вспомнила она у дверей, — от соседки болезнь-то пришла.

— Правильно, не будешь из соседской тряпки заплатки себе на штаны лепить. Вот и прилепила хворь.

— Так она часто тряпки мне отдает, одна ведь, а мне сгодятся… — она осеклась и прикрыла рот рукой.

— Я вижу, что сгодились.

— Ой, что-то я не то говорю. Спасибо, Садко Иванович, пойду я.

— Иди уже, — раздраженно ответил Садко.

Когда дверь захлопнулась, Василиса услышала новый голос.

— Здравствуйте, Садко Иванович, — тихо произнес мужчина.

— Вот, возьмите, пожалуйста. — Послышался шелест бумаги, скорее всего, купюр.

— А-а, это ты, Петр Леопольдович? Зачем пришел?

— Ну как же это — зачем? Колени ломит…

— Помню про колени… — раздраженно прервал Садко. — Ну ты ведь помощь мою отверг и к профессору в город поехал. И еще ссылался на свое техническое образование и о пережитках прошлого что-то говорил.

— Простите великодушно, Садко Иванович, что вас недоверием обидел. — Послышалось робкое топтание ног.

— Я не обиделся, энергетику свою по пустякам растрачивать не намерен. Теперь ты для меня подозрительный человек и ничего больше.

Наступила тишина, затем сопение, а потом опять шелест купюр.

— Ну, прошу вас…

— Хорошо. Помогу. Только теперь не могу ручаться за результат. Да и берусь помочь, чтобы поскорее от тебя избавиться.

Топтание ног повторилось.

— Найдешь веник, и непременно чтобы трехгодовалый был! Изрубишь его помельче и в печном горшке заваришь. Кипятком крутым. Отвар в течение трех дней принимай, должно отпустить.

После долгих благодарностей дверь наконец-то закрылась.

Василиса осторожно высунула голову из комнаты. Садко сидел на диване и отдыхал.

— Можно выйти?

— Выходи.

Василиса вышла и села на стул.

— Давай сразу договоримся, чтобы вопросов потом не было, — строго сказал он и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Про тебя мне накануне Клава рассказала. Еще до того, как ты к ней попала. Влюблена она в меня, вот и угождает. — Он слегка улыбнулся. — Она когда-то в кафе «Амур» работала, куда я обедать заходил.

Василиса такого откровения не ожидала и промолчала.

— Решила она всех нуждающихся, с таинственными случаями, ко мне посылать. Чтобы хоть как-то поближе быть. Но, как ты понимаешь, за просто так я не помогаю.

— Конечно, — засуетилась Василиса и полезла было за пазуху.

— Не надо, — остановил ее Садко. — Твой случай особенный, и за пять минут его не решишь. Поэтому вместо денег будешь убирать в доме и готовить. Тебе ведь жить тут придется.

— Конечно! — Василиса даже обрадовалась. — Я когда-то поваром работала.

— Вот и хорошо. Продукты сам покупать буду, чтобы по деревне не светилась лишний раз. Но это не всё. Будешь дела мои записывать, что-то вроде летописи. Знаешь, давно хотел такого человека иметь, — он опять улыбнулся.

— Летопись? — Василиса была удивлена, она слышала сейчас это слово второй раз после школы и всегда думала, что оно относится к древности.

— Летопись. А что тут странного? С сегодняшнего дня и начнешь. Число будешь ставить и события описывать, только слова иногда древнерусские нужно вставлять. Для красоты текста.

— Хорошо, — Василиса не очень понимала, что хочет от нее Садко, но решила со всем соглашаться.

— Мое имя войдет в историю. Должно войти, и без летописи не обойтись. Надеюсь, ты понимаешь? — он вопросительно посмотрел на Василису и продолжил: — Я сам диктовать буду, если собьешься.

После этих слов Садко повеселел и даже подмигнул Василисе.

— Ну, теперь о себе рассказывай.

— А что именно рассказывать?

— Хорошо, буду сам спрашивать. Как так получилось, что Змей тебя выбрал?

— Не знаю. — У Василисы от напряжения скрутило живот.

— Обычно Змей выбирает женщин, которые допустили себя до полного распутства.

Василиса была готова провалиться сквозь землю, но нужно было отвечать.

— Я не допускала. Я только гребень нашла, в который Змей превратился. Так Алёна сказала.

— Вижу, что ты запираешься, правду говорить не хочешь. А распутство налицо, тут даже отпираться нечего.

— Но я даже замужем не была!

— Это вообще не аргумент. Ты могла во сне распутничать, или в мыслях, или, может, в школе…

— В школе были симпатии, но больше ничего.

— Совсем ничего?

— Ну, целовалась один раз с соседом по парте, — она опустила глаза.

— Я так и думал! Распутство налицо!

В любом другом случае Василиса бы возмутилась, причем в грубой форме, но сейчас она понимала, что не может. Кроме Садко помочь ей было некому. Да и не будет он терпеть ее возмущение. Выгонит, да и всё.

И Василиса молчала, пока он рассуждал о ее нравственном падении туда, куда порядочные люди не падают.

— А ты Змея-то любишь? — Садко прищурился.

— Очень, — опустила глаза Василиса. — Даже в груди томление.

— С падшими женщинами всегда так, — еще раз напомнил Садко. — Тогда тебе в поле нужно, растение искать с листьями в виде сердца. От любовного томления в самый раз.

Василиса тут же собралась, несмотря на тучи и порывы ветра.

— Да, забыл спросить! — крикнул вслед Садко. — Ты через веник часом не перепрыгивала накануне?

— Нет, — удивилась Василиса.

— Хорошо. А то рожать сложно будет.

Василиса ходила долго, промокла, испачкалась и порвала подол. Растение с листьями в виде сердца она так и не нашла.

Вести летопись оказалось легко. Вначале шли слова восхваления — всегда одинаковые, потом перечислялись подвиги и чудеса, совершенные Садко.

Каждый день к нему приходили люди. Он заговаривал от красного петуха, злого взгляда, чужого следа и хитрой соседки.

О себе же Василиса узнала много нового. Помимо того что она была распутной женщиной, она, оказывается, провоцировала не только Змея, но и еще демонов разврата и порока. Однако о них Садко решил в подробностях не рассказывать, опасаясь за психику Василисы.

А самое главное — Садко видел Змея! Он случайно на него наткнулся в лесу. Тот лежал на поляне, был толщиной с ведро и смотрел на колдуна подлыми глазами.

Наконец наступило время похода к заброшенной бане. Садко нарисовал карту на двойном тетрадном листе, где отметил баню красной точкой. Написал слова, которые у бани произносить нужно. Там Василиса должна была узнать о своем замужестве со Змеем.

Перед этим она тоже не бездействовала, а ходила на перекресток. Очерчивала круг сухой веткой и, стоя в нём, прислушивалась, не раздастся ли звон колокольчика, — в этом случае ее ждало бы замужество. Но ничего не услышала.

— Это хорошо, что ничего не слышишь, — утешал Садко. — Если бы плач померещился — к смерти.

Василиса бледнела, зачем-то оглядывалась, потом вспоминала про ребенка и успокаивалась.

Еще каждый вечер она клала гребень под подушку и говорила: «Суженый, ряженый, причеши мне голову». Но голову тоже никто не причесывал. Сколько ни заглядывала Василиса под подушку и ни ползала вдоль кровати, а вычесанных волос не находила.

У бани ее ждало новое испытание. Нужно было стоять, заголив зад, у раскрытой двери и ждать руку. Если мохнатая рука погладит по заду — это к свадьбе с богатым и любящим мужем. Голая рука — с бедным. Колючая, как елка, — с пьяницей. А может и не погладить, а лопатой треснуть или кипятком обварить.

Баня стояла в лесной глуши, и идти до нее было далеко. В середине дня Садко показал Василисе дорогу. Однако до самой бани не пошел.

— Если пойду, место силу потеряет.

И Василиса пошла одна.

Уже давно стемнело, и лес превратился в черную стену. Дойдя до него, Василиса почувствовала ужас. В голову лезли кошмары про «черную-черную комнату», про лешего и всякую нечисть. Ей казалось, что сейчас ее схватит рука и потащит в болото. Много всего ей мерещилось, страх брал за горло и показывал мерзкие видения. Хотелось бросить фонарь, разорвать план и бежать, бежать прямо через кусты, не жалея летнего нарядного сарафана.

Да, именно сарафан надела Василиса. Это была особенная, можно сказать, культовая вещь — так ей сказал Садко.

Стараясь ни о чем не думать, не смотреть и не прислушиваться, Василиса пошла по тропинке. Выхода у нее не было. Фонарь решила не включать, боялась привлечь животных и сущностей. Довольствовалась тусклым светом месяца. В другой руке, свободной от фонаря, была банка с водой, от которой пахло болотом.

Долго ли, коротко ли, дошла она до бани. Это был старый сарай с дверью и маленьким окном без стекла. Дверь была приоткрыта.

Ужас накатил с новой силой, оставляя на теле липкую пленку. В ошалелом состоянии Василиса понимала только одно: ей нужно пройти через это. Обязательно нужно.

Выплеснув воду на порог, она повернулась к двери задом и задрала сарафан. Будь она в платье или юбке, ничего бы не получилось. Наступило время читать слова заклинания, для этого пришлось включить фонарь. Но перед тем фонарь три раза выпадал из рук вместе с заклинанием. Заклинание же было такое:

«Шани[1] меня, мани меня по голому заду лохматой ручищей».

Тут она услышала внутри бани шаги, кашель и грохот. Василиса хрипло вскрикнула и тут же, зацепившись за что-то ногой, повалилась вперед. Затем торопливо встала, но чуть не упала снова.

Заскрипела дверь. Василиса, не оглядываясь, подобрала сарафан и со скоростью молодой девушки бросилась в лесные заросли.

На следующее утро Садко встретил Василису холодно. Объяснения принял за жалкое своеволие и привычную распущенность. Ходил по комнате напряженный и злой.

— А может, я завтра пойду? — заискивала Василиса.

— Нет! Следующий раз только через сто лет, один год и еще три дня наступит. Боюсь, не дождешься, тем более на склоне лет.

Василиса уже привыкла к замашкам Садко и поэтому не обиделась.

— Неблагодарная ты, — он слегка подобрел. — Я для тебя всё делаю, хоть ты для меня и пустое место. Свои дела забросил почти. А ты даже у бани постоять не смогла!

Василиса слушала, опустив голову, и не понимала, что именно делает для нее Садко. На первый взгляд и даже на второй этого было не видно. Наоборот, это она всё делала по дому. И еще каждый вечер грела семь ведер воды, чтобы наполнить бочку, — в ней любил посидеть Садко. Василиса застилала бочку белой простыней, которую приходилось постоянно стирать и еще крахмалить. Поздно же вечером, когда Василиса падала от усталости, ее ждала летопись.

А Садко даже в магазин не ходил за продуктами, их приносила к порогу Клава, когда наступала темнота.

— Я к бане тебя отправил не на жениха гадать, как глупые бабы в старину делали, а Змея приманивать. Чтобы он понял, что ты беременная. Для этого и сарафан заговорил.

— И что же теперь будет?

Садко вздохнул и посмотрел на Василису как на обреченную.

— Ты ночью по нужде выходила?

— В-выходила, — застыдилась Василиса.

— И, наверное, слышала, как сорока стрекотала?

— Не помню. Мало ли птиц стрекочет… Может, и сорока была.

— Я так и думал. — Садко сел на диван. Теперь он смотрел на Василису как на обреченную и на пустое место одновременно.

Василиса почувствовала тошноту и ватность в ногах.

— Когда стрекочет сорока, нельзя таким знаком пренебрегать и на порог выходить. Потому что это — ведьма!

— Ох… — Василиса повалилась на диван. — И что… что это значит?

— А то, что она украла твоего ребенка прямо из утробы! — последние слова раздавались уже издалека.

Мягкий туман окутал Василису. Что это было — сон или обморок, — она не знала, потому что не могла уже думать. И сквозь это состояние она услышала, как хлопает комнатная дверь.

3

Василий прилетел из командировки раньше срока, после ночного звонка матери. Алёна, заливаясь слезами, сказала, что Валя пропала три дня назад. После взаимных упреков Василий бросил трубку и начал собирать чемодан.

«Я ей не нянька! Сам за женой смотри! Бабе за тридцать, а она из угла в угол ходит. Ни детей, ни работы! Вот и доходилась! Избаловал ты ее!» — звучали в ушах слова матери.

Василий, Алёна и Валя жили вместе в одной квартире.

— Так проще, — отвечал он на вечное недовольство жены. — Мать пожилая, я в командировках постоянно. Да и зачем нам другая квартира? Здесь полно места. Если бы дети были…

Валя обижалась. Алёну она не любила, считала ведьмой и обвиняла в своей загубленной жизни.

— У меня вон волосы вылезать стали, — тыкала она пучком волос в глаза Василию. — Она расчески все заговорила!

— Глупости болтаешь. Авитаминоз сейчас. Попей витамины или к врачу сходи. Денег, что ли, не хватает?

— И детей из-за нее нет! А ты как чурбан, только на работе сидишь. Зря я замуж за тебя вышла.

— Ну и жила бы в своей глуши! Сказки о леших бы слушала. Сколько я денег на твои фобии извел?! Таких фобий-то у нормальных людей не бывает. То домового боится, то Змея Горыныча…

— Ах ты скотина! Только и делаешь что попрекаешь! Уйду от тебя…

На самом деле Василий жену любил и много работал для нее. Не хотел, чтобы Валя нуждалась в чем-то. Детей, правда, не было, но они не теряли надежду.

Однако жить с Валей было непросто. То ли из-за «примитивной» натуры Василия, то ли из-за экзальтированной натуры Вали, любящей народный фольклор — наследие ее малой родины.

Алёна, бывшая коммунистка и работница фабрики «Упорный труд», была женщина властная, но справедливая. Мягкость сына в отношении жены не одобряла.

— Каждый уважающий себя человек должен работать! Нет образования и высокой должности — иди в рабочие. Ничего тут зазорного нет. Раньше любой труд почитался, а сейчас одни менеджеры, — она с отвращением кривила губы. — Что это за слово-то такое? Срамота одна!

А что Валька-то по психологам всё ходит? Фобии у нее какие-то. Таких слов у советских людей не было. Только деньги зря изводишь.

От безделья всё это! Вроде в деревне росла, должна работящей быть. Хотя какое там, с бабкой жила, в грязи, только сказки и слушала… Ее бы за станок на двенадцать часов…

— Ну, мам… — начинал было Василий, потом махал рукой.

Мать он тоже любил.

— Куда она могла деться? — Василий сжимал виски. — В полицию звонила?

— Нет, я думала… — Алёна приложила полотенце к глазам.

— Почему?! Может, ее убили!

— Она и раньше пропадала, — Алёна отвела глаза, — только на второй день возвращалась.

— И ты молчала?! С твоими-то принципами?! Может, у нее другой мужчина…

— Нет у нее никого, — отмахнулась Алёна, — я другого боюсь. — Она понизила голос и зачем-то зашептала: — Думаю, в секту она попала. Деньги начала тратить, а на что, неизвестно. Покупок нет! И ко мне почти не цепляется. Только… как в тумане она…

— Не замечал, что как в тумане. Может, ты, мать, придумываешь?

— Говорю тебе, как в тумане ходит. Или ходила… — Алёна опять поднесла полотенце к глазам и зашмыгала носом.

— Мама, замолчи лучше! — не сдержался Василий, на ходу надевая пальто.

— Куда ты, сынок?

— В полицию.

Валя нашлась быстро. Она находилась в районной психиатрической больнице, куда ее отвезла скорая. Оттуда, в слезах и панике, позвонила Клава.

Когда Василий поднялся на нужный этаж, к нему кинулась кривобокая женщина жалкой наружности, с опухшими глазами.

— Я Клава. А вас уже врач ждет, — она оглядела Василия. — Вы красивый. Не знаю, что Василисе еще нужно было, — Клава хихикнула в ладонь.

— Какой Василисе?

— Ой, простите, я не знаю ее настоящего имени.

Врач оказался пожилым человеком, с внешностью гусара и лихими усами.

— Ну что же, проходите, — он встал из-за стола и протянул руку: — Меня зовут Яков Захарович.

— Что с ней? — севшим голосом спросил Василий.

— Да не волнуйтесь, спит она. Еще три дня, и всё нормально будет.

— А сейчас с ней что-то ненормально? — Василий выложил перед врачом несколько купюр.

— Весьма признателен, — не стал отказываться тот и скинул купюры в ящик стола.

Василий сел и тут же почувствовал усталость, он давно не спал.

— Ну-с, молодой человек, — Яков Захарович хлопнул ладонью по столу, — не мне вас учить, но позвольте всё же воспользоваться положением. Надо полагать, что вы ничего о своей жене не знаете. О ее увлечениях, желаниях…

— Каких желаниях?

— Ладно, не буду мучить. Знаю, что вы почти не бываете дома.

Василий опустил глаза.

— Ваша жена Валентина, или в ее фантазиях — Василиса, и к тому же пожилая особа, познакомилась с Садко Ивановичем на автобусной остановке… Кстати, мошеннику удалось скрыться, но, надеюсь, ненадолго.

И Яков Захарович, методично постукивая по столу и подкручивая левый ус, рассказал Василию такую историю.

Оказалось, что Валя действительно познакомилась с Садко на остановке. Он подошел к ней, вкрадчиво заглянул в глаза и назвал Василисой.

— Вы ошиблись, — огорчилась Валя, потому что Садко ей понравился (у него были «понимающие» глаза), и она подумала, что он сейчас извинится и отойдет.

Но Садко не отошел.

— Я не ошибся. В моих глазах вы именно — Василиса, и не нужно ничего объяснять… — он приложил палец к губам и придал взгляду таинственность. — Вот моя визитка.

Валя не успела опомниться, как осталась одна, а загадочный первый встречный удалялся в незнакомую даль чужих дворов.

Из визитки она узнала, что загадочный мужчина — Садко Иванович.

«Известный маг, психографолог и астролог, на основании науки и долголетней практики безошибочно определяет характер, наклонности, дарования и некоторые эпизоды из прошедшей и будущей жизни…» — список продолжался, в нем было много непонятных слов, скорее всего старинных, что не смутило Валю, а, наоборот, заинтересовало еще больше.

Так она попала к Садко Ивановичу.

Они собирались три раза в неделю в подвальном помещении старого дома. Группа из нескольких человек сидела кругом и обсуждала свои проблемы. Никто друг о друге ничего не знал — это было обязательным условием.

Валя, или Василиса, мечтала о свирепых страстях, мучилась несбыточными мечтами, боялась старости и потери красоты и очень хотела ребенка от мужчины, в которого влюбится без памяти, — всё это выяснилось на сеансах, о чем Валя в своей ежедневной жизни даже не подозревала. Еще у нее была фобия, нехарактерная для нашего времени, — она боялась Змея Горыныча.

Такие открытия, помимо материальных затрат, отдаляли ее от Василия и толкали на поиски нового избранника. Всё это проходило под курение благовоний, питьё «чудесного напитка» и завораживающую игру Садко Ивановича на гуслях.

Многие «исцелялись», потому что Василиса их больше никогда не видела. Лечение проходило тайно и для каждого было подобрано индивидуально. После очередного «исцеления» Садко Иванович переезжал в новое место, такое же мрачное и отдаленное.

Настала очередь Василисы…

— Валю нашли через несколько дней, в запертой комнате, — продолжал Яков Захарович, — без света и посторонних звуков. На эксперимент она пошла сама. Ей приносила еду и воду Клава. Она была такой же ученицей, но платить ей было нечем, поэтому она отрабатывала как могла.

Клава, или Зинаида Петровна, забеспокоилась, когда Садко Иванович неожиданно сбежал, а потом пришла полиция. Она открыла комнату и нашла Валю в «умопомешательстве»: та плакала, искала пропавшего ребенка и умоляла обычную расческу превратиться в… Змея Горыныча.

— Что же с ней случилось?! И про заговоренные расчески она что-то уже рассказывала…

— О-о-о! Это просто, — улыбнулся Яков Захарович. — Такая процедура называется сенсорной депривацией. Если простыми словами, то это информационный голод, на фоне которого мозг начинает рисовать собственный мир, часто странный и причудливый. А это чревато, особенно для натур впечатлительных, развитием неадекватного поведения и полным выпадом из реальности. Что с ней и случилось.

— Зачем же она согласилась на это?

— Как зачем? Чтобы заглянуть в глубины подсознания, обрести новые качества и наконец погрузиться в другую «настоящую» жизнь, которой никогда не жила… Эти практики, голубчик вы мой, пришли к нам из Древнего Тибета и Египта. Их и сейчас успешно используют, разумеется, не такие шарлатаны, как этот гуру Садко. Имя-то какое выбрал, — Яков Захарович с трудом сдержал улыбку. — Однако надо признать, что Садко этот — артист. Я уже слышал про него когда-то. Что не мошенничество — театральное представление.

Было видно, как Василий сжал кулаки и на его шее напряглась вена.

— Не нервничайте, молодой человек. Валентина ваша в безопасности. Что не скажешь о вашем семейном бюджете. Но это дело наживное, так ведь? — Он встал из-за стола и протянул Василию руку. — Приходите завтра. И, пожалуйста, не напоминайте ей ни о чем.

Садко Ивановича не поймали. Бывшая жена о нем ничего не знала и не хотела знать.

— Всю жизнь мне испортил! Кормила его, поила… Хоть бы он совсем пропал! — Вот и всё, что удалось услышать полиции через закрытую дверь.

Валя действительно пришла в себя на третий день.

Василий перестал ездить в командировки, а через несколько месяцев они усыновили ребенка.

Фобия у Вали прошла, а вместе с ней исчезла и потребность в причудливом мире.

Наваждение

Лукерья Каблукова была хилая, тщедушная и, откровенно сказать, некрасивая — одним словом, замухрышка. Разменяв пятый десяток, она перестала заглядывать в зеркало и испытала облегчение.

Работала Лукерья швеей в сумочном цехе — пришивала ручки к хозяйственным сумкам. И даже висела однажды на доске почета как лучшая сотрудница недели.

Жизнь ее, как застиранная наволочка, унылая и незатейливая, протекала однообразно. С работы шла прямо домой, заваривала использованный чайный пакетик и старалась этим довольствоваться. В противном случае варила яйцо, им же мыла голову раз в неделю. Сны видела только производственные, даже в выходные и праздники.

С коллегами праздно не болтала, в гости не ходила, к себе не приглашала. «Сожрут всё, а до следующей зарплаты еще дожить нужно. Да и натопчут», — размышляла она из-за скупости и враждебного настроя.

Окна Лукерья не открывала, боялась сквозняка. Они были утеплены обрезками от сумок и проклеены двойным бинтом. До самого лета ходила в утепленных «лыжных» брюках, а уши затыкала ватой. Ветра Лукерья боялась сильно. Причины были разные. Например, ветер мог вырвать сумку из рук, сорвать одежду и даже принести холеру.

Но особенный страх настигал у воды: ей чудилось, что ветер толкает ее в воду. Втайне ото всех Лукерья мечтала купить водолазный костюм со шлемом и всем остальным, поэтому приходилось экономить. Только в нем ей не будет страшен ветер.

Каждый отпуск проводила одинаково — в своем дворе на лавке. Рассматривала занавески посторонних людей и думала про них плохое. А еще искала причины недугов в магнитных бурях и зависти соседей.

Семьей и другими ценностями не обзавелась, не считая маленькой квартирки под самой крышей пятиэтажного дома.

«Ни к чему это, — рассуждала она, — дети вырастут да из квартиры выгонят. Муж гулять будет или пить, а перечить станешь — и вовсе из окна вытолкнет…» — на этом месте мысль ее прерывалась, и она сладко зевала.

«А что на моря не еду, — бежала мысль дальше, — так там разврат один и мракобесие. В отелях никого не жалеют — иголки в постель суют, чтобы к врачам ихним чаще ходили. Деньги воруют, в бассейн гадость бросают и в туалет прямо туда ходят. А в море лодками моторными прямо на туристов наезжают… — по телевизору показывали. На любом базаре секс даже старухам предлагают, а взамен дают тапки или одеколон», — этими разумными словами она успокаивала себя, а на самом деле… боялась цунами, которое «на морях случается». Цунами она никогда не видела, но это не мешало ей испытывать панический страх. Здесь мысль ее прерывалась, и она вставала с лавки.

И всё шло хорошо до конца этого дня, а вечером в дверь постучали.

Лукерья в это время пила кипяченую воду со старым пакетиком чая и сухарями. Сухари она тщательно размачивала и, поднося ко рту, съедала целиком, чтобы на стол не ронять.

Стук огорошил Лукерью. Рука с сухарем застыла на пути к чашке и боязливо дрогнула.

«Ошиблись, наверное», — подумала она, продолжая оставаться на месте. Потом любопытство победило, и Лукерья, прямо без тапок, заторопилась к дверному глазку.

Но… за дверью никого не было. Не было даже звонка (Лукерья сняла его за ненадобностью — «Чтобы хулиганы не пользовались»). Ни шагов, ни вообще любых звуков.

— Выйти? А вдруг по голове ударят? Или на крайний случай надругаются? Могут деньги забрать или к батарее привязать…

Перебрав все варианты, она обозвала того, кто за дверью, обидным словом и выглянула.

На пол упала открытка — приглашение в районную библиотеку на лекцию «Что утеряно — не воротишь…». Лукерья хмыкнула и хотела сразу же разорвать открытку, а обрывки подбросить соседям этажом ниже. Название показалось ей отвратительным, как и сама открытка. Дешевая бумага, противный фиолетовый цвет, шершавая поверхность. Она пощупала пальцами плотность и решила оставить: «Под горячее подставлю».

Но в день лекции Лукерья сидела в первом ряду на бордовом дерматиновом стуле. Пришла заранее, чтобы два места занять (для себя и теплых вещей), а то не успеешь, бабки с замусоленными волосами впереди насядут.

Когда все собрались и в воздухе повис запах валидола, старой помады и чего-то еще, в зал вошел неопрятный мужчина с маленькими, лежащими в жиру глазами и потерянной совестью, как показалось Лукерье.

Оглядев заполненные стулья, он обрадовался, подтянул брюки и уселся на единственный, заранее приготовленный мягкий стул.

— Ну что же, здравствуйте! Одни барышни! Я так и думал, так и предполагал! — Его малозаметные глаза прикрылись от удовольствия. — Не спрашивайте меня ни о чем. Сам знаю, что хотите спросить, но я решительно против, — он погрозил залу коротким пальцем. — Я Прокл Проклыч! Не правда ли, похоже на двойное проклятие? Ха-ха! А фамилия моя Мандрагоров. Ну не буду вас томить, милые барышни, и отвечу на все ваши вопросы. Лекция моя называется «Что утеряно — не воротишь…». Признаюсь, странное название, даже отвратительное. Когда смотрю на него, содрогаюсь.

Лукерья захотела уйти, до того ей сделалось гадко. Ей даже показалось, что от Прокла Проклыча распространился сладковатый запах. Но она не ушла.

— Однако, как вы могли заметить, в конце названия три точки. А это что значит? Продолжение! Вот об этом продолжении я и поговорю.

— А вы кто, простите, будете? — не выдержала широкая женщина с первого ряда, очень здоровая и бодрая на вид.

— Ах! — Прок Проклыч закатил глаза и сжал ладошки. — Миленькая моя, я непременно всё скажу.

От слова миленькая широкая женщина растаяла и перестала спрашивать.

— Ну хорошо, хорошо. Хотел приберечь напоследок… Я хранитель тайных знаний! Не пугайтесь. Ха-ха! Я изучаю травы, о которых забыли люди, но которые могут вернуть то, что не «воротишь», и даже то, чего никогда не было… — после этих слов он как бы невзначай провел глазами по Лукерье. — Жизнь ваша, милые барышни, продолжается без надежды. Вы не можете вернуть то, что потеряли. И многие уже и не вернут никогда. Живете вы в тягость себе и окружающим, а всё потому, что не знаете, чего хотите, и не умеете пользоваться жизнью. Вы отжившие и бесполезные, извините за грубость. В ваших глазах видна ненависть и безысходность… — В зале пробежал злой шепот. — Знаю, вы меня уже ненавидите. Ха-ха! Это и к лучшему. Кто сомневается, может немедленно уйти. Я даже требую, чтобы вы ушли! Тайное знание достанется только избранным. И ответы на вопросы тоже…

— Да он шарлатан, за слабоумных нас считает! — не выдержала широкая женщина, уже позабыв о слове «миленькая».

— Ну зачем же так грубо? Хотя, что скрывать, такие мыслишки имею. Но! Могу вам помочь…

В зале зашептали громче.

— Ишь морду нажрал, глаз не видать даже! Ишь бесполезные мы… — подхватила усатая женщина из второго ряда.

— Гнать его надо! — закричали еще несколько человек, двигая стульями.

Зал быстро опустел. Остались всего две женщины. Прокл Проклыч продолжал сидеть на стуле. Он улыбался, его руки с достоинством лежали на круглом животе.

Лукерья не ушла. Она очень любила скандалы. А теперь ей хотелось знать, что будет дальше. Да и совесть Прокла Проклыча уже не казалась ей настолько потерянной.

— Ну и хорошо! Я так и думал, так и предполагал! Поздравляю! Вы избранные!

Вместе с Лукерьей осталась полная женщина. Шерстяная юбка цвета апельсиновой дольки туго обтягивала свисающие бока, а растоптанные сапоги на стертых подошвах едва сходились вокруг ног в толстых рейтузах. От женщины пахло чем-то кислым. Она шумно дышала носом, чмокала губами и трогала очки с толстыми стеклами. Лукерья снова почувствовала отвращение, но подавила его.

Прокл Проклыч терять времени не стал. Он так и сказал:

— Не буду я даром время терять, — после чего вышел в дверь и снова вошел, но уже с предметами в руках — книгой, мешком и палкой, напоминающей кочергу.

— Милые барышни! Не буду особо церемониться и перейду к делу…

Предметы оказались, естественно, волшебными. В книге, старинной и таинственной, были картинки с травами и подписями под ними. В мешке — сами травы и сито (скорее, дуршлаг). А на кочерге Прокл Проклыч мог летать в жаркие летние ночи. Особенно если в лесу выли волки. Но эту тему он развивать не стал, оставив своих слушательниц в приятном испуге.

— Теперь я введу вас в транс! Смотрите прямо на сито! — И сито закачалось в его пухлых пальцах.

«Апельсиновая долька» сдалась первая. Глаза ее прикрылись, губы сладко зачмокали, а на носу повисла капля. Лукерья сдаваться не хотела, но в итоге всё же сдалась.

Сквозь туман забытья она слышала вопросы, обращенные к Дольке.

— Как зовут тебя, милое создание? И сколько тебе лет?

— Зиночка. Мне пять лет, — пропищала Долька.

— А зачем ты пришла сюда, Зиночка? И где твои родители?

— Родители дома сидят, я от них убежала. Пришла я за зонтиком. У вас, дядя, много зонтиков в магазине. Дайте мне один…

— А где же твой зонтик, Зиночка?

— Ветер унес, когда я в лодке с папой сидела, и еще теплую кофточку, и еще шапочку, и еще…

Тут Лукерья увидела водную гладь, услышала вой ветра и в испуге закрыла лицо руками. «Цунами, цунами», — еле слышно прошептала она.

— Три, два, один…

Лукерья открыла глаза. Долька с раскрасневшимся лицом протирала очки о край юбки.

— Всё ясно! Всё понятно, милые барышни. Я всё выяснил. Сейчас вы буквально на три минуты попали в свои предыдущие жизни.

— Ой! — испугалась Долька.

— Мне, знаете ли, гораздо проще отправить вас в прошлое и всё узнать самому, чем расспрашивать. Вас зовут Зина, — указал Прокл Проклыч на Дольку.

— Ой! — снова повторила она и глупо захихикала.

— Это сейчас, Зина, вы говорите «ой», даже, простите, двух слов связать не можете. А когда-то вы были приятным ребенком. Даже смелым! Вы не побоялись убежать одна в галантерейный магазин и с порога потребовать у продавца зонтик…

Долька неожиданно заплакала, вздрагивая боками.

— Что до вас, — повернулся он к Лукерье, — вы были рыбаком в южном море. Прекрасным юношей с ослепительным лицом и торсом… Да, печальная судьба… Вас поглотило цунами.

При слове цунами Лукерья задрожала.

— Но судьба была милостива. Цунами, наигравшись, выплюнуло вас, милочка. Забрав, впрочем, красоту… но уже в этой жизни, и подарив страх. Всё просто. Но не хочу уходить в дебри прошлых жизней — это слишком дорого стоит. Суть мне ясна! Вы обе боитесь ветра. Одна в мелком, даже ничтожном масштабе. Другая в глобальном, — он сжал ладошки. — Так вот, милые барышни! Я помогу вам! Однако… как бы это сказать, услуга требует некоторых затрат, как вы, надеюсь, понимаете.

Долька к тому времени перестала плакать, тем более на нее никто не обращал внимания. И проявила нахальство.

— Извините, — голос у нее был противный, как сухая ветка, — у меня нет денег… А раз вы их просите, значит, вы… шарлатан. Вот! И я справлюсь сама! Вот так.

Прокл Проклыч презрительно оглядел ее сапоги и апельсиновую юбку в зацепках.

— Не справитесь.

— Справлюсь! — Она попятилась к двери. — Я… ходила на курсы целительного прикосновения. Вот!

Но Прокл Проклыч уже отвернулся от нее, как от пустого звука.

— Хорошо, что эта моль ушла, — улыбнулся он Лукерье, и его теплая ладошка погладила ей руку.

Лукерья посмотрела на дверь, в которую скрылась Долька, потом в глаза Прокла Проклыча.

— Я заплачу́.

А время катилось под Новый год. Лукерья праздники не справляла, поэтому по старой привычке ей было плевать и на этот. Теперь же она, с подачи Прокла Проклыча, старалась думать иначе, удивляясь, как могла жить в таком душевном ничтожестве.

Когда за Долькой закрылась дверь, Прокл Проклыч приобнял Лукерью. Склонился к ее плечу, стал нашептывать-насвистывать.

— Милая Лукерья, нам нужно уйти из этого вертепа старости и порока. Аура моя слабеет, а материальная оболочка страдает.

И они поспешили прочь.

Пушистый снежок ложился на землю, скрывая под собой нечистоты. Серое небо и пухлая фигура Прокла Проклыча радовали глаз Лукерьи. Она не знала, куда они идут, но была готова ко всему.

Шли они, как оказалось, в кафе торгового центра. На последнем этаже сели у панорамного окна с видом на промышленные постройки и собачью площадку. Лукерья взяла кофе себе, а Проклу Проклычу сосиски в тесте и влажную салфетку.

Прокл Проклыч не стал кусать сосиску, а сунул ее в рот целиком, подталкивая пальцем. Лукерья терпеливо ждала, отпивая маленькие глотки. Каждый глоток она держала под языком, за щеками и только потом проглатывала. Кофе она пила редко, предпочитая использованный чайный пакет, и поэтому млела от удовольствия.

— Не буду я финтить с вами, Лукерья, — заявил наконец Прокл Проклыч, облизывая палец.

Лукерья сильно взбодрилась от кофе, и мысли ее были яркие, как грозовые молнии. Она пожалела, что с ней не собираются финтить, но только вначале. Потом ей это даже расхотелось из-за наружности Прокла Проклыча и его бессовестной натуры.

— Позвольте называть вас Луша. Это, знаете ли, мягче и красивее… Так вот, Луша, не буду я с вами финтить, а приступлю к делу. Не замечали ли вы, милочка, что ночи сейчас особенно темные стоят?

— Заметила, — Лукерья не понимала, к чему он клонит, — но так всегда в это время, зима ведь…

— Не спорьте, не спорьте! Время всегда разное. А не слышали вы особенных звуков? В печной трубе, например?

— В печной? Да у меня нет печки…

— Ах да! Я немного перепутал. Ха-ха! Ну тогда еще где-нибудь? Нехарактерных таких звуков.

— Слыхала! Точно! Как-то снег нехарактерно на крышу падал — стучал прям. Ветер за окном еще нехарактерно выл — норовил форточку выбить.

— Так-так! — Его заплывшие глаза довольно моргнули. — А не видели вы, Луша, что через окно смотрит кто-то?

— Ой! Что это вы такое говорите? — испугалась Лукерья.

— Милочка моя, вам придется сказать мне правду. Всю правду. Вы уже слишком далеко зашли, и назад пути нет. Не бойтесь, я рядом.

— Я даже не знаю, что и сказать. Я ведь на последнем этаже живу…

— Ну и какая же разница? В любое окно заглянуть можно. Поверьте мне. В любое.

— Да? Прямо уж и в любое?

— В любое!

Мысли продолжали носиться в голове Лукерьи. Она посмотрела на дно пустого стаканчика и оглянулась. Прокл Проклыч внимательно молчал.

— Даже не знаю… Со сна показалось, да и год уже прошел с тех пор.

— Так-так…

— Проснулась я тогда посередине ночи, темно было очень. Я даже тапки не сразу нашла. Шарила голыми ногами на ощупь, а потом и вовсе не в ту сторону занесло меня. Вместо двери к окну, пока лбом на стекло не налетела. И тут…

— Что?..

— Из окна на меня глянуло что-то. Из мрака кромешного. Я сперва на балкон напротив подумала, там под яркими лампами рассаду проращивают. Даже выругала их плохим словом…

— Так-так…

— Не балкон это был, а два круга ярких. Как будто глаза огромные…

— И что же вы, милочка, сделали?

— Шторы задернула. Подумала, что со сна не очухалась еще. Потом свет включила и выглянула опять. А там нет уж ничего. Я и забыла про это, а сейчас вспомнила. А вы думаете, не со сна это было?

— Ну что же вы, Луша, такое говорите? Со сна! Глупость и непростительная доверчивость. У меня не хватает просто сил такое слушать.

— А если не со сна, то что же тогда?

— Сила это нечистая на вас, милочка, глядела, наглядеться не могла.

— Как же так? Нечистая?!

— А чему вы удивляетесь? Сила нечистая, так же как и мы с вами, живет. Летать еще может да невидимой делаться, чтобы граждан не пугать. Я тоже, знаете ли, на кочерге летаю. Ну и что? — Развалившись на стуле, Прокл Проклыч наматывал салфетку на палец.

— Как вы просто говорите обо всем… Об этом! Я даже и не знаю…

— Вам и знать не надо, уж поверьте. Когда, говорите, глаза-то видели? Год назад?

— Да. Примерно.

— Всё сходится! Год назад — глаза, сейчас — нехарактерные звуки. Всё сходится! Под Новый год, значит, было. Хорошо.

— Кажись, так. Я, знаете, праздники не справляю…

— Вы, Луша не обижайтесь, но я сразу это понял.

— Правда?

— Когда вы в библиотечном зале сидели, у вас взгляд ненавистный был. Вы даже меня с брезгливостью оглядывали. А сами-то, извините, ни красотой, ни одеждой броской не отличаетесь.

— Это правда, — Лукерья почему-то с легкостью согласилась и в этот раз даже не подумала плохого.

— Под Новый год, значит. Это хорошо. Теперь, Луша, мне пора. Времени у нас два-три дня — точно пока не скажу, нужно с «Календарем магических действий» свериться.

— А мне что делать? Вдруг нечистая сила в окно опять заглянет?

— Идите домой, Луша. Окно занавесьте и не глядите в него. А завтра, как стемнеет, приходите на развилку дорог у старого моста. — Он кивнул Лукерье на прощание и пошел за новой сосиской.

На обратном пути Лукерья заметила Дольку. Та стояла у торгового центра, переминаясь на толстых ногах. Лицо ее, наполовину укутанное в шарф цвета картофельного мешка, лихорадочно румянилось, очки запотели.

Лукерья хотела скрыться, она почувствовала раздражение, но «Апельсиновая долька» проявила прыть. Утиной походкой она заторопилась в ее сторону.

— А я тут жду, — выдохнула она.

— Мне-то что, — не сдержалась Лукерья. Ей хотелось обругать Дольку и оскорбить.

Та опустила голову и шумно засопела.

— Ну как же это… Я тоже ветра боюсь. И соврала я насчет целительного прикосновения.

Лукерья, поразмыслив немного, решила использовать Дольку с материальной выгодой. Она нехотя улыбнулась, скособочив рот на одну сторону, и велела ей быть завтра, как стемнеет, у развилки дорог.

— Только спрячься за мост. Если Прокл Проклыч разрешит, я махну тебе рукой.

Прокл Проклыч разрешил. Он сразу догадался, что Долька вернулась. Ее юбка вместе с ногой торчала из-за бетонных опор моста. Лукерья хотела было оправдаться, но Прокл Проклыч не позволил.

— Не оправдывайтесь, милочка. Догадываюсь, что у вас не было выбора, и теперь нам придется терпеть эту мерзкую женщину.

Долька тем временем вылезла из укрытия и виновато зашмыгала носом.

— Здесь, милые барышни, перекресток дорог и мост. Про мост говорить не буду, он к делу не относится. А с перекрестком связано много легенд и историй. Каких? Знаете? — он посмотрел на Дольку.

— Есть на нем нельзя — беса проглотишь.

Прокл Проклыч смерил Дольку холодным взглядом и снисходительно кивнул.

— Зевать нельзя — в рот нечистый залетит, — приободрилась та. — Плевать еще нельзя — жизнь выплюнешь, и через его центр ходить тоже нельзя, может жизнь в худшую сторону пойти.

— Ишь разошлась, — Лукерья с отвращением оглядела Долькины бока. — У тебя уже пошла.

— Хорошо! Хорошо! Это я просто так спросил, — замахал пухлыми ладошками Прокл Проклыч, — перекресток тоже к делу не относится. Ну, начнем! Я сверился с «Календарем магических действий». Завтра, в самую глухую полночь в году, нечистая сила летает над озерами и реками и траву по берегам раскидывает. Обладатель же травы сможет плавать на лодке и ловить рыбу без невода… Но самое главное — у него будет власть над ветром! Он сможет его останавливать! Трава эта — нечуй-ветер!

Прямо за мостом был пруд, почти болото — жуткое место. Говорили, что оно проклято. За неимением рек и озер операцию решили проводить на нем. Прокл Проклыч обошел пруд, пощупал пальцами берег, осмотрел лед.

— Чудесное место! Однако, милые барышни, как честный человек, должен вам признаться. Траву эту может найти только человек, слепой от рождения.

Долька, выпучив глаза, смотрела на Прокла Проклыча. Казалось, что она отупела, до того бестолковым было ее лицо. Лукерья же понимала, что раз он привел их сюда, то есть и решение.

— Не буду вас томить, милые барышни. Ситуация не безнадежна! Глаза себе бинтом завяжете, и нечистая сила не догадается, я с ней на короткой ноге, — он подмигнул Лукерье. — Но это не всё! По берегу нужно ходить голыми ногами — траву нащупывать до покалывания в глазах. А уж как в глазах заколет, на землю бросайтесь и траву ртом хватайте. Если не утерпите и рукой схва́тите — трава силу навсегда потеряет.

Пруд же этот проклятый — всем известно, но тем лучше — вам никто не помешает.

— Как же мы траву-то увидим с завязанными глазами? — забеспокоилась Долька.

— Смешная вы, милочка. Как, по-вашему, слепой от рождения человек может траву разглядеть?

Долька засопела, жалобно улыбнулась и начала рассматривать снег под ногами.

Прокл Проклыч продолжал:

— К пруду тайными дорогами придете. Понятно?

— Здесь только одна дорога, и не тайная она вовсе, — не выдержала Лукерья.

— А нужна тайная, и для каждого своя. Иначе трава в руки не дастся.

— Как же трава… за одну ночь вырастет? — Долька снова покраснела.

— Ну что же это такое?! — Прокл Проклыч закатил глаза и раздраженно продолжил: — Трава только в эту самую темную ночь появляется. И не растет она вовсе, а нечистая сила ее раскидывает. Но это детали, милые мои, де-та-ли! И я не должен их с вами обсуждать…

На этом разговор был прекращен. Он даже отказался от важных дел, на которые должен был лететь на кочерге.

Встреча была назначена на завтрашнюю ночь, темную и ужасную. Деньги за оказанную услугу решено было положить в дупло.

Лукерья провела ночь плохо. Ей мерещилась нечистая сила в виде коллег из пошивочного цеха. Они носились на совках и вениках над ведрами с водой, разбрасывая сухие колючки. Еще ей хотелось пить, но, не зная куда идти, она натыкалась на стены и окно, из которого на нее смотрели глаза… Потом она видела море и себя в образе прекрасного юноши с обнаженным торсом…

На следующий день тайной тропой Лукерья направилась к пруду. Перед этим она недоумевала, где же ей взять тайную дорогу. Дорога к пруду была единственной. Можно было лезть вдоль кустов, росших по обочине, но суть не менялась. Наконец, когда за шторами каркнула ворона, а крышка мусорного бака противно заскрипела, Лукерья нашла выход.

Она решила обмануть нечистую силу, раз та такая доверчивая, что не может отличить человека со скотчем на глазах от слепого. Одевшись хуже, чем обычно, и прикинувшись приезжей, она пошла к пруду. Лукерья старалась не узнавать дорогу и при случае спрашивать у прохожих.

«Интересно, как пойдет эта мерзкая женщина?» — со сладким отвращением думала о Дольке Лукерья.

Наконец показалось дерево с дуплом. Озираясь, Лукерья достала из-за просторного ворота кофты наволочку с деньгами и сунула в дупло. Тем временем подул ветер.

— Началось! — решила Лукерья, она уже чувствовала приближение вьюги, сокрушительной и беспощадной. Даже яркий свет фонаря не успокаивал ее. Она не сомневалась, что ветер разобьет фонарь и ей придется пробираться на ощупь сквозь тьму. Одиночные снежинки падали на щеки, царапая их, а прохожих всё не было.

Прокл Проклыч обещал прилететь на кочерге, если «обстоятельства сложатся удачно». В противном случае он станет невидимым и будет «приглядывать» за нечистой силой.

Наконец показался прохожий. Им оказался старичок с собакой — худой и облезлой.

— Извините, я здесь впервые. Не подскажете, как пройти к пруду?

Старичок приподнял брови вместе с очками:

— Пруд? А вам, простите, зачем?

— У меня там встреча назначена.

— Встреча! Надо же! Эко вас занесло…

— Мужчина, я очень тороплюсь. Если вы не знаете, где пруд, так и скажите.

— Отчего же не знаю? Вы меня прямо обижаете. Я вас предостеречь хотел. В такую-то пору… Впрочем, это не мое дело. Ступайте по этой дороге и прямо к пруду выйдете.

— Спасибо! — И Лукерья заторопилась прочь. Но потом остановилась.

— Предостеречь… от чего?

— Вы же торопитесь, — обиделся старичок.

— И сейчас тороплюсь, но, если вы что-то знаете, скажите, будьте любезны.

Старичок поджал губы, постоял, подумал.

— А вы знаете, что этот пруд проклят?

— Слышала, но в сказки эти не верю.

— Может, и сказки, но место нехорошее.

— Это общие фразы, — не сдержалась Лукерья. — Если можно, выражайтесь конкретнее, а лучше — из своего личного опыта.

— Конечно, из личного! В прошлом году это было. Мусечка, собачка моя, из рук вырвалась и в сторону пруда побежала. Уж я звал ее, звал… угрожал даже. Я, признаться, только в детстве там последний раз был. В аккурат как рыбака одного водяной чуть жизни не лишил. Насилу спасли.

Сильно тогда нечистый озорничал: то пнем обернется да так под ноги и бросится…

— Зачем?

— Чтобы в пруд затащить да утопить там. То тумана в глаза напустит. Зеленый прямо туман, всю поверхность пруда застит. И в это время из воды слышатся жуткие крики и всхлипы. Иногда даже появлялась посреди воронка, а из нее две мохнатые лапы…

— И всё это вы видели лично?

— Не всё… Но пень точно видел, и туман… И крик еще истошный слыхал.

— Рада за вас, вы мне прямо глаза открыли, — съязвила Лукерья. — Теперь буду каждого пня опасаться.

— Зря вы так, я ведь до сути-то не дошел, на предысторию, так сказать, отвлекся. Хотел пояснить, откуда название у пруда такое. Ну, всё это дело прошлое. Однако сила нечистая не дремлет: хоть и сто лет пройдет, в один день и проявится.

— И что же, проявилась?

— Конечно! Я ведь к этому самому и веду, — после этих слов старичок оглянулся с испугом и, прикрыв рот рукой, подошел к Лукерье вплотную. — Именно так.

— Ну, говорите же скорей. Пока что я ничего, кроме пустых разговоров, не слышала.

— Так вот, я же и говорю — собачка моя вырвалась и к пруду побежала. А я, соответственно, за ней. Да! Забыл уточнить — ровно год назад это было, — он разжал указательный палец, посмотрел на него и, успокоившись, зажал снова. — Точно! Ровно год.

Так вот, бегу я за ней, значит, и всё события из детства припоминаю. То пень перед глазами возникнет, то рука мохнатая за мной потянется… И так я задумался, что прямо на него и наскочил.

— На кого?

— Вначале и я подумал, что на прохожего обычного, а потом пригляделся, и озноб меня прошиб. Прохожий этот сидел прямо на… кочерге!

— Кочерге?

— Вот именно, как дети на палке вместо коня. Если б вместо меня другой человек шел, то он, может, и не удивился. Подумал бы, что ненормальный какой-то ему встретился. Но меня не проведешь!

— И что дальше было? Он с вами разговаривал?

— Да какой там! У меня под коленками задрожало, чуть было об дорогу не зашибся — еле устоял. А прохожий улыбнулся подло так и даже с нахальством. Теперь вспоминается мне, что клыки у него даже были… А еще вот что…

Старичок не успел договорить. Лукерья поблагодарила его и спешно закончила разговор. На нее внезапно навалилось дурное предчувствие. Лукерья со всех ног побежала к дуплу. Денег там не было.

Над прудом кружил вихрь. Луна то и дело высовывалась из-за елок, и тогда страшные блики скользили по его поверхности. Уродливой глыбой высился мост. В воздухе пахло серой.

Лукерья, чтобы остаться незамеченной, спряталась за толстым деревом и стала ждать. Она даже не испугалась вихря, хотя он был страшнее обычного ветра. Вскоре она услышала глухие звуки и плеск воды.

Разумная часть Лукерьи требовала оставаться на месте, угрожая опасностью, а возможно, и гибелью. Но она устала бояться, устала утеплять окна и подвязываться в знойный день теплым платком и поэтому вышла из-за дерева.

У берега пруда, на треснувшем льду, что-то ворочалось — бесформенное и гадкое.

— Эй!

В ответ послышались вздохи, сопенья, бормотанья и треск льда.

Лукерья наклонилась, пытаясь схватить за одежду потерпевшего, но поскользнулась. Вода обожгла кожу, заполнила сапоги, под которыми оказалось дно.

— Вот они! Вот! Прямо в лапы нечистого угодили! А я предупреждал! — надрывался старичок, подталкивая вперед двух молодых полицейских. — Сюда, миленькие, сюда! Ах, батюшки! Что же это такое-то, а? Вот как нечисть проклятая озорничает!

Яркий свет от фонаря ударил в лицо Лукерье. Ее быстро вытащили на берег. Бесформенное и гадкое оказалось — Долькой. С голыми окровавленными ногами и бинтом на глазах, она напоминала размокшую кулебяку.

Скорая уже подъезжала.

В больничной палате, в присутствии Лукерьи и двух полицейских, захлебываясь слезами, Долька во всем призналась…

После того как Прокл Проклыч разозлился, а Лукерья ушла домой, Долька пустилась за ним вдогонку. Она мечтала вступить с ним в сговор против Лукерьи. И ей удалось это почти без труда, но… за двойную оплату.

Прокл Проклыч тогда взял Дольку под руку и сказал ей, переходя на «ты»:

— Ты, Зиночка, очень миленькая! Просто запуталась, оттого и кажешься такой неотесанной и глупой. Но я тебя не виню. И даже сделаю подарок! Можешь не ходить тайной дорогой, я снимаю с тебя это обязательство. А если придешь раньше Лукерьи, то и трава, скорее всего, тебе достанется…

Долька пришла раньше. Положила деньги в дупло, сняла сапоги и спрятала их за мостом вместе с очками и рейтузами. Завязала глаза бинтом, а сверху, для верности, еще и скотчем заклеила.

Пройдя несколько шагов, она почувствовала, что наступила на что-то острое, но продолжала идти. Однако с каждым шагом идти было всё больнее, а покалывание в глазах не наступало.

Вскоре она наткнулась на дерево и поняла, что сбилась с пути. В голове начали всплывать демонические образы, слышался вой и скрежет неизвестного происхождения. Ужас навалился на Дольку. Она отвернулась от дерева и пошла в другую сторону. Вихрь толкал ее в спину, ноги одеревенели от боли и холода.

Обезумев от страха, она споткнулась и упала с берега на прудовой лед.

— Ну, всё понятно, — заключил полицейский, — можете дальше не рассказывать. Ноги вы отморозили, конечно, да и стеклами от битых бутылок изрезали, но жить будете.

Долька шумно сопела, сморкаясь прямо в наволочку:

— Я ему все деньги отдала-а-а!

Лукерья молчала, только сейчас до нее дошло, что Прокл Проклыч их обманул. Она не понимала, как могла ему поверить, будто наваждение какое-то.

— Прокл Проклыч ваш — известный мошенник Антип Щёчкин, по прозвищу Колобок, хитрый и изворотливый. Обманывает доверчивых граждан, особенно пенсионерок, потерявших последнюю надежду. Очаровывает, запугивает, уговаривает и даже… склоняет к сожительству — методы разные. Владеет гипнозом. Суди́м. Питает страсть к печной кочерге.

— Как же он узнал, что мы именно ветра боимся? — спросила Лукерья.

— Так это даже мне без гипноза понятно, — усмехнулся один полицейский, — очень много на вас вещей надето. И что же, вы действительно поверили в эту чепуху? Трава, как ее там… Нечуй… ветер? Кочерга, нечистая сила — бред какой-то!

Вернувшись домой, Лукерья вытащила обрезки из окон, купила самый дорогой чай в большой упаковке и еще шампунь. А на деньги от водолазного костюма — путевку, и не куда-нибудь, а на море!

Дольку она больше не видела. Но если верить слухам, у проклятого пруда в темные ночи появляется женщина огромных размеров и что-то раскидывает.

Прокла Проклыча нашли только через месяц. Он изменил внешность и пытался пересечь границу на ворованном кукурузнике. Но у самой кабины выронил кочергу. Тут его и схватили. Об этом много говорили как о происшествии года и несколько раз даже показывали по телевизору.

«Золотая вобла»<emphasis>(возвращение Прокла Проклыча)</emphasis>

Тот не заблудился, кто возвратился.

Пословица

Терентию Кособокову — огороднику-любителю — исполнилось шестьдесят пять лет, и он вдруг понял, что не жил. Об этом он узнал из газеты «Радости пенсионера», которой зачитывался в последнее время. От этого Терентий огорчился, и вся его прежняя жизнь увяла и теперь висела печальным закатом над огородом. И жена, как назло, уехала в санаторий.

Терентий начал плохо спать, а один раз даже испытал давление в груди и удушье в горле.

— Хватит с меня! — решил он гневно. — Пойду к психологу, не в пещере живу.

Психолог нашелся сразу, на страницах той же газеты, и, что немаловажно, для пенсионеров имелась скидка.

Терентий записался на прием по телефону, решение его было твердым и окончательным.

— Здравствуйте, вы позвонили в психологический центр «Золотая вобла», — ответил пожилой женский голос. — Меня зовут Эсмеральда. Чем могу помочь?

— Я, наверное, не туда попал? — заволновался Терентий.

— Именно туда, — успокоила Эсмеральда, — даже не сомневайтесь.

— Ну хорошо, — согласился Терентий и записал адрес на углу газеты.

— Вы с какой проблемой? Позвольте уточнить.

— Я? Ну даже не знаю, как сказать покороче.

— Вы алкоголик, наркоман, игрок, педофил?..

— Да что вы! — испугался Терентий. Он даже вспотел. — Я тут на днях, буквально вчера, узнал, что не жил. И это, знаете, меня беспокоит.

— А-а-а… — разочаровалась Эсмеральда, — это и не проблема вовсе. С «нежизнью» к нам многие обращаются.

— Правда? — обрадовался Терентий и, осмелев, спросил про скидку для пенсионеров.

— Конечно, — подтвердила Эсмеральда, — скидка имеется, пенсионеры — наши основные клиенты.

Терентий приехал заранее — боялся заблудиться в незнакомом месте. Шесть одинаковых домов красиво смотрелись на фоне бывших заводских труб. Последний оказался его.

Набрав в домофоне нужные цифры, он услышал знакомый голос:

— Вы к кому?

— Я в психологический центр…

Дверь сразу открылась. Навстречу ему вышла пожилая женщина, с яркими стрелками на глазах и перламутровой помадой. Седые локоны оттеняла марганцовка.

— Здравствуйте! А вас уже ждут.

— Как ждут? Я ведь на полчаса раньше приехал.

— О! Это просто, о вашем прибытии было заранее известно. Свыше.

Терентий недоверчиво пошел за Эсмеральдой, на бейдже которой почему-то было написано: «Консьерж Антонина Петровна».

Эсмеральда подошла к невзрачной двери, возле которой не было коврика.

— Проходите, надевайте бахилы и идите прямо в комнату. Да, можете еще посетить туалет и попить воды, — сказав это, Эсмеральда ушла, всем видом показывая, что сделала больше чем нужно.

Коридор оказался тесным, в нем стояли холодильник, стул и ведро с водой. На стене висели три крючка.

Терентий взял со стула ношеные бахилы и надел их. В туалет он не пошел и пить тоже не стал.

В комнате от закрытых штор было темно. На полу горела лампа, отбрасывая вокруг загадочное сияние. Еще были аквариум, два стула и стол из овощного ящика, на нем тетрадь. В углу — кочерга.

У аквариума стоял пухловатый, неопрятный мужчина в подтяжках и кормил из чайной ложки двух страшных рыб. Те подплывали по очереди и замирали перед ложкой с открытым ртом.

— Что у вас за рыбки? — поинтересовался Терентий, чтобы начать разговор.

— Это сельди.

Ответ смутил Терентия, поэтому он не знал, что сказать дальше.

— Это мои любимицы — Дуня и Пуня. А вы присаживайтесь в любое место, — улыбнулся пухловатый мужчина.

Терентий осмотрел два стула и сел на ближний.

— Ну, я закончил. — Мужчина убрал ложку в карман, сел на оставшийся стул, подтянул брюки на коленях и ослабил подтяжки. — Меня зовут Емельян. А вас, кажется, Терентий? Ну, рассказывайте, что вас ко мне привело.

— Вы знаете, я прочитал статью и понял, что не жил…

— Да-да! Это, знаете, бич нашего времени. Все бегут, спешат, а жизнь она раз — и пролетела, — Емельян махнул руками в сторону двери, показывая, в каком направлении пролетела жизнь.

— Да, — согласился Терентий и озабоченно поинтересовался: — Неужели уже ничего нельзя сделать?

— Не волнуйтесь, я вам помогу. Конечно, время упущено, но еще не поздно.

— Это хорошо, — успокоился Терентий. — А можно спросить, почему ваш центр называется «Золотая вобла»? Извините мое любопытство, но название немного странное.

— Конечно. Золотая вобла — это другая сторона золотой рыбки, ее худшая сторона, я бы сказал, темная. У каждого человека есть такая, и моя задача — с этой стороной работать.

Вы ведь знаете, что последние исследования подтверждают, что золотая рыбка была… сельдью?

— Да что вы говорите! — удивился Терентий. Неужели ее исследуют? И разве она не вымысел?

— Я так и думал, так и предполагал! — хлопнул пухлыми ладошами Емельян. — Дорогой Терентий, как мне не больно такое слышать, но я понимаю, что простой обыватель не виноват, что задает такие вопросы. Отвечу (что мне еще остается?), и вам придется поверить. Все сказки создавались не для забавы, они имели под собой реальные основания. Как вы думаете, стал бы народ отвлекаться от забот ради праздной забавы?

— Наверное, нет.

— Вот именно! А забот у него хватало. Прозеваешь посев — и привет, вся семья зимой вымрет. А чтобы белье постирать или обед там сварить, знаете, сколько времени и сил уходило? А если скотину прозеваешь? Леший уведет в лес… Так что всё это правда.

— Вы так убедительно говорите, что всё сразу становится понятно.

— Да, это мой дар! Ну, теперь перейдем к вашей проблеме или, лучше сказать, задаче, которую нам предстоит решить.

Терентий не умел красиво говорить и поэтому просто сказал, что любит читать газету «Радости пенсионера»:

— Хорошая газета, поучительная. К чему мне классика эта? Любовь там и прочая химера?

— Да, — согласился Емельян, — вы правы. Любовь вам, пожалуй, уже ни к чему. А про химеру можем поговорить.

— Про химеру? — не понял Терентий. — Это я так, к слову.

— А знаете, что оно означает?

— Ну, ерунду всякую, на которую не стоит внимания обращать.

— Это — мифическое существо или несбыточная идея, кому как больше нравится.

— Существо? Не знал.

— Ничего страшного. В это мы углубляться, пожалуй, не будем. Но кое-что вспомнить придется. Вы какую сказку в детстве любили?

— Сказку? Я?

— Не волнуйтесь, идите домой и подумайте. Иначе не выйдете из сценария. А через три дня я вас жду. — Емельян встал, хрустнув коленками, поправил подтяжки и внимания на Терентия больше не обращал.

Весь день Терентий вспоминал любимую сказку, но ничего не вспомнил. В голове крутились образы волков, козлят, леших и русалок.

— Не могу вспомнить любимую, — признался он на приеме.

— Это ничего, — сразу согласился Емельян, — в вашем возрасте некоторые свое имя с трудом вспоминают.

— И что теперь делать?

— Выбор сказок невелик. Всем нравится одно и то же. Ну, плюс-минус.

— Хорошо, — согласился Терентий. — И в прошлый раз вы сказали про сценарий, из которого можно не выйти…

— Как это ни прискорбно, но каждый человек застревает в сценарии любимой сказки и не осознает этого. Сейчас вам это сложно понять. Поэтому давайте начнем с самого простого. «Курочку Рябу» и «Колобка» можно, думаю, пропустить. А как насчет «Красной Шапочки»?

— Хорошая сказка, поучительная.

— И что, на ваш взгляд, в ней поучительного?

— Ну как что? Мораль в ней, чтобы девочки в лес одни не ходили.

— Вы думаете? — Емельян хлопнул подтяжками. — А как же бабушка? Ведь она с голоду тогда умрет, больная ведь? Или мать! Возможно, что она злоупотребляет алкоголем и выгоняет дочь из дома. Или даже избивает ее!

— Да, я, действительно, об этом не подумал.

— Ну, это не важно. Детская психика не умеет анализировать. А скажите, кто в этой сказке ваш любимый герой?

— Дровосеки.

— Да что вы? Признаться, не ожидал! Ну что же, теперь многое встает на место.

— Правда?

— Мало того, что у вас скрытая склонность к насилию, так она еще и умноженная надвое.

— У меня склонность? Не может быть…

— Не спорьте. Склонность к насилию у вас налицо. Но вы загнали ее в глубину подсознания. Вы ведь огородник?

— И садовод тоже.

— Это еще хуже. Вы берете лопату и вспарываете землю, как дровосек брюхо волка. Берете пилу и спиливаете сучья. Берете топор и рубите им всё подряд…

— Неужели это связано?! Не могу поверить! Сад и огород — это же самое мирное занятие.

— Все злодеяния совершаются под благовидным предлогом. Сад, огород — это звучит безобидно для простых обывателей, но только не для специалиста! Вы уже на пороге преступления. Признайтесь, завидовали ли вы соседскому урожаю?

— Да, — признался Терентий, — недавно сливе соседской завидовал и огурцам.

— Ну вот! — Емельян хлопнул в ладоши, теперь под другим углом. Какие доказательства вам еще нужны? Скоро вы начнете ненавидеть соседей, а потом захотите с топором на них броситься.

— Я уже ненавидел, особенно за сливу. Поливаю, удобрения покупаю, а они ничего не делают…

— Не нервничайте. Я сейчас водички принесу, а вы пока на рыб посмотрите — успокаивает.

Терентий посмотрел на рыб. Они уныло плавали в мутной воде и выглядели почти как сельди в рассоле.

Через минуту вернулся Емельян с водой. Он зачерпнул ее из ведра и теперь подавал Терентию в плохо промытой кружке.

Терентия слегка замутило, но воду он выпил, повертел кружку в руках и поставил на пол.

— Дровосеки ведь наемные убийцы — это тоже исследования подтвердили.

— Вы думаете, что у меня проблемы? — упавшим голосом спросил Терентий.

— Еще какие! Понимаю, вам сложно поверить. Но у вас нет другого выхода. Вы попали к самому лучшему психологу в городе или даже в стране. И требовать доказательств не имеет смысла. Теперь нужно думать, как уберечь вас от преступления.

— А может быть, что это не моя любимая сказка? — спросил Терентий с надеждой.

— Это вряд ли. Тогда бы вы помнили ее.

— Ну, эту я тоже не помнил.

— И какая же сказка, по-вашему, любимая? — нехотя поинтересовался Емельян.

— «Царевна-лягушка».

— Вы уверены?

— Да, я вспомнил, что любил ее! А Иван-царевич мой любимый герой.

— Так-так. Вы точно уверены?

— Да.

— Ну, допустим. И чем этот герой вас привлекает?

— Ему досталась самая лучшая жена. А когда она улетела, то он пошел ее искать и справился с Кощеем.

— Другими словами, он герой?

— Ну, разумеется…

— Это «разумеется» только на первый взгляд. И тем более на ваш.

— Почему?

— Иван-царевич — самый младший из братьев, и жениться до приказа отца он совсем не собирался. Но его никто и не спрашивал. Так?

— Ну, не знаю. Я об этом не думал.

— А если подумать, то получается, что ни один мужчина в семье, кроме отца, не принимает решения. Сыновья выросли в подчинении, у них нет инициативы и интереса к жизни. И как следствие — депрессия.

И даже когда они женились, отец продолжал давить на них и раздавать приказы их женам. У Ивана-царевича нарушена психика, и из-за тревоги и страха он не способен логически мыслить, поэтому всегда печален.

— Но он ведь сжег лягушачью кожу, — слабо возразил Терентий.

— Сжег. Но почему? Потому что ему невыносима мысль, что его жена, красивая, свободная и смелая женщина, иногда превращается в… отвратительное существо. И он грубо нарушает ее границы. Он тайно, как ребенок или вор, улучает минутку и сжигает кожу…

— Не продолжайте. Получается, что я маньяк с раздвоением личности или униженный ребенок?

— Скорее и то и другое, — улыбнулся Емельян. — Вы делаете успехи!

— Теперь мне стало еще хуже.

— Это как заноза. Главное, что мы нашли ее! — повеселел Емельян.

Терентий стал плохо спать. Урожай моркови и кабачков он раздал соседям вместе с топором и лопатой (в последних он видел угрозу). Даже начал подумывать о разводе. Жена казалась ему Царевной-лягушкой, свободной и независимой от его пенсии женщиной. А своим урожаем он посягал на ее свободу, заставляя делать заготовки на зиму.

— Как же так? — думал он. — Неужели все сказки — правда? Змей, леший, русалка… И даже золотая рыбка!

Терентий часто задумывался и в этой задумчивости ходил по улицам и полям. Иногда он подходил к пруду и тихим голосом звал рыбку, распугивая своим безумием редких прохожих. В каждой же лягушке видел царевну, во много раз лучше себя. А однажды ему показалось, что в небе летел змей с тремя головами, но быстро скрылся за деревьями.

Но иногда его покорность пропадала, и он начинал ненавидеть людей и даже в отношении их имел злой умысел. В таких случаях он жалел, что отдал топор.

— Не знаю, что делать. Хоть в окно бросайся.

— Это хорошо! Не каждому так везет.

— Ну это как кому, — осмелел Терентий. — А мне с этим везением как жить дальше?

— Если вы хотите закончить терапию, то так и скажите. А то в вашем голосе упрек слышен и даже обвинение.

— Извините, — застыдился Терентий, — я, знаете, не в себе просто от безысходности и горя.

— Ну, помилуйте, какое же это горе? Любой нарыв с болью рвется, а тем более на склоне лет.

— Да, — согласился Терентий и попросил воды.

В этот раз кружка была грязнее, чем в прошлый. В комнате пахло чем-то затхлым, а в аквариуме плавала одна сельдь.

— А где вторая рыбка?

— Засолили.

— Как засолили?!

— Ну что вы так разволновались? Сельди, они ведь для засолки предназначены.

— Но вы их ведь из ложки кормили…

— На убой откармливал. А вы что предположили?.. Однако не будем на мелочи отвлекаться.

Терентий допил воду. Лицо его горело, на спине выступил пот, а по ногам пробежал озноб. Во рту остался горьковатый привкус.

— Хорошо, не будем, — пассивно согласился он.

— Не забывайте, что вы у лучшего психолога страны.

Емельян придвинул мебель и аквариум к стене. Достал из кармана бинт, тоже использованный, как и бахилы, и завязал Терентию глаза.

— Сейчас я возьму вас за руку и подведу к дремучему лесу.

— К какому лесу?

— Дремучему и сказочному.

Идти за руку пришлось недолго. Через два шага Емельян руку убрал, и Терентий остался один. По всей видимости, ему могла грозить беда.

— Вы в лесу. Оглянитесь.

Терентий оглянулся, на всякий случай растопырив руки.

— Кого вы видите?

— У меня же бинт на глазах, — напомнил он.

— Глаза тут не нужны, они только мешают.

Терентий переступил с ноги на ногу и пошевелил пальцами.

— Не волнуйтесь. Вы в сказочном лесу, здесь живут герои ваших двух сказок. Сейчас к вам подойдет один.

— Подошел? — спросил Емельян через минуту.

— Ой! Это волк. Он еще из-за елки принюхиваться начал, а теперь подошел.

— Не бойтесь, он ничего не сделает. Как он выглядит?

— Морда хитрая, но видна злость. Пытается ее скрыть. Ой! А вдруг он набросится?

— Нет. Вы под моей защитой.

— Прогоните его, он нам не нужен.

— Кыш! Кыш! — Терентий замахал руками.

— Ушел?

— Да.

— Высматривайте дровосеков. Они ваши враги.

Терентий приложил ладонь ко лбу в виде козырька и начал крутить головой, всматриваясь вдаль.

— Вон они! Прямо навстречу идут.

— Очень хорошо. Теперь подпустите их ближе и постарайтесь обхитрить. Можете параллельно со мной разговаривать, они не услышат.

— Они спрашивают, не видел ли я волка.

— Скажите, что видели, и укажите другое направление.

Терентий начал гримасничать и показывать двумя руками в одну сторону.

— Сказал. Но они, кажется, не поверили.

— Почему?

— Сказали, что не верят. И еще переглядываться начали. Что-то замышляют… — он задрожал.

— Терентий, слушайте меня. У вас в руке тяжелая палка, вы должны немедленно ударить каждого дровосека. Быстро!

Терентий вскинул руки, злорадно хохотнул и замахнулся…

— Раз, два, три! Терентий, в себя приди! — Емельян сдернул повязку с глаз Терентия и пододвинул под него стул.

— Я… я… ударил их. Ударил! И они убежали!

— Поздравляю! Теперь ваша судьба наполовину изменится.

— Спасибо! А на вторую половину когда?

— Вторую половину вы сразу не осилите, слишком большая нагрузка.

— Да, страшно очень было. Ну а всё же когда будет второй сеанс? — Терентия немного трясло.

— Ну, как вам сказать. Для меня, хоть и лучшего в стране психолога, нагрузка слишком большая. Восстанавливаться долго придется…

— Конечно, я понимаю. Но все-таки когда?

— Не могу сказать точно, хотя вам очень сочувствую. Однако, учитывая ваше бедственное положение, постараюсь восстановиться быстрее.

— Спасибо!

— Могу, опять же из-за вашего бедственного положения, до следующей недели постараться, но… цена другая будет.

Тоска и ужас охватили Терентия. Нужна была сумма в несколько раз больше, чем он рассчитывал. Пришлось заложить украшения жены, продать мотоцикл, газонокосилку и домкрат. Хорошо, что жена всё это время была в санатории.

— А! Это вы? — как будто от неожиданности обрадовался Емельян. — Как ваши дела?

— Вот! — Терентий положил деньги на стол.

— Ну что вы! Так прямо сразу. Я вам верю, — сказал Емельян и ушел на кухню.

Терентий сел на стул. Комната казалась опустевшей, в ней не хватало аквариума.

Из кухни вернулся Емельян, на разделочной доске он нес бутерброд — селедку с черным хлебом — и кружку с водой. По комнате распространился характерный запах.

— Угощайтесь!

Терентия замутило, и он отказался.

— Ну как хотите, а я, пожалуй, съем. Слишком аппетитно, не могу удержаться.

Он съел бутерброд в два укуса, а руки сполоснул в кружке. Терентия замутило снова.

— После сеанса лучше себя чувствовали?

— Не знаю, еще не понял.

— Ну, это ничего, теперь вы свою жизнь не узнаете.

Емельян опять вышел из комнаты и вернулся снова с кружкой. Как не отнекивался Терентий, но воду пришлось выпить. Привкус был тот же.

В этот раз за лесными ветками зеленело болото. В кувшинке сидела лягушка со стрелой во рту.

Задача была простая: не брать стрелу и внимания на лягушку не обращать. Потом пойти к царю-батюшке и прямо в глаза ему заявить, что свадьба отменяется. Можно еще оскорбить царя, и лучше не один раз.

— За всё на нем отыграйся! — грозно звучал голос Емельяна. — За свою жизнь загубленную, за бессмысленную старость, за потерянное здоровье. И в выражениях можешь не ограничиваться…

Терентий вышел на улицу, но тусклое солнце и холодный ветер не радовали его. Денег не было, а состояние даже ухудшилось.

Во время сеанса, по совету Емельяна, он не взял стрелу и уверенно пошел во дворец. Тогда лягушка пустилась за ним вдогонку, осыпая проклятиями. С трудом добежал он до дворца, где его уже ждал царь-батюшка с дружиной. На него сразу набросили сетку и заперли в сыром подвале. Емельян с трудом вывел его из транса, обрызгал лицо водой и помог одеться. Теперь жизнь Терентия должна была измениться в лучшую сторону. И эти изменения уже ждали его за порогом.

А за порогом через несколько шагов он споткнулся и сломал ногу.

Жена приехала из санатория раньше времени. Ей позвонили из больницы, в которую привезли Терентия. В его крови нашли галлюциногенное вещество, хорошо, что в малой дозе.

Сам он звонить не стал, стыдился. Когда жена приехала в больницу, то уже знала о проданных вещах. Она долго скандалила прямо в палате, а уходя, ударила Терентия несколько раз продуктовой сумкой.

— Центр «Золотая вобла»? О чем вы говорите? — недоумевала Эсмеральда, когда Терентий позвонил ей из больницы. Теперь она была простой консьержкой Антониной Петровной. Яркие стрелки и перламутровая помада исчезли, а подкрашенные марганцовкой локоны скрывал невзрачный платок. У почтовых ящиков стояла большая коробка для бумаг и мелкого мусора, очень похожая на стол из психологического центра.

Эсмеральда пригрозила Терентию полицией и долго обзывала хулиганом, алкоголиком и педофилом. После этого ее номер был уже недоступен.

Расследование продолжила жена. Она даже написала заявление в полицию, к которому приложила тот самый роковой номер газеты «Радости пенсионера». Но мошенника не стали искать и привлекать к ответственности. В газете не было никакой информации. Психологический центр с названием «Золотая вобла» оказался пивным баром и находился в двух минутах ходьбы от дома, куда Терентий отнес все деньги. Еще был телефон, который не отвечал на звонки.

Антонина Петровна, как выяснилось, была добропорядочной консьержкой, ее любил весь дом и дарил на праздники подарки. В квартире же шел ремонт. Ее недавно купили молодожены, но перед ремонтом уехали отдыхать, а ключ на всякий случай оставили консьержке.

— Опять Антип Щёчкин за старое взялся, — постукивая по клавишам компьютера, сказал полицейский напарнику.

— Похоже на то. В прошлый раз он был вроде Проклом Проклычем?

— Да, вроде так. Нужно будет за ним присмотреть.

— И как ему удаются такие роли? И ведь не придерешься!

— И еще кочергу с собой таскает. Артист!

— Да.

Терентий вышел из больницы. Нога зажила, но еще побаливала при ходьбе. Жена не пришла его встречать, и он, не торопясь, шел в сторону метро, слабо надеясь на примирение. Но перед самым входом не устоял и купил газету «Радости пенсионера».

Среди огородных советов, рецептов и откликов читателей он увидел статью. В ней говорилось, что благодаря древним записям, найденным в стене разрушенного дома, открылся спиритический салон, такой же, как в XIX веке. И буквально завтра в нем пройдет первый бесплатный сеанс. Любой человек сможет пообщаться с духом на выбор. «Приоткрыть завесу в прошлое. Узнать секреты частной жизни знаменитостей. Даже услышать их голос и задать любые вопросы…»

Терентий до боли ущипнул себя за руку, стиснул зубы и выбросил газету в мусорное ведро.

Волчий бор

Кто в лесу поет и увидит ворона, тому наткнуться на волка.

Народная мудрость

Моложавая пенсионерка Эльвира Спиридоновна теперь жила у леса и боялась волков. Опасения ее сбылись, и очень скоро она увидела одного. Он сидел на автобусной остановке, которой Эльвира пользовалась каждый день. И утром, когда на траве еще хрустел иней, волк напал на нее и укусил. Не помня себя от ужаса, Эльвира побежала и поэтому спаслась. В тот роковой день и начались ее мытарства.

Нога в месте укуса пульсировала, из раны текла кровь. В подъезде, не доходя до квартиры, Эльвира сорвала с шеи платок, чтобы перевязать рану. А когда увидела соседку, бабу Любу, то сразу упала в обморок и лежала в нем до приезда скорой помощи.

— Кто, говорите, вас укусил? Волк?

— Да, доктор, — прошептала Эльвира слабеющими губами.

— И где же вы видели волка? — засомневался врач.

— На остановке. Он выследил меня и… напал.

— Странно, но я не вижу следов укуса. Тем более волчьих. Может, оцарапались? — еще больше засомневался врач и бросил на Эльвиру недобрый взгляд.

Тут Эльвира разрыдалась:

— Умоляю! Сделайте укол! А то будет поздно…

— Ну хорошо, я сделаю укол. Но имейте в виду, что у вас нет укуса, всего лишь небольшая царапина.

Прошло два дня. Нога Эльвиры почти зажила, но страх не ушел, а только усилился. Рано утром она была у кабинета врача.

В очереди сидели трое: подслеповатый мужчина в свалявшейся безрукавке, довольно пухлый, пожилая женщина с квадратной формой тела, в уютном свитере и таких же рейтузах, а также женщина средних лет с глуповатой улыбкой.

Эльвира, надеясь проскочить первой, расстроилась: вся очередь сидела в один кабинет.

— А у вас талон на какое время? — поинтересовалась уютная женщина.

— У меня нет талона, я с критическим случаем.

— Тогда после всех.

— Вам же сказали, что с критическим случаем, это даже хуже, чем с острой болью, — вмешался подслеповатый мужчина. Он даже придвинул свое лицо с сощуренными глазами к уютной. Тон его голоса был раздраженным.

— Тогда она вместо вас пойдет.

— Вместо меня нельзя. Я вообще-то инвалид. У меня зрение и еще кое-что.

— А у меня кишечник слабый, и темно от пасмурной погоды, могу спотыкнуться.

— У вас рейтузы толстые, не ушибетесь.

— Как же вы увидали с плохим зрением?

— Вы, гражданочка, не язвите, во-первых, а во-вторых, я наклонился и разглядел.

— Да вы маньяк! Слепой, а туда же — прелести женские разглядывать.

— Да у вас и в молодости прелестей особых не было, не льстите себе…

— Хам!

— Можете вместо меня идти, — предложила женщина с глуповатой улыбкой.

— Вы после нас по очереди, поэтому мне всё равно — пропускайте, — согласилась уютная.

— Спасибо. Но боюсь, что я не досижу.

— А что с вами? — поинтересовался подслеповатый.

— На меня волк набросился и укусил.

— Может, собака? Откуда здесь волки? Глупость какая-то.

— Мужчина, у меня жизнь идет на минуты, а вы говорите: собака! И у леса это было.

— А чему тут удивляться? — пожала плечами уютная. — Это оборотень был, даже и гадать не надо.

— Оборотень?! Что вы такое говорите? — побледнела лицом Эльвира.

— Глупости болтает! Не слушайте ее, — начал негодовать подслеповатый.

— А я верю. У меня на подругу домовой напасть хотел, она его руками ощупала. Шерсть в комках вся и длинная, — вмешалась женщина с глуповатой улыбкой.

— И вы туда же! Ерунда и глупости! — продолжал негодовать подслеповатый.

— И что он с ней сделал? — уютная пододвинулась ближе к женщине.

— При мужчине не могу сказать, неудобно…

— Это разве мужчина? — уютная презрительно оттопырила губу. — Говорите, не обращайте внимания. Представьте, что это табуретка.

— Это вы про себя прямо сказали. Я, как вас увидел, тут же табуретку себе представил, — обиделся подслеповатый.

— Даже реагировать не хочу. Пустой звук. Рассказывайте, не стесняйтесь.

Глупо улыбаясь, женщина наклонилась к уху уютной.

— А я сразу так и подумала. Ничего удивительного в этом не вижу. Таких случаев полно, только не афишируют…

— Извините, вы про оборотня что-то говорили. Думаете, он меня укусил?

— А тут и думать нечего.

— И что же со мной теперь будет?

— Скорее всего, тоже оборотнем станете, а может, и нет. Не могу точно сказать.

— Это уже невыносимо! — Подслеповатый отодвинулся дальше на два стула.

— Как же это — оборотнем?

— В лесу через пень перекувырнетесь, и сразу обратитесь. Потом в лесу шнырять будете до рассвета. И так каждую ночь, пока в капкан не попадете.

— Может, это не оборотень?

— А кто?

— Настоящий волк.

— На остановке общественного транспорта волки не сидят. Только люди в их обличии. Они еще, это самое, хлеба просят. Мясо ведь не едят, а на хлеб накидываются.

— Значит, он хлеба ждал?

— Конечно. Если волк на остановке — без хлеба из дома не выходи.

— А откуда вы так хорошо всё знаете?

— У меня соседка в свинью оборачивалась, пока ее не подстрелили. А муж ее — волком. Так и бегали по улицам.

— Насмерть подстрелили?

— Нет. Что с такой сволочью сделается? Ей даже на руку это было, инвалидность оформила — обманула государство.

— А подруга моя, на которую домовой напал, спать перестала. Ждет его, а он не идет. Даже конфеты у кровати оставляет, и суп. Один раз забыла и ногой в тарелку наступила, — вмешалась в разговор женщина с глуповатой улыбкой.

— Вот-вот, я и говорю — ничего удивительного.

— Простите, а как же мне узнать, оборотень я теперь или нет? — дрожащим голосом спросила Эльвира.

— Ну, это просто. Когда луна полная будет, а это как раз сегодня, то оборотня прямо ломать начинает, корежить и выкручивать — так ему в лес хочется.

— Тогда мне врач не поможет, наверное.

— Только время потеряете.

— А если корежить начнет, что мне тогда делать?

— Можно к батарее себя привязать или запереть, а ключ в окно вышвырнуть. Но это слабо помогает.

Хотя у Эльвиры и перехватило горло в панической конвульсии, она всё же достала из кошелька бумажную купюру и незаметно сунула уютной.

— Помогите мне!

Над кабинетом загорелась лампа.

— Проходите, кто следующий!

Уютная спрятала купюру в сумку и встала со стула.

Не успела уютная скрыться за кабинетной дверью, как подслеповатый оказался рядом с Эльвирой.

— Не советую вам с ней связываться, — махнул он пухлой рукой в сторону двери, — аферистка и мошенница, несмотря на слабый кишечник и мягкие рейтузы.

— А вы откуда знаете? Или из-за личной неприязни наговариваете? — усомнилась Эльвира.

— Помилуйте, какая же неприязнь? Только справедливое негодование. В соседнем доме от меня живет и обманом промышляет. В окно видел.

— Как же можно обман в окно увидеть? Не в карманы же она к прохожим залезает, в самом деле? И, простите, у вас же со зрением проблемы…

— Зрение — это для отвода глаз. И еще я биноклем пользуюсь. А обман — его сразу видно. Все, кто с ней связывался, сна лишались и аппетита, а потом и вовсе здоровья.

— Вы так говорите, как будто сочиняете всё…

— Ладно, не хотел признаваться, но вы мне не оставили выбора. Почему, думаете, она в поликлинику ходит?

— Ну как почему? Лечиться…

— Нет. Она жертву примечает, в доверие втирается и в квартиру к себе заманивает. А потом звонит куда надо, и человек этот без вести пропадает.

— Как?

— А так, приезжают и увозят.

— Куда?

— Кто ж его знает? На органы, скорее всего. Или еще куда-то, только после никто уже не возвращается.

— Ой!

— А вы разве не видели, что объявления о пропажах на подъездах и остановках висят?

— Видела. Но неужели это…

— Миленькая моя, можете даже не сомневаться.

— Что же мне теперь делать?

— Как что? Уйти поскорее, пока еще живы.

Эльвира, забыв про укушенную ногу, вскочила со стула.

— Спасибо вам! Но кто же мне теперь поможет?

— Как кто? Разумеется, я! — воскликнул подслеповатый, перестал щуриться и выставил свой мужественный пухлый локоть перед Эльвирой.

Женщина с глуповатой улыбкой проводила их взглядом, пожала плечами и уставилась в окно.

— А вы у леса, значит, живете? Где дома новые?

— Да. Недавно переехала. Мой дом сломали, и переселили не пойми куда.

— Район глухой, вы правы, и отдаленный. Но зато лес, воздух… Ой! Забыл представиться — Адам Васильевич. Можно просто Адам.

— Очень приятно. И меня можно просто Эльвира.

— Если позволите, для простоты произношения я буду называть вас Элей. — Адам наклонился и поцеловал у Эльвиры руку.

— Ну что вы в самом деле? — застеснялась Эльвира, но руку убрала не сразу.

— Не стоит стесняться. Это всего лишь знак уважения… Но перейдем к делу. Мне нужно пройти к месту преступления и задать вам, Элечка, попутно, так сказать, несколько вопросов.

Идти было долго, и к тому же темнело. Эльвира шла рядом с Адамом и удивлялась. В очереди он казался ей не ахти каким, даже мерзким. А сейчас она видела мужчину, который сам предложил помощь, шел рядом в темноте, имел красивое имя, мог так запросто целовать руки и еще называть Элечкой. Такого с ней даже в молодости не случалось.

— Простите, Элечка, что нарушаю тишину, но хотелось бы узнать, одна ли вы проживаете?

— Одна. А что?..

— Нет-нет, не волнуйтесь и не поймите превратно. Мне нужно о вас полный обзор составить, чтобы легче разобраться во всем. Поэтому расскажите, что считаете нужным.

И через несколько минут Адам уже знал, что Элечка — бывшая работница почты и теперь (после пенсии) подрабатывает в газетном киоске в утреннюю смену. Любит сказки, собак и черную смородину, протертую с сахаром. И что самое главное, боится волков. Особенно сейчас, когда переехала к лесу.

Когда они подошли к остановке, было уже темно.

— Значит, это здесь произошло?

— Да, именно здесь, — Эльвира показала пальцем точное место. — До сих пор в глазах от ужаса темнеет.

Адам посветил фонариком (тот оказался у него в кармане брюк) на указанное место.

— Я так и думал, так и предполагал, — проговорил он тихо, а потом громко добавил: — Страшное место.

После этих слов Адам убрал фонарь.

— Страшное? — отшатнулась Эльвира.

— Напугал, извините! Но что есть, то не скроешь. Однако бояться не стоит. Место это страшным становится только в особые фазы луны. Где-то… — он покрутил пухлой ладонью с растопыренными пальцами у себя перед лицом и загнул два, а оставшиеся три растопырил еще больше, — где-то три раза в месяц.

— А когда же эти фазы наступают?

— Ну, миленькая моя, вам это ни к чему, — Адам осторожно похлопал Эльвиру по руке, — для этого есть я.

— Извините, Адам, а вы правда в оборотня не поверили? Или из-за неприязни личной так сказали?

— Из-за неприязни, вы угадали. Это именно он и был, не к ночи помянут.

— Он?! — Эльвира больно ухватила Адама за руку.

— Ну что вы, милочка, успокойтесь. Опасности нет. В ближайшее время, по крайней мере.

— Но ведь женщина в поликлинике сказала, что сегодня полнолуние…

— Шарлатанка и аферистка, я ведь уже объяснял. Советую забыть о ней, как о просроченной колбасе.

Но у Эльвиры от страха тряслась не только нижняя челюсть, но и всё тело, пока Адам любезно придерживал ее за локоть по дороге к подъезду.

— Ничего не бойтесь, Элечка. И на всякий случай никому обо мне не рассказывайте. А завтра мне позвоните, хорошо? Только не раньше двух. А то дела — растяжка, маникюр, медитация. Да и про оборотней почитать нужно, освежить в памяти, так сказать.

Тем временем из-за ночных деревьев показалась круглая луна. Эльвира увидела ее в кухонную форточку и тут же начала прислушиваться к ощущениям в теле.

«А вдруг сейчас корежить начнет?» — испугалась она и даже вспотела.

Эльвира жила на втором этаже. Вначале она радовалась, что этаж низкий и без лифта подниматься легко. Но сейчас второй этаж вызвал тревогу, переросшую в ужас.

Боялась Эльвира, что, превратившись в волка, легко выпрыгнет в окно и даже лапы не отобьет. Такая близость к земле вызывала дополнительное опасение.

Но когда поздний час и тишина ночи собрались склонить ее ко сну, Эльвира решилась. Дрожа от страха, она вышла на балкон и ножницами срезала веревку для белья.

Вначале она подумала привязать себя к батарее, боясь, что превратится в оборотня. Но без посторонней помощи было неудобно — веревка выскальзывала. Промучившись, Эльвира связала только ноги и легла.

Перед тем как уснуть, она вспомнила Адама: «Даже не верится, что такой самый обычный мужчина делает растяжку и маникюр».

Тревога тем временем отступила, и она уснула. Но перед сном пожалела, что никогда не делала растяжку, маникюр и тем более медитацию.

На следующий день она с трудом дождалась двух часов и позвонила Адаму. А еще через час уже ждала его на остановке.

— Как спалось, Элечка? — Адам выглядел ослепительно (так показалось Эльвире), поэтому она не смогла сразу ему ответить.

На нем был плащ (у Эльвиры была слабость к мужчинам в плащах), блестящие ботинки и красивые часы. В руке он держал кочергу. Сердце Эльвиры заныло, и она пожалела, что не намазала руки кремом, а губы вазелином.

— Уснуть не могла, боялась, — призналась она, потому что честность — это хорошо, во многих книгах написано.

— Ну что вы, милочка, я говорил, что бояться нечего.

— Я верю вам, но вот когда увидела луну, начала сомневаться. Извините, а зачем вам кочерга?

— Почти везде с кочергой хожу. Это моя слабость. Даже не спрашивайте, не смогу объяснить, — улыбнулся Адам, и Эльвира увидела у него хорошие зубы и застеснялась еще больше.

— Вы такой… нарядный, — не сдержалась она.

— А, это? Ерунда. Я всегда так хожу, даже, бывает, значительно лучше. Вчера пришлось отступить от правила, сами понимаете.

— Конечно. Я понимаю.

— Ну и хорошо. Те отвратительные вещи я уже выбросил. А сейчас я еще раз осмотрю остановку.

Осматривал Адам долго, измерял кочергой сомнительные места, нагибался, доставал из кармана лупу.

— Туманно всё, нет четких образов, — заключил он. — Нужно дождаться первой фазы луны.

— А когда же наступит эта фаза?

— Миленькая моя, фазы непредсказуемы, и просчитать их нельзя.

— Да? Я думала, что они без изменения повторяются.

— Те фазы нас не интересуют. Здесь другое, — Адам понизил голос, приложил палец к губам и закатил глаза.

— И как теперь быть? — Эльвира совсем растерялась. В глазах стояло недоумение, близкое к ужасу.

— Элечка, вы сомневаетесь во мне?

— Нет. Но ведь нет же четких образов и фазы не те…

— Ну и что с того? Я помогу, и вы должны мне верить.

Эльвира суетилась у плиты. Начался дождь, и она пригласила Адама к себе. Да и оставаться на остановке было невыносимо.

— Не знаю, как теперь на остановку ходить. Сейчас я на больничном после укуса и шока. А что потом?

Адам складывал на хлеб масло, сыр, соленый огурчик и сосиску — всё, что нашлось на Эльвирину «скорую руку». Попутно оглядывал кухню.

— Потолки у вас высокие, и мебель новая. Очень приятно в такой обстановке находиться. — Он вытер губы о вафельное полотенце. — И даже комнат целых две!

— Спасибо, — Эльвира постаралась улыбнуться.

— Вижу, Элечка, что вас мучает страх. Даже мои слова не утешают. Но попробуйте мне довериться. — Он наколол на вилку еще две сосиски. — Простите мое любопытство. Вы замужем были?

Эльвира покраснела. Почему-то сразу захотелось уронить поднос или хотя бы чашку — про такое она читала и видела в фильмах. Именно так она показала бы смятение чувств и застенчивость. Но ничего этого не случилось, и Эльвира ответила просто:

— Нет.

— И детей, надо полагать, у вас тоже нет?

Тут Эльвира села на табуретку и отвела глаза.

— Простите, Элечка, но мне всё про вас интересно, — он взял ее за руку. — Я не удивлен. Такая женщина не для простого обывательского счастья…

Адам ушел, когда дневной свет перестал освещать кухню. Кочергу он оставил как символ доверия и привязанности. Еще оставил запах дорогого одеколона и надежду на встречу.

Перед сном Эльвира впервые задержалась у зеркала, чтобы намазать лицо кремом. Потом подумала и намазала еще шею.

Через неделю она гуляла с Адамом в лесу. Нужная фаза луны еще не наступила, но Эльвира боялась уже не так сильно. Адам шел впереди и отодвигал еловые ветки, чтобы те не попадали Эльвире в глаза. К этому моменту Эльвира уже доверяла Адаму почти что слепо. И еще украдкой им любовалась.

Вдруг каркнула ворона.

— Ой! — испугалась Эльвира.

— Что вы, Элечка, это простая ворона.

— В прошлый раз так же было, когда я по лесу гуляла. Я тогда еще дерево обнимала, которое силу дает. А потом волка увидела. На следующий день. Но именно в тот момент я уже неладное почувствовала, как будто дерево подсказало.

— А почему, Элечка, вы волков боитесь? Нехарактерная фобия для нашего времени.

— Сама не знаю. Но боюсь с детства. Может, этот страх из сказки?

— А может, и из песни про волчка, который за бочок ребенка хватает? Фобии часто в младенчестве формируются.

— Да, мне бабушка такую песню пела. Думаете, оттуда страх появился?

— Тут и думать нечего! Представьте, что вы, Элечка, маленькая девочка. За окном ночь, вы лежите одна в своей маленькой кроватке. Бабушка пропела вам эту ужасную песню и, довольно улыбаясь, ушла. Вы от страха не можете уснуть. Вдруг под кроватью зашуршало, а из-под двери потянуло лесной сыростью…

— Ой! — вздрогнула Эльвира. — Не продолжайте, пожалуйста. Страшно.

— Если страшно, значит, я нашел причину!

— Но как это связано с волком на остановке?

— Вы, Элечка, — Адам протянул ей ромашку, — притянули свой страх во взрослую жизнь. Многократным внушением, так сказать, вызвали.

— Разве такое возможно?

— Ну если вы верите в оборотня, то, наверное, возможно всё?

— Да, действительно, я не подумала как-то.

— Вы же верите в оборотня? — Адам взял руку Эльвиры (она почувствовала мягкость его пухлой ладони) и заглянул прямо в глаза.

— Верю. И всегда чего-то боялась и в это верила.

Теперь Эльвира не представляла свою жизнь без Адама. Она видела в нем воплощение всего, от чего бежит дрожь и замирает в районе желудка. Даже свой возраст со всеми его издержками ее не расстраивал.

К остановке она тоже ходила смело, представляя, что защищена невидимым заклинанием. Иногда, правда, закрадывалось сомнение относительно чувств Адама, но Эльвира прогоняла его. К тому же у нее была кочерга — символ любви и преданности!

А нужная фаза луны всё не наступала.

— В этом месяце не наступит, я с магическим календарем сверился. Да и знак верхнего зодиака не позволит, тем более високосный год… — Адам только пришел и теперь снимал ботинки. Около него стояли мягкие тапочки — подарок Эльвиры. С собой он принес ромашки, которые росли вдоль леса и не представляли никакой ценности. Но Эльвира взяла их, с трудом скрывая радость.

— Какого зодиака? — спросила она для поддержания разговора.

— Верхнего. В созвездии Охотника находится. Всадник на распутье, или Отшельник… — много названий. Но они вам, Элечка, не нужны.

— Ну ладно, — быстро согласилась Эльвира и повела его в комнату, где уже стоял накрытый к обеду стол.

Адам потер ладоши и, не скрывая удовольствия, сел в кресло.

Время меж тем шло. Адам часто бывал у Эльвиры, приносил ромашки, целовал руки, называл Элечкой и другими милыми словами. А Эльвира ждала его, замирая от счастья, накрывала стол к его приходу (что сильно отражалось на ее бюджете) и дарила милые безделушки.

Но однажды он не пришел и на звонки тоже не отвечал. Эльвира надеялась до последнего, но когда из-за ночных деревьев показалась круглая луна (такая же, как в прошлый раз), занервничала. Она то замирала, прислушиваясь к шагам на лестнице, то подбегала к окнам, комкая в руках кухонное полотенце, то включала телевизор, пытаясь заполнить тяжелую пустоту звуками.

Ночью, не раздеваясь, Эльвира прилегла на диван. По потолку двигались тени, на лестнице слышались возня и скрежет когтей, а за окном — протяжный волчий вой. Всё внутри Эльвиры сжалось, даже мысли застыли, теряя контроль над происходящим.

Так прошло почти три дня. Эльвира не помнила, как прожила их. На работу она не пошла и всё время лежала или сидела, уставившись в какой-нибудь предмет. Она даже начала сомневаться, что Адам действительно был в ее жизни. Волк, луна да и сам Адам казались уже ненастоящими. Но когда это сонное отупение рассеивалось, на нее наваливалась тяжесть, и она без сил закрывала глаза.

К концу же третьего дня в дверь позвонили. Эльвира с трудом поняла, что звонят именно в дверь. А когда поняла, то еще долго стояла на месте, не мигая и не двигаясь.

За дверью был Адам с двумя спортивными сумками и рюкзаком. От радости Эльвира захотела упасть в обморок, но у нее не получилось, и она просто бросилась ему на шею.

— Знаю, Элечка, сколько зла я нанес твоей (он перешел на «ты») ранимой душе, но, поверь, на то была причина. Если ты не против, я немного поживу здесь?

Эльвира, онемевшая от счастья, только развела руками и, пряча слезы, пошла ставить чайник.

Когда она вернулась, Адам сидел на диване, слегка развалившись, и хозяйским взглядом осматривал комнату. Но Эльвира этого не заметила.

«Какой красавец! На барина похож», — отметила она с восхищением.

Ел Адам с аппетитом. Накладывал добавку, макал хлеб в помидорную жижу, облизывал пальцы. А Эльвира не переставала им любоваться. Время для нее остановилось, всё отодвинулось и стало фоном, на котором был только он — ее Адам (так она уже про себя его называла).

— А знаешь, Элечка, я должен тебе признаться. Не могу больше скрывать, — он облизал ложку, положил ее прямо на чистую скатерть и посмотрел ей в глаза. — Ведь тот волк на остановке — это я.

Эльвира вздрогнула и замотала головой.

— Не может быть! Это шутка? — она глупо улыбнулась и часто заморгала.

Адам встал с дивана, поднял с пола рюкзак и поцеловал Эльвире руку.

— Элечка, я увидел сомнение в твоих глазах, и поэтому я ухожу. Сумки, если позволишь, заберу потом. Я понимаю, что в такое сложно поверить, тем более обычному человеку…

Пока Адам шел к двери, а потом, не торопясь, завязывал шнурки на ботинках, Эльвира чувствовала, что падает в бездну. И если сейчас ничего не предпринять, то ей остается только одно… И она, не помня себя от горя, что-то забормотала про то, что она необычная и что готова на всё ради него. Потом упала на колени и, хватая Адама за руки, залилась слезами.

Адам как будто этого ждал. Он перестал завязывать ботинки и попросил Эльвиру успокоиться. Жесты его были царственные, и даже сквозь слезы Эльвира продолжала им любоваться.

И Адам простил ее. А потом рассказал историю, в которой усомнился бы каждый, кроме Эльвиры.

Оказалось, что уютная женщина из поликлиники, в мягких рейтузах, не просто мошенница, а еще убийца оборотней. Недаром она Эльвире сразу про оборотня сказала и про соседей рассказывала, которые в оборотней превращались. И в очереди она не просто так сидела, а Адама выслеживала, чтобы убить.

— Ты думаешь, мы просто так в очереди встретились? Нет. Я, как тебя на остановке увидел, сразу по следу пошел.

— А я думала, что в оборотня только ночью превращаются, — Эльвира замолчала, закрыла рот рукой и испуганно посмотрела на Адама. — Извини. Я, наверное, что-то не то…

— Не волнуйся, Элечка. Конечно, ты имеешь право знать. И ты права. Но я заколдованный, поэтому могу и днем показываться. И заколдовала меня эта ведьма в мягких рейтузах. За то, что я отверг ее как женщину. Да, эта мошенница влюбилась в меня. Что, собственно, неудивительно. Женщины от меня без ума. Но я очень разборчив, и только избранная может быть рядом со мной.

Эльвира молчала, горячая волна ревности и бессилия поднялась к горлу и мешала говорить.

Адам взял ее руку, и Эльвира почувствовала его пухлые ладоши.

— Да, Элечка, она поклялась отомстить. Но я уязвим только в виде волка, а мне, человеку, она не опасна. И я могу себя контролировать. Однако, когда наступают фазы луны, о которых я говорил, я бессилен.

— И что же теперь делать? — У Эльвиры полились слезы, а руки задрожали.

— Боюсь, что ничего. Рано или не очень, но она меня выследит. На время мне удалось скрыться (он показал на сумки, сваленные на полу), но эти жалкие дни — ничто по сравнению с… вечностью, — голос его дрогнул.

Эльвира больше не могла этого выносить. Она опять кинулась на шею Адама и, проливая слезы, шептала одно и то же:

— Не отдам, не отдам…

— Ты, Элечка, благородная и милая, — он мягко отстранил ее. — Но так просто от ее мести не спрятаться.

Глаза Эльвиры опухли и покраснели, она плохо соображала, но знала одно: потерять Адама она не может. И поэтому пойдет на всё.

Но Адам даже на пороге «вечности» не волновался и не терял аппетита. Он доел всё, что было на столе, а потом захотел торт. Эльвире пришлось бежать в магазин. Она очень торопилась, потому что боялась, что Адам за это время уйдет.

После еды Адам лег на диван и попросил Эльвиру сесть рядом… на табуретку.

— Неужели ничего нельзя сделать? — умоляющим тоном спросила она, укрывая ноги Адама шерстяным одеялом в клеточку.

— Можно.

Руки Эльвиры задрожали, и, почти прекратив дышать, она села на табуретку.

— Можно. Но я, Элечка, не могу обременять тебя…

— Умоляю! Я сделаю всё! — она была на грани нервного срыва.

— Ну раз ты настаиваешь… Чтобы освободиться от проклятия, меня должна полюбить женщина и сразу после свадьбы отдать мне самое дорогое, что у нее есть. Но (!) в материальном смысле. Знаю, что звучит неромантично, низко и даже омерзительно, но такова цена освобождения.

— Я та самая женщина. Я полюбила! И готова отдать, но у меня ничего нет…

— Как же нет? А квартира?

— Квартира? — Такого Эльвира не ожидала и поэтому на секунду растерялась, но потом распрямила плечи и посмотрела прямо на Адама.

— Я согласна! — твердо сказала она.

— Милая Элечка! — Адам вылез из-под одеяла и встал на одно колено прямо на пол (такое часто в книгах описывают). — И это еще не всё. Сразу после свадьбы квартиру ты должна оформить на мужа, а сама… — глаза его увлажнились, он глубоко вздохнул и взял обе руки Эльвиры, — …а сама немедленно уйти и скитаться целый год! Я обещаю, что заниматься бумажной волокитой тебе не придется. Подпишешь соглашение на доверенное лицо, и всё. И только потом, через год, мы будем счастливы вместе!

Через несколько дней они расписались. У Адама не было даже колец, но Эльвира не упрекала его, зная, через что пришлось ему пройти, и поэтому купила сама.

Эльвира теперь жила в лесу, в туристической палатке. На ее счастье, было лето, а еще теплые вещи и спальный мешок. Она спряталась в самой чаще, чтобы не привлекать внимание.

Возникли, правда, неудобства. Пришлось записаться в бассейн, чтобы там ходить в душ. Еще было сложно готовить. Разводить костер возле палатки она не хотела, поэтому разводила его в некотором отдалении. Но чаще питалась тем, что можно было съесть прямо из упаковки. Одежду стирала редко, пришлось договориться в детском саду (не бесплатно, конечно), и ей разрешили пользоваться стиральной машиной после семи вечера.

Вещи сушила за палаткой в ночное время, а иногда (если шел дождь) на собственном теле.

Но лишения Эльвиру не пугали. Она знала, ради чего страдает. Каждый день красной шариковой ручкой она зачеркивала число в календаре, этим приближая встречу с любимым.

В начале своего изгнания Эльвира надеялась, что хоть изредка будет подходить к дому и, возможно, из-за кустов видеть Адама. Но она ошибалась. Этот пункт тоже был в проклятии и запрещал в течение года смотреть на Адама или даже на место его проживания. Об этом он вспомнил только перед изгнанием.

Так прошел месяц или чуть больше.

И как-то утром Эльвира собралась в магазин за хлебом, смородиной, протертой с сахаром, и кремом от комаров. Заложив палатку еловыми ветками и захватив всё самое ценное, она направилась к шоссе. Следы она, естественно, запутывала, переходя с тропинки прямо в чащу, потом обратно. Постоянно оглядывалась, а завидев людей, обнимала дерево для отвода глаз.

В магазине Эльвира взяла запланированный хлеб, смородину, крем и хотела идти к кассе, но остановилась. Ей вдруг захотелось сосисок.

«На костре пожарю, на палке», — подумала она и даже сглотнула слюну.

— Это вы? — услышала она сбоку.

Рядом стояла… она. Уютная женщина из поликлиники — ведьма и убийца! Эльвира вначале испугалась, потом хотела накинуться на ведьму и ударить. Но ничего не сделала, даже не понимая почему. Наверное, из-за хорошего воспитания.

— А куда же вы исчезли тогда? — спросила уютная любопытно-приветливым тоном.

— Не помню, в туалет, наверное.

— В туалет? — удивилась уютная. — А как же ваш укус?

— Прошел. — Эльвира захотела уйти. В висках стучало, мысли путались.

Но она повернулась и уронила корзину.

Уютная охнула и начала помогать.

— Не надо, не надо… — пыталась возражать Эльвира.

Когда она вышла на улицу, уютная увязалась следом.

— Извините, мне показалось, что вы избегаете меня?

— Не показалось, — с вызовом ответила Эльвира. Ее обдул ветер, и она почувствовала себя лучше.

— Тогда почему же вы избегаете? — продолжала интересоваться уютная.

Эльвира перестала бояться и смело посмотрела на уютную.

— Потому что ты ведьма! — почти крикнула она.

— Я? Ведьма? — удивилась уютная и даже как будто не обиделась.

— Ты, — подтвердила Эльвира уже менее злобно.

— Раз мы перешли на «ты», давай знакомиться. Меня Маша зовут.

«К себе заманить хочет и на органы продать», — догадалась Эльвира, но как ее зовут, сказала.

— И всё же, почему я ведьма? Кто же обо мне так думает? Уж не слепой ли прохвост? Вы ведь тогда вместе исчезли…

Эльвира от негодования задохнулась. Ее Адама, ее любимого назвать прохвостом! Она захотела убить Машу, сдавить ей горло или толкнуть на проезжую часть. Но решила этого не делать, иначе, если ее посадят в тюрьму, она не увидит больше Адама.

— Да, я ушла с ним! И ни разу не пожалела.

— Ах, вон оно что… — Маша закатила глаза. — Теперь понятно, куда он исчез. Как говорит моя внучка, свалил.

— Что значит свалил? Ты и в поликлинике с ним фамильярно разговаривала. Всё потому, что он отверг тебя как женщину. А на мне женился!

Маша засмеялась и в перерывах между новым раскатом смотрела на Эльвиру как на придорожный лопух.

— Женился?! Ха-ха-ха! Ну и ну! Ха-ха-ха!!!

Эльвира сразу поняла, что Маша так себя ведет от злости и зависти. Потому что она отвергнутая женщина на пороге увядания, и поэтому Эльвира проявила терпение. А Маша продолжала веселиться, невзирая на удивление прохожих.

— Значит, у слепого прохвоста теперь жена?! Ха-ха! Еще одну дуру нашел!

— Ну хватит! — не выдержала Эльвира. — Если даже он тебя отверг, не стоит так развязно вести себя. Это неприлично!

— Отверг?! Да что тебе в голову пришло? Неужели это он сказал?! — Смех просто душил ее.

Эльвира растерялась. Было похоже, что Маша веселилась на самом деле, а не от безысходности.

— Маша, — Эльвира пыталась говорить строго, — или ты рассказываешь то, что знаешь, или я ухожу. Надоело тут посмешищем стоять.

После этих слов Маша сразу успокоилась, не считая незначительных всхлипов и вытирания слез, выступивших от смеха.

— Насмешила! Спасибо! Давно я так не смеялась, с самой молодости, наверное. Не хотела тебя обидеть. Пойдем на лавку хоть сядем, за магазином тихий двор есть. А хочешь, ко мне пойдем? Я тут недалеко живу.

— Нет! — В Эльвиру будто иголкой ткнули. Она тут же представила свой портрет на остановке с пометкой «пропала без вести», напечатанный на плохой бумаге и размытый от времени дождем.

— Как хочешь, — согласилась Маша и пошла вперед показывать дорогу к лавке.

Следующие двадцать минут перевернули жизнь Эльвиры. Она отказывалась верить услышанному и старалась считать Машу мошенницей и убийцей, как и раньше, но это было сложно.

По словам Маши, мошенником был именно Адам, безработный и хитрый. А самое главное, он был уголовником! Все эти улики она видела в его паспорте собственными глазами, когда он снимал комнату у соседки из другого подъезда — ее подруги. За комнату он платил с опозданием, а потом сбежал со всеми вещами, не заплатив за два месяца. Комнату оставил грязной и не подлежащей ремонту.

Перед этим он пытался склонить соседку к сожительству и в случае удачи вообще не платить. Но она отказала ему сразу, и даже в грубой форме. И к тому же он был не Адам, а Антип Щёчкин!

— Значит, в поликлинике ты его уже знала?

— Лично — нет, со слов подруги только. Обидно за нее стало.

— А почему про оборотней заговорила? Это правда было? Про соседей.

— Нет, конечно! Специально выдумала, чтобы прохвоста позлить.

Эльвира опустила голову и в задумчивости крутила кольцо на пальце.

— Неужели это он подарил? — недоверчиво спросила Маша.

— Нет. Я сама.

— Если ты думаешь, что я вру, можешь у подруги моей спросить. Он ей расписку написал. Только она, дура, копию паспорта не сделала. Вначале он ей благородным показался, а потом забыла, наверное. Сейчас даже заявление не напишешь, доказательств нет.

— Не надо заявления. Сколько он ей должен? — Эльвира подняла голову.

— Да что ты! Сама, что ли, платить собралась? — Маша подалась назад и взмахнула руками.

— У меня нет сейчас. А завтра я принесу. — Эльвира облокотилась на лавку.

— Прекрати! О себе лучше думай. Я сразу поняла, что у тебя проблемы. Бледная вся, кофта рваная. — Она достала кошелек и вытащила купюру, которую ей когда-то дала Эльвира. — Вот. Сохранила. Как знала, — сказала Маша и протянула купюру. — И ногти у тебя в земле. Как будто в лесу живешь…

— Ты угадала. В лесу, — тихо проговорила Эльвира и прикрыла глаза.

— Что? — не поняла Маша.

— Я живу в лесу, — спокойно повторила та.

Не успела Маша ответить, как из-за угла вышла женщина с глуповатой улыбкой, та самая, из поликлиники. Рядом шла собака.

— Здравствуйте! — улыбнулась она, подходя ближе.

— А! Здравствуй, Лида! Опять к лесу ходила?

— Да, Тобик любит там гулять. Потом вот ищу его.

— Вы знакомы? — спросила Эльвира, не в силах оторваться от собаки.

— В поликлинике тогда познакомились. Оказалось, что Лида через три дома живет, — пояснила Маша.

— Понятно. А это ваша собака Тобик, которая любит у леса гулять? Одна, без вас? — Эльвира почувствовала дурноту.

— Да, — глупо улыбнулась Лида и похлопала Тобика по широкой шее. — А почему вы так странно на него смотрите?

— Да это ведь… волк! Тот самый!

К дому Эльвира шла одна, несмотря на предложенную ей помощь. Мысли ее шарахались в разные стороны, словно загнанные кобылы. Она ненавидела Адама, ревновала, возмущалась и тут же… любила. Ей казалось, что Маша ошиблась и рассказала ей о ком-то другом.

Ненавидела Эльвира и себя. Как она, умная, взрослая женщина, могла перепутать Тобика с волком?! И как мог он, ее Адам (к настоящему имени она еще не привыкла), так жестоко обмануть ее? Теперь она понимала, почему он не разрешил ей оформить документы самой: чтобы не вскрылся обман с его личностью. И как мог он выдать себя за оборотня…

Разумная часть Эльвиры гнала ее в полицию, а глупая детская часть на что-то надеялась.

У подъезда она столкнулась с соседкой — бабой Любой.

— Вернулась? Как отдохнула-то? И не загорела что-то совсем. А чемодан где? В камере хранения, что ли? — Она оглядывала ее с любопытством.

— Какой чемодан? — ничего не поняла Эльвира.

— А ты разве не на курорт ездила? Твой сказал, что на курорт…

— Нет. В магазин ходила, — машинально ответила Эльвира.

— В магазин? — открыла рот баба Люба.

К удивлению Эльвиры, квартира была не заперта. Она осторожно вошла. Было тихо.

Вещей Адама не было. В раковине стояла посуда с пушком белой плесени. Рядом, издавая мерзкий запах, стояло переполненное мусорное ведро. Грязное белье на постели криво прикрывал плед. На полу лежали куски земли и комья пыли. В углу стояла кочерга.

Эльвира не понимала, что происходит и куда делся Адам. Она начала собирать мусор, больше машинально, чтобы заглушить тревогу и непонимание. Когда она с двумя пакетами мусора открыла дверь, то увидела опять бабу Любу.

— А я сказать тебе хотела… — соседка прислонилась к стене.

— Что сказать? — спросила Эльвира машинально.

— Твоего-то забрали, пока ты на курорте была. Полицейские три дня ходили. Постучат да уйдут. И сами еще переговаривались меж собой. Я всё-ё-ё у двери слышала через банку литровую. А потом вышла невзначай как бы. Ну, они у меня показания и взяли. А я ничего и не говорила. А тут он сам взял да и вышел — есть, наверное, захотел. Они его на улице и схватили, — рассказав всё это, баба Люба даже ладони потерла.

— Схватили? — Эльвира выронила мешки.

— А я о чем говорю?! Схватили и под арест повели. В розыске был, и двоеженец к тому же. А еще в музее работал и, как это, ра-ри-теты воровал. А еще в ломбарде золото как железяки оценивал, вот. И пожилых женщин в заблуждение вводил. Они от него… Как это? Не помню. Без ума, что ли, были или без головы? Не расслышала толком. А еще…

Прошло полгода. Дни для Эльвиры шли без впечатлений и особенностей. На ее счастье, брак признали недействительным, и квартира осталась ей. Адам, оказывается, был женат, имел поддельный паспорт и разыскивался за какое-то преступление.

Эльвира была, конечно, рада, что не осталась на улице. Но такой чудовищный обман не укладывался в ее голове. Каждый день она вспоминала Адама, их встречи, его мягкие руки, нежный взгляд и «честные» намерения, и от этих мыслей становилось еще хуже.

Тем временем надо было жить дальше, и ей ничего не оставалось как примириться с действительностью.

Один раз, возвращаясь с работы, она нашла в почтовом ящике конверт. Руки ее затряслись, и она с трудом попала ключом в замок. Письмо было от Адама:

«Милая Элечка, я не волк! Прости меня!!! Я не достоин даже валяться у твоих ног. Знаю, теперь ты презираешь меня и ненавидишь. И вряд ли поверишь. Но я не мошенник! А жертва чудовищных обстоятельств.

Ты вправе порвать письмо и истоптать его ногами. Но если в тебе осталась хоть капля жалости к падшему человеку, который, не в силах справиться с тяготами жизни, увидел в тебе единственное спасение и нашел… любовь, то ты не порвешь его.

Мне пришлось обмануть тебя. Когда я пишу это признание, то руки мои скручивает судорога от презрения к себе. И к тому же я женат! Женат на страшной женщине, которая лишила меня крова и права видеться с детьми. Сейчас они, правда, взрослые и также ненавидят меня… Я мог бы развестись, но предпочел сбежать, как это малодушно ни звучит. Я боюсь ее! Причину побега я предпочел бы утаить, поскольку это может ранить тебя.

Я не могу рассказать тебе всего, что со мной приключилось. Меня сковывают рамки письма. Ну, ты понимаешь…

Элечка, ты, наверное, заметила, что лист бумаги шершавый, будто после высохшей воды. Это не вода, а мои слезы! И еще он в бурых размазанных пятнах — это кровь! Кровь от безжалостного обращения…

Как видишь, я получил по заслугам! Но не буду больше травмировать твою ранимую душу.

Всегда твой Адам.

P.S. Да, у меня другое имя, но для тебя я — Адам! И, пожалуйста, сохрани кочергу.

(Если можешь, пришли теплые вещи и продукты. И еще деньги. Свидания тоже разрешены. Но советую не тратиться на дорогу, а на эти деньги прислать дополнительную посылку.)».

Когда Эльвира дочитала письмо, слезы душили ее, а из горла вырвался хрип. Письмо действительно было смято и чем-то измазано. Она поднесла его к губам и поцеловала три раза. Потом взяла кочергу, обмотала ее лучшим пушистым полотенцем и убрала в шкаф.

Но скоро она успокоилась и даже повеселела.

А с понедельника перевелась на полный рабочий день и строгую экономию.

Во сне она часто видела Адама за решеткой, в кандалах и цепях. И себя, истерзанной, в грязных лохмотьях и всеми призираемой. Адам тянул к ней израненные руки, но его тут же били плетью и волокли в глубь темницы. А Эльвира сладко чмокала губами и переворачивалась на другой бок.

Так хорошо она давно не спала. Да и жизнь ее теперь наполнилась смыслом, ожиданием и ощущением праздника. А главное, из нее ушел страх.

На автобусной остановке каждое утро сидел Тобик и, увидев Эльвиру, махал хвостом.

От укуса на ноге ничего не осталось. И теперь Эльвира сомневалась, что он вообще был.

«Может, за ветку зацепилась?» — предполагала она и радостно задирала голову, услышав карканье вороны.

Адепт

За чем пойдешь, то и найдешь.

Поговорка

В один из дней Липа Горбулина — бывший маляр-штукатур, а теперь школьная буфетчица на пенсии — прозрела. Она примкнула к тайному обществу и теперь имела наставника. Своим прозрением она даже не могла поделиться из-за клятвы о неразглашении. Хотя язык чесался сильно, и это приносило физические страдания.

«Дурят нас, оказывается! — рассуждала она. — А почему бы и нет? За такие-то деньжищи чего только не набрешешь. Я за пакет молока и пюре картофельное постоянно обманываю на проходной. Продукты халатом грязным накрываю и еще косынкой».

Конечно, ей хотелось присвоить весь триумф прозрения себе, что она мысленно и делала. Но это было не так.

Липа подрабатывала в школьном буфете. И вечером уносила всё, что оставалось, торопливо запихивая в большую сумку. Не брезговала даже надкушенными котлетами и супом.

Жила одна. Замужем не была из-за гордой и независимой молодости — так она сама говорила. Но многие подозревали, что из-за бесхозяйственности и отсутствия красоты.

А еще Липа любила путешествовать. Ездила раз в два года в Крым и, не заезжая домой, еще в город Сердобск (такое название она нашла в газете и решила, что это знак). Подруги по лавке ее так и называли — «путешественница», потому что сами ничего не видели и прозябали у подъезда в темноте и ничтожестве.

После каждого путешествия Липа, уперев руки в бока, делилась увиденным. Правда, всё сводилось к еде и поэтому исторической и культурной ценности не имело. И звучало примерно так:

— Да, дворцы, конечно, красивые. Бесподобные дворцы! В купе одна ехала, как барыня! Чай в билет входил и пряники тульские, а так буфет хороший, в другом вагоне был. А в кафе ихнем — это на море уже — столько супа наливали! Во-о! — Она округляла ладони скобками, изображая тарелку. — И пельменей с горкой накладывали…

— А во дворце Воронцовском была? — проявляла эрудицию Егоровна, которая чаще всех смотрела новости.

— Естественно, была! — удивлялась Липа. — И на подъемнике каталась, прямо на гору крутую.

— Ух ты! — захватывало у подруг дух.

— И не страшно тебе было? — интересовалась кошатница Зина.

— Чего бояться-то? Техника с шесятых годов не ломалась. А воздух какой! А запах! Нос сразу пробивает, хорошо, что я салфетки для этого дела взяла. А у подъемника кафе тоже хорошее, столько салата наложили…

— Ты бы в плацкарте ехала, подешевле, — советовала консьержка Капитолина Ивановна.

— Буду я еще на себе экономить! Зря, что ли, на пенсии работаю? Да и денежки какие-то имеются, слава богу. Накопила.

Короче говоря, Липа была звездой и считалась умной. Правда, некоторые догадывались о ее поверхностных знаниях, но молчали. Молчали из-за Липиной вспыльчивости и из корысти: Липа иногда угощала апельсинами, просроченной творожной массой и еще тем, что не успевала съесть сама.

А началось всё в облачный осенний вечер с редким выходом солнца. В тот день Липа гуляла в парке напротив дома, неумело размахивая лыжными палками для ходьбы. Ходить с палками было неудобно — уставали руки и напрягалась спина. Но держать «марку» нужно было перед подругами, парк хорошо просматривался от подъезда.

И тут на ее палку легла мягкая ухоженная рука незнакомого мужчины.

— Вы позволите?

Липа в замешательстве отдала палку и уронила другую.

— Не бойтесь! — сказал мужчина, улыбнулся и наклонился за упавшей палкой.

— Да ничего, — смутилась Липа.

— Я тоже ходьбой увлекаюсь и хотел бы, если позволите, помочь вам справиться с палками.

Мужчина был так обаятелен, несмотря на заметную пухлость, круглые очки и лысоватость, что Липа пожалела о съеденном накануне чесноке. А через несколько минут уже прониклась симпатией и умилением. Такого в ее жизни еще не случалось.

— Платон Африканович — космолог, астрофизик, астрохимик… — он засмеялся. — Простите, я вас запутал. Астроном, если по-простому.

— Олимпиада. Но лучше Липа, так все зовут.

— Хорошо, пусть будет Липа — мило и по-домашнему, — он опять улыбнулся, почтительно склонив голову, и на Липу повеяло хорошим одеколоном.

— А я ведь неслучайно к вам подошел, каюсь. Слышал, разумеется, не специально, что вы у подъезда рассказывали. Я даже нарочно сумку уронил, а потом еще шнурок долго завязывал, чтобы вас послушать. Виртуозно! Подача материала, построение предложений, ассоциативный ряд… Вам бы со сцены выступать или канал свой вести в крайнем случае, а не перед этими курицами… Вы уж простите за прямоту.

Липа, охваченная радостным возбуждением, смутилась и ничего не сказала. У нее вспыхнули уши и покраснело лицо. Но в душе с суждением Платона Африкановича она согласилась полностью. Хотя на словах это скрыла:

— Ну что вы! Мне даже неудобно. Ничего такого я не знаю…

— Не отрицайте, Липочка! Мне как человеку с научной степенью это виднее.

— Ну уж… — Липа подтянула юбку (она всегда носила юбки с заправленной внутрь водолазкой или свободной кофтой).

А Платон Африканович взял лыжные палки, чтобы у Липы не утруждались руки, и предложил отойти с ним в сторону, из поля видимости подъезда.

— Знаете, дорогая Липочка, у меня к вам деловое предложение, поскольку вы женщина умная и не идете ни в какое сравнение с вашими ограниченными подругами. Еще раз простите за грубое слово, — сказал Платон Африканович, прислонил палки к дереву и поправил шарф.

Липа молчала, а сама напряженно анализировала: уж не аферист ли перед ней? Потому что привыкла всех подозревать. Но Платон Африканович прервал ее мысль:

— Вижу я, Липа, что вы сомневаетесь. Извиняюсь, но даже афериста во мне подозреваете.

— Ну что вы, — вспыхнула внутренним огнем Липа и опустила глаза.

— Не стесняйтесь. Вы правы, я для вас — первый встречный.

Липа молчала, но с этой минуты почти доверяла Платону Африкановичу.

— Вот мои документы, — он достал из кармана красную книжечку и паспорт. — Возьмите и не возражайте. Не хочу в ваших глазах быть мошенником.

Документы подтверждали слова Платона Африкановича, и теперь Липа верила ему безоговорочно.

— Когда все сомнения, надеюсь, развеяны, я приглашаю вас в пельменную! Самую лучшую в этом районе.

Липа в радостном возбуждении побежала домой — отнести палки и переодеть юбку. Она даже отошла от строгого правила и сбрила черные волосы над губой.

Пельменная Липе понравилась. Таких больших порций она еще не видела. Есть с аппетитом при постороннем мужчине она не стеснялась, подумав: «Не жених ведь он мне, а пельмени остывают».

Тем более что Платон Африканович ел тоже немало. Пельмени поливал сметаной и горчицей одновременно, а доев, заказал по второй порции.

— Кушайте, не стесняйтесь. А за вторую порцию дают подарочный хачапури, — он подмигнул.

Помещение тоже радовало Липины глаза. Стены и деревянная мебель были в гжелевских и хохломских узорах. А на потолке висел огромный павловопосадский платок.

Наевшись и незаметно ослабив пояс юбки, Липа откинулась на спинку стула.

— Хорошо тут, — одобрила она, вытирая вспотевший лоб салфеткой.

— Знавал я, Липочка, места и получше, — Платон Африканович тяжело вздохнул, а потом даже сжал кулаки.

— Вы расстроены? — огорчилась Липа.

— Вовсе нет. Я знал, на что шел, — он серьезно посмотрел на Липу, от чего та вспотела еще больше. — А вы проницательны! Прямо в душу заглядываете, — он погрозил Липе пальцем, улыбнулся и заказал чай с пончиками.

И в ожидании пончиков с сахарной пудрой, а возможно, еще и с джемом, Платон Африканович посвятил Липу в свою научную тайну.

Оказалось, что он много лет работал ведущим астрономом и параллельно вел тайную научную деятельность, упорную и изнурительную. Работа съедала все деньги, не говоря уж о сне, прогулках на воздухе и поездках к морю.

И когда доказательства были найдены и озвучены перед коллегами-специалистами, его уволили, лишили диплома, научных заслуг и уважения. А те, кто был с ним согласен, отвернулись тоже из-за страха перед первыми.

Такого предательства Платон Африканович, конечно, ожидал, но всё равно был унижен, оскорблен и раздавлен. И теперь он, презираемый коллегами, один, в научной изоляции ищет помощника, которому может довериться полностью. Доверить все карты, графики и ценные открытия на случай преследования, а возможно, и убийства.

— Теперь вы понимаете, Липа, кого увидел я в вашем лице? Если вы не согласны, я пойму. Эта непосильная ноша только для избранных, — торжественно произнес Платон Африканович, закатил глаза к потолку, пытаясь скрыть слезы, а потом и вовсе удалился в туалет.

Конечно, Липа была удивлена, но принесли пончики, и она отвлеклась.

Вернулся повеселевший Платон Африканович и тоже принялся за пончики, хотя следы душевных терзаний еще отражались на его лице минут пятнадцать. Липа ела с удовольствием, но любопытство мешало аппетиту.

— Простите, — решилась она на вопрос, — а в чем заключается научная тайна?

— А я разве не сказал? — удивился Платон Африканович.

— Нет.

— Простите, Липочка, позволил себе слабость, — он уже совершенно владел собой. — Вы такая умная и проницательная, всё подмечаете.

Липа от скромности отвела взгляд на соседний стул, а потом на стену.

— Не буду углубляться в детали и научные термины — со временем всё поймете. Тем более что я обессилен и вымотан от бессонных ночей и несправедливости, о которой я уже говорил. Думал, смогу рассказать, но пусть это сделает моя книга, — сказал Платон Африканович и достал из сумки брошюру. — Держите. Здесь основные концепции. Старался простым языком писать для далеких от науки людей. Ознакомьтесь, подумайте. А завтра я вам позвоню. Пока же скажу только одно, — он понизил голос и наклонился через стол, — наша планета Земля… плоская!

Липа взяла брошюру, на которой был нарисован обрыв над страшным болотом, и убрала в пакет вместе с недоеденными пончиками. Соображала она туго и поэтому не сразу испытала шок от услышанного.

Прозрение наступило дома. Прочитав брошюру, Липа вдруг поняла, что жила в дикости и не видела простых вещей. Это прозрение было похоже на луч фонаря в темном подъезде.

В книжке был крупный шрифт и даже картинки — для прямого попадания в подсознание. Оказалось, что нет земного притяжения, иначе человек не смог бы оторвать ногу от земли и оно могло бы вырвать пломбы. Еще с круглой Земли легко упасть, вместе с домами и машинами, и при прыжке земля ушла бы из-под ног…

Нет и других планет, кроме Луны и Солнца. Звезды и вовсе не брались в расчет и были массовой галлюцинацией, внедренной в голову бестолковому населению. Луна, по всей видимости, была плоской, правда, на этом месте Липа отлучилась заварить чай, а потом забыла, где именно остановилась. Но и без этого было понятно, что Луна — простой блин.

Солнце пока находилось под вопросом, как большая звезда, но от него сохло белье и грелось тело, поэтому Платон Африканович решил его оставить, сильно намекая на то, что это огромная лампочка.

— Действительно, — соглашалась Липа, — ведь круглую Землю никто не видел, даже из самолета. А продажные космонавты всё брешут, в сговоре потому что…

Чтение увлекло Липу, она почувствовала, что прикоснулась к тайному знанию, и у нее перехватило горло. Взволнованная Липа подумала:

«Это ни с каким морем не сравнится, и даже с добавкой пельменей…»

И, не дожидаясь утра, она сама позвонила Платону Африкановичу.

Следующая встреча была за городом, на заброшенной стройке. Озираясь, Липа прошла вдоль длинного забора и свернула направо. Под ногами хрустели стекла и бетонная крошка. Она остановилась в условленном месте — у кривого дерева. Ее окружал депрессивный пейзаж, а порывы ветра приносили запах жженой резины. Людей вокруг не было.

Платон Африканович появился в просвете между домами не неожиданно, а в условленное время. Он волновался, но старался это скрыть. В руке он держал блестящую коробку, вероятно оклеенную фольгой.

— Чтобы лучи отражать и еще завистливые взгляды, — объяснил он сразу. — Что же, Липочка, поздравляю! Теперь мы вместе против целого мира! — Глаза его увлажнились от осознания непосильной ноши, и он нервно заморгал. — Хотя не скрою: у меня есть последователи, но больше в других странах. И, несмотря на притеснения, я широко известен, — гордо сказал он, подошел к кирпичной кладке, загаженной птицами, стряхнул мусор и поставил коробку.

После короткого молчания Платон Африканович спросил:

— Не буду давить, Липочка, но, надеюсь, решение твое твердое?

— Конечно, — заверила Липа, тайно радуясь доверию и слову твое, — оно твердое. — И для большей утвердительности добавила: — И обдуманное.

— Я так и предполагал! И поэтому не ошибся, — обрадовался Платон Африканович. — Ну тогда самое время перейти к посвящению.

— К чему? — не поняла Липа.

— Как я уже говорил, у меня есть последователи. Разумеется, их знания жалкие и скудные, но все мы — братство. Узнаём друг друга по тайному знаку, — после этих слов он открыл коробку и вытащил самую обычную зеленую скрепку.

— Это что, скрепка? — не поняла Липа.

— Можно и так сказать. Но это только для непосвященных. Эта скрепка олицетворяет все растения и саму Землю! И по этому тайному знаку мы узнаём друг друга в толпе или просто в очереди в банкомат. Но при всем олицетворении скрепка остается… плоской, — тут он замолчал и торжественно посмотрел на Липу. — Не расстраивайся, Липочка, знание это тайное, и так сразу его не постичь. Главное, что теперь ты одна из нас.

Платон Африканович положил скрепку Липе на голову и накрыл ладонью. Липа замерла и ощутила блаженство от соприкосновения с великим, одновременно пожалев о грязных волосах.

— Теперь, Липочка, нужно совершить кощунство. Назад пути нет!

Липа завороженно смотрела на коробку. В такие серьезные моменты она становилась глуповатой.

А Платон Африканович вытащил маленький глобус. Тоже самый обычный, чуть больше брелока.

— Вот, Липочка, это шарообразная Земля — символ пошлости и дикости. И тебе придется растоптать ее ногой.

Липа отпрянула назад, зацепилась ногой за моток проволоки и чуть не упала.

Платон Африканович успел подхватить ее и вернуть на место.

— Что же ты, Липочка? Я ведь мог и не удержать, — он погрозил ей пальцем.

Липа неуклюже переступила ногами и улыбнулась:

— Я… даже не знаю… растерялась. А это обязательно делать?

— Липа, ты прочитала мою книгу, всё обдумала, приняла решение. Даже вступила в братство! А теперь, когда остался последний шаг, струсила?

Пока Платон Африканович говорил, Липа окончательно пришла в себя и воинственным жестом подтянула юбку.

— Нашло на меня что-то, сама не знаю. Словно нечистый морочил. Я не струсила и готова топтать круглый шар!

Затем, прослушав трехминутную инструкцию, Липа положила глобус прямо на пыльную дорогу и занесла над ним толстую подошву сорок второго размера.

На следующий день была назначена экспедиция с практической целью — доказать плоскость Земли на примерах. Липа начала собираться — сварила яйца вкрутую и упаковку сосисок. Еще порезала батон, заварила в термосе чай из трех пакетиков и к чаю захватила ворованную творожную массу.

Осмотрев продукты, она не выдержала и заказала еще две пиццы на случай голода, а уходя, сунула в карман плавленый сырок.

В экспедицию они отправились на автобусе, через девять остановок вышли. Там заканчивался город и начиналось поле, заваленное всяким хламом. Липа рассчитывала отправиться далеко, как путешественница со стажем, поэтому расстроилась.

Платон Африканович сразу об этом догадался.

— Вижу, Липа, ты расстроилась. Я и сам бы предпочел оказаться на берегу прелестного озера или на опасном обрыве, где даль залеплена облаками. Но это! — Он сделал рукой круговой панорамный жест. — Это шикарное место, отсюда открывается линия горизонта. Так что располагайся.

Липа огляделась, нашла место почище и развернула одноразовую скатерть. Скатерть упала ей на голову с антресоли прямо накануне и была послана, вероятно, провидением.

— Ну что там у нас? — Платон Африканович в ожидании продуктов потер руки.

Наевшись, он встал и поднял руки над головой.

— Пищеварению помогает. Еда прямо в желудок падает.

Липа ничего не ответила, но сразу взяла на заметку.

— Теперь проведу научный эксперимент, чтобы не быть голословным, — сказал Платон Африканович и достал бинокль из пакета, с которым пришел. — Держи, Липа, и сама удостоверься! Глаза, вооруженные биноклем, охватывают горизонт на расстоянии восьми километров. Этого достаточно, чтобы увидеть скругление. Если оно, ха-ха-ха, имеется.

Липа взяла бинокль с трепетом. Она чувствовала свою избранность и особое предназначение в этом мире.

— Ну как? — мгновенно поинтересовался Платон Африканович. — Скругляется?

Липа для достоверности прошлась глазами по горизонту семь раз и ответила твердо:

— Нет.

— Ты уверена? Может, я давлю? Посмотри внимательнее, — Платон Африканович оживился и завертелся вокруг Липы с неподобающей его фигуре прытью.

Липа почувствовала озноб. Она еще раз осмотрела горизонт, сомнений у нее не осталось.

— Другого и быть не могло! — обрадовался Платон Африканович. — Всё рассчитано по формуле, проведены дополнительные исследования. А этот эксперимент с биноклем — простой пример для наглядности. Ну что же, поехали дальше.

Он достал из пакета клубок толстых ниток и печную кочергу, которую принес завернутую в бесплатные газеты. Один конец нитки привязал к дереву на определенном расстоянии от земли, а другой дал Липе.

— Теперь иди в любую сторону, пока клубок не размотается.

Липа, спотыкаясь о горы мусора и ветки, пошла, с трепетом зажимая в руках нитку. Когда клубок закончился, Платон Африканович прямо на Липе отмерил кочергой нужное расстояние (кочергой пользовался как строительным метром) и на этом месте обвязал ее веревкой. Потом начал измерять расстояние от земли до нитки по всей протяженности. Оно оставалось неизменным, что еще раз доказывало ровность планеты.

Потом Липа подпрыгивала несколько раз — невысоко и вяло, но и этого, по словам Платона Африкановича, было достаточно. В любом случае земля ушла бы из-под ног, и приземлилась бы Липа уже в другом месте.

— А зачем вам кочерга? — Щеки Липы раскраснелись от физических движений и съеденного накануне.

— Всегда ею пользуюсь. Незаменимая вещь. И к тому же — оберег. Я немного суеверен, — он улыбнулся Липе с обаянием ребенка.

— Оберег — как это? От сглаза, что ли? — не поняла Липа.

— Я когда-то, Липочка, в болоте тонул. Да-да. Уж и не надеялся ни на что. До сих пор вспоминать страшно. И в последний миг, перед тем как болотная жижа навсегда бы сомкнулась над моей головой, увидел среди коряг металлический прут. Не знаю, откуда силы взялись, но я выдернул руку из болота и ухватился за него. Оказалось, что это была кочерга, а загнутый ее конец зацепился за дерево!

— Ай!.. — взвизгнула Липа, закрывая рот руками.

— Да, Липочка, сразу и не поверишь. Ну не будем отвлекаться…

— Не будем, — согласилась Липа, всё больше уважая Платона Африкановича. — Я, знаете, тоже иногда думала, — она чмокнула губами, наслаждаясь подходящим моментом, — как это наша Земля в воздухе болтается? Разве такое возможно? В голове прямо не укладывается.

Платон Африканович торжественно посмотрел на Липу и серьезно ответил:

— Такие вопросы, Липа, могут прийти в голову только высокоинтеллектуальному человеку. И никому другому. Никому!

Через неделю Липины знания обогатились еще больше. Например, она узнала, что фотографии круглых планет делают не в космосе, а на Земле. Для этого подкидывают яблоки или опускают их в прозрачный таз с водой для создания невесомости.

Диск Земли окружен высокими ледниками, которые круглосуточно охраняют. Смельчаки, побывавшие там, навсегда исчезают. А которые возвращаются, ума лишаются и зрения.

Ракеты не могут улететь в космос — это шоу. Иначе они разбивались бы о купол, которым накрыта Земля. Из этого сразу становится понятно, что космоса тоже нет…

Теперь Липа не сидела у подъезда, тайно презирая бывших подруг. А для отвода глаз сказала им, что работает в ночную смену — моет вагоны в электричках.

— С ума, что ли, сошла? — осуждала кошатница Зина. — В твоем-то возрасте…

— На путешествие коплю, — правдивым голосом отвечала Липа.

— Куда это? — любопытничала Егоровна.

— На Луну хочу слетать, — бесстыдно продолжала Липа.

— Куда-куда? На Луну? — опешила консьержка Капитолина Ивановна, роняя из рук капустный кочан, за которым бегала в обеденный перерыв.

— На Луну. А что такого? Сяду в ракету и полечу. Уже задаток внесла за одно место…

И это было почти правдой.

Теперь Липа каждый день носила скрепку, цепляя ее от посторонних глаз на широкую резинку бюстгальтера. Ритуал этот креп с каждым днем и наполнялся смыслом. Она гордилась, что принадлежит к тайному обществу и даже вносит свой посильный вклад.

Вклад этот, в виде денежного взноса, был определен сразу, как только Липа растоптала шар.

— Конечно, а на что же им науку изучать? — рассуждала она вслух, пришивая пуговицу к наволочке. — Многие последователи в скитаниях даже жилья не имеют и кипяченой воды… А на что мне жаловаться?

Следующая встреча прошла у лавочки в соседнем дворе. Платон Африканович принес карту и раскрыл перед Липой. Он был мрачный.

— Что с вами, Платон Африканович? — опечалилась Липа. — Может, голова болит от погоды?

— Болит, Липочка, но не от погоды.

Липа еще больше обеспокоилась, шмыгнула носом и подтянула юбку.

— Ну, хорошо, Липа, от тебя ничего не скроешь, — Платон Африканович постарался улыбнуться. — На этой карте изображена настоящая планета Земля, — торжественно произнес он и покружил растопыренной ладонью над ее изображением.

Липа увидела круг с островами, морем и непонятными надписями, почти такой же был на брошюре.

— Это Земля, — еще раз уточнил Платон Африканович, всматриваясь в Липино лицо, — и она окружена ледниками, так утверждают мои последователи, с моих же слов. Но это не так! На самом деле она окружена высоким лесом, вход в который лежит через глубокий ров и охраняется дикими козлами… — он многозначительно замолчал.

— Да-а? — изумилась Липа. Она не любила козье молоко, и козье мясо тоже. Поэтому поняла, что козлы — это плохо.

Платон же Африканович принял изумление за солидарность и продолжал:

— Да, Липочка, козлы, с наточенными рогами. Но это не главное, а главное то, что вместо льда — высокие деревья! И об этом никто не знает. Только ты!

— И вас могут за это преследовать?

— Конечно! И даже убить!

Липа закрыла рот руками и вытаращила глаза.

— Ну, до этого, надеюсь, не дойдет. Тем более об этом никто не знает, кроме тебя.

— А меня тоже могут преследовать?.. — Липа почувствовала недостаток воздуха.

— Конечно. Возможен любой исход. Если проболтаешься. — Платон Африканович сложил карту и поправил очки, в его глазах не было сострадания.

— Я… я никому не скажу. Я и не думала…

— Знаю, Липа. И не сомневаюсь в тебе. Но меня волнует другое. Я долго был в тени, и все мои теории основаны на научных расчетах. Настало время предъявить наглядные доказательства. Желательно даже снять на камеру.

— И как же это сделать? — с надеждой на спасение спросила Липа.

— Вариантов немного, только один: доплыть до этого леса на корабле и застрелить охрану. Перейти через ров, я уже сделал раскладной мост. И прямо через лес дойти до края и заглянуть в… пропасть!

— Ох! Батюшки! Прямо в пропасть?!

— Чтобы заглянуть в пропасть, нужен корабль, снаряжение, припасы… — вглядываясь вдаль, перечислял Платон Африканович, в его голосе слышались решимость и грусть.

— Это конечно, — согласилась Липа. — В копеечку влетит такая экспедиция.

— Ну что же делать, другого пути нет. И денег тоже! — последние слова прозвучали чеканно и коротко, как удар хлыста.

Липа испуганно замолчала. Она уже представляла, как ее арестовывают, переворачивают мебель в поисках скрепки и брошюры, а потом уводят. Возможно, навсегда.

— Конечно, есть взносы, — продолжал Платон Африканович, — и сейчас многие мои последователи оказывают помощь. Но этого слишком мало… И к тому же за мной следят. Я уже видел вертлявого старика у мусорных контейнеров, а потом его же на остановке.

Теперь Липа испугалась еще сильнее. Она решила отдать все свои деньги, лишь бы спастись. И прямо так и сказала.

— Платон Африканович, я отдам все свои деньги на корабль. И возьму кредит, если нужно… Только… Можно… Можно поехать с вами? — В ее глазах читалась мольба и надежда на спасение.

Грусть слетела с лица Платона Африкановича, и он заботливо подвел Липу к лавке.

— Присаживайся, Липа, — он порылся в кармане и достал мятную конфету. — На вот, успокойся. Конечно, я возьму тебя. Можешь даже не сомневаться и готовиться к отплытию.

— А если денег не хватит? — опасливо поинтересовалась Липа. — На чем же мы поплывем?

— Ждать некогда, скоро зима. Придется купить любой подходящий корабль или даже лодку.

Липа немного успокоилась и пошла собираться. Отправление было через неделю. За это время Платон Африканович должен был купить корабль, припасы и собрать команду.

Прошло пять дней. Липа взяла отпуск и еще три месяца за свой счет. Собрала многолетние накопления, взяла кредит и сложила все деньги в железную коробку от старого новогоднего подарка. Коробка выглядела богато, и Липа решила вручить ее Платону Африкановичу на палубе, когда корабль будет мчаться сквозь холодную осеннюю ночь к самому краю земли, где дикие беспощадные козлы бьют копытами в ожидании жертв.

Но Платон Африканович сказал, что заедет за ними завтра. Нужно запастись хорошими продуктами для усиленного питания Липы и его — Платона Африкановича — как ответственного лица. Продукты похуже пойдут остальной команде как бесполезным для науки людям.

Теплые вещи, консервы и сухари (на всякий случай) Липа завернула в клеенку и обмотала скотчем. Она надеялась таким образом сохранить их в шторм.

Хлопот еще было много: заплатить вперед за квартиру, пристроить цветок, купить резиновые сапоги, подстричься и закрасить седину, перестирать белье, отдать запасные ключи соседке, задернуть шторы и закрепить их прищепками, чтобы обои не выгорали…

— Ты дома?! — послышались за дверью стук и голос Егоровны.

Липа, погруженная в свои мысли, вздрогнула.

— Чего тебе? — фыркнула она. — Занята я.

— Я, это, — растерялась Егоровна, — за хлебом зашла. Идти в магазин неохота, дождь. А у тебя звонок не работает, стучу-стучу.

— Нет у меня хлеба, на сухари пересушила весь. А сухари тоже не дам, в клеенку упакованные лежат.

— Ну ладно тогда. Пойду к Зине схожу. Правда, в другой подъезд идти придется, новости пропущу. — Егоровна топталась на пороге и уходить как будто не собиралась.

— Если поторопишься, успеешь.

— А что у тебя телик-то не включен? Обычно ты всегда для «фона» включаешь.

— Весь фон у меня в голове сейчас. Не забыть бы чего. Не на лавку идти, а на край земли ехать… — она осеклась и стукнула себя по губам.

— На край земли? А на ракете не полетишь разве? — расстроилась Егоровна.

— Нет. Народ не набрался, а топливо дорогое. Ракетный билет на круиз поменяли.

— На круиз?! — Лицо Егоровны застыло и вытянулось.

— Ладно, Егоровна, иди, занята я, правда.

Егоровна, прищурившись, посмотрела на ручные часы.

— Ой, не успею я! Можно у тебя новости посмотрю? Там выпуск экстренный будет. А интернета-то у меня нет, не смогу повтор увидеть. Если б не выпуск этот…

И, несмотря на Липины гневные взгляды, начала снимать пальто.

Егоровна села перед телевизором и прикрыла дверь, чтобы не мешать Липе собираться.

— И потише сделай! — велела Липа из кухни.

Первое время, занятая сборами, Липа ничего не слышала, но потом до ее ушей начали долетать фразы:

«Все космические фотографии — подделка… Сняты под водой… Грядет затмение, и мы увидим настоящую тень Земли со слонами и черепахой! Греки, инки, майя, ацтеки — все видели окружающий мир одинаково. Никакого земного шара во Вселенной нет! Мошенник… До каких пор?! Втирался в доверие… И это в наше современное время…»

Липа в некоем замешательстве вошла в комнату.

— Эх! Самое интересное пропустила, — пожалела Егоровна.

— А про что говорят-то? — безразличным голосом поинтересовалась Липа.

— Да мошенник один пенсионерок обманывал. Про плоскую Землю им врал. А они ему деньги отдавали, на исследования научные якобы. И даже, — она понизила голос, — на сожительство некоторых склонял! Представляешь?!

— И как же о нем узнали? — Липа села на диван и почувствовала дурноту.

— Заявления на него поступили. Одна, соблазненная которая, личную жизнь с ним пыталась наладить. Даже деньги на экспедицию какую-то дала, а он вместе с ними скрылся. А другой он всё природу показывал да в бинокль глядеть давал — горизонт в него обозревать. А у самого харя такая, что в экран не влезает. Хотя что-то в нем есть, конечно. Харизма какая-то, что ли. Ну я бы с ним ни за что! Мне всегда красавцы нравились — военные летчики в кожаных куртках, — подвела итог Егоровна и пошла надевать пальто.

— Да, вот еще что, — вспомнила она за дверью. — Скрепка у них какая-то у всех была. Но что это, никто не знает. Загадка!

— И он в тюрьме? — тихо спросила Липа, опасаясь услышать подтверждение.

— Под следствием. Но почему-то у них доказательств мало. Нет прямого хищения, что ли. Я особо не понимаю в этом…

До вечера Липа совершала бессмысленные действия. Осматривала упакованные вещи, пересчитывала сухари, трогала обои, ощущая под руками старую бумагу… Даже пришила пуговицу к старой кофте, чего обычно никогда не делала.

И только к утру, когда ночь унесла с собой страдания, слезы и ревность, она успокоилась.

— Не мог он меня обмануть! — решила она вслух. — Он ведь предупреждал, что ищет помощника, на которого может рассчитывать. Про других помощников в передаче не говорили. Значит, я единственная! А что у него есть последователи, он и не скрывал.

И улик у них нет! А что к сожительству кого-то склонял… Ну и что же, не жених ведь он мне. Хотя и это, скорее всего, вранье. Бабка возомнила из себя молодую, вот и набрехала.

А Егоровне, гляди-ка, летчики военные нравятся! Не смотри, что сама не удалась. И где она их видала-то? В фильмах про войну, что ли?

Липа совсем приободрилась и решила подождать, когда Платона Африкановича вскорости выпустят. А пока спрятала брошюру вместе со скрепкой подальше. И еще вернула кредит в банк. «Скажу, что мне его не дали», — решила она и пошла обедать.

На следующий день, выходя из подъезда, она задержалась. Консьержка Капитолина Ивановна мыла пол возле подъездной двери.

— В отпуске? — завела она разговор.

— Да, решила недельку отдохнуть, — скрыла правду Липа.

— А на Луну-то уже не полетишь?

— Народ не набрался. Билет на круиз поменяли, а у корабля дно пробило о камень подводный.

— Ну и хорошо, а то выглядишь уставшей. Наверное, гуляешь мало?

— Некогда мне гулять, дела у меня, — Липа осеклась.

На халате Капитолины висела… зеленая скрепка, вдетая в пуговичную петлю.

— Это у тебя что?! — почти крикнула Липа, тыкая пальцем в скрепку.

Капитолина вздрогнула и даже отошла.

— Ты что, Липа, с ума сошла? Это? — Она оттопырила халат в месте, где была скрепка. — Скрепка. Не видишь, что ли?

— А зачем она тебе?

— Пуговица оторвалась, а скрепка под рукой оказалась.

— Именно зеленая? И никакая другая?

— Какие внук купил, такие и взяла для всякого случая. Он их еще у подъезда тогда рассыпал, не помнишь, что ли? Отдохнуть тебе надо, Липа. Сериалы небось смотришь…

Липа ничего не ответила, перешагнула через вымытый пол и вышла на улицу. Сомнение, как противная мошка, залетело ей в голову. Она тут же отмахнулась.

Однако тревога не проходила, и Липа решилась на крайнюю меру, хоть и давала клятву о неразглашении, — купила в киоске маленький сувенирный, глобус.

«Если Капитолина тоже причастна к тайне, то выдаст себя, и я догадаюсь по реакции. Конечно, она прощелыга еще та, но меня не обманешь», — подумала Липа. И, вернувшись с улицы, пошла домой за очками и порционным сливочным маслом.

— Вот тебе гостинец! — улыбнулась она Капитолине Ивановне. — Ты не смотри, что срок годности прошел, оно свежее, в заморозке лежало. А если есть не будешь, то петли в двери смажь или пятки…

— Вижу, Липа, в сознание ты пришла, а то я испугалась было.

— Да, сон плохой видела. Скрепку такую вот только избранным давали. А тут ты! Сон прямо в руку. Вот я и удивилась. Испугалась даже, — теперь Липа не боялась проболтаться, потому что Платона Африкановича показали по телевизору и раскрыли его тайну.

— И хорошо, что сон. Вечером выйдешь?

— Наверное, — уклонилась от ответа Липа и достала глобус. — Вот, забыла, это тоже тебе. Никуда ведь не ездишь, будешь мир по глобусу изучать, — Липа протянула глобус, надела очки и стала всматриваться в лицо Капитолины во все глаза. Но ничего не увидела.

— Спасибо, конечно, но я ни черта в нем не увижу. Мелко очень. Ну раз принесла, давай. Для красоты поставлю.

Липе ничего не оставалось, как пойти еще на одну крайнюю меру, страшнее предыдущей.

— Ко мне Егоровна заходила за хлебом и задержалась из-за дождя. Передачу одну посмотреть хотела, про мошенника. Не видела?

— Нет. Я такие передачи не смотрю, нервы берегу.

— Там, представляешь, мошенник один доказывал теорию плоской Земли. Вроде секты что-то организовал и людей обирал. Для научных опытов типа…

— Так им и надо. Даже не жалко, — без интереса оборвала ее Капитолина.

А Липа вздохнула с облегчением и, пообещав вечером выйти, пошла домой.

За окном в тот вечер светила плоская луна, и прямая линия горизонта тянулась вдаль к высокому лесу, скрывавшему тайну ото всех, кроме Платона Африкановича и Липы. А за лесом, прямо у края земли, паслись дикие козлы.

«Как хорошо быть избранной!» — с гордостью подумала Липа, ощущая ответственность за весь земной диск.

Ретушь

Всяк молодец на свой образец.

Пословица

Неопрятная уборщица двух подъездов Венера Тетерина тридцати восьми лет любовалась в зеркало. Ей нравилось в себе всё, включая толстые ноги, редеющий пробор и широкий зад. Она страстно хотела замуж, но не абы за кого, а непременно за графа. По этой причине выбор женихов был ограничен. А если честно, то его вообще не было.

В своем же происхождении она не сомневалась, что подтверждало ее наследство — железная коробка с драгоценностями и кусок канделябра с камнями и филигранью. Точную историю коробки никто не знал, но Венера была уверена, что это свадебный подарок ее прабабки — прекрасной графини с прелестными буклями и глубоким декольте. Себя она тоже видела именно такой.

Коробка стояла в серванте и предназначалась на «черный день» в случае нужды. Но нужда приходила и уходила, а коробка продолжала стоять на том же месте.

— Моя коробка, не отдам! — грозно говорила Венера матери, загораживая сервант.

— Дура ты, так и будешь подъезды мыть. Хоть бы в магазин продуктовый устроилась или в столовую. Денег не хватает, а жрать-то любишь…

— Не отдам! — стояла на своем Венера.

— Ну как хочешь, толку от тебя уже не будет, — махала рукой мать и уезжала на полгода в деревню сажать огород и закатывать банки на зиму.

А Венера продолжала надеяться.

— Ты к зеркалу-то подойди да погляди на себя! Наружность у тебя, прости господи, не может внушить любовь никому, тем более графу. Да и умом не блещешь, чего уж греха таить. В музее даже не была… — пыталась по-свойски вразумить ее Ася Сергеевна — подруга матери и соседка по подъезду. — Графиня, гляньте на нее! Хоть бы какой-никакой нашелся на такую королевну…

— Отстань! — злилась Венера и пинала ногой дверной коврик Аси Сергеевны, про себя считая, что та наговаривает из зависти перед ее молодостью и красотой.

— Я-то отстану, а ты, дурища, так одна и состаришься! Ишь, чего в голову вбила…

Конечно, в глубине души Венера понимала, что годы ее идут, а графа можно так и не дождаться. Тем более на днях на нее засматривался магазинный охранник, а сегодня даже подарил чупа-чупс. Но связать судьбу с обычным голодранцем она не могла. Хотела бы, но… не могла. Что-то такое, что не могла осознать Венера, не позволяло это сделать. Это обесценивало любого мужчину, даже непьющего и работящего.

Еще Венере нравились красавчики, их она неустанно «лайкала» на сайте знакомств, на котором зарегистрировалась недавно от безысходности и последней надежды. Это событие она решила скрыть от матери, потому что та, по устаревшим понятиям, считала аморальным предлагать себя мужчинам как товар. А подруг у Венеры не было. Была одна, еще в школе, но рано вышла замуж и уехала на другой конец города, на этом общение их и прекратилось.

Но красавчики взаимностью не отвечали, зато откликнулись два пожилых педофила и один маньяк — это стало понятно по их озабоченным фотографиям. Пожилые педофилы были братьями и сразу пригласили Венеру «скрасить их досуг», предложив для отвода глаз поиграть в лото, при этом несколько раз назвав «деткой», «милой крошкой» и «розовым бутоном».

А маньяк позвал ее в парк, в самую отдаленную его часть, только «после наступления темноты».

«Что же во мне не так?» — недоумевала Венера.

И она решилась на последний шаг.

«Надоело скрывать. Всё сразу одену, пусть рассматривают. Тогда поймут, кто перед ними», — подумала Венера и надела колье, браслет и сережки из железной коробки. Накрутила букли, оголила декольтированной кофтой грудь и в разделе «обо мне» вписала слово графиня.

«Теперь что надо!» — радовалась Венера, рассматривая свое «альтер эго» на «аватарке».

И тут же, буквально на следующее утро, нашла своего принца!

Венера не поверила глазам. Ей написал мужчина, которого она искала всю жизнь! Его звали Леонид.

Леонид — сама изысканность, настоящий светский лев. Он был во фраке, коротком жилете, белой рубашке и с бантом-галстуком. Сидел вполоборота и любовался через пенсне тростью, а заодно прелестными полосатыми обоями.

Венера не могла описать то, что видит, потому что не знала таких возвышенных слов. Она шмыгнула носом и потерла кулаками глаза, останавливая слезы.

Леонид не стал приглашать ее «скрашивать досуг» и в парк тоже не звал. Он сразу понял, кто она, и поэтому таких вольностей себе не разрешал.

«Милая Венера! Позволю себе дерзость спросить, не принадлежите ли вы к старинному графскому роду Тетериных?» — написал он.

Венера была так ошарашена от навалившегося счастья, что щипнула себя за руку и даже заорала от боли. Она несколько раз принималась писать ответ, но слова никак не подбирались, а руки тряслись.

«Здравствуйте, Леонид! Я, это самое, не знаю ничего про род. Но прабабушка моя графиня, это точно», — написала она наконец. И еще добавила: «Я очень рада!»

«Я тоже очень рад, что вы удостоили меня ответом! То, что вы принадлежите к графскому роду, я не сомневался ни минуты. Я сразу узнаю людей нашего происхождения. Ваш взгляд, овал лица, цвет кожи…»

Венера несколько раз перечитала сообщение. «Нашего происхождения», «нашего происхождения», — повторяла она и глядела в одну точку. Это значило, что Леонид тоже граф! Она, вскочив со стула, начала прыгать и носиться по комнате, громко топая ногами, и носилась до тех пор, пока разгневанные соседи не постучали по батарее. А один из них даже крикнул бранное слово.

Так началась переписка.

Из переписки Венера узнала, что Леонид — из знатного графского рода и сейчас живет за границей. Она вначале расстроилась, но Леонид пообещал, что приедет через несколько месяцев в свое родовое имение, которое находилось недалеко от города, где жила Венера.

С каждым днем Венера всё больше влюблялась в Леонида. Он был совершенным во всем и выражался как-то странно, как настоящий граф. Она уже не подбирала слова и не проверяла ошибки, а была такой, какая есть. И Леонид принимал ее любой и понимал больше родной матери.

Всё это Венера держала в тайне, тем более что ее никто ни о чем и не спрашивал. Мать недавно уехала в деревню, хотя еще не сошел снег, а на Асю Сергеевну ей было наплевать.

«Милая Венера! — писал тем временем Леонид. — Не могу дождаться нашей встречи, но дела не позволяют увидеться раньше обозначенного времени. Однако это даже на пользу. В вынужденном отдалении наши чувства окрепнут еще больше. Хотя, что бы я ни говорил, душа моя томится, и рыдает, и рвется к тебе, моя родная… Целую твои пальцы! Вечно твой, Леонид.

P.S. Венера, напиши мне свой адрес. Сегодня же вечером к тебе приедет Мирон — это мой помощник. Ничего не бойся и смело открывай ему. Он привезет кусочек моей любви».

Венера не знала, как выразить накатившие чувства. Она вначале хихикнула, потом потерла кулаками глаза и легла на диван, уставившись в потолок.

Мирон приехал вечером. Он был в длинной шубе, высоких сапогах и привез корзину белых роз.

— О-о-ого! — выразила восторг Венера, потом уставилась на Мирона. — Какой вы, это самое, как барин…

Мирон показался ей приятным. Даже лысоватая голова и крупный живот были милыми. А как же иначе, ведь он — помощник Леонида. Ее Леонида! И к тому же он так трогательно смотрел на Венеру, что у нее начало урчать в животе.

— Проходите! — предложила она. — Только чай пить не с чем. Я, это самое, не успела в магазин сходить…

— Дорогая Венера, что вы такое говорите. Невеста Леонида не должна ходить ни в какие магазины. Привыкайте к этому, — и он достал огромный торт, шампанское и еще много разной еды из трех пакетов, которые, как оказалось, специально оставил за дверью.

От слова невеста и от жара, подступившего к лицу, Венерины ноги подогнулись, и она с трудом устояла на месте. Жар исходил не только от чувств, но и еще от теплой водолазки, которая была мала на два размера и сильно сдавливала горло, а заодно мощную спину. Венера любила маленькие вещи, считая, что они украшают фигуру и делают ее сексуальной.

Но Мирон никакого жара не заметил и уже хозяйничал на кухне — наливал шампанское в плохо помытые чашки и раскладывал продукты.

— Венера, не будете ли вы так любезны надеть украшения? Леонид просил сфотографировать вас крупным планом, дабы наслаждаться созерцанием в минуты уединения. А украшения он покажет ювелиру, чтобы сделать такие же запонки к свадебному костюму.

Венера вскочила со стула и, отложив большой кусок торта, прямо с липкими руками побежала в комнату.

— Я, это самое, сейчас!

— Что это ты всегда мимо бежишь? Зашла бы хоть, — Ася Сергеевна поставила на землю тяжелый продуктовый пакет.

— Некогда мне, — попыталась отвязаться от нее Венера.

— Чем же ты занята?

— Не ваше дело.

— Ты мне не хами! Мать звонила, сказала, что ты к телефону не подходишь…

— Сама с ней разберусь. Тебе-то что?

Но Асю Сергеевну мучило любопытство, и она пошла на хитрость, заговорив ласковым голосом:

— Ну что ты, Венерочка. Знаешь ведь, что у меня характер к старости испортился от плохой жизни и помета на окнах голубиного. Не обижайся. Пойдем чай пить, я блины испекла.

— Ну ладно, — согласилась Венера, — только недолго.

— Вот, Венерочка, кушай, — продолжала хитрить Ася Сергеевна.

— Вкусные, — похвалила Венера и шмыгнула от удовольствия носом. — А сгущенка есть?

— Как знала, только что купила. — Соседка пододвинула сгущенку, варенье и сметану, чтобы Венере было удобнее макать блины.

Венера хитрости в тоне Аси Сергеевны не заподозрила, поэтому ела с аппетитом.

— А все-таки… — продолжила выспрашивать Ася Сергеевна, — чем же, Венерочка, ты занята?

— Ладно, — согласилась Венера, — мамке только не говори.

— Конечно! Ни слова не скажу! — поклялась та.

— Жених, это самое, у меня есть.

— Ох! Вот так дела! — Ася Сергеевна даже выплеснула на клеенчатую скатерть чай. — Кто же он, Венерочка?!

— Как это кто? Граф, — спокойно ответила она, облизывая ложку от сметаны.

— Ты, Венерочка, шутишь, наверное? — улыбнулась Ася Сергеевна.

— Ничего не шучу. А если тебе так смешно, то я и рассказывать вообще не буду.

— Прости меня, Венерочка! Я растерялась от неожиданности такой. Вот и подумала, что это шутка, — Ася Сергеевна не могла отпустить Венеру, не узнав ее секрета, поэтому продолжала хитрить.

— Ладно, прощаю. — Венера доела блины и теперь доедала сгущенку, засовывая палец в банку, а потом облизывая. — На сайте я, это самое, с ним познакомилась. Колье из коробки одела и кольцо. Фотка классная получилась.

— Ты надела драгоценности?! — всплеснула руками Ася Сергеевна.

— А что такого-то? Мои они, когда хочу, тогда и одеваю.

— Это конечно, — быстро согласилась Ася Сергеевна. — Я просто испугалась, как бы мошенники тебя не обворовали.

— Как мне старческие опасения надоели ваши. Мать тоже опасается постоянно.

— А ты с ним встречалась уже? — перевела разговор Ася Сергеевна.

— Не-а. Он за границей, это самое, живет. Скоро приедет.

— Венерочка, ты уж прости мою дотошность, но, может, при встрече вы друг другу не понравитесь? И с чего ты взяла, что он граф?

— Понравимся! Ко мне уже помощник его приходил, с цветами. А то, что он граф, это сразу по портрету понятно.

— Портрету? — не поняла Ася Сергеевна.

— Ох! Какая же ты, Ася Сергеевна, бестолковая. Он граф, поэтому больше любит портреты, а не фотографии. Что непонятного-то?

— А можно мне, Венерочка, посмотреть на него?

— Нет, — отрезала Венера, — сглазишь, боюсь. Я его от дурного глаза, это самое, скрываю.

Асе Сергеевне было неприятно, что у нее, по мнению Венеры, «дурной глаз», но она промолчала и даже оказалась в тупике. Было ясно, что Венера ничего больше не скажет из-за упрямства и недалекости, а может, из-за злости, затаенной накануне. И она решила больше не приставать, а выведывать всё постепенно, при случае.

— Ладно, Венерочка, не буду больше утомлять. Может, я правда по старости не понимаю чего, — она ласково улыбнулась и погладила Венеру по голове. — Ты всё же заходи, я ведь тебя с детства знаю, не чужая ведь.

— Хорошо, — кивнула Венера и, забрав с собой варенье, ушла.

Через неделю к ней пришел Мирон, и снова с цветами. Он по-хозяйски прошел в комнату прямо в пальто.

— Ну что же, Венерочка, поздравляю! Леонид приготовил тебе сюрприз!

— А он мне, это самое, ничего не писал, — растерялась Венера.

— Конечно! Это ведь сюрприз! — Мирон сел на стул, откинув назад полы пальто, в его взгляде была тайна.

— Что-то мне в виски прямо бьет. Может, варенья переела? — Венера улыбнулась, потом нахмурилась и почесала бок.

— Ты лучше сядь, — предложил Мирон и достал из кармана какой-то документ.

— Что это?

— Хотел помучить тебя немного, — Мирон улыбнулся так мило, что у Венеры сбилось дыхание, — но не буду. Это паспорт Леонида. И он делает тебе предложение!

Венера застыла на месте и только моргала, глуповато при этом улыбаясь.

— Какое, это самое, предложение?

Мирон встал и взял ее за руки.

— Представляю, милая Венера, что творится сейчас в твоей душе. Многие не выдерживают и падают в обморок. А ты молодец, держишься как настоящая графиня. Не зря Леонид выбрал именно тебя. А теперь иди и принарядись, я должен тебя сфотографировать. Эта фотография будет открывать ваш свадебный альбом…

Всё, что было дальше, Венера понимала плохо. Перед ее глазами мелькали «наряды», которые она с трудом натягивала на себя, сильно потея. Наконец всё было готово, и она предстала перед Мироном в ослепительном блеске.

Потом Венера расписалась на каком-то листе с гербом и золотым тиснением. После чего увидела паспорт Леонида, который Мирон привез прямо из-за границы. И под звуки старинного вальса, раздававшегося из телефона, Мирон поставил печати в паспорт жениха и невесты.

— Поздравляю, Венерочка! Теперь вы с Леонидом муж и жена! Он не мог больше ждать и хотел как можно скорее стать твоим мужем. Не скрою, Венера, вся эта спешка связана со страхом потерять тебя. Ведь ты можешь не дождаться и полюбить другого мужчину. Ну не расстраивайся, Леонид скоро приедет, и тебя ждет головокружительная свадьба, а потом медовый месяц в любой точке света, где пожелаешь.

— В Лапландию хочу, там Снежная королева. Можно? — Венера еще не пришла в себя.

— Конечно, милая! Куда пожелаешь! Только сейчас никому ничего не говори. А когда приедет Леонид, то пригласишь на свадьбу всех, кого захочешь. Поняла?

— Ага.

— А сейчас собирайся! Теперь ты жена Леонида и должна жить в его фамильном особняке. Да, не забудь коробку с украшениями. Невеста должна ехать к мужу с приданым. — На глаза Мирона навернулись слезы, которые он промокнул белоснежным платком, и, не сдержавшись, по-отечески поцеловал Венеру в макушку. — Только ты не пугайся. Фамильный особняк старинный и требует ремонта. Некоторые его части разрушены. Шутка ли, триста лет! Но через пару недель приедет Леонид, и ты, моя милая, окажешься в настоящей сказке…

Мирон вывез Венеру за город, и они долго ехали по тряской проселочной дороге. Наконец показался фамильный особняк. Это был двухэтажный кирпичный дом, полуразрушенный и страшный. Окна в нем, кроме двух, были разбиты. На крыше особняка росли сорняки.

Они вошли в комнату с уцелевшими окнами.

— Вот, Венерочка, поживешь пока в этом сохранившемся крыле особняка.

В комнате были стол, железная кровать и печка. На столе стояла рамка с портретом Леонида. На полу были свалены дрова. Чем-то воняло.

— Вот, — Мирон показал на подоконник, где лежал какой-то сверток. — Здесь продукты, мыло и тапочки — в общем, всё необходимое. Туалет во дворе. А на соседней улице баня.

После этого он еще раз поздравил Венеру и, забрав коробку с драгоценностями, уехал.

Прошла неделя. За это время Леонид ничего не написал. Венера не знала, что ей делать. Продукты она съела, тем более что у нее, кроме хлеба и вареной картошки, ничего не было. Дрова сожгла в печке и чуть не угорела.

А через неделю пришла какая-то бабка, похожая на ведьму. Она открыла дверь своим ключом, как раз после третьего пения петуха.

— Ой! Чтоб тебя, проклятая! — крикнула она, когда Венера, кутаясь в рваное одеяло, села на кровати.

Венера тоже заорала от страха и, спотыкаясь об одеяло, кинулась к печке.

— Что визжишь-то, окаянная? — спросила бабка, овладев ситуацией.

— А вы, это самое, кто?

— Что значит кто? Хозяйка квартиры энтой. А ты чего тута? До вчерашнего уплочено было.

— Как это уплочено, кем? — всхлипнула из-за печки Венера.

— Мужик уплотил. Круглый такой, холеный. Сказал, что сестру привезет хворую. Воздухом дышать. Ты сестра, что ль?

— Нет. Я, это самое, графиня. Жду мужа своего, Леонида. В его особняке…

— Графиня?! — Бабка хохотала так, что ее длинный нос несколько раз задевал подбородок. — Осо… осо… особняк! Я тута всю жисть живу и про особняк не слыхала. До войны тута клуб был, а раньше… не помню уже…

Венера схватила свои вещи, портрет в рамке и выскочила из «особняка». Она отбежала на безопасное расстояние и крикнула:

— Скоро, это самое, Леонид приедет мой! И он тебя, ведьму, на улицу выгонит!

Потом она хотела вызвать такси, но денег у нее почти не было. Поэтому пришлось два часа мерзнуть на автобусной остановке, дожидаясь местный автобус.

Добравшись до дома, она съела всё, что было в холодильнике, и, дрожа от уличного воздуха, залезла в горячую ванну.

А после ванны написала Леониду:

«Из особняка меня прогнала ведьма. Я дома теперь. Приданое забрал Мирон. Целую. Жена твоя. В коробке еще канделябр, отломался от чего-то. Мамка думает, от подсвечника».

Но Леонид не ответил.

Венера расстроилась. По вечерам она долго всматривалась через окно во тьму двора и вздрагивала при виде мужской фигуры. Сны ей снились ужасные. В них Леониду грозили беды: на его карету нападали разбойники, или он терял ключ от сердца Венеры, или оборачивался черным вороном…

Через три дня невыносимых мучений к ней пришла Ася Сергеевна с домашними котлетками и шоколадным яйцом.

— Обещала зайти, а сама… — ласково упрекнула она, опасаясь реакции Венеры.

Но Венера, к ее удивлению, зашмыгала носом, а потом зарыдала, громко хлюпая носом и растирая по лицу сопли.

— Венерочка, детка, ты что? — испугалась Ася Сергеевна, чуя недоброе.

Но Венера не могла говорить, она хлюпала, вздрагивала и сморкалась в кухонную штору. Ася Сергеевна обняла ее и погладила по голове, приговаривая:

— Ну-ну, тише, тише… А я котлетки принесла, с чесночком. И яйцо шоколадное. Киндер, что ли?

— Кот-лет-ки… н-у-у… да-а-ва-й… — согласилась Венера.

Наевшись, она немного успокоилась.

— Что с тобой, детка? Поругались?

— Я, это самое… Он… Не приехал, короче. И не ответил… Может, это самое, волки загрызли?

— Успокойся. И расскажи мне всё как было.

Из бессвязных объяснений Ася Сергеевна поняла одно — Венеру обворовали. Мало того, она своими руками отдала драгоценности проходимцу. Но говорить об этом прямо не стала.

— Венерочка, а можно посмотреть-то на него?

— Щас, это самое, из комнаты принесу.

Венера принесла рамку с портретом. Ася Сергеевна взяла ее, взглянула и чуть не выронила из рук.

— Сейчас я за лупой схожу, — она попыталась скрыть волнение и убежала с прытью гончей собаки.

Прибежала соседка так же быстро, с лупой и очками для близи. И, не спрашивая разрешения у Венеры, вытащила из рамки портрет Леонида. Ася Сергеевна, к слову сказать, бывшая музейная сотрудница, питала к картинам особую страсть.

— Боюсь ошибиться, но скорее всего так и есть… Очень похож, очень… Усы. А там не было… Цвет глаз… Так-так… — бормотала она, прижимая лупу то к правому, то к левому глазу. — Задний фон совсем другой. Это же ретушь! Так я и думала! — Она отложила лупу, а вместе с ней и очки для близи.

— А ты чего, это самое, ищешь-то? — не выдержала Венера.

Но Ася Сергеевна молчала, она сжимала губы и качала головой, что выдавало сложный умственный процесс. Наконец она заговорила, с трудом подбирая слова:

— Венерочка, этот граф, он… не настоящий. Вернее, настоящий, но только на портрете, а на самом деле нет… А на самом деле он без усов, и за спиной у него облака, а не обои в полосочку. И трости у него не было… там… и пенсне тоже. — От тщательного подбора слов получилось только хуже. Потому что Венера приоткрыла рот и глаза ее сделались очумелыми.

— Ты чего это говоришь-то? С ума, что ли, это самое, сошла?

Асе Сергеевне надоело унижаться и терпеть оскорбления, и она решила не сдерживаться и даже топнула ногой.

— Надоело мне с тобой сюсюкаться, хоть и жалко тебя, дуру.

Венера от неожиданности поперхнулась и даже слюной брызнула:

— Чего ты, совсем, что ли? Он письма слал. И букеты. И я жена его теперь. Поняла? — Она принесла паспорт и раскрыла страницу с печатью. — Во! Видала?

Но Асю Сергеевну печать не удивила. Она покачала головой и оскорбленно посмотрела на Венеру. Потом выдернула телефон у нее из руки и начала что-то нажимать.

— Кто это? — спросила она, показав на экран и ехидно прищурилась.

Венера выпучила глаза и долго стояла, наклонив вперед голову. Ася Сергеевна даже начала опасаться за ее слабый ум.

— Это Леонид. Без усов, что ли? И, это самое, без очков? — Она смотрела исподлобья.

Ася Сергеевна поняла, что дело совсем плохо, и решила открыть Венере правду, а потом уйти домой.

— Поймешь ты или нет — не моя забота. Ты женщина взрослая, и поэтому мне всё равно. — Она снова забрала у нее телефон и спокойно села на стул.

Венера, не меняя положения головы, тоже села.

— Этот мужчина на портрете — граф. Но он не Леонид и тем более не твой муж, — Ася Сергеевна даже хохотнула, презрительно осмотрев Венеру. — Эта картина написана в 1906 году. И висит в картинной галерее. Если не веришь, могу отвезти тебя и показать. А этот портрет — обычный розыгрыш тех лет. — Она небрежно отложила телефон. — Хотя, что я говорю, ты ведь никуда не пойдешь и останешься такой дурой навсегда, — после этих слов она встала, собираясь уйти.

Венера плохо понимала, что говорит Ася Сергеевна, но обогнала ее и закрыла собой дверь, для надежности раскинув руки.

— Не ходи, это самое… — Она потерла кулаком глаз. — Это не Леонид, что ли?

Ася Сергеевна посмотрела на нее с жалостью, как на больное животное.

— Не Леонид, Венерочка. Ты влюбилась в картинку.

Жаль было коробку. Тем более драгоценности в ней были известной фирмы того времени — «Соколов Александр». Как они попали к такой ограниченной особе, так и осталось загадкой. Но они были предназначены на «черный день», и он, по всей видимости, настал.

Венера на удивление быстро успокоилась и переключилась на магазинного охранника, но не сразу, а, как настоящая леди, только после второго чупа-чупса.

В полицию заявлять не стали. Да и что могла рассказать Венера? Что влюбилась в графа и сама отдала приданое помощнику мошенника?

«Портрет» же оказался фотошопом, но только столетней давности. Он был мастерски отретуширован и состоял из комбинированных снимков с дорисовками прямо на негативе — работа для тех лет дорогая и, по всей видимости, кропотливая.

Сам же «Леонид» действительно существовал. Он жил в своем имении, любил балы и был настоящим российским денди, ни в чем не отставая от своих западных собратьев. Одевался по большей части в батист, тафту, муслин и перкаль в соответствии с веяниями моды тех лет. И, вероятно, имел еще какие-то увлечения, но это уже навсегда останется тайной.

Лофт

Было бы болото, а черти найдутся.

Пословица

Однажды Рая почувствовала огонь в животе и груди. И всё из-за про́клятой квартиры, в которой она оказалась волею судьбы, а не по случайности.

Квартира досталась ей в наследство от двоюродной бабки Анфисы, строптивой и бездетной. Рая рассчитывала на квартиру давно, с самой молодости. Однако время шло, а бабка площадь не освобождала. Не торопилась она и тогда, когда у Раи появились седина, зубные коронки и косточки на ногах.

Бабка, надо сказать, была противная. Жила для себя, подарки не дарила, с днем рождения не поздравляла. Да и отношений теплых к близким людям не испытывала. А последнее время и вовсе летать начала в разные страны без страха и даже опасения. Подозревали, что от мужа — «большого начальника» — деньги остались, а может, и ограбили кого вместе после войны или клад нашли…

Поэтому ее было не жалко.

«И в самом деле, — рассуждала Рая, — старая ведь, пожила свое, могла бы и совесть поиметь…»

Не раз представляла Рая, как просыпается в огромной комнате, смотрит в потолок высотой три с половиной метра, и сердце ее замирало от счастья и истомы. Она даже прикидывала мысленно, какую мебель купит и обои, а возможно, даже сделает накат (как раньше). Рая любила всё старинное, и поэтому квартира значила для нее больше, чем просто квадратные метры. Да и сам дом, окруженный тенистыми деревьями и кривоватым забором, по-особенному бередил душу.

Работала Рая главным бухгалтером с многочисленными премиями и бонусами и в деньгах не нуждалась. Даже ипотеку на выгодных условиях ей не раз предлагали (от ее работы были построены три дома) — всё зря. Она настойчиво продолжала жить с родителями и семьей младшей сестры. А ожидание квартиры превратилось в одержимость. Даже отсутствие завещания ее не смущало. Присвоить квартиру она надеялась любым путем и, не стесняясь, говорила об этом.

Мечта Раи сбылась через пять лет после того, как она в последний раз поменяла паспорт. Печальное известие пришло от социального работника, которому Рая оплатила похороны бабки Анфисы в двойном размере, чем избавила себя и семью от участия в них. А самое главное было то, что бабка перед смертью завещала квартиру ей!

Первое утро началось именно так, как и представляла Рая, несмотря на предстоявший ремонт, вынос старой мебели и коробок с вещами. Она сладко потянулась, отведя в стороны руки с растопыренными пальцами. Окинула взглядом стены, потолок и большое окно с деревянной старой рамой.

«Сделаю ремонт в стиле лофт, современно и модно. Стену под кирпич выложу, а люстру с канделябрами оставлю. А еще кресло из шин…» — но тут мысль ее прервалась, потому что в дверь позвонили.

Рая удивилась, она никого в доме не знала.

За дверью оказался пухлый лысоватый мужчина в мятой одежде, но дорогих часах, ботинках и очках, за которыми прятались бесстыжие глаза. На его плече висела дорожная сумка. Мужчина производил двоякое впечатление, отталкивающее и притягательное одновременно. Вокруг его шеи был намотан красный шарф.

«Иностранец, наверное», — решила Рая.

— Конечно, вы удивлены! — улыбнулся незнакомец.

Голос его неожиданно оказался приятным и даже мужественным. Во время улыбки Рая рассмотрела белые ровные зубы.

— Здравствуйте! А вы кто? — поинтересовалась она.

— Я-то собственно владелец дома, — ответил мужчина и засмеялся приятным, слегка постановочным смехом, заполняя им весь этаж и даже лестничные пролеты.

— Как это владелец?

— Правильнее, конечно, сказать, что был бы им, не случись революция… Можно войти? Я совершенно не опасен, уверяю вас! А если боитесь, то можно дверь не закрывать или табуретку в проем поставить, — сказал он, опять засмеялся и даже поцеловал Рае руку.

— Проходите, — согласилась Рая и отошла в сторону.

Мужчина вошел в коридор, огляделся, снял ботинки и аккуратно поставил у стены.

— Авенир Христофорович!

— Рая.

— Очень приятно! — Авенир слегка поклонился. Я внук бывшего владельца дома, — пояснил гость, сделав пухлой кистью руки круг в воздухе.

— Неужели? Настоящий внук?!

Хотя Рая и любила всё историческое, но это касалось предметов. А сейчас перед ней стоял настоящий наследник дома.

— Я ничего этого не знала, и дом мне казался не таким уж старинным. Да и бабушка ничего такого не рассказывала…

— Ничего удивительного. Фасад подновили, что-то перестроили, документы подделали. Над домом ведь тяготеет проклятие…

— Да?!

— А вы разве не знали? — Авенир всплеснул пухлыми ладошами. — Хотя что я говорю, вы и не могли этого знать. Старые жильцы знали, но молчали.

— Почему?

— От страха и безысходности, естественно.

— Что же здесь произошло? И почему вы решили рассказать это мне — первому встречному человеку?

— Просто вы мне, так сказать, под руку подвернулись. Простите за пошлость. Я всё это время проживал за границей. Прямо с рождения. Ведь потомки мои эмигрировали по понятным причинам… — он вопросительно посмотрел на Раю.

Та кивнула.

— Сейчас я вернулся на историческую родину. Разумеется, ненадолго. И сразу сюда. На дом дедушкин посмотреть. Мне его так подробно описывали, что я словно здесь родился. Даже фотографии в семейном альбоме сохранились. — Авенир порылся в карманах пиджака и достал черно-белую фотографию.

— Изменился как будто? Сразу и не узнаешь… — неуверенно произнесла Рая.

Авенир забрал фотографию, как показалось Рае, с раздражением.

— Конечно, изменился! Как я уже говорил, перестраивали многократно. Конюшня, а не дом получился. Но для меня нет этой мишуры, и я вижу дом именно таким. — Он ткнул пальцем в фотографию и постарался улыбнуться. — Простите, Раечка! Эмоции переполняют. Ведь это та самая комната! Без сомнения, она! Во сне ее много раз видел и даже в окно выглядывал.

— Тоже во сне?

— Конечно. Вы позволите? — И Авенир, не дождавшись разрешения, подошел к окну.

На старой квартире к Рае заходил сантехник, если протекал кран, еще почтальон или соседка, чтобы за котом присмотреть. А вот чтобы владелец дома, над которым еще тяготеет проклятие…

Авенир стоял у окна и издавал звуки радости и восторга. Рая молчала, она боялась всё испортить.

— Да, ради такого момента стоит терпеть все лишения на чужбине! — Авенир повернулся, на его пухлых щеках лежали крупные слезы.

— А там направо, — он приложил палец ко лбу, — другая комната, с балконом. А напротив ванная. Точно? — Он посмотрел на Раино лицо с любопытством, но слезы вытирать не стал.

— Может, чаю налить? — Рая не знала, что говорят в такие моменты, но и молчать было как-то неудобно.

— Буду признателен, — тихо сказал Авенир и промокнул слезы пальцами.

— Если можно, расскажите, что это за проклятие такое.

Авенир громко отхлебнул чай и окунул в него сразу два печенья.

— Вам повезло, Раечка, что именно в этот момент вы меня встретили. Поворот судьбы, не иначе! Ну не буду томить. Сразу главное! — Он взял еще три печенья.

— Я сейчас колбасу порежу и сыр. Будете?

— Ну раз вы настаиваете, — продолжал улыбаться Авенир, вытряхивая из пустой пачки крошки прямо в чашку.

Ел Авенир торопливо, облизывал пальцы и даже хотел добавки — об этом Рая догадалась по его глазам. Она поначалу удивилась, что потомок ест так некультурно. Но потом решила, что жить на чужбине только по телевизору хорошо.

Насытившись, Авенир рассказал страшную историю.

Оказывается, в этой квартире, точнее даже, в этой комнате, самовозгорелась его прабабка Клементина!

— Как это самовозгорелась?

— Вспыхнула, как солома. Прямо в своей постели, притом именно там, где теперь ваша кровать стоит.

Рая про такое явление никогда не слышала и теперь пыталась осознать. А Авенир достал из сумки плотный газетный лист, судя по виду, довольно старый.

— Об этом случае тогда все газеты писали, — продолжал Авенир, — и обсуждали потом еще лет двадцать. А это, — он потряс листом, — для примера. В газете «Друг здравия» писали:

«Самовозгорание замечено у особ пожилых (за 50 лет), чаще женского пола. Оно происходило обыкновенно с большой скоростью. Люди эти находились большею частью одни в комнате, которая наполнялась густыми пригорелыми парами, а стены делались закоптелыми. Сгорало при этом одно туловище, причем голова и конечности оставались мало поврежденными. Смерть следовала так скоро, что люди не успевали закричать о подании им помощи».

Рая с ужасом посмотрела на кровать.

— Как же может возгореться живой человек? Он ведь из воды состоит, — но уверенность ее ослабла, и она почувствовала дурноту.

— Сложно объяснить. До сих пор к пониманию не пришли. Но прабабки не стало в один миг. Причем с головой и конечностями. Остались только чулки и чепчик, прямо на белоснежной простыне, а внутри… пусто! Вся мебель тоже нетронутой осталась, а зажженная свеча на столе так и горела. Пламя ее оставалось ровным и ярким, словно насмешка.

— Какой ужас вы рассказываете…

— Да, неприятная история. И хорошо, если бы так всё и закончилось. Превратилось, скажем, в легенду.

— А история… не закончилась?

— Именно!

— И что же может случиться?

— О! Раечка, случается всегда одно и то же. Либо человек сгорает, о чем, естественно, умалчивают, либо в него вселяется дух сгоревшего…

— Но здесь жила моя бабушка. И она прожила долго и даже не болела.

— Да, существует и третий вариант. Именно им и воспользовалась ваша бабушка.

— Какой вариант?

— Как это ни по́шло звучит, она подписала договор с нечистой силой.

— Вы хотите сказать, что моя бабушка продала душу дьяволу?!

— Можно и так сказать, хотя не люблю клишированные выражения.

Всё это время Рая пребывала в каком-то странном оцепенении. Ее модель жизни, такая рациональная и предсказуемая, теперь никуда не годилась. Авенир же, показавшийся ей мошенником из-за бесстыжих глаз, сейчас производил впечатление честного человека, посланного ей судьбой. Но теперь она не знала, как ей реагировать на эту странную историю.

— Авенир Христофорович, я благодарна, что вы рассказали мне всё это, во что и поверить-то сложно, тем более современному человеку. Но я вам верю. По крайней мере, допускаю, что такое могло быть. Только не знаю, что теперь со всем этим делать?

Я только вчера переехала в эту квартиру. И всю жизнь хотела жить именно здесь. Это была моя мечта! Понимаете? И теперь, даже под страхом проклятия, я никуда не уйду!

Всё это время Авенир сидел на стуле и, казалось, рассматривал стены.

— Милая Раечка, с чего вы взяли, что нужно куда-то уходить? Я бы мог вам ничего не рассказывать, но это было бы нечестно. И к тому же мне нужно было побывать в этой квартире.

— Да, но я теперь знаю об этом. И не хочу попасть под проклятие или продать душу дьяволу! — произнося эти слова, Рая удивлялась, что говорит подобный бред совершенно серьезно.

— Проклятие это давнее, и кто знает, как оно проявит себя с новыми людьми. Может, всё обойдется.

— А если нет?! — Рая подошла к коробке с вещами и начала загибать край картона.

— Успокойтесь, Раечка, — Авенир слегка тронул ее руку. — Проклятие проявляется не сразу и обязательно дает о себе знать заранее.

— И как же оно проявляется?

— О! Вы почувствуете.

— А если проявится?

— Тогда, — Авенир достал из кармана визитную карточку, — свяжетесь со мной без промедлений! В любое время. Буквально в любое!

— Но вы ведь уедете? — Рае захотелось схватить Авенира за руку и попросить остаться, но она сдержалась.

— Не сейчас, милая Раечка, не сейчас. У меня здесь еще много дел.

Прошла неделя. Рая немного успокоилась. Каждый раз с наступлением утра ей казалось, что вся эта история — фантазия Авенира. Скорее всего, он рос с каким-то эмоциональным родственником, который вбивал в его голову всякий бред.

И Рая занялась ремонтом. Она наняла дизайнера, чтобы продумать все детали нового стиля…

Но однажды перед сном она почувствовала тот самый огонь в животе и груди. А когда сопоставила факты, то всё поняла.

В той статье из старой газеты было написано, что это происходит с женщинами — «пожилыми особами» пятидесяти лет. Что все сгоревшие находились одни в комнате и не успевали позвать на помощь. Рая даже почувствовала запах гари. Всё совпадало!

«Проявляется проклятие квартиры!» — мелькнула страшная мысль.

Рая ощутила ледяной озноб и онемение тела, которое могло в любую секунду вспыхнуть и исчезнуть навсегда.

— Авенир… — прошептала она, пугаясь собственного голоса.

Авенир приехал на такси, которое оплатила Рая. Он нисколько не расстроился, что пришлось ехать ночью.

— На-ча-лось, — Раин язык деревенел и не слушался.

— Раечка, успокойтесь! Сейчас с вами ничего не случится, уверяю вас. Проклятие только начало проявляться, ему нужно еще силу набрать.

— Я не вынесу, не вынесу… — ее голос начал слабеть. — Помогите мне!

Авенир, не теряя самообладания, отвел Раю на диван. Она легла с трудом — сильно тряслись ноги и сводило затылок.

— Ноги трясутся? — угадал Авенир.

От его догадки Рая испугалась еще больше. Она уже видела желтое пламя, пожирающее ее тело. И горсть мерзкого пепла с зубной коронкой в середине.

Но Авенир действовал уверенно и хладнокровно. Он расстегнул сумку и достал небольшой кусок сала, заветренный и залежалый, от которого шел неприятный запах. Зажал его между пальцев и начал водить по Раиным ногам, голове, рукам. Даже на пороге гибели Рая чувствовала омерзение.

— Завтра собакам отдай. Хоть это и не заячья лапа, конечно, но силу большую имеет.

Рая, обмазанная тухлым салом, немного успокоилась.

— Теперь, Раечка, можешь спать и ничего не бояться. Оберег сильный, но недолгий. На три дня только.

— На три?! А дальше что?..

— Ну-ну, — Авенир погладил Раину руку, — я же всегда рядом.

На следующий день Рая как будто гуляла во дворе, а сама же присматривалась к соседям. И к концу прогулки поняла, что все пожилые жильцы продали душу дьяволу. Она не могла объяснить, что ее настораживало, но это было очевидно.

Например, сосед с первого этажа — грустный мужчина с собакой — посмотрел на Раю так, что она сразу поняла его страшную тайну. А улыбчивая старушка на лавочке, скорее всего, потеряла память, чтобы не вспоминать, в какую бездну она провалилась.

«А что им оставалось? — размышляла Рая. — Выбора-то не было! Такой жуткой участи любой испугался бы. Интересно, дьявол являлся к ним в своем настоящем обличии?»

Теперь ей уже не казалось это бредом, как раньше. Наоборот, она начала догадываться, что есть другой мир, скрытый и непостижимый.

Но три дня прошли, и Рая опять почувствовала приближение беды. Почувствовала она ее вечером и поняла, что без Авенира не спасется.

Авенир приехал сразу, как и в прошлый раз.

— Плохие предчувствия или сон нехороший? — сочувственно спросил он.

— Сон. И предчувствие тоже, — согласилась Рая.

— Ну, Раечка, успокойся. А что за сон?

— Петух снился. Будто на подоконник залетел и в окно смотрит.

Авенир издал стон, который тут же заглушил с помощью ладони.

— А какого цвета петух? Уж не красный ли?

Рая хоть и побледнела после стона Авенира, но, собрав последние силы, ответила:

— Я сразу не запомнила, но теперь ясно вижу, будто наяву было. Именно красный! А что, это плохо, да?

— Как сказать… — Авенир замялся, лицо его выражало борьбу противоречий, но наконец он решился: — Красный петух — символ пожара, ужаса и хаоса…

Рая пыталась возразить, что красный петух еще символ утренней зари и солнца, но слов не нашла, а издала глухой хрип и, пошатываясь, привалилась к буфету.

— Хотел бы утешить, но не могу, — признался Авенир. — Хоть душа моя рыдает и скорбит, но раз приснился петух — дело плохо.

Рая ничего не ответила, потому что стояла, привалившись к буфету, и плохо соображала. Взгляд ее застыл, и только редкое моргание придавало лицу вялое оживление.

— Не будем терять время, — Авенир оживился и забегал по комнате. Вначале он принес стул стоящей в забытьи Рае, потом, оценив ситуацию, унес его обратно и вернулся с креслом.

— Чтобы на пол не скатилась, — объяснил он вслух.

Когда Рая уже сидела в кресле и была закреплена в нем веревкой, которая оказалась в ящике буфета, Авенир ударил по столу заранее принесенной крышкой от кастрюли. Рая вздрогнула и пришла в относительное сознание. Для верности Авенир пощелкал пальцами перед самым ее лицом. И вкрадчиво спросил:

— Как ты, Раечка?

— Я сгорю, сгорю, сегодня ночью… непременно… — проговорила она угасающим голосом.

— Ну, ну! — снова приободрил ее Авенир. — Я тут для того, чтобы помочь.

Он уселся на стул напротив Раи, держа в руке крышку от кастрюли, и подтянул брюки.

— Сейчас я войду в контакт с духом своей прабабки.

— А это зачем? — затряслась от ужаса Рая.

— Хочу узнать, не собирается ли она вселиться в тебя. И о возгорании расспрошу поподробнее. Подозреваю, что она еще до него продала душу. Ну и о здоровье спрошу и как там кормят.

На это Рая издала сиплое мычание и безвольно опустила голову.

— Ну-с, приступим! — Авенир шустро встал и сунул Рае крышку. — Держи двумя руками. Это вместо блюдца. Сейчас все на крышки перешли, удобно и современно. Конечно, я и сам могу в контакт войти, но вдруг ты ей понадобишься, а без крышки она тебя не разглядит.

Рая уцепилась вялыми руками за протянутую крышку. Авенир откинул назад голову с наброшенным на нее кухонным полотенцем. Посидел так немного, потом запел странным глухим голосом:

Грусть и тоска безысходная,Сердце уныло поет.И никто эту грусть, грусть глубокуюНи за что никогда не поймет…

Рая на минуту подняла безвольную голову, чтобы с опаской посмотреть на Авенира. А Авенир продолжал:

— Взываю к тебе, моя прародительница Клементина! Явись! Явись! — Он затряс руками и наступил правой ступней на комок пыли. — Раскрой мне, твоему любимому правнуку, на которого ты всё свободное время любовалась с небес, твою печальную т-а-а-йну-у-у-у! — Он затряс кулаками, и полотенце слетело с его головы.

Под полотенцем оказалось страшное лицо с отвисшей челюстью, сбоку которой свисала длинная слюна. Челюсть задвигалась, издавая чавкающий звук, и Рая услышала игривый женский голос:

— Это ты, негодник?! Моя козявочка! Тю-тю-тю! Знал, чем завлечь, песенкой любимой. Ууу, шельмец! Что же ты хочешь услышать? Хотя молчи, я пошутила, всё сама знаю. Ты хочешь узнать, продала я душу до или после возгорания? Конечно, до, иначе не возгорелась бы. Из-за пустяка продала, из-за зеркальца лицеприятного. В нем лица своего узнать не могла, от красоты пугаться начинала — девица, да и только, даже бородавки на носу не было.

Щеки Авенира разрумянились, глаза стыдливо прикрылись, а губы растянулись в лукавой улыбке. В таком состоянии он поднял слетевшее полотенце и опять набросил себе на голову. А через минуту заговорил тем же глухим голосом, каким исполнял романс.

— Вижу, Клементина, что ты еще та авантюристка. А как ты сейчас поживаешь? С тобой хорошо обращаются?

Клементина отозвалась сразу:

— О! Конечно! У меня ведь договор был, подписанный кровью петуха. Я тогда в чулан побежала, будто руку прокалывать, а там петух, зарезанный для щей, лежал, я в его кровь перо и обмакнула. Поэтому живу сейчас в свое удовольствие. Ну ладно, пойду, мне вообще-то пора.

— Подожди. Здесь сидит Рая, видишь? — Авенир схватил крышку за другой край и стал ее трясти.

— Ах да! Сразу не заметила. Это кто, твоя жена? Старовата вроде…

— Нет, это не жена. И, пожалуйста, будь вежливой, — Авенир погрозил пухлым пальцем куда-то в оконный проем. — Рая недавно переехала в эту квартиру после смерти родственницы и теперь боится возгореться. А продавать душу она не хочет, тем более это не гарантия от возгорания. И чтобы в нее вселился чей-то дух тоже нежелательно. Что ей делать?

— Какая капризуля! Ах-ах! И это она не хочет, и то… А что над домом висит проклятие, это для нее что — собачьи потроха? — обозлилась Клементина.

— Она не знала, прости ее.

— Ну, допустим, — смягчилась Клементина. — А бабке своей зачем смерти желала?

— Я не желала, — еле слышно возразила Рая. Она дрожала, как банный лист у горячей печи, уже чувствуя обжигающее дыхание огня.

— Как это не желала? Бабка твоя Анфиса об этом только и говорит. Извела уже всех тут.

— Как го-во-рит?.. — Рая закрыла глаза и обмякла в кресле.

Авенир наскоро попрощался с Клементиной, договорившись как-нибудь поболтать еще, а сам открыл заранее приготовленный пузырек с нашатырным спиртом и поднес к Раиному носу.

Рая пришла в себя на полу, куда Авенир стянул ее с кресла, чтобы от холода из открытого окна она быстрее очнулась. Дико озираясь, она села и поджала ноги. Авенир еще раз сунул ей под нос нашатырный спирт и громко хлопнул в ладоши. Рая никак не реагировала.

— Ну что же, Раечка, отдохни пока, а я чайку заварю. — И он, не оглядываясь, пошел на кухню.

А Рая так и озиралась — в поисках Клементины. Ей казалось, что та находится в комнате и где-то прячется. Ее опасения подтвердил Авенир, когда вернулся с кухни:

— Да, Раечка, скрывать не стану, за шкафом прячется. Или под кроватью. Тоскует, дом ведь ее был…

— Ну как же это? Что же мне теперь? А вдруг вселится в меня?.. Я этого не вынесу, — обрела голос Рая и схватила Авенира за руку. — И бабка моя против меня! Даже на том свете вспоминает… И еще петух…

Но Авенир спокойно пил чай, подливая в него жирные сливки из пакетика, а на Раю посматривал время от времени.

— Да, Раечка, и петух, и бабушка — всё сходится. И Клементина ничего толком не сказала о том, что тебя ждет дальше. Но печалиться не стоит! — Авенир допил сливки прямо из пакетика. — Есть у меня рецепты старинные. Надеялся без них справиться… — Он махнул рукой, словно решился на что-то серьезное.

— Всё что угодно! — воскликнула Рая и сложила в мольбе руки.

Авенир одобрительно потрепал ее по плечу.

— Так и быть, Рая, пойдем в обход, обхитрим проклятие. Только предупреждаю, что затрат не избежать. Да и здоровье мое пошатнуться может, это не шутка — идти против самой Клементины…

Рая сильно обрадовалась, потому что сразу поцеловала Авениру руку.

— Об этом не волнуйтесь, Авенир Христофорович, я за свою жизнь ничего не пожалею.

Перед тем как уйти, Авенир строжайше запретил Рае плевать на огонь и смотреть на красные цветы.

— Иначе все усилия прахом пойдут, — заверил он, а пока велел из веника корешок вынуть и под кровать положить как оберег.

А сам тем временем отправился искать «землю от трех колов», объяснив Рае, что этот поиск может стоить ему не только здоровья, но и жизни, не говоря уж о материальных затратах.

— Ты, Раечка, не думай, что колья эти отыскать легко. Не каждые подойти могут. Возможно, придется исколесить пол-России. Если отыщу землю, с запасом нужно брать. Нести тяжело, но ничего не поделаешь. А могут и камнем вдогонку бросить, — Авенир вздохнул и посмотрел на Раю как на ветошь, ради которой вынужден совершать немыслимые подвиги.

Рая и сама понимала, что ей без земли этой не жить.

После ухода Авенира Рая приободрилась и долго перебирала веник в надежде найти корешок, но не нашла. Пришлось положить все прутики под кровать.

Плиту не включала вовсе. Боялась, что как только увидит газовое пламя, не сдержится и плюнет. Заодно убрала подальше чайник. На этом и успокоилась. Но перед сном прямо на наволочке увидела голубые цветы. Хоть они и не были красными, наволочку пришлось разорвать от греха подальше.

Однако голод застиг ее ночью, сразу после короткого беспокойного сна. Пришлось съесть весь хлеб, но голод не отступал. Тогда Рая достала из заморозки пельмень и сунула его за щеку, так и уснула.

Авенир вернулся через три дня с грязным мешком земли и волчьим аппетитом. Рае он позвонил заранее, чтобы та успела подготовиться к его приходу. Пришлось Рае заказывать еду на дом.

— Где я только не был, — сообщил Авенир, жадно обсасывая баранье ребро, — насилу нашел. По лесу продирался через заросли и по болотам брел. На звезду тайную ориентировался и на карты древние… А что, Раечка, у нас к чаю?

Рая порезала торт на крупные куски, но чайник включать побоялась.

— Не бойся, Раечка, включай смело, — заверил Авенир. — Пока я с тобой, ничего страшного не случится.

После чая Авенир дал инструкцию по пользованию землей.

— Землю в банку отложи и носи с собой. Остатки под кроватью спрячь и не трогай. А если жар почувствуешь или еще чего, сразу к тому месту прикладывай…

Теперь Рая была спокойна. К тому же она опять могла пользоваться плитой и готовить. И даже посадить красный цветок.

Не скрывая слез радости, Рая проводила Авенира, отдав ему большую часть своих накоплений.

— Теперь, Раечка, ничего не бойся. Лучшей защиты нет!

— А вдруг, — Рая слегка покраснела, — …не поможет?

— Ты это брось, — сказал Авенир, улыбнулся и погрозил пальцем, — такого не может быть.

— Ну хорошо, — согласилась Рая, а потом долго смотрела ему вслед из-за кухонной занавески.

Всю следующую неделю Рая была счастлива. Она положила землю в банку и везде носила с собой. И на всякий случай (вдруг украдут!) насыпала еще прямо в карманы.

А через неделю явилась… Анфиса.

В это время Рая заказывала по интернету потолочную балку и дизайнерское кресло из использованных шин. И поэтому на возню в коридоре внимания не обратила.

Анфиса вошла в тот момент, когда Рая весело напевала: «Грусть и тоска безысходная…»

— Не знала, внученька, что у тебя голос есть, — Анфиса села в кресло и захлопала.

Рая побледнела, вскинула руки и зажала ими рот…

— Ну и шельмец! — делилась впечатлениями Анфиса со своей давней подругой. — Это же надо, Райку под ноль обобрал! А я ведь ему заплатила! Да и жил у меня бесплатно. Артист, да и только! Мне бы сыночка такого…

Оказывается, Авенир, на самом же деле Антип Щёчкин, голодный и уставший, в очередной раз скрывавшийся от правосудия, встретил Анфису на крымском берегу. Та плескалась в воде на надувном круге, а на берегу стояла ее сумочка.

Пляж был пустынный, потому что бабка плескалась в самую непогоду, скорее всего, испытывала судьбу. Накрапывал дождь, и чувствовалось приближение шторма.

Авенир по природной деликатности и уважению к дамам, особенно пожилым, решился на грабеж не сразу, а вначале завел приятную беседу.

— Что это вы в непогоду купаетесь? Не ровен час, молнией ударит, — начал любезно он.

— Не боюсь я, — отмахнулась Анфиса и, зажав нос пальцами, нырнула.

— Это вы зря, — предостерег Авенир, — ветер усиливается, и с горы камень сорваться может, а то и два…

Но Анфиса, увлеченная нырянием, не ответила.

Тогда Авенир прекратил беседу и схватил сумку, но сразу заорал. В сумке лежал огромный камень, а вся она была утыкана иголками.

Когда Авенир заорал, Анфиса противно захихикала. Так они и познакомились.

Авенир понравился Анфисе сразу. Она накормила его в ближайшем кафе, а когда узнала, что ему негде жить, пригласила к себе.

— Только на квартиру мою не рассчитывай, — сразу предупредила она, — вижу, как глазенки-то забегали. Меня не обманешь, даже не пытайся.

К тому же квартира на Райку отписана, двоюродную внучку. Жадная дрянь, и смерти моей ждет из-за квартиры этой. Про завещание ничего не знает. Да и пункт в нем есть, что только после смерти моей… Постой-ка! Вот мы с тобой ее и обрадуем, — Анфиса потерла руки. — Да не волнуйся, — она по-свойски ткнула Авенира в бок, — в накладе не останешься.

— А как же это вы… того? Она ведь догадается…

— Э, милок! Она и на похороны-то не пойдет, можешь не сомневаться. Оплатит всё, лишь бы в стороне остаться да квартирой скорее завладеть. А как про завещание узнает, вообще от радости всё забудет…

— А почему вы ее так не любите? — полюбопытствовал Авенир.

— На отца она своего похожа, а его я терпеть не могла. Мерзкий тип был. Хорошо хоть сгинул куда-то — устроил мне праздник…

Так у них и созрел план, который Авенир осуществил с большим удовольствием.

Квартиру Рая все-таки получила при условии, что не будет заявлять на Авенира в полицию. Сама же Анфиса переехала жить к морю, где купила дом. Ей очень понравилось купаться, особенно в непогоду.

Рая даже навестила ее однажды, по-прежнему не понимая, откуда у бабки деньги.

«Не иначе как ограбила кого-то», — решила она и на этом успокоилась.

Рассказы

Эстет

Аполлон Простолюдинов, бывший токарь-фрезеровщик, а теперь пенсионер, был эстетом. На самом деле это произошло недавно, в день его семидесятилетия. С тех пор минуло два года, и началось всё со знака судьбы, а не с пустого места, как вы могли подумать.

Знак этот посетил его в виде одного господина с ухоженной седой бородой, в бархатном пиджаке и с тростью. В это время Аполлон шел размеренными шагами в продуктовый магазин, слегка помахивая только что выстиранной матерчатой сумкой. Настроение его было хорошее — утром принесли пенсию, как раз перед юбилейной датой.

Юбилейную дату он решил отметить в парке — поиграть в домино с соседом по лестничной площадке, диабетиком и сердечником. Из-за болезней последнего Аполлон стал вести здоровую жизнь: еженедельно гулять в парке и смотреть на природу. За что был благодарен соседу и как раз сейчас шел за диабетическими конфетами и цветной капустой к праздничному столу. Он шел, размахивая матерчатой сумкой, заодно придерживая от ветра полу старого пальто без двух пуговиц и с тремя пятнами от еды и грязи.

Проходя мимо картинной галереи — единственного досугового центра в городе, Аполлон остановился. У входа появился плакат с сообщением «о новой композиции известного художника…». Аполлон вчитывался в текст сообщения, шевеля губами и подслеповато щурясь. В это время и посетил его этот самый знак.

Неожиданно к нему подошел господин в бархатном пиджаке и улыбнулся заискивающе.

— Простите, что беспокою… Изволите рисовать?

Аполлон оглядел незнакомца, удивился, помолчал и скромно соврал:

— Рисую.

— А я сразу догадался, — снова заулыбался тот. — Взгляд у вас целеустремленный и руки художественные, даже рисунок на сумочке со знанием дела подобран… Я сам, видите ли, не художник, но ужасно люблю картины…

С тех пор прошло два года. Аполлон за это время преуспел. В тот знаковый день он твердо решил «набраться культуры» и решение сдержал. Рисовать он, правда, не начал, но картины теперь просматривал регулярно.

Интересовался разными художниками, композицией, толщиной грунта и даже деталями заднего фона. Выучил несколько слов: абрис, контрапост, пленэр и валёр, чем приводил в восхищенный трепет музейных сотрудниц.

Аполлон приобрел бархатный пиджак и трость, как у незнакомца, и вальяжно разгуливал по залам галереи. Даже тело его сделалось грациозным. Спина выпрямилась, ноги заскользили с юношеским задором, а в пальцах заиграла трость. Волосы его отросли и приобрели приятную волнистость. Пришлось сменить прежний зубной протез на новый — белоснежный, что стоило больших затрат.

Теперь, проходя мимо зеркала или витрины, Аполлон невольно останавливался, с удовольствием разглядывая свое отражение. Один раз ему даже пришла шальная мысль, что он может еще нравиться. Такая мысль не приходила ему даже в молодости, когда он с повышенной ответственностью обрабатывал металлическую заготовку, а будучи дежурным по цеху, следил за сохранностью оборудования.

Теперь он был другим человеком. Ровесники казались ему стариками, прожившими ум и красоту. Однако с музейными сотрудницами было сложнее, они наперебой преследовали его. Привлекали к себе пирогами, квашеной капустой и дачными помидорами…

Аполлон с трудом выносил их заботу. Конечно, как культурный человек он целовал им руки, говорил приятные слова, но в душе испытывал брезгливое отвращение. Ему казалось, что от этих пожилых женщин (его ровесниц) веет старостью, затхлой пудрой, просроченной «Красной Москвой» и даже… сырой землей.

Некоторые из них уже имели вещи на «тот свет» и прямо при нем это обсуждали.

Теперь он уже не играл в домино с соседом и в парк не ходил. Он всё чаще ездил в разные города смотреть другие картины. Там Аполлон с восторженным любопытством знатока наслаждался шедеврами искусства и записывал что-то в блокнот. А иногда даже зарисовывал.

К тому времени он обзавелся уже вторым пиджаком, мягче и приятнее первого, моноклем и карманными часами, что делало его неотразимым и позволяло засматриваться на молодых женщин.

— Столько лет провел зря! — досадовал он, впадая в отчаяние. — В серости прожил и ничтожестве…

Как раз в таком отчаянии Аполлон находился и сейчас. Сидел на берегу реки, заглядываясь на художниц, жадно срисовывающих быструю воду. Находиться в отчаянии ему нравилось — это придавало загадочность и харизму, что было необходимо любому творческому человеку.

В этот момент на плечо его легла рука, а знакомый голос сказал:

— Рад вас видеть, любезный! Не помешаю? Давно за вами наблюдаю, но подойти не решаюсь. Сомнения, знаете ли, одолевают. Вы или нет — не могу признать. Но теперь вижу, что вы! Однако, голубчик, изменились вы сильно…

Перед Аполлоном стоял тот самый господин, что принял его за художника.

Расчувствовавшись, Аполлон вскочил на ноги и обнял его. Если бы он не был в отчаянии, то, конечно, сдержал бы себя.

Господин довольно улыбнулся, но тут же придал голосу деловой тон:

— Вы долго пробудете в этом городе?

Аполлон взял себя в руки и с достоинством сказал первое, что пришло ему в голову:

— Как закончу свои заказы… а там на юг.

— Я так и думал, — утвердительно качнул головой господин. — Но вы позволите попросить вас об одной услуге?

— Конечно, — не скрывая любопытства, ответил Аполлон.

— Вот и чудно! — обрадовался господин. — Вот и чудно!

Спустя час они вышли из электрички на станции с пошлым названием «Блохи». Это было серое место с чахлым пролеском и кособокими домами.

— Никогда здесь не был. И название какое-то странное для железнодорожной станции.

Господин мягко улыбнулся, покашлял, словно хотел распеться:

— Название это, голубчик вы мой, старинное. Одно время после революции хотели даже переименовать. Но, как говорится, из-за одной блохи одеяло не жгут. Поэтому не стали историю портить.

— Как занимательно! И история у станции имеется?

— Да по́лно, голубчик вы мой! Пошутил я. Дрянная станция, без всякой истории. Сочиняют, правда, всякое. Скажем, некий князь, будучи на охоте, заблудился. Прилег отдохнуть и задремал… И тут его укусила блоха! Чем и спасла от смерти… Варианты могут быть разные, кто что рассказывает, хоть экскурсии води.

Но всё это вздор! Никакой истории станция не имеет. А блох в те времена пропасть водилось, почему бы станцию так не назвать? — Господин подмигнул Аполлону. — Однако я не ради этого вздора отвлек вас от дел.

А тем временем чахлый пролесок закончился. Запахло хвоей, налетели комары, зашуршали под ногами сухие листья. Начался лес.

— Я, знаете ли, грибник! Здесь грибов очень много. Места эти хорошо знаю, а тут заплутал, словно леший водить начал. Покружил я, да и присел на мох, как в перину провалился. Недооценивают люди мох, а я люблю. А под микроскопом он какой! Целый мир!

Ну, я отвлекся. Посидел я, успокоился и решил дальше идти. А тут, неизвестно откуда, эти развалины!

И правда, вскоре Аполлон увидел развалившийся дом. Из остатка крыши торчала часть печной трубы. — «Ничего особенного», — подумал он.

— Как только я приблизился, в этот момент надломилось дерево! И я прозрел! Не правда ли, похоже?

Господин вытащил из кармана открытку с величественными развалинами, где сохранились останки колонн, еще способные восхищать. Они красовались в солнечном закате на берегу глубокого моря, в далекой Греции, по всей видимости.

Аполлон ошарашенно смотрел на открытку и на печную трубу.

— Простите, я не совсем понимаю…

— Ну что вы, голубчик, уверяю вас, что это одно и то же изображение. Конечно, чтобы увидеть сходство, нужно быть посвященным. Или прозревшим, как вам угодно. Я вам всё объясню, для этого вы мне и нужны.

Я, знаете, много лет постигаю, так сказать литературно, филологические изыскания Шлейхера и Гумбольдта и еще целый ряд естественно-научных открытий Риттера и Гюльзена… А что вы думаете о социально-политической утопии Франца Баадера?

Но все эти имена не самое главное в романтизме — это только его краса, но не сущность. А сущность его в том, что он впервые понял исторический путь, пройденный человеком… Романтизм — вот основное самосознание! Индия, Рим, Средневековье, немецкий идеализм… А?! Голубчик вы мой!

А тут эта печная труба… Вы ведь только ее увидели? Высится одинокой призрачной колонной, являя вид древнего храма.

Аполлона искусали комары, он хотел домой и чихнуть. Он смотрел на господина и ничего не понимал.

— Простите меня, — господин взял Аполлона за локоть, — я иногда увлекаюсь, ничего перед собой не вижу даже.

— Извините, у меня нет таких глубоких познаний, и я восхищаюсь вами. Но некоторые имена мне всё же знакомы. Не то чтобы очень, скорее вскользь… И они все относятся к XIX веку… Столько лет прошло после…

— Вы абсолютно правы! И что же? Назовите хоть одного достойного человека нашего времени. Нет! Не назовете. Их больше нет. XIX век — он велик и неисчерпаем! — голос господина стал глухим.

— Конечно, вы правы, — Аполлон пожалел, что позволил себе подобное высказывание.

Господин неожиданно повеселел:

— Не будем ссориться! Вас Аполлоном зовут? А не задумывались почему?

— Не задумывался. В школе смеялись и на работе подшучивали. Мама говорила, что имя у меня необычное, не как у всех. А откуда вы знаете, что меня так зовут?

— Я вас в магазине увидел, когда вы капусту цветную изволили покупать. А милая барышня за прилавком вас по имени назвала.

— Да, я в этот магазин давно хожу…

— Тогда я за вами пошел, а когда вы около картинной галереи остановились, я всё и понял. Не могли ваши родители просто без всякой причины вас таким именем назвать. Видимо, знак им был.

Аполлон почувствовал стыд, теперь у него не осталось сомнений, что его настоящую жизнь, данную при рождении, подменили.

— А позвольте полюбопытствовать, вы на свет в срок появились?

— Кажется, семимесячным, бабушка еще рассказывала…

— Вот! — Господин ударил ладонью по толстому дереву. — Что же вам еще нужно? Понимаете, к чему я клоню?

— Не совсем.

— Видимо, вы плохо слушали по своему малолетству, что рассказывала бабушка. Хорошо, я загадаю вам загадку.

«Когда этот ребенок появился, всё залилось солнечным светом. Он был рожден семимесячным, на седьмой день». У него еще была сестра-близнец, но это не столь важно в нашем случае…

— Да, я родился седьмого числа. И сестра у меня есть, только не близнец, а двойняшка. Она в деревне сейчас живет, на юге. Но как это относится ко мне? Хотя… постойте, уж не миф ли об Аполлоне вы мне рассказываете? Не может быть! Вы думаете? Да нет… что вы! Неужели…

— Вот именно, голубчик вы мой! Только накладочка вышла. Не в то время на свет вы появились, да. Такой каламбур получился: имя то, но в другом назначении.

А эти развалины — прекрасная аллегория к некогда величественному храму… Ну всё! Сдаюсь! — проговорил господин и залился кашляющим смехом. — Вы же и впрямь подумали, что я не в себе, приняв старый дом за храм!!! Признайтесь, ведь подумали?!

— Подумал, — Аполлон опустил голову.

— Хотел еще поэкспериментировать, но понял, что не выдержите! Ну, не стесняйтесь, вы преуспели за эти два года — даже превзошли себя. Не скрою, я следил за вами и восхищался. Вы, голубчик мой, не кто иной, как Аполлон — бог искусств и предсказаний! Те же златокудрые волосы, гордая осанка… Да что и говорить!

— Как такое может быть? Вы ведь сказали, что пошутили или нет? — Аполлон почувствовал, что ноги стали как ватные, и привалился к дереву. Он не мог понять, кто этот странный господин. Да ему было уже всё равно, теперь он хотел схватить что под руку придется и этим оглушить господина.

Но господин не ответил, он уже не смеялся, а озабоченно посматривал на часы, потом на Аполлона.

— Хотел я пойти дальше, но вижу, что не выдержите и, пожалуй, ударите меня. А что же, дело хорошее! — Он даже взвизгнул от удовольствия. — Ну всё, довольно! — Он поднял руки. — Эксперимент окончен! Признаюсь, я немного увлекся. Я ведь предупреждал, что увлекаюсь. Предупреждал? Идемте! Вы мой лучший пример! Самый лучший!

Аполлон ничего не понял, но ему стало легче.

Всю дорогу, которая шла через лес, господин молчал и посматривал на часы. И только когда они вышли к дому, похожему на санаторий середины XX века, повернулся к Аполлону.

— Лазарь Иванович, будем знакомы, — сказал он и протянул руку ошарашенному Аполлону. — Психолог, историк, немного философ и, между прочим, граф.

Аполлон протянул руку в ответ, но его мозг начал беспокоиться, пытаясь догадаться, что же будет дальше.

— Как же так? — спросил он наконец.

— Знаю, знаю, поступил подло. Каюсь. Но, с другой стороны, голубчик, если б не я… Ну да ладно, — он обнял Аполлона. — Вы даже не представляете, даже не представляете.

Но тут из дома вышли два молодых человека.

— Приехали! Наконец-то. Все уже собрались. Как вам удалось, Лазарь Иванович? — спросил один из них, кивая в сторону Аполлона.

— Обманом, братец ты мой, только обманом, — засмеялся Лазарь Иванович.

В зале (по-видимому, для заседаний) было оживленно. Аполлона посадили на почетное место рядом с Лазарем Ивановичем и большим экраном, на котором почему-то светилась фотография Аполлона. При взгляде на фотографию он вздрогнул и побледнел. На него смотрел прежний Аполлон, каким он был два года назад, — неопрятный, опустившийся старик с сутулой спиной и мрачным взглядом.

Зал загудел.

— Господа! Я думаю, что можно ограничиться только этим изображением, — Лазарь Иванович картинно отвел руку, указывая на экран. — Я ведь говорил, что это мой самый лучший пример.

Аполлон сидел как в тумане. Он перестал различать слова и теперь слышал только гул. Все смотрели на него, что-то обсуждали, спорили, записывали…

Вскоре Аполлон успокоился, свободно облокотился на спинку стула, и даже вытянул одну ногу. Он начал замечать удивленные и любопытные взгляды, направленные на него, и от этого еще больше приободрился.

Оказалось, что Лазарь Иванович уже несколько лет проводил эксперименты, разумеется, тайно. Участниками становились пожилые люди, одинокие и опустившиеся. Своими экспериментами он хотел доказать, что словом можно вытащить человека из любой дыры, изменить судьбу и даже вернуть молодость.

Лазарь Иванович возникал в своем неподражаемом образе перед неудачником, отжившим свои лучшие и даже худшие годы. Говорил нужные слова, потом исчезал. За «жертвой» тем временем продолжали следить ассистенты Лазаря.

Эффект был ошеломляющий! Ни одного провала.

Народная мудрость

Лесом шел, а дров не видал.

Пословица

Дул сильный ветер. Замерзшая вода хрустела под ногами. Виктор Евгеньевич поднял воротник, пытаясь спрятать в нем лицо. Шапку он не носил никогда, впрочем, как и перчатки. Сейчас же он хотел только одного — поскорее оказаться в своей комнате, закрыться на ключ и лечь на диван. Прямо так лечь, в одежде, в обуви, и чтобы никого не видеть.

Его сутулая фигура в давно не стиранной одежде часто мелькала во дворе и вызывала жалость у подъездных старушек.

— Не повезло Витеньке, — вздыхали они. — Да, судьба, видать, у него такая.

Они помнили его еще мальчиком, умным, аккуратным, вежливым.

«У моего Витюши большое будущее», — говорила покойница мать.

И это было правдой. Мальчик действительно рос умный и подавал большие надежды. Но, наверное, слишком увлекся.

В сорок лет у него было трое детей, две бывшие жены, столько же неоконченных институтов, алименты и много планов на будущее.

Семейная жизнь его напрягала. Работа не радовала.

С женщинами тоже как-то не везло. Последним хотелось постоянства, денег, любви, внимания. А многие сразу, без подготовки, просились замуж. Хотя сам Виктор Евгеньевич был не совсем уверен в этом, но так говорила мама, а он ей верил.

Мама не упрекала сына.

А сын рисовал, писал стихи, искал клады, путешествовал автостопом, снимался в массовке — короче, искал себя и… подавал надежды. Новые увлечения радовали Виктора Евгеньевича, но только вначале он ощущал какое-то лихорадочное возбуждение. Потом оно пропадало. Он не мог остановиться и принять окончательное решение, его мучили сомнения. Он всё время помнил о том, что есть шанс повернуть назад, и это не давало сосредоточиться.

Некоторые из этих увлечений приносили деньги, но почему-то мало и нерегулярно. А хотелось наоборот. Тогда Виктор Евгеньевич пытался жить как все нормальные люди — наступал на горло желаниям и выбирал материальную стабильность. Но долго не выдерживал. Тогда всё начиналось сначала.

Бег по кругу продолжался лет до пятидесяти. За ним пришли усталость и разочарование. Теперь Виктор Евгеньевич в основном лежал у телевизора. Работал редко. Чаще что-то сторожил или убирал. Он с удовольствием вообще ничего бы не делал, но жить на мамину пенсию не позволяла совесть.

Но он надеялся. Иногда ему казалось, что всё еще впереди. От этого состояния захватывало дух. Тогда Виктор Евгеньевич брился, гладил брюки, чистил ботинки, доставал из гардероба праздничный пиджак и исчезал на несколько дней.

Возвращался домой нервный и помятый. После чего сутки лежал, отвернувшись к стене.

Мама жалела сына. Говорила, что ему просто не повезло, что его не оценили и что у него судьба такая, а от этого, как известно в народе, никуда не денешься.

Потом мама умерла, и Виктор Евгеньевич остался один в большой коммунальной квартире, где его была только одна комната. Две другие принадлежали Нине Петровне, но ее, по причине старости и нездоровья, забрала дочь, а комнаты сдавала разным людям. Сейчас как раз был момент нового поиска, поэтому комнаты временно пустовали.

После похорон Виктор Евгеньевич изменился. Начал выпивать, перестал следить за собой, готовить, а если и покупал продукты, то они часто так и лежали в коридоре, пока не испортятся.

Он вдруг с удивлением обнаружил, что постарел. Это было потрясением. Его лицо, когда-то привлекательное, теперь напоминало старый, местами с пролежнями полинявший свитер, севший и растянутый одновременно. Такие лица заметны весной, когда солнце особенно яркое.

А главное, исчезло ощущение смысла. У него будто отобрали маршрутную карту. Виктор Евгеньевич не мог определить, кем он теперь является. Раньше он думал, что делает только то, что выбирает сам. Но оказалось, что он был только сыном и смотрел на всё мамиными глазами.

Теперь же, поразмыслив о своей судьбе, он понял, что родительский опыт может быть совсем неприменим к его жизни. И мало того, даже вреден.

Семьи не было тоже из-за мамы. Она воспитала сына одна и не одобряла его избранниц. И как следствие, семья ему была не нужна, так как просто не входила в систему его ценностей.

И так было во всем. От этого он страдал, но не знал выхода.

Эти откровения пришли к нему поздно, когда он уже вступил в возраст «дожития» (слово он прочитал в газете, и оно ему понравилось).

Две недели назад Виктору Евгеньевичу исполнилось 60 лет, а сегодня он узнал, что скоро умрет.

Вначале он воспринял эту новость равнодушно. Но через час равнодушие ушло, а вместо него пришла злость. Злость на жизнь, на судьбу. То, что он умрет, Виктор Евгеньевич, конечно, знал, но чтобы так быстро! Ему совсем не хотелось быть теперь самым умным и талантливым… на кладбище — это было несправедливо!

Болезнь оказалась запущенной, и лечить Виктора Евгеньевича отказались.

Он лег на диван. Потом встал. Решил напиться, но почему-то передумал. Надо было что-то делать. В этом Виктор Евгеньевич был уверен, но что именно делать, он не знал.

«Надо позвонить кому-нибудь, позвонить и рассказать», — подумал он и обрадовался, что наконец нашел правильное решение.

Виктор Евгеньевич взял толстую записную книжку и начал листать. Листал долго. Некоторые фамилии перечитывал по нескольку раз и не мог вспомнить. Когда он дошел до последней страницы, то понял, что звонить ему некому.

Виктор Евгеньевич очень удивился этому, потому что раньше всегда был окружен людьми. Но все куда-то исчезли.

Он осмотрел комнату. Старая мебель, немытые окна, грязные шторы — раньше он этого не замечал, а теперь это уже не имело значения. Он взял записную книжку и выбросил в мусорное ведро.

Потом наступила ночь.

Ночью Виктор Евгеньевич увидел свою Судьбу. Лицо ее он не разглядел, но понял, что она старая и противная. Судьба сидела на кухне за столом и перебирала гречку. Виктор Евгеньевич вошел и сел напротив.

— Зачем ты перебираешь гречку? — удивленно спросил он.

— Ты, Витя, совсем дурак, как я погляжу, — зло ответила Судьба. — Разве не знаешь, что гречку перебирать надо, а потом ссыпать в трехлитровую банку и на черный день припрятать? Есть у тебя на черный день-то чего?

— Нет, — пробормотал Виктор Евгеньевич.

— Я знала, что нет. И спросила просто так, — смягчилась Судьба. — А черный день-то уже наступил. Гроб надо да добро всякое — в чем в него ложиться. Тоже ведь не припас?

Виктор Евгеньевич молчал. Ему стало стыдно, что он за всю жизнь даже подготовиться как следует не смог к такому важному событию.

— Да ладно, — добродушно сказала Судьба. — Не убивайся так, зато ты честный. А честный человек богатым быть не может — народная мудрость, — не на шутку развеселилась она.

Виктор Евгеньевич вспомнил, что так любила говорить его мама. И еще в памяти всплыла куча подобных народных мудростей: «Мы бедные, но гордые» или «Мы Петровы… никогда не высовывались…»

— Тебя даже и хоронить-то некому, — не унималась Судьба. — А знаешь, почему ты заболел?

— Почему? — спросил Виктор Евгеньевич шепотом.

— Потому что ты никчемный идиот, который всю жизнь слушал свою мать.

— Не слушал я ее. Я жил как хотел… — начал было оправдываться Виктор Евгеньевич, но осекся, потому что Судьба махнула рукой в его сторону, что означало «Замолчи лучше». — После этого она продолжила:

— Я скажу тебе еще одну народную мудрость из репертуара твоей матери: «Мужики как на пенсию идут, сразу умирают». И тебе пора.

Виктор Евгеньевич даже вздрогнул.

— Да не отвечай, сам знаешь, что я права. А говоришь, «жил как хотел».

— И ничего нельзя изменить?

— А зачем? — равнодушно спросила Судьба и налила чайник.

— Что зачем? — Виктор Евгеньевич даже вспотел и теперь вытирал мокрые ладони о тренировочные штаны.

— Зачем тебе жить? — Она чиркнула спичкой.

— То есть как зачем?!

— Витя, давай обойдемся без глупых вопросов, — назидательным тоном произнесла Судьба, зажигая конфорку. — Это я спросила зачем, а ты отвечай.

Виктор Евгеньевич продолжал тереть штаны. Вопрос казался простым до такой степени, что даже не требовал ответа. Но у Судьбы на этот счет, наверное, было другое мнение.

«Она издевается надо мной», — догадался он и скосил глаза на Судьбу, пока та срезала плесень с белого батона и что-то напевала. Виктор Евгеньевич выждал время.

Ничего не изменилось. Судьба продолжала петь. Мало того, она даже стала притоптывать ногой в такт пению. Надо было отвечать.

— Я талантливый, — сказал он первое, что пришло в голову.

— В чем? — спросила Судьба, даже не повернувшись.

Виктор Евгеньевич открыл было рот, но только издал непонятный звук.

Судьба нашла на полке банку с тремя кусками сахара, разбила их молотком для отбивания мяса и посыпала батон.

— А знаешь, почему ты всю жизнь не мог определиться? — равнодушно спросила она.

— Почему?

— Чтобы порадовать маму. — Судьба отхлебнула чай из мутного стакана. — «У моего Витеньки способности к музыке!», «Мой Витенька нарисовал ромашку лучше всех в классе!», «Мой Витенька сочинил стишок!» — ерничала она.

— Знаешь что?! — Виктор Евгеньевич встал из-за стола и сжал кулаки. Вена на его шее вздулась и нервно запульсировала.

— Ой-ой-ой! — съязвила Судьба, но голос ее стал тише.

Виктор Евгеньевич схватил кухонный молоток и замахнулся на Судьбу.

Виктор Евгеньевич проснулся ночью и не мог понять, что происходит. Он слез с дивана, лег на пол и долго смотрел в щель под дверью. Прислушивался.

То, что Судьба продолжала сидеть на кухне, он не сомневался и даже начал жалеть о своей несдержанности.

Страдать и изводить себя было бесполезно. Надо было куда-то двигаться. Всё равно куда, только не в сторону кладбища.

Виктору Евгеньевичу вдруг так захотелось двигаться, что он почувствовал нервную дрожь. Тогда он открыл дверь и решительным шагом пошел на кухню. Но на кухне, к его удивлению, никого не было, не осталось даже следов гречки.

— Ушла, — прошептал он и сел на табуретку. — Даже она против меня. Ну и пусть катится!

Он зачем-то посмотрел на свои тапочки, на одном была дырка, из нее высовывался палец. Но в следующую минуту Виктор Евгеньевич увидел на себе другие тапочки, в которых он уже никогда не выйдет на кухню или еще куда-нибудь. Видение было яркое. Он также увидел бордовый, плохо обитый гроб, а в нем свое лицо с проволочной щетиной и впалыми щеками.

Виктор Евгеньевич даже протянул руку, но видение исчезло. Оставаться дома дальше было невыносимо. Ему показалось, что гроб теперь стоит в его комнате. Он посмотрел в окно. Там тоже был гроб с его телом. Вокруг него стояли подъездные старушки. Они старались изо всех сил. Одна поправляла голову покойного, другая трогала обивку, третья зачем-то ощупывала руки и ноги. У Виктора Евгеньевича от такого внимания зачесались глаза. Больше он не мог этого выносить, поэтому пошел искать веревку.

Веревка была бельевая и новая. На бумажной упаковке сохранилось всё что нужно: информация о производителе, синий штамп и год изготовления — 1957.

«Столько лет ждала своего часа», — подумал Виктор Евгеньевич.

Он разорвал упаковку, сделал петлю и надел на шею. Другой конец привязал к батарее в ванной. На душе стало легко и радостно. Радостно от того, что дома никого не было.

— Вставай, добрый молодец, чего разлегся?

Виктор Евгеньевич открыл глаза — над ним возвышался богатырь. Настоящий русский богатырь, который любой толстый дуб одной рукой вырывает. И одет он был тоже во всё богатырское.

— Чего разлегся? Вставай и уноси ноги поскорей!

— Зачем? — Виктор Евгеньевич ничего не понимал.

— Потому что не нужен ты больше в нашем государстве.

— В каком государстве? — Виктор Евгеньевич во все глаза смотрел на богатыря.

— В нашем.

— А откуда вы меня знаете?

Богатырь снял с пояса меч, по всей видимости, кладенец и положил на траву.

— Ты, видать, белены наелся? Тебя из государства нашего изгнали, потому что ты одни несчастья приносишь.

Виктор Евгеньевич решил, что он все-таки умер и теперь его несчастная душа мается — пристанища ищет. А богатырь — это первое испытание.

— Спасибо за совет, — сказал он, но подумал, что этого как-то мало. Тогда он отошел на три шага назад и поклонился.

Богатырь посмотрел на него как на юродивого и повесил меч-кладенец обратно на пояс.

— Хорошо, я уйду, раз на то воля государства, — обреченно вздохнул Виктор Евгеньевич. — Только подскажите мне, пожалуйста, куда идти-то?

После этих слов богатырь окончательно уверился в своих догадках (что было видно по его лицу) и поэтому равнодушно ответил:

— Да куда хошь.

Виктор Евгеньевич еще раз поблагодарил богатыря и пошел.

Впереди было поле, и со всех других сторон тоже. Виктор Евгеньевич оглянулся. Богатыря уже не было, зато был густой лес.

У леса он обнаружил камень с двумя разноцветными указателями. Каждый был подписан:

«Сюда пойдешь — на виселицу попадешь»,

«Сюда пойдешь — к двери придешь, за которой неизвестно что».

Виктор Евгеньевич прочитал надписи, не поверил ни одной, но на всякий случай решил никуда не ходить. Он повернул в обратную сторону, но там стоял богатырь.

— Ступай, — сказал он и сложил на груди руки.

Виктор Евгеньевич понял, что придется все-таки идти. Он еще раз перечитал указатели и выбрал виселицу.

Шел он долго, вокруг него был всё тот же лес. На деревьях зловеще каркали во́роны. А лес неожиданно начал редеть. Впереди показалась поляна, а в ее середине — виселица. В эту минуту его подхватили под руки два бородатых мужика в рыцарских доспехах и шлемах и поволокли по траве.

Отпустили мужики Виктора Евгеньевича только у виселицы. На земле валялись человеческие черепа.

— Добро пожаловать, — сказал первый мужик совсем не злым голосом.

— Здравствуйте, — ответил Виктор Евгеньевич.

— А скажи нам, мил человек, зачем ты сюда пришел? — спросил второй тоже не злым голосом.

На самом деле Виктор Евгеньевич и сам не знал зачем.

— Здесь хоть понятно что, а за дверью нет, — ответил он. Он хотел ответить как-нибудь по-другому, но сразу не придумал.

Мужики переглянулись, потом опять заговорил второй.

— Ты думал, что там хуже? — спросил он и ухмыльнулся.

— Не знаю, — ответил Виктор Евгеньевич и покраснел.

За него будто решили заранее, куда ему идти. Он мог, конечно, выбрать куда, но количество вариантов было ограничено.

— Неужели тебе не хотелось заглянуть за ту дверь? — спросил первый.

Виктор Евгеньевич молчал. Ему было стыдно признаться, что он просто боялся. Он ощутил себя овцой, которая знает, что ее скоро зарежут, но не убегает из стада, потому что боится волков.

— Ладно, мил человек, ступай себе, а то нам обедать пора.

— Как обедать? А вы что, меня вешать не будете? — удивился Виктор Евгеньевич.

— Не будем.

— Почему? — он даже немного расстроился.

— У тебя Судьба плохая, — ответил первый.

— А это заразно, — уточнил второй.

Виктор Евгеньевич поблагодарил мужиков за неожиданное освобождение и пошел дальше.

Лес опять сгустился и потемнел. Через некоторое время он увидел избушку, но не на курьих ножках, как ожидал, а обычный деревенский дом.

Постучал. Дверь сразу открылась. Виктор Евгеньевич вошел и увидел трех старушек. Они стояли у высокого стола и месили тесто.

— Проходи, не бойся, — предложили они.

Виктор Евгеньевич поздоровался и сел на стул у двери.

— Проголодался, поди, с дороги? — спросили они все вместе.

Виктор Евгеньевич кивнул.

Одна из старушек обтерла о передник руки, отломила большой кусок хлеба и подала Виктору Евгеньевичу. Другая старушка сказала:

— Мы каждый день хлеб на продажу печем.

Виктор Евгеньевич взял хлеб и ни о чем не спрашивал. Он хотел остаться у этих милых старушек навсегда и больше ни о чем не думать.

— Если хочешь, можешь остаться у нас. Будешь нам муку с мельницы возить, — предложила одна из старушек.

Виктор Евгеньевич сразу же согласился. Но перед этим он всё же решил предупредить:

— Спасибо вам, добрые женщины, но я должен сказать, что у меня плохая Судьба. Меня из-за этого даже из государства изгнали.

— Чем же ты ее обидел? — спросили они.

— Я на нее молотком замахнулся, — признался Виктор Евгеньевич, — для отбивания мяса.

Старушки ахнули.

— Да не бойтесь, я нормальный. Просто она издевалась надо мной, я и не сдержался.

— Судьба просто так издеваться не станет, — сказала одна из старушек. — Видать, ты сам ее никогда не любил.

— Я родился с плохой Судьбой, — со знанием дела ответил Виктор Евгеньевич.

— Как же ты узнал об этом? — удивились старушки.

— Мне в жизни не везло, — сказал Виктор Евгеньевич, доедая хлеб, — и мама всегда так говорила.

— Всё равно оставайся. Утро вечера мудренее.

Теперь Виктор Евгеньевич каждое утро ездил на мельницу на старой худой лошади.

Так прошла неделя.

Наступил праздник. Какой, Виктор Евгеньевич не знал.

В этот день старушки нарядились и поехали в гости, а Виктор Евгеньевич остался дома.

Через некоторое время на него напал сон. Он только успел дойти до кровати и отключился. Спал до самого вечера.

Вечером вернулись старушки и ахнули. Вся мука была рассыпана по двору, мешки изорваны, а у лошади спутаны ноги.

Виктор Евгеньевич не мог объяснить, что произошло.

— Говорил же я вам, что у меня Судьба плохая, а вы не верили, повторял он, не зная, куда деваться от стыда. После этого случая он больше не хотел здесь оставаться.

Старушки просили остаться, но он был непреклонен. Тогда они дали ему краюшку хлеба и живого кролика. Кролик был толстый и очень тяжелый.

— Когда выйдешь из леса, выпусти кролика, он покажет тебе дорогу, — сказали они.

Лес закончился. Виктор Евгеньевич увидел, что вышел к холму, заросшему диким кустарником. Он выпустил кролика. Но кролик почему-то никуда не побежал. Он развалился на траве, почесал лапой живот и закрыл глаза.

— Ну и ну, — удивился Виктор Евгеньевич.

А кролик приоткрыл один глаз и заговорил человеческим голосом:

— Я никуда не побегу, даже не надейся.

— Почему? — спросил Виктор Евгеньевич.

— Не знаю, куда бежать, — ответил равнодушно кролик.

— А старушки сказали, что знаешь.

— Потому что они сумасшедшие, — зевнул кролик и закрыл глаз.

Но Виктор Евгеньевич был настроен решительно.

— Если ты не покажешь мне дорогу, то я тебя зажарю.

Кролик испугался, но вида не показал.

— Я устал, — сказал он, — отдохну, потом пойдем.

— Как ты мог устать, если я нес тебя всю дорогу?

— У меня стресс, — заплакал кролик, — я всю дорогу боялся, что меня филин унесет…

— Тебя даже три филина не унесут.

— Может, ты понесешь меня, — сказал кролик ласковым голосом и заглянул Виктору Евгеньевичу в глаза, — а я дорогу буду показывать?

— Нет, — отрубил тот.

Кролик закряхтел, встал на задние лапы и, не торопясь, пошел на холм, приминая ветки кустарника.

Шли они, шли, пока не пришли к пещере.

— Что там? — спросил Виктор Евгеньевич у кролика.

— Дом, — ответил кролик, он так устал, что с трудом выговаривал слова.

— Чей?

— Судьбы…

— Моей Судьбы? — заволновался Виктор Евгеньевич, но взял себя в руки.

— Ага, — выдохнул кролик и повалился на землю.

Виктор Евгеньевич вошел в пещеру.

— Кто там? — услышал он знакомый голос.

— Это я, — ответил Виктор Евгеньевич.

— Зачем явился? Я тебя не приглашала.

Виктор Евгеньевич не ответил. Он шел вперед, спотыкаясь в темноте, пока не оказался в земляной комнате. На куче соломы сидела Судьба и грызла семечки. Кроме соломы, была еще лавка, на которой стояли свечка и два грязных глиняных горшка.

— Ну и зачем? — переспросила она.

— Пришел попросить прощения, — сказал Виктор Евгеньевич и протянул Судьбе краюшку.

— Подкупить меня захотел? Не выйдет, — отрезала она, но краюшку взяла.

— Я виноват перед тобой, — Виктор Евгеньевич опустил глаза, слезы подступили к горлу и не давали говорить. — Я всегда был недоволен тобой, всегда обвинял и проклинал тебя. Ты права, я — никчемный идиот.

— Ой-ой-ой, — ответила Судьба, но голос у нее был теперь другой — добрый и молодой.

Виктор Евгеньевич поднял голову и от неожиданности вскрикнул. Перед ним стояла молодая, очень красивая женщина. Она протянула руку и погладила его по голове.

Сырая пещера тоже исчезла. Теперь они стояли на огромном залитом солнцем лугу.

— Я хочу сделать тебе подарок, но позже, — сказала Судьба, затем продолжила: — Человеческое «Я» — это такая вещь, Витя, которой внешний мир не интересуется, поэтому его легко потерять. Самая большая опасность в том, что его потеря происходит незаметно. На любую другую потерю — руки, ноги, денег, жены — обязательно обратят внимания. Так что береги его. — Она засмеялась и добавила: — Народная мудрость.

Виктор Евгеньевич не успел ничего ответить — перед ним появилась дверь.

За дверью была его комната.

На письменном столе лежала ровная стопка учебников за 10-й класс. Он посмотрел в зеркало и увидел в нем высокого, немного угловатого мальчика.

— Витенька, иди чай пить, — услышал он голос мамы.

Он вошел в кухню. Мама в праздничном фартуке резала его любимый пирог.

— Это же надо, как время быстро летит, — приговаривала она, — уже и школу закончил. — Иди позови Леночку из пятой квартиры.

— Зачем?

— Как зачем?! — ахнула мама. — Девочка из приличной семьи и так тебе нравится.

— Не нравится она мне. С чего ты взяла?

— Как? — Мама даже села на табуретку. — Ты ведь мне сам говорил.

— Я просто не хотел тебя расстраивать.

— Ну и что, что не нравится, зато у нее родители приличные…

Виктор Евгеньевич поцеловал маму, взял самый большой кусок пирога и откусил.

— А знаешь, мам, — сказал он с набитым ртом, — не буду я в институт поступать.

— Как не будешь?! Ты ведь такой талантливый… — всплеснула руками мама.

— Я хочу кондитером быть, всегда мечтал вот такие пироги печь.

Он доел пирог и пошел в свою комнату. Там он сорвал со стены все свои рисунки, карты, фотографии известных артистов и много чего другого.

— Ты чего делаешь? — спросила мама, она не могла узнать своего Витеньку.

— Гулять ухожу, — ответил он, — только сначала этот мусор выброшу.

Виктор Евгеньевич открыл глаза. Над ним стояла женская фигура в белом халате.

— Проснулись? — уточнила она.

Виктор Евгеньевич махнул головой и огляделся. Коридор поликлиники был пустой, за окнами стемнело.

— Ваши анализы пришли… Да, занесете карту в регистратуру?

Виктор Евгеньевич взял карту. Он не помнил, как здесь оказался, когда пришел и зачем, но врача узнал. Потом он вспомнил о страшном диагнозе…

— Занесу… А что с анализами?

— Всё нормально, — услышал он из-за двери кабинета. — Новенькая опять всё напутала.

Карусель

Василий уже было дошел до автобусной остановки, но остановился. Он вдруг вспомнил, как перед самым уходом включил электрическую плиту, а выключить забыл. Пришлось возвращаться.

Когда Василий вошел в квартиру, увидел, что плита выключена.

— Вот так всегда!

Он посмотрел на часы и понял, что опаздывает на работу.

Когда Василий снова вышел на улицу, то от огорчения забыл наступить правой ногой на трещину в асфальте, сквозь которую пробивались пучки травы. Наступать было нужно строго между первым и вторым пучком. А он забыл! Теперь оставалось только одно — ехать на работу другим маршрутом, иначе жди беды.

А беды Василий ждал постоянно, но, естественно, боялся и защищался как мог.

Вся его жизнь была кошмаром. Когда начался кошмар, Василий вспомнить не мог, а помнил только борьбу с ним. За это время кошмары наслаивались друг на друга и толкали Василия к единственному выходу — в открытую форточку. Почему именно в форточку, а, скажем, не в основную широкую раму? Василий не знал, но этот выход он использовать не мог из-за веры в Бога.

Было время, когда он был исправным прихожанином и даже имел духовного отца. В эти сладостные минуты воспоминаний он даже зажмуривался. Теперь же Василий церковь не посещал по причине отлучения себя от оной.

А произошло следующее. В один из таких вот приходов посетила Василия крамольная мысль, и посетила она его именно в тот момент, когда отец Евлампий пропел своим бархатным голосом: «Господи, помилуй». Вот в этот-то самый момент подумал Василий примерно следующее: «А хорошо бы сейчас взять да и сказать нехорошее слово. Да что там сказать, а, пожалуй, и крикнуть, и не просто, а матом…» — Вот такая мысль ни с того ни с сего посетила голову Василия.

Конечно, Василий знал, что его искушают бесы, и впал в уныние. Но в унынии он еще продолжал посещать церковь, пока крамольная мысль не повторилась еще два раза. И вот в ту самую минуту он и отлучил себя.

После отлучения жизнь Василия совсем испортилась, теперь бесы постоянно крутились вокруг него без всякого опасения. Один раз ему даже показалось, что он увидел… копыто. Случилось это на автобусной остановке, когда народ толкался у входных дверей. Подошла очередь Василия забираться на ступеньку, тогда он и наступил на ногу старушки. Василий начал извиняться, но когда он опустил глаза, то отчетливо увидел, как из-под длинной полинявшей юбки женщины торчит… копыто.

Он ахнул и отскочил назад, а старушка улыбнулась, поправила седые локоны и вошла в автобус.

В тот день Василий никуда не поехал, а пошел в поликлинику брать больничный. Ему стало плохо, он чуть не упал возле кабинета врача, но вовремя взял себя в руки. Он не сомневался, что должен был умереть в тот же день. После того как ведьма ему улыбнулась, он успел сунуть руку в карман брюк и состряпать там кукиш — это его и спасло.

«Хотя зачем оно мне, это спасение? — думал Василий. — Если уж бесы взялись за свое дело, то…» — Тут его мысли обрывались, на душе становилось тоскливо, и он впадал в странное состояние, похожее на кому.

Каждый день приносил Василию новые страдания. Например, вчера он вышел из подъезда, наступил на трещину в асфальте между двух пучков травы и в приподнятом настроении уже было собрался идти за хлебом, как произошло непредвиденное. Даже ужасное произошло.

Вслед за ним из подъезда вышла соседка с коляской, Светлана Петровна. Василий учтиво с ней поздоровался, и тут Светлана Петровна вспомнила, что забыла дома зонт. Она посмотрела на голубое небо, где вдалеке ползла одна маленькая серая тучка, и, предчувствуя сильную грозу с ливнем, обратилась за помощью к Василию.

— Василий, — сказала она бесцеремонным, как показалось Василию, тоном, — душа моя неспокойна, чувствую — беда надвигается. Присмотрите за Ванечкой, а я за зонтиком сбегаю. — И, не дав Василию опомниться, скрылась за подъездной дверью.

Василий заглянул в коляску. Там спал внук Светланы Петровны — толстощекий младенец. Василий тут же отвернулся, так как младенцев не любил вообще. И тут нежданно-негаданно он подумал: «А если взять нож и истыкать ножом этого младенца…» Но тут из подъезда опять появилась Светлана Петровна, и мысль Василия прервалась. Светлана Петровна поблагодарила его за своевременную помощь и, присюсюкивая, отправилась на прогулку.

За хлебом Василий не пошел. У него поднялось давление и сдавило грудь. Мучился он до вечера, а потом вызвал скорую, заблаговременно открыв дверь. На такое безрассудство его вынудил страх за свою жизнь. И страх этот был небеспочвенный. В таком состоянии бесам было легче всего завладеть им. Василий даже впал в кратковременное беспамятство, и в беспамятстве он увидел себя беспощадным убийцей. Он видел, как подкрадывается сзади к Светлане Петровне и наносит ей скамейкой удар по голове. Когда Светлана Петровна глухо падает и скатывается с бордюра под колеса припаркованной машины, Василий достает из-за голенища нож и заносит его над коляской.

Скорая приехала быстро, и хотела увезти его в больницу, но Василий ответил категорическим отказом. На самом деле он боялся, что его увезут в психушку, как год назад.

В то далекое время Василий фиксировал восход и заход луны и, естественно, аккуратно всё записывал в тонкую тетрадь в клетку. Занятие это было ответственное и требовало точности. Но проблема заключалась в том, что каждый восход омрачало дерево, заслоняя своими корявыми ветками последние его минуты.

Василий от этого мучился, но один раз изловчился, ухватил ветку рукой и сильно потянул. Ноги его оторвались от балконного пола, и через минуту он уже болтался над землей, с трудом удерживаясь мысками за балконный подлокотник. В таком состоянии его обнаружила соседка, прогуливаясь перед сном.

Когда приехали спасатели и сняли Василия, у него начался бред. Он то падал на землю, то засовывал пальцы в уши, то бодро пел, поглядывая на луну, то плевал в лица спасателей.

Так и жил Василий до сегодняшнего дня. А сегодня твердо решил жить по-новому. Это вселило в него бодрость и уверенность. Он до того проникся новыми ощущениями, что утром не обул одновременно два тапка, а встал голыми ногами прямо на пол. Вначале он огорчился, конечно, по старой привычке, но потом вспомнил о новой жизни и огорчаться перестал.

Прошло полдня. Василий всё еще пребывал в приподнятом настроении, но совершенно не знал, что ему теперь делать. Нужен был план, и Василий начал продумывать различные варианты.

Во-первых, было ожидание чуда. Василий знал, что чудес не бывает, но втайне от всех на него надеялся.

Во-вторых, была церковь, но он вовремя вспомнил, что отлучен. На этом варианты заканчивались. Оставалось одно — возвращаться к прежней жизни. От такой безысходности Василий ударился головой о кухонную полку и твердо решил не сдаваться.

Василий взял лист бумаги. «А как же иначе?» — подумал он. Пустой лист вселял надежду и наполнял душу радостью. Разделил его полосой на две части. В одной нарисовал минус, в другой плюс.

Через час заполнений половина с минусом закончилась, а с плюсом так и не началась. Василий долго смотрел на пустую колонку и понял, что его жизнь не имеет смысла. И на эту бессмысленную жизнь он тратил столько сил? Каждый день он придумывал себе новые страхи и тут же новый обряд спасения.

Например, Василий опасался, что его столкнут в метро прямо на рельсы, и тут же спасался тем, что клал в карман свежую куриную гузку. Или он был абсолютно уверен, что умрет от инфаркта в автобусе, и не просто в любое время, а именно в час пик, когда поедет на работу. Чтобы защититься от этой беды, Василий теперь вместо одного автобуса ездил на двух трамваях и троллейбусе. Второй трамвай, то есть средний, проезжал мимо больницы, что и являлось спасением.

Жены у Василия не было никогда. Он был твердо уверен, что женщины произошли от суккубов и иссушали мужчин. Поэтому сторонился их. И это ему удавалось легко, потому что женщины внимания на него не обращали.

На работу Василий ходил редко, по причине постоянных недомоганий. И держали его там больше из жалости.

Так незаметно наступил вечер. К вечеру счастье Василия поубавилось. Он не пришел ни к какому решению, сильно расстроился и забыл вымыть детским мылом два яйца, которыми хотел поужинать. Он положил их в кастрюлю и налил вместо кипяченой воды воду из крана. Пришлось выбросить и яйца, и кастрюлю (по старой привычке).

Тут пришло отчаяние. Василий сел на кровать и заплакал. Плакал он долго, а потом забылся сном. Во сне он увидел какие-то бесовские пляски. Бесноватые прыгали вокруг костра, на котором жарился козел. У костра стоял лохматый мужик и ударял в бубен.

Василий знал, что сейчас зажарят козла и понесут его к озеру в дар водяному, иначе не будет улова. Он так же знал, что если не закопать первого младенца под порогом дома, то не видать хозяевам счастья десять поколений. Василий даже улыбнулся во сне. Эта жизнь была ему близка и понятна.

К утру Василий наконец принял решение отправиться к колдуну. Если уж бесы завладели им, то назад пути нет. Василий даже не думал, где найдет подходящего колдуна, он был уверен, что встретится с ним.

Когда решение было принято, Василий включил телевизор.

«Посмотрю новости и пойду», — с удовольствием подумал он.

Экран моргнул, и на нем появился угловатый мужик. Мужик стоял на краю глубокого оврага.

— Когда многое потеряло свое первоначальное значение, вряд ли мы будем теперь кружиться, как наши далекие предки, в тесном хороводе вокруг костра, но каждый может воссоздать эту древнюю мистерию в своей душе, — сказал он.

Василия будто кирпичом ударило, он вскочил со стула.

— Это знак! — крикнул он и побежал надевать ботинки.

Овраг находился у заброшенной развалины. На его дно спускались кривые деревянные ступеньки. На дне змеился ручей. Говорили, что когда-то ручей был глубокой рекой и его воды омолаживали любого. А еще раньше здесь было море. Но это было давно, а сейчас в овраге выгуливали собак, жарили шашлыки, и летом здесь ночевали бомжи.

Василий добежал до оврага и остановился у ступенек. Он тяжело дышал, по лицу тек пот, и чесалась спина.

Сверху овраг напоминал обычную яму, заросшую кустами и травой. Василий осторожно спустился, предусмотрительно пропуская вторую и пятую ступеньки. Он всегда так делал, когда приходил сюда гулять во время отпуска. На дне оврага никого не было. Василий прошелся вдоль ручья несколько раз и вдруг услышал голос. Голос был невнятный и звучал в разной тональности. Василий пошел на него.

В кустах у самого большого излома ручья сидела пожилая женщина в лохмотьях и напевала что-то.

«Сейчас деньги просить будет», — подумал он.

— Не буду, — ответила женщина.

Василий удивился.

— Ты кто? — спросил он.

— А ты не знаешь? — улыбнулась та.

Василий брезгливо поморщился:

— Нет.

— Я Ундина, завлекаю путников своим пением.

Василий еще больше удивился, но поверил.

А Ундина продолжала:

— Я давно здесь живу, еще с тех пор, когда везде бушевало море. Только тогда я Сиреной была. Не веришь? — И не дождавшись ответа, она сунула руку за пазуху и достала ракушку.

После такого доказательства Василий окончательно перестал сомневаться и проникся к Ундине уважением.

— Скажите, — осторожно спросил он, — может, вы знаете, зачем я пришел сюда?

— Конечно, — ответила Ундина. — Ты колдуна ищешь.

— Ну и ну! — всплеснул руками Василий и удивился больше прежнего.

Ундина опять засунула руку за пазуху, достала пластмассовую банку и протянула Василию.

— На, — сказала она.

Василий взял. На банке была надпись: «Рецепты бабушки Агафьи».

— Что это? — спросил он.

— Особая мазь, — ответила Ундина, — на мухоморах настоянная.

— На чем? — не понял Василий.

— На мухоморах, — повторила Ундина. — Ты, главное, не переборщи, а то последствие может быть летальным.

— А вы уверены, что мне это нужно? — недоверчиво спросил Василий.

— А ты сомневаешься?

— Немножко, — застеснялся он.

— Ты что же думаешь, — начала, как показалось Василию, злиться Ундина, — я просто так тебе показалась средь бела дня? На глазах у всех?

Василий невольно обернулся, он хотел увидеть, кого имеет в виду Ундина. Никого не увидел и застеснялся еще больше.

— Нет, — пристыженно ответил он.

— То-то же, — смягчилась Ундина. — До полудня наберешь шесть лопухов и дома изрежешь их на квадраты. Квадраты разбросаешь по всей квартире и будешь по ним бегать голыми пятками, пока не изотрешь.

— Простите, — извинился Василий и вытер пот со лба. — Не изотру что? Квадраты?

— Пятки, — с раздражением ответила Ундина.

Василию стало стыдно за свою тупость. Он еще раз извинился и попросил Ундину продолжать.

— Когда пятки изотрутся, открой мазь и вотри в потертости.

— И что дальше?

Но Ундина не ответила, потому что после слова потертости она исчезла.

Василий решил ничему не удивляться, а действовать по инструкции. Он сорвал шесть мясистых лопухов. Банку с кремом спрятал в карман и для надежности, чтоб не выпала, сунул туда руку.

Единственная трудность возникла в размере квадратов, он забыл его уточнить. Тогда Василий решил ориентироваться по пятке: он сначала измерил пятку, потом перенес расчеты на бумагу и только потом на лопух.

Когда всё было приготовлено, Василий начал бегать. Он поднял мыски повыше, чтобы пятки истерлись быстрее, но почти сразу устал. Да и бег был какой-то неестественный — не получалось ускориться. Тогда он взял мелкую наждачную бумагу и потер пятки. Можно, конечно, было взять наждачку покрупнее и стереть их сразу, но он не осмелился. Ундина ведь сказала, что пятки нужно истереть именно о лопухи.

Промучившись час, Василий несколько раз падал и ударялся головой и остальными частями тела о разные предметы. При этом пятки оставались самыми неуязвимыми.

— Я должен пройти это испытание. Я избранный, — говорил он и снова разбегался.

Когда пятки наконец-то истерлись, Василий для верности капнул на одну уксусом. Боль оказалась сильной, но Василий терпел. Он заранее стиснул зубы, это помогало ему не издавать звуков. Потом открыл банку.

Мухоморная мазь выглядела и пахла как обычный крем, например «Бархатные ручки». Именно им всегда мазался Василий. Он так любил этот крем, что мазал им еще лицо, а иногда даже ноги.

Наконец он зачерпнул мазь четырьмя сомкнутыми пальцами, подумав, что четыре пальца в сумме составят длину и ширину пятки одновременно. И уже поднес пальцы с мазью близко-близко к пятке, как вдруг вспомнил слова Ундины: «Ты, главное, не переборщи, а то последствие может быть летальным».

Летального последствия Василий боялся, хотя и думал о нем частенько, но, оказывается, был к нему не готов. Тогда он аккуратно соскреб с пальцев мазь о край банки, подумав: «Вдруг впитается через подушечки?»

Теперь Василий не знал, что ему делать. Он вымыл руки с мылом три раза и задумался. После напряженных раздумий решил мазать пятки тонким слоем так, чтобы через него хорошо просматривались потертости.

Когда всё было готово, Василий принялся ждать. А ждал он на диване, именно на нем он мазал пятки. На диване вообще было всё, что нужно: часы, бутылочка воды, ручка, тетрадь, пустая литровая банка, зеркало, нож, заточенная скалка и подушка-думочка. Список предметов он продумал заранее. На продумывание ушло несколько листов бумаги и нервных затрат. Зато теперь осталось только самое нужное. С помощью часов, ручки и тетради Василий должен был описывать все дальнейшие происшествия. Пустая литровая банка была приготовлена на всякий случай в качестве… туалета. Нож и заточенная скалка — для самообороны. Вода предназначалась для питья, но еще ей можно было легко брызнуть в глаза врагу и выгадать время. Ну а зеркало Василию понадобилось, чтобы следить за выражением своего лица и заодно прихорашиваться.

Василий лег на живот, подложил под стопы подушку-думочку и затих в ожидании.

Долго ждать не пришлось. Василий услышал шелест. Шелестело под кроватью. Через несколько минут нервы Василия не выдержали, и он свесил голову под кровать, держа в руке заточенную скалку.

Под кроватью было светло. Василий к этому был не готов. Поэтому шея его сразу потеряла упругость и начала болтаться на позвонках. Он выронил скалку и упал на пол.

Тем временем свет под кроватью погас. А рядом со своей головой Василий увидел ноги в темно-зеленых носках. Он задрожал и потянулся за скалкой, которая откатилась во время падения. Василий надеялся, что ему удастся схватить скалку, вскинуть руку вверх и быстро вонзить острие в один из носков. Но ошибся.

— Вставай, — сказал голос, но не сверху, а как бы из простенка.

И Василий встал.

Перед ним стоял низкий человек со всклокоченной бородой, в старой выцветшей одежде и с целлофановым пакетом на голове.

Василий сразу про себя отметил, что это большой пакет из толстого и надежного целлофана. Обычно он всегда покупал себе такой с зарплаты и потом целый месяц ходил с ним на работу.

— Вы кто? — Страх начал понемногу отступать.

— Мухомор, — ответил человек и расправил пакет.

Василий не знал, что спросить еще. Теперь он и сам прекрасно видел, кто перед ним. А Мухомор и не настаивал.

Мухомор был худой, маленького роста, примерно по пояс Василию. Если бы не густая борода и старческое лицо, то вполне мог бы сойти за ребенка.

— А можно я в туалет схожу по-маленькому?

— Иди, — утвердительно ответил Мухомор.

Василий обрадовался, поблагодарил Мухомора и пошел в туалет.

На самом деле он обманул Мухомора, так как в туалет не хотел. Он закрылся на замок, опустил крышку, сел на унитаз и начал думать. Но, чтобы думать, надо было знать о чем, а он не знал. Вдруг под крышкой унитаза зашумела вода, и Василий услышал голос: «Не бойся, Васенька».

Он вскочил, выбил дверь и побежал в комнату. Пробегая мимо зеркала, Василий боковым зрением, увидел на зеркальной поверхности большой сочный кочан капусты. Он хотел остановиться и рассмотреть кочан, но пол неожиданно наклонился и пополз из-под ног. При этом часть стены, соответствующая правому глазу, непрерывно двигалась вверх, а левому — вниз. Василий упал, быстро заскользив по линолеуму.

Скользил он недолго, потому что линолеум начал быстро покрываться соленой морской водой. Ее вкус Василий почувствовал сразу, когда начал захлебываться.

«Ну и ладно, — подумал он, — так даже лучше».

Он расслабился и плавно заскользил на волне, которая подхватила его и теперь неумолимо несла прямо на новый телевизор.

Но перед телевизором оказался Мухомор. Он поднял руку, почему-то с чайной ложкой, чтобы остановить волну. Волна остановилась и, как показалось Василию, была немного пристыжена. Затем быстро стала уменьшаться, превратилась в увесистую каплю и упала в ложку к Мухомору.

И с Василием произошли заметные изменения. Он перестал захлебываться, обсох и неожиданно для себя захотел прожить ни много ни мало, а еще лет 30. От такой смелости у него захватило дух, а Мухомор облизал ложку, вытер ее о носок и заговорил:

— Ты, Василий, заканчивай самодеятельность, у меня время ограничено. Я вообще к тебе идти не хотел, но Ундина попросила. — Он поправил пакет, потом достал из кармана красный маркер и протянул Василию.

Василий взял маркер и начал нервно крутить его в руках. Он сразу подумал, что это волшебная палочка, но Мухомор пресек на корню его мечтания.

— Всегда хотел большие и крупные крапины на шляпке, — сказал он, — а нарисовать не получается. — Он опять поправил пакет и нагнул его вместе с головой в сторону Василия.

— Рисуй.

Василий нарисовал три крапины. Вначале рука его тряслась, а потом он освоился и нарисовал еще четыре.

— Всё, — сказал Мухомор, — ты прошел все испытания. — Он забрал маркер и поспешил к двери. — Собирайся быстрее, нам пора, — сказал он еще тверже и решительными движениями подтянул носки.

Мухомор бежал по улице так быстро, что Василий еле успевал за ним. Когда они пробежали все знакомые места, Василий занервничал, но спрашивать ни о чем не стал. А Мухомор наконец остановился у магазина «Хозтовары», постоял немного, потом вошел. Василий вошел за ним.

— Иди корзину купи, — сказал Мухомор, — или нет, лучше таз.

И Василий, без глупых расспросов, купил. Он почему-то мгновенно понял, какой таз имел в виду Мухомор, и поэтому сразу выбрал нужный — овальный, розового цвета.

— Это очень хорошо, что ты овальный взял, — похвалил его Мухомор, и они пошли дальше.

А дальше пути не было, так как они уперлись прямо в пруд, в котором плавали жирные утки. Но Мухомора это не остановило, он подошел прямо к воде и решительно потрогал ее носком.

— Дальше в тазу поплывем, — сказал он.

Василий даже не успел ему возразить. Мухомор схватил таз и бросил его в воду.

— Залезай, а я за ручку пока придержу, — приказал он.

— А ботинки снимать надо? — зачем-то спросил Василий.

Мухомор задумался, но только на пять секунд, а затем уверенно сказал:

— Снимай.

Василий снял ботинки, аккуратно поставил их мысками вместе, а пятками, естественно, в разные стороны. То, что это было естественно, он не сомневался. Мухомор посмотрел на ботинки и одобрительно кивнул.

— Оставляй их здесь, а нам пора. — Он помог Василию перекинуть ногу через борт, затем залез сам и оттолкнулся руками от берега.

Таз мягко рассекал воду своим овальным носом. Василий совсем расслабился, вытянул ноги и теперь наслаждался видами. Мухомор тоже повеселел, он то и дело подмигивал Василию. Это означало, что всё идет хорошо.

Через некоторое время они причалили к незнакомому берегу. Таз ткнулся в илистое дно. Василий огляделся.

— Незнакомое место, — с опаской уточнил он, — здесь может встретиться кто угодно, может, даже с ножом. Да и таз оставлять нельзя.

Но Мухомор совсем его не слушал.

— Ерунда, — бросил он на ходу и заспешил вперед. Но ему пришлось вернуться, так как один носок слетел с его ноги и застрял в иле. От этого настроение его ухудшилось и на лице появились легкие признаки меланхолии. Но он быстро справился с этим, потому что умел брать свои чувства под контроль.

«Наверное, посещал психолога, раз так хорошо владеет собой, — решил Василий. — Я бы, наверное, так быстро не справился, пришлось бы больничный брать». — Он с восхищением посмотрел на Мухомора. Затем вылез из таза, предусмотрительно придерживая носки за резинки, и наступил в ил.

Вскоре они увидели дом. Громоздкий и мрачный, он всё еще сохранял достоинство и важность. Скорее всего, дом этот был обречен на слом, но это намерение откладывалось год за годом.

Двор был вымощен черными и белыми квадратами мрамора. Ступени лестницы вели к двери из резного дуба с железными болтами, по обеим сторонам которой стояли два огромных грифа. Один из них подмигнул Василию. Он шарахнулся в сторону, но гриф всё же успел вытянуть шею и клюнуть Василия в плечо.

Василий испугался и не мог понять, где они оказались. А Мухомор пробежал по ступенькам, и через несколько минут они уже открывали массивную дверь.

Дверь вела в сумрачный, отделанный дубовыми панелями зал, куда выходили целый ряд пустых нежилых комнат и широкая лестница, ведущая в верхнюю часть дома. Большинство комнат были темные, тоже отделанные дубом. Маленькие окошки в них пропускали мало света.

Мухомор остановился у одной из комнат. Торжественно поднял руку и сказал:

— Мы пришли!

— Куда? — спросил Василий, он раскрыл глаза и дико озирался по сторонам, не забывая при этом тереть рукой клюнутое плечо.

— К тебе домой, — не меняя торжественного тона, ответил Мухомор.

Василий недоумевал, он боялся возразить Мухомору и тем самым навлечь на себя его гнев. Он потоптался ногами, испачканными илом, по полу и осторожно спросил:

— А вы уверены?

— Конечно! — радостно выкрикнул Мухомор, он вытянул палец в сторону комнаты, напротив которой остановился. — Вот здесь умерла твоя прабабка, которую до этого хотели заживо похоронить ее злые дети — так гласит легенда. Но вроде она скрылась под лестницей. С тех пор действует проклятие, которое и сводит тебя с ума. Потому что оно на тебя пало. А нам, короче говоря, надо это проклятие разрушить.

Василий перестал тереть клюнутое плечо и теперь стоял совсем ошарашенный.

— Прабабка твоя, — оживился Мухомор, — та еще гадина была, я, наверное, тоже похоронил бы ее. — Он качнул нарядной шляпой и уселся прямо на пол.

— Мало того, что прожила сто лет, так еще и издевалась над всеми. А умирать совсем не хотела. По словам ее детей, умирала три раза, но каждый раз после обмывания ее столетнего тела пробуждалась и продолжала влачить свое жалкое существование.

Когда она умерла своей смертью, от нее остался призрак, склонный к злым поступкам. Такие призраки вселяются в тело мужчины или женщины, и люди становятся одержимыми, — Мухомор вытер лоб и замолчал.

— Одержимые чем? — побелевшими губами спросил Василий.

— Да кто чем, — равнодушно ответил Мухомор, — ты, например, навязчивыми идеями. — Он широко зевнул, лег на правый бок, тускло-зеленые ступни его с остатками ила дернулись, и он громко захрапел.

Мухомор храпел и чмокал во сне, а Василий не знал, что делать с надвигающейся паникой. Вначале он хотел убежать, но быстро понял, что одному ему домой не вернуться. Да и за окнами почти стемнело, а из комнат послышались шаги и голоса. Василий зажал уши руками, но это не помогло, потому что, как только он это сделал, сразу увидел старуху-гадину, которая выплыла из комнаты. Тут Василий зажмурился и заорал.

Орал он долго, надеясь разбудить Мухомора, но ошибся. Мухомор даже не шелохнулся. Тогда Василий задумал выколоть себе глаза, чтобы не видеть больше старуху. Когда он решился на это, оказалось, что колоть их нечем. Можно было пойти к грифам, но Василий засомневался. В его мозгу всплыло сразу несколько вариантов: 1) гриф может не попасть сразу в глаз, 2) он не знает, что нужно клюнуть именно в глаз и сразу, не откладывая на потом, в другой, 3) грифу трудно увидеть глаза в темноте, 4) хищная птица может заклевать Василия до смерти, 5) возможно, гриф уже улетел, тем самым показав Василию свое неуважение… Василия эти варианты не устраивали, поэтому поступать так он не стал.

Когда варианты закончились и Василий немного успокоился, к нему подлетела старуха в истлевшем платье.

— Хватит визжать, пойдем, — сказала она низким хриплым голосом и заскользила по коридору вдоль открытых дверей.

И Василий пошел.

Далеко идти не пришлось. В конце коридора старуха остановилась и ткнула корявым пальцем прямо в комнату. Но Василий стоял и не шевелился.

— Да не бойся ты, — прохрипела старуха.

После ее слов Василий сделал над собой усилие и заглянул в комнату.

В комнате он увидел мужчину, который сидел на табуретке. Табуретка была единственным предметом мебели. Мужчина был крепкого телосложения, с короткой шеей, мясистой грудью и глупым лицом. Глаза маленькие, разбухшие, лоб низкий, сморщенный. Поэтому вид он имел угрюмый и несколько дикий. Он был почти лысый, не считая нескольких спутанных клочков волос на затылке.

Старуха повернулась к Василию.

— Видал дурака? Днем спит, а ночью сумасбродствует. То молитвы поет, то войском командует, то призраков убивает, — сказала она.

— А кто это? — спросил Василий.

— Да прадед твой. Теперь видишь, что тебе от него «приданое» — то досталось, а я тут совсем ни при чем, — старуха засмеялась глухим каркающим смехом.

— А он всегда такой был?

— Не всегда, — сказала она и придвинула свое лицо прямо к лицу Василия, отчего тот вздрогнул и попятился, а старуха продолжала: — До той поры всё шло хорошо, пока его голова за ногу не укусила. С тех пор он и сумасбродствует.

— Голова?..

— Долго рассказывать, — зевнула старуха, — ну да ладно, только коротко. Было у него со здоровьем плохо, и поехал он за границу лечиться. А в том месте, где он отдыхал, казнили государственных преступников. Этот дурак из любопытства пошел посмотреть да оказался в первых рядах. Вначале всё шло хорошо, головы отрубали и сбрасывали в корзины. Правда, корзины плохие были, без дна совсем…

— Почему? — выдохнул Василий, он уже почувствовал легкое онемение в ногах.

— Потому что менять вовремя надо, — объяснила старуха, — их, корзин то есть, и на месяц не хватало. Головы дно прогрызали.

Василий прислонился к стене.

— Так вот, когда третьему башку отрубили, она в корзину-то не попала, а подкатилась к этому, — сказала старуха, презрительно качнув подбородком в сторону комнаты. — И голова эта злобно так на него посмотрела, а потом укусила, — после этих слов старуха ненадолго замолчала. — Видать, голова через укус этот проклятие на весь род передала, — заговорила она снова, затем ехидно засмеялась и добавила: — Может, и не на весь род, а только на тебя.

— И что же мне теперь делать? — растерянно спросил Василий, он вдруг почувствовал, что от ответа старухи зависит вся его дальнейшая жизнь.

Но старуха только головой покачала.

— Не знаю я, — равнодушно ответила она, — я только хотела сказать, что зря на меня наговаривают всякие. — И она махнула рукой в сторону Мухомора.

Василий не знал, что ему делать. Он понимал, что старуха сейчас исчезнет и ему ничего не останется, как дождаться того момента, когда его сбросят на рельсы в метро. Он даже увидел, как летит на рельсы, как его голова выскакивает из-под колеса… Тут ему стало совсем плохо.

В этот момент старуха обернулась.

— Да ладно, не зверь же я совсем. Ты мне ведь не чужой. Помогу тебе, — ее голос зазвучал мягче.

Василий поднял голову.

— Помнишь, когда ты маленьким был, то тебе на одной карусели плохо стало?

Василий кивнул.

— В том момент, когда тебе стало плохо, и подействовало проклятие.

Василий тут же во всех подробностях вспомнил тот день и свою любимую «взрослую карусель», на которой ему разрешили кататься. Он вспомнил, как шел в парк, как ему купили сладкую вату. Затем он стрелял пульками в тире, пил из автомата газировку, а потом отстоял очередь и сел на карусель «Чертово колесо». Ему было хорошо и весело. Он громко кричал и смеялся, когда кабина начала подниматься выше. Но когда карусель уже набрала нужную высоту, Василий хотел было закричать, как вдруг… провалился куда-то. Куда точно, Василий не знал, но понимал, что находится далеко, его окружала голубоватая дымка и еще что-то. Когда он захотел понять что, то уже очнулся на руках испуганной мамы. С тех пор на карусели он больше не катался. Тут его воспоминание прервал голос старухи:

— Так вот, пойдешь на эту карусель и, когда она проедет три круга, спрыгнешь с нее.

— А почему три? — зачем-то спросил Василий.

— Третье поколение, третья голова, третья… — но последнее слово Василий не услышал. Старуха уже исчезла.

— Мужчина, что это вы себе позволяете? — сердилась женщина в спецодежде.

Василий приподнялся и сел, помогая себе руками. Первый снег уже запорошил кабины «Чертова колеса».

— Можно сказать, что приличный и пожилой к тому же. Эх… — она махнула рукой.

Василий ничего не понимал. Он с трудом поднялся на ноги. Ладони саднило, и болела коленка. Женщина всё еще стояла рядом и вопросительно на него смотрела.

— Что я сделал? — не выдержав взгляда, спросил он.

— На дерево залез, с него на крышу третьей кабинки, потом прыгать начал… Не помнишь, что ли? — голос ее смягчился.

— Нет, ничего не помню.

— Может, затмение какое-то на тебя нашло? — предположила женщина.

— Может, — согласился Василий.

— На алкаша не похож вроде, — сказала вслух женщина и, погрозив Василию пальцем, отправилась прочь.

Василий потер ушибленное колено и хотел было идти, как увидел что-то у себя под ногами.

Это была упаковка таблеток «от нервов», назначенная врачом. Василий с интересом ее рассматривал, силясь вспомнить недавний ход событий. Но в голове осталось что-то туманное и зыбкое.

В кармане оказался рецепт с названием и дозировкой. Василий долго всматривался в него и наконец понял, что дозировка на упаковке выше рекомендованной.

Он еще долго смотрел на рецепт, снег, карусель, а в голове крутились смутно знакомые слова: «Ты, главное, не переборщи, а то последствие может быть летальным».

Часы

Зина отличалась хитростью. Ей так и говорили:

— Хитрая ты, Зинка.

Она и сама это знала. Но старалась скрывать свое качество как могла.

Например, знала она, что сосед с верхнего этажа держит на балконе банку, в которую ходит по ночам в туалет. Затем банку выплескивает прямо на улицу и всегда попадает на нижние окна.

Что только соседи ни делали: угрожали, вызывали полицию, даже однажды резали дверь. Ничего не помогало.

А Зина ничего не делала. Она только улыбалась и иногда пыталась перевести подозрение на одинокую мать с тремя детьми.

— Зинаида, зачем это вы подозрение отводите? — в открытую спрашивали ее разгневанные соседи. На что Зина, пряча хитрость в лице, отвечала:

— Дети Ленкины полные горшки надувают. А она, дрянь такая, с балкона их так и плещет. Рука с горшками туда да обратно ходит, сама видела.

Естественно, соседи от такого заявления терялись. И только некоторые спрашивали:

— А не показалось ли вам, Зинаида?

— Нет, — отвечала спокойно та, — я каждый вечер, когда совсем сумерки, на балкон дышать выхожу. Так меня каждый раз именно с Ленкиной стороны брызгами и окатывает.

А скрывала она правду по одной выгодной для себя причине. Сосед тот, надо признаться, совсем не в себе был. То ли от многолетнего пьянства, то ли от умственной слабости, но забывал сразу всё, что нормальные люди всегда помнили. Зина же этой слабостью пользовалась. Она частенько захаживала к нему в день пенсии и просила одолжить ей деньги, которые не возвращала, а сосед даже не вспоминал об этом.

Примеров таких было много.

Но все они ерунда по сравнению с загадкой, разгадать которую Зина поклялась себе самой страшной клятвой. Даже сна лишилась и половины аппетита.

А произошло следующее. Позвонила Зине подруга школьная, Алевтина, сообщить о встрече одноклассников.

— Круглая дата как-никак.

Зина призадумалась. Прошло уже сорок пять лет. Последний раз собирались лет десять назад.

— Не пойду я, — решила она, — надеть нечего, да и мозоль на пальце…

— Нечего наряжаться. Никого и не будет почти.

— Ладно, — нехотя согласилась Зина, но нарядиться, чтобы обмануть Алевтину, решила.

Хотелось Зине молодости и красоты, но молодость прошла, а красоты никогда и не было.

Настал день встречи. Зина заранее начала прихорашиваться. Красоты, однако, это не прибавило. Тогда Зина решила (совет этот она прочитала в бесплатной газете) привлечь внимание к одной детали и, соответственно, отвлечь от всех других — покрасить волосы в апельсиновый цвет.

Для этого она отправилась к своему личному парикмахеру — мужскому мастеру Василию. Потому что Василий брал дешево и Зина была уверена, что это из-за любви к ней.

— Хочу стать рыжей бестией с апельсиновым отливом. Очень апельсиновым, — игриво уточнила она.

Василий посмотрел на нее без какой-либо эмоции и пошел за краской.

Встречались в «Шоколаднице» — так уж повелось. Зина пришла первая, заранее предвкушая восхищение и зависть Алевтины.

— Батюшки! Я чуть не ослепла от твоей красоты, — услышала Зина знакомый голос.

Алевтина села напротив.

— Закажем блины? — спросила она и улыбнулась. — Десять лет прошло. Да. А знаешь, больше никто не придет. Только утром узнала, но не хотела портить тебе настроение. Посидим вдвоем, поболтаем, как раньше. — Она достала очки.

Но Зина молчала и разглядывала Алевтину. Ей показалось, что та не только не изменилась с их последней встречи, но и, страшно сказать, помолодела! И даже очки ее не портили.

— Зин, ты что молчишь-то? Расстроилась, что никто не придет?

Зина попыталась справиться с эмоциями.

— Смотрю я, Ляля, как-то слишком свежо ты выглядишь. Кофта, что ли, молодит тебя? Даже очки вон носишь, а свежести это не мешает.

— Да что ты, Зин, комплимент мне делаешь? Видала, сколько морщин новых появилось? Да и зрение уже… А ты без очков читаешь?

Но Зина сразу догадалась, что Алевтина скрывает правду и зубы очками заговаривает.

— Ладно, давай есть. Блины остынут.

Пока ели, Зина скрытно рассматривала лицо, шею и руки Алевтины. Ей показалось, что они лучатся свежестью и гладкостью. И так ей стало не по себе, что захотелось вонзить вилку прямо в ладошку Алевтины.

«Вот дрянь, — думала про себя Зина. — Ну и дрянь».

То, что Алевтина могла сделать пластическую операцию, Зина не рассматривала. Жила Алевтина на пенсию, детей и мужа не было. Не считая одного прощелыгу, но это было давно.

— Комплимент я не делаю, ты меня знаешь, не из той я породы. Говорю то, что вижу… И очки не ношу. Зрение у меня хорошее очень… — но тут же Зина поняла, что грубостью ничего не узнает, и уже ласково продолжила: — Я хотела сказать, что только правду говорю. Может, Лялечка, крем какой новый вышел, а?

— Да что ты, Зина, я тебя не узнаю. Крем детский беру, самый дешевый. И знаешь, между нами говоря, голову иногда… — она заговорила тише, — …хозяйственным мылом мою. И чтобы так свободно в «Шоколаднице» посидеть, ущемлять себя пришлось. — А ты-то как?

Но разговор не шел. Зине даже показалось, что желтизна с зубов Алевтины исчезла, а глаза стали цвета молодой травы.

На следующий день Зина поклялась себе узнать всю правду. И чуть не заплакала, вспомнив, как молодо выглядела Алевтина.

«А вдруг не узнаю?» — подумала она и содрогнулась от ужаса всем телом. Затем решила действовать. Действие заключалось в том, чтобы напроситься к Алевтине в гости и незаметно узнать правду.

— Алло, Лялечка, как спала? — запела она в телефон.

— Что с тобой, Зин? Ты мне просто так никогда не звонила, — удивилась Алевтина.

— А я не просто так. Хочу круглый половичок связать крючком большим, — Зина знала слабое место Алевтины.

— Да ты что? — удивилась Алевтина. — Сроду у тебя руки росли не оттуда.

— Не просто я так, Лялечка, от нужды проклятой звоню. У меня знаешь, какие соседи? Всё прут, что у двери не положишь. Даже тряпкой с запахом нехорошим не брезгуют. Вот какие сволочи!

— Ну раз так, приезжай, — согласилась Алевтина, — только материал свой вези.

— А как же! — обрадовалась Зина. — Я простыней старых, застиранных нарезала целый мешок. А чтоб оживить половичок ярким узором, в секонд-хенде юбку цветную стащила. — Она пару раз хихикнула и повесила трубку.

Поехала Зина в этот же день. Не терпелось ей секрет узнать. Даже чесотка легкая на нее напала, и страшные мысли сомнений ворочались в голове.

Всю дорогу Зина была сама не своя.

«За что мне это? — думала она. — Эта дрянь молодостью наслаждаться будет, а мне что делать? Может, пригрозить ей чем? Хотя нет, хитростью надо…» Потом мысль оборвалась, навалилась тоска, а за ней безысходность и отупение. Так Зина и добралась до дома Алевтины.

С собой Зина прихватила подарки — банку икры и масло. Пришлось сильно потратиться, но дело того стоило. Перед квартирой она остановилась: «Нельзя пропустить ни одной детали».

Она внимательно осмотрела дверь — обычный выцветший дерматин. На пороге старый коврик.

Квартира Алевтины тоже не отличалась красотой. А скорее, напротив, была невзрачная и жалкая. Так думала Зина. Она с брезгливостью осмотрела коридор, пока снимала сапоги и пальто. И с такой же брезгливостью приготовилась осматривать комнату. Естественно, она это тщательно скрывала.

После того как Зина подарила икру и масло, Алевтина ушла на кухню за чаем и чашками. Зина же начала поиски. Она заглянула за штору, подняла клеенчатую скатерть, отодвинула портрет на стене… Но вернулась Алевтина.

— Давно ты у меня не была. С самой школы, наверное? — Она поставила чайник на стол.

— Да. Давно, — хитро улыбнулась Зина, а сама подумала: «Вон как развеселилась от моей икры. Сразу видно, что на кухне уже бутерброд сожрала. А может, и два».

И тут Алевтина прямо заявила:

— Признавайся, Зин, ты ведь не половик вязать пришла?

Зина даже растерялась. «Ишь какая, догадаться хочет», — решила она.

— Половик. А что же еще, Ляля?

— Хитрая ты, Зинка. Насквозь тебя вижу. Ты даже тряпок для половика на скорую руку нарвала. Значит, не готовая была к вязанию…

Она еще что-то говорила, но Зина не слышала. Ей вдруг показалось, что Алевтина стала еще моложе. Даже байковый халат цвета кирпичной пыли не старил ее, а как-то особенно освежал.

Наконец Зина поняла, что история с вязанием не сработала. Да и догадливость Алевтины произвела впечатление. В голове промелькнула мысль: «Не такая, значит, дура».

Алевтина же молодела на глазах. Теперь Зина заметила, что ее жидкие волосы стали объемными и заметно потолстели у корней. Алевтина же продолжала:

— Что молчишь-то, Зин? Не узнаю я тебя. Но меня не проведешь. Вижу, что задумала что-то. Или выкладывай, зачем пришла, или… сама знаешь. — Она показала на дверь. — За икру и масло я тебе деньги отдам, не беспокойся.

Теперь Зина поняла, что дела ее плохи. Она почувствовала, как Алевтина забирает ее тайну, просто выхватывает из рук. Мысли гудели роем. Зина уже видела себя жалкой старухой в сильно заношенном пальто. Возможно, даже засиженном птицами. И видела Алевтину, с упругими щеками, мягкими ручками и свежим дыханием. Этого она допустить не могла. И поэтому решила огорошить Алевтину. Прямо так и подумала: «Огорошу-ка я ее».

И сказала первое, что пришло в голову:

— А как у тебя, Ляля, с планами на дальнейшую жизнь?

Алевтина не ожидала такого и даже отошла в сторону.

— С какими планами?

— На дальнейшую жизнь. — Зина повысила голос в надежде устрашить Алевтину. — Или ты, Ляля, по течению, так сказать, плывешь? И на дальнейшую жизнь уже не рассчитываешь?

— Не пойму я тебя что-то, Зина, — она отошла еще дальше.

Но тут из старых часов выскочила кукушка, и на всю комнату раздались сигналы точного времени.

Алевтина вскрикнула, упала на пол и лежала всё время, пока не замолчала кукушка.

«Вон как придуривается. Не хочет на вопросы отвечать», — поняла Зина. И решила опять хитрить, заговорив добрым голосом:

— Зачем ты, Ляля, на пол-то повалилась? Не знала разве до моего вопроса, что твоя жизнь на исходе? И поэтому планов у тебя не было. — Но Алевтина молчала. Она даже немного закатила глаза и, как показалось Зине, побелела.

Наконец кукушка замолчала, и Алевтина ожила. Рука ее заелозила по полу и ухватила ножку стола.

— Знаешь, Зина, — еле слышно сказала Алевтина, глаза ее меж тем блуждали по стенам, — кукушка больше тридцати лет молчала. И часы тоже не шли до прошлого года… А знаешь, Зин? — Она схватила Зину за ногу.

— Что, Ляля?

— Назад они начали идти, — зашептала Алевтина, — а теперь еще и кукушка. Ох, не к добру это, Зина! Не к добру!

— Назад, ну и что… — Зину как кипятком обварило. Она поняла, почему Алевтина молодеет. И чуть не заорала на всю комнату. Она даже зажала себе рот двумя руками. Потом покосилась на крупный заварочный чайник. «Взять да оглушить этим чайником Алевтину», — мелькнула смелая мысль. Мысль была настолько смелая, что по рукам побежала дрожь.

Но Зина вовремя взяла себя в руки и, сделав равнодушный вид, сказала:

— Что ты, Лялечка, придумала-то? Ну подумаешь, часы наизнанку заходили. Старые стали, вот и взбесились. Такое постоянно случается. У меня, например, туфли старые были. Рваные все, даже плесень в них завелась. Так я решила их к мусорным бакам отнести в пакете чистом — авось поносит кто-нибудь. И что ты думаешь? Только об этом подумала, поставила их у двери в коридоре и спать, значит, легла. А утром туфли у комнаты стоят!

— Ой! — вскрикнула Алевтина.

— Да, Ляля. Так я ничего плохого не подумала. А могла бы. Повод был. Поняла, что они на мороз не хотят. А еще случай был. Пакеты я раньше целлофановые стирала и на тазике раскладывала — сушила.

— Ну?! — Алевтина была еле жива.

— Так что же ты думаешь? Как только мне пенсию прибавили, так я решила от этой привычки навсегда избавиться. Что я себе, пакет новый не куплю? Или два?

— Конечно, купишь…

— И я так подумала. Собрала пакеты старые, к мусоропроводу навострилась и…

— Что?!

— Оступилась. Начала падать. В падении только руки успела растопырить и навзничь повалилась.

— Ай!

— Пакеты из рук так облаком-то к потолку и взвились. А когда я на полу бездыханная почти лежала, как ты сейчас, они на меня и набросились.

— Как набросились?!

— На лицо мне навалились как один и давай душить. Мстить задумали. Едва отбилась.

Алевтина была еле жива.

— Зина, если бы не ты… — голос ее задрожал. — Прости меня, Зина. Если хочешь, оставайся ночевать.

Всю ночь Зина ворочалась, думая, что ей делать дальше. Хотелось от ненависти придушить Алевтину подушкой и труп бросить с балкона, но она боялась последствий. Хотелось еще схватить часы и бежать со всех ног. Или вырвать из них кукушку и сломать.

«Почему ей досталась молодость? — задумывалась Зина. — Ей, сáмой никчемной из всех! Она ведь даже не понимает, что с ней происходит. Или понимает?» У Зины всё клокотало в районе солнечного сплетения, и даже появилась отрыжка. После этого она быстро взяла себя в руки и решила думать и действовать хладнокровно. Сразу же после решения в ее голове выстроился план.

Утром Зина начала поспешно собираться.

— Куда ты, Зин? — недоумевала Алевтина.

— Не могу больше ни минуты у тебя оставаться. — Зина торопилась изо всех сил. Она хватала пальто, роняла, хватала сумку, потом сапоги (всё было согласно плану).

— Да куда же ты? — Алевтину охватывала паника.

— Не задерживай меня, Ляля. Не могу. Дышать от страха нечем. Хотела прямо ночью раздетая бежать, не разбирая дороги, — дрожащим голосом ответила Зина, застегивая пуговицы.

— Что случилось-то? — Алевтина схватила Зину за руку. Губы ее тряслись.

— Хорошо, Ляля. Скажу тебе правду жуткую. — Зина сняла пальто и села тут же на стул, на котором Алевтина надевала обувь. — Заснула я, Ляля, крепко. Наволочка твоя так хорошо мылом хозяйственным пахла, что сон настиг меня сразу. Но не успела я в него погрузиться, как почувствовала на плече тяжесть.

Алевтина привалилась к стене. Сразу было видно, что ей отказывают ноги.

— Открываю я, значит, глаза, а на плече у меня… кукушка из часов.

Алевтина затряслась в коленках и дернула правым веком.

— И говорит она мне, что перепутала меня с тобой. Обозналась.

— А?..

— Да, Ляля. Заклевать она тебя хотела, но обозналась. Теперь этой ночью заклюет. И поэтому я, Ляля, ухожу и даже хоронить тебя не приду, потому что боюсь. — Зина снова надела пальто.

— Ты бросишь меня? — Алевтине не хватало воздуха, поэтому слова получались придушенные.

— Конечно, брошу. Боюсь быть заклеванной. Однако… Хотя ты не согласишься.

Алевтина уже не могла говорить, она только кивала головой и глазами умоляла о спасении.

— Хорошо, — сказала Зина и сняла пальто. — Кукушка вместе с часами силу имеет только в этой квартире!

— Их надо… выбросить? — прошептала Алевтина.

— Да. Только не самой, иначе навлечешь проклятие. Здесь нужен специальный человек — избавитель.

— Где ж его взять? — Алевтина рассеянно посмотрела на Зину.

— Ты, Ляля, совсем отупела от страха, — не сдержалась Зина. — Этот человек — я.

Зина шла, не разбирая дороги. Пакет с часами приятно оттягивал руку к земле. Противоречивые чувства теснили грудь. Алевтина отдала часы сразу, даже благодарила Зину за избавление. Она так расчувствовалась, что пригласила Зину заходить к ней запросто (даже без звонка) в любое время.

Дома Зина повесила часы и начала ждать. Она постоянно ходила к зеркалу в ванную (там был свет ярче) и осматривала себя. Но осмотры ничего не приносили, а только ухудшали здоровье. Например, раньше Зина смотрела на себя не пристально, а как бы издалека, на общий силуэт. А теперь купила увеличительное зеркало и рассматривала в его поверхность кожный покров всего лица. Покров этот в увеличительном отражении напоминал поверхность Луны или какой-то другой планеты. Мятую, изрытую, покрытую морщинами, из которых торчали длинные седые волосы.

В одну из бессонных ночей Зина положила под подушку молоток и, улыбаясь, затихла. Когда же пробила полночь, как всегда, выскочила кукушка. Зина выхватила молоток и пригрозила им птице.

Утром она бросилась к зеркалу, но молодость опять не наступила. Тогда, на следующую ночь Зина приготовила сахар. Сахаром она решила засыпать кукушке глаза, чтобы та ослепла, не различала больше лиц и приняла ее за Алевтину. Сахар взяла крупный и обрызгала водой для веса. Она была уверена, что ночью птица ее не узнает.

Днем же она вела себя непринужденно. Даже заигрывала с кукушкой — улыбалась и обещала вернуть часы Алевтине, когда та поправится (про болезнь она придумала для обмана).

Зина выполнила угрозу. В ту роковую ночь она взяла рукой сахар и бросила его в глаза кукушке. И еще ударила по часам кулаком.

С того времени прошло три дня. Часы сломались. Зина сильно раскаивалась. Она звала кукушку, пыталась подкупить ее белым хлебом, но всё было зря. Даже снова ударила часы, но слегка, в надежде, что это поможет. Трогала стрелки и тянула их назад — не помогло.

Тогда она поехала к Алевтине. Надежды не было, но Зина сильно хотела починить часы и решила проверить все варианты. Поход в мастерскую она отвергла сразу, не хотела менять ход стрелок. Да и прикосновение к ним чужих рук было недопустимо.

Алевтина, как и обещала, ждала ее в любое время. Дверь открылась сразу, и на Зину поплыл аромат только что испеченных блинов.

— Зина! Как ты кстати! — обрадовалась Алевтина.

Зина была уверена, что Алевтина готовилась к встрече и в ожидании ее постоянно замешивала блины.

«Хочет блином отравить. Поэтому так радуется», — сразу поняла Зина, но виду не подала.

— Ляля, — она решила не медлить, — а нет ли у тебя инструкции на часы? Или документа какого?

И чтобы предупредить вопросы, пояснила:

— Понесла я их было на помойку, даже положила на самый верх мусорной кучи, как в сердце екнуло. «Такая красота ни за что сгинет», — подумала я. Вся жизнь моя, и твоя заодно, перед глазами пронеслась. Схватила я часы и под угрозой собственной жизни домой понесла: пусть полежат пока, а сама к тебе сразу. Часы-то выбросить придется, как ни крути, но хотелось память о них оставить.

— Инструкции? Не помню. Вроде нет. В коробке разве что посмотреть?

Алевтина открыла ящик комода, достала из него обувную коробку, доверху набитую всяким хламом.

— Лялечка, а давай я сама посмотрю? Ты можешь не заметить от замыленности глаза, — проговорила быстро Зина и, не ожидая разрешения, выхватила коробку из рук Алевтины.

Но как только она начала просматривать бумажки, поняла, что ничего не видит. Она догадывалась, что перед ней квитанция или газетная вырезка, но прочитать не могла. Буквы расплывались и теряли четкость. Зина в нерешительности застыла над коробкой. Она вспомнила, что на свои квитанции смотрит через лупу, а кроме них ничего больше не читает.

— Ляля, а нет у тебя лупы? Что-то глаза устали от бессонницы.

— Лупы нет. А может, очки мои подойдут? — засуетилась Алевтина.

— Ну давай, — согласилась Зина.

Она надела очки. Очки подошли. С глаз как будто пелена упала, а буквы на бумажках стали большие и яркие.

— Спасибо, Ляля, — расчувствовалась Зина.

Она посмотрела на Алевтину и увидела морщины! Увидела седые волосы, пожелтевшие зубы и рассмеялась. Ей стало хорошо и спокойно.

Алевтина не могла понять, что произошло. Зина поцеловала ее, отложила коробку и начала собираться. Перед уходом она обещала звонить и ходить с Алевтиной в «Шоколадницу» даже просто так, без всякого повода.

Синдром

Недавно Валя нашла у себя «синдром беспокойных ног» и расстроилась. Да что там расстроилась — пришла в ужас. Этой болезни в России еще не было. Валя узнала о ней в интернете. Там писали, что обнаружено всего несколько случаев в какой-то далекой стране. В какой именно, Валя не запомнила, потому что строчки начали расплываться от повышенного стука пульса.

«Я умру!» — эта мысль крутилась постоянно в голове.

Что только Валя ни делала, чтобы спасти себя, — всё зря. В поликлинике о такой болезни не слышали, а в регистратуре посмотрели на нее с презрительной усмешкой.

«Я умираю! А эти сволочи глумятся…»

Валя выковыряла непослушными пальцами таблетку валидола, сунула под язык. Потом села у гардеробной и заплакала.

На поликлинику Валя не надеялась, просто это было последнее место, куда она еще не ходила.

Жизнь Вали напоминала кошмар. Она знала, что путь в «гору» уже закончился и оставались только спуск, закат и исчезновение.

На самом же деле ей не было и пятидесяти, и много еще осталось впереди… но такими пустяками Валя давно не утешалась.

С большим трудом ей удалось получить инвалидность. Давать ее Вале не хотели, потому что не видели причин, чем еще больше обострили ее душевную боль.

А душевная организация Вали была тревожная и беспокойная. Она не знала, чем утешиться, в Бога особо не верила, хотя всей душой хотела. Почему-то она решила, что умрет от неизлечимой болезни. Почему именно от болезни? Валя не знала.

Ей было даже обидно, что никто не знает, от чего умрет, а она знает. Она думала, что не успеет вовремя обнаружить болезнь и спастись. К врачам ходила постоянно, боялась, но ходила. После очередного похода наступало успокоение, но ненадолго. Она вспоминала, что еще нужно сдать какие-то анализы, потом читала про это в интернете, и паника доходила до предела.

«Почему я не боюсь, например, попасть под машину, разбиться в самолете, быть задавленной забором или электричкой? — думала Валя. — Но ведь нет же».

Болезни находились всегда разные, и вот теперь этот «синдром». Валя прочитала, что, казалось бы, такое безобидное явление, как дергание ноги перед засыпанием, может привести к необратимым последствиям.

Первый раз нога дернулась в метро, на тот момент Валя не обратила на это внимания. Когда же она дернулась во второй раз, Валя забеспокоилась, а придя домой, сразу нашла в интернете что искала.

Потом ноги начали дергаться везде и всегда. Какая-то волна разливалась от коленки, набирала скорость и выстреливала в пятку.

«Если вы обнаружили у себя этот синдром — вы обречены! Лекарств у нас нет!» — читала Валя, перескакивая с одного сайта на другой.

«…Онемение языка, судорога мизинца и плечевого сустава показывают, как далеко зашла болезнь…» — и все эти симптомы обнаруживались у Вали сразу же после прочтения.

Народные знахари советовали разные рецепты, такие как прикладывание растертых репьев к коленным чашечкам, горячий настой одуванчиков на глаза, крылья бабочек-капустниц в чай, но этому Валя не верила. Она знала, что такие слабые утешения рассчитаны на глупых людей, которые уже находятся на смертном ложе. И потом, как можно советовать, например, репьи, если болезни этой в России еще не было?

Время шло.

Валя находилась буквально на краю могилы. Она чувствовала уже ледяные прикосновения смерти, и силы оставляли ее.

Наконец настал тот день, когда она поняла, что ее текущая жизнь подошла к концу и уже не имеет смысла за нее цепляться. Тогда Валя достала последнюю таблетку валидола и… выбросила ее.

— Вот так, — сказала она и зачем-то посмотрела в зеркало.

Зеркало показало ей блеклое лицо с запавшими глазами и дряблыми щеками. Лицо это выгодно оттенял грязноватый халат непонятного цвета.

Халат этот Валя не выбрасывала и всегда ходила в нем по квартире, к мусоропроводу и иногда к почтовым ящикам. Она не боялась, что ее увидят люди, так как замуж не собиралась, а стало быть, наряжаться незачем.

Теперь же Валя по-новому взглянула на свой халат. Пришла пора посмотреть правде в лицо.

— А когда же еще смотреть? — спрашивала себя Валя, разглядывая обвисшие щеки. — На пороге Вечности ведь стою, не где-нибудь, — осознала она, и от этого осознания щеки ее окрашивались в бледно-розовый цвет.

Тогда Валя уверенным движением сняла халат и замочила его в тазу.

— Постираю, — неожиданно решила она и даже потерла в таз на крупной терке хозяйственное мыло.

А потом подумала и решила еще подсинить халат синькой и накрахмалить.

Халат получился очень свежий. Валя аккуратно сложила его и подумала, что будет хорошо смотреться в нем в гробу.

Порывшись в шкафу, она нашла и другие принадлежности: малоношеную ночную рубашку, простые чулки, платок (правда, она гладила через него несколько лет юбку, но он почти не износился). Оставались только тапочки.

Из дома выходить не хотелось, ноги уже не слушались — дергались постоянно.

Но купить тапочки было нужно. Без них все приготовления были бы ни к чему. И Валя отправилась в магазин.

В магазине был большой выбор, но всё не то. Модели казались Вале вызывающими. Она придирчиво осмотрела товар.

«Что же делать?» — подумала Валя.

Ехать в другой магазин было тяжело, и Валя решила выбирать здесь.

— Вам подсказать? — Валя услышала за спиной голос продавщицы.

— Даже не знаю… — нерешительно начала она, но потом спохватилась. Валя вспомнила, что доживает последние дни, и решила не стесняться.

— Подскажите, — почти с вызовом согласилась она.

— Тапочки подбираете? — уточнила продавщица.

— Именно их, — подтвердила Валя и вытерла рукой запотевший лоб. Не дав продавщице задать следующий вопрос, сразу сказала: — Для покойника надо.

Продавщица слегка вздрогнула, но быстро справилась с собой.

— А кто покойник? Мужчина, женщина?

— Женщина, — спокойно ответила Валя.

— А какой размер был у покойницы? Люди говорят, — перешла на доверительный шепот продавщица, — у покойников нога увеличивается или уменьшается, не помню уже. А вы не знаете?

— Не знаю, — призналась Валя. — И как же теперь быть? — растерялась она.

— Да вы не волнуйтесь, — начала успокаивать продавщица, — купите на размер побольше, а то пятка свисать будет.

— Да как же это побольше? — удивилась Валя. — А как я там ходить-то буду? — И тут же, смягчившись, добавила: — Или две пары взять, как вы думаете?

Продавщица оказалась женщиной решительной и сдержанной на эмоции. Она сразу поняла, что Валя обречена и позаботиться о ней некому.

— Знаете что, — сказала она, взяв Валю под руку, — пойдемте на склад.

— Зачем? — удивилась Валя.

— Идемте, идемте. Там спокойно, и можно мерить не торопясь.

Через двадцать минут тапочки были найдены. Одни были строгие, синего цвета, с мягким задником, а другие — розовые мишки. Валя всегда хотела иметь такие, но стеснялась возраста.

— А что же, — начала издалека продавщица, — родственники-то у тебя есть? (Она заранее перешла на доверительное «ты».)

— Дальние только, — расчувствовавшись, ответила Валя.

Продавщица как будто повеселела и предложила Вале выпить чаю в дальней комнате.

— А как же работа?

— Ничего, — ответила продавщица, — не убежит.

За чаем Валя призналась, что скоро умрет, что одна в целом свете и что дальние родственники даже ни разу ей не позвонили. Она как-то сразу прониклась доверием к новой знакомой и теперь с удовольствием изливала душу. А новая знакомая не перебивала. Она сочувственно кивала, подсовывала конфеты и даже подлила Вале в чашку алкогольный бальзам из бутылки с красивой этикеткой.

Валя рассказывала, сморкалась и вытирала глаза бумажными салфетками.

— Валюша, — продавщица тронула ее за руку, — а квартира твоя кому достанется?

— Что? — Валя не сразу поняла, что имеет в виду ее новая подруга.

— Ну, кто будет жить в твоей квартире, когда тебя не станет?

Валя отложила конфету, она почувствовала, что скоро начнется приступ. И действительно, нога дернулась, волна пошла в пятку, и пятка «забеспокоилась». Но то ли близость скорого конца придала ей уверенность, то ли две чайные ложки бальзама, но Валя встала, для безопасности придерживаясь за край стола.

— Знаете? — начала она. — Вы меня, пожалуйста, не хороните! — она повертела пальцем туда-сюда перед лицом продавщицы. Валя хотела еще что-то такое выкинуть, но пока не знала что.

— Да что ты? Что ты? — забеспокоилась продавщица. — Я ничего такого и не думала…

— Ишь, подруга нашлась! Думаешь, если подобрала тапки с мягкими задниками, я тебе квартиру за это отдам? Да?

Валя отпустила руку от стола, бросила тапки на пол и заспешила к выходу.

Дома она не находила себе места. Злость и обида теснили грудь и препятствовали свободному дыханию. Вещи — халат и другие принадлежности — лежали аккуратной стопочкой, с нетерпением поджидая своего часа.

— Это уже слишком, — решила Валя и понесла их к мусоропроводу.

— Похоронят как-нибудь и без моего вмешательства, — сказала она вещам.

Прошла неделя. Валя совсем успокоилась. Она больше не боялась умереть. Теперь, когда она полностью подготовилась к смерти, страх ушел. А тапочки она всё же купила — розовые мишки, только в другом магазине. И за всю неделю ее ноги ни разу не «беспокоились».

Туман

Когда солнце заглядывало через немытые окна, Клавдия Ивановна тяжело вздыхала. Вот и сегодня утром она с трудом откинула грязное одеяло и села на кровать. Вся квартира ее пришла в упадок. На мебели и на полу толстым слоем лежала пыль. Она давно не убиралась, не стирала белье и даже не мылась.

Клавдия Ивановна уже несколько лет была пенсионеркой и сидела дома. И сидела до недавнего времени вполне удачно. Работать на пенсии она не хотела, да и сбережения кое-какие имелись. Но мечты ее — пересмотреть фильмы своей молодости, спать сколько захочет и ездить в Крым в любой летний месяц, а не по графику — не сбылись.

Теперь в своей квартире Клавдия Ивановна была редко. Если сказать по правде, она только в ней ночевала. Остальное же время ходила по улице, сидела в подъезде и общественных местах, например торговых центрах, — там, среди людей, было легче затеряться.

Сдать свою квартиру или продать ее и купить другую Клавдия Ивановна боялась. «Обманут», — думала она с уверенностью.

Родственников у нее не было, а единственная подруга, которая жила с внуками на даче, считала, что она с жиру бесится.

А Клавдия Ивановна не бесилась, она находилась словно в тумане, выхода из которого не видела.

Когда это началось, Клавдия Ивановна знала точно — прямо до дня знала, не говоря уж о календарном месяце. В тот июльский солнечный денек пошла она по ярмарке выходного дня прогуляться. Ягод для варенья купить да колбасы областной с крупным жиром (очень она ее любила). Купила всё, и даже лучше, чем ожидала. Ягоды оказались спелые и на редкость дешевые, да и колбаса в тот день отличалась толщиной и блеском.

«Ох, не к добру это», — подумала Клавдия Ивановна после первых минут радости.

Подумала и как в воду поглядела. Но вскоре забылась, так хорошо было на свежем воздухе. Она еще немного походила вдоль рядов и собралась уже было домой, как вдруг увидела палатку с куклами.

Возле кукол толкались несколько человек. Рассматривали, спрашивали, покупали. Клавдия Ивановна подошла поближе и ахнула.

— Это что же за нечисть такая? — не удержалась она.

Куклы, на ее взгляд, выглядели зловеще. Это были Бабы-яги всех видов, лешие, кикиморы, домовые и еще несколько неопознанных ею видов. У одной Бабы-яги, например, была отвратительная бородавка на щеке, а из носа виднелись волосы.

— Что вы такое говорите, гражданочка? Если в искусстве не разбираетесь, так и ступайте себе, нечего здесь останавливаться, — грубовато одернул ее пожилой мужчина в помятом пиджаке и странной шляпе.

От такого неожиданного обращения Клавдия Ивановна опешила. Она хотела сразу нагрубить в ответ и этим пристыдить нахала, но передумала. Каким-то благородным показалось его желтоватое морщинистое лицо, и она усомнилась в правоте своего суждения.

Но мужчина уже отвернулся и с упоением рассматривал домового. Этот домовой был совсем не страшный, в разноцветной рубахе, с копной соломенных волос, такого же цвета бородой и большими зелеными глазами.

— Какой хорошенький! — не удержалась Клавдия Ивановна.

Мужчина повернулся и посмотрел на нее с презрением.

— Какая вы гражданочка, однако, ветреная. Прямо не знаете, что говорите, — неодобрительно сказал он и опять отвернулся.

Клавдия Ивановна уже испытывала муки совести, но уйти не решалась.

Мужчина покрутил в руках домового и взял кикимору. Через некоторое время он ушел, больше не взглянув на Клавдию Ивановну.

Недолго думая, она решительным жестом достала кошелек из кармана и, позабыв, что до следующей пенсии еще неделя, купила домового.

Масло в огонь подлила соседка, когда зашла за яйцом (ей не хватало его для блинов).

— Это что такое? — спросила она, ткнув пальцем в домового.

— Домовой, — ответила Клавдия Ивановна. Она уже жалела, что пустила соседку. Недолюбливала она ее.

— И на что он? — продолжала допытываться та.

— Красивый. И… искусство это, — вспомнила Клавдия Ивановна слова мужчины.

— Какой же он красивый? Урод какой-то…

— А тебе что надо? — не выдержала Клавдия Ивановна. — Взяла яйцо и иди себе, если в искусстве не разбираешься, — сказала она и решительно шагнула в сторону притихшей соседки.

— Ну и пойду, — заговорила та уже от двери, — а ты еще пожалеешь, задаст он тебе, ох задаст…

Клавдия Ивановна вернулась на кухню. Домовой сидел на холодильнике и разглядывал ее. В этом взгляде читался вопрос или даже надменность. Неприятный озноб пробежал по спине Клавдии Ивановны, но она одернула себя и принялась за дело. Перебрала ягоды, помыла и засыпала сахарным песком. При этом изредка косилась на холодильник. Слова соседки не шли из головы. К слову сказать, соседка эта переехала в их дом несколько лет назад после развода с мужем и сразу начала в гости наведываться. Осматривала всё, расспрашивала, просила в долг деньги и продукты.

— Вот ведьма-то! — не удержалась Клавдия Ивановна. — То яйцо, то соль, то хлеб, а сама-то настоящая ведьма.

Праздничное настроение пропало. Потом наступил вечер.

Вечером стало совсем не по себе. Клавдия Ивановна собиралась ложиться спать, но сон не шел. Она начала прислушиваться и услышала шаги. Шагали в кухне. Ужас сковал ее, она не знала, что делать. В голову лезли разные мысли.

«Ерунда, показалось», — говорила одна мысль. — «Не-е-ет, не ерунда, — отзывалась другая, — это домовой! Точно он, не зря ведьма говорила».

Клавдия Ивановна боялась пошевелиться.

«Что же теперь делать?» — спрашивала первая мысль. — «Теперь уже ничего не сделаешь. Теперь конец один! Задушит, да и всё! Они обычно во сне наваливаются и душат…» — отвечала вторая мысль.

Клавдия Ивановна дошла до отчаяния, она решительно откинула одеяло и встала. Руки ее тряслись, ноги не слушались. Медлить было нельзя. Она включила свет и пошла на кухню.

Домовой сидел на своем месте, но Клавдия Ивановна знала — это обман зрения. И этот обман сразу подтвердился. На раковине было несколько капель воды, и на полу нашелся волос цвета соломы, да и штора слегка качалась. Доказательства были налицо.

Вся ночь прошла в забытье и бреду. Сон перепутался с явью. Клавдия Ивановна металась по подушке, защищая руками шею от удушения и вглядываясь в дверной проем. Тут же ей казалось, что она прячется под кроватью, а в другую минуту считала, что находится в лесу. Лес был таинственный и красивый. В нем Клавдия Ивановна была принцессой, а домовой — ее внебрачным сыном. Хотя почти сразу оказывалось, что лес самый обычный, а она нищая старуха с вязанкой хвороста на плечах.

Наконец наступило утро.

Клавдия Ивановна открыла глаза, но комнату свою узнала не сразу. Она тревожно всматривалась в окно. Прислушивалась. Озиралась.

Когда ночной туман понемногу рассеялся, она с опаской пошла на кухню. Домовой сидел на том же месте, но взгляд его был нехороший.

«Нехороший взгляд», — подумала сразу Клавдия Ивановна и решила сегодня не кипятить чайник и вообще не завтракать: «Зачем судьбу зря испытывать?»

В ванной ее ждал новый сюрприз. Из крана капала вода, а край полотенца был слегка смят.

В ночной рубашке и халате Клавдия Ивановна бросилась к соседке. Та встретила ее прохладно, но с любопытством:

— Чего в такую рань-то?

— Ты одна? — встревоженно спросила Клавдия Ивановна.

— Одна. Молодые мои на работе. А что?

— Поговорить надо.

— Ну проходи.

Клавдия Ивановна прошла в комнату, села на диван и заплакала.

— Прости меня, Зиночка, что вчера оговорила тебя…

Соседка, хорошо скрывая свою радость, подсела к ней.

— Да что ты, что ты, — проговорила она, — уже, что ли, началось?

Клавдия Ивановна только рукой махнула.

— А я-то сразу поняла, как только эту гадость увидала! Теперь дело твое дрянь, подруга. Можно сказать, спета песенка.

— Как это спета? — Клавдия Ивановна подняла глаза.

— Да ты что, не знаешь, что шутки с ними плохи? Они сначала знаки оставляют… Знаки-то были?

— Были, — прошептала Клавдия Ивановна.

— Ну вот, теперь жди беды.

— И ничего сделать нельзя?

— А знаешь что, — соседка хлопнула себя по коленкам, — постараюсь тебе помочь, не чужие, чай, люди-то!

— Да?! — с надеждой воскликнула Клавдия Ивановна и схватилась за руку соседки как за последнее спасение.

— Постараюсь. Но ничего не обещаю.

— Хорошо, хорошо, — с покорностью ответила Клавдия Ивановна.

— Только это, как бы тебе сказать, денег стоит.

— А сколько?

— Ну, думаю, двух пенсий должно хватить, — сказала соседка и тут же прибавила: — Обряды там всякие, обереги, к нужным людям обратиться…

— Я согласна.

— Вот и хорошо. Будут деньги — сразу приступлю.

— У меня есть. В шкатулке.

— Ну, это меняет дело, сейчас и приступлю. Неси.

— Я боюсь, — призналась Клавдия Ивановна.

— Э-эх, горе ты, горе. Идем!

Соседка открыла дверь и первая вошла в квартиру.

— Скотч у тебя есть? — крикнула она из кухни, пока Клавдия Ивановна отсчитывала деньги.

— Есть. А зачем?

— Как это зачем?! — негодовала соседка. — Дверь кухонную заклеить. Смотри, как твой домовой смотрит! Сама еле держусь. Так бы всё бросила и убежала, но не такой я человек.

— Прости, Зиночка! — взмолилась Клавдия Ивановна. — Сама не знаю, что говорю. — Она уже протягивала скотч и деньги.

— Да не сержусь я. Знаю, что натерпелась ты за ночь, — добродушно ответила соседка, пересчитала деньги и убрала их в карман. — Давай дверь заклеивать. В глаза ему только не смотри, а то при всем моем старании не спасешься.

Прошел месяц. Жизнь Клавдии Ивановны была как в кошмарном сне. Почти всё время она проводила на улице. Ела всухомятку прямо у продуктового магазина. Часто, откусывая хлеб от батона и запивая его кефиром, проливала на одежду. Люди стали сторониться ее. Да и сама она чувствовала от себя неприятный запах. Домой приходила только на ночь — не могла ночевать на улице. Но каждая ночь, проведенная дома, уносила, казалось, год жизни. Теперь она слышала, что дверь, заклеенная скотчем, трясется. Шаги в кухне становятся громче, а в квартире теперь всегда стоит серая туманная дымка.

Соседка Зиночка теперь старалась не замечать ее. На вопросы же Клавдии Ивановны отвечала одно и то же:

— Делаю что могу. Вся с ног сбилась. А если тебе ничего не помогает, значит, нечисть эта силу над тобой большую имеет.

Руки Клавдии Ивановны совсем опустились, а мысли о самоубийстве всё чаще посещали голову.

Выхода из своего положения она не видела, хотя обдумывала его постоянно. Например, она хотела задобрить домового пуговицами и конфетами, но для этого нужно было оторвать скотч и войти в кухню. При этой мысли Клавдия Ивановна сразу начинала задыхаться и хваталась за сердце. А сегодня она вдруг поняла, что домовой — это дух, а не просто кукла. А раз это дух, то никакие двери, и тем более скотч, ему не помеха.

«Он может через стену проникнуть! Может через пространство! А если он сейчас рядом со мной?!» — в ужасе подумала она и вдруг почувствовала, что кто-то дотрагивается до ее плеча. И не кто-то, а именно он, домовой.

— Это вы, гражданочка? Вы на моей машине сидите!

Клавдия Ивановна обернулась, перед ней стоял тот самый мужчина с ярмарки. Она и не заметила, как облокотилась на бампер какой-то машины.

— Ой, простите! — проговорила Клавдия Ивановна скорее машинально. Встреча настолько поразила ее, что она совсем перестала соображать.

Мужчина внимательно посмотрел на нее, но ничего не сказал. Он достал ключи и начал открывать дверь машины.

«Сейчас уедет!» — мелькнуло в ее голове. Теперь она увидела выход и упала перед машиной на колени, преграждая ей дорогу.

— Да вы что? С ума сошли?!

— Если… если вы уедете, — задыхаясь, заговорила Клавдия Ивановна, чувствуя, что силы покидают ее, — я покончу с собой, так и знайте!

Возможно, заметив, что она в тяжелом положении, а возможно, почувствовав нехороший запах, мужчина перестал открывать дверь. Он предложил Клавдии Ивановне отойти подальше от дороги и приготовился слушать.

Сотрясаясь в рыданиях, Клавдия Ивановна рассказала всё-всё. И в конце рассказа даже устыдилась своего внешнего вида, настолько ей стало легче.

Мужчина слушал внимательно и только иногда поправлял шляпу.

— Так-так, — сказал он наконец. — Пойдемте.

— Куда? — удивилась Клавдия Ивановна.

— К вам домой.

— Нет, я не пойду, — заупрямилась она.

— Тогда я не смогу помочь, — он опять достал ключи.

— Нет! Не уезжайте! Я… я пойду.

Когда они вышли из лифта, дверь соседки открылась. Она, вероятно, не ожидала увидеть Клавдию Ивановну в такой час.

— Что-то ты рано сегодня… — начала она, но замолчала, увидев, что Клавдия Ивановна не одна.

Мужчина тоже остановился, но почти сразу же начал поторапливать Клавдию Ивановну:

— Открывайте дверь, пожалуйста, у меня мало времени.

Пока Клавдия Ивановна копалась в сумке, доставая ключи, соседка перешла в наступление.

— Ах вот оно что! — выкрикнула она так громко, что Клавдия Ивановна уронила сумку. — Посмотрите, кого она притащила?! Да вы только гляньте…

Не став дожидаться продолжения, мужчина забрал ключи у Клавдии Ивановны, открыл дверь и с силой затолкал ее в квартиру.

На лестнице еще слышались крики, но мужчина уже не обращал на них внимания. Он оторвал скотч, вошел на кухню и открыл окно. Домовой сидел на холодильнике и, как показалось Клавдии Ивановне, улыбался.

А уже через несколько минут Клавдия Ивановна знала правду. Оказалось, что соседка Зина — бывшая жена Евгения (так звали мужчину). Развелись они из-за склочности и жадности Зинаиды. Евгений — творческий и порядочный человек — не мог больше переносить ее нрава. Разменяв квартиру и отдав ей всё, что у него было, он подал на развод. Евгений был художником: рисовал персонажей народных сказок и поверий, по которым некоторые умельцы шили кукол. И шили, надо сказать, вполне удачно.

Туман же рассеялся окончательно и больше уже не возвращался.