Рисунки С.Трофимова 

Таня пришла в себя только на третьи сутки.

«Где же это я?..» — подумала она, оглядывая просторную комнату: высокий потолок, выбеленные голые стены, одинаковые железные койки, и на них, укрытые одеялами, незнакомые женщины.

«Так это ж третья больница... наша, городская, — догадалась Таня, увидев монастырскую стену за окном. — Никуда, значит, я не уехала... Где была, там и осталась».

Она пошевелилась и вдруг ощутила болезненную неловкость в левой руке. Казалось, что кто-то не дает освободить руку.

Таня сбросила ворсистое шерстяное одеяло и, приподняв голову, скосила глаза. Ее рука от локтя до кисти была запелената в белую марлевую повязку.

Теперь, кажется, все прояснилось. Значит, ее все же ранило тогда...

Пионервожатая Таня Скворцова и трое ребят из ее дружины выехали из детского дома с последней подводой, увозя сейф с ребячьими документами, пионерское знамя, горн, барабан и кубки, полученные за победы в спортивных соревнованиях.

Они очень торопились, чтобы попасть к поезду, который должен был увезти детдомовцев на восток, но лошадь, пугаясь грохота взрывов, то и дело шарахалась в стороны и поворачивала назад.

До вокзала подвода так и не доехала. Оттуда в беспорядке бежали люди, и Таня узнала, что станцию бомбят, на путях горят цистерны с горючим, поезд с эвакуированными отошел раньше срока, и его можно перехватить только на следующей станции.

Таня направила подводу на шоссейную дорогу и сразу попала в суматошный поток беженцев.

Но и на шоссе уходящих из города людей не оставили в покое.

Сначала вражеский самолет прошил живую человеческую ленту пулеметными очередями, затем из облаков вынырнули два тупоносых стервятника, и от них отделились зловещие черные капли.

— Ложись! — не помня себя, закричала Таня и принялась стаскивать с подводы малышей и толкать их в придорожную канаву.

Грохнул взрыв, тугая воздушная волна швырнула Таню в сторону, и последнее, что запечатлелось в ее памяти, была детдомовская лошадь Жужелица, которая с диким ржанием перемахнула через придорожную канаву и помчала телегу по картофельному полю. Потом все провалилось, словно в бездонный омут...

Сейчас Таня почувствовала, что лежать ей больше невмоготу: жарко, не хватает воздуха.

Приподнявшись с койки, она нетерпеливо оглядела больничную палату. Хоть бы спросить кого, что же случилось за эти дни, кто сейчас в городе, наши или немцы. Эвакуировался ли детский дом? Где ребята, с которыми она ехала на телеге?

Но спросить некого: в палате нет ни врача, ни сестер.

И тут она уловила осторожный стук в стекло — так стучат в дни лютых морозов в теплый дом голодные, промерзшие синицы. Таня оглянулась и увидела в окне два расплющенных детских носа, а над ними встревоженные, вопрошающие глаза.

«Это же Шурка с Настей, — обрадовалась Таня, узнав детдомовцев, ехавших с ней на телеге. — Значит, живы они, живы! А где же Яша Самусенко?»

Не успев сунуть ноги в тапочки, она подошла к окну.

Детдомовцы отлепили от стекла расплющенные носы, и они приняли свой нормальный вид: у Насти он оказался маленький, миловидный, у Шурки — широкий, вздернутый, усыпанный крупными веснушками.

Начался мимический разговор. Детдомовцы улыбались, переглядывались друг с другом, размахивали руками и чуть ли не приплясывали, видимо, радуясь, что Таня уже может стоять на ногах, ходить по палате, улыбаться им в ответ.

Потом все оборвалось. Мальчик с девочкой за окном внезапно исчезли, словно их не было.

— Вот это уж никуда не годится, — услышала Таня позади себя. — Мало того, что ребята под окном крутятся, еще и тебя с постели подняли.

Таня оглянулась и увидела в дверях врача Первухину. Позади нее стояла пожилая сестра с набором лекарств на подносике.

— Я, Елена Александровна, сама поднялась... — сказала Таня, — ребята тут ни при чем.

— Тем более... Тебе еще лежать да лежать... Сейчас же в постель.

— Очень я рада, что ребята объявились, — призналась Таня, забираясь под одеяло. — Ведь мы с ними в такую перепалку попали... — И она вопросительно заглянула в лицо Елены Александровны, которую знала не первый год. Врач частенько бывала у них в детском доме, делала прививки, осматривала перед выездом в лагерь детей. Но как же ее скрутило за эти дни!

Всегда модно одетая, оживленная, разговорчивая, сейчас она как будто стала меньше ростом, ссутулилась, лицо выглядело постаревшим, озабоченным, губы без помады поблекли, за толстыми стеклами очков проступали покрасневшие веки.

— Значит, они здесь, в городе? — шепотом спросила Таня, стараясь не произносить страшного слова «фашисты». — А где наши? Что с детским домом?

— После боя наши отошли, — тяжело вздохнув и так же вполголоса сообщила Елена Александровна. — Город захвачен. На улице полно немецких солдат. Ведут себя, как хозяева. Хватают коммунистов, советских работников.

За окном вновь появились лица Шурки и Насти. Елена Александровна погрозила им пальцем, и лица исчезли.

— А вообще-то они молодцы, твои ребята. — Слабая улыбка тронула губы врача, и она рассказала, как детдомовцы после того, как Таню контузило взрывной волной и ранило в руку, не растерялись, не бросили на дороге. Они поместили ее вместе с другими ранеными на подводу и привезли в городскую больницу.

— Твое положение, надо сказать, не из легких, — продолжала Елена Александровна. — Рана не опасна, но ты потеряла много крови... К тому же сильная контузия... Почти трое суток не приходила в сознание.

Но слова эти, казалось, не дошли до Тани.

— А где же ребята живут? — встревоженно спросила она. — Где ночуют, как питаются?

— Несколько раз кормила их обедом, дала кое-что про запас. А где живут, понятия не имею... Ты не представляешь, сколько сейчас по городу бродит детей... голодных, бесприютных, потерявших дом, родителей!

— А где... Виктор ваш? — осторожно и чуть запнувшись, спросила Таня.

— Не знаю, ничего не знаю. — Елена Александровна опустила голову. — Исчез, как в воду канул.

Сына врача Таня хорошо знала по школе, которая шефствовала над детским домом. Когда началась война, Виктор все ждал повестки из военкомата, чтобы попасть на фронт, но повестка не приходила. Тогда он записался в молодежный истребительный батальон. Он перешел жить на казарменное положение и начал изучать военное дело.

— Что же с батальоном стало? — допытывалась Таня.

— Как только начались бои за город, истребительный батальон бросили против вражеских парашютистов, — сказала Елена Александровна. — Но немцы их сразу же разбили... И где сейчас Виктор, ума не приложу.

— А может, он в лес ушел, к партизанам? — высказала предположение Таня. — Мы ведь вместе с ним туда собирались.

— Это было бы самое разумное. — Вздохнув, Елена Александровна пристально посмотрела на девушку. — Ты тоже должна уйти из города... И как можно скорее... Ты ведь комсомолка, пионервожатая.

Таня хотела было сказать, что положение у Елены Александровны не лучше: в городе ее хорошо знают, муж с первых дней войны на фронте, сын был в истребительном батальоне, — но смолчала и только спросила, когда ее отпустят из больницы.

Елена Александровна сняла повязку, осмотрела Танину руку и удовлетворенно заметила, что рана подживает.

— Пожалуй, недели через две можно будет выписать.

Поместив раненую Таню в больницу, ребята вышли на крыльцо и с тревогой стали прислушиваться к отдаленным выстрелам за городом — там, видно, шел бой.

— Вы-то куда теперь? — озабоченно спросила их пожилая няня. — Спрячьтесь хоть в щель или в погреб. Скоро, поди, шарахать начнут.

Шурка Кропачев посмотрел на небо — оно было высоким, белесым, без единого облачка, и ни один вражеский самолет не нарушал его покоя.

— Нет, мы, пожалуй, к себе, в детдом, — не очень уверенно сказал он, а про себя подумал: «Куда уж там к себе, коль у них ничего не осталось». Потом покосился на Яшу Самусенко и Настю Веселкину — девочка дрожала мелкой дрожью, куталась в вязаный платок. — А если хотите — оставайтесь здесь, — предложил Шурка.

— Домой, домой, — заторопился рассудительный Яшка. — У нас там стены покрепче, чем в погребе. И лошадь надо укрыть. Она еще нам пригодится...

Ребята подошли к усталой Жужелице.

К монастырю пробирались окраиной города, не сворачивая к центру. На улицах было тихо, пустынно. Окна, заклеенные крест-накрест бумажными полосами, наглухо закрыты, будто жители попрятались или выехали.

Только у калитки одного чистенького домика с затейливыми наличниками на окнах сухонькая бабка Фомичиха сражалась с упрямой козой.

— Дура ты, Манька, дура и обормотка. Вот придут серы волки, оставят от тебя рожки да ножки.

Но коза никак не хотела входить во двор и с завидной жадностью сощипывала сочную траву у придорожной канавы.

— Мальчишки, да помогите вы ей! — требовательно попросила Настя.

— А ну, Яков, давай! — Шурка толкнул приятеля в бок. — Последнее тимуровское задание!.. Выручим бабку.

Мальчишки спрыгнули с телеги и, схватив козу за рога, довольно бесцеремонно втащили ее во двор.

— Спасибо, хлопчики, выручальщики вы мои! — запричитала Фомичиха, узнав детдомовцев, которые не раз приходили помогать ей по хозяйству. — Вы чего у себя дома не сидите?

Шурка махнул рукой:

— Был дом, да весь вышел... Поехали, Яшка.

Миновав щербатый деревянный мост через реку, которая делила город на две неравные части, Жужелица потащила телегу на изволок, к старинному монастырю.

Неожиданно из-за поворота показался детдомовский завхоз Барсуков — мрачноватый пожилой мужчина. Сначала ребята даже не узнали его. Обычно завхоз ходил в аккуратно вычищенном костюме или в вельветовой куртке, при галстуке, в соломенной шляпе, в начищенных штиблетах, а сейчас был в жестком, как лист железа, брезентовом плаще, в потрепанных порыжевших сапогах, в старой кепке.

Приблизившись, он взял Жужелицу тяжелой рукой за узду и с недоумением уставился на ребят.

— Вы откуда? Почему от своих отстали?

Обрадованная встречей с завхозом Настя привстала на колени и, торопясь, рассказала, как попали под бомбежку, как ранило Таню...

Не сводил глаз с Барсукова и Шурка. И что это стало с завхозом: то во всем любил порядок, всегда ходил чистеньким, аккуратным, за каждую утерянную пуговицу и порванную рубаху без конца мог читать нотации и вдруг сам так опустился.

— Иван Данилыч, а вы почему с детдомом не уехали? — спросил Шурка.

— Вот по тому же самому, что и вы, — хмуро ответил Барсуков. — На погрузке задержался, отстал от поезда. А теперь уж поздно, не выберешься. — Он оглянулся по сторонам, прислушался. — Слышите, бой идет. Немцы город стороной обошли, все дороги отрезали... Сейчас здесь такое начнется — потрохов не соберешь. Слезайте зараз с телеги и прячьтесь куда-нибудь.

— А мы же лошадь решили укрыть, — признался Шурка. — Сейчас они заведут Жужелицу через пролом в стене в угловую Шатровую башню. И никто ее там не найдет.

— Ладно, без вас все сделаю, — распорядился Барсуков. Он решительным жестом забрал из рук Шурки вожжи и сел на край телеги. — А ну, не задерживай!.. Вытряхивайся. И марш в убежище.

Ребята неохотно слезли с подводы. Барсуков развернул ее, хлестнул лошадь вожжами, быстро переехал мост и, не оглядываясь, направил Жужелицу в боковую улочку.

— Смотрите! — вскрикнула Настя. — К своему дому заворачивает!..

— И почему он лошадь у нас забрал? — удивился Шурка. — И разговаривал, как с чужими. Чудно прямо!

— А может, Барсуков из города хочет выбраться? — предположил Яша Самусенко.

Издали донесся вой моторов, к городу приближались бомбардировщики.

— Сейчас опять трам-тарарам начнется... Давайте ходу! — Яша, втянув голову в плечи, ринулся было к монастырю.

— Не успеем мы. Переждем лучше здесь, — удержал его Шурка, потом схватил за руку Настю и потащил ее к монастырскому холму, у подножия которого были выкопаны глубокие щели-укрытия.

Ребята спрыгнули на дно щели. Там уже сидели женщины, ребятишки, должно быть, из беженцев, не успевших выбраться из города.

Грохнули первые взрывы.

«Опять станцию бомбят», — решил Шурка, выглядывая из щели. И тут он заметил какого-то бегуна. Тот приближался к городу не по дороге, а прямо через поле вдоль картофельных борозд, затем по колючей стерне. Вот он добежал до оврага, кубарем скатился вниз по обрывистому склону, на мгновение исчез из глаз, потом вновь поя- вился на противоположном склоне оврага. Пересек чей-то огород, дважды перелез через изгородь и, наконец, вырвался на булыжную мостовую.

— Вот чешет, чудак!.. От самолетов, что ли, решил удрать, — фыркнул Шурка и замахал руками. — Да ложись ты, ложись!

Но «чудак», изредка оглядываясь и взбивая с дороги клубы пыли, продолжал бежать. Вот он уже почти приблизился к мосту. Шурка выскочил из щели и свирепо заорал:

— Очумел, что ли !.. Сейчас бомбить начнут. Лезь к нам!

Бегун остановился, ухватился руками за перила моста, и Шурка увидел мальчишку лет четырнадцати, скуластого, приземистого, с разбитыми в кровь босыми ногами.

— Откуда ты такой? От кого драпаешь? — с удивлением спросил Шурка.

— Слышь, парень... — Бегун с трудом отдышался. — Ты местный? Из города? Мне срочно к военным надо... К начальству. Ты показать можешь? — Он кивнул в сторону поля, откуда только что прибежал. — Там... там немцы!

— Тю! — фыркнул Шурка. — А без тебя, думаешь, военные об этом не знают?.. Слышь, что за городом делается.

— Но они же совсем рядом. И почти все на танках, — сбивчиво забормотал мальчишка. — Знаешь, как хитро придумано. Мы колхозных коров угоняли на восток. А немцы нас перехватили и поставили танки в середину стада. И приказали гнать коров к городу... Понимаешь теперь?.. Только я все равно немцев опередил! Веди скорее к начальнику, — взмолился он, с тоской прислушиваясь к артиллерийской перестрелке за городом.

Шурка пристально оглядел возбужденного мальчишку. Нет, тот, пожалуй, ничего не выдумывал.

— Ладно, пошли! — махнул он рукой, вспомнив, что за монастырем расположилась воинская артиллерийская батарея. — Найдем кого-нибудь.

К утру бой утих, и в город вступили немцы. С лязгом и грохотом, высекая из булыжников мостовой искры, пошли танки, потом потянулись орудия, грузовики с солдатами, промчались мотоциклисты.

С утра Шуркина компания отправилась на поиски оружия.

— Куда двинем? — спросил у Шурки Родька Седых, самый удачливый охотник за оружием и более других понимавший толк в системах винтовок и автоматов. — Если на высотку, к окопам, так там все уже подобрано.

— Пошукаем в другом месте. Есть у меня такое на примете. — И Шурка рассказал про Анучин омут, в котором перед сдачей города попавшая в окружение красноармейская часть утопила какие-то ящики.

— Откуда ты знаешь? — спросил Витол. — Сам видел?

— Нет, дедушка Силантий говорил. Он тогда красноармейцам брод через реку показывал. Только не успели они перебраться.

К полудню ребята выбрались за город. Как обычно, взяли с собой корзины, кошелки.

Посоветовавшись с дедом Силантием, бывшим детдомовским сторожем, Шурка прихватил еще тонкую длинную веревку, а на дно корзины положил железную «кошку», притрусив ее сверху травой.

Мальчишки решили, не задерживаясь, пробираться к Анучину омуту, но Шурка все же предупредил, чтобы они не забывали про грибы и ягоды. Не ровен час — нарвутся на полицейский патруль, и грибы с ягодами очень пригодятся для маскировки.

К Анучину омуту ребята подошли часа через полтора тенистым топким оврагом. Место оказалось глухим, безлюдным, грибники сюда почти не заглядывали.

Родька подошел к берегу, опустил в воду руку и покачал головой: вода была холодная, обжигающая, наверное, со дна омута били родниковые ключи.

— Да, не поныряешь... Это вам не парное молоко, не летняя водица. — Он кивнул Шурке. — Давай твою снасть.

Шурка привязал к концу веревки ржавую когтистую «кошку» и забросил ее в воду. Пробороздил дно омута в одном направлении, в другом, в третьем и все без толку. А на пятый или шестой раз она так припаялась ко дну, что сколько ребята ни тянули, ни дергали за веревку, «кошка» не подавалась.

— Так дело не пойдет! — остановил Шурка приятелей. — Еще веревку порвем. — Он посмотрел на свинцовую гладь омута и, вздохнув, начал снимать пиджак. — Ничего не попишешь, придется искупаться.

— А почему ты первый? — вмешался Витол. — Я все же на море жил, всякими стилями плаваю... И нырять умею...

— Чего там хвалиться, — примиряюще сказал Родька. — Будем нырять по очереди. — Попридержав Шурку, он быстро собрал сушняк и развел небольшой костер. Потом быстро разделся и бросился в омут.

Вынырнул он через некоторое время с «кошкой» в руках, дрожа и отфыркиваясь, вылез на берег и, подбежав к костру, запрыгал перед огнем.

— Твоя правда, — кивнул он Шурке. — Действительно, на дне омута лежат какие-то ящики. И даже с ручками. Но «кошка» зацепилась за самый нижний ящик, а его не стронешь с места. Видно, засосало в тину. Вот если попробовать прихватить верхний...

Но Родька не успел еще раз броситься в омут, его опередил Шурка.

— По очереди так по очереди! — выкрикнул он, мигом разделся и кинулся в воду. Пробыл там совсем недолго и, вынырнув, хрипло скомандовал:

— Тяни! Разом!

Мальчишки ухватились за веревку и вскоре вытянули на берег закрюченный «кошкой» тяжелый темно-зеленый ящик.

Пока Шурка грелся у костра, а потом одевался, ребята оторвали топориком крышку ящика и взвыли от радости. В ящике аккуратно были уложены винтовочные патроны, тронутые зеленоватым налетом окиси.

Потом в воду по очереди ныряли Витол и Яша Самусенко. На берегу набралось целое богатство — три ящика с патронами. Но это было еще не все. Мальчишки уверяли друг друга, что со дна омута можно извлечь еще с десяток таких ящиков.

— Хороша добыча! Знатный у вас улов... — раздался за спинами ребят глуховатый голос.

От неожиданности мальчишки пригнулись и шарахнулись в заросли лозняка, и только Яша Самусенко, запутавшийся в штанах, все еще прыгал на одной ноге около костра.

Первым опомнился Шурка и выглянул из-за куста. И у него сразу отлегло от сердца.

На берегу омута, вытянув шею и заглядывая в открытые ящики с патронами, стоял знакомый ему еще по школе десятиклассник, Танин приятель, Виктор Первухин.

Был он рослый, плечистый, с белесым пушком на щеках и подбородке; за плечами болтался тощий рюкзак, порыжевшие сапоги разбиты, под курткой заношенная, грязная рубаха, в руках суковатая палка. Видно, парень шел издалека.

— Первуха! Ты?! — обрадованно вскрикнул Шурка. — А мы уж думали...

— Плохо, видно, думали, — усмехнулся Виктор, оглядываясь по сторонам. — Что ж это вы, братья-конспираторы? Занимаетесь таким делом, — он кивнул на ящики с патронами, — а дозорных не выставили... И костер зачем-то запалили.

— Так ребята ж все свои, надежные. И место тихое. — Шурка сделал мальчишкам знак, чтобы подошли поближе.

— Тихое-то тихое, а я вот все же набрел на вас. На дымок вышел.

Виктор задержал взгляд на Шурке и Яше.

— А вы почему в городе? Почему с детдомом не уехали?

— Не удалось. — Шурка сообщил, что произошло в день эвакуации детского дома, как ребята с пионервожатой Скворцовой попали под бомбежку, как Таню контузило. — Сейчас она в третьей больнице, у твоей матери... Уже поправляется... — Он хотел было еще сказать, как Таня ждет Виктора, как он нужен и ей и всем ребятам, чтобы помочь им переправиться в партизанский отряд, но не успел.

Виктор, кивнув на ящик с патронами, спросил:

— А этого добра здесь много?

— Хватит. Только таскай да таскай. Мы ведь это по заданию Тани собираем... Для вас.

— Это что значит «для вас»? — насторожился Виктор.

— Ты ведь откуда? Из партизанского отряда? — Шурка неопределенно махнул в сторону леса. — И с каким-нибудь важным заданием. Ведь правда?

Виктор нахмурился, подозрительно посмотрел на мальчишек.

— Ну вот что, — недовольно заговорил он. — Ты чего-то путаешь. Никакого отряда я не знаю. И никакого задания не имею. Просто не сумел уйти с эвакуированными и вот возвращаюсь домой. И ты не вздумай чего-нибудь болтать про меня.

— А чего в городе собираешься делать? — не утерпев, спросил Шурка.

— Экий ты дотошный... — отмахнулся Виктор. — Ну, жить буду, как все... На какую-нибудь работу устроюсь.

Сбитый с толку Шурка растерянно переглянулся с ребятами — вот так встреча. Наболтал парню невесть что, рассказал про оружие, про патроны, про пионервожатую, а Первухе, может, нет никакого дела ни до оружия, ни до Тани.

— Ну, так будь здоров, Шурка, — кивнул Виктор, еще раз поглядев на ящики с патронами. — А куда вы это добро подеваете?

— Это уж наше дело.

— Ну и правильно! Я вас не видел и ничего не знаю. И вы меня не встречали... Только все же эти орешки надо бы в порядок привести. — Виктор взял из ящика патрон, другой, до блеска протер их рукавом ватника и аккуратно положил обратно. — Вот так... Таким манером… Ну, бывай, ребятки! — Он шагнул было на тропинку, ведущую в заросли лозняка, но потом обернулся и вновь обратился к Шурке: — Кстати, где тебя разыскать, если понадобишься?

— Чего нас искать, — буркнул Шурка. — Надо, мы и сами объявимся.

— А все же? Где вы обитаете?

— У нас дом пока без адреса... Ищи между небом и землей — не ошибешься.

Усмехнувшись и пожав плечами, Виктор скрылся за кустами.

— Видали такого, — фыркнул Яша. — Работать он пришел... На фрицев трудиться.

— А может, он того... Перетрухал, — заметил Родька. — И совсем он не партизан. И никакого задания у него нет. Просто он домой прибежал, к мамке.

— Не должно вроде, — сказал Шурка. — Виктор в истребителях был... Бой принял. — И все же ему было не по себе. Ведь он так надеялся, что Первухин поможет ребятам и Тане уйти в лес, в партизанский отряд! А тот вдруг заявил, что ничего о партизанах не знает. Но почему же тогда Виктор заинтересовался патронами, оружием, спросил, где они, мальчишки, проживают. Нет, чего-то он петляет, темнит.

— А дальше чего делать будем? — прервал раздумья Шурки Витол. — Нырять или как?

— На сегодня хватит... — Шурка посмотрел на ящики и распорядился протирать патроны.

— Видали, как Первуха делал?.. Вот и вы так.

Утром, закончив обход больных, Елена Александровна позвала. Таню к себе в кабинет и, прикрыв дверь, сказала, что третьего дня домой вернулся Виктор.

— Вернулся? Оттуда? Из партизанского отряда? — вскрикнула Таня.

Елена Александровна слабо махнула рукой и, помолчав, призналась.

Оказывается, ее сын ни в каком партизанском отряде не был. Просто после того, как истребительный батальон был разбит, Виктор почти три недели бродил по округе. Его дважды забирали патрули и полицаи, допрашивали, держали под арестом, пока наконец ему не удалось пробраться домой.

— Честное слово, Таня, я ничего не понимаю, — пожаловалась Елена Александровна. — Виктор был за линией фронта, мог остаться в армии или присоединиться к партизанам, а он ни с того ни с сего вернулся обратно в город.

Нет, он совсем поглупел, ее сын. Зачем только лезет на рожон! Десятиклассник, комсомолец, первый спортсмен в школе... Да в городе его каждая собака знает, сразу же схватят...

Таня невольно просияла.

«А ведь это он из-за меня вернулся, из-за меня...» Они же клятву дали друг другу, что никогда не расстанутся и вместе уйдут в армию или к партизанам. Значит, он не забыл клятвы!

— А про меня он что-нибудь спрашивал? — ревниво осведомилась Таня.

— Как же, как же! Первый разговор о тебе. Почему ты в больницу попала, как себя чувствуешь... Да он сегодня и сам к тебе зайдет. Жди его после обеда в саду.

— Мы теперь вместе из города будем выбираться, — помолчав, сказала Таня.

— Да, да, непременно, — кивнула Елена Александровна. — Только меня одно беспокоит: Виктор почему-то никуда не хочет уходить из города. Говорит, что будет здесь жить, работать...

— Работать? На них, на немцев?

— Представь себе. Он уже что-то узнает, заводит знакомства.

— Да нет... Не может быть... — опешила Таня. — Вы, наверное, чего-то не поняли.

— Если бы так, — вздохнула Елена Александровна. — Прошу тебя, Танюша, объясни ему, уговори. — И она сообщила, что примерно через неделю группа выздоравливающих красноармейцев будет тайно переправляться из больницы в партизанский отряд. Так что пусть Таня с Виктором готовятся и ждут сигнала.

Через неделю повязка с руки была снята, а еще через три дня Таня уговорила Елену Александровну выписать ее из больницы.

На прощание врач пожелала ей удачи, предупредила, чтобы она не перетруживала левую руку и, главное, вела бы себя в городе осторожно и осмотрительно.

— Я понимаю, с Виктором вы ни о чем не договорились, — вздохнула она. — Так попробуй хоть одна из города вырваться.

— А вы знаете, сколько в городе бездомных ребят? — спросила Таня. — Более пятидесяти человек. Живут в башнях, в подвалах, на чердаках...

— Откуда такие сведения?

— Разведка донесла... И все неухоженные, грязные, голодные... Разве вы после этого ушли бы куда-нибудь?

— Но чем ты можешь помочь им? — удивилась Елена Александровна. — Вашего детского дома в городе нет. Весь персонал выехал. Помещение занято немцами. Школа закрыта...

— Да, ничего пока нет, — вздохнула Таня, расставаясь с врачом.

В сумерки, сопровождаемая встретившим ее Шуркой Кропачевым, она направилась домой.

— На дорогу лучше не лезть, — предупредил Шурка. — Можно на патруль нарваться. Я теперь в монастырь своим маршрутом хожу.

Издали виднелась каменная монастырская стена. Широкая, хоть на тройке катайся, обомшелая от древности, с проросшими из трещин молодыми березками, с узкими окошечками-бойницами, с причудливыми башнями по углам, она уступами поднималась на пригорок и охватывала монастырь неправильным пятиугольником.

К монастырю подошли со стороны оврага, поднялись по крутому взгорку и через пролом в стене, около Шатровой башни, сказались внутри монастыря.

Вдоль стен теснились разномастные монастырские постройки, флигели, службы. Вот в этом двухэтажном мрачноватом здании с узкими окнами, примыкающем к Голубиной башне, помещался их детский дом. Над входом висела нарядная вывеска, на клумбе, сделанной в форме пятиконечной звезды, до поздней осени цвели белые астры, стояла скульптура Ильича, на высокой мачте развевался на ветру красный флаг.

Ничего этого сейчас не было. Клумба взрыта колесами грузовиков, мачта свалена, липы, затеняющие окна, срублены.

Но что это? Шурка попридержал Таню и вгляделся вперед. Во всех окнах горит свет, входные двери распахнуты, к зданию один за другим подъезжают рычащие грузовики, снуют немецкие солдаты в лягушиного цвета шинелях.

— Чего они забегали? — вслух подумал Шурка. — Неужели еще кто прибывает?..

По еле заметной тропинке, пробитой в зарослях бузины, он провел вожатую вдоль монастырской стены к кирпичному флигелю, в котором до эвакуации жили работники детдома.

Пройдя узким коридором, Таня открыла дверь в свою комнату и замерла: здесь вовсю хозяйничали Настя Веселкина и незнакомые ей девочки. Кто чистил картошку, кто подкладывал в печку дрова, кто чинил туфли. На веревке, протянутой через комнату, сохла девчачья одежда.

Увидев невысокую скуластую девушку, девочки растерянно приподнялись.

— Ой, наша Таня вернулась! — кинулась к ней Настя и объявила подругам: — Это Таня... Татьяна Ивановна! Я вам говорила про нее.

— Ну и правильно, что хозяйничаете, — поздоровавшись с девочками, сказала Таня. — Так и надо! Только почему дыму полно?

— Дрова сырые... Осина, — вытирая слезы, буркнула лохматая девчонка, шуровавшая в печке железным прутом.

— А к дровяному складу не подойдешь, — заметила ее соседка. — Часовой там...

Таня спросила, что у девочек сегодня на ужин.

— То же, что и вчера... Грибы да картошка — объеденье... Пионеров идеал, — усмехнулась чернявая повариха, заглядывая в чугунок на плите.

— Я же велела моими запасами пользоваться... Возьмите в шкафу. Крупа там, макароны.

— А мы уж того... — переглянувшись с девочками, сконфуженно призналась Настя. — Прикончили их...

Таня покачала головой. Вот уж не думала, что все ее запасы израсходуются так быстро. Верно говорят, что голод не тетка.

— Тогда обождите... Сейчас что-нибудь раздобуду. — Таня поспешно вышла из комнаты и направилась к детдомовской кастелянше Ефросинье Тихоновне Ткачевой, которая жила в соседнем флигеле. Перед войной пожилую кастеляншу, всю жизнь проработавшую в детских домах и приютах, разбил паралич. За больной одинокой женщиной, как могла, ухаживала ее подруга, уборщица тетя Лиза. Месяца через три Ефросинья Тихоновна несколько поправилась — восстановился голос, окрепла рука, и только правая нога волочилась, как плеть. Эвакуироваться с детдомом кастелянша все же не могла. Вместе с ней осталась и тетя Лиза.

Сейчас, войдя в квартиру кастелянши, Таня и здесь увидела детей. Две худенькие девочки лет шести-семи, тихо переговариваясь, лежали под одним одеялом на диване; в углу, на матрасике, постанывая и тяжело дыша, спал мальчик; еще один мальчик и девочка сидели за столом и при тусклом свете семилинейной лампы что-то сшивали из цветных тряпочек.

— Тетя Фрося! Пришел кто-то, — слабым голосом позвала худенькая, словно просвечивающаяся насквозь девочка-швея.

Из соседней комнаты, тяжело опираясь на костыль, вышла грузная, с сединой в волосах, с отекшим мучнистым лицом Ефросинья Тихоновна.

Таня прижалась лицом к ее плечу.

— Выдюжила, доченька, — грустно сказала Ефросинья Тихоновна. — Вот ведь как война-то тебя сразу опалила...

— А вы как себя чувствуете? — осторожно спросила Таня.

— Ползаю мало-помалу. Лиза вот мне подпорки раздобыла... Вроде опять человеком становлюсь.

Ефросинья Тихоновна спросила, куда Таня думает теперь податься. Конечно, лучше всего пробиться к своим, к выехавшим детдомовцам. Ее там, наверное, ждут не дождутся.

— Хорошо сказать — к своим, — усмехнулась Таня. — А куда, как? Да и надо ли пробиваться? Здесь ведь тоже дети...

— Дети, доченька, дети, — кивнула Ефросинья Тихоновна. — Мы вот с Лизой уже скольких приютили... Здесь у меня малыши, подлечиваем их. А в твоей комнате девочки постарше собрались.

— А в Шатровой башне у Шурки Кропачева девять мальчишек собралось, — тихо сказала Таня.

— Знаю, знаю. Еще девять ртов!.. — вздохнула Ефросинья Тихоновна. — И что ж мы с ними делать будем?

Не успела Таня ответить, как в комнату ввалился дед Силантий, раньше исполнявший в детдоме обязанности сторожа.

Сейчас Силантий изучающе оглядел Ефросинью Тихоновну и Таню.

— Эге... А персонал-то вроде как подбирается. Вот и Татьяна вернулась... Ну что ж, принимайте тогда пополнение: питомцев привел. Три пацана, две девахи.

— Откуда, Силантий?

— Из города, откуда же еще. Ребятню на базаре подобрал, в мусорных ящиках рылись. Такие замурзанные, тощие — страсть! А девчонок просто-таки подсунули мне. Иду по улице, навстречу бабка знакомая, Фомичиха, а с ней две девочки, близнецы, видно. Бабка так и вцепилась в меня. «Коль ты, говорит, вошпитатель из детского приюта, забери у меня сироток. Отец у них в армии, мамашу ночью полицаи забрали, а мне при моих годах и хворях их не прокормить». Я, понятно, толкую, что никакой я не вошпитатель, приюта нет и в помине, а бабка знай свое: «Раз других принимаете, не можете меня, старого человека, обидеть». Ну и сунула мне девчушек. Видала, Тихоновна, какой слух о нас пошел: будто мы детский приют собираем.

— Да ты что, Силантий, — опешила кастелянша. — Куда же нам девать их?

Старик развел руками.

— Ума не приложу. А только, ежели по совести, нельзя иначе... Погибнут же детишки... Ведь те близнецы-то, знаете, чьи? Дочки Фоминой, лекарши из горкома... Ее Семенов выдал.

— Семенов? — вскрикнула Таня. — Это тот самый, что ларьком на базаре заведовал? У которого сад в Заречье?

— Он, мразь! — выругался Силантий. — Прилип-таки к немцам... Полицаем заделался. Партийцев выслеживает, комсомолов. А там, гляди, и до детишек доберется. Эх, жизнь наша, все наперекос пошло!

В комнату вошла уборщица тетя Лиза, коренастая, моложавая женщина в сапогах и стеганке. Вошла она бесшумно, словно тень, прислонилась к притолоке двери и окинула всех невидящими, пустыми глазами.

— Лиза, голубушка, — шагнула к ней Ефросинья Тихоновна. — Что с тобой? Полицаи, что ли, обидели?

Тетя Лиза вяло махнула рукой, потом опустилась на стул и закрыла лицо руками.

— Господи! Что же это делается? Что делается? — сквозь слезы забормотала она. — Там по улицам фургон разъезжает. Большой, зеленый, на колесах. А немцы детишек хватают и в душегубку их, в душегубку. Как собачонок бездомных. И за город увозят. А там, говорят...

— Да уймись ты! — побледнев, вполголоса прикрикнула на нее кастелянша. — Дети же здесь...

В комнате наступило долгое молчание.

«Спасать детей, спасать... Во что бы то ни стало», — с отчаянием подумала Таня, проглатывая подступивший к горлу жесткий комок.

Силантий тоскливо поглядел на женщин.

— Так как же с моими питомцами быть? Ну, с мальчишками еще ладно... как-нибудь пробьюсь. А с девчушками что делать?

— Где они у тебя? — спросила Таня.

— В сторожке отогреваются... Холодную картошку прямо с шелухой уминают.

— Мальчишек ведите в Шатровую башню, к Шурке Кропачеву. А девочек... — Таня вопросительно посмотрела на Ефросинью Тихоновну.

— Что уж там... — Вздохнув, кастелянша переглянулась с тетей Лизой. — Девочек сюда давай. Где пятеро, там и семеро в счет.

В комнату ворвался Шурка.

— Немцы из монастыря выезжают! — возбужденно сообщил он.

Приоткрыв штору, все прильнули к окну.

От освещенного здания детского дома отходили груженные доверху и укрытые брезентом машины. В кузовы двух последних грузовиков солдаты втаскивали детдомовские шкафы из-под книг, столы, тумбочки, зеркальное трюмо, часы в высоком деревянном футляре.

— Вот ворюги... Все подчищают, — со злостью сплюнул Силантий.

— Хоть бы стены оставили — и то ладно, — сказала тетя Лиза.

Ломая кусты, грузовики еще раз проутюжили развороченную клумбу и скрылись за воротами монастырской стены.

На другой день во флигеле появилось еще пятеро детей. Кого привели родственники, кто пришел сам.

Потом в комнату к Ефросинье Тихоновне вошла учительница из шефской школы Анна Павловна, сухонькая близорукая женщина, и сообщила, что у нее на квартире проживают трое бездомных ребятишек, которых она уже подкармливает вторую неделю. Но что с ними делать дальше, она не знает.

Ефросинья Тихоновна сидела за столом, обхватив голову руками. Во флигеле и в башне уже собралось около тридцати детей, а завтра придут новые, заполнят все комнаты, съедят последний хлеб, картошку. Как жить дальше, чем кормить детей, где раздобыть одежду и обувь?

— А если все-таки к начальству обратиться, к новым властям? — не очень уверенно предложила Ефросинья Тихоновна. — Дети ни в чем не повинны... Может быть, пожалеют их и разрешат открыть приют.

— Уж они пожалеют! — зло сказала тетя Лиза. — Вчера матери с ребятами пришли к управе хлеба просить, а полицаи их прикладами.

— Нет, нет, — заговорила торопливо Таня. — Ни к каким новым властям обращаться не будем. Но детей мы должны спасти. Во что бы то ни стало.

— Что же мы с ними делать-то будем? — взмолилась Ефросинья Тихоновна. — Ничего у нас нет.

— Надо поискать... Пойдем к населению. Будем просить хлеб, одежду, топливо. Ведь наши же люди, советские — поймут, помогут. А детей мы должны собрать в одном месте, хотя бы в этом флигеле. — Таня оглядела женщин. — Четверо воспитателей у нас уже есть. А позовем, еще люди откликнутся. Я вот врача уговорю, Елену Александровну.

— Так, Танюша, так, — кивнула Анна Павловна. — А я девчат-старшеклассниц кликну... Тоже помочь не откажутся.

Трое суток детдомовцы выжидали, не займет ли опустевшее здание новая воинская часть. Но никто не занимал. На четвертый день Ефросинья Тихоновна, которую все с ее молчаливого согласия стали считать заведующей детским домом, решила заселить помещение.

Детдомовцы вошли в сумрачное здание с толстыми стенами, с гулкими чугунными плитами на лестницах и ахнули. Мебели и матрацев почти не осталось, комнаты были загажены, замусорены, стекла в окнах побиты, и только детские железные кровати навалом лежали в угловой комнате.

Началась генеральная уборка. Ребята вымели мусор, вымыли полы, расставили кровати по спальням. Из мешков, которые нашли в кладовке, девочки пошили матрасники, набили их соломой из совхозного омета. Из ящиков и кусков фанеры Силантий с мальчишками соорудили столы и тумбочки.

К вечеру затопили баню.

Таня сходила в городскую больницу и попросила Елену Александровну побывать в детском доме.

— В каком детском доме? — удивилась Елена Александровна.

Таня объяснила, что персонал воспитателей (она назвала всех поименно) уже собрал большую группу ребят и занял старое помещение детского дома.

— Ну и персонал, — покачала головой Елена Александровна. — Хлебнете вы теперь горя с ребятами...

— А вас мы просим занять место детдомовского врача, — пригласила Таня. — Вроде как по совместительству ...

— Вот как... Уже и меня в свой штат включили.

— Зарплаты, само собой, не предвидится, но ведь вы не откажетесь?

Елена Александровна развела руками.

— Пошли... Что уж там.

Детдомовцев они застали вымытыми, подстриженными.

Елена Александровна осмотрела детей, отделила троих больных, назначила им лечение и велела поместить их в изолятор.

В тот же вечер ребят разбили на группы — старшая, средняя, малышовая — и разместили по спальням.

Наутро Таня, тетя Лиза, Силантий и Анна Павловна отправились в город. Взяв с собой по пять-шесть ребят, они заходили в дома, квартиры и начинали рассказывать о вновь созданном детском доме, которому так нужна помощь. Рассказывать долго не приходилось. Один вид ребят — истощенных, оборванных — говорил сам за себя.

И люди чем могли, помогали «приюту обездоленных» — так прозвали они вновь возникший детский дом. Давали белье, одежду, обувь, посуду, делились хлебом, картошкой.

В другой раз бабка Фомичиха привела на веревке знакомую ребятам козу, кудлатую, с витыми рогами, с тугим выменем.

— Спрячьте ее поскорее, пока солдаты не отняли, — попросила бабка Ефросинью Тихоновну. — Она еще дойная... Хоть и небольшое, а все вашим малышам подспорье будет.

Козу поместили в сарайчик около монастырской стены, закармливали травой, помоями и каждый день старательно выдаивали.

Нередко жители города подсказывали ребятам, где и что можно раздобыть. В подвале разрушенного дома, около вокзала, лежат запасы каменного угля, в сарайчике на Вязовской улице уехавшие хозяева оставили отличные березовые дрова. Пока все это не растащили, пусть детдомовцы не зевают. И они не зевали.

Не забывал про детдомовцев и Виктор Первухин.

Отбыв свое время в офицерской парикмахерской, он приходил в детский дом, колол дрова, таскал на кухню воду или помогал деду Силантию чинить рамы и двери: зима была уже не за горами.

Иногда он приносил детдомовцам что-нибудь из еды, притаскивал из парикмахерской куски мыла, одеколон, вату, а как-то раз предстал перед Таней и Ефросиньей Тихоновной до смешного толстым и неуклюжим.

— Разденьте меня! — попросил он.

Таня с трудом стянула с Виктора пальто и ахнула: от шеи до пояса он, как мумия, был запеленат в пеструю маскировочную ткань. Ее оказалось метров двадцать.

— Откуда это?

— Один добрый человек подкинул. Со склада... Пригодится? А?

— Еще бы! — обрадовалась Таня.

Ткань покрасили отваром ольховой коры, чтобы не очень бросалась в глаза, и пошили из нее детдомовцам штаны, рубахи, юбки.

Только Шуркина компания не очень жаловала Виктора. Живет парень тихо-мирно, отбывает свои часы в парикмахерской, никого не трогает, не беспокоит. Стоило ли ради этого пробираться в город да еще с важным заданием, как намекнула им Таня?

А может, все это совсем не так и Виктор делает, что надо? И он, наверное, не один, есть у него боевые друзья и помощники. Ведь гремят же взрывы на железной дороге, кто-то расклеивает по ночам листовки, поджигает автомашины, цистерны с горючим.

— А почему Виктор про нас забыл? — как-то раз с обидой спросил у Тани Шурка. — Думает, малявки мы, малышовая группа... А мы кое-что тоже смекаем. — Он достал из-под ватника остро заточенный толстый гвоздь, насаженный на деревянную ручку. — Видали?

Таня с недоумением повертела в руках заостренный гвоздь.

— Это что ж, самодельное шило?

— Вроде того, — ухмыльнулся Шурка. — Мы вчера пять скатов проткнули. Вот этим самым... Поездят теперь фрицы!

Таня только покачала головой.

А через несколько дней, обходя спальню старших ребят, Ефросинья Тихоновна обнаружила за тумбочкой в куче тряпья ручную гранату.

Перепуганная насмерть, она позвала Таню и, показав ей гранату, разразилась жалобами. Ведь их «приют обездоленных» и так держится на ниточке. А вдруг еще обнаружат эту штуковину или случится взрыв? Нет, если мальчишки и дальше будут приносить в помещение такие смертоносные игрушки, сердце ее не выдержит...

Таня, как могла, постаралась успокоить Ефросинью Тихоновну: она сегодня же поговорит с ребятами.

— Да, да, внуши им, — попросила заведующая и кивнула на гранату. — А эту штуковину немедленно выбрось... Ну вот хотя бы в старый колодец...

— И вы ее выбросили? — с откровенным сожалением спросил Родька, когда Таня созвала для разговора Шуркину компанию.

— Это уж мое дело, — отрезала Таня, оглядев ребят. — Вы лучше скажите, кто из вас притащил в спальню гранату?

— Из нашей пятерки вроде никто не мог, — растерянно сказал Шурка. — Все оружие у нас в лесу, в тайнике. Под башней только один ящик с ракетами...

Но отмалчивались ребята недолго.

— Это наша граната, — признался Родька. — Моя и Юрика Зайцева.

— Зачем она вам? — спросила Таня.

— А мы ее в полицая шарахнем... В Семенова. Или в гестапо, — с ожесточением буркнул Родька. — За Юркину маму... За ребят, за все. Пусть знают...

Таня схватилась за голову. Она хотела сказать, что все это очень опасно, рискованно, может навлечь подозрение на других детей, на взрослых, но потом поняла, что никакая сила не остановит ребят, не помешает им мстить врагу, не охладит их ярости и гнева. Значит, надо только прибрать мальчишек к рукам, подсказать, чтобы они не натворили глупостей, направить их по верному пути.

— Ну, вот что, — твердо сказала Таня. — Гранату я передам Виктору. И запрещаю вам без его разрешения что-либо предпринимать против немцев. Будете действовать только по его заданию...

С продуктами в детском доме становилось все труднее и труднее. Дед Силантий, тетя Лиза и Таня целую неделю водили ребят на совхозное поле копать подмороженную картошку. Но ее становилось все меньше.

Скрепя сердце Ефросинья Тихоновна уменьшила детям дневной паек.

Из подмороженной картошки, отрубей и жмыха тетя Лиза пекла невзрачные, темные, разваливающиеся блинчики — «тошнотики», как их называли ребята.

«Если дети так будут питаться, они и до весны не доживут», — раздумывала Ефросинья Тихоновна.

Как-то раз Шурка и Родька сообщили Тане, что за последние дни им очень повезло и они раздобыли для детдома кое-что съестное.

Все началось с того, что они стали следить, как возчик Барсуков доставляет на Жужелице для офицерской столовой продукты. Третьего дня он вез из овощехранилища мешки с картошкой. За мостом, у поворота дороги, Барсуков остановил подводу и направился к дому знакомого полицая Петракова, наверное, за тем, чтобы опохмелиться. За последнее время возчик частенько ходил пьяненький.

Шурка с Родькой, конечно, время даром не теряли. Скинули с подводы два тяжелых мешка с картошкой, волоком оттащили их в придорожные кусты, завалили хворостом, сухими листьями. И, притаившись за кустами, стали ждать, что будет дальше. Минут через двадцать Барсуков, покачиваясь — как видно, крепко опохмелился, — вернулся и, не заметив пропавших мешков, поехал дальше.

На другой день он вез со склада опять какие-то мешки и ящики. И все повторилось, как в первый раз. Барсуков отлучился от подводы, и Шурка с Родькой сумели стащить с нее тяжелый мешок с пшеном и поволокли его в сторону от дороги. Но не успели они спрятать мешок в придорожных кустах, как появился Мишка Барсуков и уставился на ребят выпуклыми зелеными глазами.

Поздно вечером, когда Таня пробиралась в свою комнату во флигеле, ее неожиданно окликнули:

— Скворцова, обожди-ка!

Замерев, Таня остановилась. Вынырнув из-за угла флигеля, к ней приближался Барсуков.

— Вы зачем? Что надо? — хрипло выдавила Таня.

— Ну, здравствуй, Татьяна... Может, все же руку подашь?

Таня, сжав кулаки, молча сунула их в карманы.

— Понимаю, — усмехнулся Барсуков. — С холуем и шкурой лучше не разговаривать. Но все же меня послушай... Есть для тебя новость. — Он оглянулся, помолчал и, наклонившись к Тане, совсем тихо добавил: — Не нуждаешься ли в дровах?

Таня продолжала молчать. Пароль был правильный, тот самый, что ей сообщил Виктор, но как-то не укладывалось в сознании, что этот опустившийся, обросший неаккуратной, клочковатой бородой человек в рваном полушубке, с кровоподтеком под глазом мог быть связанным с партизанами.

— Я от Лесника. Он жив-здоров. Спрашивает: не нуждаешься ли ты в дровах? — повторил Барсуков. — Да ну же... Очнись...

— Нуждаюсь, особенно в березовых, — с трудом проговорила Таня.

— Ну, это — другое дело, — кивнул Барсуков. — Можно и поговорить. Лесник интересуется, как у вас дела в детдоме.

— Ой, Иван Данилович, — внезапно ослабев и прислонившись к перилам крыльца, шепнула Таня. — Что ж вы так долго не объявлялись? Совсем у нас плохо стало...

— Знаю, все знаю. — Барсуков отвел Таню за угол флигеля и сообщил, что по заданию Лесника он старался помочь детдомовцам, давая им возможность стащить с подводы кое-что из продуктов.

— Так вы знали об этом? — удивилась Таня. — И о картошке и о крупе с макаронами?

— Еще бы не знать. Только уж подмога-то мизерная. На ваши восемьдесят ртов разве столько надо? А больше у меня не получается никак. Но сейчас есть новости. От Лесника пришло сообщение, что партизаны отбили у немцев машину с продуктами, с солью и часть соли передают детскому дому.

— Соль! — Таня от радости даже приглушенно вскрикнула. Ведь соль теперь дороже любых денег! На нее можно выменять все что угодно: сало, муку, керосин, спички. — Где же она?

— Соль спрятана в лесу, в Зосимовском овраге. И теперь вся загвоздка в том, как ее переправить к вам.

— Это мы сумеем, — заявила Таня. — У ребят тележка есть. Они перевезут.

— Нет, так не годится! — Барсуков объяснил, что после нападения партизан на машину с продуктами немцы выслеживают и забирают каждого, у кого обнаруживают соль. — Да и не выпустят ребят из города без пропуска. Давай лучше так. Я достану тебе пропуск из комендатуры, и ты поезжай с ребятами в лес за дровами. — И он рассказал, как добраться до Зосимовского оврага.

— А где мы лошадь достанем?— растерянно спросила Таня.

— Жужелицу вы у меня можете взять. Только чтобы тихо. И вроде без моего ведома. А потом опять ее во двор ко мне загоните.

— Все понятно, Иван Данилович! — кивнула Таня, и на душе у нее потеплело. Значит, там, в лесу, помнят о них, не забыли.

Она доверительно посмотрела на Барсукова.

— А вы, Иван Данилович, Леснику передайте... Наши ребята тоже кое-что для них приготовили. — Она назвала место в лесу, где было спрятано собранное оружие. — Партизаны могут себе забрать.

— Уже забрали, все чин по чину, — усмехнулся Барсуков. — Лесник просил спасибо вам передать.

— Как забрали? — удивилась Таня. — Кто ж им сообщил?

— Леснику, конечно, я сообщил, — помолчав, признался Барсуков. — Такая уж моя работа... На то я здесь и оставлен. А мне про тайник с оружием Виктор рассказал.

— Значит, вы с ним... — начала было Таня, но Барсуков остановил ее:

— Много об этом говорить не будем. Дело вроде ясное. Все мы одной веревочкой связаны.

В этот же день Таня собрала в Шатровой башне Шуркину компанию и сообщила, что собранное ими оружие и патроны партизаны переправили к себе в отряд.

Мальчишки просияли.

— А еще какое задание будет? — спросил Шурка.

— Есть задание... Самое неотложное. — Таня рассказала, что партизаны в Зосимовском овраге приготовили для детдома три мешка соли.

Утром, взяв с собой Шурку, Родьку и Витола, Таня отправилась с ними в лес. Все было сделано так, как они договорились с Иваном Даниловичем. Она получила пропуск для поездки за дровами, а мальчишки по ее совету увели у Барсукова Жужелицу.

— Ну и пентюх этот Барсуков! — сообщил довольный Шурка. — Вывели лошадь со двора, запрягли в сани, а он так и не проснулся. Может, и не возвращать ему больше Жужелицу?

Но Таня сказала, что к вечеру лошадь надо обязательно вернуть обратно. Так будет лучше.

— И вообще вы не привязывайтесь к Барсукову.

— А что... он тоже, как Виктор?

— Что да как, сказать не могу, но он человек хороший, помогает нам.

Часа через полтора Таня с ребятами добралась до Зосимовского оврага.

— Теперь будем искать трехпалую сосну, — сказала она. — Соль где-то около нее.

Найти сосну оказалось не так уж трудно. Она действительно была приметная, с шероховатым, темным, неохватным стволом, из которого, как вытянутые пальцы, тянулись к небу три медно-бронзовых ствола. Недалеко от сосны высилась припорошенная снегом куча хвороста. Раскидав ее, ребята обнаружили три грузных мешка.

Как по команде, их руки легли на грубую мешковину, и сквозь нее пальцы нащупали хрустящие зернистые комочки.

Это была соль! Лица мальчиков просияли. Так теперь же детдомовцы настоящие богачи! За эти хрустящие комочки они сумеют выменять, раздобыть все что угодно.

Перетащив мешки с солью в розвальни, ребята прикрыли их соломой, а сверху принялись накладывать хворост, жерди, бревна.

— Посуше дрова выбирайте, — предупредила Таня. — Чтоб лошадь не замучить.

Но воз все же получился высоким, тяжелым, раскидистым. Его туго перевязали веревкой, потом наломали охапку рябиновых веток с мерзлыми красными ягодами и тронулись в обратный путь. Таня вела Жужелицу под уздцы, а мальчишки шагали вслед за подводой.

Перед въездом в город лошадь на минуту остановили и решили, что Тане лучше забраться на воз, Родьке с Витолом идти позади подводы, а Шурке впереди.

С полчаса ехали спокойно.

Встречались хмурые, неулыбчивые горожане. Они волокли санки с мешками, катили самодельные тележки. Иногда подводу перегоняли грузовики с немецкими солдатами, вихрем пролетали мотоциклисты.

«Только бы не патруль... Только бы про соль не догадались», — поеживаясь, думала Таня. Неожиданно Шурка, шагавший впереди подводы, остановился.

— За поворотом патруль... — сообщил он. — Офицер и три солдата. Чего делать будем?

Таня посмотрела по сторонам: мостовая шла в глубокой выемке, сворачивать было некуда.

— Давайте ко мне! — Придерживая Жужелицу, она махнула мальчишкам рукой. Те забрались на воз.

— Глядите веселей. И давайте лучше споем, — предложила она и, взмахнув рукой, высоким голосом затянула:

— «Эх, полным-полно моя коробушка ... »

Переглянувшись, мальчишки подхватили. Пели усердно, громко, хотя и не очень в лад.

Подвода поравнялась с патрулем. Подняв руку, рослый, щеголеватый офицер заставил остановить лошадь.

Оборвав песню, Таня протянула пропуск и, путая немецкие слова с русскими, принялась объяснять, что сейчас зима, дети замерзают и они ездили в лес за топливом.

Офицер окинул взглядом порозовевшее лицо девушки и, кивнув на ребят, усмехаясь, спросил, неужели юная фрау уже имеет трех сыновей.

Сделав усилие, Таня заулыбалась — нет, она еще очень молода и не замужем, а это ее братья. Она назвала каждого по имени: Александр, Вольдемар, и Родион.

Теперь заулыбался и офицер. Он молодцевато козырнул девушке и вернул пропуск — можно ехать и можно петь. Очень приятная песня.

Подвода приближалась к деревянному мосту. Около него расхаживали два полицая. Вглядевшись, Таня узнала одного из них: Семенов. Этого улыбочкой не возьмешь. Говорят, что он старается почем зря: роется у прохожих в корзинах, сумках, не пропускает ни одной подводы.

Таня попридержала лошадь.

— А хотите, мы полицаев отвлечем, — шепнул Шурка, заметив ее растерянность. И он кивнул Родьке и Витолу: — Затевайте драку! Налетайте на меня. Будто мы с базара идем.

Мальчишки мигом очутились на дороге и завели потасовку. Они бросались друг на друга, размахивали кулаками, падали в снег. Шурка истошно вопил, вырывался от приятелей, отбегал в сторону и все ближе продвигался к мосту. Наконец он подбежал к одному из полицаев и схватил его за полу шинели.

К концу месяца Ефросинья Тихоновна получила предписание из городской управы освободить помещение для воинской части.

Ефросинья Тихоновна бросилась было в управу, разыскала Преловского, но тот только замахал на нее руками: приказ есть приказ, и он должен быть выполнен немед- ленно. И пусть самостийно возникший детдом размещает детей где угодно и не рассчитывает на помощь управы.

А наутро приехали на грузовике солдаты и по-хозяйски заняли помещение. Детские кровати, постели, тумбочки, все оборудование столовой и кухни было вытащено на улицу.

Воспитатели долго ломали голову, где же теперь расселить ребят? Виктор и Барсуков посоветовали Тане разместить детдом на окраине города, в совхозе «Городище».

Воспитатели осмотрели совхозную усадьбу и решили ее занять. Другого выхода у них все равно не было.

В полдень длинная вереница детдомовцев потянулась из монастыря на окраину города, перенося на руках свой скудный скарб. Потом Шурка с разрешения Барсукова пригнал Жужелицу, запряженную в сани, и на них погрузили тяжелые вещи.

С переездом в совхоз работы детдомовцам прибавилось. Под жилье пришлось приспособить старую бревенчатую школу. Классы утеплили, поставили в них кирпичные печи-самоделки, застеклили разбитые окна или забили их досками и фанерой.

В совхозе было много старых сараев и амбаров, да и лес находился рядом — и детдомовцы не испытывали недостатка в топливе. А главное — немцы редко заглядывали в совхоз, и ребята здесь чувствовали себя куда свободнее.

Приближался Новый год. Таня и Ефросинья Тихоновна решили порадовать детей: устроить елку.

Девочки принялись клеить из цветной бумаги гирлянды, раскрашивать еловые шишки. Дед Силантий, побывав на базаре, выменял на соль немного грецких орехов и леденцовых петушков на палочках. Потом Шурка с Родькой забрались в дровяной сарай и принялись мастерить из осиновых чурок игрушки.

Эта затея возникла у Родьки, отец которого слыл в деревне искусным резчиком по дереву.

За работой ребята разговорились о событиях в городе. Позавчера сгорел льнозавод, в офицерский клуб кто-то подбросил мину, и она разнесла половину здания, третьего дня на окраине слышали перестрелку.

— А ничего, дают им жару-пару! — ухмыльнулся Шурка.

— И кто это орудует? — вслух подумал Родька. — То ли партизаны, то ли подпольщики?

Потом ребята вспомнили про Виктора. Куда он исчез? Вот уже больше недели не показывается в детдоме и не дает им никаких заданий.

— А давай чего-нибудь сами придумаем! — шепнул Родька. — Насолим фрицам к Новому году.

— Ну, ну, — остановил его Шурка. — Сказано же: никакой отсебятины. Слушать команду.

Не успел Родька ничего ответить, как скрипнули ворота, и в сарай кто-то вошел.

— Ты что? — послышался встревоженный голос Тани.

— Здесь никого? — Ребята узнали голос Виктора.

— Да одни мы, одни, — успокоила Таня. — Случилось что-нибудь?

— Случилось... Васю Погребова схватили, — вполголоса сообщил Виктор.

— Когда, где? — прошептала Таня.

— Только что... Около станции. — И Виктор сбивчиво рассказал. На железной дороге партизаны уничтожили все водокачки. Уцелела только одна — на городской станции. И вот он получил из отряда приказ: уничтожить водокачку. Партизаны изготовили специальную толовую шашку и переправили ее Виктору. Осталось подбросить эту шашку в кучу угля около водокачки.

Дважды подпольщики пытались подобраться к водокачке, но ничего не получалось: часовые охраняли ее и днем и ночью. Сегодня они с Васей Погребовым сделали еще одну попытку и почти уже отвлекли часового, но тут патруль задержал Васю. Виктору едва удалось улизнуть.

— Что же теперь с Васей будет? — спросила Таня.

— Кто знает... Может, и выпустят: улик ведь против него никаких...

Виктор замолчал, потом достал из корзины, прикрытой сеном, увесистый кусок антрацита.

— Эту штуку я пока у тебя оставлю.

— Уголь? — удивилась Таня. — А я думала, мина какая.

— Она и есть. Толовая шашка вделана кусок антрацита. Штука серьезная. Ты спрятать можешь?

Таня бережно уложила кусок антрацит в угол сарая и забросала дровами.

— А что с ней дальше будет?

— Думаю, все же поднести фрицам это подарочек к Новому году, — помолчав, сказал Виктор. — Правда, нелегко это. Вот если бы из твоих мальчишек кто помог...

— Послать ребят с такой штукой? — Таня испугалась. — А если схватят... Лучше я сама с тобой пойду.

— Тебе нельзя. — Виктор покачал головой. — Ты при своем деле, при детях...

— Да что я, трусиха какая?.. От всего меня прячете. Сказала, пойду — и пойду.

— Ладно, — заколебался Виктор. — Я подумаю... А завтра решим.

Они вышли из сарая. Шурка с Родькой долго не могли выговорить ни слова.

— Она пойдет с Виктором, — наконец выговорил Шурка. — Пойдет... Я ее знаю...

— А ты слышал, что Первухин сказал? — заметил Родька. — Мы ему помочь можем.

Шурка возбужденно взглянул на приятеля.

— А что! Мы на станции все ходы-выходы знаем. Давай скажем Виктору, пусть берет нас с собой.

Родька покачал головой.

— Не возьмет. И Таня не пустит. Давай лучше сделаем все сами, без Тани и Виктора. Где толовая шашка лежит, мы знаем. Утром заберем ее и двинем на станцию. Будто за углем.

В эту ночь Шурка с Родькой улеглись на одну койку и долго не могли заснуть, обдумывая план на завтрашний день.

Хотя они и знали на станции все ходы и выходы, но пробраться к водокачке было не так легко.

— А если живность какую на полотно выпустить? — шепнул Родька. — Помнишь, как часовые за поросенком гонялись, когда он у какой-то тетки из корзины вырвался?

— Откуда у нас живность? — вздохнул Шурка.

— А коза? — осенило вдруг Родьку.

— Чтоб малышей без молока оставить?

— Так она не доится. Ее продавать хотят.

На следующее утро ребята осторожно вывели козу из сарайчика и направились к станции.

Шурка нес в корзине «новогодний подарочек», притрусив его сеном, а Родька тянул упрямую козу за веревку.

У железнодорожного переезда мальчишек остановил полицай и спросил, куда он ведут козу.

— А на базар, — бойко ответил Родька. — Знаете, какая она... Жрет мало, а молоком хоть залейся. Может, вы купите?

Полицай брезгливо покосился на тощую козу:

— Давай, шаромыги, проваливай!

Отойдя от полицая, ребята свернули в сторону и малолюдными переулками пробрались к станции. Недалеко от нее высилась кирпичная водокачка. От улицы ее отделяла серая железобетонная ограда, вернее, ее остатки. Вся она была в проломах, дырах и трещинах. Мальчишки с козой перелезли через один из проломов и, затаившись между штабелями старых шпал, осмотрелись.

До водокачки оставалось еще шагов двести. В нижней ее части помещалась кочегарка, у входа лежала груда угля, тускло блестели куски антрацита. В эту кучу и надо было подбросить «новогодний подарочек». Вокруг водокачки, как лошадь на привязи, расхаживал часовой. Он пританцовывал, постукивал от холода ногой об ногу.

— Ага, прихватывает! — ухмыльнулся Шурка и кивнул приятелю. — Ну что ж, начнем... Как договорились...

Родька достал из кармана ломоть хлеба — свою и Шуркину порцию к завтраку, дал козе немного откусить и, помахивая хлебом перед мордой козы, полез под вагон.

Соблазненная хлебом, коза охотно последовала за мальчишкой. Они подлезли под один состав, под другой, еще под один... А позади двигался Шурка с корзиной в руках и подталкивал козу.

Но вот составы кончились, впереди свободные рельсы, меж ними водокачка, и часовой около нее. Родька вытолкнул козу из-под вагона, с силой ударил ее кулаком в зад, и бедное животное, жалобно заблеяв, метнулось в сторону водокачки.

Часовой на какое-то мгновение опешил, но тут же схватился за автомат и по привычке закричал: «Хальт! Хальт!»

Это напугало козу еще больше. Она резко повернула обратно и заметалась между путями, потом помчалась к станции. Часовой дал очередь из автомата и побежал за козой, которая недалеко от семафора вдруг кувыркнулась и упала.

Этого момента Шурка только и ждал.

Выскочив из-под вагона он мигом пересек свободные пути, добежал до водокачки и, выхватив из корзины «новогодний подарочек», сунул его в кучу угля. И, не задерживаясь, бросился назад под вагоны, потом к пролому в ограде.

Здесь его уже поджидал Родька.

Ребята вернулись в детдом. Их встретила перепуганная Таня.

Пришлось обо всем ей рассказать.

— Ой, ребята! — призналась Таня. — Я извелась за эти часы. Но кто вам разрешил пойти на такое дело?

— Нельзя вам с Виктором на станцию ходить, нельзя, — упрямо заявил Родька. — Приметные вы очень...

Наступил канун Нового года. В детдоме зажгли елку. Силантий, нарядившийся дедом-морозом, раздал ребятишкам подарки, Таня затеяла с малышами у елки игры и танцы... А взрыва все не было.

Шурка с Родькой не находили себе места. Они молча переглядывались, посматривали на окна, чутко ко всему прислушивались, то и дело выбегали на улицу...

Водокачка взлетела на воздух под утро, когда детдомовцы крепко спали.

Об этом Тане и старшим ребятам сообщил перед завтраком дед Силантий, только что вернувшийся из города. Станция оцеплена солдатами и полицаями, паровозы заправляют водой ведрами, на путях застряло немало составов, спешащих к фронту.

— Слушок идет, партизаны такой новогодний подарочек поднесли... Ай, орлы, ай, чапаи! — не мог сдержать своей радости Силантий.

Сегодня в детдоме намечался банный день. С утра Таня со старшими ребятами и дедом Силантием возили с речки воду, пилили дрова.

В разгар работы Таню отыскала встревоженная тетя Лиза и сказала, что Ефросинья Тихоновна ждет ее в дежурке.

— Полицай Семенов зачем-то приходил.

Таня вздрогнула. Появление Семенова всегда приносило какую-нибудь беду. Таня бросилась в дежурку — маленькую угловую комнату в школьном здании.

Ефросинья Тихоновна, тяжело навалившись на стол, сидела белая, как береста. Елена Александровна, пришедшая в детдом, чтобы провести очередной медосмотр, держала заведующую за руку, прослушивала пульс. В комнате пахло валерьянкой.

Анна Павловна стояла у окна и про себя читала какую-то бумагу.

— Что... Что случилось? — упавшим голосом спросила Таня. — Зачем приходил Семенов?

Учительница протянула ей лист бумаги.

Таня пробежала ровно отбитые на машинке строчки и похолодела: это было предписание об отправке детей в Германию. Ссылаясь на распоряжение немецких властей о том, что детский дом возник незаконным путем и что его работники не могут правильно воспитывать детей, городская управа приказывала под личную ответственность госпожи Ткачевой в течение трех суток подготовить детей к отъезду. Бумага была подписана городским головой Преловским.

— Вот и конец всему... Теперь уж никуда не денешься, — произнесла Анна Павловна.

Мысли одна тяжелее другой проносились в голове Тани. Удар, страшный удар обрушился на их детский дом! Неужели все, что перенесли ребята, было напрасным? И это теперь, когда наши войска погнали гитлеровцев из-под Москвы и, может быть, вскоре освободят их город? Неужели дети будут вывезены в Германию, чтобы стать батраками на фермах, в имениях или донорами в больницах?

«Что же делать, что делать? — мучительно раздумывала Таня. — Надо срочно повидать Ивана Данилыча, Виктора. Пусть они свяжутся с партизанами и дадут им знать, что ожидает детей. Может быть, те сумеют что-то придумать... Но где взять время, если до отправки ребят осталось трое суток? Всего лишь трое суток! Вот если бы оттянуть отъезд детей в Германию дней на десять или хотя бы на неделю... »

— В лес уходить надо... Всем... Немедля. И уводить с собой детей, — подняв голову, наконец заговорила Ефросинья Тихоновна. — Может, к партизанам пробьемся.

Она потянулась за костылем. Но тот скользнул по краю стола и с грохотом упал на пол.

— Эх, Тихоновна! — поднимая костыль, жалобно сказала тетя Лиза. — Какой уж из тебя ходок... Да и куда мы с малышами тронемся в такой лютень...

— Тогда старших уводите, — вздохнула Ефросинья Тихоновна. — А я с малышами здесь останусь... Мне не привыкать...

— Нет, сами уйти мы не сумеем, — вполголоса сказала Таня. — Немцы нас догонят и вернут обратно. Тут надо другое. Помните про девчат из пошивочной мастерской? Их тоже в Германию хотели отправить. А они справку от врача получили, что у них трахома. Ну, отправка и задержалась. — Таня повернулась к Елене Александровне и встретилась с ней взглядом. — Я знаю тех девчат. Никакой у них трахомы не было. Просто им хороший доктор попался. Вот если бы и нам так сделать...

— Ты что же хочешь? — тихо спросила Анна Павловна. — Чтобы мы объявили, что у наших детей трахома?

— Не обязательно трахома, — поспешила объяснить Таня. — Можно и другую болезнь подобрать. Вот тиф, скажем. Главное, чтобы в детском доме карантин объявить. Хотя бы дней на семь, на десять. А самим за это время с партизанами связаться... Елена Александровна, вы согласны со мной?

— И отчаянная ты голова, Татьяна, — вздохнула Ефросинья Тихоновна и посмотрела на врача.

— Лучшего выхода, пожалуй, не придумаешь, — помолчав, сказала Елена Александровна. — Ну что же... Я готова на все. Сегодня же напишу заключение, что в детдоме начался сыпной тиф. Заболевание тифом дает карантин на две недели.

— А если немцы разнюхают? — спросила тетя Лиза. — С вас же первый спрос.

Елена Александровна вздохнула:

— Риск, конечно, большой... А отвечать при случае нам всем придется. И давайте похитрее действовать. — Она попросила подготовить двух-трех детдомовцев к тому, чтобы они согласились лечь в карантин, как тифозные больные.

...В сумерки к Тане подошел Шурка и сказал, что ему надо срочно поговорить.

— И мне надо, — призналась Таня.

Они вошли в пустующую дежурку, зажгли коптилку.

Шурка выглядел напряженным, взъерошенным, как будто только что закончил с кем-то нелегкий спор. Немного помедлив, он вполголоса спросил, правда ли, что ребят из детского дома отправляют в Германию.

Таня подтвердила, что все это правда и что на сборы им дано всего три дня.

— Так мы и знали, — мрачно отозвался Шурка. — Раз Семенов заявился — добра не жди... Вот мы и решили — не ехать. Разбежаться кто куда.

— Кто это «мы»?

— Ну вот мы... Мальчишки. Наша компания. Будем жить в городе, тайно, беспризорниками. Или проберемся к партизанам.

— Решили, значит? — усмехнулась Таня. — Боевая четверка спасается от отправки в Германию. А остальные? Малыши, девочки?

Шурка молчал.

— А я думала вам другое дело поручить, посложнее... — И она объяснила, что все ребята должны поверить, что у них в детдоме началась эпидемия. А для этого двое-трое детдомовцев должны лечь на две недели в изолятор и притвориться, что они заболели тифом.

— Ну, это проще простого. Только скажите — от охотников отбоя не будет. Вот хотя бы Фильке Мясному — он поспать дюже любит. Или девчонкам.

— Нет, Шурка... Тут сила нужна... Характер. Чтобы не сорваться, выдержать. И я очень надеюсь на тебя. Знаю, в смелости тебе не откажешь, но тут смелость должна быть особая. И подумай, кого бы ты взял себе в пару. Кому веришь, как самому себе?

— Пожалуй, Родьке, — подумав, сказал Шурка. — С ним можно. Или Витолу...

После часового ожидания в приемной Ефросинья Тихоновна и Елена Александровна вошли наконец в кабинет городского головы.

— Мы по вашему вызову, — напомнила Ефросинья Тихоновна. — Из детского дома.

Секретарша подсунула Преловскому папку с бумагами.

— Та-ак, — иронически заговорил Преловский. — У вас, значит, неожиданно вспыхнул тиф.

— Да. Позавчера вечером, — подтвердила Ефросинья Тихоновна. — Двое мальчиков лежат с высокой температурой в изоляторе.

— И это утверждает мадам Ткачева, которую никто и нигде не утверждал в должности директора детского дома. — Преловский брезгливо поднял за уголок бумажку с заключением Елены Александровны. — А диагноз ставила доктор Первухина, жена офицера Красной Армии, которую также никто не назначал врачом в детский дом. Не так ли?

— Но врач всегда врач... — сдержанно заметила Елена Александровна. — И дети действительно больны. Мы уже объявили карантин в детском доме.

— А не кажется ли вам, что вы поспешили со своим заключением? Рекомендую пере-смотреть его... И как можно скорее... Тем более что срок отправки детей остается прежним.

Елена Александровна побледнела.

— Если вы мне не верите, — как можно спокойнее сказала она, — можете прислать любого специалиста... Вот хотя бы профессора Хазарова...

Ей вспомнилась эта фамилия потому, что до войны она слушала лекции профессора в мединституте, потом практиковалась у него в клинике. Хазаров, как большинство жителей города, не успел эвакуироваться, сейчас служил в городской инфекционной больнице и, кажется, был у немцев на хорошем счету.

— Вы знаете профессора Хазарова? — спросил Преловский.

— Немного... Я когда-то у него училась...

Преловский задумчиво побарабанил пальцами по столу, затем распорядился пригласить к нему профессора Хазарова.

Второй день Шурка с Витолом находились в «карантине».

Он был устроен наспех в пионерской комнате, узкой и длинной, как ученический пенал. Из комнаты убрали все лишние вещи, завесили окно занавеской, принесли из спальни две железные койки, две тумбочки и повесили на двери устрашающую надпись: «Карантин».

Родьку воспитатели в «карантин» не поместили: сочли, что тот не выдержит положения мнимобольного, сорвется и убежит.

Шурка с Витолом в одном нижнем белье лежали под теплыми одеялами и томились без дела.

Время от времени в «карантин» заходили Таня с Еленой Александровной и в какой раз втолковывали ребятам, как они должны себя вести, чтобы детдомовцы поверили, что они действительно тифозные: лежать тихо, спокойно, громко не разговаривать, на кроватях не возиться, к окну не подходить и в форточку не выглядывать.

На третий день пребывания в «карантине», едва только тетя Лиза успела накормить «больных» завтраком, как к ним поспешно вошла Таня.

— Мальчики, по кроватям, — вполголоса приказала она, прислушиваясь к голосам за дверью. — Сейчас вас будет осматривать доктор из городской больницы, профессор Хазаров.

Она настороженно оглядела комнату, убрала в шкаф шахматы, настольный бильярд, книги, поправила на ребятах одеяла, сунула им под мышки градусники.

— Хазаров?! — приподнимаясь, спросил Шурка. — Это который у немцев...

— Да, да, — кивнула Таня. — Его прислали сюда из городской управы.

— А чего нам делать? — осведомился Витол.

— Отвечать на вопросы, стонать, жаловаться... — Желая как-то подбодрить ребят, она растерянно улыбнулась. — Ну, мальчики, держитесь! Помните, что вы больные...

И Таня, в последний раз оглядев комнату, скрылась за дверью.

Вскоре в «карантин» вошла Елена Александровна и вслед за ней профессор Хазаров в белом халате. Профессор был высокий, чуть сутулый, с седыми клочковатыми бровями на хмуром, усталом лице, глаза прикрыты темными очками.

Елена Александровна показала ему карточки «больных».

Бегло просмотрев их, профессор попросил доктора оставить его наедине с ребятами. Елена Александровна вышла. Хазаров опустился на табуретку и пощупал у Шурки пульс.

— Ну-с, молодой человек, что болит?

— Ой, дяденька доктор, все болит! — застонал Шурка. — Жар, ломота в руках-ногах... Пить охота.

Хазаров достал из-под мышки у Шурки термометр.

— М-да! А температура всего лишь тридцать семь и три десятых. — Он понюхал термометр. — Чем под мышкой натирал? Чесноком или луком?

— Что вы, дяденька доктор! Это, наверное, градусник испортился. Вы у Витола проверьте... Он всю ночь бредил... Будто он уже в Германию попал и у него кровь выкачивают...

— Какую кровь? Зачем? — Профессор, приподняв очки, пристально вгляделся в лица мальчиков.

— А вы разве не знаете, зачем наших ребят в Германию... — с тоской вырвалось у Витола.

— Дяденька доктор! — вновь заговорил Шурка. — А я вас помню... Вы меня в больнице лечили, когда я скарлатиной болел. Я и Борьку вашего знаю... Вместе учились...

— Да, да, все может быть, — каким-то отсутствующим голосом ответил профессор.

— Борька мне еще книжку не вернул. Про разведчиков. Библиотечную. Вы скажите ему…

Вздрогнув, профессор опустил на глаза темные очки, тяжело поднялся с табуретки и направился к двери.

...В это время в дежурке в напряженном ожидании сидели Елена Александровна и Ефросинья Тихоновна. У двери, слегка приоткрыв ее и поглядывая в коридор, стояла Таня. Ей хорошо видна была лестница, ведущая со второго этажа, по которой вот-вот должен был спуститься профессор Хазаров. В конце коридора маячила фигура полицая Семенова, который пришел в детдом вместе с профессором.

— Вы думаете, он поможет, этот профессор? — посмотрев на врача, спросила Ефросинья Тихоновна. — Кто он вам? Родственник, приятель?

— Да нет, ни то, ни другое, — помолчав, ответила Елена Александровна. — Но он же человек... русский. А потом у него собственный сын погиб... И жена. Во время эвакуации. От бомбежки.

— Идет... Профессор идет, — вполголоса предупредила от двери Таня.

Сутулясь более чем обычно, Хазаров вошел в дежурку, снял халат. Елена Александровна и Ефросинья Тихоновна поднялись ему навстречу.

— Вы правы, коллега, — сухо бросил профессор врачу. — У мальчиков действительно тиф. — Он присел к столу, написал на листке бумаги заключение, потом предупредил: — Но имейте в виду, этой бумажкой дело еще не кончается. Ваших тифозных придется отправить ко мне в инфекционную больницу.

Елена Александровна едва не вскрикнула:

— К вам? В тифозное отделение?

— Вот именно. Вы же сами врач и понимаете, что без этой меры ни вашему, ни моему

заключению никто не поверит.

Таня переглянулась с Ефросиньей Тихоновной. Как? Здоровых детей отправить в тифозное отделение? Разве мог кто подумать, что дело примет такой оборот?

— Профессор! — обратилась к нему пораженная Ефросинья Тихоновна. — Но дети же действительно могут заразиться.

Хазаров помрачнел.

— Да, такая возможность не исключена. Риск, конечно, имеется. Но иного выхода нет ни у вас, ни у меня. Для видимости ваши мнимобольные обязательно должны быть помещены в больницу. Без этого карантин может быть отменен. — И, поднявшись, он деловито сказал: — Сегодня же пришлю санитаров. Подготовьте мальчиков, предупредите их обо всем. Я постараюсь сделать все возможное, чтобы они остались здоровыми...

Профессор ушел, а женщины еще долго обсуждали между собой, как им поступить с Шуркой и Витолом: не говорить, куда их увезут, или сказать?

— Обязательно. И всю правду, — заявила Таня.

— Здоровых детей к тифозным! — сокрушенно ахнула Ефросинья Тихоновна. — Это же верная гибель.

— Почему гибель? — возразила Елена Александровна. — Ведь профессор обещал сберечь их...

— А может, попрятаться ребятишкам, скрыться куда? — осторожно предложила тетя Лиза. — Повезут их санитары в больницу, а они по дороге возьми и сбеги. Ищи-свищи потом.

Покачав головой, Таня принялась доказывать, что сейчас им никак нельзя еще раз навлекать на себя подозрение со стороны городской управы. Им во что бы то ни стало необходимо выиграть время, чтобы установить связь с партизанами. И поэтому надо сделать так, как советует профессор.

Она поднялась и кивнула Елене Александровне:

— Пойдемте к нашим «больным», поговорим с ними. Я уверена, что ребята поймут... Должны понять. 

К вечеру к детдому подъехал больничный фургон с двумя санитарками. Закутанные по самые глаза платками, в больших кожаных перчатках, санитарки вытащили из фургона брезентовые носилки и направились в изолятор.

В этот час выходить на улицу детдомовцам было строго запрещено: ведь у них в доме тиф и двух заболевших товарищей сегодня отправляют в инфекционную больницу. Но ребята, хотя и затаились в спальнях, не спускали с фургона глаз. Они обступили все окна, выглядывали в форточки, а группа мальчишек даже забралась на чердак и наблюдала за фургоном через слуховое окно.

Первым из изолятора вынесли Витола, за ним Шурку.

«Больные» лежали на носилках, укрытые до подбородка одеялами, и выглядели тихими, обессиленными. Детдомовцам, прильнувшим к окнам спален, даже показалось, что Шурка с Витолом дышат тяжело, прерывисто и лица их пылают от высокой температуры.

— Здорово их прихватило! — разговаривали между собой ребята.

— Наверное, простудились, когда воду для бани возили!

— Их сам профессор Хазаров смотрел. Сыпной тиф у них обнаружил.

— А не заболей они, что бы с нами стало? — с тоской выдавил кто-то из мальчишек. — Загнали бы нас сейчас в теплушки...

— Страдальцы вы наши! Мученики! — неожиданно запричитала тетя Лиза, провожавшая «больных». — И куда вас только увозят...

— Не надо... Перестаньте, — умоляюще шепнула ей Таня. — Ребятам и так не по себе... — И она поспешно обернулась к Шурке с Витолом: — Ничего, мальчики, ничего... Все будет хорошо, все обойдется. — Она даже попыталась улыбнуться, но улыбка получилась жалкой и растерянной. Ребята ответили ей понимающим, грустным взглядом.

Таня вспомнила, как незадолго до приезда санитарок она и Елена Александровна разговаривали с ними в изоляторе. Как она и предполагала, мальчики все поняли с первых же слов и без возражений согласились лечь в больницу.

— Подумаешь, в тифозную больницу попадем! — с деланной беспечностью отмахнулся Шурка. — Пусть хоть и заболеем, ничего страшного. Вылечимся как-нибудь... Только бы ребятам хорошо было... — И он спросил, удалось ли Тане связаться с партизанским отрядом.

Таня сказала, что к партизанам с ее донесением уже отправился один надежный человек, но ответа пока еще нет. Но он будет, непременно будет, партизаны их не забудут, надо только подождать. Вот двухнедельный карантин и поможет им решить судьбу детского дома.

Санитарки принялись всовывать внутрь фургона носилки с «больными».

— Шурка, Витол! — неслось из открытых форточек. — Поправляйтесь скорее!

— Мы вас ждем!

— Навещать будем!

Не выдержав, Шурка сбросил одеяло, высунулся из фургона и готов был что-то крикнуть в ответ, но, заметив предупреждающий взгляд Тани, только помахал детдомовцам рукой.

Санитарки закрыли дверь, и фургон тронулся.

В этот же день Таня заглянула на квартиру к Барсукову. Жена сказала, что Иван Данилович вот уже третий день как уехал получать в деревне овес для лошадей и до сих пор не вернулся. Прихватил он с собой и Мишку. Не случилось ли чего с ними? Может, приболели дорогой или лошадь ногу повредила?

— А немцы их не могли забрать? — спросила Таня.

— Не должно... Иван Данилыч начальством послан, от комендатуры... Документы у него в порядке.

Прошло еще два дня, а Барсуковых все не было. Обеспокоенная Таня решила, что Ивану Даниловичу никак не удается напасть на след партизанского отряда или он вызвал подозрение у полицаев и те арестовали его.

А может быть, партизанам сейчас не до детей? Ушли в другой район, выполняют операцию или отбиваются от карателей?

Встречая воспитателей, Таня читала в их глазах немой вопрос: «Куда же запропастился твой надежный человек? Почему молчат партизаны?».

— Надо ждать... Время у нас еще есть, — пыталась успокоить их Таня, хотя и сама она чувствовала, как стремительно проходят дни карантина.

«Как же все-таки установить связь с Лесником? — раздумывала она. — Как дать ему знать о том, что ждет ребят?»

Таня встретилась с Виктором и высказала мысль, что, может, ей самой пробраться в лесной край, к партизанам. Взять с собой Родьку Седых, собрать кое-какое барахлишко и пойти по деревням выменивать его на продукты. Так теперь многие делают.

Но Виктор отсоветовал. В городе усилились аресты и преследования, без пропуска в деревни никого не впускают, и добраться до партизан Тане едва ли удастся. Надо все-таки надеяться на Барсукова: связной он опытный, верный, не было случая, чтобы не выполнил задания.

— А дни-то летят, — с тревогой напомнила Таня. — До конца карантина осталось всего лишь восемь суток.

— Тогда давай так, — подумав, решил Виктор. — Ждем Барсукова еще два дня. Не вернется — я сам пойду к партизанам.

На седьмой день Таня вновь отправилась к Барсуковым: больше ждать было невозможно. Если Иван Данилович с Мишкой все еще не вернулись, тогда к партизанам отправится Виктор.

В дом к Барсуковым Таня сразу не вошла: Иван Данилович просил заглядывать к нему пореже и с оглядкой. Она несколько раз прошлась по противоположной стороне улицы, рассчитывая на то, что жена Барсукова выйдет к колодцу за водой или направится на базар.

Но из дома никто не показывался.

Таня решила, что еще раз пройдет по улице, повернет обратно и тогда уж постучит в калитку к Барсуковым.

Но постучать не пришлось. Калитка, ведущая в сени, неожиданно распахнулась, и двое полицаев вывели оттуда жену Барсукова — немолодую женщину с растрепанными волосами. Один из полицаев нес в руках корзину, набитую какими-то бумагами.

«Обыск был... Наверное, листовки нашли», — догадалась Таня, едва успевшая укрыться за толстым стволом дерева.

— Куда вы меня? Зачем? — растерянно бормотала жена Барсукова, стараясь убрать под платок выбившиеся волосы. — Как же я дом-то без призора оставлю... Да и муж у меня в отъезде, по делу уехал.

— Отъездился твой муженек... Поводил всех за нос, — фыркнул полицай. — Будет вам сейчас теплое свиданьице. Шагай, давай шагай! — Он грубо подтолкнул женщину кулаком в спину и заставил ее идти вдоль тротуара.

Проводив глазами полицаев и жену Барсукова, Таня поспешила в детдом. «Значит, Иван Данилыч арестован, — раздумывала она. — Но успел ли он повидать Лесника, привез ли от него какие-либо указания? Как теперь узнать об этом? И где находится Мишка: посажен вместе с отцом или сумел скрыться?»

Все эти вопросы Таня выложила перед Виктором, когда он пришел в детдом. Но тот ничего не смог объяснить и решил, что надо ему самому срочно пробираться к партизанам.

— Теперь уже поздно... Не успеешь, — безнадежно сказала Таня.

— Все равно пойду, — заявил Виктор. — Надо успеть. Завтра с утра попробую вырваться из города.

Виктор отправился домой, но вскоре вернулся и ввел в дежурку сына Барсукова, Мишку.

— Вот и он, долгожданный... Еле на ногах стоит. Лесом к нам пробирался, на лыжах.

Измученный, прихрамывающий Мишка с трудом переступил порог. Левой рукой он опирался на лыжную палку, кисть его правой руки была замотана пропитавшимся кровью шарфом.

— Миша! Откуда ты? — ахнула Таня. — Я уж думала, что тебя вместе с отцом забрали...

— Было такое дело, — хрипло признался Мишка. — Сначала-то все будто хорошо шло, а перед самым городом мы на патруль нарвались. Обыск, конечно, проверка. А у нас в санях, под мешками с овсом, взрывчатка... Для Виктора везли, от партизан. Ну, отца и застукали. А я бежать. Прихватил чужие лыжи в деревне да лесом к вам...

— А с рукой что?

Мишка отмахнулся.

— Да пустяк. Полицай вдогонку пальнул... Поцарапало малость.

Таня перевязала мальчику руку, напоила горячим чаем, и Мишка рассказал, что с ним произошло за эти дни. Выехав с отцом из города, они долго разыскивали партизанский отряд Лесника. По дороге их дважды забирали полицаи, долго проверяли документы, потом не раз задерживали партизанские заставы. Долго ли, коротко ли, добрались они наконец до отряда. Отец сообщил командиру, что детдомовцев собираются отправить в Германию.

— И что Лесник сказал? — нетерпеливо спросила Таня.

— А вот слушай, — вполголоса продолжал Мишка. — Было у партизан срочное совещание. Ваша затея с карантином им очень понравилась. И пока у вас длится этот «карантин», они решили всех детей вывезти.

— Как это вывезти?

— План, значит, такой. Партизаны присылают в город две боевые группы. Одна из них подходит к льнозаводу, завязывает перестрелку с немецкими солдатами и отвлекает их внимание. А в это время другая группа действует на противоположной стороне города, в совхозе Городище, тайно подбирается к детдому, грузит ребят в сани и увозит их к себе в лес. Понятно? Вывоз детей назначен в ночь с девятнадцатого на двадцатое.

— Значит, осталось всего шесть дней, — вслух подумала Таня.

— Времени в обрез, — кивнул Мишка: — Так что начинай действовать. От Лесника тебе такое задание: надо подготовить к отъезду всех ребят и воспитателей, одеть их потеплее, собрать нужные вещи.

— Ну, Миша, и смельчак же ты! — похвалила Таня. — Такие вести нам принес — лучше не придумаешь.

Мишка поднялся.

— Так я домой пойду. Мамку повидать надо...

Таня тяжело вздохнула, но так и не смогла сказать, что его мать увели полицаи.

— Нет, нет! — удержала она мальчика. — Сейчас домой тебе нельзя. Час поздний, тебя может забрать патруль. Сегодня заночуешь у нас...

Уложив Мишку спать, Таня не выдержала и, хотя было уже совсем поздно, разбудила воспитателей.

— Большая новость, товарищи! — сообщила она, когда все собрались в дежурке. — Надежный человек вернулся. Связь с партизанами установлена.

И Таня передала все, что узнала от младшего Барсукова.

Утро началось с неожиданностей. После оттепели ударил мороз, задул резкий, северный ветер. Он переметал сухой снег, обжигал лица, руки, перехватывал дыхание, и ребята старались не выглядывать из жарко натопленных спален.

— Полнолуние подошло. Не иначе с неделю морозы продержатся, — определил Силантий, когда они с Таней отправились утром на речку за водой.

«Как же мы в такую погоду выезжать будем? — подумала Таня. — Поморозятся все».

А когда Силантий и Таня привезли с речки бочку с водой, их ожидала еще одна новость. Перед окнами прохаживался полицай Семенов.

В помещение он не заходил, опасливо поглядывая на устрашающую надпись: «Вход запрещен. Здесь тиф», — и крутился вокруг детдома, приплясывая от холода и пряча сизый нос в поднятый воротник шинели.

Никого из посторонних в помещение полицай не пропускал, а воспитателям и ребятам объявил, что выход в город им запрещен: раз карантин, обязаны они сидеть в доме и не высовывать носа на улицу.

— Что, ваше благородие, — переглянувшись с Таней, насмешливо обратился к полицаю Силантий, — явились наших ребятишек позабавить? Ишь, какие кренделя на морозе выкаблучиваете...

— Стойте, близко не подходите, — замахал Семенов руками на Таню и Силантия. — Развели тут заразу тифозную. А мы вас еще охраняй, мерзни тут на юру. Ну, да ничего, скоро вы загремите отсюда. Закатают вас куда подальше...

— А может, и не закатают, — озорно усмехнулась Таня. — У нас еще один мальчик от тифа свалился. Карантин-то, похоже, не скоро снимут...

— Выдумываешь, девка.

— Не верите — зайдите в изолятор. — Таня кивнула на вход в детский дом.

— Ладно, не болтай много, проходи, — буркнул полицай, отходя подальше от Тани и Силантия.

А про больного в изоляторе Таня и в самом деле ничего не выдумала: там лежал Мишка Барсуков. У него поднялась температура, рука воспалилась, мальчик стонал, звал мать, рвался домой.

Елена Александровна обработала рану, сделала перевязку, дала снотворное, и мальчик забылся тяжелым сном.

— Куда же он теперь? Дома у него ни матери, ни отца... Да и самого его забрать могут...

— Никуда мы его не отпустим, — заявила Таня. — Он с нами жить будет... В детдоме. Мы ему даже новое имя подобрали... Теперь он Петя Ключников.

К полудню Семенова сменил другой полицай — долговязый рябой парень, и Таня выведала у него, что с сегодняшнего дня детдом будет охраняться.

Девушка встревожилась. Неужели немцы о чем-то начинают догадываться? Или их действительно так перепугал объявленный карантин?

В эти дни детский дом жил лишь одной мыслью: скорее бы наступило двадцатое число.

Старшие ребята, предупрежденные Таней о партизанской операции, были на удивление старательны и послушны. Они заботливо следили за малышами, которым было сказано, что детдом еще раз переселяется в новое помещение, более теплое и благоустроенное. Они безоговорочно выполняли каждое указание воспитателей: помогали им упаковывать вещи, белье, посуду, набивали мешки продуктами. Вещи предусмотрительно делились на самые необходимые, которые непременно надо будет захватить с собой, и вещи второй очереди, которые на худой конец можно и оставить. Ведь неизвестно, на скольких подводах приедут за детьми партизаны и сумеют ли они погрузить все мешки и узлы.

Потом принялись запасаться теплыми вещами. Морозы крепчали, а ребятам предстояло ехать на санях и затем, может быть, жить в лесных землянках.

Вели себя детдомовцы тихо, осторожно, спать ложились рано, из помещения почти не выходили, чтобы не попасться на глаза полицаям, по-прежнему дежурившим около детдома.

Не забывали ребята и про Шурку с Витолом. Это же явная несправедливость: они уедут, а их товарищи останутся в тифозной больнице

— А если им убежать оттуда? — как-то предложил Родька.

— Как это убежать? — не поняла Таня.

Мальчишки изложили свой план. Сегодня же они обманут полицая и проберутся к больнице — они уже были там не раз, знают все пути подхода и через форточку предупредят Шурку и Витола, чтобы те готовились к побегу. А вечером девятнадцатого числа они принесут им одежду и обувь, «больные» вылезут через форточку и вернутся в детдом.

— Неплохо придумано, — согласилась Таня. — А кто возьмется за это?

Желающих набралось добрый десяток, но Таня отобрала только двоих — Родьку и Яшку.

Наконец наступил долгожданный вечер

Воспитатели уложили ребят спать пораньше. Старшие легли в постель одетыми, в любую минуту готовые к подъему.

Воспитатели тоже были наготове. Таня выдала Родьке и Яшке одежду и обувь и отправила их выручать Шурку с Витолом.

— Действуйте осторожно, двигайтесь по одному, — наказала она. — На глаза никому не попадайтесь.

Силантий и тетя Лиза проверили входные двери и не стали, как обычно, запирать их на крючки и засовы, а в спальнях даже вытащили из рам шпингалеты и гвозди, чтобы можно было легко распахнуть окна и передать малышей в руки партизан.

Потом все воспитатели собрались в дежурной комнате и через «глазки» в опушенных колючим инеем стеклах принялись наблюдать за лесом.

За окнами по-прежнему сияла луна, и вокруг нее проступало лилово-оранжевое кольцо — верный признак надолго установившихся морозов. От стужи потрескивали бревенчатые стены помещения, снег под ногами полицая, расхаживающего перед детдомом, сердито скрипел и повизгивал.

— Ох и погодка! — вздохнула Ефросинья Тихоновна, припав к «глазку» в окне. — Да и сам Семенов сегодня дежурит... Не к добру все это.

— Ничего, — успокоила Таня. — Попробуем сделать так, чтобы он не мешал нам. — Она вытащила из корзины три бутылки самогона, выменянного на базаре на соль, и передала их Силантию и тете Лизе. — Действуйте, как договорились... Веселитесь, гуляйте.

— Да уж мы гульнем! — усмехнулся старик и, забрав самогон, вместе с тетей Лизой пробрался в сторожку.

Вскоре оттуда донеслось нестройное, сбивчивое пение подгулявших людей. Промерзший полицай настороженно вскинул голову. Пение не прекращалось. Семенов наконец не выдержал и заглянул в сторожку.

Силантий, не жалея дров, жарко топил железную печурку, тетя Лиза жарила на сковородке картошку со свининой, на столике стояла початая бутылка самогонки.

— Богато живете, — покосился Семенов. — С чего это пирушку затеяли?

— А чего нам, малярам? — заплетающимся языком принялся объяснять Силантий. — Не все вашему брату шнапсом баловаться, в такой мороз и нам не грех по маленькой пропустить...

Семенов раскричался: в городе не положено никаких ночных гулянок, и он сейчас заберет их в комендатуру.

Но тепло, пышущее от печурки, соблазнительный запах жареной картошки со свининой и особенно бутылка с самогоном сделали свое дело, и вскоре полицай присоединился к пирушке.

Таня выглянула в форточку — Семенова на улице нет, пения из сторожки не слышно.

— Кажется, клюнуло... Угощается Семенов, — кивнула она Ефросинье Тихоновне.

— И что ты затеяла, Татьяна? Разве нам с таким бугаем справиться?

— Ребята помогут... Да и самогон свое дело сделает.

Часам к одиннадцати в сопровождении Родьки и Юрика в дежурку ввалились Шурка с Витолом.

— Больные вы наши! Герои! — обняла их Ефросинья Тихоновна. — Вырвались все-таки!

— Вас не заметили? Погони нет? — спросила Таня.

— Все в порядке, — ответил Шурка. — Как в палате стихло, мы раз-раз в форточку... А как здесь?

— Да вот сидим, ждем. Вскоре придется еще одну операцию провести. — Она рассказала про пирушку в сторожке у Силантия, про полицая Семенова. — Тетя Лиза должна сигнал подать.

Таня разбудила в спальне еще четырех ребят, привела их в дежурку и объяснила, что они должны будут делать.

Ожидание казалось бесконечным. Только около полуночи все собравшиеся в дежурке услышали через форточку, как тетя Лиза в сторожке тонким, пронзительным голосом запела: «А я млада-младешенька».

Таня поднялась.

— Это сигнал. Пошли, ребята!

Неслышно войдя в сторожку, они увидели, что Силантий обнимается с осоловевшим Семеновым. Не мешкая, Таня с ребятами накинули на голову полицая одеяло, свалили на пол и связали веревкой по рукам и ногам, в рот засунули тряпичный кляп.

Полицай дергался, мычал, но освободиться не мог.

— Мычи, мычи, скотина безрогая... Кончилось твое холуйство! — в сердцах сплюнул Силантий. — Куда его теперь? В прорубь, что ли, сунуть?

— Нет, зачем же? — сказала Таня. — Партизаны его прихватят с собой... Вместо языка. — Она велела ребятам присматривать за связанным полицаем, а сама с дедом Силантием отправилась в лес встречать партизан.

Около часа ночи на противоположной стороне города, в районе льнозавода, занялось зарево, глухо защелкали выстрелы.

— Началось... Теперь уже скоро, — вслух подумала Таня, пробираясь вместе с Силантием по дну оврага в глубь леса.

Но сколько ни вглядывались вперед, ничего не заметили: ни людей, ни подвод. И только негромкий голос откуда-то сбоку заставил их замереть и остановиться.

— Тихо, ни с места!

Из-за кустов вынырнули два парня в белых маскировочных халатах с автоматами в руках. Бесшумно скользя на лыжах, они подъехали ближе.

Таня назвала себя.

Парни проводили ее к командиру группы, которая расположилась за поворотом оврага, в ельнике. Здесь же были и лошади, запряженные в широкие сани-розвальни, застланные сеном. Таня насчитала около двенадцати подвод.

— Наконец-то! — бросилась она к командиру группы. — Мы уже готовы... — И Таня доложила, что путь к дому свободен, полицай связан и лежит в сторожке.

— Это хорошо! — похвалил командир. — Значит, обойдемся без лишнего шума. — Он распорядился подогнать подводы поближе к детскому дому.

Партизаны и старшие детдомовцы вынесли из спален малышей, уложили в сани, прикрыли тулупами, сеном. С особой осторожностью уложили на сено больного Мишку Барсукова. Потом разместили на подводах старших ребят и воспитателей, все приготовленные вещи, не забыли прихватить и полицая Семенова.

Через полчаса погрузка была закончена. Командир приказал обозу трогаться в обратный путь.

— Куда мы теперь? — спросила Ефросинья Тихоновна, все еще не веря, что наконец-то кончились дни немыслимых бед и страданий, что ребят не увезут на чужбину, не лишат Родины.

— К своим едем, к своим, — сказал командир. — Пока у нас в лесу поживете, в лагере, а потом переправим вас в партизанский край, откроем детский дом.

Возчики погоняли лошадей. Повизгивая полозьями саней, обоз все дальше уходил в лесную глушь.