Tok. Национальный бестселлер. Япония

BAKUDAN© 2022 Katsuhiro Go.

All rights reserved. Published in Japan in 2022 by KODANSHA LTD., Tokyo.

Publication rights for this Russian edition arranged through KODANSHA LTD., Tokyo

Design concept: Masato Takayanagi

В оформлении переплета использованы фотографии:

© Zhenjin Li, Jose A. Bernat Bacete / Gettyimages.ru

Перевод с японского Ю. Б. и И. А. Ежелевых

© Ежелевы И.А. и Ю.Б., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство Эксмо», 2025

«На воскресной Акихабаре – и такая вот толчея», – подавленно думала Юкари Хосоно. Даже на спуске с эскалатора от платформы линии Джей-Ар Собу [1] кто-то да находился рядом с ней на расстоянии касания кожи. А когда она вышла наружу и влилась в поток пассажиров линии Яманотэ, плотность пассажиров возросла настолько, что она испытала удушье. Столкнувшись плечами с обгонявшим ее мужчиной, она было остановилась, но тут же кто-то другой врезался ей в спину. Даже не взглянув на Юкари с ее поспешными извинениями, человек проследовал дальше. Выйдя через турникет, Юкари увидела девушек в косплейных нарядах, расточавших улыбки; были там и мальчики. Ей приходилось слышать о косплейщиках, но, увиденные собственными глазами, они выглядели не очень реалистично. Юкари, быстро пройдя мимо, почувствовала в подмышках проступивший пот.

Для сентября погода была душной. «Это не столько температура воздуха, сколько жар самого города», – подумала Юкари. Улицы сделали частично пешеходными, и множество людей двигались по ним в разных направлениях. Явственно чувствовалось, что каждый из них пришел сюда ради какого-то собственного развлечения, и Юкари охватил неприятный дискомфорт. Настроение чужака, втершегося каким-то образом на мероприятие давних друзей.

«Эти девочки выглядели бы симпатичнее, если б сделали себе нормальный макияж и носили нормальную одежду, а не эти юбки с рюшами и нелепые повязки на глазу…» Юкари верила, что именно это и есть «нормально», но в этом квартале она почувствовала себя неуместной. Опустив голову, проверяя дорогу по карте на смартфоне, она пошла дальше.

Заходящее солнце окрашивало нагромождение зданий красным. Юкари вдруг с чего-то остановилась и оглянулась. Пешеходная зона выглядела как праздничная прихрамовая ярмарка, устроенная в долине из зданий. В дальнем ее конце находился железнодорожный мост, а окна уносящихся вдаль поездов отражали закат. Юкари странным образом лихорадило от слияния двух чувств: атмосферы грусти по поводу окончания праздника – и надежд, возлагаемых на долгожданный вечер.

Юкари сместилась поближе к тротуару, а затем слегка закусила губу.

Целью, с которой она приехала сюда, была выпивка с членами университетского кружка. Будучи застенчивой и нерешительной, Юкари так и не завела себе друзей на факультете, и круг ее общения ограничивался членами кружка, в который ее пригласили после поступления в университет. Но к выпивкам душа у нее не лежала. Потому ли, что алкоголь, который ее тайком заставляли пить еще до совершеннолетия, не подходил ее организму, либо по какой-то другой причине, но так или иначе спиртное ей совершенно не казалось вкусным. Опьянение не делало ее веселой и приятной в общении и было для нее только тратой денег. «И все же, – говорила себе Юкари, – если время от времени не показываться на таких вот сходках, можно утратить свои позиции. Обо мне все просто забудут».

К тому же это всего несколько часов.

Хотя Юкари и пыталась подбодрить себя такими мыслями, по мере приближения к месту встречи чувство подавленности овладевало ею все больше. Ей даже показалось, что она испытывает недомогание – проскользнула малодушная мысль, не отказаться ли от участия по этой причине. С другой стороны, Юкари осознавала и то, что хочет повидать всех, хочет ощутить себя в атмосфере общей болтовни. К тому же сегодня соберутся только те, с кем Юкари была накоротке. «Та заботливая подруга уж точно раз в тридцать минут будет давать высказаться и мне». В конце концов, прошло уже два года, и сейчас уже никто не станет требовать многого от Юкари. «Даже если я буду говорить банальности или рассказывать что-то неинтересное, все просто выслушают меня и покивают. Они же неплохие люди. Однако…»

На смартфон пришло сообщение, и Юкари вздрогнула. С недобрым предчувствием осторожно открыла сообщение… Так оно и есть: та заботливая девушка, на которую она рассчитывала, сообщала, что простыла и на встречу не придет.

«А, госпожа Хосоно!» Впереди, на расстоянии нескольких метров, собрались члены кружка. «Мы здесь, мы здесь!» – замахали они руками, и Юкари неловко помахала им в ответ. Состроила улыбку – и в этот момент откуда-то из темного уголка ее сознания донесся голос: «Вот бы сейчас на этот город упал метеорит…»

– Я смотрю, ты тут расслабляешься…

Мужчина, к которому с этими словами обратился Исао Тодороки, застенчиво улыбнулся и почесал голову. Стрижка ежиком на его голове выглядела так, будто на ней вырастили черный мох. Под волосами блестел широкий лоб. Густые брови, двойной подбородок с бросающейся в глаза щетиной, щеки пухлые и упругие.

– Ты небось впервые в таком месте?

– Ну, в общем-то, да, к моему большому стыду.

Тодороки посмотрел на записку, которую получил от присутствующего в помещении полицейского в форме. В ней угловатыми иероглифами было записано: «Тагосаку Судзуки, 49 лет».

– Слушай, завязывай ты с этим! – Тодороки нарочито грубо бросил записку на металлический стол.

– О чем это вы? – Мужчина сделал круглые глаза. «Эти кругленькие глазки удивительно хорошо соответствуют его толстому телу, просто противно», – подумал Тодороки.

– Я об имени и фамилии. Назови свои настоящие имя и фамилию [2].

– Вы неправы, господин сыщик. Меня часто подозревают в том, что это не моя фамилия, но я на самом деле Судзуки. Подлинный и настоящий Тагосаку Судзуки.

– Послушай, – вздохнув, сказал Тодороки. – Мы ведь тут же все выясним, если решим проверить; дело нехитрое. Даже если ты соврал, я не собираюсь сердиться, да и вина твоя более тяжелой от этого не станет. Более легкой она тоже не станет, но я просто предлагаю тебе – может, будем общаться по-хорошему?

Мужчина вытаращил свои круглые глаза.

– По-хорошему, говорите? – пробормотал он с потрясенным видом. Ни сыщик, ни следственная комната, похоже, не выводили его из душевного равновесия. Вероятность того, что отпечатки пальцев, взятые у мужчины, найдутся в полицейской базе данных, казалась большой.

– Ладно, оставим это. – Тодороки откинулся на спинку стула с трубчатыми ножками, взял со стола записку и смял ее в кулаке. Сзади он почувствовал на себе взгляд младшего по должности полицейского, протоколировавшего допрос. В этом взгляде ощущался упрек, помощник как бы говорил ему: «Слушай, веди допрос как следует». Но каких-то особых эмоций у Тодороки это не вызвало.

– Итак, господин Судзуки. Правда ли, что ты нанес ногой удар по автомату с напитками в винном магазине, а затем рукой ударил сотрудника магазина, который пришел, чтобы остановить тебя?

– Да, это тоже правда. Клянусь небесными и земными богами, чистая правда. Постыдная, конечно, история…

– Возраст сотрудника магазина, которого ты ударил, и как он выглядел, помнишь?

– Да. Возраст у него плюс-минус как у меня, он более худой, чем я, одет был в рубашку поло… ну, еще волос у него побольше, чем у меня. Бороды у него не было, – добавил Судзуки. Это словесное описание вполне соответствовало облику владельца винного магазина, с которым незадолго до этого Тодороки встретился в своем кабинете.

– Хорошо, господин Судзуки, а почему ты сегодня был пьян?

– Выпил дома три банки тюхая [3]. Господин сыщик, вы финальные игры лиги смотрите? Я о бейсболе говорю. О дневных играх. Я фанат «Дрэгонс» [4], а вот «Джайантс» [5] сильно не люблю.

Это был матч на стадионе «Токио доум», в котором ни в коем случае нельзя было проигрывать, и Судзуки, по его словам, с самого начала, когда судья дал команду «Плей болл!», был прикован к телевизору.

– И что же, чем это все закончилось? Да тем, что нас вынесли пять – один. Вы подумайте: пять – один! Нет, я все могу понять – ну проиграли, тут ничего не поделать; но чтобы шесть раз выбивать хиты и при этом заработать только одно очко – это вообще что такое?! Да, конечно, я уже ко всякому привык, но сегодня это меня реально вывело из себя. От бессилия даже слезы потекли. И даже после того, как матч закончился, меня это продолжало бесить – все больше и больше. В такой степени, что это было уже не загасить тюхаем из круглосуточного магазина. Вот я и решил: раз меня это так вывело из себя, надо купить в винном магазине добротное спиртное и оторваться как следует. Но, дойдя до магазина, я наконец-то сообразил: у меня ж денег нет! Не в том смысле, что у меня в кармане не было кошелька. У меня в кошельке денег не было! Ни одной купюры в тысячу иен, ни одной монеты в сто иен. Влип я, в общем… И стыдно было, и бешенство охватило. Вот я и сорвался – отвел душу на том автомате, который был передо мной… Я ничего не имею ни против этого магазина, ни против его сотрудников. Чувствую себя виноватым перед ними. Но, думаю, с каждым, наверное, время от времени случается что-то подобное…

– Если такое с людьми и случается, они реально не бьют других. По крайней мере, обычно до этого не доходит.

– Ну да, согласен, все именно так, как вы говорите… – Судзуки с готовностью кивнул и беспечно засмеялся. Вид его расслабил Тодороки. Как же безмятежна эта страна!

– Впрочем, сотрудник магазина, которого ты ударил, говорит, что не намерен устраивать шум по этому поводу, если только ты оплатишь вмятину на автомате и расходы за лечение.

– Вот как? Буду очень признателен… Однако ж во сколько примерно мне это обойдется?

– М-м… я ведь не производитель торговых автоматов и не доктор. Но если, скажем, ты положишь в конвертик сто тысяч, то приличия, наверное, будут соблюдены.

– Сто тысяч, значит?

Судзуки неспешно поднял глаза. Невыразительный свитер, дешевенькая куртка… По всему видно, что у него нет денег. Вид у него такой, что словам про кошелек, в котором нет ни одной тысячеиеновой купюры, вполне можно поверить, а вот существование жилья, в котором можно смотреть бейсбольные трансляции, вызывает сомнения. Честно говоря, у полиции нет желания из-за таких незначительных последствий возбуждать уголовное дело. По крайней мере, у Тодороки такого желания нет вообще. И раз потерпевший относится к этому так же, все наверняка будут довольны, если эта история будет быстро и благополучно разрешена.

При одном условии: если у Судзуки есть деньги.

– Даже если я на голову встану, сто тысяч – это невозможно, – как бы смеясь над самим собой, дал вполне ожидаемый ответ Судзуки.

– А какую сумму ты потянешь? – без особой надежды спросил Тодороки.

– Я бы и сам хотел это знать… – притворно вздохнув, ответил Судзуки. – Господин сыщик, может быть, вы мне в долг дадите?

От изумления у Тодороки перехватило дыхание. Судзуки, похоже, является законченным мерзавцем. Находящийся позади Тодороки молодой сержант Исэ по-прежнему раздраженно лупил пальцами по клавишам лэптопа.

– Ладно, а как вам такой вариант: я окажусь полезным вам, господин сыщик, а вы каким-нибудь образом уговорите потерпевшего господина…

– Что значит «окажешься полезным»? – На лице Тодороки появилась язвительная улыбка. – Может, регулировщиком на улице поработаешь?

– Ну что вы, право… Это приведет только к тому, что аварий станет еще больше, и на этом все кончится. Я и сам понимаю, что человек я неуклюжий, и у меня нет ни одного положительного качества… – Вздохнув, Судзуки продолжил: – Впрочем, у меня есть одно качество, в котором я давно не сомневаюсь: у меня бывает мистическое озарение. И я, может быть, смогу предвидеть какой-нибудь инцидент и заранее сообщить вам об этом.

Он что, все еще пьян? Тодороки вновь посмотрел на Судзуки. Румянца на его щеках нет, речь не производит впечатление сбивчивой. Напротив, он выглядит настолько трезвым, что даже начинаешь сомневаться: правда ли, что он устроил пьяный дебош? Язвительная улыбка исчезла с лица Тодороки.

– Ты что-то знаешь? Где-то услышал о планируемой краже или о сделках с наркотой?

– Да ну что вы, откуда мне знать такое? У меня и мужества-то нет иметь связи с этим страшным миром криминала… А я всю жизнь, с самого своего рождения, был жалким и малодушным человеком. Впрочем… Который сейчас час?

– Десять часов. Будет через пять минут.

– Вот как? Хм, мне кажется, у меня может быть озарение… Что бы это могло быть? Чувствую, произойдет инцидент. И где же он случится?.. Кажется, в районе Акихабары. Думаю, впрочем, что это не будет что-то уж очень ужасное.

– Слушай, что ты такое болтаешь?

– Ровно в десять часов в районе Акихабары, наверное, что-то произойдет.

– Иди к черту! На шутку это не тянет.

– Но ведь, господин сыщик, вы же не одолжите мне сто тысяч иен?

– Легко тебе говорить… У меня тоже зарплата маленькая!

– А у меня долгое время вообще никакой зарплаты нет. – Судзуки пожал плечами. – Я вообще, можно сказать, мертвец…

– Слушай, ты! – Тодороки впервые посмотрел прямо в лицо дебоширу. – Как тебя зовут на самом деле?

– Я же говорю: Тагосаку. Тагосаку, от которого нет никакой пользы…

Тодороки почувствовал доносящийся гул – как от сотрясения земли. «Конечно, – подумал он, – это всего лишь иллюзия». И все же предчувствие его не оставляло. Тодороки обернулся и посмотрел в сторону Исэ. Как только их взгляды встретились, тот быстрым шагом вышел из следственной комнаты.

Тодороки вновь повернулся в сторону Судзуки. На лице у того блуждала легкая улыбка. «Выражение лица у него на редкость тупое. Омерзительная физиономия…» Впрочем, Судзуки уже не выглядел пьяным.

– Во сколько начался бейсбол?

– В два часа, – тут же ответил Судзуки.

– Сколько банок тюхая ты выпил?

– Три.

– А во сколько матч закончился?

– В пять часов.

– Неужели тебе трех банок хватило?

– У меня ж денег мало. На удивление мало, – ответил Судзуки, как будто даже с гордостью выпятив грудь.

– И при этом ты пошел покупать «добротное спиртное»?

– Это потому, что я был пьян.

– Выпил какие-то три банки и, так и не протрезвев после этого, отправился в магазин?

– В последнее время в круглосуточных магазинах продают забористый алкоголь.

– Вызов в полицию поступил после восьми часов. После того, как матч закончился, прошло три часа.

На лице Судзуки сияла улыбка. Прямо как у безобидного синтоистского божества Дайкоку.

– Слушай, ты, что ты тут затеял?

Дверь открылась. В комнату резко ворвался ветер – и одновременно влетел Исэ. Лицо его было перекошено. Энергично жестикулируя, он громко прошептал на ухо Тодороки: «На Акихабаре взрыв. Подробности неизвестны».

– Господин сыщик, – произнес Судзуки. Все с той же улыбкой на лице он продолжил: – Вы мне понравились. Я не хочу разговаривать ни с кем, кроме вас. И еще – мое мистическое озарение подсказывает, что взрывы будут еще три раза; следующий – через час.

Отпечатки пальцев Судзуки в базе данных преступников-рецидивистов не нашлись. Из вещей – только пустой кошелек. Это не значит, что у него нет денег, просто кошелек действительно был пуст.

– Ты что, даже не смог выяснить его адрес?

– У него на все один ответ: «Забыл».

Слова Тодороки заставили примчавшегося из дома начальника отдела Цуруку скрежетать зубами. Вечер его выходного дня был испорчен. Сжимая в руке электронную сигарету, Цуруку постоянно открывал-закрывал крышку, словно хотел дать выход своему стрессу.

– Забыл, говоришь? Действительно думаешь, что такое нытье прокатит?

– Прокатит или нет, что можно поделать, если сам человек не колется?

– На то ты и следак, чтобы раскалывать таких!

Тодороки сложил руки за поясом и скосился на своего светлокожего босса. Редко встретишь мужчину, которому бы так шло бить кулаком по столу и визжать.

– Что там в Акихабаре?

– Их ответственные сотрудники сейчас направляются сюда.

– И, наверное, не только из Мансэй, но и из Главного полицейского управления [6], – с раздражением выдохнул Цуруку.

Кивая, Тодороки рылся в памяти – знает ли он кого-нибудь в отделении полиции Мансэйбаси, в чьем ведении находится Акихабара, но вспомнить не мог. Ближайшая станция к отделению полиции Ногата, где находятся Тодороки и его коллеги, – это «Накано» на линии Джей-Ар Собу. Расстояние от этого места до Акихабары, если двигаться с запада на восток через кольцевую линию Яманотэ, примерно десять километров.

Характер происшествия пока трудно было определить. Взрыв произошел в здании, расположенном на отдалении от оживленной торговой части района, в комнате на третьем этаже, выходящей на проезжую часть. Меры безопасности в пустующем здании, откуда съехали арендаторы, были совершенно несерьезными, преодолеть их не стоило больших трудов.

Тип взрывного устройства неизвестен. В этих обстоятельствах вряд ли можно рассматривать этот инцидент как случайное происшествие. Предположительно, было использовано что-то с часовым механизмом. Эксперты предполагают, что это могла быть самодельная газовая бомба.

Точное время взрыва – двадцать седьмое сентября, двадцать два часа одна минута. Одновременно с грохотом разом разбились окна третьего этажа, их осколки посыпались на улицу. Хоть и вдали от центра, но это воскресная Акихабара! Невезучую пару, проходившую рядом со зданием, взрывной волной бросило на землю и вдобавок осыпало изрядной порцией стекольных осколков. Еще один молодой человек, проезжавший на велосипеде, потерял сознание на обочине дороги. От колоссального грохота эти молодые люди на время потеряли представление о происходящем. К счастью, угрозы чьей бы то ни было жизни, включая пару, порезанную стеклом, похоже, нет.

Свидетельских показаний о присутствии подозрительных лиц вблизи места происшествия не поступало. Находящиеся рядом камеры наблюдения в процессе проверки. Никто не назвал виновного и не взял на себя ответственность. Пресса пока что сообщает об инциденте как о несчастном случае, но если произойдет следующий взрыв, все пойдет прахом и пресса начнет говорить совсем другие вещи.

Единственная на данный момент зацепка – это то, что доставленный сюда, в полицейское отделение Ногата, по подозрению в причинении телесных повреждений пьяница, именующий себя Тагосаку Судзуки, во время допроса ни с того ни с сего предсказал этот взрыв… Рост – около одного метра семидесяти сантиметров, вес – чуть больше восьмидесяти килограммов. Мужчина средних лет, говорящий по-японски.

– Иными словами, ничего непонятно? Так мне и сказать, склонив голову, ребятам из Мансэя и столичного управления?

– Буду стараться. Стараться не запятнать вашу репутацию.

Тодороки почувствовал, что Цуруку смотрит на него как на кровного врага. «Было бы можно, сменил бы тебя на более понятливого подчиненного» – вот, наверное, истинные чувства Цуруку. «Да я и сам за то, чтобы меня поменяли…» Тодороки захотелось вздохнуть. Однако, ввиду желания подозреваемого говорить только с Тодороки, и его отстранение, и самоотвод несли одинаковый риск.

Трудно представить себе, чтобы предсказание Судзуки сбылось по чистой случайности. Ничего не остается, кроме как полагать, что вторая и третья бомбы тоже существуют. Исходя из этого, самый быстрый способ предотвратить эти дурацкие теракты – заручиться сотрудничеством преступника, который сам пришел в полицейское отделение. С другой стороны, если настроение у него испортится и он решит уйти в несознанку, ничего хорошего тоже не будет. Если где-то что-то в результате взорвется и кто-то погибнет, тогда из полиции просто сделают отбивную.

«И первым, кто получит по морде, буду, наверное, я…»

Тодороки развернулся и проследовал обратно в следственную комнату. Времени-то уже двадцать два часа пятнадцать минут. До второго предсказанного Судзуки взрыва осталось меньше сорока пяти минут.

Когда Тодороки вернулся, Судзуки безучастно смотрел на матовое стекло окна следственной комнаты. Исэ, оставленный присматривать за Судзуки, хмуро глянул в сторону Тодороки и слегка покачал головой. В отсутствие детектива ему было приказано получить хоть какую-то информацию от Судзуки, но все его попытки, похоже, оказались тщетными.

– Господин Су-дзу-ки, да, взрыв произошел.

Судзуки посмотрел перед собой. Тодороки откинулся в своем трубчатом кресле и сделал преувеличенно беспомощное лицо.

– Оправдалось твое мистическое озарение. Но что толку, если ты сказал об этом в самый последний момент? После взрыва никакого смысла от таких рекомендаций нет.

– Вот как?.. Да уж, так и есть. Наверное.

Тодороки посмотрел на сконфуженно смеющегося над собой Судзуки и объявил:

– От взрыва пострадали и получили тяжелые ранения три человека. Говорят, один из них скоро умрет.

Судзуки наморщил лоб: «Вот как?» Впрочем, никаких признаков волнения он не проявлял.

Тодороки положил руки на стол и начал говорить так, будто просто хотел поболтать о жизни:

– Вот тоже, пара девушек… Вроде бы они взяли отпуск в одно и то же время и приехали из провинции поразвлечься. И по дороге в гостиницу с ними случилось это происшествие. Говорят, у одной осколки разбитого оконного стекла застряли в правом глазу и в горле.

– Сочувствую им, – произнес Судзуки.

Надо было видеть, как он исполнил это свое «сочувствие». Голосом и лицом он имитировал скорбь, а его ссутуленная фигура, прямо как для учебника, выражала дешевую жалость.

– Нет уж, не смогу я одолжить тебе сто тысяч иен.

– Это почему?

– Человеку я еще мог бы дать в долг, но вот чудовищу не хочу давать даже одного сэна [7]. Чудовище ведь потом мне денег не вернет, правда?

– Хоть у меня такое тело и метаболический синдром, я самый что ни на есть настоящий человек.

– Ой ли? Не назовешь человеком того, кто со спокойным лицом калечит людей.

– Это про меня? Прекратите, пожалуйста. Я не устраивал этот взрыв. У меня просто сработало мистическое озарение.

– Неважно, бомбист ты, который убивает девушек и при этом улыбается, или экстрасенс, предсказывающий преступления благодаря своему мистическому озарению. В любом случае тебя невозможно назвать нормальным человеком.

– Нормальным человеком, говорите?

– Да. Есть люди, которых ты можешь не знать по имени или в лицо, но с которыми вместе составляешь человеческое общество. Неважно, кто эти люди – неприветливые молодые ребята-курьеры или дяденьки, подкармливающие голубей в парке.

– И преступники тоже?

Тодороки скрестил руки на груди, подавляя нахлынувшие эмоции.

– Для вас, господин сыщик, я еще ниже, чем они?

– В настоящий момент – да.

– А как я могу войти в число этих нормальных людей?

– Для начала ты должен рассказать, где будет следующий взрыв.

– И что, этого будет достаточно?

– Для начала – да.

Судзуки подался вперед, раскрыв свои круглые глаза.

– Может быть, и хорошо, если взрыв произойдет?

– Что ты сказал?

– Если где-то что-то взорвется и кто-то умрет, тогда, наверное, какие-то другие люди будут об этом скорбеть… Но ведь эти люди не одолжат мне сто тысяч иен. Умри я – они обо мне не пожалеют, и пытаться предотвратить мою смерть тоже не будут. Наверняка.

Услышав тяжелые вздохи Судзуки, Тодороки невольно напрягся.

– Ну, если ты рухнешь прямо перед ними, уж скорую помощь они тебе, я думаю, вызовут.

– Нужно, чтобы я рухнул именно перед ними?.. Вот смотрите, сейчас, кроме вас, господин сыщик, передо мной нет никого. Вы, господин сыщик, единственный, кто может меня спасти, единственный, на кого я могу рассчитывать…

В глубине желудка Тодороки возникло урчание. Штиль в его душе сменился высокими волнами.

Тодороки приподнял края губ. Из глубины его горла донесся сухой смех, и он, как бы пытаясь его скрыть, посмотрел на свои часы. До двадцати трех часов оставалось двадцать минут.

– На самом деле я сказал неправду. Неправда, что девушка находится при смерти. Все потерпевшие отделались легкими ранениями.

– Понятно, – произнес Судзуки. Тодороки не мог понять, действительно ли это было облегчение или же имитация облегчения.

– Так что ты пока не убийца… – Глядя на озадаченного Судзуки, Тодороки задал вопрос: – Не знаешь, где будет в следующий раз? Мне все равно, какое у тебя там чувство – спиритическое, шестое или еще какое. Нет гарантии, что во второй раз люди в месте взрыва спасутся. С изрядной долей вероятности будут убитые. И ты станешь убийцей. К тому же таким, который убивает всех без разбора.

Ожидая реакции на свои слова, Тодороки пристально смотрел на Судзуки: как тот ответит? Или, может быть, отведет глаза?

Вопреки ожиданию, у Судзуки сначала был отсутствующий вид, затем на его лице появилась вкрадчивая улыбка. Затем он беспокойно заерзал. «Неловко, когда на тебя так пристально смотрят» – вот и все, что показывал вид Судзуки.

Прождав около минуты, Тодороки вновь заговорил:

– Что нужно сделать, чтобы ты мне рассказал, где будет следующий взрыв?

– Позвольте, господин сыщик, дело же не в том, хочу я или не хочу рассказывать…

– Хватит уже. Говори, что ты хочешь, чтобы я сделал.

– Э-э-э… Ну, не знаю даже, что и сказать вам. – Судзуки нарочито склонил голову. – Это же мистическое озарение. Это ведь не то, что я могу полностью контролировать. – Он выразительно пожал плечами. – Впрочем, возможно, если у меня будет больше стимулов, тогда, может быть, на меня и сойдет озарение… Например, телевизор или радио. Смотрите, тот лэптоп, на котором работает этот сыщик, подойдет, да и планшет подойдет тоже…

– А твой собственный смартфон?

– Я его, похоже, где-то потерял. Что поделать, я же был пьян…

Тодороки одолевали сомнения. Взрыв в Акихабаре весьма зрелищно выбил оконные стекла, однако, с другой стороны, впечатление было таким, будто преступник старался минимизировать ущерб от взрыва. Унылое место, позднее время суток… Да и выбран был третий этаж, а не второй: не для того ли, чтобы уменьшить воздействие взрывной волны? «Конечно, если мужчина передо мной не какой-то рехнувшийся маньяк-убийца…»

Вторая бомба – не выдумка ли это?

– Что, мне так и нельзя телевизор посмотреть?

– Нельзя. Тут и антенной розетки-то нет.

– Но вай-фай, наверное, есть?

– Нельзя.

– Вот как? – разочарованно произнес Судзуки и опустил голову. Лысина на его макушке была больше той, что принято называть «размером с десятииеновую монету».

– Думаю, было бы лучше, если б у меня был какой-нибудь стимул.

Тодороки посмотрел на часы. Совсем скоро будет двадцать три часа. Еще десять секунд, девять секунд, восемь…

Назначенное время наступило. Тодороки обернулся. Исэ, кивнув, стал смотреть в лэптоп, подключенный к интернету.

Прошла минута. Подчиненный Тодороки ничего не говорил.

– Ну что, похоже, не сбылось… Спиритическое твое чувство.

– Я хотел телевизор посмотреть, новости профессионального бейсбола… Это моя единственная радость.

Тодороки ухмыльнулся – и в тот же момент услышал шум. К нему подбежал Исэ с лэптопом в руках. Четырнадцатидюймовый дисплей показывал новости. Звук был выключен, но суматошность экстренного выпуска новостей явно просматривалась во внешнем виде ведущего, читавшего текст по бумажке.

Появились титры: «Рядом со стадионом “Токио доум” произошел взрыв».

Тодороки непроизвольно повернулся в сторону Судзуки. Тот обидчиво надул губы: «Ну вот, я ж говорил…»

– По телевизору должны были показывать специальную передачу, посвященную матчу. Раз экстренный выпуск, значит, сегодня вечером дайджест матча уже и не посмотришь…

Утверждать, что два взрыва, произошедшие в течение одного часа, не связаны между собой, было бы бессмысленно. Представители прессы устроили настоящий штурм полицейского отделения Мансэйбаси, участка Томисака, в ведении которого находился стадион «Токио доум», и Столичного управления полиции, решительно требуя объяснений. Впрочем, этого можно было ожидать. Но среди них не нашлось хороших ищеек, которые смогли бы разнюхать что-то о самозваном экстрасенсе, задержанном в отделении полиции Ногата. Это была единственная хорошая новость для Тодороки.

Да, единственная…

– Состояние тяжелое.

Эти слова Цуруку Тодороки воспринял со спокойствием. Он пытался разобраться в собственных чувствах. Что это – боль или, может быть, страх?

На этот раз бомба была заложена через дорогу от стадиона «Токио доум», поблизости от торгового центра и расположенного рядом развлекательного комплекса. Эпицентр взрыва был в кустарнике, высаженном у стены развлекательного комплекса. Пострадала прогуливавшаяся супружеская пара, которая в момент взрыва оказалась там, откуда можно наблюдать несущиеся на высоте около восьмидесяти метров вагонетки американских горок.

– Жена, которая шла со стороны тротуара, по полной получила взрывной волной и сейчас без сознания. Ее мужа, находившегося со стороны проезжей части, отбросило на перильное ограждение, и, говорят, его позвоночник превратился в крошево.

– Значит, они пострадали не от ожогов?

Цуруку, сидя за столом, раздраженно щелкнул крышкой электронной сигареты. Все-таки это, похоже, был не порох. Значит, как и предполагали специалисты, использовалась самодельная газовая бомба?

– Как продвигаются дела в Акихабаре? Удалось ли выяснить передвижения Судзуки до того момента, как он попал в винный магазин?

– Ну и запросы у тебя, однако, – насмешливо ответил Цуруку. – Узнал о тяжелораненых, и от рвения кровь в голову ударила?

Бесцветные губы Тодороки, молча смотревшего сверху вниз на сидящего Цуруку, скривились так, будто он собрался оправдываться.

– Ведь иначе ты особого желания работать не проявлял бы.

– Господин начальник отделения, – непринужденно произнес Тодороки. – Если это приказ, так и скажите: это приказ. Сделаю все, что вы скажете: если надо, на колени встану, если надо – лбом об пол.

Глаза Цуруку горели враждебностью. Но Тодороки, не обладая особой лояльностью, не церемонился со своим начальником. Вспыльчивый и язвительный, он тем не менее умел устраиваться в жизни. Его прозвищем было «человек на семьдесят пять баллов из ста».

– Пожалуйста, сообщите мне какую-нибудь новую информацию.

– В этом нет необходимости.

– Что это значит?

– Таким, как ты, подобные дела не по плечу.

Тодороки почувствовал за спиной чье-то присутствие. Послышался приближающийся жесткий звук нескольких пар кожаных ботинок. «А-а, понятно», – подумал Тодороки и обернулся.

– Я – Киёмия из группы по расследованию особых преступлений Первого следственного отдела Столичного управления полиции.

Джентльмен средних лет с волосами романтического пепельного цвета остановился перед Тодороки и коротко поприветствовал его взглядом. Тодороки уступил ему свое место, и Киёмия, глядя только на Цуруку, проворно сделал шаг вперед.

За ним проследовали двое мужчин. Тот, что помоложе, был подчиненным Киёмии и представился как Руйкэ. На нем был плохо сидящий костюм не по размеру и белейшие кроссовки. Волнистые от природы волосы были всклокочены, на носу сидели круглые очки. Тодороки нахмурил брови: его удивил вид не от мира сего этого человека.

У группы по расследованию особых преступлений был имидж команды, в которой работают сплошь проницательные сыщики. Члены группы специализируются на инцидентах, в которых события происходят прямо сейчас, таких как похищение людей и захват заложников. Они обучены ведению переговоров с преступниками и тактике сделок. Неряшливая внешность Руйкэ обманула ожидания Тодороки.

Еще один мужчина, со стрижкой под бокс, представился сотрудником Департамента охраны. Плечи широкие и крепкие, взгляд острый. По возрасту выглядит старше Киёмии, однако вовсе не производит впечатления увядшего человека.

– Кто допрашивал подозреваемого?

– Я.

Киёмия впервые посмотрел в сторону Тодороки.

– Значит, это ты – Тодороки?

– Да. Сейчас Судзуки занимается наш молодой сотрудник.

Тодороки вкратце рассказали о том, что произошло к данному моменту. Похоже, что рапорт о происшедшем уже был разослан, и все трое ограничились тем, что с понимающим видом покивали.

– Спрошу напрямую, – обратился Киёмия к Тодороки, закончившему говорить. – Судзуки виновен?

В его словах не было ни давления, ни высокомерия – скорее уверенность в том, что на правильно заданный вопрос обязательно должен последовать правильный ответ.

Облизнув губы, Тодороки ответил:

– Исключено, чтобы он не имел никакого отношения к бомбам.

– Какие основания для такого вывода?

– Оба раза Судзуки непосредственно перед взрывом давал понять, в каком месте произойдет взрыв. Первый раз Судзуки прямым текстом упомянул Акихабару, в следующий раз завел разговор о бейсболе на стадионе «Токио доум». Невозможно считать это совпадением.

– Преступник-одиночка?

– Полной уверенности нет, но скорее всего.

– Почему?

– Я не могу представить себе Судзуки, который, советуясь с кем-то, строит планы. – Тодороки и сам понимал, что это не объяснение, но ответил, как думал.

– Какие у него мотивы? – продолжил спрашивать Киёмия.

– А вот с этим… совершенно…

Стриженный под бокс сотрудник Департамента охраны сердито фыркнул. Руйкэ посмотрел в пространство и слегка наклонил голову.

Сам же Киёмия не выказал признаков разочарования. На большее от впечатлений рядового следователя он, похоже, и не рассчитывал. Тодороки был с ним в этом согласен. Скорее, по-дурацки выглядел Цуруку, делавший кислое лицо при виде некомпетентности своего подчиненного.

– Спасибо за работу. Дальше этим делом займемся мы. Ты же займись изучением окрестностей взрыва.

– Судзуки сказал, что ни с кем, кроме меня, говорить не будет.

– Угу. Спасибо за работу. – С этими словами Киёмия оторвал взгляд от Тодороки.

– Тодороки! – взревел Цуруку. – Ты будешь проверять камеры наблюдения!

На секунду Тодороки почувствовал прилив жара, как будто в него вонзили нож. Впрочем, это ощущение сразу оставило его. «Твои услуги больше не нужны», – вот что хотел сказать Цуруку. Ладно, пусть будет так.

– А скажите, господин Тодороки…

Обернувшись на это обращение, Тодороки в нижней части своего поля зрения увидел всклокоченные пряди. Он как бы возвышался над Руйкэ. Переведя взгляд ниже, встретился с ним глазами. Тот цепко смотрел на него из-под круглых очков.

– Следует ли понимать вас так, что вы могли бы представить, как Судзуки в одиночку вынашивает свои планы и в одиночку изготавливает бомбы?

Секунда у Тодороки ушла на то, чтобы понять смысл вопроса, еще секунда – на то, чтобы заставить свою голову работать.

– Нет, это тоже не так.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду его характер. Я никак не могу уловить, кто он такой на самом деле.

Молчание Руйкэ подталкивало Тодороки продолжить свои пояснения. Коснувшись узла своего галстука, он продолжил:

– Встроить его образ в банальную схему очень просто. Мужчина средних лет, без гроша в кармане, распущенный, с парализованной совестью. Ему нечего терять, он из тех, про кого говорят «человек, которому не страшны никакие враги». Однако, мне кажется, его образ этим не ограничивается. Не в том смысле, что он расчетливый… Не могу найти правильных слов…

– Не можете найти правильных слов?

– Он… безобидный, что ли…

Тодороки сразу же пожалел о своих словах. Это всего лишь ничего не стоящие личные впечатления. Он ощутил на себе пристальный взгляд Руйкэ, и ему стало неловко.

– Это так, просто мысль, – отвернувшись, вильнул Тодороки. – Неважно, что я говорю. Пожалуйста, выясняйте сами.

– Проверкой камер наблюдения вы будете заниматься здесь, в отделении?

– Да, внизу, в кабинете аудио- и видеотехники.

– Пожалуйста, не принимайте произошедшее на свой счет, – Руйкэ внезапно театральным жестом поднял руку. – Я искренне вам сочувствую. Понимаю, насколько это неприятно. Но мы вовсе не хотим вас унизить. Мы просто по-дурацки добросовестно следуем тому распределению функций, которое предусмотрено в нашей организации. – Понизив голос, Руйкэ добавил: – Наш Киёмия весьма щепетильно относится к декларируемым установкам. Можно сказать, что по натуре он педантичный бюрократ. С другой стороны, если вы его немного приручите, думаю, сможете в большей степени проявить себя.

Не обращая внимания на опешившего Тодороки, Руйкэ начал быстро писать что-то в своем блокноте.

– Прошу прощения, господин Тодороки, до окончания дела могли бы вы всегда держать нас в курсе своего местонахождения? Хотелось бы, чтобы вы обязательно были в доступном для связи месте. Неизвестно, в какой момент Судзуки может затребовать вас. И еще, – произнес Руйкэ, вырывая страницу блокнота, в которой сделал запись. – Для связи со мной наберите этот номер и сбросьте после одного гудка. Если что-то произойдет, пришлите эсэмэску. Наверное, дальше голосом по телефону общаться будет проблематично.

На вырванном бумажном клочке был записан номер мобильника.

– Рассчитываю на вас. Пусть это будет мужской договор.

– Значит ли это…

Собиравшийся вернуться к своему начальнику лохматый тип задержался.

– Следует ли понимать это как приказ?

– Господин Тодороки…

«Да он прямо гоблин неизвестной породы», – подумал Тодороки об обернувшемся Руйкэ. Тот поднес указательный палец к губам и сверхсерьезно прошептал:

– Это мужской договор.

«Ну и тип…» Тодороки проводил недоверчивым взглядом спину Руйкэ и смял в руке полученный клочок бумаги.

Спускаясь по тускло освещенной лестнице, он пытался представить дальнейшее развитие событий. Тот факт, что была задействована группа по расследованию особых преступлений, ясно показывал, что в Главном полицейском управлении не относятся к этому делу легкомысленно. Да, Руйкэ наболтал всякого, но трудно поверить, что Киёмия, работающий в святая святых – Столичном полицейском управлении, – некомпетентен.

Хотя ведущую роль в следствии будет играть Первый следственный отдел, решения, скорее всего, будут приниматься руководством более высокого уровня. Стриженный под бокс полицейский, неотрывно следующий за Киёмией, состоит в Департаменте охраны. А в его ведении находятся подразделения мобильного полицейского спецназа. Поэтому вполне естественно, что их отправляют на такие дела. С другой стороны, можно представить себе и иную подоплеку. А именно то, что в состав департаментов охраны полиций префектур, кроме Токио, входит отдел общественной безопасности. В столичном управлении он выделен в независимый Департамент общественной безопасности.

Количество терактов со взрывами в Японии на порядок меньше, чем даже в тех развитых странах, чей уровень безопасности считается высоким. Преступники, которыми движут политические мотивы, религиозный фанатизм или личный нарциссизм, являются в Японии редкостью. Поэтому можно не сомневаться: полицейское руководство заинтересовано в том, чтобы это дело было раскрыто оперативно и без лишнего шума.

Такого рода теракты, мишенью которых неизбирательно может стать любой, страшны тем, что, узнав о них, люди испытывают неуверенность и тревогу. А если появятся еще и преступники-подражатели, взять ситуацию под контроль будет сложно. Правда, сокрытие информации тоже чревато. Если из-за него число жертв, наоборот, увеличится, тогда руководству полиции не избежать персональной ответственности.

Тодороки остановился на лестничной площадке и, подняв голову вверх, выдохнул. Затем взялся за галстук и затянул его узел. Может быть, легкое ощущение удушья требовалось ему так же, как Цуруку требовалось щелкать крышкой электронной сигареты…

Тодороки продолжил движение, и в этот момент в его сознании всплыло лицо Судзуки. Стрижка ежиком, глаза, изображающие невинность… И что, это он – политический преступник? Да ну.

Но раз так, то кто он?

В словах, которыми Тодороки описал свои впечатления от Судзуки в разговоре с Киёмией и Руйкэ, фальши не было. Мужчина средних лет, без гроша в кармане, распущенный, с парализованной совестью, «ему не страшны никакие враги». С другой стороны – и это тоже было правдой – образ Судзуки этим не ограничивался.

Интересно, какое решение примет Киёмия? Сразу после взрыва в Акихабаре Судзуки сделал предсказание: «Будут еще три взрыва». Если простодушно поверить ему, получается, что остались еще две бомбы. «Допустим, это так, но смогу ли я развязать ему язык? Можно ли определить места, где эти бомбы заложены? Каков будет ущерб, если эти места определить не удастся? Сколько человек будет ранено, сколько погибнет? И вообще, в чем изначально состоит его цель?.. Хватит. Нечего думать лишнего. Надо просто выполнить возложенную на меня функцию – реконструировать те действия, которые совершил Судзуки. Это и есть работа, которую должно выполнить наше полицейское отделение, задержавшее Судзуки. Это просто работа».

Перед выходом с лестницы в коридор Тодороки остановился и сунул руку в карман. Его пальцы нащупали листок бумаги – записку, полученную от Руйкэ. Чтобы узнать контактные данные того или иного следователя, Руйкэ достаточно было просто напрямую об этом попросить. Тот факт, что он поступил иначе, был косвенной демонстрацией того, что Руйкэ не намерен следовать формальным правилам. Одновременно этот типчик как бы спрашивал своей бумажкой: «Вы на чьей стороне? Готовы ли выйти за рамки полицейской дисциплины?»

Тодороки почувствовал недовольный ропот в глубине своей души. Непреодолимое желание нарушить установку, которую он только что сам себе задал…

«Я хочу еще раз встретиться с Судзуки лицом к лицу».

Тодороки набрал на смартфоне номер, написанный на бумажке, и, услышав гудок, сбросил звонок.

«С первого момента, как я увидел его, меня просто воротит от его вида». Обвисшие щеки, пивной живот и дурацки-добродушная улыбка… В глазах Юки Исэ человек, назвавший себя Тагосаку Судзуки, был воплощением всего порочного, что есть в этом мире. Всякий раз, когда он открывал рот, Исэ хмурился. Запах гнили, сопровождавший болтовню Судзуки, был похож на запах, исходивший от социопатов, с которыми Исэ приходилось сталкиваться в течение семи лет своей работы в полиции. Нет, это не был запах изо рта или от тела Судзуки. Это была вонь, которая исторгалась произносимыми им словами, его манерой поведения, его примитивно-детской системой ценностей. Его самоуничижением. И еще тем, как Судзуки внезапно огрызался и, ни с кем не считаясь, как бы заявлял: «Я же не могу подстраиваться под общество».

«Тогда будет лучше, если ты умрешь. Раз уж ты не можешь подстраиваться под общество…»

Исэ посмотрел на запись допроса, которую он набрал на компьютере. Все было запротоколировано: ни одна деталь разговора между Судзуки и Тодороки не была упущена. Навыки машинописи, которые выработались у него за время учебы на филологическом факультете университета, были по достоинству оценены в полиции, и Исэ часто доводилось выступать в роли помощника при проведении допросов. Честно говоря – эта мысль тоже посещала голову Исэ, – аудио- и видеозапись допросов надежнее, чем текст, и, по-хорошему, ими можно было бы и ограничиться. Тем не менее протокол допроса требуется в любом случае, а раз так, то лучше с самого начала набирать текст на компьютере, чем потом расшифровывать аудиозапись. За два года, прошедшие с тех пор, как Исэ перевели в отдел уголовных преступлений, ему довелось своими глазами посмотреть на множество самых разных людей, замысливших что-то недоброе, – подозреваемых и тех, кто был с ними связан; и молодых, и старых, и мужчин, и женщин. Этот опыт стал настоящим капиталом для Исэ. Конечно, глаза и уши Исэ сохранили все это – все слова и поступки преступников.

Смог он поучиться у своих старших товарищей и технике раскалывания преступников. Среди приемов, которыми пользовались опытные сотрудники, были и такие, которые вызывают восхищение, и такие, которые относятся к «серой зоне», что объясняет, почему сыщики так не любят вести аудиозапись на своих допросах.

В настоящее время Судзуки подозревается в совершении насильственных действий в отношении владельца винного магазина. Эта статья не подпадает под категорию уголовных дел, рассматриваемых судом с народными заседателями, в которых при всех следственных мероприятиях по закону обязательно должна производиться аудио- и видеозапись. Если статья Судзуки изменится, тогда волей-неволей придется готовить оборудование для записи и проводить допрос по всем предусмотренным правилам. «Впрочем, – подумал Исэ, – от соблюдения всех этих показных правил пользы никакой».

Он бросил пытливый взгляд на Судзуки. Тот, с безразличным видом смотревший куда-то вниз, заметил это – то ли по причине хорошей интуиции, то ли по причине того, что его интересовали действия Исэ. Он скроил непонимающее лицо, а затем, произнеся «хе-хе-хе», соорудил на нем улыбку. На первый взгляд, он выглядит доброжелательным, но не отвечает, когда к нему обращаются; прикрывает свой рот рукой и, как дурак, качает головой… Исэ приходилось сдерживать эмоции, закипавшие в нем при виде этой детской мимики Судзуки. Господин Тодороки слишком наивен. Чтобы до этого мерзавца что-то дошло, его надо бить руками и ногами, как это делали раньше. Иначе, как через тело, до него ничего не дойдет.

– Господин сыщик, – Судзуки впервые обратился к Исэ. Его лицо было обеспокоенным.

– Что? – возбужденно произнес Исэ.

– В туалет можно сходить?

Исэ притворно откашлялся. Надо сделать так, чтобы Судзуки не заметил его волнения.

– Прямо сейчас?

– Нет, это не в такой степени срочно…

– Раз так, терпи.

– Значит, как я и думал, для этого надо получать разрешение от начальников?

– Ну да, ты ведь проходишь по делу как важный свидетель.

– Вот как? Тяжелая у вас работа…

В словах Судзуки можно было почувствовать участливые нотки. «Как будто он мне сочувствует…» Исэ почувствовал, как кровь приливает к его лицу. Судзуки с видом человека, которого происходящее ничуть не беспокоит, стал, громко глотая, пить воду из бутылки, полученной от полицейских. Выпив примерно половину, он удовлетворенно рыгнул. После этого сложил руки между ног и выгнул спину дугой, став похожим на плохо сделанную куклу-талисман, использующуюся в рекламе провинциальной продукции.

«Почему же господин Тодороки не может заставить говорить этого типа? Если бы на его месте был я…»

– Скажите, господин сыщик…

– Чего тебе?

– Вы, господин сыщик, окончили университет?

– Ну да, окончил.

– Я так и думал. У вас такое сообразительное лицо… Я хорошо разбираюсь в таких вещах. Чувствую это. Это у меня с давних пор. Еще с тех пор, когда у меня живот так не выступал. И когда у меня еще не было этой десятииеновой лысины. Я настолько хорошо чувствовал это, что все даже заблуждались на мой счет. Говорили, что я, может быть, очень умный ребенок…

Судзуки усмехнулся. Исэ не мог прочитать его истинные намерения. Прошло пятьдесят минут с тех пор, как Тодороки вышел из комнаты. Возможно, Судзуки просто стало скучно? Или он что-то собирается сообщить? Исэ продолжил разговор, протоколируя в компьютере слова Судзуки:

– Ты тоже выглядишь хорошо соображающим человеком.

– Куда мне… Я как медленный поезд. Полнейший тормоз – с ног до головы. Если сравнивать со мной, вы, господин сыщик, просто «Порше» или «Феррари».

– Я совсем не противник медленных поездов.

Щеки Судзуки приподнялись. Выражение его лица отличалось от той искусственной доброжелательной улыбки и смущения, которые он демонстрировал до этого, и как-то располагало к себе.

– Господин сыщик, вы ведь родились в Токио, не так ли? У вас красивое произношение. Может быть, поэтому вы так романтически относитесь к поездам… Но правда в том, что медленные поезда никуда не годятся. У меня о них остались только плохие воспоминания. В сельской местности ведь станции находятся на отдалении друг от друга, правильно? Кроме того, число поездов там небольшое. И ситуации, когда ты опаздываешь на работу, пропустив всего один поезд, совсем не редки. А ведь бывает, что одна минута или даже секунда может стать определяющей в жизни человека…

– В жизни человека? Ну, это ты лишнего хватил.

– Нет, это вовсе не преувеличение. Ну вот, например, есть такая штука, как экзамены. Единые общегосударственные экзамены, в мое время их называли «общие первичные экзамены»… Так вот, в сельской местности центр сдачи экзаменов часто находится на большом расстоянии от места, где живет человек. И в таком случае задержка поезда может действительно стать катастрофой.

– А разве люди в таких местах не передвигаются в основном на машинах?

– У вас такое представление, правильно? Но, господин сыщик, я вот с давних пор не могу взять в толк: почему эти экзамены проводят в зимнее время? Вероятность простыть зимой выше, снег может пойти – и почему-то как раз в это время надо обязательно проводить экзамены… Лучше ж их осенью проводить, правда? Вы так не считаете, господин сыщик?

– Осенью тоже что-то может случаться. Тайфуны, например…

– Может быть. Все ведь лучше соображают, чем я… Правила придуманы людьми, которые хорошо соображают, значит, на то у них была какая-то причина, такая, что просто не может прийти мне в голову. Кстати, о снеге… О снеге. Собрались вы куда-то поехать на машине, а тут снег сильный пошел, и все – вы застряли. И такое случается на каждом шагу. Поэтому-то и тяжело жить в деревне. Впрочем, наверное, именно потому, что в таких местах снег может валить валом, они в конце концов не стали чем-то бо́льшим – так и остались деревнями.

– Ты родом с северо-востока?

Судзуки поджал губы и сделал круглые глаза.

– Например, с Хоккайдо? Или, наоборот, из района Синъэцу?

– Почему вы так думаете?

– У тебя ведь есть неприятные воспоминания, связанные со снегом?

Судзуки проворно прикрыл рот рукой. Сделано это было слишком наигранно. Впрочем, для него это выглядело, напротив, естественно.

– Можешь хотя бы назвать местность, из которой ты родом? Это тебя никак не выдаст.

– Да я и не утаиваю ничего. И имя с фамилией назвал настоящие.

– При этом адрес свой ты, значит, забыл?.. Не, такое не прокатит.

– Спиртное – страшная штука.

Вот ведь сволочь… Ненависть, нахлынувшая на Исэ, почему-то превратилась в кривую улыбку.

– Давай, расскажи мне что-нибудь. Какое-нибудь свое ужасное воспоминание.

– Ну раз так, то давайте вы, господин сыщик, сначала скажите, как вас зовут.

– Это еще с какой стати?

– Так ведь я буду дальше говорить о личных вещах. О таких вещах, о которых можно говорить только с тем, с кем ты лично знаком.

– То есть, если я скажу, как меня зовут, я буду удостоен высокой чести быть включенным в число твоих знакомых?

– Ну да, так. И поэтому между мной и вами, господин сыщик, после этого будет секретный разговор. – Судзуки, все еще не поднимая головы, исподлобья бросил на Исэ взгляд, полный ожиданий и тревоги.

В глубине живота у Исэ забурлило. Этот его взгляд был точь-в-точь похож на тот, который Исэ с детства много раз приходилось видеть в своем непосредственном окружении…

– Моя фамилия Исэ. Юки Исэ.

– Вот как? А я – Тагосаку Судзуки. Давайте будем дружить! – с сияющей от радости улыбкой произнес Судзуки. – Как-то даже неловко… Будто я снова вернулся в подростковый возраст.

Исэ подавил нахлынувшее на него раздражение и улыбнулся в ответ. Эта утка сама принесет на своей спине тот лук, с которым ее поджарят. Нет нужды ее сторониться. Впрочем, в данном случае это, может быть, не утка, а кефаль [8].

– Значит, неприятная история, связанная со снегом… – Судзуки резко придвинулся к Исэ. – Была девочка, которая мне нравилась. Когда я учился в средней школе, она была моей одноклассницей, кожа у нее была белой, а плечи такими вот худенькими. Она была кумиром всех мальчиков. Конечно, такой, как я, не мог быть ей ровней. Она даже взглядом меня не удостаивала. Но ведь никто не мог запретить мне в одностороннем порядке страдать по ней, правда? Я был наивным шалопаем, ни о чем глубоко не задумывался. И мне было достаточно, например, просто смотреть на нее со спины, когда все мы после школы возвращались по домам.

– Так ты настоящий сталкер!

– Мне очень совестно. Но ведь это было в эпоху Сёва. В эпоху Сёва…

Какая разница – Сёва [9] это или Рэйва? Исэ представил, как за его девушкой следит Судзуки, и от отвратительности этой сцены у него по спине пробежал холодок.

– …и что дальше?

– Да. Звали ее Минори. Девочка эта, кстати, была убита.

– Что?

– Она была убита. В день сильного снегопада. Это сельская местность, и там полно мест, которые не попадают в поле зрения людей. Можно сказать, что там есть только такие места, которые не попадают ни в чье поле зрения. Убийцей оказался учитель из нашей школы. Он был третьим сыном богатого человека, который в нашей местности вел себя как король. Этот учитель похитил Минори, когда она возвращалась из школы, вдоволь надругался над ней и задушил до смерти, вдавив ее лицом в снег.

– Чудовищно…

– Да, хуже не бывает. На самом деле, хуже просто быть не может. – Судзуки смотрел на Исэ, не отводя глаз.

– Но ведь это не то, чтобы с тобой самим произошло что-то ужасное.

– Нет, со мной тоже произошло ужасное. Не понимаете? Я ж как тот дурачок, у которого всегда одно и то же на уме, или, как бы это сказать, человек, который думает только об одном. Ну, вы же знаете, есть такие люди, которые без устали раз за разом повторяют одно и то же действие.

– …Ты следовал за ней и в тот день?

– Вы попали в десятку. Но, – Судзуки грустно покачал головой, – хотя я буквально своими глазами видел, как Минори была похищена рядом с синтоистским храмом, я тем не менее ничего не смог сделать, чтобы помочь ей. Ведь Минори не возражала. Напротив, она была довольна – будто ее пришел встречать отец или старший брат. Если подумать, это вполне естественно: девочка будет чувствовать себя спокойнее, если в день сильного снегопада перед ней появляется ее школьный учитель и предлагает вместе вернуться домой, правда? Этот третий сын был хорош внешне, и, возможно, Минори тоже испытывала к нему какие-то похожие чувства. И напротив, я был всего лишь подозрительно ведущим себя одноклассником. Я подумал, что будет нехорошо, если меня обнаружат, поэтому уныло побрел в обратную сторону. Ну и в результате, – покорным тоном продолжил он, – я попал под подозрение.

Нашлись люди, которые сказали, что видели, как Судзуки следует за Минори. С другой стороны, в отношении преступника, похитившего Минори, не было ни одного свидетеля, кроме Судзуки. Да и сам он не смог разобрать, кто именно похитил Минори.

– Это все из-за сильного снегопада. Во всем виноват сильный снегопад.

Крестьяне, жившие в домах, расположенных вдоль пути, по которому Минори ходила в школу, видели мальчика, который каждый день ходил за Минори по пятам. Поэтому они, независимо от снега, могли засвидетельствовать, что и в тот день они тоже видели Судзуки.

– Да, наверное, правы будут те, кто скажут: «Сам во всем виноват». И я не смогу с этим спорить. Но все же ложное обвинение – это очень тяжелая штука. Вы меня понимаете, господин сыщик? На меня повесили преступление, к которому я и близко не имел отношения, меня подозревали, все смотрели на меня как на врага… И пока все это продолжалось, я постепенно начинал чувствовать, как во мне закипают нехорошие чувства. Я ничего не сделал, так с какой стати я должен сталкиваться со всем этим ужасом? Раз так, то, может быть, было бы лучше, если б это я ее убил?

– Что ты сказал?

– Было бы лучше, если б я ее убил. Но ведь это же действительно так: Минори была такой милой, а я в итоге даже пальцем до нее не дотронулся…

Исэ испытал сильное чувство отвращения и одновременно с этим странное чувство беспокойства. Это ощущение было трудно выразить словами: Исэ казалось, будто его царапают ногтем по зудящему месту.

– Скажите, господин Исэ…

– Что?

– Господин Исэ…

Исэ внезапно показалось, что Судзуки находится ближе, чем ему это зрительно представлялось.

– …У вас ведь тоже было что-то такое?

Как лучше ответить? Ответить, что «да, было»? Может быть, стоит так ответить, чтобы заинтересовать Судзуки? Или лучше наоборот…

– Вы будете рассказывать?

– О чем ты?

– Вы будете рассказывать про Минори другим господам сыщикам? – Круглые глаза Судзуки пристально всматривались в Исэ. – Я ведь рассказал это только вам одному, господин Исэ.

«Только мне одному?»

Дверь с шумом открылась. Исэ, встряхнувшись, посмотрел в сторону двери: в комнату вошел мужчина с проседью, одетый в элегантный костюм.

– Позвольте представиться. Я – Киёмия из Столичного управления полиции.

– Я – Руйкэ. – Вошедший следом за Киёмией невысокий мужчина с лохматой головой поздоровался с Судзуки взглядом.

Значит, Тодороки отстранили от дела? Что ж, это вполне естественно… Подумав об этом, Исэ вновь направил свой взгляд на лежавший перед ним лэптоп. Запись беседы с Судзуки прерывалась на реплике: «Мне очень совестно. Но ведь это было в эпоху Сёва. В эпоху Сёва…»

Пальцы Исэ чуть шевельнулись, но он заколебался.

Сбоку от него появилось лицо Руйкэ. Взгляд, блестевший за круглыми очками, впился в рапорт Исэ. В тот момент, когда Руйкэ раздвинул складной трубчатый стул и сел рядом с Исэ, тот снова начал печатать: «Позвольте представиться. Я – Киёмия из Столичного управления полиции…»

Волосы этого человека подстрижены ровно, одеколоном не пользуется, лицо неумытое. Это было первое, на что обратил внимание Тэруцугу Киёмия, расположившись напротив Тагосаку Судзуки.

– Далее вашим делом буду заниматься я.

Судзуки поджал губы и сделал круглые глаза. Выглядело это как отвратительно выполненная актерская мимика, должная означать удивление.

Свитер с заметными катышками шерсти, поношенный вельветовый пиджак. И то и другое после покупки носилось годами, ни разу не сдаваясь в химчистку. Ни часов, ни других аксессуаров не видно.

Фрагмент пазла со щелчком занял свое место. Как всегда, все начинается с углового фрагмента.

– А что с господином сыщиком, который был до этого?

Киёмия обратил внимание на рот Судзуки. На первый взгляд, расположение зубов обычное. Желтизна зубов не такая, чтобы бросаться в глаза, табачный запах отсутствует. Запаха алкоголя тоже нет.

– Он вернулся к своей работе. Я специализируюсь на такого рода беседах и, кроме того, наделен полномочиями, позволяющими при необходимости идти навстречу вашим пожеланиям.

– Но мне он понравился. Я сказал, что буду разговаривать только с ним.

– Тодороки также согласился с заменой. Рассчитываю на ваше понимание: эта замена вызвана тем, что мы рассматриваем вас как очень важного информатора.

– Точно, точно: его звали господин Тодороки… – На мгновение лицо Судзуки радостно засияло. – Я первым делом спросил, как его зовут, – и вот, сам же и забыл… Не годится это – забывать, как людей зовут.

«Всегда я так…» Как бы смущаясь, Судзуки почесал голову. Странным образом выделялась одна круглая проплешина.

Реакция Судзуки на вопросы оказалась ровно такая, как было записано в рапорте. Он производит впечатление простодушного человека, послушен, занимается самоуничижением. С другой стороны, манера говорить путаная, главного не ухватить. Это расчетливая игра или просто такова его манера речи? Этот вопрос, который не смог разрешить Тодороки, был важен и для Киёмии. Важен для определения степени злонамеренности этого человека.

– Значит, – Судзуки обратился к Киёмии, – нельзя сделать так, чтобы моим собеседником снова стал господин Тодороки?

– Очень сожалею, но прошу вас не настаивать на этом. Это потому, что мы рассматриваем вас как очень важного информатора.

Киёмия сознательно повторил ту же самую фразу с более сильной интонацией. Но дальше решил смягчить:

– Или, может быть, если будет Тодороки, вы ему все расскажете?

– В каком смысле «все»?

– Все, что касается оставшихся бомб.

– Вот вы о чем! – Судзуки понимающе хлопнул ладонью о стол. – Господин сыщик, этот запрос трудно выполнить. Я и сам очень хотел бы быть полезным в этом деле, и, действительно, у меня есть предчувствие, но вот когда и где это будет в следующий раз – совершенно не представляю.

Судзуки печально нахмурил густые брови.

– Вы вроде бы сказали Тодороки, что, если посмотрите бейсбольные новости, на вас, возможно, сойдет озарение.

– Да, в тот момент это было так. Но сейчас ситуация другая. Ведь и господина Тодороки нет, и время прошло, верно? Во мне должно быть зудящее желание, или, может быть, лучше назвать это ноющим беспокойством – в общем, озарению нужно какое-то топливо.

– Ясно, – Киёмия сложил руки на столе, – очень помогло бы, просто для моего сведения, услышать от вас, в каких случаях обычно проявляется это ваше мистическое озарение и что оно сообщает вам?

– А, господин сыщик, вы сомневаетесь в моих словах?

– Если б я сомневался, то не задал бы такой вопрос. К тому же мы ограничены во времени. – Он взглянул на Судзуки, наблюдая за его реакцией. – Первый взрыв произошел в десять часов, второй – в одиннадцать. Оба взрыва были как раз в ноль минут соответствующего часа. Если исходить из того, что следующий взрыв будет тоже с интервалом в один час, а до ноля часов ночи осталось уже менее тридцати минут…

Судзуки слушал с плохо понимающим видом. Либо изображал, что плохо понимает. Снова раздался щелчок: в пазле под названием «Тагосаку Судзуки» занял свое место фрагмент с внешней стороны.

– Нет никого, кроме вас. Никого, кто мог бы остановить это зверское преступление.

– Никого, кроме меня?

Киёмия кивнул.

– Честно говоря, – продолжил он, – если даже мы узнаем, что сейчас, в этот самый момент, произошел следующий взрыв, то ничего не сможем поделать. От досады хочется зубами скрежетать, но поделать с этим мы ничего не сможем.

Киёмия почувствовал укоризненный взгляд в спину. Молодой сыщик из отделения Ногата по фамилии, кажется, Исэ.

– Думаете, подобные заявления непозволительны для полицейского? Однако что невозможно, то невозможно. К сожалению, действительность такова, что даже мобилизуй мы всех своих сотрудников, без подсказки невозможно найти бомбу, которая, может быть, находится где-то в огромном Токио. Это как раз тот случай, когда без мистического озарения не обойтись. Без него все, что нам остается, это ждать, закусив палец. В настоящее время преступник для нас – не более чем неразборчивый маньяк, способный выскочить в любом месте.

Киёмия не отрывал взгляд от Судзуки. Надо четко определить две вещи. Во-первых, намерен ли он, не объявляя о взрыве, ждать, когда тот произойдет. И, во‑вторых, цель этого человека: просто совершать теракты, или же он собирается, угрожая терактами, выдвигать какие-то другие требования?

– Если б только была подсказка, мы бросили бы на это все свои силы.

«Смысл сказанного наверняка дошел до тебя, Судзуки. Если ты, конечно, сообразительный… Ты ведь сам пришел, чтобы тебя задержала полиция, правильно?» Киёмия безмолвно задавал Судзуки эти вопросы. Тот намеренно устроил дебош в винном магазине и, как ему и было нужно, расположился в следственной комнате. Сам продемонстрировал, что преступление – дело его рук. Все это не похоже на действия человека, который просто хочет, чтобы пострадали люди.

«Тебя назвали неразборчивым маньяком, и это задело твое самолюбие? Раз так, тогда постарайся-ка и ты вывести меня из себя».

– Ну как? Не снисходит ли на вас какое-нибудь озарение?

«Тебе, сукин сын, ведь игра нужна? Хочешь посоревноваться в интеллекте с полицией и победить ее? Если так, то соблюдай свои же правила. Давай, быстро выкладывай подсказку по поводу следующей бомбы».

– Господин Судзуки, может быть, по моему внешнему виду этого не сказать, но я – человек, который очень не любит проигрывать. Наверное, я могу быть вам полезен.

Киёмия успел заметить, как на мгновение по лицу Судзуки скользнула улыбка.

– Извините, – эта улыбка, однако, тут же была скрыта отвратительно-озабоченным выражением лица, – я очень виноват перед вами, но у меня не получается. Сейчас мое мистическое озарение совершенно не хочет работать.

Киёмия мельком бросил взгляд на часы. Одиннадцать часов пятьдесят минут вечера.

С момента, когда Киёмия и его команда подключились к делу, им было разрешено использовать специальное приложение для обмена следственной информацией. Если в деле происходят какие-то изменения, информация в приложении обновляется и передается руководителю следственной группы на месте происшествия и вышестоящему руководству в Главном полицейском управлении. Срочные запросы о содействии уже разосланы в полицейские управления всех префектур, и теперь информация обо всех подозрительных происшествиях в стране должна собираться и систематизироваться в этом приложении. Лэптопу, которым пользуется Исэ, и планшету Руйкэ также был предоставлен доступ к просмотру.

Впрочем, не было ни малейших признаков того, что подчиненные Киёмии приступят к каким-то действиям. Будет взрыв в полночь или нет?

Судзуки, сидевший перед Киёмией, беспокойно ерзал на стуле. «Неловкая вкрадчивая улыбка, будто он интересуется, как идут мои дела… Наигранность хорошо видна. Отчетливо вижу, как из-под надетой на лицо маски Судзуки показывает мне язык: “Все, больше я ничего не скажу…”»

В душе возникло раздражение, и Киёмия ненадолго прикрыл глаза.

«Эмоции не нужны. Я просто буду делать то, что должен делать».

Совсем скоро в Столичном управлении полиции будет создан следственный штаб. Он станет в том числе выполнять и функцию камуфляжа, чтобы СМИ держались подальше от отделения полиции Ногата, где находится Судзуки. Если в ходе руководимого Цуруку расследования по определению личности выяснится место жительства Судзуки, тогда велика вероятность того, что число бомб и места их установки удастся раскрыть. Как только будут найдены вещественные доказательства, Судзуки официально арестуют и не спеша заставят все рассказать. Но это уже не работа группы по расследованию особых преступлений.

Участие команды Киёмии ограничивается тем временем, пока в деле развиваются реальные события. Именно поэтому ее миссия – предполагая наихудшее, делать наилучшее из возможного. В той мере, в какой им это позволено, искренне и добросовестно делать все, что в их силах.

– Если ваше мистическое озарение сейчас не в форме, почему бы не подумать о том, что сделать, чтобы оно снова нормально работало? Мы, со своей стороны, готовы оказать в этом любую помощь. Давайте объединим наши усилия и попробуем найти наилучший способ – определимся, что надо приготовить, чтобы ваше мистическое озарение выздоровело и вернулось к вам.

Несмотря на мягкий тон Киёмии, его грудь пронзила раздирающая боль. Киёмия решил ослабить давление на Судзуки и выбрал диалог с ним. По сути, он принял решение отказаться от попыток предотвратить полуночный взрыв.

– Может быть, нам стоит поменять место? Изменение обстановки может стать стимулом для мистического озарения…

– Нет, этого нельзя делать, – последовал быстрый ответ Судзуки. – Здесь хорошо. Другие места не подходят.

«Смотрит прямо на меня. Говорит без неуверенности в голосе».

– Мне так кажется. Вы не будете возражать? Я ведь сотрудничаю с вами, хотя вы и заменили господина Тодороки. Поэтому, думаю, небольшие капризы с моей стороны будут простительны.

Киёмия слегка прищурился.

– Да, пожалуй, вы правы…

Строя улыбку на лице, он пытался понять истинные намерения Судзуки. В полицейских отделениях обязательно есть следственная комната, оборудованная «магическим зеркалом». Для Судзуки, первоначально задержанного за мелкое правонарушение, была выделена обычная комната без такого оборудования. Киёмия колебался, сознавая, что напрасная трата времени может оказаться фатальной, поскольку неизвестно, когда взорвется бомба, но ему хотелось по возможности перебраться в комнату, оборудованную всем необходимым для надлежащего проведения допросов.

Впрочем, это не настолько важно, чтобы принуждать Судзуки. Гораздо хуже, если у него испортится настроение. Куда больше Киёмию напрягла категоричность реакции Судзуки. Тот моментально дал ответ, так, будто тот был заранее заготовлен. Чувствовалась его решимость не уступать. Это тактика захвата инициативы или же у него есть причины не переходить в другую комнату?

Щеки Судзуки резко поднялись.

– Кстати, – произнес он, облизнув губы толстым языком, – я сейчас случайно вспомнил одну вещь, которую когда-то вычитал в книге. Интересную вещь, касающуюся человеческой души… – Судзуки округлил спину и подался вперед. – Совершенно не могу вспомнить ее название, но, кажется, это была книга, которая понятным языком разъясняла сложные вопросы то ли философии, то ли психологии. Знаете, я тоже иногда читаю такие полезные книги. Так как у меня нет денег, чтобы покупать книги, я хожу в книжный магазин и – знаю, это очень нехорошо, – стоя, читаю там книги. В библиотеку тоже хожу. Один или два раза в полгода. Еще хожу в букинистические магазины. Вы ведь знаете, есть такие большие букинистические магазины, по размеру прямо как супермаркеты? Там можно не стесняясь читать книжки… Так вот, господин сыщик, что было написано в той книжке. Какую форму, как думаете, имеет душа человека?

– М-м… понятия не имею.

– Вы, если немного подумаете, наверняка поймете. Господин сыщик, вы ведь очень эрудированный человек, и голова у вас работает в десятки раз лучше, чем у меня. Поэтому, наверное, вы сразу же дойдете до правильного ответа.

– Вы переоцениваете меня. К сожалению, человеческая душа – такая сфера, в которой я очень плохо разбираюсь. – Киёмия слегка, но так, чтобы это было видно, пожал плечами. – Пожалуйста, скажите правильный ответ.

– Ну зачем вы так сразу… Прошу вас, подумайте, пожалуйста. Отнеситесь к этому как к викторине. Хорошо?

Горькая улыбка Киёмии скрывала его нервное напряжение. «Викторина, говоришь?»

Сзади раздался стук по полу. Это был знак о том, что наступило двенадцать часов ночи, который Руйкэ подавал ему своими кроссовками.

– Раз в вопросе говорится про форму, значит, ответы «любовь» или «ненависть», полагаю, не подходят. Может быть, что-то из разряда афоризмов? Например, что-то вроде «душа делает жизнь наполненной» или «только через душу может быть обретена подлинная красота»?

– Нет-нет, речь идет о более определенных вещах.

– То есть в конечном счете это электрические сигналы мозга?

– Это слишком незамысловатый ответ. Имеются в виду не столько эмоции или там электрические сигналы, сколько конкретная форма.

– То есть, что это, например, прямоугольник или равнобедренный треугольник?

– Именно, именно так. Правда, это более осмысленная форма.

Откинувшись на спинку стула, Киёмия скрестил руки на груди, словно размышляя. Его глаза были прикованы к Судзуки. Тот тоже не отрывал взгляда от Киёмии. «Лучится и сияет… Получает удовольствие… Это выглядит почти провокационно. Если выяснится, что я, дознаватель, получив самую ужасную информацию о готовящемся преступлении, занялся обсуждением с подследственным каких-то вопросов “формы души”, я буду подвергнут беспощадному порицанию и со стороны начальства, и со стороны общественности, и со стороны молодого сыщика из этого полицейского участка, который продолжает неистово печатать. Это дело такого порядка, что возможны понижения в должности и звании. Главное то, что на кону человеческие жизни…» Впрочем, Киёмия пытался гнать от себя мысли о тяжести своей ответственности.

– Не могли бы вы дать мне какую-нибудь подсказку?

– Что ж… – Судзуки посмотрел в воздух. – Может быть, наоборот, поступим следующим образом? Знаете игру «Девять хвостов»?

– Нет, впервые слышу.

– Вот как? Ну да, это же местная деревенская игра… – Судзуки взволнованно взмахнул руками. – Она очень простая. Я задам вам девять вопросов. Все, что вам нужно сделать, это ответить на них. И тогда я в конце угадаю форму вашей, господин сыщик, души.

– Моей души?

– Да. Форму вашей, господин сыщик, души.

Киёмия пристально посмотрел на Судзуки. Тот улыбался с по-прежнему широко открытыми от удивления глазами.

– Вообще-то я хотел сыграть в эту игру с господином Тодороки, – произнес Судзуки испытующим тоном. Он как бы говорил: «Откажешься играть – я буду молчать». – Вам что, не нравятся такие игры? Наверное, невежливо предлагать господину сыщику такие игры?

– Нет-нет, напротив. – Киёмия продолжал говорить с улыбкой на лице. – Игра, похоже, интересная… Давайте начнем играть.

«В такой ситуации, и в игры играть?!» Киёмия почувствовал яростный взгляд в спину. Через небольшую паузу послышался звук печатания на клавиатуре. «Наверное, опыт у меня уже такой, что я могу списать это на его молодость», – подумал Киёмия.

В этой схватке Судзуки с самого начала оказался в выигрыше. «Человек, который без колебаний может и совершать преступления, и позволять полиции задержать себя… Невозможно в принципе контролировать аутсайдеров, для которых элементарные социальные нормы ничего не значат. Если б можно было использовать любые средства, чтобы расколоть Судзуки, я и ногти ему вырывал бы, и сыворотку правды заставил бы пить. Однако современное правовое государство такого не допускает. Поэтому я буду делать то, что должен делать, в тех рамках, в которых это возможно. Положу на одну чашу весов риски, на другую – ожидаемые результаты и выберу наилучший способ. И без колебаний его осуществлю».

Этот предельно простой подход стал для Тэруцугу Киёмии жизненным принципом. Принципом, выходящим за рамки методологии группы по расследованию особых преступлений, выработанной для дел с похищением людей и захватом заложников, когда ситуация меняется с каждым мгновением. Из-за этого многие стали язвительно называть Киёмию «уважаемым господином ученым», «машиной» и тому подобными словами. Но с какого-то момента Киёмия, приняв это как свой образ жизни, перестал обращать внимание даже на словесный шум.

В данной ситуации ограничивать пространство общения с Судзуки не будет выгодной тактикой. Надо углублять с ним диалог и вытаскивать из него информацию. «Раз я принял такое решение, значит, надо спокойно и не дергаясь поддерживать контакт с ним и дальше».

– Эта игра может неожиданно стать топливом для вашего мистического озарения.

– Да, да, именно так! – брызжа слюной, энергично произнес Судзуки. – Меня просто колотит от предвкушения… Как это радостно, как это приятно! Да, прошу вас на вопросы отвечать честно. Особенно глубоко не задумываясь и доверяя своей интуиции.

Казалось, Судзуки всем своим существом предвкушает что-то приятное. «Пазл из тысячи фрагментов, малого размера», – так Киёмия оценил своего противника. Не так прост, как пазл из пятисот фрагментов, но и не так сложен, как из трех тысяч. Он более сложен, чем рассчитанный на детей пазл большого размера, с другой стороны, голова не кружится, как от сверхмалого пазла. Красочный говорливый пазл, который сравнительно легко собрать.

– Да, и еще. Если будут вопросы, на которые вы не хотите отвечать, скажите мне не стесняясь, пожалуйста. Будет считаться, что этого вопроса не было.

– Хорошо. Давайте начнем.

Судзуки покачал своим круглым телом и уселся поудобнее.

– Итак, первый вопрос. Вы, господин сыщик, идете по светлому и пологому склону. Вы стали намного моложе, чем сейчас. Вы учитесь в одном из младших классов, максимум в одном из старших классов начальной школы. Вы долго бредете вверх по склону – то ли идете в школу, то ли, наоборот, возвращаетесь из школы домой. Кстати, господин сыщик, вас, когда вы были ребенком, кусала собака?

– Это и есть первый вопрос?

– Да. Пожалуйста, можете отвечать.

– Тогда мой ответ – да, меня кусала собака. Это была бродячая собака, которая жила на пустыре неподалеку от моего дома.

– И меня тоже. Я прошу прощения, но думаю, мы с вами, господин сыщик, примерно одного поколения. Мне сорок девять лет, совсем скоро будет пятьдесят. Время моего детства – самая что ни на есть эпоха Сёва, время мыльного пузыря в экономике, когда та начинала расти, как на дрожжах. И в моем городке тоже одно за другим строились новые здания. Но при этом еще оставались и сосновые рощи, и поля, поросшие травой. И бродячих собак часто приходилось видеть. Все с завистью смотрели на смелых мальчишек, которые могли ударом деревянной палки свалить такую собаку. Конечно, я был одним из тех многих, кто наблюдал за героями издалека.

– Второй вопрос какой?

– Ах да, извините, что-то я заболтался… Господин сыщик, вы меня восхищаете. Знаете, когда я вижу вас перед своими глазами, мне хочется говорить обо всем. В вас видна стать, можно сказать, человеческая глубина. Все-таки если человек вырос в городе, его чувство достоинства, наверное, не такое как у тех, кто из деревни.

– Что вы шутки шутите? Значит, на пустыре была бродячая собака?

Губы Судзуки скривились в улыбке.

– У меня есть чувство близости с вами. Может быть, вам это неприятно, но оно у меня есть.

Кажется, Судзуки просто убивал время… Киёмия проверил часы. Прошло больше времени, чем он ожидал. Новой информации не было. В глубине души Киёмия почувствовал облегчение. «Получается, я напрасно опасался взрыва в ноль часов?»

– Итак, второй вопрос. Пологий склон все еще продолжается. Вы, господин сыщик, заметили, что стали несколько старше. Наверное, вы учитесь в средней школе. Скоро уже придется думать об экзаменах; возможно, в руке вы держите набор карточек для запоминания слов. Дальше вы оказываетесь перед развилкой дороги, и, непонятно каким образом, вас, господин сыщик, тянет в одном из направлений. Почему? Потому что там, впереди, есть большое здание. Прекрасное здание с красивыми стенами, такое, что у вас почему-то возникает желание заглянуть вовнутрь. Во внешнем виде этого здания нет ничего страшного, а внутри, наверное, полно интересных вещей. Может быть, там расположен спортивный зал или, может быть, ресторан. А может быть, это концертный зал. Есть вероятность и библиотеки, и кинотеатра. Баня на горячем источнике, отель, центр игровых автоматов… Итак, господин сыщик, вопрос: что вы будете там делать? Пожалуйста, назовите первое, что придет вам в голову.

– Буду заниматься стрельбой.

– Стрельбой? – с заинтересованным видом переспросил Судзуки.

– Да. Это действительно первое, что пришло мне в голову.

– Я такое тоже видел по телевидению. Если не ошибаюсь, там из аппарата, находящегося далеко впереди, вылетает диск, похожий на фрисби, а человек – ба-бах! – и разбивает его выстрелом.

– Нет, я не о стрельбе по тарелочкам, а о стрельбе из охотничьего ружья, настоящими пулями. Это ружье я держу в руках…

– Держите в руках и…

– …и целюсь в дикую птицу или в более крупную добычу. Например, в такую, как медведь.

– Получается, что внутри красивого здания находится что-то вроде леса? Лес внутри здания… Это интересно. Интересно и прекрасно.

Слова, которые Киёмия произнес, буквально говоря, наобум, похоже, странным образом понравились Судзуки. Для Киёмии это зачарованное выражение лица Судзуки тоже было информацией, которую нужно обработать.

– Ну что ж, тогда можно я перейду к третьему вопросу?

– Разумеется. Правда, я был бы вам признателен, если б вы делали это покороче.

– Нет, вы уж простите, но в эту игру надо играть именно так. Только когда все будет собрано вместе, тогда и получится «Девять хвостов».

На извинения Судзуки Киёмия ответил едва заметной язвительной улыбкой. Внешняя часть пазла под названием «Судзуки» уже собрана. Остается последовательно, шаг за шагом, двигаться внутрь, чтобы ясно увидеть всю картину в целом.

Пазл следует собирать из всех возможных видов информации. Таков был метод Киёмии: он должен собрать такой пазл, в который вписывается и преступление, и преступник. После начала работы следователем Киёмия уже собрал несколько сот или, может быть, уже тысячу пазлов самого разного типа. Все они – от больших до маленьких, от замысловатых миниатюр до широченных абстрактных полотен – были без исключения систематизированы и развешаны в музее, который Киёмия создал в своей памяти.

На его лице застыла деланая улыбка. Судзуки же продолжал беспрерывно говорить, не скрывая своего возбуждения:

– Итак, я продолжаю. Можно?

По ощущениям Киёмии, в пазле «Судзуки» было правильно установлено уже примерно триста фрагментов. Остается еще семьсот. Урок, который преподносится преступникам, не будет сорван и на этот раз. Чем более высокомерны люди, тем больше они делают глупостей.

– Вы, господин сыщик, выходите из здания с красивыми стенами и снова начинаете идти вверх по пологому склону. Вы уже не учащийся средней школы, и даже не старшеклассник. Вы стали студентом, ходите в первоклассный университет, вы уже почти взрослый человек. У вас стильный вид. И вот навстречу вам идет улыбающийся человек. Скажите, кто она такая?

– Так это женщина?

– Ну да. Скажите, кто она?

– Вопрос «кто она?» весьма расплывчатый.

– Подходит все что угодно. Можно говорить все, что вам приходит в голову. Я невзначай спросил, вы быстренько ответили. В этом суть данной игры.

– Хорошо, тогда пусть это будет мама. – Судзуки терпеливо продолжал ждать. – Это мой ответ. Ничего больше ведь не нужно? От меня же не требуются подробные пояснения о том, что представляет собой эта женщина, правильно? Если вы очень хотите спросить меня об этом, пожалуйста, сделайте это в качестве четвертого вопроса.

– О, вы, кажется, догадались? – Судзуки похлопал в ладоши, как бы говоря: «Я не сомневался в ваших способностях». – Именно в этом на самом деле и состоит суть этой игры. Когда человека невзначай о чем-то спрашивают, и тот тут же дает ответ, у него, похоже, возникает на удивление сильное желание дать пояснения по поводу своего ответа. Возникает потребность объяснить, почему он выбрал именно этот ответ. И чем более порядочным по своему характеру является человек, тем в большей степени у него возникает желание убедить того, с кем он разговаривает.

– Вам доводилось изучать психологию?

– Что?.. Нет-нет, куда мне такое! Все это я прочитал, стоя в книжном магазине. И вообще прекратите, пожалуйста! Вопросы задаю я, а отвечаете вы, господин сыщик.

– Да, извините… Пожалуйста, ваш пятый вопрос.

– Четвертый вопрос, господин сыщик.

Пазл заполнился еще на сто фрагментов. Ай-кью Судзуки – средний или чуть выше среднего. Однако впечатление, что сферы, где он может сохранять концентрацию, достаточно ограничены. Способный, но непостоянный. К повседневной жизни не приспособлен. Ему не хватает терпения и выносливости, а его неспособность бросить пить или долго удерживаться на работе характерна для тех, кого называют безвольными людьми. Такое часто встречается у рецидивистов, например, раз за разом совершающих кражи. Кроме того, у Судзуки нет уважения к жизни других людей. Он не проявляет сострадания к семьям и друзьям жертв. Он – «бесчувственный человек». И еще: он в чем-то, можно сказать, опьянен своим собственным поведением. Таких людей называют гипертимиками или людьми, ищущими признания. «У человека, похоже, возникает на удивление сильное желание дать пояснения по поводу своего ответа…» Киёмия проникся убеждением, что эта психологическая теория Судзуки весьма точно описывает самого Судзуки. Этот тип упивается своими преступлениями и желает их всем демонстрировать. А значит, внезапных взрывов не будет. Судзуки ведь думает, что он может победить в игре.

– Четвертый вопрос. Господин сыщик стал уже взрослым человеком. Стал полицейским. Но пологий склон все еще продолжается. Погода хорошая. Это, наверное, подтверждение того, что в жизни все идет хорошо. Господин сыщик кого-то держит за руку. С этим человеком он вместе идет по склону. Этот человек…

Судзуки резко подался вперед. Киёмия сознательно смягчил выражение своего лица.

– Не буду отвечать. До тех пор, пока вы не зададите вопрос как следует.

Судзуки чуть было не подпрыгнул.

– Это потрясающе! Впервые вижу такого человека… Все попадаются на этот трюк – как минимум один раз.

– Пожалуйста, ваш вопрос.

– Хорошо. Этот человек – господин Юко Хасэбэ?

– …Что?

У Сары Коды никогда раньше не было того, что называют дурным предчувствием. Бабушка-покойница не вставала по ночам у ее изголовья, а в ручном зеркальце всегда отражалась только она одна. Ни мистического озарения, ни сверхъестественных возможностей, ни шестого чувства. Все это по нулям.

«Наверное, в своей прошлой жизни я была просто одним из валяющихся где-то булыжников…»

– Ты то ли заторможенная, то ли беззаботная… Счастливый, надо сказать, характер у тебя.

Голос, доносившийся с высоты тридцати сантиметров над Сарой, вызывал раздражение. Тайто Ябуки, поправляя полицейскую фуражку, смотрел на Сару сверху вниз с немного удивленной ухмылкой на лице.

– Это ж редкая удача – сразу же столкнуться с подозреваемым по такому делу! А ты взяла и все превратила в рутинную процедуру… В каком-то смысле это круто, честное слово.

Сара и Ябуки направились к полицейской машине, стоявшей на подземной парковке. На часах было уже больше одиннадцати вечера. Крайне редко бывает, что приходится посещать Столичное управление полиции в такое время. К тому же вместе с напарником. Кроме дисциплинарного взыскания, другие причины в голову просто не приходили. «Мы что-то натворили?» Сара покачала головой – и сразу после этого услышала имя Тагосаку Судзуки. «Значит, это вы были на месте происшествия? Лучше вам прибыть сюда и рассказать в подробностях все, что может помочь следствию…»

– «Гладко выбритая голова, слегка полноват, посмеивается – хи-хи-хи…» Дура, что ли? Словарный запас на уровне третьего класса начальной школы. Обычно у взрослого человека несколько больше. Сказала бы, например, «меня насторожило то-то», «я интуитивно почувствовала то-то»…

– Но ведь врать нехорошо.

– Я не о том, чтобы врать. Я говорю о том, на что обращаешь внимание уже задним числом. Это та самая интуиция, которая есть у всех способных полицейских.

– А ты сам, Ябуки, что? Ты ведь был там вместе со мной.

– Ага, а кто, спрашивается, руководил нашими действиями? Кто сказал: «Я займусь подозреваемым, а ты поговори с потерпевшим»?

Разумеется, это сказала сама Сара Кода, полицейская, работающая в постовой будке Нумабукуро отделения полиции Ногата.

– Честно говоря, когда я узнала, что подозреваемый – пьяный мужик, то подумала: это шанс проявить себя. Настрой был боевой – «только попробуй неуважительно со мной разговаривать». Хотелось действовать. А он, вопреки ожиданиям, повел себя заискивающе. Вот я и сбилась…

– Что значит «сбилась», дура?

«Дура-дура-дура… У тебя самого, Ябуки, словарный запас такой, как у того дурака, который выучил одно слово и теперь его раз за разом повторяет». Вместо того чтобы высказать недовольство, Сара надула губы и села на пассажирское сиденье полицейской машины. За весьма короткое время им двоим пришлось изрядно помотаться туда-сюда: из постовой будки – на место происшествия, в винный магазин, из винного магазина препроводили Судзуки в отделение Ногата, а затем, еще не успев толком вернуться на пост, были вызваны в Столичное управлении полиции.

Застегивая ремень безопасности, Сара подала недовольный голос:

– А сам ты, Ябуки, благодаря интуиции на что-то смог обратить внимание?

– В каком смысле «на что-то»?

– Например, на что-то подозрительное в поведении Судзуки или на его зловещую ауру…

– Ауру? Ты это всерьез?

– Мне обидно, когда говорят про интуицию сыщика. Хочется, чтобы и у меня она была.

– Тяжелый случай. – Ябуки завел машину. – Интуиция сыщика – не просто какое-то наитие. Это когда опыт, накопленный в расследовании реальных дел, становится своего рода антенной, при помощи которой ты можешь уловить мельчайшую информацию, трудновыразимую словами, и затем каким-то образом выстроить из нее единую картину.

– Но ведь и талант тоже нужен?

– Талант, наверное, в любом деле нужен, но… – сказал Ябуки, управляя машиной. С территории Столичного управления полиции они выехали на проспект Сакурада и затем сразу на улицу Утибори, лежащую вдоль императорского дворца. – Мы ведь все-таки не спортсмены. С этой работой вполне можно справляться и без каких-то выдающихся способностей. Куда хуже, если бы без них это было невозможно. Правоохранительные органы, которые не могут функционировать без наличия избранных гениев, – вот тогда дело было бы плохо.

«Может быть, Ябуки меня таким образом утешает?»

– Слушай, а с какой стати ты вообще стал мне лекции читать? Прямо эдакий многоопытный сыщик… Это порядком напрягает.

– Чем ты недовольна? Ты должна благодарить меня. То, что я говорю, в сто раз лучше высокомерных речей этой публики из Главного управления.

– Это точно. Всем своим видом они мне показывали: «Что с тебя взять? Ты же постовая полицейская»…

– А что им еще думать после твоего бессодержательного доклада?

Вот ведь привязался!

– Хотя и мне не нравится то, как они открыто демонстрировали свое отношение к тебе. Они ведь, как и тот пьяный мужик, ни во что тебя не ставили.

– Один из них меня и по плечу похлопал. Странно так… Я реально подумала: «Чтоб ты сдох».

– Так и надо было тебе сделать выражение лица такое – «чтоб ты сдох». Кто бы это ни был – старший по званию в отделении или сыщик из Столичного управления, – нет необходимости улыбаться им в ответ, как ты это делала.

– Погоди! – Голос Сары стал неестественно тонким. – Погоди, погоди… Может быть, Ябуки, это ты так ревнуешь? Сам хочешь похлопать? Похлопать по моему очаровательному плечу?

– Ты совсем дура? Без способностей, так еще и глупая женщина?

Когда разговариваешь с Ябуки, над такими репликами вполне можно и посмеяться. Тем не менее это факт, что полиция по-прежнему является структурой, в которой доминируют мужчины. Некоторые начальники по простоте душевной считают сексуальные домогательства нормой коммуникации, и даже на рабочем месте, хорошо это или плохо, видят в женщине прежде всего женщину. Уж сколько раз Сара была готова сказать: «Вы что, всех женщин до тридцати лет воспринимаете как девок?» – но удерживала язык.

Впрочем, не сказать, что подобное бесило Сару всегда. Она была из тех женщин, кто в своем кругу получает удовольствие, слушая скабрезные шутки, так что провести здесь границу было трудно. Сара считала вполне естественным, что в этой работе, от которой зависит жизнь людей, принимается во внимание различие в физической силе мужчин и женщин и сложность контроля за физической формой. Тем не менее ее бесило, если ей говорили: «Женщина должна быть на три шага позади мужчины» [10].

С одной стороны, Сара чувствовала узость в растущем поветрии цепляться к словам и называть их дискриминацией, но с другой – она знала массу случаев, когда лояльность в отношении, казалось бы, пустячных сексуальных домогательств позволяла им перерастать в сексуальные преступления.

– Эй, не замолкай так внезапно!

– Угу. Мне просто не хочется устраивать там разборки, буду пока улыбаться.

– Да и я сам не считаю, что всегда и всюду надо огрызаться.

На перекрестке Хандзомон они повернули налево, после чего все дальше и дальше двигались на запад. Их слепили фары встречных машин.

– Давай поговорим о другом, – внезапно возбудился Ябуки. – Ты вот что, завязывай называть своего старшего товарища по фамилии, без прибавки «господин». Ты чуть было не назвала меня просто по фамилии перед этой публикой из Столичного управления. Это мог быть настоящий позор.

– «Старший товарищ»? Ты ж меня на каких-то три года старше.

– Охренела? Между нами разница как между учениками младшей и старшей школы.

– Какой ты, однако, мелкий тип, Ябуки… Мельче, чем самые мелкие яичные печеньки.

– Можно подумать, я просто бил баклуши, как ты говоришь, «каких-то» три года!

«Для полицейского, у которого вместо мозгов мускулы, сказано весьма хорошо», – про себя восхитилась Сара. Хотя разница в возрасте между ними составляла всего три года, разница в продолжительности полицейской карьеры была еще на три года больше. Сара окончила университет, а Ябуки поступил в Полицейскую академию, едва ему исполнилось двадцать. Причина, по которой он поступил не сразу после старшей школы, была не в том, что он провалил вступительные экзамены, а в том, что год после школы Ябуки упорно тренировался, надеясь стать профессиональным баскетболистом.

Да, в его реплике не обошлось без влияния такого-то комикса и такого-то фильма, но Сара великодушно ограничилась ухмылкой – все-таки, как говорится, сильный самурай жалеет своих врагов.

– Эй, ты ведь сейчас что-то нехорошее подумала?

– Что такое?.. Нет-нет, уважаемый господин старший патрульный офицер Ябуки. Как вы могли предположить такое?

– Ага, «предположить такое»… Ты, черт побери, слишком явно ухмыльнулась.

– Какая блестящая проницательность!

– Тут нетрудно быть проницательным, дура.

«Ему не нравится, когда я обращаюсь к нему без “господин”, но он не сердится, если я разговариваю с ним фамильярно. Поэтому я и могу с ним ладить».

Многие коллеги подтрунивали над Сарой и Ябуки за их слишком непринужденные отношения, говоря: «Вы прямо как брат и сестра». А некоторые и вовсе заблуждались, принимая их за любовников. Сама же Сара хотела, чтобы комфортные для нее отношения с Ябуки продолжались как можно дольше. Даже если кто-нибудь из них будет в дальнейшем переведен на другое место службы.

Хотя они и обмениваясь шутками, их взгляды были направлены за окно: подозрительные транспортные средства, прохожие, скопления молодежи… Поиск аномалий в жизни города являлся для них одновременно и служебной обязанностью, и самой настоящей профессиональной болезнью. А в этот вечер, помимо всего прочего, их охватило такое напряжение, какого не было никогда и от которого по коже бегали мурашки. Никто не знает, что, где и когда взорвется. Первая в жизни чрезвычайная ситуация оказалась тяжелее и острее, чем можно было ожидать.

Ябуки вел полицейскую машину быстро, но и заботясь о безопасности движения. Они проследовали мимо парка Синдзюку Гёэн и пронырнули под эстакадой железнодорожной линии Яманотэ. Пунктом назначения было отделение полиции Ногата. Постовую будку оставили на прибывшее полицейское подкрепление, так как Сара с Ябуки были вызваны для опроса возможных свидетелей и другой вспомогательной работы по делу о серии взрывов, предположительно устроенных Тагосаку Судзуки.

– Я хочу стать сыщиком, и, честно говоря, для меня это хороший шанс.

Именно поэтому Ябуки назвал удачей то, что он и Сара случайно столкнулись с подозреваемым по этому делу. Для того чтобы рядовой участковый стал сыщиком, нужно не только сдать экзамен и пройти курс обучения, но, что намного важнее, требовалась рекомендация от старших товарищей. Тот факт, что их с Сарой вызвали для работы по этому делу, несомненно, был связан с тем, что они напрямую контактировали с Судзуки. Тем более что тот – неразборчивый маньяк-бомбист, а его жилище еще не удалось обнаружить. Стремление Ябуки проявить себя было естественным.

– Ситуация, когда следствие возглавляет наше отделение, просто идеальна.

Следственные действия по выяснению личности Судзуки осуществляются под руководством начальника сектора Цуруку. Обычно «совместное расследование» – такая штука, когда со стороны набегает орава возбужденных следователей, которых в отделении раньше в глаза никто не видел и которые начинают с важным видом устанавливать свои порядки. Сотрудники отделения в ответ тоже показывают норов и стараются им не уступать. Каждая из групп пытается присвоить себе успехи другой, и обе они затягиваются в трясину взаимной грызни… Примерно так это представлялось Саре. Может, это и больное воображение неопытной патрульной полицейской, но вряд ли действительность так уж сильно от этого отличается.

– Отличается, дура, – беспощадно отрезал Ябуки. – Ты вообще о какой эпохе говоришь? Сейчас даже в телесериалах и то более правдоподобно показывают.

– Значит, все хорошо ладят?

– Все с гордостью выполняют свои служебные обязанности… Наверное. Впрочем, не знаю.

«Не знаешь, так чего говоришь?» – подумала Сара. Впрочем, незнание Ябуки неудивительно. К сожалению – или, наверное, к счастью, – за последние годы в полицейском отделении Ногата не случалось крупных происшествий. Пожалуй, единственное, что было, это имевший общественный резонанс несколько лет назад «постыдный проступок» одного многоопытного сыщика. А так – ни после поступления Сары на службу, ни до этого их район не был местом с высоким уровнем преступности. В общем, Ябуки тоже не имел особого опыта.

– Да, по поводу присвоения себе чужих заслуг… Есть у нас один тип, который меня по этой части сделал, – непринужденным тоном, но без улыбки сказал Ябуки.

– Кстати, он и сегодня был в отделении. Господин Исэ.

Это было, когда Сара и Ябуки доставили Судзуки в отделение. Человек, сидевший за лэптопом позади проводившего допрос Тодороки.

– Помогал там вести допрос Судзуки. Наверное, протоколировал.

– Хм… Как раз для него – секретарем работать.

Язвительные слова Ябуки заставили Сару почувствовать внутреннюю дрожь. Ябуки и Исэ поступили на работу в отделение в один и тот же год, но по возрасту Исэ был немного старше Ябуки – на то число лет, которое он учился в университете. Поэтому Исэ раньше Ябуки закончил работать постовым полицейским и сейчас стал самым настоящим сыщиком. Впрочем, в их отношениях было и то, что осталось за кулисами: в одном уголовном деле Ябуки нашел улики, позволившие задержать преступника, но, по его словам, заслугу присвоил себе Исэ. Пришедший в ярость Ябуки подал протест, но в глазах начальства это выглядело как раздражающая смесь зависти и неповиновения. Никто не принял его протест всерьез, и с тех пор отношение к нему в отделении стало прохладным. Впрочем, эта история покрыта мраком. Знавшая о ней только со слов Ябуки Сара не собиралась делать выводов о правых и виноватых. Да и вообще, с Исэ ей контактировать практически не приходится, и о его человеческих качествах она почти ничего не знает.

– Пока этот тип закреплен в качестве писаря, я выясню всю подноготную Судзуки.

– Может быть, этот вопрос уже закрыт. Может, Судзуки уже ноет: «Господин сыщик, простите меня, пожалуйста, я все, что нужно, расскажу…»

– Если допрос ведет Тодороки, такое исключено.

Сара ничего на это не ответила. Ей и с Тодороки тоже толком не доводилось общаться. Слухи о нем, да, слышать приходилось. Одна старшая по званию полицейская охарактеризовала его как «неприятного типа». Наверное, у нее была какая-то история с Тодороки. Но все мы полицейские, все работаем в одном и том же отделении… Сара не могла понять, почему нельзя принять точку зрения – «люди, в том числе и товарищи по работе, бывают разные»?

Как бы то ни было, Тодороки позволил произойти взрыву второй бомбы. Да, с первой бомбой поделать что-либо было невозможно. Но вот предотвратить второй взрыв, наверное, было можно – так наверняка подумают и начальство, и общественность.

– Слышь, Саранча… – Ябуки, по-прежнему глядя вперед, обратился к Саре по прозвищу. – Сегодня я буду играть всерьез. Наконец-то мне представился шанс, и я ни за что не хочу его упустить… Пусть это и неблагоразумно.

Наверное, Ябуки будет хорошим сыщиком. Хотя непохоже, что он сможет сделать карьеру.

– Так и быть. Все, что мне удастся выяснить, все результаты, какие будут, я уступлю тебе – как и полагается образцовой младшей сестре.

– Не надо. Все равно твоя информация окажется фикцией.

Впереди по дороге показалась эстакада железнодорожной станции «Накано». Полицейское управление Ногата уже совсем близко.

Когда Сара и Ябуки добрались до малого зала для совещаний, дискуссия уже достигла своего апогея. Начальник сектора Цуруку показывал на карту, прикрепленную к презентационной доске, и визгливым голосом давал указания. Среди примерно тридцати участников были лица, которых раньше видеть не приходилось. Должно быть, это было подкрепление, прибывшее из соседних отделений полиции.

Стоя в задних рядах, Сара и Ябуки сосредоточенно вникали в происходящее. Часть карты была обведена красным фломастером и разделена на девять зон. Сара заметила, что в центре красной области находится тот самый винный магазин, и это ее разочаровало.

Время позднее, вот-вот наступят новые сутки. После первого взрыва прошло немногим меньше двух часов. Хотя проверка камер слежения уже должна быть в какой-то степени выполнена, похоже, что винный магазин по-прежнему являлся единственным местом, за которое можно было зацепиться в расследовании.

Рядом с картой висела фотография Судзуки. Какое же у него похабное лицо! Когда смотришь на это его расслабленное выражение, кажется, будто он над тобой насмехается… Сара ощутила прилив досады.

После инструктажа о том, на что следует обращать внимание в каждой из зон, и докладов ответственных сотрудников Цуруку еще раз напомнил:

– Нужно оценивать и фактор времени. Если поймете, что тот, кого вы опрашиваете, к делу отношения не имеет, не устраивайте разборок и немедленно уходите. И еще: будьте предельно бдительны в отношении СМИ. Такого рода дела могут вызвать панику у населения. Утечка информации карается смертью.

– Начальник сектора! – Один из опытных сыщиков, услышав эти угрожающие слова, поднял руку для вопроса. – Нет ли вероятности того, что Судзуки установил бомбу у себя дома? Может быть, необходимо призвать граждан эвакуироваться?

– Сначала найдите его дом. Думать будем после этого.

– Но все же если есть такая вероятность, то, может быть, следует обратиться с призывом проявлять осторожность в зоне, центром которой является этот винный магазин?

– Идиот! – Одновременно с ударом кулака по доске изо рта Цуруку вылетела слюна. – А что нам делать, если мы ошибемся в своих предположениях? Если людей одного за другим будет охватывать паника, как потом выходить из ситуации? Ты готов взять на себя ответственность, если кто-то эвакуируется в другое место и там попадет под взрыв?

Опытный сыщик замолчал. В логике Цуруку не было изъянов. И вообще до сих пор не ясно даже то, находится ли жилище Судзуки поблизости от винного магазина… С другой стороны, правда и в том, что среди всех вариантов, возможных в настоящее время, жилище Судзуки является чуть ли не единственным местом, которое может быть выбрано в качестве эпицентра взрыва.

С кислым лицом Цуруку простонал:

– Думать будем мы. Вам же надо молча работать ногами.

А, это, наверное, и есть тот самый «человек на семьдесят пять баллов из ста»? Сара впервые попала под командование Цуруку, но в мысленной графе «Впечатления» уже поставила ему отметку «хуже не бывает». Она не могла понять, почему Цуруку выражается таким образом. В хорошем смысле это можно было бы назвать своеобразным способом показать, кто тут главный, в плохом же смысле – обычным начальственным харассментом. Впрочем, среди коллег есть и такие, кто называет подобное поведение проявлением лидерских качеств. Они считают, что требование перестать думать способствует повышению морального духа подчиненных.

«Впрочем, сама себя я, как бы из кожи вон ни лезла, интеллектуалкой считать не буду».

Полицейских разбили на семь групп по четыре человека в каждой. Члены каждой группы собрались и поприветствовали напарников. Руководители групп еще раз провели инструктаж по мерам предосторожности. Начальником группы Сары оказался тот самый опытный сыщик из отделения Ногата, который ранее поднимал руку и задавал вопросы начальнику сектора. Поведение в отношении жителей. Поведение в отношении СМИ. Опрос граждан производится под предлогом поиска пропавшего человека, который может бродить где-то поблизости. Он хронически болен, и его надо поскорее найти. Всем были розданы фотографии Судзуки, свою Сара положила в нагрудный карман униформы.

– Кода, ты ведь встречалась с Судзуки?

На вопрос начальника группы Сара бодро ответила: «Так точно!»

– О, это может быть большим преимуществом для нас… И какое у тебя впечатление от него?

– Ну, так… Он как бы специально принижает себя, и в этом чувствуется наигранность. Можно сказать, он излучал подозрительную ауру.

– В смысле, сильно вонял?

– А… Ну… не то чтобы так откровенно. Думаю, в обычной жизни он умело скрывает свою истинную сущность и, наверное, с соседями не дружит, но и не сторонится их.

– Вот оно как? Ясно, – впечатлился начальник группы. Сара приняла это вместе с некоторым ощущением собственной вины.

– Еще на что-нибудь обратила внимание? Профессия, состав семьи?

– Он уклонился ото всех вопросов, кроме тех, как его зовут и сколько ему лет. Из вещей при себе имел только пустой кошелек.

– И смартфона тоже не было? – вмешался в разговор сыщик-мужчина лет тридцати. Сара утвердительно кивнула. Раньше Сара его не видела. Наверное, из соседнего полицейского отделения.

– Повторяю: если заметите хоть что-то немного необычное, сразу же сообщайте. Категорически запрещается действовать по собственному усмотрению! – Начальник команды перевел дух. – Что ж, пожалуй, отправимся?

Полицейские вокруг, словно сговорившись, одновременно пришли в движение. Соревнование начинается: кто сможет записать на свой счет заслугу в поиске улик? Прямо перед Сарой был Ябуки, его голова единственная возвышалась над окружающей толпой. Спиной Сара чувствовала жар нетерпения, переполнявшего столпившихся позади следователей.

– Смотри, сильно не перенапрягайся. И проблем мне не создавай, ладно?

– Что-о?! Это еще кто и кому? – прозвучал чей-то голос. – Стойте!

В чем дело? Все обернулись. Цуруку мрачно посмотрел на следователей, которых остановил на взлете.

– Ждем еще пять минут. Начало следственных мероприятий – через пять минут.

Недоуменно наклонив голову, Сара посмотрела на часы на стене и почувствовала, как по ее спине пробежала дрожь. «Цуруку говорит ждать до нуля часов следующего дня. Иными словами, чтобы мы отправлялись после того, как, возможно, произойдет следующий взрыв».

– Грязные приемчики! – бросил кто-то. То там, то тут полицейские выражали схожие эмоции. Только полиция знает: осталось еще две бомбы. И то, что фактический подозреваемый именно это и сказал.

«Если сейчас где-то произойдет взрыв и кто-то погибнет, как мы, остававшиеся в отделении до нуля часов, будем выкручиваться? Сможем ли списать все на то, что “жертвам просто не повезло”»?

– Не слишком задумывайся, – послышался сверху голос Ябуки, и Сара пришла в себя. Это верно. Цуруку тоже отдает приказы не ради личной выгоды. Обеспечить безопасность следователей – обязанность начальства.

И все же неприятный осадок оставался. Но Сара перемолола его зубами.

– Ладно… – Цуруку проверил время. – Отправляйтесь!

Постовая будка Нумабукуро расположена примерно в километре к северу от отделения полиции Ногата. Эти две точки почти по прямой соединяет проспект Хэйва Коэн Доори, а постовая будка расположена сразу за парком Хэйва Коэн, у моста, где проспект пересекает реку Мёсёдзи. Слово «мост», впрочем, тут не очень подходит – он длиной всего несколько метров и далеко не живописен; по сути, это бетонная дорога. Тот самый винный магазин расположен к северо-востоку от постовой будки, его адрес – Нумабукуро, Первый квартал. Сара вышла из полицейской машины и, пользуясь своим преимуществом – знанием района, – повела членов группы за собой.

Группа сразу же дошла до железной дороги, ведущей к станции «Нумабукуро» линии Сэйбу Синдзюку. Совсем скоро время отправления последнего поезда. В отличие от оживленных районов, пешеходов здесь мало. Стоит пересечь железнодорожные пути, и городская атмосфера полностью пропадает. В тихом жилом районе, к тому же поздней воскресной ночью у людей вообще нет причин выходить на улицу. Для полицейского, мечтающего о безмятежной жизни, это место заслуживает наивысшей оценки. Впрочем, хватает и таких полицейских, как Ябуки, которому в такой обстановке будет чего-то не хватать.

У Сары же амбиций не было – до такой степени, что ей даже бывало стыдно за это. К сидячей работе душа не лежала, поэтому на офисную службу она не соглашалась. И даже считала, что, если уж на то пошло, можно и до конца жизни работать в будке. И ее слова о том, что она готова уступить свои заслуги Ябуки, по большей части были искренними.

Впрочем, у напарника объективно больше шансов отличиться. Его группе поручена центральная зона, в которой как раз и находится винный магазин. Хотя жилище Судзуки вряд ли расположено совсем уж близко к магазину, с другой стороны, невозможно предположить и то, что он наобум выбрал отдаленное место для собственного задержания. Скорее всего, провел предварительную разведку. И, если повезет, полицейские, может быть, смогут получить показания от жителей района.

Сара с напарниками отвечали за северную зону. Надо проследовать через Первый квартал до того места, где адрес сменится на Нумабукуро, Второй квартал. Справа проходит проспект Асахи Доори, а если пройти еще дальше на север, можно выйти на шоссе Синъоумэ Кайдо.

– Ну что, разобьемся на пары по два человека?

Начальник группы разделил зону ответственности на сектора, дальше надо было пройти дом за домом и позвонить в двери всех квартир. Сару поставили в пару с сыщиком старше тридцати, прибывшим для поддержки. Его имя было вроде бы Сарухаси; белая рубашка плотно облегала мускулистое тело – прямо спортсмен-регбист.

– Давай, это твоя работа. – Не спрашивая согласия Сары, Сарухаси возложил на нее функцию ответственного за нажимание дверных звонков. Впрочем, это можно понять. Здоровенные плечи, здоровенное лицо, пухлые губы… Если такой тип заявится в гости посреди ночи, любой без промедления вызовет полицию. Да, вполне разумно, что именно Сара, одетая в полицейскую форму [11], должна быть на линии огня. И все же ей было не по себе. Нажимать звонок и слышать ор: «Черт, ты знаешь, который сейчас час?» – нет человека, который получит от этого удовольствие.

Они вдвоем прошли примерно десять домов; встречали их вежливее, чем можно было ожидать, но результатов не было.

– Ребята, вы вообще камеры наблюдения проверяли как следует? – На холме, на полпути к следующему месту, Сарухаси потерял терпение. – Если продолжать вот так ловить блох, никакого времени не хватит.

В общем-то он прав: если б удалось установить хотя бы направление, с которого Судзуки пришел в винный магазин – с востока, запада, севера, юга или с юго-востока, – тогда круг поиска можно было бы сузить. С другой стороны, критика в адрес коллег раздражала Сару. Действительно, в последнее время камер становится все больше, но все, что есть в этом районе, – это только камеры на телеграфных столбах, установленные органами самоуправления. К сожалению, в винном магазине камер тоже не было.

– Все равно, не может быть так, чтобы он вообще не попал на видео.

– А если он двигался так, чтобы запутать полицию, тогда и пользы от камер не будет, правильно? Или, например, перемещался так, чтобы оказываться между камерами…

– Задолбало это все. – Сарухаси продолжал недовольно надувать свои пухлые губы. – Так или иначе, нам сказали действовать быстро. И в допросах ведь никакого продвижения нет, правильно? На группу по расследованию особых преступлений полагаться тоже не приходится…

Сара впервые услышала об этом: похоже, после взрыва в «Токио доум» функция дознавателя на допросах Судзуки была передана от Тодороки сыщику из Главного полицейского управления. Ну да, по-другому и быть не могло. В интересах раскрытия преступления это нужно приветствовать. И все же что-то в словах Сарухаси не понравилось Саре. Не понравилось – и она решила, что теперь будет про себя называть Сарухаси Господином Регбистом.

– Я не то чтобы повторяю слова начальника нашей группы, но если ничего не подозревающие рядовые граждане будут застигнуты врасплох и пострадают, это ж будет кошмар!

В этом тихо спящем городе – и вдруг раздается оглушительный грохот. Это действительно будет что-то совершенно отвратительное – большее, чем просто физический ущерб.

– Особенно в день, когда есть погибшие…

Господин Регбист собирался сказать еще что-то, но как раз в этот момент они добрались до вершины холма. Тут же слева располагался двухэтажный многоквартирный дом с белыми стенами. Его заброшенность чувствовалась даже в темноте. Подъезда нет, перед домом бетонная лестница. В коридоре, ведущем вглубь здания, находится пять квартир. Лампы на потолке горят через одну.

Сара увидела, как Господин Регбист подмигнул ей с выражением «как-то здесь подозрительно». Она слегка кивнула в ответ. Квартиры в этом доме предназначены для людей, проживающих в одиночку, проблемным дом не числится, однако смена жильцов в нем идет интенсивно. Работать постовой полицейской еще не значит знать жильцов всех домов в своем районе. Не будет ничего странного, если выяснится, что Судзуки живет именно здесь.

Первый звонок – в ближайшую дверь на первом этаже. Домофона нет. Динь-дон… похоже на звук колокольчика. С той стороны двери послышался шум: кто-то двигался мелкими шагами.

– Извините! Добрый вечер! Мы из полицейского отделения Ногата, – произнесла Сара приглушенным голосом. Вообще-то хотелось бы сначала увидеть человека, а потом уже представляться. Но было опасение, что в это время суток дверь вообще могут не открыть.

– Что такое?

В щели приоткрытой двери показалось лицо молодого мужчины в очках и с нездоровой кожей. Одет он был в домашний спортивный костюм.

– Прошу прощения за визит в такое позднее время. Моя фамилия Кода, я из постовой будки Нумабукуро. Мы хотим вас кое о чем спросить.

Мужчина в очках с крайне недоверчивым видом выслушал полицейскую легенду.

– Вот этот человек… Ничего не припоминаете?

– Если припомню, я что-нибудь получу за это?

– Как?

– Денежная премия ведь полагается? Например, если найдешь потерянную вещь, потом можно получить вознаграждение от владельца, правильно?

Сара на секунду опешила, но тут же притворно прокашлялась и взяла себя в руки.

– Прошу извинить нас, но, думаю, мы не сможем отблагодарить вас таким образом.

– Даже благодарственной грамоты не будет?

– Не будет. Извините, пожалуйста.

– Ну вот… Неинтересно это.

Мужчина не производил впечатление несовершеннолетнего; как же можно быть до такой степени инфантильным? Сара решила больше не отвечать на реплики мужчины и вновь показала ему фотографию Судзуки.

– Посмотрите, пожалуйста. Вы не встречали этого человека? Неважно, когда – сегодня, вчера или на днях…

– Х-м-м…

Рассматривавший фотографию мужчина внезапно распахнул дверь. Его правая рука, ранее спрятанная за спиной, теперь оказалась прямо перед их глазами.

– Прекрати! – крикнул Господин Регбист, и одновременно с этим раздался щелчок – звук затвора камеры смартфона.

– Если не ошибаюсь, полицейских можно фотографировать во время несения службы? – Мужчина, не проявляя признаков робости, направил камеру на Господина Регбиста.

– Слушай, приятель, ты это прекрати!

– О, вот как вы, значит, разговариваете… В такой поздний час пришли к добропорядочному гражданину…

Господин Регбист проглотил свой возможный ответ. Девять из десяти, что это было бы грязное ругательство.

– Видите ли, – переведя дыхание, обратилась к мужчине Сара, – на снимок, который вы сейчас сделали, наверняка попала эта фотография, что действительно плохо. Извините, но нам придется по установленной процедуре надлежащим образом удалить эту фотографию.

– Запугиваете?

– Ни в коем случае. Просто такова полицейская процедура, она весьма утомительна и займет много времени.

Мужчина презрительно фыркнул, глядя на крайне озабоченное лицо Сары.

– Ладно, могу и удалить. – Он показал на смартфоне, что удалил фотографию.

– Хотите сделать еще один снимок? Только с нами?

– Зачем мне это? Неужели ты решила, что ты симпатичная?

«Сейчас ты у меня по морде получишь», – мысленно произнесла Сара, после чего вслух спросила:

– Итак, припоминаете ли вы этого человека?

– Если б припоминал, я бы вам об этом уже сказал. Что, из нашего разговора до сих пор не понятно, что я ничего не знаю? Скорее всего, этот человек не из этого дома. И вообще, хватит тут шум устраивать. Идите расспрашивать кого-нибудь другого.

Дверь с грохотом захлопнулась.

– У-ф-ф, – с шумом выдохнула Сара. Ей хотелось излить свое недовольство. – Да, знаю, это весьма распространенный тип граждан… И все же я, между прочим, работаю ради того, чтобы жизнь таких, как он, была спокойной.

– Хорошо бы взорвался толчок в его квартире… – пробормотал Господин Регбист, перемещаясь к следующей двери.

«Вопреки ожиданиям, с ним можно найти общий язык», – подумала Сара.

Со слабой надеждой она нажала кнопку звонка второй квартиры.

Воздух в кабинете аудио- и видеотехники был спертым. Члены команды по проверке камер наблюдения были измотаны. Некоторые потирали веки, некоторые вымещали свое раздражение в телефонные трубки: «Поймите, дальше надо разговаривать не с нами, а с полицией Канагавы».

В этой обстановке Тодороки сидел, скрестив руки на груди и уставившись на свое запястье. Стрелка на циферблате совсем скоро покажет полночь.

– Говорю, именно так и есть. Судзуки сел в такси перед станцией «Кавасаки». Мы проверили это у компании такси, ошибки здесь быть не может, – с отвращением произнес в трубку Идзуцу, младший товарищ Тодороки по отделу уголовных преступлений, возглавляющий команду по проверке камер. С кем он разговаривает – с Цуруку или с руководителем группы из его ближайшего окружения?

В словах Идзуцу неправды не было. Около двадцати трех часов четверо следователей начали внимательно изучать видеозаписи, которые они получили, разбудив ответственных в муниципальных органах власти. Идзуцу отвечал за самые важные кадры – снятые в винном магазине, – а Тодороки, присоединившийся к проверке по ходу дела, выбрал наобум оставшиеся видеоматериалы. Именно в них следователей и ждала удача.

Рядом с однополосной автомобильной дорогой, соединяющей постовую будку Нумабукуро и шоссе Син-Омэ Кайдо, Тодороки обнаружил Судзуки, выходившего из такси у храма под названием Дзиссоин. Полицейские связались с компанией такси и поговорили с водителем той машины. Таксист четко сказал, что забрал Судзуки примерно в девятнадцать часов со стоянки у станции «Кавасаки». От нее до Нумабукуро примерно двадцать пять километров. Поездка с использованием платного туннеля Яматэ заняла примерно один час. Судзуки заплатил наличными, сказал, что сдача не нужна, и рассчитался десятитысячными купюрами. Таким образом, стало ясно, что Судзуки наврал с три короба об отсутствии у него денег. В остальном же ситуация, можно сказать, вернулась в состояние полной неопределенности. Живет ли Судзуки в Кавасаки или приехал туда из другого места? Чтобы выяснить это, придется проверять камеры у станции «Кавасаки», но это невозможно без запроса в полицию префектуры Канагава. У Тодороки и его коллег не было другого варианта, кроме как обратиться к начальству.

Наступило ноль часов. В глубине души Тодороки услышал звук. Хотя он и не слышал ничего непосредственно ухом, гулкий звук взрыва засел у него в голове.

– Понял, так и сделаю. – Яростно бросив трубку, Идзуцу выпустил пар из ноздрей.

– Что он сказал? – Седовласый мужчина, задавший вопрос Идзуцу, был из отдела безопасности быта граждан. Из двух других мужчин один был из отдела уголовных преступлений, еще один был прислан в качестве подкрепления из дорожно-транспортного отдела.

– Сказал, чтобы мы продолжали.

– Продолжали?

– Да, чтобы продолжали поиск по камерам из Нумабукуро. – Глядя без тени улыбки на нахмурившего брови седовласого мужчину, Идзуцу продолжил: – Руководство считает, что неважно, откуда приехал Судзуки. Главное в том, что его целью был винный магазин в Нумабукуро. Они полагают, что в этом обязательно должен быть какой-то смысл.

В чем-то с таким подходом можно было и согласиться. Если говорить о том, возможно ли, чтобы Судзуки, живя в Нумабукуро, сначала отправился в Кавасаки, а затем вернулся обратно, – то да, такой маршрут, в принципе, тоже возможен. Если цель – ввести полицию в заблуждение, тогда вопрос о рациональности можно проигнорировать.

Самому Тодороки казалось, что Кавасаки как место было выбрано намеренно. Большая железнодорожная станция, через реку Тама граничащая с Токио, на которой сходится множество железнодорожных линий, весьма удобна для того, чтобы путать следы. Достаточно быть хоть немного эрудированным, чтобы знать, насколько хлопотно для полиции проводить расследование на стыке двух префектур [12]. Да и в интернет-блогах полно рассказов о том, что отношения между Столичным управлением полиции и префектуральной полицией Канагавы такие, что хуже не бывает.

– И что, те группы, которые сейчас опрашивают население, так и будут этим заниматься?

– По его словам, им ничего сообщать не надо. Руководство относится к нам как к полным дилетантам.

Седовласый мужчина, испустив вздох удивления, продолжил расспросы:

– Но ведь перемещения Судзуки после того, как он прибыл в Нумабукуро, в общих чертах ясны…

– По его словам, они ясны полностью.

– Полностью?

– Все, что было, – полностью. И в первой половине дня, и во второй, и вчера, и позавчера.

Видео в регистраторах затирается новым изображением по прошествии примерно одной недели, так что в каждом регистраторе хранится видео примерно за сто семьдесят часов.

– Не исключено, что на каком-нибудь из изображений будет Судзуки. Просмотр видео не обязательно бесполезен для идентификации его жилища. – Тон Идзуцу стал как у руководящего работника, который только и умеет, что заниматься казуистикой.

– Понимаю, что вряд ли, но… Подмоги нам не будет?

Идзуцу покачал головой, и воздух в комнате стал еще более тяжелым. Короче говоря, указания Цуруку сводились к признанию: «Мы тут ничего поделать не можем».

– А что Столичное управление? И что делает Центр поддержки?

– У них сейчас все заняты анализом камер в Акихабаре и у стадиона «Токио доум». С видео из Кавасаки наверняка тоже к ним обратятся.

Центр поддержки следственного анализа – подразделение полиции, обладающее огромными возможностями по анализу цифровой информации с камер наблюдения, смартфонов и персональных компьютеров. Район Нумабукуро небольшой, продолжительность записей на камерах наблюдения в нем ограниченная, и в итоге пяти человек, срочно присланных на подмогу, кое-как хватило. Но если объем работы вырастет еще больше, тогда не хватит ни людей, ни их профессиональных навыков.

– Да, тяжелое дело… – Седовласый мужчина пригладил свои волосы. Мужчина из отдела уголовных преступлений мрачно поджал губы, а молодой парень из дорожно-транспортного отдела нарочито пристально уставился в потолок.

На самом деле Тодороки тоже был обескуражен нерешительностью Цуруку, не ставшего даже в такой ситуации увеличивать число сотрудников. С другой стороны, он не считал ошибочной идею Цуруку, что Судзуки заранее посещал Нумабукуро. Это вовсе не какое-то знаменитое место, транспортная доступность обычная. Было бы неразумно полагать, что Судзуки наобум выбрал этот заурядный район, в котором нет ничего, что могло бы привлечь внимание общественности.

Есть только один ответ. У Судзуки была четкая причина выбрать Нумабукуро. И он специально сделал так, чтобы его задержали именно здесь.

– Какие-нибудь соображения у вас есть?

Тодороки удивился, что к нему обратились. Подняв глаза, он наткнулся на взгляд Идзуцу. Никакого уважения, скорее явная неприязнь. И одновременно опаска. Не хотелось бы совершать ошибок в расследовании дела, где на кону стоят человеческие жизни. Идзуцу был из тех, у кого сильно развито такое представление об «ответственности сыщика».

«Они у меня есть. Возможные объяснения действий Судзуки и того, чем тот руководствовался. Однако…»

– Нет, ничего такого.

«Даже если я и выскажу их, это никак не повлияет на то, что мы можем сделать здесь, в этой просмотровой…»

– Думаю, вполне можно действовать по твоим указаниям.

Гордость существа, называемого сыщиком, обладает волшебной силой, иногда заставляющей забыть о страхе перед расследованием.

– Как бы то ни было, ничего не остается, как делать то, что в наших силах, – небрежно добавил Тодороки.

Идзуцу нахмурил брови. Его презрительный вид как бы говорил: «Хоть ты и считаешь меня младшим товарищем, тебе, Тодороки, только-только исполнилось сорок, а разница между нами всего два года. Я пошел тебе навстречу и позволил показать себя старшим товарищем, а ты высокомерно раскомандовался…»

«Нет, это просто мои фантазии».

– Ладно, будет вам. Пускай здесь всем руководит Идзуцу. К тому же, если в деле не будет трупов, для Тодороки это не будет интересно…

Седовласый мужчина шутливым тоном попытался сгладить ситуацию, а молодой человек из дорожно-транспортного отдела с насмешливой улыбкой пробормотал: «Тебе ли говорить, извращенец?»

– Прекрати, – одернул его Идзуцу. – И никогда больше не повторяй этот вздор!

Молодой человек, как бы в знак согласия, слегка поднял руки вверх, а седовласый мужчина с полуулыбкой пожал плечами. Идзуцу сверху вниз посмотрел на Тодороки, как бы спрашивая: «Ну что, теперь все в порядке?» В порядке, не в порядке – для Тодороки разницы не было. Что угодно, лишь бы этот фарс закончился.

– Ладно, приступим. – И Тодороки возобновил просмотр видео.

Воздух в помещении оставался спертым. Не было гарантии, что на видео, снятом в более раннее время, удастся найти Судзуки. Но и делать эту работу абы как тоже нельзя: рискуешь пропустить кадры, на которых есть подозреваемый. Люди не проявляют рвения в работе по поиску иголки в стоге сена – особенно Идзуцу, состоящий в отделе уголовных преступлений. Он наверняка злится, что ему не поручили такую работу, в которой он мог бы в большей степени проявить себя…

Прогнав эти бесполезные мысли, Тодороки сосредоточился на мониторе. В зону его ответственности попала территория вокруг того храма, где Судзуки высадился из такси. Однополосная дорога представляла собой небольшую торговую улицу, и пусть она не так загружена, как привокзальные улицы, на ней все же было много пешеходов.

Взяв это место за отправную точку и последовательно соединив изображения с разных камер, можно было убедиться в том, что Судзуки шел до винного магазина, не плутая по дороге. Вещей при себе у него не было, и по пути он ничего вроде смартфона, наличных или удостоверения личности не выбрасывал. В некотором смысле, его поведение было последовательным – с точки зрения сокрытия собственной личности.

Тодороки выбрал самую оживленную часть торговой улицы и воспроизвел запись, сделанную начиная с нуля часов того дня, когда появился Судзуки. Он безмолвно всматривался в экран, на котором почти не было прохожих. У него не имелось никаких возражений против этой примитивной работы. Если это приказ, его нужно выполнять.

«Но с каких пор я стал рассуждать подобным образом? Ведь раньше я был обычным сыщиком. Да, не в такой степени, как Идзуцу, но я желал признания своих заслуг, я был готов попотеть ради этого. Я думал своей головой и достигал результатов, иногда даже ценой неподчинения начальству. У меня были и обычно присущий мне энтузиазм, и чувство собственной миссии… Все поменялось за последние несколько лет. И мой характер, и то, как на меня смотрят коллеги. Я знаю, что стало поводом для этого. Тот человек. И та шумиха…»

«Постыдный проступок» – так писали СМИ четыре года назад, раздувая эту историю. Ни сотрудники полицейского отделения Ногаты, ни один из тех, кто связан с полицией, от начальников до младших чинов, – вообще никто не стал защищать этого человека.

Тодороки подумал, что он, в общем-то, такой же. «Да, я работал с ним в паре, уважал его как старшего товарища, у которого следует учиться. Но при этом не испытывал желания открыто встать на его защиту».

Впрочем, кое с чем Тодороки не был согласен, поэтому он дал комментарий. И не нашел ничего лучше, как сказать журналисту одного из еженедельников: «Я не то чтобы не понимаю его чувств…»

Тодороки и предположить не мог, что последствия той фразы будут тянуться и по сей день. Что он как личность будет полностью отвергнут, что в отделении он окажется в изоляции – в то время и представить себе такое было невозможно.

Тодороки вспомнил собственные слова: «Есть люди, которых ты можешь не знать по имени, которых можешь не знать в лицо, но с которыми ты вместе составляешь человеческое общество…» Вспомнил лицо Судзуки, слушающего эти слова. Вспомнил его голос, спросивший: «И преступники тоже?»

Все, хватит! Тодороки прервал процесс воспоминаний. Надо работать. Надо заниматься той работой, которая сейчас у него перед глазами. «Если у меня даже это перестанет получаться, для меня реально не будет здесь места».

Он вновь переключил внимание на видеозапись затихшей торговой улицы, но потерянная концентрация не вернулась. Внезапно в сознании всплыли стрелки наручных часов. Было уже далеко за полночь, дата поменялась. Больше никаких известий не поступало. Что, следующая бомба не взорвалась?..

Тодороки почувствовал, как в кармане брюк завибрировал смартфон. Достав его, он увидел входящее сообщение. Номер в адресной книге смартфона не значился, однако было понятно, кто это – Руйкэ, чертенок из группы по расследованию особых преступлений.

– Что?! – непроизвольно вырвалось у Тодороки при взгляде на текст сообщения. Забыв даже, что надо остерегаться внимания Идзуцу и остальных, он, зажав рот рукой, спрашивал себя: «Это что, и есть то самое мистическое озарение? Нет, не может быть… Это высоковероятное совпадение, результат дедукции. Этот тип выбрал Нумабукуро, чтобы оказаться в отделении Ногата…»

В лаконичном тексте сообщения значилось: «Судзуки упомянул имя Юко Хасэбэ».

Юко Хасэбэ… Тот самый старший товарищ, которого только что вспоминал Тодороки. Тот самый, кто совершил «постыдный проступок».

Для Таданао Цуруку имя Юко Хасэбэ было как маленькая косточка, лежащая непереваренной на дне желудка. Если б о его жизни как офицера полиции был снят фильм, Хасэбэ был бы в нем одним из главных действующих лиц и в титрах значился на втором или третьем месте. Самим фактом того, что сейчас Цуруку занимает кресло начальника отдела уголовных преступлений, он обязан той протекции, которую ему в свое время оказал Хасэбэ. Это признавал как сам Цуруку, так и остальные; это был неоспоримый факт.

Именно поэтому, когда произошел тот самый «постыдный проступок», Цуруку осудил Хасэбэ более яростно и бессердечно, чем кто-либо другой. Чтобы сохранить собственную позицию, ему нужно было недвусмысленно продемонстрировать свой разрыв с коллегой.

Хасэбэ был из тех людей, которых в прошлые времена называли образцовыми сыщиками. Он был одновременно суровым и мягким, использовал как научную рациональность, так и интуицию, и верил, что в конечном счете именно волевой настрой, твердость характера и чувство долга позволяют раскрывать уголовные дела. Словно в подтверждение своей веры, каким бы сложным ни было расследование, Хасэбэ никогда не сдавался: он продолжал идти вперед, продолжал размышлять, исследовать. В результате Хасэбэ фактически ежегодно добивался просто ошеломительных результатов по числу задержанных им преступников. Он был настоящим теневым боссом в отделе уголовных преступлений, с которым приходилось считаться даже начальнику всего отделения. При этом его не интересовал карьерный рост. Напротив, он видел свое предназначение в том, чтобы помогать продвижению вверх своих младших товарищей.

Почитавшие Хасэбэ люди звали его по прозвищу – Хасэко. Это дозволялось только тем, за кем такое право признавал сам Хасэбэ. Если по прозвищу к нему обращался кто-то, не получивший на это одобрения, Хасэбэ такое обращение игнорировал, будь это даже начальник. Когда на четвертом году службы в отделе уголовных преступлений Цуруку смог немного отличиться по работе, он набрался смелости и попробовал это обращение – «старший товарищ Хасэко». И испытал сильнейшее волнение, когда услышал в ответ: «Чего тебе?»

Поговаривали, что Главное полицейское управление переманивало Хасэбэ к себе. Его также хотели заполучить и полицейские отделения всех криминогенных районов вроде Синдзюку и Икэбукуро, но он отклонял все предложения. «Хочу, чтобы кости мои покоились в отделении Ногата…» Именно благодаря послужному списку Хасэко позволялась такая невероятная своенравность. Главный борец с преступностью всего отделения Ногата, Хасэбэ был в том возрасте, когда до выхода на пенсию оставалось всего несколько лет.

Четыре года назад летом Цуруку уже был начальником отдела уголовных преступлений. Хотя он был младше Хасэбэ по возрасту и старше по должности, их отношения были настолько хорошими, что, улучив свободное время, они вместе ходили выпивать. Поэтому Цуруку просто обомлел, когда после звонка одного из сотрудников отделения он прибежал в магазин и открыл еженедельный журнал. И даже вроде как подумал: «Да разве эта статья – не распространенный в наше время фейк?» Вернее, Цуруку захотелось подумать таким образом…

«У любой распущенности должен быть предел! Поразительная наклонность господина сыщика!» – таков был заголовок статьи, написанный на фоне черно-белой фотографии. Лицо, задранное к небу, не замечающее направленной на него камеры, даже притом что глаза были закрашены черной полоской, без всякого сомнения было лицом Юко Хасэбэ.

Согласно статье, местом действия была автомобильная стоянка при зеленом парке, в котором незадолго до этого группа малолетних хулиганов избила одного из своих, нанеся ему тяжелые увечья. Время действия – глубокая ночь. Ответственный за это происшествие сыщик Хасэбэ, возвращавшийся после встречи с семьей потерпевшего, в одиночестве пришел на стоянку и неспешно расстегнул брюки. После чего занялся самоутешением.

Хотя соответствующее место на фото было ретушировано мозаикой, по силуэту мужского органа было понятно, что мужчина на фото вовсе не справляет малую нужду.

Статья в журнале была написана после тщательного изучения биографии Хасэбэ. По ней было ясно, что он не случайно оказался в кадре. Главный борец с преступностью отделения Ногата попал под прицельный огонь. Другими словами, имелась причина, по которой еженедельник решил следить за Хасэбэ. Иными словами, такое неоднократно происходило и ранее: на месте жестокого преступления Хасэбэ украдкой предавался самоутешению.

Говорят, когда Хасэбэ вызвал к себе полицейский инспектор, его лицо было мертвенно-бледным. О результатах разбирательства было сообщено непосредственному начальнику, то есть Цуруку: «Хасэбэ все признал и хочет уволиться…»

Цуруку не стал встречаться с Хасэбэ. Сразу же после этого он видел коллегу в комнате следователей, но отвел глаза в сторону. В свою очередь, Хасэбэ тоже не заговорил с Цуруку. Просто собрал вещи и ушел.

Цуруку также перестал звонить Хасэбэ. И решил, что не будет отвечать на звонки, если тот ему позвонит. Цуруку счел, что Хасэбэ его предал. «Он разрушил мое доверие, мое уважение, проведенное вместе время… Он разрушил все».

– Знаете, негодующих телефонных звонков и писем тоже было выше крыши, – произнес Цуруку.

Смысла скрывать произошедшее от Руйкэ не было, тем более что обо всех обстоятельствах этой истории и о том, что Цуруку относился к Хасэбэ как к своему учителю, было сообщено инспектору Главного управления полиции. Правда, сейчас Цуруку раздражало то, что об этих постыдных вещах приходится рассказывать юнцу, способному в пару к деловому пиджаку надевать белоснежные кроссовки.

Руйкэ, сотрудник группы по расследованию особых преступлений, пристально всматривался в Цуруку своими узкими и блестящими черными глазами. В зале для совещаний не оставалось никого, кроме нескольких сотрудников, ответственных за телефонные звонки. Никаких заслуживающих внимания отчетов не поступало, было тихо, и поэтому Цуруку продолжил рассказывать, приглушив голос:

– Некоторые из этих звонков и писем были угрожающими.

– Были угрожающими и…

– Господин Руйкэ, неужели вы всерьез думаете, что там можно найти какую-нибудь зацепку, касающуюся Судзуки?

Сотрудник, отправленный искать в шкафчиках тогдашнюю корреспонденцию, наверное, вскоре вернется, неся картонные коробки. История, о которой рассказал известный еженедельник, была беспрецедентно позорной, а реакция людей на нее – колоссальной. Было много негодующих и враждебных писем – не только от жителей района, что было ожидаемо, но и из других префектур тоже. Немало было и таких, в которых полиции угрожали расправой. Как это часто бывает, в письмах были бритвенные лезвия, тексты с угрозами от ультраправых организаций и даже загадочные сутры, написанные кисточкой на тридцати листах специальной почтовой бумаги. Был и фотоколлаж, на котором начальник отделения и Хасэбэ показывают друг другу свои причинные места. Нельзя было удержаться от смеха, но вместе с тем пробирал озноб от мысли, как много сил тратят люди на создание таких гадостей.

В отделении Ногата в качестве меры предосторожности хранились все присланные предметы, хранились и записи телефонных разговоров. Как говорится, людская молва – на семьдесят пять дней [13]. Похоже, впрочем, современное информационное общество не настолько терпеливо, и буря начала затихать по прошествии недели. До тех пор, пока Тодороки не вызвал ее вторую волну своим неосторожным высказыванием.

– Действительно, единственным заметным огрехом в нашей работе за последнее время была та история. Но это было четыре года назад, и – прошу прощения, что так говорю, – это не то, чтобы кто-то умер, или что мы оговорили кого-то в совершении преступления. Можно понять, когда ругают людей, присвоивших казенное имущество или совершивших бухгалтерский подлог, и называют их ворами денег налогоплательщиков. Можно понять, когда бесит, если полицейские, которые обычно следят за общественным порядком, сами превышают скорость или совершают кражу в магазине. Но мастурбацию на улице, оставляя в стороне этическую сторону вопроса, вряд ли можно назвать действием, наносящим кому-то прямой ущерб. Нарушением «Постановления о предотвращении действий, доставляющих неудобства другим гражданам» или уголовной статьи «Публичное совершение непристойных действий» это тоже считать нельзя, так как не было намеренной демонстрации кому-либо. Малозначительное похабство. Так что это – «постыдный проступок», не более того.

– Если нам будут предъявлять претензии за такое, то уже и чихнуть в электричке будет невозможно.

– Сколько ни дискутируй на эту тему, от этого ничего не изменится. Важно то, что думал Судзуки и как потом он трансформировал свои мысли в действия. Конечно, я сам не верю в то, что это преступление мотивировано праведным гневом. Это может быть и спонтанная идея без какого-либо смысла, и выбор, сделанный наполовину ради интереса. И вообще, когда простолюдины набрасываются на всякого рода непристойные истории, они действуют как альпинисты – типа «там есть гора, значит надо попробовать на нее взобраться».

Было трудно объяснить почему, но Цуруку раздражало все в поведении и словах Руйкэ.

– Как бы то ни было, раз существует вероятность такой зацепки, мы не можем это не проверять.

– Это ведь относится к нам обоим – делать то, что мы должны делать? Кстати, вы с господином Киёмией примерно час просидели взаперти с Судзуки. Удалось чего-нибудь добиться?

Руйкэ слегка пожал плечами.

– Удалось сохранить ночную тишину еще на какое-то время.

Цуруку удержался от того, чтобы фыркнуть. По званию он – капитан, а Руйкэ – лейтенант. Разница в возрасте у них как у отца с сыном. Но, даже несмотря на это, ругать сыщика из Главного управления полиции Цуруку было неловко.

Он был в курсе содержания допросов. Записи, набранные Исэ на его лэптопе, можно просматривать в режиме реального времени через общее приложение.

– Не знаю, что там у них – игра какая-то или психологический тест, – но сколько еще времени они собираются развлекаться? Хотел бы я, чтобы они не слишком заставляли нас нервничать…

– Могу сказать вам то же самое. С большим нетерпением жду, чтобы вы скорее выяснили, где находится нора Судзуки.

Большой палец Цуруку самопроизвольно начал двигаться. Однако устройства для электронных сигарет не было, и пришлось щелкать пальцами в воздухе. Эх, надо было иметь хотя бы шариковую ручку…

– Не стоит рассчитывать на нас в ситуации, когда невозможно сузить поиск местоположения.

– Вроде бы он из Кавасаки на такси приехал?

– Если вы не можете заставить его говорить, мы можем сделать это за вас.

Руйкэ подался вперед. «Все-таки я вывел его из себя?» Его глаза сверкнули.

– Ладно, раз так, передайте в мое распоряжение господина Тодороки.

– Тодороки? Не думаю, что от этого типа для вас будет какая-то польза. Мне стыдно в этом признаться, но следователь он третьесортный.

– Угу. Это меня не интересует, – произнес Руйкэ.

Цуруку пришел в замешательство.

– Его что, требует Судзуки?

– Нет, Судзуки снял это требование. С поразительной легкостью.

Многозначительность, с которой Руйкэ произнес эти слова, задела Цуруку.

– Раз так, то нужды в Тодороки нет, – резко произнес он.

– Никто не знает, что и как повернется дальше. Это просто моя интуиция, но… – Руйкэ оборвал фразу на полуслове. Такая нерешительность была не похожа на него.

– В общем, это просто на всякий случай.

Руйкэ слегка покачал головой, не обращая внимания на раздражение Цуруку.

– Кстати, господин Тодороки вроде тоже был как-то связан с тем проступком?

– Хотите сказать, что Судзуки попал на Тодороки тоже намеренно?

– Нет, одно с другим вряд ли связано. Выбрать полицейское отделение, в которое тебя приведут после задержания, еще можно, но вот выбрать дежурного сыщика… такое вряд ли можно спланировать.

В отделении полиции Ногата работает более трехсот человек. Если ограничиться только сотрудниками отдела уголовных преступлений, это число будет значительно меньше. И все же трудно представить, чтобы сторонний человек мог выяснить посменную ротацию следователей.

– Как бы то ни было, первоочередная задача – выяснение личности Судзуки. Это ключ к тому, чтобы определить, где установлены оставшиеся бомбы. Кстати, господин Цуруку, что вы можете сказать про потерпевшего?

– Про потерпевшего?

– Место, которое было на фотографии в журнале, – это ведь там, где избили подростка, правильно? В статье говорилось, что Хасэбэ возвращался после встречи с семьей потерпевшего, так? Надо полагать, имелись в виду родители избитого подростка. Так вот, хотелось бы знать, какова была их реакция на эту историю с Хасэбэ.

Реакция? Цуруку не смог сдержать саркастической усмешки.

Реакция была ужасной. Семья мальчика, естественно, была возмущена. Другие потерпевшие, делами которых занимался Хасэбэ, и члены их семей выражали отвращение и гнев, подозревая, что подобные действия совершались и на местах тех преступлений, где они сами стали жертвами.

Одной из причин этой истерической реакции было безапелляционное утверждение статьи о том, что Хасэбэ – рецидивист. Анонимный человек, называвший себя психологом-консультантом, категорично заявил, что у Юко Хасэбэ была специфическая склонность к сексуальному возбуждению на месте преступления, и что «невозможно представить данный случай как единственный, когда Хасэбэ так поступил».

Группа адвокатов, заручившись согласием жертв, направила в полицию запрос с требованием провести официальное расследование, опубликовать отчет по нему и принести извинения потерпевшим. Однако Хасэбэ к тому времени уже поспешно уволился из полиции, и, кроме того, не было ясно, можно ли его недостойное поведение вообще назвать преступлением. Сам Хасэбэ держал рот на замке, и полиция в принципе не могла в приказном порядке заставить его объясняться.

Пока все это происходило, Хасэбэ умер. Это случилось осенью, спустя три месяца после журнальной публикации. Он бросился под поезд с платформы на станции «Асагая», ближайшей к его дому. Главный борец с преступностью отделения Ногата ушел из жизни на расстоянии всего двух станций от «Накано» – той самой, где находится отделение Ногата. Ушел, будто решив напоследок нанести последний удар и досадить многим людям [14]…

– Из-за этого расследование той истории зависло. И вообще сомнительно, что сами потерпевшие были настроены серьезно. Они размахивали кулаками лишь потому, что их к этому подстрекали. Наверное, большинство из них просто, так сказать, мутило от этой истории.

– А что стало с семьей господина Хасэбэ?

– Я слышал, что он развелся. У него были жена и двое детей – сын и дочка, им обоим было плюс-минус по двадцать лет.

Цуруку тоже был знаком с семьей Хасэбэ – в той степени, что ему доводилось сидеть за обеденным столом с ними, когда его приглашали домой к Хасэбэ. Заботливая жена улыбалась, дети были приветливы.

– Как они сейчас живут, я не знаю.

– Думаю, этим вопросом тоже на всякий случай стоит заняться.

После журнальной статьи Цуруку не связывался с семьей Хасэбэ. Контактные данные сохранились, но, наверное, сейчас они уже устарели.

– Кстати, Хасэбэ тоже был фанатом «Дрэгонс»…

– Вот как? – заинтересовался Руйкэ. – Об этом все знали?

– Нет, – Цуруку покачал головой. – В отделении Хасэбэ об этом не рассказывал. Возможно, только я и знал, что он был заядлым фанатом «драконов», так как меня приглашали домой и я видел там разную атрибутику «Дрэгонс».

Выслушав объяснение Цуруку, Руйкэ задрал подбородок и проворчал:

– Ясно… Может, это была обида на полицию за то, что та выбросила Хасэбэ? Или попытка привлечь ее к ответственности за то, что не смогла приструнить его?..

Пока Руйкэ что-то бормотал, Цуруку обдумывал собственные слова. «Их мутило…» Так ли это? Представим: кого-то изнасиловали, а сыщик потом мастурбировал на этом месте. Или: он занялся этим там, где убили чьего-то друга. Или: там, где пострадала чья-то семья?..

– В общем, это не имеет значения.

Придя в себя, Цуруку посмотрел туда, откуда доносился голос. Руйкэ, не моргая, говорил в пустоту:

– Думать об этом можно бесконечно, но смысла в этом нет. Возможно, это был такой прием: упомянуть Хасэбэ ради того, чтобы запутать следствие…

Его взгляд внезапно направился на Цуруку.

– Прошу извинить меня, господин начальник отдела Цуруку, но я хотел бы попросить вас заняться проверкой писем и телефонных разговоров. Нет, я все прекрасно понимаю, нет более неблагодарной работы, чем та, которой ты занимаешься, зная, что она бессмысленна. Тем не менее это та работа, которую мы должны выполнять. Такова природа сыщика, что ли, или его судьба… Или, можно сказать, так устроен мир. В общем, служить обществу – дело тяжелое, – разглагольствовал Руйкэ, не обращая внимания на Цуруку. – Если будет что-нибудь, связывайтесь со мной. Заранее благодарен, заранее благодарен…

Оцепеневший Цуруку ошеломленно посмотрел в спину выходящему из комнаты Руйкэ. Человечек с вьющимися волосами удалился, а на смену ему пришел сотрудник отделения, державший в руках картонную коробку. Поставив ее на длинный стол, он поинтересовался у Цуруку, нужно ли позвать других сотрудников. Тот дал указание найти пять человек, которые в настоящий момент свободны.

Сотрудник вышел из комнаты, и у Цуруку возникло чувство, что его все бросили. Пачки бумаг, уложенные в коробку, пластиковые футляры, содержащие кассеты с записями… Когда Цуруку прикоснулся к ним, перед глазами у него всплыло лицо Хасэбэ, и в груди растеклась горечь.

Цуруку подумал, что Хасэбэ постоянно повторял эти слова, будто поторапливая: «Давай, делай быстрее карьеру». Раньше он искренне радовался этому. Но теперь стал понимать: «Хасэбэ не верил в меня. Ни как в следователя, ни как в сыщика. Считал, что никогда не станет для меня Хасэко…»

Косточка по имени Юко Хасэбэ осталась на дне желудка непереваренной. Впрочем, действительно ли это косточка? А что, если окажется, что это нитроглицерин?

– Приведи сюда Тодороки, – попросил Цуруку попавшегося ему на глаза сотрудника. – Он внизу, в кабинете аудио- и видеотехники.

– Подойдет, значит, ответ «да» или «нет»? – Киёмия сложил руки на металлическом столе и намеренно сделал мягкое выражение лица. Судзуки, улыбаясь, наблюдал за ним.

«Девять хвостов»… По ответам на девять вопросов надо отгадать форму души. В четвертом вопросе игры воображаемый Киёмия, выросший из студента в полицейского, идет по пологому склону, держа кого-то за руку. Этот кто-то – господин Юко Хасэбэ?

– Да, вполне подойдет. – Судзуки энергично кивнул. – Можно отвечать «да» или «нет».

– Тогда – «нет».

Переполненные удивлением глаза пристально посмотрели на Киёмию. Тот спокойно посмотрел в ответ.

– Итак, четвертый вопрос на этом закончен?

Нарушенное эмоциональное состояние уже восстановлено. Киёмия полностью контролировал ситуацию. Убедившись в этом, он ударил каблуком своей кожаной туфли по полу под столом. Сзади послышался притворный кашель Руйкэ. Секунд через десять подчиненный Киёмии, улучив подходящий момент, выйдет из следственной комнаты и отправится к Цуруку, чтобы получить информацию о Хасэбэ.

Судзуки, не подавая признаков того, что заметил тайный обмен сигналами, излучал восторг. «Наверное, он рассчитывал застигнуть меня врасплох?» Действительно, этот замысел Судзуки на мгновение вывел Киёмию из равновесия. Судзуки одержал секундную победу – в обмен на серьезную зацепку, которую он дал Киёмии.

– Вы знаете господина Хасэбэ?

– Это ведь вы, господин сыщик, с ним знакомы. – Судзуки уклонился от ответа на вопрос. – Он же ваш товарищ…

– На самом деле я не очень хорошо его знаю. Мы из разных отделов.

Киёмии было знакомо имя Хасэбэ. Лейтенант, позорную историю которого пресса сообщила четыре года назад, летом, и который осенью того же года покончил с собой. Каких-то прямых контактов с Хасэбэ, который был заметно старше, у Киёмии не было. Правда, он слышал, что Хасэбэ – незаурядный сыщик. Узнав, что его отправляют в отделение Ногата, Киёмия предчувствовал, что, возможно, это как-то связано с той историей, поэтому удивился тому, насколько легко Судзуки подтвердил его догадку.

– Ну а вы сами, господин Судзуки, что скажете? Каким человеком был господин Хасэбэ?

– Господин сыщик, – Судзуки покачал стриженной ежиком головой. – К сожалению – а, может быть, и к счастью, – я тоже не знаю подробностей. Я никогда не встречался с ним, не разговаривал и ничем не был ему обязан. Но я читаю в режиме реального времени ставшие знаменитыми статьи. И тот еженедельный журнал я тоже с удовольствием читаю, стоя в круглосуточных магазинах… меня всегда напрягают страницы со склеенными краями в этих журналах. Хе-хе-хе… – Судзуки с усмешкой почесал голову. – Если проверите, сами убедитесь: мы с ним просто совершенно незнакомые друг с другом люди… – На его глуповатом лице промелькнула надменная улыбка. – Однако, господин сыщик… Неужели такие, как вы – люди из элиты, – просматривают подобного рода бульварную прессу?

Послышался голос: «Я вас покину», – и Руйкэ встал со своего места. Прежде чем уйти, он подошел к Киёмии и положил на металлический стол написанную от руки записку: «19 часов Кавасаки такси → Нума, плата наличные».

Киёмия положил записку в карман и услышал, как за его спиной открылась и закрылась дверь. «В девятнадцать часов взял такси из Кавасаки – значит, прибыл в Нумабукуро примерно в двадцать часов, оплата наличными…»

– Что это? – поинтересовался Судзуки.

– В каком смысле «что»?

– Да ведь когда вы, господин сыщик, увидели, что в записке, у вас стало такое радостное лицо… Оно просто излучало: «Ну все, дело в шляпе».

– Это что, тоже мистическое озарение? Если так, то оно у вас по-прежнему в плохой форме. В такие места приятные записки не приносят. Это комната, где расследуют преступления.

Судзуки с удивлением наклонил голову набок.

– Но если это записка о задержании преступника, вы же обрадуетесь? Или если она о том, что жертва преступления выжила… Вы ведь в какой-то степени вздохнете с облегчением.

– В какой-то степени?

– Ой, простите… Я не имел в виду ничего такого. Я просто из тех, кто сразу произносит то, что приходит в голову. Меня еще с давних пор за это часто ругали. Родители, учителя, одноклассники…

– Я просматриваю.

– Не понял…

– Я просматриваю статьи в бульварных журналах. На этом пятый вопрос, надо полагать, завершен?

Глаза Судзуки расширились. Затем со словами «ничего не поделаешь» он снова почесал голову.

– Похоже, тут вы меня обставили…

– Да нет, в проигрыше все время остаюсь я. В вашей инсценировке мы все время идем у вас на поводу.

– Инсценировке? – с детской интонацией переспросил Судзуки.

Из глубины сознания Киёмии донесся щелчок: еще один фрагмент пазла занял свое место.

– Какое спиртное вы собирались пить?

– Господин сыщик, вопросы задаю…

– Да ладно вам. Это же несправедливо, что вопросы задаете только вы. На один ваш вопрос должен быть один мой. Вот тогда это будет поединок на равных.

Судзуки еще больше расширил глаза. Его лицо говорило: «Такое мне и в голову не приходило». Это тоже из разряда мелких спектаклей. Впрочем, этот тип не стал возражать против слова «поединок».

– Позвольте задать пять вопросов подряд. Допускается ответ «без комментариев». Вы можете по своему усмотрению не отвечать на те вопросы, на которые не хотите или не можете дать ответ.

«Тебе ведь это интересно?»

Киёмия был уверен, что отказа не будет. «Судзуки обязательно пойдет на это. И попытается перехитрить меня. Чтобы посмеяться надо мной и сказать: “Так тебе и надо”».

– Действительно, – Судзуки решительно кивнул. – Это звучит интересно.

– Какое первоклассное спиртное вы собирались купить?

– Не знаю. Нет, не в смысле «без комментариев». Просто дорогой алкоголь к моей жизни не имеет никакого отношения. Я совершенно не представляю, что дорого, что дешево, какие вообще бывают цены на него… И поскольку я в этом не разбираюсь, просто выбираю то, что бросается в глаза, какую-нибудь красивую бутылку. Ну и по цене сужу: если слишком дешевое, смысла покупать его нет – такое не поможет прогнать печаль. Поэтому я подумал, что надо походить, посмотреть и потом уже принять решение. Обычно-то я беру пиво и тюхай. Только в банках. Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз пробовал спиртное, которое наливают в бокал.

Донесся звук еще одного щелчка. Пазл «Тагосаку Судзуки» заполняется. Этот человек хочет поговорить. Хочет, чтобы его слушали. Хочет, чтобы люди знали, почему он так себя ведет…

– Пожалуйста, второй вопрос, – с предвкушением сказал Судзуки.

Киёмия разогнул свои скрещенные пальцы:

– Дорогое саке, может быть, и не имеет отношения к вашей жизни, но вы покупаете баночное пиво и живете в комнате, где можно смотреть бейсбольные трансляции. Ни то ни другое не является бесплатным. Откуда вы берете деньги?

– Это сложный вопрос. Такие люди, как я, не ведут всяких там домашних бухгалтерских книг. Я живу одним днем, пытаясь решать проблемы по мере их поступления, поэтому у меня и сил-то моральных нет собирать платежные квитанции и чеки. В моей жизни не нужен ни банковский счет, ни сейф. Шкаф, чтобы прятать заначку, тоже не нужен. Поэтому, – Судзуки ощерился, – на вопрос «откуда деньги?» я отвечаю: «Из кошелька».

– Ответ из серии «Я от пожарного управления» [15]… Понятно.

– Я шучу. Шучу, господин сыщик. Я не хочу, чтобы вы сердились. Просто… ну да. Извините. Я ничего не помню. Это по причине потери памяти. Ничего вспомнить не могу. Ни сколько денег у меня было в кошельке, ни где я их заработал, ни когда, ни почему они исчезли. Не помню. Та же ситуация, что и с адресом.

– То есть «отвечать я не собираюсь»?

– Впрочем, думаю, никакой путной работой я не занимался. Я полная противоположность вам, господин сыщик. Такой у меня образ жизни. Я слоняюсь без дела, ни к чему не испытываю привязанности и, наверное, поэтому все забываю. Никчемная жизнь. Непродуктивный человек. Происхождение купюр, которые были в моем кошельке, мне тоже неведомо. Может быть, я подобрал их вчера, а может, стащил три года назад…

– Хотите сказать, вам доводилось воровать?

– Не помню.

В секундной паузе в спектакле Судзуки на мгновение сверкнул зловещий огонек. Щелк – еще один фрагмент занял свое место.

– Из того, что можно назвать имуществом, у меня есть только смартфон. Это очень удобная штука. Даже если договор закончится, его можно использовать как камеру, можно через вай-фай пользоваться интернетом…

– Вы, похоже, разбираетесь в интернете и компьютерах.

– Знаете, в наше время интернет-кафе тоже дешевые. Времени у меня выше крыши, и я, чтобы как-то его убить, занимаюсь в том числе и учебой. Сейчас время такое, что и поденную работу тоже ищут в интернете.

– И при этом даже не знаете, где забыли свой бесценный смартфон?

«Так как был пьян»…

– Да-да. К большому моему сожалению.

– Хотелось бы, чтобы вы это вспомнили.

– Я постараюсь. Мне кажется, если мы с вами будем вот так болтать, через некоторое время моя память восстановится.

«И поэтому ты предлагаешь мне участвовать в этом фарсе…»

– Третий вопрос. У вас есть семья?

– Нет. – Ответ был незамедлительным. – Нет. Это правда. На эту тему я не обманываю.

Киёмия молча ждал.

– Если б вы спросили: «А на другие темы ты врешь?», вы могли бы отыграться за проигрыш на предыдущем вопросе.

– Не буду я это спрашивать. Ясно ведь, что вы ответите: «Без комментариев».

– Это не так. Я собирался ответить так: «Я говорю только правду».

– Это что, «парадокс лжеца»?

На эту реакцию Киёмии лицо Судзуки расплылось в довольной улыбке. Высказывание лжеца «Я всегда лгу» приводит к противоречию и в том случае, когда оно ложное, и в том случае, когда оно истинное. Реплика Судзуки была сознательным подражанием этому.

– Я всегда задавался вопросом: почему это называется «парадоксом лжеца»? Это ведь могло быть и «парадоксом честного человека». Если честный человек скажет: «Я лгу», смысл парадокса от этого не изменится.

– Действительно, с этим можно согласиться.

– Но ведь на самом деле все не так. Мир устроен по-другому. В нем честные люди лгут. Это слишком очевидно.

– Значит, все ваши слова – тоже ложь. Так ведь тоже можно трактовать ваше высказывание.

– Нет, нет, я говорил об общем случае. В моем конкретном случае дело обстоит иначе. Никогда не встречал человека настолько честного, как я сам. Или назовите это «настолько глупого». Ведь из-за своей честности я всегда нес потери. – Судзуки не отступал от привычной манеры насмехаться над собой. – Семьи у меня нет, искать ее бессмысленно. Если б вы проследили мое генеалогическое древо далеко-далеко, то, может быть, нашли бы там каких-нибудь родственников родственников моих родственников. Но если вы по телевизору покажете мое глупое лицо, никто не заявит, что он – мой родственник. Хоть это и печально.

– Вы только что сказали, у вас есть одноклассники…

– Да, и учителя тоже есть. Но найти их невозможно. Я совсем не был заметным ребенком.

– И это несмотря на то, что вас часто ругали?

– Господин сыщик, люди делятся на два типа тех, которые поднимают лицо, когда их ругают, и тех, которые его опускают. Я полностью, на все сто процентов, отношусь к тем, кто лицо опускает. Все, что помнят ругавшие меня люди, это только мой круглый череп. – Показав пальцем на макушку, Судзуки со смехом продолжил: – Правда, в то время такой заметной десятииеновой лысины еще не было… Нет никого, кто бы помнил меня. А если б и были, я не стал бы вам, господин сыщик, рассказывать о них. То есть даже если б и захотел, не смог бы. Потому что это люди, которых не существует. Я ведь знаю. Я человек подозрительный для вас, и я менее полноценный, чем обычные люди. Такого болвана, как я, люди не считают человеком. Если однажды обо мне вдруг заговорят, люди вокруг начнут разглагольствовать, каким я был ребенком да какой у меня был характер… расскажут все самое смешное и странное. Как будто речь идет о забавной зверушке, которую показывают на ярмарке. Будут говорить за спиной гадости и с удовольствием бросать в меня камни. Притом что никто из них не знает ни капли правды обо мне. – С каким-то удовольствием в голосе Судзуки заключил: – В общем, в какой-то момент мне это надоело, и я решил не верить людям, которые что-то рассказывают обо мне там, где меня нет. И не просто не верить – я решил, что этих людей для меня больше не существует. В этом же нет ничего плохого? И вообще, это просто взаимность с моей стороны.

«Значит, если б ты и захотел рассказать, то не смог бы этого сделать?» Киёмия прямо посмотрел в глаза Судзуки. В том не чувствовалось ни малейшего колебания.

«Я знаю, что человек не настолько простое существо, чтобы верить тому, что глаза якобы говорят правду. Из опыта работы сыщиком я знаю, что даже тот, кто не является прирожденным лжецом, может за решительностью и стойкостью скрыть свое замешательство. Более того, есть даже такой тип людей, которые могут лгать только глазами». И все же Киёмия не мог исключить, что в глазах Судзуки проявится отблеск каких-то эмоций.

В тишине следственной комнаты он вдруг почувствовал что-то неестественное. Пропал звук, раздававшийся, когда Исэ печатал текст. Хотелось бы проверить, что случилось, однако отводить глаза от Судзуки сейчас нельзя. Вряд ли коллега мог задремать…

Щелк-щелк-щелк. Звук возобновился. Услышав его, Киёмия осознал, что звук щелкающих фрагментов пазла, напротив, прекратился. Он прищурился.

– Семьи у меня нет. Пожалуйста, четвертый вопрос, – с улыбкой сказал Судзуки.

– А любимая женщина у вас есть?

– Что? – Голос Судзуки звучал странно. – Вас устраивает такой вопрос? Я ведь уже рассказал, что семьи у меня нет.

– Любимая женщина не относится к категории «семья». Разумеется, вы можете скрыть персональную информацию. Достаточно ответить «да» или «нет».

– Нет. И не может быть.

Раздраженная реакция Судзуки выглядела притворной, и фрагменты пазла в голове Киёмии снова начали собираться.

– Это с моим-то лицом? И моим-то животом? Такой, как я, в принципе не может нравиться женщинам! Какой вы зловредный, господин сыщик… Вопрос ваш очень зловредный.

– Испытывать к кому-то положительные чувства – обычное дело. Безотносительно того, примет их другой человек или нет.

– Вы можете так говорить потому, что вы, господин сыщик, импозантный мужчина. А у такого недоделанного типа, как я, нет даже обычных прав.

– Тут как раз вы, господин Судзуки, заблуждаетесь. У меня всегда был негибкий характер. Я толком не умею шутить, и не раз люди были разочарованы тем, насколько я неинтересен как человек. Не помню, чтобы в своей жизни я нравился кому-то из женщин.

– И это притом что вы носите такой прекрасный пиджак? – На лице Судзуки появилась язвительная улыбка. В этом небрежно заданном вопросе просматривался жизненный путь, который он прошел.

– Я таким образом скрываю свою скучную сущность. Или, может быть, это оборотная сторона моего комплекса неполноценности… В какой-то момент я заметил, что стал патологически внимательно относиться к своей внешности. Малейшей помехи достаточно, чтобы я потерял внимание. Я не могу успокоиться, если моя заколка для галстука не находится на расстоянии пятнадцати сантиметров от шеи. Какое отверстие на ремне, тоже определено. И поскольку я не хочу, чтобы оно менялось, дошло до того, что я ограничиваю свой рацион. Это этап, когда, пожалуй, уже можно говорить о серьезном неврозе. – Киёмия слегка пожал плечами.

– Э-э? – протянул Судзуки и с интересом стал всматриваться в него.

Прием Киёмии был стандартным – следователь унижает себя аналогично тому, как это делает преступник, и таким образом пытается вызвать отклик в его душе. Бывали случаи, когда у преступников, захватывавших заложников, возникали товарищеские чувства по отношению к следователю, ведущему с ними переговоры, и они простодушно решали сдаться. Немало было и таких преступников, у которых возникало желание поскорее быть задержанными полицией и за счет этого почувствовать облегчение. Мастерство переговорщика состоит в том, чтобы манипулировать психикой припертого к стенке преступника. В паузах между эмоциональным возбуждением и блефом преступник начинает бессознательно искать повод прекратить бессмысленное насилие, и в этот момент надо предложить ему подходящее для этого оправдание. Киёмия решил, что стержнем мотивации Судзуки является чувство собственного достоинства. Возможно, так у него проявляется ресентимент [16] в отношении окружающего мира, в котором люди отвернулись от него. Человек с вечно опущенной головой наконец решает показать свое лицо и заявить: «Настоящий я не так уж и жалок! Я не тот, над кем можно смеяться!»

«Если я, например, встану перед ним на колени, он, может быть, во всем сознается? Может быть, если человек из элиты со слезами будет упрашивать его, он почувствует свое превосходство и в этом заблуждении решит, так уж и быть, помочь мне?» К сожалению, в полицейской организации такой метод использовать нельзя. Так же, как нельзя применять пытки и вырывать ногти.

– Что ж, задам пятый вопрос… – Впрочем, из тысячи фрагментов пазла осталось заполнить уже меньше половины. – Вы, наверное, совсем недавно постриглись?

Выражение лица Судзуки стало жестким. Это не было чем-то наигранным; казалось, что он внезапно пришел в себя.

– Мое внимание к внешнему виду, – продолжил следователь, – в той же степени касается и других людей. Я непроизвольно наблюдаю за ними. Это плохая привычка, но я уже не пытаюсь от нее избавиться, в моем возрасте это бесполезно. Вы заметили, тут был мой помощник, который только что вышел? Знаете, он способный человек, но простить ему эти белые кроссовки я никак не могу. Молодежь сейчас такая – сколько ни делай им замечания, как об стену горох.

Даже не улыбнувшись на это, Судзуки пристально вглядывался в лицо Киёмии.

– Волосы на вашей голове, господин Судзуки, очень ровно уложены. Я сразу же обратил на это внимание, как только увидел вас.

– На моей лысой голове нет и в помине какой-то там укладки или прочей хрени.

– Что вы, это совсем не так. Мне, как человеку, который много лет наблюдает за такими вещами, это, можно сказать, видно с первого взгляда. – Киёмия слегка подался вперед. – Вы ведь совсем недавно привели свои волосы в порядок у профессионального парикмахера?

– И что, если так?

Киёмия наблюдал за Судзуки с удвоенным вниманием. Надо собрать всю концентрацию и проникнуть в самое нутро Судзуки – так, чтобы не ускользнуло ничего, вплоть до легких изменений мимики и мельчайших движений пальцев. «Если он сделает недовольное лицо и замолчит, это будет означать мое поражение. Надо считывать тонкие детали в психологическом портрете противника и направлять его. Надо изображать поединок на равных – и при этом владеть инициативой».

– Да, действительно, я сходил постричься. Вы попали в точку. Идеально попали в точку, – с огорченным видом сказал Судзуки и тоже подался вперед. – Но что из этого следует? Да, я тоже стригусь. Это что, странно? Это преступление?

– Нет, ничего плохого в этом нет. Я сам раз в две недели хожу к парикмахеру. Просто без этого мне не успокоиться. Но обычно мужчины так часто не стригутся. И если это не случайное совпадение, я просто подумал, что вы, господин Судзуки, пошли в салон красоты потому, что сегодняшний день для вас какой-то особенный.

– Я не люблю такие снобистские места, как салоны красоты.

– По правде говоря, я тоже. Уж слишком там вычурные там интерьеры, постеры… Больше всего не люблю беспредметные разговоры, которые персонал там ведет с клиентами.

Судзуки сделал круглые глаза, потом – слегка смущенное лицо.

– Вы, господин сыщик, тоже?

– Да. У меня всегда душа кричит: «Хватит болтать, когда ты орудуешь лезвием!»

– Хотя вы и часто ходите к парикмахеру?

– Она кричит именно потому, что я хожу часто.

– Ну да, можно понять, – пробормотал Судзуки, будто соглашаясь с Киёмией, и добавил со смехом: – Я это тоже терпеть не могу. Разговоры с такими стильными людьми для менее сложнее, чем иностранный язык. Я всегда чувствую себя жалким, с меня струями течет пот. Во мне даже ярость закипает. У вас, господин Киёмия, по-другому? Глупо раз за разом ходить в место, в котором тебе башку выносят [17]. Это не для меня.

– Тем не менее вы пошли… И недавно.

Киёмия натянул ослабевшие было вожжи, и Судзуки слегка фыркнул. Для него это была весьма необычная реакция.

– Мои пять вопросов закончились. Давайте дальше задавать вопросы по очереди. Для начала, господин Судзуки, пожалуйста, задайте ваш шестой вопрос.

Киёмия осознавал, что сейчас ключевой момент: какой вопрос Судзуки сейчас задаст и с какой целью? «Исходя из этого, можно будет оценить, как глубоко вонзилась игла, которую я ему подложил. Если получится, игру можно будет моментально завершить. И добиться его признательных показаний».

Судзуки пристально рассматривал Киёмию. Казалось, что он не всматривался в него, а как-то рассеянно, но при этом серьезно наблюдал за ним. Именно наблюдал, не отрывая глаз. Киёмия почувствовал, что его слегка мутит от того, что эта картина не соответствует его ожиданиям, и решил, что сам тоже ни в коем случае не будет отводить взгляд.

– Господин сыщик, – Судзуки довольно улыбнулся, – можно я для начала схожу в туалет?

Словно на замену Судзуки, в сопровождении Исэ вышедшему из комнаты, вернулся Руйкэ. Он четко доложил суть разговора с Цуруку и заглянул в лэптоп. Ознакомившись с протоколом беседы, которая шла в его отсутствие, и не пересекаясь взглядом с Киёмией, спросил:

– Ну и как дела?

Формулировка не особо вежливая, но эффективная, так что жаловаться не приходится. По крайней мере, не так раздражает, как его белые кроссовки. Киёмия, верный себе, и как прежде, держа спину прямо, вперился взглядом в пустое место, где до этого сидел Судзуки. Раз начав общение с преступником, он не хотел бы ни на что отвлекаться до окончания дела. «Возможно, подход не самый эффективный, но я установил для себя это правило и теперь следую ему…»

– Интеллект у Судзуки достаточно высокий. Он и сам это осознаёт. У него не было ни условий, ни характера для того, чтобы реализовать свои способности. Можно предположить, что он пошел на преступление, так как разочаровался в жизни. Но его действия далеки от случайности, он тщательно все планирует. Он действует без колебаний. Полностью осознаёт и последствия своих преступлений, и наносимый ущерб, и свою ответственность за это… – Киёмия с небольшим усилием моргнул. – Проблем не будет. Он немного чудаковат, но среди преступников, получающих удовольствие от реакции на свои преступления, такой тип встречается часто.

Он продолжал смотреть перед собой с таким напряжением, будто Судзуки по-прежнему находился перед ним.

– Значит, дело Хасэбэ было просто одной из тем разговора?

– Не могу сказать наверняка. Хотя надо признать: он не производит впечатления того, кто движим праведным гневом или желанием мести. Категорически отрицает какие-либо отношения с Хасэбэ, но невозможно игнорировать то общее, что есть между ними, – они оба фанаты «Дрэгонс».

– Так или иначе, теперь вырисовывается причина, почему он выбрал отделение Ногата, и то, почему не хотел переходить в другую комнату. В тот момент Судзуки ошибочно решил, что его собираются переместить в Главное управление. А там эффект от произнесения имени Хасэбэ был бы намного меньше.

– Как бы то ни было, нам, пожалуй, следует начать поиски семьи Хасэбэ. Нельзя исключать возможность того, что преступник выбрал их своей мишенью.

Руйкэ ответил, что уже дал распоряжение на сей счет.

– Что там в штабе по расследованию? – спросил Киёмия.

– Они отправили людей забрать материал с камер наблюдения в Кавасаки. По поводу бомб в Акихабаре и у стадиона «Токио доум»: использовались, скорее всего, бомбы сходного типа. Детальный анализ потребует времени, но похоже, что и дилетант при наличии некоторых знаний и нужного оборудования может такие изготовить.

– Кроме Судзуки, есть подозреваемые?

– Проверяют всех – экстремистских недобитков, приверженцев опасных идеологий, шпионов и диверсантов из соседних стран… Правда, источники в Комитете общественной безопасности исключают, что это преступление – дело рук какой-то организации. Заявлений об ответственности за преступления тоже не поступало. Ни сами бомбы, ни выбор места преступлений – ничто из этого не похоже на политический экстремизм или диверсионный акт. Конечно, вполне можно предположить наличие сообщников и коллаборантов, но… – Руйкэ перешел на вопросительный тон. – У господина Тодороки сложилось впечатление, что он преступник-одиночка. Как вы думаете?

– Это одна из возможных точек зрения. Не больше и не меньше.

– Да, пожалуй, – согласился Руйкэ. На этом этапе он не был намерен голословно утверждать это. – И еще: у нас есть приятное сообщение от интенданта Столичного управления [18]: «Быстро заканчивайте эту канитель. Мы уже подготовили бригаду саперов, она в любой момент отправится в любую точку».

– А заодно и бригада врачей?

– Интересно, – Руйкэ проигнорировал этот риторический вопрос, – что собирается Судзуки делать со следующей бомбой? Не может ли быть так, что в самый разгар его болтовни неожиданно бабахнет…

– Не может.

Необъявленный взрыв – то, что больше всего беспокоит всех лиц, вовлеченных в это дело, включая высшее полицейское руководство.

– Его цель – не диверсионные акты как таковые. Его цель – заявить о себе обществу и доказать миру свои способности.

«Если б он просто хотел разрушений, ему не нужно было оказываться в следственной комнате. Достаточно сидеть перед телевизором и наслаждаться экстренными выпусками новостей. Но этим Судзуки насытиться не мог, поэтому он взял такси в Кавасаки и проделал весь этот путь сюда. Сейчас для него весь мир стал почти равен мне. Это я, Киёмия, постарался, чтобы так получилось, а этот тип с ликованием вцепился в наживку».

– Этот тип наверняка думает, что отказ от поединка на равных будет означать для него поражение.

Естественно, это «равенство» является таковым только с точки зрения Судзуки. Абсурдно говорить о равенстве сторон, когда речь о захвате гражданских лиц в заложники и принуждении к игре с неопределенными правилами. Такое является справедливым только в голове Судзуки. Что это – его эгоцентрическое мышление? Или следует думать, что этот тип изначально шел по неправедному жизненному пути?.. Не стоит думать об этом. Менее чем за секунду Киёмия принял решение.

– Если только я не перепутаю, как дергать вожжи, он наверняка даст подсказку о бомбе. Его импровизированный психологический тест, наверное, просто развлекательный номер в преддверии этого.

– И он даст подсказку за четыре оставшихся вопроса?

– Или, может быть, он собирается начать следующую игру.

– Кстати, что вы имели в виду под стрельбой?

Не совсем понимая смысл вопроса, Киёмия непроизвольно повернулся в сторону Руйкэ. И одновременно вспомнил, что сам упомянул стрельбу в ответе на второй вопрос. «Во время подъема на холм встретилось большое здание. Что вы будете делать в нем?»

– Никакого смысла в этом не было. Сказал первое, что пришло в голову.

– Что пришло в голову?

– Это была дебютная стадия игры, и я решил для начала ему немного подыграть.

– Хм-м… Что ж, ясно, – сам себе сказал Руйкэ и посмотрел вверх.

Киёмия подумал, что его своенравный подчиненный имеет некоторую склонность к многозначительности. Впрочем, он не был склонен упрекать Руйкэ: «Я и сам сужу о людях по их внешнему виду. Пускай у каждого из нас будет свой стиль».

– Результат не окончательный, но по крайней мере поиском в интернете игру «Девять хвостов» найти не удалось.

– А форму души?

Руйкэ пожал плечами.

– Если вы дадите мне время, чтобы добраться в поиске до текстов поп-песен, я могу…

– Разумеется, такого запаса времени нет. Необходимости в этом тоже нет. Все равно это не более чем забава.

Руйкэ приблизил лицо к экрану лэптопа.

– Может быть, игра слов – его хобби?

– Ты про его слова «взял деньги в кошельке»?

– Нет, это он экспромтом сказал. Я о другом. О том, что он сказал в последней части. «Глупо раз за разом ходить в место, в котором тебе башку выносят. Это не для меня». Здесь, наверное, имелось в виду что-то другое. Он говорил не про то, что его что-то злит. Наверное, здесь он специально изменил членение слов и интонацию. Настоящий смысл такой: «Ты раз за разом ходишь в место, тебе там волосы режут, а прическа выглядит дурацкой и тебе не идет» [19].

Рука Киёмии непроизвольно потянулась к волосам. Прямо перед этим Судзуки специально произнес: «У вас, господин Киёмия, по-другому?» В тот момент он на эти слова внимания не обратил. Исэ также запротоколировал их как вполне обычную фразу. Наверное, Судзуки украдкой смеялся, глядя на это?

– А я думаю, что вам прическа вполне идет.

В этом весь Руйкэ: без злого умысла произносит то, чего лучше не произносить. Способность обнаружить решение проблемы по малейшей неестественности в тексте уживается в нем с бестактностью в отношениях с людьми. Делать замечания ему бесполезно, такой у него характер.

Наверное, следует полагать, что и у Судзуки тоже есть свой стиль: он без разбора закладывает бомбы с часовым механизмом, позволяет полиции себя задержать, практически признав свою вину, а затем развлекается игрой с дознавателем. Что значат эти его экспромты и игра слов? Это что, не более чем гадкий стёб? Совершенно необязательно, что дедукция Руйкэ верна. Но нет и сомнений в том, что Судзуки поставил на карту собственное выживание. Если недооценивать его, в этой игре можно проиграть…

Киёмия закрыл глаза и заново попробовал сложить пазл «Тагосаку Судзуки». Его откровенная ложь про мистическое озарение и потерю памяти. Его личность, не вписавшаяся в социум. Его неприспособленность к жизни. Но при этом его интеллект, который может оказаться выше ожидаемого. А его план, возможно, более тщательно продуман, чем казалось. И если это так, то действительно ли «Девять хвостов» – просто способ выиграть время? Почему он, с одной стороны, пришел сдаваться полиции, а с другой – тратит силы на сокрытие своей личности? Есть ли какие-то особые обстоятельства, по которым он не хочет, чтобы его замысел был с легкостью раскрыт? Что значит выбор Акихабары и стадиона «Токио доум»? Зачем он упомянул имя Хасэбэ? Можно ли верить в то, что будет еще два взрыва? Когда и где произойдет следующий взрыв? И следующий за ним?..

Вновь возникло ощущение: какая все-таки это неприятная штука – бомба замедленного действия… Стоит раз поверить, что она «есть», и страх будет преследовать тебя, пока не удастся доказать, что бомбы «нет». Трудно отделаться от воображаемой картины, как где-то в тихом ожидании того самого момента тикают часы. Именно поэтому Киёмии и его команде приходится иметь дело с Судзуки. Им нужны его слова.

«Не теряйся. Анализируй и конструируй. Принимай решения и действуй. Изо всех сил делать все, что ты можешь, – иного пути нет…»

Киёмия размял пальцы – и в тот же момент услышал:

– А!

Руйкэ впился взглядом в экран компьютера. Прежде чем Киёмия успел спросить, что случилось, его подчиненный повернулся к нему и сообщил будничным тоном:

– Новая информация. Жена из той пары, которая пострадала у «Токио доум», умерла.

– Зачем тебе нужно было это вранье?

Исэ спросил это в спину Судзуки, пока тот мочился в писсуар. Это было похоже на допрос.

Судзуки попытался обернуться к нему, чуть не облил мочой пол и в панике пробормотал: «А-а-а…» Исэ, скрестив руки на груди, пристально следил за его телодвижениями.

Обвинение, предъявленное Судзуки, было прежним – нападение на владельца винного магазина. В полицейском приложении уже появилась информация о том, что уже подготовлен ордер на его арест по делу о взрывах, но руководство, похоже, не торопится его предъявить, предпочитая вначале дождаться либо признательных показаний Судзуки, либо доказательств его вины. Исэ понимал, что руководство, наверное, хочет таким образом подстраховаться на случай суда. И все же, полагал он, лучше как можно быстрее взять его под стражу, даже если потом полицию и будут за это критиковать.

Полиция слишком мягкотелая…

«Мужчина средних лет, вполоборота повернувшийся ко мне и говорящий с улыбкой “подождите немножко, хе-хе-хе”, не проявляет никаких признаков неповиновения. Он не зовет адвоката и не кричит о правах человека. Пока он идет как важный свидетель, и поэтому сам процесс моего наблюдения за его мочеиспусканием является штукой странной. Разумеется, мы заранее заготовили казуистическое объяснение: я, дескать, не наблюдаю за ним, а всего лишь жду своей очереди, жду, когда освободится мой любимый писсуар. И все же…»

– Скажите, – неспешно писая, робко обратился к нему Судзуки, – что вы имеете в виду под «враньем»?

– Не прикидывайся. Ты ведь рассказывал о том, что девочка, которую ты в школьные годы преследовал, была убита учителем. И о том, что ты вдобавок попал под подозрение. Какой там «неприметный ребенок»?! Разве такие истории могут происходить одна за другой?

– Я вовсе не лгу, – произнес Судзуки, застегивая ширинку своих брюк. – То, что я был неприметным ребенком, – правда. Никто в принципе не обращал на меня внимания. Я был чем-то вроде воздуха. Нет, не чистым воздухом, как в горах или на берегу озера. Я был как воздух на помойке. Такой воздух, который пусть и несколько воняет, но не стоит того, чтобы возмущаться вслух по его поводу. Поэтому, думаю, мне и удалось по-тихому продолжать заниматься сталкингом.

– Чем ты хвалишься? Это преступление!

– Да, вы правы. Действительно правы. – Легкомысленно посмеиваясь, Судзуки подошел к умывальнику. – Но, может быть, я был самим мусором. Его, как положено, уложили в полупрозрачный пластиковый пакет и завязали. Пакет завязан, вреда никакого нет, но мусор есть мусор, и поэтому люди проходят мимо него. Конечно, это лучше, чем если б кто-нибудь подобрал пакет и действительно выбросил его, – но все равно никто не хочет заглядывать внутрь пакета. – Он принялся мыть руки. – Потому что это мусор.

Исэ внезапно охватило раздражение. Ногти вонзились в скрещенные руки. Приниженное поведение Судзуки всколыхнуло шторм эмоций в его душе. Телосложение, прическа, льстивая улыбка – они похожи во всем, кроме возраста. Прямо младший брат Исэ, который с лета второго класса старшей школы начал вести затворнический образ жизни в родительском доме и перестал выходить на улицу. И манера выражаться точь-в-точь. «Я ведь никчемный человек…»

«Считаешь себя никчемным, так приложи усилия! – такие слова хотел сказать Исэ. – Сражайся, как в смертном бою. По крайней мере прими себя таким, каков ты есть, делай все, что в твоих силах». «Если б это было возможным, я бы и не мучился… Все равно у такого, как я, ничего не получится…» За этим может последовать только одно – заискивание: «Но я хочу, чтобы вы были добры ко мне».

Исэ махнул рукой на брата; тот – просто клещ, который паразитирует на родителях. Исэ ненавидит его. И иногда даже думает: «Умри, пока не натворил беды». В мужчине средних лет, моющем перед ним руки, он чувствовал нечто схожее со своим родственником.

– Правильно я понимаю, что это твоя месть миру?

Судзуки, продолжая нависать над раковиной, с удивлением взглянул на Исэ.

– Твой мотив. Я говорю о мотиве установки бомб.

Шипя, из крана продолжала бежать вода.

– А вы как думаете?

От этого ответа у Исэ подпрыгнуло сердце. Он решил признать преступление?

– Я говорю гипотетически, понимаете? Гипотетически… Вам таким представляется мой мотив, если гипотетически предположить, что бомбы установил я?

Хотя Судзуки подготовил путь к отступлению, Исэ чувствовал, что смог продвинуться вперед.

– Так ведь ничего другого и подумать нельзя. Кому и какая может быть выгода от неизбирательного террора? Или, скажешь, у тебя есть какие-то политические соображения?

– Нет-нет, я вообще не понимаю таких сложных вещей, как политика или экономика. Все, что я знаю, – это то, что большие люди стараются изо всех сил, чтобы сделать мир более разумным.

– Но в мире есть много коррупции и обмана.

– Но господа депутаты – это ведь представители, избранные всеми нами, верно? Если всех это устраивает, то у таких, как я, нет права жаловаться. Я оставляю это на усмотрение остальных.

– Безответственный ты тип…

– Знаю. Это нехорошая черта, но я всегда таким был. Меня никогда не интересовала политика и все такое. Коррупция, обман, справедливость, вплоть до отдельных дорожных знаков – я понятия не имею о способах сделать мир лучше. Даже если кто-то мне скажет: «Можешь делать все, что вздумаешь, мы сделаем все, что ты скажешь», – я не захочу ничего. Я откажусь. Не нужна мне такая ответственность. Я не хочу брать ее на себя. Лучше жить одним днем, чем стать большим человеком. Вот таков уж я. Лучше не рыпаться и во всем подчиняться, как я это и делал до сих пор. – Судзуки закрыл кран. – Как думаете, нынешний мир плохой?

Исэ решил держать рот на замке. Будучи полицейским, не следует произносить слова, которые могут быть восприняты как критика системы. Впрочем, он и так был одним из тех, кто с презрением думал: «В гробу я видал это ваше “разнообразие взглядов, которое сделает мир лучше”».

– Если это не недовольство миром, то что?

– А как вы думаете, что это?

– Я тебя спрашиваю. Это же были твои рассуждения.

– Помилуйте. Я всего лишь ударил торговый автомат и продавца в винном магазине.

«И это притом что ты приехал на такси из Кавасаки?» – чуть не слетело с языка у Исэ, но он почувствовал, что излишняя горячность может его подвести, и остановился. Киёмия, сыщик из группы по расследованию особых преступлений, тоже пока сознательно не раскрывает эту карту. Ждет момента, когда эффект от нее будет наибольшим.

Однако сыщики из Столичного управления полиции тоже расхлябанные. Носят дорогие костюмы, приглаживают блестящие седые волосы, делают церемонные лица, но после их прихода прошло уже два с лишним часа, а они просто общаются с Судзуки в том темпе, который тот задал… «Получается, что это не они, а я выспрашиваю у Судзуки конкретные вещи».

– Почему ты скрывал эту историю с убийством? – снова спросил он Судзуки, вытиравшего руки бумажным полотенцем. – Думал, сможешь это скрыть? У полиции же есть материалы дела. Неважно, сколько лет назад это было, они все равно останутся. Такая это штука – дело об убийстве…

На самом деле это тонкий момент. Судзуки учился в младшей школе более 30 лет назад. И если дело раскрыли, есть риск, что записи были уничтожены.

Имя жертвы – Минори. Не редкое имя, но и не такое распространенное. Если пробить по базе данных, может быть, это легко удастся выяснить…

– Или есть что-то, о чем тебе не хочется рассказывать?

– Нет ничего такого. Но это все равно личная информация. Если б это касалось меня, я бы рассказал. Но для Минори вы, господин сыщик, абсолютно посторонний человек. Я думаю, что это по-человечески нехорошо – без спроса рассказывать чужие истории абсолютно посторонним людям. Я и сам не терплю болтать о таком с посторонними, и когда обо мне говорят – тоже.

– Тогда почему ты рассказал это мне?

– Господин Исэ, вы – особый случай. Мы ведь с вами лично знакомые друг с другом люди. – Судзуки, по-прежнему держа в руках скомканное бумажное полотенце, прямо посмотрел на него.

На мгновение Исэ почувствовал растерянность, похожую на головокружение. Ему показалось, что фокус его восприятия сбился. Нет, это относилось не к восприятию находившегося перед ним Судзуки. Исэ чувствовал сбой, происходящий внутри него самого.

– Господин Исэ… – Судзуки резко приблизил лицо к нему. – Вы ведь не рассказывали об этом? Скрыли историю Минори от того господина сыщика? Сдержали обещание, которое мне дали?

«Нет, не так. Я не давал тебе такого обещания. Мне не удалось доложить об этом только потому, что я упустил удобный для этого момент. К тому же я думал, что сразу с этим разберусь…»

– Я был так рад… Подумал, что могу доверять человеку, который не рассказал мою историю людям, лично мне незнакомым, – сказал Судзуки, расплывшись в широкой улыбке. – Но вам я открою эту историю. Вам, господин Исэ. – Тот невольно затаил дыхание. – Если вы сдержите обещание, я расскажу вам это, наверное, в следующий раз, когда мы окажемся вдвоем. Поэтому, пожалуйста, господин Исэ, не предавайте меня, ладно?

– Ладно, понял, – ответил Исэ, по-прежнему скрывая свое волнение.

Спиной Киёмия почувствовал передавшееся ему сзади смятение. Исэ сидел за своим лэптопом, когда узнал о смерти потерпевшей. Киёмия считал, что потрясение в связи со смертью человека – это рефлекс, физиологическое явление, возникающее независимо от характера человека, его умственных способностей или даже от степени холодности его души. Сила этого потрясения зависит от степени привыкания и от обстоятельств, но не остается на нуле. Вопрос скорее состоит в том, какого рода этот шок.

«Как полицейский, я должен смотреть фактам в лицо: это дело уже переквалифицировано в убийство. А тяжесть этих преступлений – убийство и порча имущества – совсем разная».

Киёмия спросил Судзуки, не хочет ли тот чего-нибудь поесть.

– Что? А разве мне можно?

– Да, хотя свиную отбивную с рисом предложить не могу. Не пойдете ужинать?.. Ладно, это шутка. Но если желаете, ужин могу организовать.

– Правда? Как приятно… Но знаете, я сейчас на диете. Так что, пожалуй, откажусь.

«Он глумится надо мной!» – снова подумал Киёмия. Промелькнула нехорошая мысль: может быть, вообще стоит подумать над крайним средством – подмешать в еду сыворотку правды?.. Хотя в мире не существует такого волшебного средства, которое при пероральном введении заставило бы человека во всем признаться.

– А вот сэндвич я съел бы. Я очень люблю сэндвичи с яйцом и курицей терияки из круглосуточных магазинов.

– Хорошо. Это может занять некоторое время, но я спрошу.

Киёмия дал распоряжение Руйкэ связаться с сотрудниками полицейского отделения Ногата. Он считал, что лучше соблюдать полагающиеся формальности. Не хотелось бы, чтобы после ареста подозреваемого, возбуждения дела и начала судебного процесса возникли неприятности из-за недочетов при проведении допросов. Бывает, что пустяковая ошибка следователя может повлиять на приговор. Надо прямиком довести Судзуки к месту свершения правосудия. Киёмия осознавал, что за путь до входа в зал суда отвечает именно он.

– Продолжим «Девять хвостов»? – осмелился спросить Киёмия. Если он согласится, допрос будет иметь менее принудительный характер. Судзуки, подняв глаза, посмотрел на Киёмию. Зрачки его расширились.

– Да, разумеется.

Радостное выражение лица Судзуки, казалось, говорило: «Я понимаю ваш замысел».

«Мне все равно, понимаешь ты или нет. Главное, чтобы я получил улики…»

– Продолжаем с моего шестого вопроса? – сказал Судзуки и выпил глоток воды из пластиковой бутылки. Стрелка часов миновала час ночи, становившейся все глубже, с тихо спавшей в ее тишине следующей бомбой.

– Оп… – Судзуки проглотил слова, которые собирался произнести. – Что это?

Он наклонил голову и сделал круглые глаза. Его взгляд был таким, будто Киёмия был цветком, который цвел необычным образом.

– Что бы это значило?

– Что случилось? Вы решили пропустить свой вопрос?

– Нет-нет. Вопрос я задам. – Судзуки облизнул губы. – Не может ли так быть… – его рот расширился до предела, – что пострадавший человек умер?

– Это шестой вопрос?

– Да, это так. – Глаза Судзуки сверкнули, в них читались ожидание и восторг. Киёмия изо всех сил сжал пальцы своих лежащих на столе рук.

– Ладно, скажу. Вы правы. Один из супругов, пострадавших от взрыва рядом со стадионом «Токио доум», только что скончался.

– Так и думал. – Судзуки хлопнул рукой об руку, словно ударяя оркестровыми тарелками. – Я так и думал! Мне показалось, что, наверное, это произошло. Показалось потому, что ваше лицо, господин сыщик, разом потемнело. Сами вы, возможно, хотели скрыть это, но у меня острый нюх на такие вещи. Он у меня всегда был острым.

– И почему оно потемнело?

– От ненависти, – с легкостью ответил Судзуки. – В вас ведь нарастает ненависть ко мне. Верно?.. Да не обязательно отвечать. Я действительно чувствую такие вещи. Это потому, что с самого своего рождения я все время всматривался в выражения лиц других людей. Думаю, что дело в этом. Я все время жил в страхе, поэтому и понимаю, что означает ваше, господин сыщик, выражение лица.

– Господин Судзуки, – Киёмия заставил себя расслабиться, – это все, что вы хотели сказать?

Ситуация под контролем.

– Теперь моя очередь задавать вопрос.

– Да, да. Пожалуйста, пожалуйста.

Кажется, его нервы быстро перегорают. Поведение Судзуки явно изменилось. Под его поверхностным поведением там, в глубине, накал повысился. Ядро, скрытое в размытой плазме. Такова сущность этого типа. Или его подлинное лицо. И оно стало проступать наружу. Киёмия сказал себе, что это неплохой знак. «Судзуки начал опасное путешествие по канату, и я должен быть еще более сконцентрированным».

Еще пятьдесят фрагментов пазла «Судзуки» заняли свое место в направлении центра. Остались еще четыреста.

– Итак, шестой вопрос. Но сначала… господин Судзуки, вы ведь сказали, что никогда не будете мне лгать, так?

– Что?.. Да, конечно. Само собой разумеется. В «Девяти хвостах» лгать нельзя. Иначе игры не получится. Поэтому я обязательно отвечу на все ваши, господин сыщик, вопросы – на все те, на которые смогу ответить. Клянусь. И богам, и Будде.

– Тогда спрашиваю: с какой станции вы начали свою поездку?

– Что?

– Сегодня… Нет, уже вчера. С какой станции поехали в Кавасаки?

Сейчас самое время, чтобы зайти с козырей. Нежданно-негаданно Судзуки узнал, что потерпевшая умерла. Узнал, что он стал убийцей. Будет ли это давить на него? Или же он продолжит по-прежнему списывать все на потерю памяти?

– Со станции «Син-Окубо».

В комнате для допросов воцарилась тишина. Звук сглатываемой слюны сменился нетерпеливыми звуками печатания на клавиатуре.

– От «Син-Окубо» по линии Яманотэ я доехал до «Синагавы» и пересел на основную линию Токайдо. Это ведь разумно, правда? До Кавасаки это самый удобный путь.

– Память, значит, у вас есть?

– Нет-нет, вы спросили, и это вдруг просто всплыло.

– Но все равно, у вас точно были какие-то дела в Кавасаки.

– Может быть, это была экскурсия?.. Мне кажется, раньше я в Кавасаки не бывал.

– Для этого вы слишком хорошо знаете маршрут.

– Да просто всплыло, когда спросили. Решив поехать, я, возможно, выяснил маршрут, но сейчас этого не помню… – Судзуки расслабленно улыбался.

– Поехали после того, как закончили смотреть бейсбол?

– Получается, что так. Наверное, внезапно решил прошвырнуться. Вдруг захотелось прогуляться…

– И несмотря на это, приехав в Кавасаки, вы сразу же поехали в обратную сторону на такси?

– Разве не бывает, что чувствуешь внезапную тревогу? Человек оказался в незнакомом месте, цель поездки и пункт назначения ему неясны, он начинает нервничать и думает: «Все, надо ехать обратно»…

– Не было же необходимости брать такси. На поезде ведь и быстрее, и дешевле.

– Возможно, момент отчаяния… «Дрэгонс» проиграли в одну калитку, и я подумал: «Да пошло оно все к черту».

– Можно было оставить хотя бы мелочь на покупку спиртного…

– Наверное, решил: гулять так гулять. Для меня ж это вещь просто невозможная – ехать на такси в другую префектуру… Возомнил о себе, решил, что я важный президент компании. Я всегда хотел быть похожим на таких людей. Таких, которые без сожаления сорят деньгами. Для меня же все это просто фантастика, такая же далекая, как другая галактика.

– В Кавасаки тоже есть бомба?

– У вас слишком много вопросов. Должно быть так: один вопрос, один ответ. Господин сыщик, вы хотите слишком многого… – Судзуки сделал расстроенный вид, но тут же выражение его лица смягчилось. – Впрочем, это будет бонус для вас. Благодарность за то, что вы до сих пор исправно составляли мне компанию в игре. Это всего лишь мистическое озарение, но с Кавасаки все будет в порядке. Кавасаки не входит в круг.

– В круг?

– Подробных пояснений я дать не могу. Так как это расплывчатое мистическое озарение.

У Киёмии не было лишнего времени, чтобы подыгрывать Судзуки в его буффонаде. Слова про экскурсию не стоит даже и обдумывать. Однако сейчас нет другого выбора, кроме как поверить ему. С Кавасаки все будет в порядке. «На станцию “Кавасаки” он поехал, как я и думал, чтобы запутать следствие».

Но есть что-то более важное.

Сначала он отправился на «Син-Окубо»… Если в масштабе всех двадцати трех районов Токио посмотреть на расположение этой станции, находящейся на западе от линии Яманотэ, то получится, что она не так уж и далеко от Нумабукуро. Но и не так близко, чтобы запросто дойти пешком. В Нумабукуро есть станция «Накано». И станция «Нумабукуро» линии Сэйбу Синдзюку. Надо рассмотреть две гипотезы. Дебош в винном магазине в Нумабукуро был для того, чтобы его задержали и доставили в отделение Ногата. При этом живет он поблизости от станции «Син-Окубо». Вторая версия: у него были дела в Син-Окубо. Что никак не связано с тем, где он живет. Хотя станция «Син-Окубо» не идет ни в какое сравнение с соседней «Синдзюку», все равно в день ей пользуется более ста тысяч пассажиров.

– А «Син-Окубо»…

– Пусть это будет ваш седьмой вопрос. Я обязательно отвечу на него.

Судзуки определенно сказал – «отвечу». Это подстегивало предчувствия. Взгляд направился на часы. До двух часов осталось меньше тридцати минут. Если это и есть время взрыва, то никакого запаса времени не осталось.

– Тогда позвольте мне первым использовать свой седьмой вопрос.

– Ну, это уж слишком. Господин сыщик, это же было ваше предложение – задавать вопросы по очереди. Если человек сказал слово, его нельзя просто так отменять. Разве нет? Именно так и поступают настоящие взрослые люди.

Сцепленные пальцы сжались еще сильнее. Киёмия подавил гул в своей груди.

– Понятно. Пожалуйста, ваш вопрос.

– Хорошо, задаю. Седьмой вопрос. Жив ли второй супруг из той пары… той, которая пострадала от взрыва?

Замысел Судзуки прочитать не удалось. Впрочем, плюсов от тактической игры здесь не видно. Киёмия честно ответил, что состояние супруга тяжелое.

– Он не скончался?

– На данный момент нет.

– Вот как… – Судзуки посмотрел в воздух, вдохнул и выдохнул, словно по команде «дышите глубже». – Получается, что, если с меня не будет снято подозрение, если меня арестуют и, допустим, вынесут обвинительный приговор, выживший муж, вероятно, захочет меня убить. Наверное, захочет бить меня руками и ногами, выцарапать мне глаза, заставить меня страдать как можно больше, а после всего этого убить.

– Возможно, у него и будут такие чувства. Однако эти фантазии невозможны. Месть непростительна, к тому же большинство людей даже при наличии причин не пойдут так просто на убийство человека.

– Нет, нет. Это не так. Он убьет меня. Если только шанс представится, убьет. Не имеет права не убить. Иначе это будет означать, что он не любил свою жену.

– Не будет. – Ногти пальцев вонзились в кожу. – Люди не следуют такой дурацкой логике. Месть не равна любви.

– О! – Судзуки откинулся назад и выпрямил спину. – Так ли? Так ли это? Предположим – чисто гипотетически, – что существует закон о мести. Предположим, существует закон, который позволяет жертвам и семьям тех, кто был убит, делать с преступниками то же самое, что было сделано с ними. Предположим, господин сыщик, что вашу жену и детей зверски убили, изнасиловали, что их избили, превратив в месиво, и изрубили на мелкие куски. Если вы, господин сыщик, не отомстите, если оставите преступника в живых, тогда ваша семья и ваши друзья и вообще многие люди в мире, которые в слезах и гневе сочувствовали смерти ваших жены и детей, никогда не простят вас. Они обязательно закричат: «Почему ты не отомстил?!»

– Ну хватит.

– Все ведь так думают. Бывает же, что человека оправдывают за дорожно-транспортные происшествия, за смерть из-за жестокого обращения, за изнасилование и так далее. Есть такая вещь, как условный срок. Говорят, не было намерения убивать. Или: не доказано, что жертва оказала упорное сопротивление. Или что нет оснований однозначно утверждать, что убийцей не мог быть кто-то другой, кроме обвиняемого. Или на то, что этот человек невменяемый. Все, абсолютно все понимают, что с законами что-то не так. Все думают, что эти законы неправильные.

– Хватит уже, отвечай на вопрос. В Син-Окубо есть бомба?

– Это можно считать седьмым вопросом?

– Может, ответишь наконец?!

– В Син-Окубо нет бомбы, – произнес Судзуки и поспешно добавил: – Скорее всего.

В Син-Окубо ее нет…

– Раз так, то где…

– Не пойдет, не пойдет. Пожалуйста, успокойтесь. Остыньте, пожалуйста. Когда на меня так сердятся, мне становится страшно. А когда мне страшно, у меня притупляется работа мозга. Мистическое озарение хуже работает… – Прежде чем Киёмия открыл рот, Судзуки опередил его: – Который сейчас час?

– Скоро будет два часа.

– То, что называют «третья четверть часа Быка»? Знаете? Точнее говоря, так называют время с двух часов до двух часов тридцати минут ночи.

«Да какое мне до всего этого дело?!» У Киёмии чуть не вырвалось ругательство, но в эту секунду раздалось:

– Не беспокойтесь. Время еще не наступило.

Киёмия поборол желание сжать кулаки. Словно забавляясь этим, Судзуки произнес:

– Скорее всего.

Раздался зловещий треск. Фрагменты пазла занимали свои места.

Судзуки расхлябанно ухмылялся. Абсолютно черные волосы, стриженные ежиком, густые брови и круглые зрачки. Большой нос и губы, круглая проплешина. Мясистое тело немного сгорблено, внешне выглядит достаточно безобидно. Но этот человек гнилой. Он самый настоящий сумасшедший ублюдок.

– Ну что, теперь моя очередь… Наконец-то восьмой вопрос, наконец-то последний раунд…

Волнение не оставляло подавшегося вперед Судзуки. Из его тела словно хлынул черный вонючий воздух, и со лба Киёмии скатилась капля пота.

– Вы готовы, господин сыщик? Слушайте внимательно. Господин сыщик поднялся вверх по склону. Он стоит на вершине холма, по которому шел долгое, долгое время. Это очень приятное место. Это безопасное место. Люди вокруг – все – сплошь союзники господина сыщика. Маленькие птички, красивые растения и цветы и все такое. А если вам не нравятся природные объекты, можете заменить их на компьютер, смартфон, кровать, диван или спортивный автомобиль. Это может быть и женщина. Или член семьи или близкий друг. Так или иначе, это место, где есть все для удовлетворения.

В словах Судзуки звучало какое-то восхищение. Он говорил так, словно сам был очарован.

– Иногда господин сыщик смотрит вниз с холма. Вдали раскинулся город. Люди усердно работают. Кто-то готовит еду, кто-то притворно плачет. Возможно, есть даже такие, кто смотрят бейсбольный матч. Начинается матч «Тайгерс» [20]… – Судзуки поднял указательный палец правой руки. – И все же не кажется ли вам, что среди профессиональных бейсбольных команд есть какая-то мешанина сильных и слабых существ? Тигры, наверное, сильные, в ястребах [21] есть что-то мужественное, но вот чтобы ласточки [22] и карпы [23]… я плохо понимаю, почему их выбирают. Даже гиганты [24] производят серьезное впечатление. И если так посмотреть, драконы – довольно страшные чудища, а их реальные результаты совсем не такие. Меня это выводит из себя. В любом случае, думаю, вместо карпа лучше было бы выбрать Пегаса, Минотавра или какого-нибудь Феникса. В мире есть еще много вымышленных существ. Минотавр, например, кажется сильным. Говорят, это быкоголовый человек, то есть у него голова быка и тело человека. Кентавры – их противоположность: верхняя часть тела человеческая, а нижняя… нет, не как у быка, а, если не ошибаюсь, как у лошади. В прошлом меня часто дразнили. В моем детстве был очень популярен мультфильм «Гэгэгэ-но Китаро», и люди смеялись надо мной, так как я был вылитым чудищем из него. Разумеется, от этого товарищей по играм у меня больше не становилось. Со мной другие дети не общались, дело чуть ли не доходило до издевательств. Я сам не знаю никого, кто так подходил бы для того, чтобы над ним издевались.

– Господин Судзуки…

– Вот, а самому мне сказочные чудища очень даже нравились. Что-то типа товарищеского чувства было к ним. Я чувствовал, что это не чужие мне персонажи. Иногда вытаскивал с полки школьной библиотеки иллюстрированный сборник чудищ и читал его вплоть до закрытия школы. Но домой я книги из библиотеки не брал. Тогда я был еще более застенчивым, чем сейчас, и даже заговорить с ребятами из библиотечного комитета было для меня большим делом. Для этого мне требовалась такая же смелость, как для того, чтобы спрыгнуть с террасы храма Киёмидзу [25].

– Господин Судзуки…

– Кстати, в Японии тоже есть оборотни, которые наполовину звери, наполовину люди. Их довольно много. Вообще, чудища существуют ведь для того, чтобы пугать людей, не так ли? И если у зверя будет морда зверя, ты при виде него, конечно, испугаешься, но, каким бы страшным он ни был, это не будет – как бы сказать? – пробирать тебя до глубины души. Это будет не больше чем другое живое существо. А вот если, например, встретить дракона, тогда, наверное, от ужаса волосы дыбом встанут. Но это такой же ужас, как и от землетрясения или падения метеорита. Или от грозы и смерча. А вот полузвери-полулюди – это ведь уже немного другое, правда? Они страшны потому, что имеют сходство с людьми, то есть с нами самими. Он вызывают ужас потому, что у них есть части тела, схожие с человеческими. Их вид как бы говорит: «Ты сам не так сильно отличаешься от оборотней, скорее, ты просто недоделанный оборотень». В этом, думаю, и заключается весь ужас. Ужас того, что люди и оборотни не так уж сильно отличаются друг от друга.

– Подожди…

– Вот почему чудища с человеческим лицом страшнее. В конце концов, человек – это лицо. Форма глаз, носа и рта – вот то, что делает людей людьми. Конечно, такого уродливого типа, как я, никто не считает одним из людей. Никто не замечает меня и не общается со мной. Мне просто дают пинок под зад, и на этом все кончается. Но вот, думаю, если б мое тело было телом быка, людям было бы страшно. Я бы привлекал к себе их внимание. Кроме того, у меня иногда бывает мистическое озарение. Не думаете, что оно немного похоже на способность предсказывать будущее?

– Может, ты прекратишь этот балаган? – возмутился Киёмия. Одновременно с этим Судзуки поднял два пальца правой руки в форме пацифика. Его глумливый вид был невыносим…

– Можно считать, что это и был вопрос? Мне ответить, похоже это или нет?..

– Господин Киёмия, – раздался сзади резкий голос. Непроизвольно Киёмия обернулся. Жестом ладони Руйкэ показывал, что надо держать себя в руках. Глаза его смотрели на Судзуки. А серьезный вид взывал: «Слушайте его молча».

– Я могу продолжать?

Когда Киёмия вновь повернулся к Судзуки, его вдруг охватило странное чувство страха. Полузверь-получеловек… Киёмия вместе со слюной проглотил эти слова.

– Я иногда задаюсь одним вопросом. Говорят, люди всех времен и народов перепробовали на вкус самые разные вещи. Но вот интересно: а каковы на вкус оборотни и чудища? И какие части их тел вкусны? Мясо диафрагмы или тазобедренный отруб? А как насчет внутренних органов?.. Но если выбирать по моему вкусу, то хотелось бы попробовать язык. Язык – слишком деликатесная часть, и почти нет возможности попробовать его, однако… Однажды – не помню, когда это было – меня по какому-то стечению обстоятельств взяли в ресторан якинику [26] высокого уровня. Человек, пригласивший меня, первым делом положил на блестящую металлическую сетку язык. Я был удивлен и подумал: «Неужели при жарке мяса есть какая-то очередность?» Но этот язык… Я не смогу даже ни на йоту описать своими корявыми словами, насколько этот язык был вкусен. Он был и упругим, и сочным, и чувствовалось, что я его по-настоящему ем. Э-э-х, если было бы возможно, хотелось бы еще разок поесть тот язык, пока я жив.

Судзуки поднял третий палец. Киёмия затаил дыхание.

– В том городе, на который смотрит господин сыщик, тоже есть ресторан якинику. Поднимается дым. Но если присмотреться, понимаешь, что дым идет не от ресторана якинику. Дым в другом месте. И тут господин сыщик замечает: «Странно, ведь это уже скоро должны доставить». Тогда господина сыщика осеняет. Вот, оказывается, в чем дело! Слова Бога – только мать и сын? Поэтому дым и подымается в этом месте. Итак, где это место?

– Постой! – сказал Киёмия Судзуки, поднявшему четвертый палец. – Не мог бы ты рассказать об этом чуть подробнее?

Ответ на эту мольбу был огорчительным:

– Извините, но это непросто. Небеса всегда капризны.

Киёмия пристально посмотрел на Судзуки, который развел руки и пожал плечами. Боль пронзила кожу на тыльной стороне ладони, там, где в нее впились ногти.

Теперь ясно. Это не вопрос. Это загадка. Судзуки загадал загадку о следующей бомбе.

– Пока вы, господин сыщик, не ответите, я больше не буду говорить. Буду молчать. Я немного передохну, перекусывая сэндвичем.

Поручив Исэ и сыщику первого cледственного отдела, приехавшему на подмогу из Штаба по расследованию присматривать за Судзуки, Киёмия перешел из комнаты для допросов в зал для совещаний. Здесь с десяток сотрудников занимались разбором материалов, связанных с Юко Хасэбэ. В стороне от них Цуруку выдвинул стол, на котором была разложена карта Токио. Цуруку обвел отделение Ногата красной ручкой, аналогичным образом обвел Акихабару и стадион «Токио доум». Далее – «Син-Окубо» и «Синагаву», а также станции по всему пути следования Судзуки, включая «Синдзюку», «Ёёги» и «Харадзюку».

– Он четко обозначал свои подсказки поднятием пальцев.

В зале находились Цуруку, сыщики из полицейских отделений Мансэйбаси и Томисака, пришедший из Главного управления человек из отдела охраны, опытные следователи, выглядящие как главари криминальных группировок, и прочие… Руйкэ, стоя перед ними, воспроизводя жест Судзуки, поднял указательный палец.

– Вначале были «Тайгерс», – он продолжил поднимать пальцы. – Второй палец – чудище, полузверь-получеловек. Третий палец – язык в якинику. И последнее – «Слова Бога – только мать и сын».

– Ни черта не понятно, – проревел человек из отдела охраны. – При чем тут «Тайгерс»?

– Подсказка была в том, что он говорил не про «Дрэгонс», а про «Тайгерс», хотя с самого начала заявлял, что является фанатом «Дрэгонс». А дальше перешел к вымышленным существам. Казалось бы, нет причин, чтобы для этого рассказа не подошли «Дрэгонс». Тем не менее он выбрал «Тайгерс». Потому что именно они были ему нужны.

– Если он таким образом указывал место, то это Тораномон [27], – произнес мужчина из отделения Мансэйбаси.

– Я слышал, что и в Токио есть места, где собираются фанаты «Тайгерс», – вмешался мужчина из отделения Томисака. – Но ведь не это, наверное, имеется в виду?

Руйкэ кивнул.

– Вот его слова: «Начинается матч “Тайгерс”». Слово «начинается» указывает на момент времени. Судя по контексту, в этом, пожалуй, нет сомнений.

– И если так, то что это значит? – строго спросил мужчина из отдела охраны.

Руйкэ, ничуть не робея, ответил:

– Зодиакальные часы.

– А-а! – визгливо подхватил Цуруку. – Те самые, где час Собаки и час Свиньи?

– Именно. Это старый способ исчисления времени, который делит двадцать четыре часа на двухчасовые отрезки, каждый из которых соответствует двенадцати знакам зодиака. Он специально перед этим уточнил время и исправил «два часа ночи» на «третью четверть часа Быка».

Это тоже, получается, было подсказкой?

– Крыса, Бык, Тигр, Заяц… Соответствующий «Тайгерс» час Тигра – это время с трех до пяти часов утра, – сверяясь со смартфоном, не переставал говорить Руйкэ. – Середина между началом и концом отрезка называется истинным часом, в это время бьют в колокол. Для часа Тигра истинный час – четыре утра, в колокол бьют семь раз. Скорее всего, это наиболее вероятное время взрыва.

Все, будто притянутые магнитом, посмотрели на настенные часы. Стрелка перевалила за два часа тридцать минут.

– Далее разъясню его подсказку про оборотней. Говоря о полузверях-полулюдях, он делал особый упор на человеческом лице. Сказал, что хотел бы иметь тело быка. Говоря про мистическое озарение, упомянул «способность предсказывать» и спроецировал это на себя.

– И что с того? – Раздражение человека из отдела охраны становилось все сильнее.

– В Японии тоже есть оборотень с телом быка и лицом человека, который предвидит будущее.

– Кудан… – среди всеобщего молчания произнес Киёмия. Действительно, существует предание, согласно которому Кудан приносит людям беду.

Послышалось фырканье. Кто-то, хотя и непонятно, кто именно, стал щелкать языком.

– И поэтому, значит, Кудан?

Необходимости объяснять про говяжий язык не было. Иероглиф «язык» читается как «сита». Если добавить его к Кудану, получится Кудансита [28].

Распоряжение направить туда полицейских уже было дано. Руйкэ быстро рассказал Киёмии свои соображения, как только они вышли из следственной комнаты. Тот, не колеблясь, согласился с ним, подумав: «Вот за это я и ценю ум своего подчиненного. И поэтому готов терпеть его белые кроссовки».

– Бред какой-то, – сказал один из сыщиков. – Это даже на отгадывание ребусов не тянет.

– Опять «Разгадай игру слов»… Любимое развлечение Руйкэ.

– Ты действительно уверен в этом? Это ж тебе не игрушки!

Руйкэ резко приблизился к этому сыщику:

– Если у тебя есть другие подходящие трактовки и способы раскрыть дело, пожалуйста, сообщи нам.

Подавленный напором Руйкэ сыщик отвел глаза в сторону, а другой коллега ударил себя кулаком по ладони:

– И что, значит, мы теперь должны участвовать в этих глупых играх? Какое, к черту, «Небеса всегда капризны»?!

Другие поддержали его. Разгневанные следователи образовали круг, в центре которого Руйкэ невозмутимо произнес:

– Проблема в четвертой подсказке. Мне непонятна только она.

Реплики Судзуки были распечатаны и розданы сыщикам.

«В том городе, на который смотрит господин сыщик, тоже есть ресторан якинику. Поднимается дым. Но если присмотреться, понимаешь, что дым идет не от ресторана якинику. Дым в другом месте. И тут господин сыщик замечает: “Странно, ведь это уже скоро должны доставить”. Тогда господина сыщика осеняет. Вот, оказывается, в чем дело! “Слова Бога – только мать и сын”? Поэтому дым и подымается в этом месте. Итак, где это место?»

– Поднимающийся густой дым можно рассматривать как метафору бомбы. Но это не ресторан якинику. И что за вещь, которую «скоро должны доставить»? Что такое «Слова Бога – только мать и сын»?

По ходу фразы Руйкэ опустил голову, говоря сам с собой.

Киёмия тоже попробовал напрячь свой ум, но блестящие идеи в голову не приходили. Это же касалось и стоявших вокруг следователей. Во-первых, административно-территориальной единицы под названием «Кудансита» не существует. Это место находится ниже склона Кудан, иероглиф «ниже» читается как «сита», поэтому Кудансита – то, что ниже холма Кудан. В названиях адресов в этом районе используются слова вроде Кудан-Кита, то есть «севернее Кудана» или Кудан-Минами – «южнее Кудана». А полюбившееся людям слово «Кудансита» используется как название станции токийского метро.

– Тем не менее круг поиска удалось сузить до Кудана. Осталось лишь прочесать этот район, – с показной бравадой произнес человек из полицейского отделения Мансэйбаси.

– К тому же это не самый оживленный район, – присоединился к нему полицейский из отделения Томисака.

– Дурень! – заорал человек из отдела охраны. – Сначала представь в своей пустой голове это место, а уже потом предлагай всякий вздор!

Действительно, рядом со станцией «Кудансита» находится храм Ясукуни [29]. Императорский дворец тоже близко. Если в любом из этих двух мест что-то произойдет, избежать критики со всех сторон будет невозможно.

– Не может ли быть так… – Цуруку был бледен, – что под Богом имеется в виду…

– Его величество?

– Нет, скорее, храм.

– Тогда что значат слова «мать и сын»?

– Может быть, молитва о безболезненных родах или о потомстве?

– Есть еще богиня Кисимодзин, покровительница детей!

– Если появление ребенка, то слово «доставить» тоже с этим стыкуется.

Наперебой высказывались разные мнения, ни одно из которых не показалось Киёмии правильным: «Все слишком неопределенно!», «Судзуки наверняка давал более конкретные подсказки», «Судзуки делает это, чтобы водить полицию за нос!» и тому подобное.

– Может быть, лучше проверить места, где кто-то может быть ранен?

– Типа круглосуточных едален, отелей, манга-кафе…

– …фитнес-центров и спортзалов.

– «Токио доум» там рядом находится.

– Если на то пошло, то и Столичное управление полиции тоже рядом.

– Не надо без толку расширять трактовку. Мыслить надо проще. Времени у нас нет! – Человек из отдела охраны явно был на первых ролях в этом обсуждении.

Руйкэ что-то неразборчиво бормотал себе под нос:

– Год, ворд, мазер, кидз? Кидз и Судзуки?.. Нет, не то.

Киёмия стоял рядом со своим погрузившимся в раздумья подчиненным. Сложив руки и переключив внимание, он вспоминал слова и действия Судзуки. Возможно, его мысли не касались проблем, которые надо было решать прямо сейчас. В отличие от остальных, Киёмии следовало думать и о том, что произойдет дальше. И после взрыва следующей бомбы и после того, как кто-то погибнет, надо будет снова противостоять этому оборотню. Чего добивается Судзуки? В чем его цель?

«Недостающий центральный фрагмент пазла, который, казалось, вот-вот должен собраться… Там что-то спрятано. Или же там пустота? Желания, далекие от желаний обычных людей? Начинает казаться, что даже думы об этом – пустая трата времени. Вывод, который я выстрадал в результате своей долгой карьеры в полиции: есть такие люди, которым ничто не поможет. Что жертва, что преступник – нет разницы в том смысле, что им ничто не поможет. Но теперь я чувствую, как на меня надвигается тень. И она отличается от обычного холода. Шаг за шагом на меня накатывают эмоции, которые невозможно преодолеть простым проникновением в суть происходящего».

– Можно ли игнорировать эти его слова – «Небеса всегда капризны»?

Общее внимание переключилось на сотрудников отделения Ногаты, изучавших за столом материалы, связанные с Хасэбэ. Руку поднял сыщик по фамилии Тодороки – тот, который первым проводил допрос Судзуки.

– Этот тип не будет сравнивать себя с Небесами. У него всегда приниженная манера речи.

Вмешательство чужака было воспринято собравшимися с явной неприязнью. Однако Киёмии точка зрения Тодороки пришлась по душе. Перед его глазами сам собой возник образ Судзуки, его вид сразу после произнесения этой фразы. Тот разжал ладонь, и пятый палец смотрел вверх.

– Что значит это «тэн»? [30]

Руйкэ посмотрел вверх.

– Это не «Небеса», а «точка» [31].

– Ты о чем?

Руйкэ резко развернулся в сторону задавшего ему вопрос человека из отдела охраны.

– Я о том, что он менял интонацию. На самом деле, это «тэн» – не Небеса, а точка.

Не обращая внимания на недоумевающие взгляды, Руйкэ ворошил свои волосы с натуральными локонами: «Я понял! Вот в чем было дело!»

– Эй, объясни, чтобы и нам было понятно!

– «Тэн» – точка как диакритический знак [32]. Капризны не Небеса, а диакритический знак. Эта фраза – палиндром [33]. Если читать в обратном направлении, будет то же самое. Различие только в том, где ставится диакритический знак. Озвончение, может, употребить?

И что с того? Вопрос, который мучил всех, мучил и Киёмию.

– Он использовал слово «ками», но это не «神», то есть Бог, а «紙» – бумага. То есть два условия: это должны быть «слова на бумаге», и это должен быть палиндром.

Слова на бумаге, которые должны быть доставлены в час Тигра – что это может быть?

– Газетная бумага, Си-н-бу-н-си [34], – пробормотал Киёмия.

Наступило всеобщее прозрение.

– Утренний выпуск газеты, – произнес Тодороки.

– Бомба заложена в редакции газеты или в пункте продажи газет, занимающемся доставкой утренних номеров в Кудансите! – проорал человек из отдела охраны. – Кто-нибудь знает, в котором часу начинается доставка?

– Должна примерно в три часа, – откликнулся кто-то.

– Выясните наличие пунктов по доставке газет!

До четырех утра оставалось чуть больше часа.

– Есть один пункт продажи газет под названием «Пункт продажи Кудансита»!

Услышав этот ответ, человек из отдела охраны подлетел к стационарному телефону и нажал кнопку прямой связи со Столичным управлением полиции. Одновременно Руйкэ давал указания сотрудникам: «Немедленно звоните в этот пункт продажи, чтобы они эвакуировались…»

Выехавшим на задание в патрульных машинах командам Сары и Ябуки поступил приказ быстро следовать в пункт продажи газет в Кудансите. В принципе, отправляться туда без договоренности в три часа ночи – не что иное, как издевательство над сотрудниками пункта. На соседнее с водительским место сел гигант Господин Регбист, на задние сиденья – начальник группы и еще один человек. Сара повела машину от полицейского поста Нумабукуро в сторону шоссе Синъоумэ Кайдо. Включать сирену они не могли, но и пробок сейчас нет, и на дорогу должно было уйти примерно тридцать минут.

– Мы явно не уложимся по времени, – произнес начальник группы.

Его тон был расслабленным, но расхлябанности в нем не чувствовалось. Столичное управление полиции уже занимается поисками. Как и ближайшее к этому месту полицейское отделение Кодзимати. Для того чтобы найти и обезвредить бомбу, времени предостаточно. Вообще, лучше исходить из того, что к моменту их прибытия в точку назначения выяснится, что либо приезд был напрасным, либо возникла непредвиденная ситуация. В этом случае работой Сары, обычной постовой полицейской, будет разве что регулировать транспортное движение или патрулировать район.

И тем не менее полиция – такая организация, которая отправляет на задание всех, кто только может быть задействован. Говорят: «Беспечность – причина пожара». Никто не знает, что может произойти на месте задания.

Ябуки, наверное, опять воспрянул духом. Понимает, что будет еще шанс проявить себя.

– Сейчас наступит три часа, – прозвучал голос Господина Регбиста, и в машине воцарилась тишина. Сказали, что предполагаемое время взрыва – в промежутке между тремя и пятью часами, с высокой вероятностью в четыре часа. Правда, начальники не были столь любезны, чтобы объяснять Саре и другим основания этих предположений. Да и избытка времени у них тоже не было.

Время на цифровых часах в машине изменилось. Наступило три часа. Некоторое время все хранили молчание и внимательно слушали рацию.

– Фу-ух, – выдохнул спустя три минуты начальник группы. Похоже, пока обошлось без неприятностей.

– В других местах, кажется, тоже ничего не было.

– Так, получается, преступник раскололся? Признался, что бомба в Кудане… – Господин Регбист не мог скрыть своего раздражения.

– Наверное, других вариантов просто не было. Не знаю… Кстати, пока что он подозреваемый.

– Это что, шутка?

– Да-да, конечно.

Начальник отряда особенно бодрился – возможно, потому, что не любил тяжелую атмосферу. Четвертым членом отряда был сидевший рядом с начальником сотрудник регионального отдела отделения Ногата, человек, знаменитый как самый немногословный полицейский в Японии; по возрасту чуть старше Сары. Хотя они принадлежали к одному поколению, Саре ни разу не доводилось разговаривать с этим Господином Молчуном. Он выглядит, словно неживой. Такие персонажи даже после реинкарнации никогда не станут заводилами в компаниях.

– Сообщений о завершении саперных работ пока нет, – не утихал гнев Господина Регбиста. – Приедем в отделение Кодзимати, а там – ба-бах! Черт, только не это…

– Шутишь?

– Разумеется. Если взрыва не миновать, тогда уж лучше, если рванет в здании отделения.

«Высказывание ужасное, но в чем-то с ним можно было согласиться. Такой вариант действительно будет лучше, чем если жертвами ошибки следствия станут обычные граждане. Ведь мы к таким вещам готовы. Мы осознаем, что такова наша работа… должны осознавать».

– Со мной такое впервые: участвовать в ситуации, от которой зависят жизнь и смерть людей. – Сара не собиралась давить на жалость, просто честно выразила свои чувства.

Во время опроса жителей поступило сообщение о том, что погибла потерпевшая у стадиона «Токио доум». Для Сары это был неописуемый шок. «Нет, конечно, я ничего не могла поделать. Но факт остается фактом: я была первым полицейским, кто вступил в контакт с предполагаемым преступником. При этом я ничего не заметила и лишь выполнила обычные формальности. Было бы самонадеянным считать, что я допустила промах. Если б я даже сто раз оказалась в такой ситуации, то все сто раз поступила бы так же».

Впрочем, оставалось что-то, что не позволяло Саре принять эту позицию. Она не понимала, что это – ответственность, праведное негодование или просто личные чувства.

– Почти всегда, когда я отправлялась на место происшествия, жертва была либо уже мертва, либо на грани смерти – причем неважно, несчастный случай это или насильственная смерть. А вот такого – здоровые люди, которым, возможно, предстоит стать жертвами – у меня никогда не было.

– Похитители людей или уличные маньяки – мне таких тоже задерживать не приходилось, – неприветливо сказал Господин Регбист. – Но однажды пришлось заниматься любовной ссорой, которая зашла слишком далеко. У пьяного мужа был кухонный нож, и он пытался зарезать им свою жену.

– И что тогда было?

– Ситуация была критическая. Я чувствовал, что могу совершить какую-нибудь оплошность. Боялся, что если брошусь на него, но промахнусь, он воткнет в меня ножик. Из-за моих действий ситуация могла выйти из-под контроля. Два часа я провел так в комнате на восемь татами [35], весь мокрый от пота, пытаясь уговорить его.

– Он подчинился?

– Нет, этот ублюдок вдруг метнул нож в жену. К счастью, все обошлось: нож только вонзился ей в плечо… Даже сейчас, когда вспоминаю об этом, меня передергивает. А что, если б нож попал ей в шею?

– Это вопрос удачи, – проникновенно сказал начальник команды. – Так у всех полицейских. Если долгое время работаешь, обязательно будут дела, по поводу которых потом будешь раскаиваться. Нельзя ломаться из-за таких случаев. С другой стороны, нельзя и валить все с больной головы на здоровую. Надо понимать, что да, удача была не на твоей стороне, и стараться приручить ее, чтобы она к тебе приходила.

– Изобретательность тоже нужна, – коротко обронил Господин Молчун.

– Да, да, на одном характере не выедешь, – добродушно согласился начальник отряда.

Саре подумалось: «Эти люди – мои единомышленники. Хорошо, я свою работу сделаю! Сделаю все, что будет в моих силах».

Сара сильнее надавила на педаль газа – и сразу получила от Господина Регбиста предупреждение в стиле Ябуки:

– Смотри, не увлекайся, как бы аварии не было.

– И все же я на самом деле не могу понять, – начальник группы покачал головой. – Почему до сих пор бомба не обезврежена?

Причина была очень проста. В «Пункте продажи Кудансита» бомбы обнаружено не было. Казалось бы, раз так, надо было признать, что информация была ложной, и прекратить проверки. Однако имелись обстоятельства, не позволявшие так поступить: руководитель пункта продажи, которому показали фотографию Судзуки, сказал: «Да, этот человек приходил сюда вчера утром».

– По его словам, Судзуки пришел на собеседование для временной работы, – сказал начальник группы. В качестве представителя группы он выяснил ситуацию. Вроде бы Судзуки пришел без предварительной договоренности, водительских прав у него не было, и в трудоустройстве ему было отказано.

Группа Сары объединилась с группой Ябуки, после чего Сара и ее товарищи получили задание в качестве группы поддержки охранять территорию, прилегающую к пункту продажи. Среди полицейских машин был, похоже, и автомобиль саперной бригады. На месте царила приличная суматоха, и, несмотря на глубокую ночь, жители близлежащих домов выходили посмотреть, что происходит. Вокруг участка протяженностью примерно в пятьдесят метров было выставлено оцепление из полицейских, и разыгрывались перепалки типа:

– Пожалуйста, не приближайтесь.

– С какой это стати?

– Так или иначе, приближаться нельзя.

– Тогда, может быть, ты вместо меня сходишь купить «Пепси»?

Участок находился к северу от станции и был зажат между столичной скоростной дорогой с одной стороны и проспектом Мэдзиро с другой. Адрес – один из кварталов Кудан-Кита. Этот район нежилой, и, к счастью, вокруг пункта продажи располагаются только коммерческие здания, время работы которых уже закончилось. Правда, на противоположной стороне скоростной дороги находится кампус университета Сэнсю. Похоже, у живых существ, называемых молодыми людьми, есть свойство притягиваться к таким вещам, как внушительное скопление полицейских и вереницы их машин. Они в радостном возбуждении подходили к полицейским и наводили на них камеры своих смартфонов.

– Отойдите, пожалуйста, прошу вас.

«Вот бы прикрикнуть на них разок – что, умереть хотите?! Тогда все было бы проще», – подумала Сара. Впрочем, было указание о бомбе ничего не говорить. «Что случилось? Устроили такой шум среди ночи! Разве у нас нет права знать?» Реагировать на это приходилось учтиво. Сара так и делала, хотя и проявляла не свойственное ей беспокойство: теперь взаимодействие со СМИ придется начинать с чистого листа. Любой репортер, узнавший о шумихе и не связавший ее со взрывами, – просто тупица. Если вдобавок будут достаточные основания для вывода о том, что полиция владела информацией о третьей бомбе, тогда более чем естественным будет обвинять ее в умышленном сокрытии информации. Для публики, которая хочет покричать о халатности государственной власти, подвергающей граждан ненужной опасности, лучшего шанса просто быть не может.

«Не годится, не годится, мое мышление становится извращенным», – упрекала себя Сара. Одновременно ей пришлось просить о понимании компанию из четырех мужчин и женщин, назойливо расспрашивавших, что случилось: «Пожалуйста, прошу вашего понимания». К молодым женщинам в таких случаях уважения не проявляют. «Идите, ребята, к Ябуки! Чтобы там на вас посмотрели сверху вниз».

Компания из четырех человек наконец ушла. Сара выдохнула и проверила время. Уже скоро три часа тридцать минут. Если предположения руководства верны, бомба рванет примерно через тридцать минут. Правда, что ли?! От этой мысли реально прошибает холодный пот. Пункт продажи располагался в небольшом, но уютном двухэтажном здании. Трудно представить, чтобы на поиски в таком здании, как бы тщательно они ни проводились, ушло так много времени. Также трудно представить, чтобы кто-то – если это, конечно, не сотрудник – выбрал для установки бомбы такое невероятно неудобное место, как чердак или конец водосточной трубы. «Кстати, когда я была студенткой, один мой друг работал разносчиком газет. Он был так называемым стипендиатом газетного издательства [36]».

А что если?.. Электрический разряд пробежал через мозг. От сошедшей на Сару вспышки озарения по телу пошли мурашки, она не могла оставаться на месте. Бросив стоявшему неподалеку Господину Молчуну: «Не могли бы вы немного присмотреть тут?» и не дожидаясь ответа, Сара стремительно понеслась в сторону пункта.

На мгновение она увидела свое будущее. «Меня будут ругать? Пожалуйста, ругайте, я не возражаю. Но если не сообщу сейчас о своей догадке и если это решение окажется ошибочным, я буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь».

Сара подбежала к тому сыщику, который выглядел самым важным. Стоявший рядом с закамуфлированной полицейской машиной [37] мужчина в штатской одежде и с волосами с проседью окинул Сару подозрительным взглядом.

– А что насчет мотоциклов? – с трудом переводя дыхание, спросила она. – Связывались ли с мотоциклистами – доставщиками газет?

Седоватый сыщик нахмурился. В три часа доставщики уже в пути. Судзуки было отказано в приеме на работу по причине отсутствия водительских прав. Это значит, что доставку газет здесь осуществляют на мотоциклах, обычно их марка «Супер Куб». В таком мотоцикле сбоку на корпусе есть бокс для газет. Что, если Судзуки пришел на свое фальшивое собеседование с целью рекогносцировки – проверить, остаются ли мотоциклы доставщиков снаружи здания и есть ли возможность что-то к ним пристроить?

Не успела Сара объяснить свою мысль, как сыщик с проседью уже схватил рацию. «Уточните у начальника пункта! – дал он распоряжение подчиненным. – Выясните число мотоциклов и зоны их доставки. Немедленно свяжитесь с доставщиками…»

Груз упал с плеч Сары. Сыщик с проседью повернулся в ее сторону.

– Тебя как зовут?

– М-м… Кода. Постовая полицейская регионального отдела отделения Ногата, фамилия – Кода. И еще, – вспомнив, решила добавить Сара, – имеется машина.

Сыщик с проседью сделал немного озадаченное лицо, затем насмешливо скривил уголок глаза.

– Ладно, ожидай распоряжений.

– Слушаюсь.

Сара побежала к парковке. Добежав до машины и собираясь сесть на водительское место, она услышала:

– Постой! – Сзади Сару догнал гигантских размеров мужчина в облегающей рубашке и с поджатыми губами. – Постой, говорю тебе! – повторил он.

– Господин Рег… Господин Сарухаси!

– Какого черта? Что это ты одна ходишь? Я о тебе позабочусь.

Это вселяло уверенность. Они сели в машину – на водительское и соседнее с ним место – и стали ждать распоряжений.

– Слышь, Кода!

– Да.

– Что значило твое «Рег»?

Рация вызывала Сару и ее товарища. Зазвучал голос сыщика с проседью. Для доставки используются шесть мотоциклов, с двумя удалось связаться, остальные четыре не отвечают. Сыщик сообщил марку, цвет и номер одного из этих мотоциклов, а также его зону доставки, и дал задание найти его.

– Учти: действовать надо без лишнего риска. Найдете мотоциклиста – остановите его и, главное, отойдите подальше. Если рядом окажутся люди, их тоже нужно будет защитить.

Саре не казалось, что это задание можно выполнить без лишнего риска, но ответ был коротким: «Слушаюсь».

Сара завела машину, и они выехали с парковки. Она вдруг подумала, что надо бы сообщить и Ябуки, но это было на сто процентов личное побуждение.

Руководство во главе с сыщиком с проседью присвоило мотоциклам, с которыми имелась связь, номера 1 и 2, мотоциклам, связи с которыми не было, номера с 3 по 6; основные зоны доставки были обозначены буквами от A до G, и в каждую из этих зон была направлена полицейская машина.

Зона доставки мотоцикла с условным названием «Байк № 4», который был поручен Саре и ее напарнику, находилась в районе Иидабаси. Число экземпляров утреннего выпуска газеты, доставляемых одним доставщиком, – примерно от ста до ста пятидесяти. В пределах города в преимущественно жилых районах за два часа с небольшим можно доставить примерно двести экземпляров. Эти знания Сара получила также от своего друга.

По рации одна за другой поступала новая информация. «Говорит Кю‑1 [38]. Вызываю Командную машину. Ответьте. Установлено, байк номер 5 в зоне A доставку завершил».

«Говорит Командная машина. Вас понял, Кю‑1, направляйтесь к 5B».

«Говорит Си‑3 [39]. Вызываю Командную машину. В точке 3B обнаружен байк номер 3. Доставщик взят под охрану. Прошу срочно направить саперов».

– Если бомба будет в этом байке, все, работа закончена? – Только Господин Регбист решил поставить вопрос ребром. – Хотя нет, не может быть такого. Пока все мотоциклы не проверят, спать не пойдем.

– В любом случае спать не пойдем.

– Да уж, устроили нам подлянку… – Господин Регбист сложил поджатые губы трубочкой.

Байк № 4, который искала Сара с напарником, пока еще не был обнаружен. «Похоже, нам дали самую удаленную от пункта продаж зону. Сообщений о том, что с этим байком установлена связь, тоже не поступало. Если сейчас из-за того поворота появится Байк № 4, сможем ли мы так же оперативно выполнить задание, как и машина Си‑3 от постовой будки Итигая-Мицукэ?»

В окружающем пейзаже становилось все больше жилых домов. За многоквартирные дома особенно волноваться не стоит, но вот частный домик может сильно пострадать. Сара прорисовывала в голове надлежащую последовательность действий и обновляла ее по мере того, как ландшафт менялся. Проступал пот – непонятно, горячий или холодный.

– Успокойся. Руководить процессом буду я.

Это звучало обидно, но Сара испытала облегчение. «Меня это устраивает. Пускай это делает тот, кто умеет. Нет смысла показывать свой норов».

По рации на связь вышла патрульная машины постовой будки Кудансита. «Пункт 5C, обнаружен байк номер 5. Доставщика нет, срочно пришлите саперов…»

В это время поступило сообщение: «Говорит Командная машина. Сообщаю всем машинам. В боксе Байка № 1 обнаружен черный сверток. Сейчас ведутся работы». Байк № 1 – тот, с которым первым удалось связаться по телефону. «Моя догадка была верной». Руки на руле чуть не затряслись, но Саре кое-как удалось подавить свое волнение.

– Еще ничего не закончилось.

– Да, понятно.

Все так, как чуть раньше сказал Господин Регбист. Нет никакой гарантии, что Судзуки выбрал только один мотоцикл для закладки бомбы. Более реалистично предположить, что он заложил бомбы в несколько мотоциклов.

«4A доставка завершена». «4B доставка завершена».

В ближних участках зоны Байка № 4 становилось все больше мест, куда газеты уже были доставлены. Говорят, доставщики делятся на два типа – тех, кто начинает доставку с удаленных участков, и тех, кто с ближних. «Доставщик на Байке № 4, похоже, из тех, кто начинает с ближних участков. Но все равно темп у него высокий… Черт, хорошо же этот тип работает!»

Сейчас Сара и ее напарник направлялись в самый далеко расположенный многоквартирный дом. «Если и здесь байк не найдем, дальше придется обыскивать настоящий жилой район, обращая внимание на указатели одностороннего движения. И что делать, если мы его найдем? Можно ли оставить машину? Нужно ли призывать жителей близлежащих домов эвакуироваться?»

Сара бросила взгляд на цифровые часы. Три часа сорок шесть минут. «Черт, хотя бы ответь на телефонный звонок!» Ее охватило эгоистичное раздражение.

– Прибыли!

Сара с напарником выскочили из полицейской машины, едва та остановилась. Это был даже не многоквартирный дом, а скорее жилой комплекс. Высоченные здания стояли частоколом.

– Заходи справа! – Господин Регбист побежал в левую сторону.

Побежала и Сара. Взглядом она искала байк. Мотоцикл доставки с прикрепленным коробом можно узнать с первого взгляда. Она бежала, глядя на часы. Время неуклонно приближалось к четырем, но мотоцикл не находился. У центрального корпуса Сара столкнулась с Господином Регбистом.

– Черт, он здесь все закончил…

Значит, жилой район.

Они запрыгнули в машину и резко отъехали. Господин Регбист доложил ситуацию Командной машине: «Продолжаем проверять близлежащую территорию».

Поступил ответ: «Нума‑1 [40], ваше время вышло. Остановитесь».

– Что?! – Реакция Господина Регбиста на начальство была невероятной. – Это Нума‑1, не могу подчиниться. Есть еще три минуты.

«Нума‑1, остановитесь».

Господин Регбист посмотрел на Сару. Та решительно кивнула.

– Это Нума‑1, вас понял. Ожидаем указаний.

Сара не переставала нажимать на педаль газа. Господин Регбист ничего не говорил; широко открыв глаза, он пристально смотрел то на лобовое, то на боковые стекла. Дорогу окаймляли частные домики. У стен домов в темноте выстроились личные автомобили, цветочные горшки, трехколесные велосипеды. Одностороннее движение решили игнорировать.

– Вот он!

Голос, срывающийся в крик. Сара резко остановила машину. Оставшееся время – одна минута.

– Эй ты, не двигайся! – прокричал выскочивший из машины Господин Регбист мужчине, который, видимо, был доставщиком газет. Тот, уже собиравшийся сесть на мотоцикл, обомлел от удивления и замер.

– Беги! Прочь оттуда!

Мужчина не двигался. На него попал свет фар машины. Стало видно смуглую кожу. Он – иностранец.

– Кода-а, обратный отсчет! – кинул Господин Регбист и побежал. Сара посмотрела на часы. Тридцать секунд до четырех часов.

Бросившийся вперед Господин Регбист что-то кричал доставщику. Жестами показал – «беги!». Доставщик побежал прочь, то ли поняв грубый язык тела, то ли просто испугавшись страшного, как у черта, выражения лица Господина Регбиста.

– Двадцать секунд!

Налитая спина не реагировала на крик Сары.

– Пятнадцать секунд, четырнадцать, тринадцать… – Господин Регбист схватился за руль мотоцикла. – У-о-о-о! – С мужественном криком он принялся выталкивать мотоцикл в сторону от жилого квартала. Зачем?! Там совершенно не обязательно есть бомба. Но что, если есть?.. Пока голова думала об этом, рот продолжал бесстрастно отсчитывать: «Девять, восемь, семь…»

Господин Регбист свернул за угол и исчез из виду. «Шесть, пять…» – отсчитывала Сара. Ее ноги непроизвольно понеслись в том же направлении. «Четыре, три…» Горлу больно. «Господин Регбист, не надо! Возвращайся, говорю тебе!»

– Два, один!

Господин Регбист выскочил из-за угла и бросился на асфальт, прикрыв голову руками. Ноль! Тишина, ночной жилой район затих. Прошло три секунды; Сара почувствовала, как из ее спинного хребта уходит энергия. Непроизвольно ей захотелось смеяться.

– Хороший прыжок, – поддразнила она Господина Регбиста.

– Заткнись, идиотка! – Он тоже засмеялся.

И тут раздался гулкий грохот.

Такого грохота Сара никогда не слышала, даже на тренировках по стрельбе. На мгновение возникла иллюзия, что ее тело взлетело в воздух. Господин Регбист, все еще лежавший лицом вниз, потрясенно обернулся в сторону взрыва. Это было совсем рядом. Там, где он оставил мотоцикл.

Бомба была.

Сверток, извлеченный из Байка № 1, был обезврежен бригадой саперов. Немногочисленные вещественные доказательства по этому инциденту были отправлены в Научный институт полиции, где их сразу же положили на стол для анализа.

Хотя место происшествия по-прежнему было оцеплено, критическую ситуацию на некоторое время удалось преодолеть, и в зале совещаний отделения Ногата, который можно было назвать квазиштабом расследования, пронеслись вздохи облегчения. С другой стороны, взрыв Байка № 4 вызвал у следователей страх и гнев. К счастью, пострадавших не было, но от мотоцикла, в который была заложена бомба, как говорят, мало что осталось.

– Вкратце познакомлю вас с общими результатами.

Незадолго до пяти часов утра женщина – научный сотрудник Научного института полиции – начала давать пояснения по видеофону. Тодороки затесался на одно из задних мест аудитории, но никто не стал на это жаловаться.

– Взрывчатка состоит из перекиси ацетона. Во взрывателе размещается черный порох… Короче, это то же самое, что используется в ракетницах фейерверков и тому подобных предметах. Детонатор, похоже, представляет собой очень простое устройство часового типа, использующее предоплаченный сотовый телефон. Обычно это вроде бы называют неуловимым мобильником, – с натянутой улыбкой продолжила женщина. – В случае бомбы с часовым механизмом можно использовать мобильник без контракта. Подключение к Сети тоже не требуется. Достаточно, чтобы аппарат включился на заданное время будильника.

– Что такое эта перекись ацетона? Газ? – спросил мужчина из отдела охраны.

– Газ? Ну что вы… Это не может быть газом. Перекись ацетона – самая настоящая взрывчатка, она называется ТАТП. Ее компоненты – ацетон и водный раствор перекиси водорода…

– Вот я и спрашиваю: что такое ацетон?

Сотрудница института пожала плечами – мол, ну за что мне такое?

– Это ремувер.

Мужчины наклонили головы.

– Ремувер для ногтей. Господа мужчины, вы не поняли? Берутся этот ремувер и водный раствор перекиси водорода, а его можно приобрести где угодно как дезинфицирующую жидкость или антисептик. И еще нужна серная, соляная или азотная кислота.

– Их можно достать?

– А вы сами как думаете: есть ли среди названных мною вещей что-то, что невозможно приобрести?

Звучало это неприятно, но смысл был понятен. В аптеке все компоненты разом, может быть, и не удастся приобрести, но через сетевую торговлю, если проявить немного смекалки, любой из них можно получить с легкостью.

– А почему вы перепутали это с газом?

– Слово «перепутали» тут не подходит. В смысле отсутствия дефлаграции это то же самое. Я имею в виду, что в таких случаях огонь не возникает. Ни в Акихабаре, ни у «Токио доум» возгорание не было подтверждено. Поэтому в качестве одной из возможностей и был назван газ. Впрочем, дилетантам действительно проще сделать ТАТП. С газами на удивление сложно обращаться, и требуется техника для того, чтобы закачать этот газ в «бомбовый контейнер». А при работе с ТАТП единственная опасность может быть разве что в момент добавки кислоты к смешанному материалу. Если здесь напортачить, можно подорвать самого себя. Правда, если имеется защитная маска и перчатки, то и в этом случае серьезной травмы можно избежать.

Очень уж просто это звучало…

– Однако если удастся надлежащим образом поместить в контейнер более или менее значительное количество вещества, надлежащим образом приделать взрыватель и правильно взорвать, сила взрыва будет такой, что мало не покажется. На практике террористы в западных странах, используя такие бомбы, убили и покалечили множество людей. Приблизительно говоря, мощность ТАТП составляет чуть меньше семидесяти процентов мощности бомбы из ТНТ.

– Что такое ТНТ?

– Ну это взрывчатка, которая содержит нитрогруппу… Короче говоря, серьезная взрывчатка, которая широко употребляется в разного рода конфликтах и войнах.

Мощность в семьдесят процентов от такой штуки – это выходит за рамки того, что можно списать на шалости.

– Правда, думаю, этот преступник еще достаточно сдержанный.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду контейнер. Использовавшийся пластик не обладает такой уж высокой поражающей силой. Поражающая сила самого взрыва недостаточна для бомбы, особенно если это самодельная бомба, сделанная из материалов, доступных в этой стране. Логика здесь такая же, как и в случае армий и террористических организаций, которые почти всегда для увеличения поражающей мощи, помимо собственно силы взрыва, в качестве оружия используют разлетающиеся осколки контейнера. Замечу, что многие путают порох со взрывчаткой… Так вот, скорость дефлаграции пороха несколько сот метров в секунду, а в случае детонации взрывчатки она может максимально достигать восьми тысяч метров.

Осколки контейнера разлетаются с огромной скоростью. И на большую площадь.

– ТАТП – это взрывчатка?

– Вроде бы я это сказала в самом начале… Кстати, добавлю, что в обезвреженном свертке было примерно тридцать грамм ТАТП. Какие-то тридцать грамм отправили на тот свет мотоцикл для доставки газет.

На деле черный сверток был размером с большой пенал для ручки. Неудивительно, что при таком его размере доставщик не обратил на него внимания.

Считается, что у стадиона «Токио доум» количество взрывчатки было примерно таким же, а в заброшенном здании в Акихабаре чуть больше, но…

– Но даже в этом случае его количество не достигнет ста граммов. Возьмем, например, соль или сахар. Сколько килограммов вы сможете хранить дома? Если придет такое желание, то и десять килограммов вас не удовлетворят, верно? Вот было бы килограммов тридцать, тогда это уже с запасом… Так что не будет ничего удивительного, если в распоряжении преступника имеется примерно такое количество взрывчатки.

Она подытожила все следующим образом:

– Здесь, безусловно, необходимы знания. А также оборудование. Если у человека аллергия к чтению и он живет в комнатке площадью в шесть татами, я бы сказала, что ему будет сложно изготовить такую бомбу. Но если только он умеет нормально читать по-японски, пользуется интернетом и живет в личном доме или двухкомнатной квартире, то запросто сможет произвести такое вещество. И компоненты, и способ производства – все это в пределах того, что можно выяснить и что можно приобрести. Останется только экспериментировать. И тогда усилия будут вознаграждены. Бог науки – единственный из богов, перед которым все люди равны.

Появилась еще одна новая зацепка – руководитель пункта продажи газет. Его, единственного свидетеля, который сколько-то общался с Судзуки, будет допрашивать сыщик, руководящий действиями на месте происшествия в Кудане.

Одновременно было принято решение о привлечении к работе сотрудников Первого следственного отдела. Полицейское отделение Ногата станет квазиштабом расследования, как по названию, так и в реальности. Скрывать информацию от СМИ больше не будут. Говорят, в штабе расследования в Столичном управлении полиции пройдет пресс-конференция. Будет и обращение к гражданам. «Есть вероятность того, что серия взрывов не завершилась. Если заметите странные свертки, сумки или подозрительные предметы, немедленно сообщите о них. Ни в коем случае не приближайтесь к ним. Впрочем, просим сохранять спокойствие. Нельзя впадать в панику. Продолжайте жить обычной жизнью».

Содержание, вероятно, будет примерно таким. Нетрудно представить себе растерянность тех, к кому оно будет обращено. «Каким образом мне соблюдать осторожность? Я же ничего не могу поделать. Сегодня понедельник. Менее чем через несколько часов начнется час пик – все поедут на работу…»

Наверное, до последнего будет обсуждаться вопрос, стоит ли раскрывать на пресс-конференции факт существования Судзуки. Как вариант, можно перейти к открытому расследованию. Конечно, если в результате этого удастся найти кого-то, кто знает Судзуки, можно будет надеяться на прогресс в расследовании, однако в деле о нападении на владельца винного магазина так далеко заходить нельзя. Судзуки надо арестовать как преступника-бомбиста. А для этого нужны либо вещественные доказательства, либо его признание.

Тодороки чувствовал, что этап, когда можно без проблем переквалифицировать дело, возможно, уже пройден. И анонсирование преступлений, которое Судзуки называет мистическим озарением, и факт его приезда на собеседование в пункт продажи газет могут рассматриваться как косвенные улики. Полицейское руководство тоже подключилось к делу. Вероятность того, что суд даст санкцию на арест, велика.

Но были и опасения. Если о существовании Судзуки станет известно общественности, дело моментально обретет характер «преступления как спектакля». Совершенно ясно, что глаза и уши людей будут прикованы к этому делу. Внимание будет направлено и на следственные действия. Люди узнают, что мужчина – предполагаемый преступник – все это время находился в полицейском участке, и, несмотря на это, предотвратить взрывы не удалось. Один человек уже погиб. Как СМИ и общественность оценят этот факт?

Когда полиция начинает думать о защите своих интересов, она отходит от своей главной миссии – быть следственным органом. Вместе с тем полиция – всего лишь одно из административных учреждений, это тоже объединение людей. Их самих можно считать жертвами в том смысле, что их жизни могут быть испорчены безрассудным преступником.

Конечно, и Тодороки был одним из тех, кто вовлечен в это дело.

В таких обстоятельствах он не мог отделаться от неприятных мыслей о том, что происходит в следственной комнате. Сейчас допросами Судзуки занимаются суровые ребята из Первого следственного отдела. Наверняка они получили указание сверху. Это как в басне «Ветер и Солнце». Новый дознаватель, угрожая Судзуки, пытается загнать того в угол, а сменивший его Киёмия успокаивает и расслабляет, подталкивает открыть свою душу. Метод старый и известный, но вот вопрос: эффективен ли он в отношении Судзуки? «И придется ли в дальнейшем такой “шестерке”, как я, с глазу на глаз иметь дело с ним?»

– Господин Тодороки, – голос принадлежал гоблину с лохматой головой. – Было ли в материалах что-нибудь по Хасэбэ?

В зале для совещаний было многолюдно, суета усилилась, так что чувство присутствия Руйкэ стерлось, и, утратив бдительность, легко было потерять его из виду. Яркая сцена общего противостояния, когда Руйкэ разгадал подсказку Судзуки, казалась уже нереальной.

– Честно говоря, ничего. Принято решение пойти к людям, приславшим свои жалобы и указавшим контактные данные, и показать им фотографии Судзуки.

– Людских ресурсов хватит?

– Сейчас работают все сотрудники, так что на поездки людей хватит. Чего нам не хватает, так это времени.

– Да, это нехорошо…

– Наконец-то мы подошли к этапу телефонных звонков. Надо будет спрашивать адреса и назначать встречи. Сколько человек согласится встретиться утром в будний день? Будет ли им удобно? Сколько из них вспомнит о поданной четыре года назад жалобе?

– Задание такое, что хочется выразить вам свои соболезнования.

– Пришли сюда колкости говорить?

– Не принимайте близко к сердцу. Нельзя быть все время в напряжении. Эта работа будет долгой.

– Имеете в виду число бомб?

Руйкэ заговорщически улыбнулся.

В Кудане заложены две бомбы. Поначалу Тодороки решил, что фраза Судзуки «взрывы будут еще три раза» означала «три бомбы», но теперь он убедился, что это было ошибкой. В Кудане две бомбы были в «один раз».

С момента той декларации Судзуки начал играть свою игру. Теперь уже и слова «три раза» тоже вызывают подозрения.

– Есть вероятность того, что двумя бомбами в Кудане он израсходовал весь их запас, но такая точка зрения будет слишком оптимистичной.

«Истинные намерения Руйкэ трудно понять. Ну да, он предчувствует, что дело затянется. Но непонятна причина, почему он этим делится со мной. По возрасту Руйкэ младше меня, по званию – старше. Да и положение у нас разное».

– Спасибо за помощь, которую вы мне тогда оказали. То, что мы успели буквально в последний момент, – это благодаря вашему совету.

– Всего лишь мысль, пришедшая в голову.

Тодороки вспомнил всеобщие недоуменные взгляды, когда он позволил себе встрять в обсуждение. Лица, осуждающие чужака… Возвращаться мыслями к той сцене было стыдно до того, что захотелось отвести глаза.

– При таком его уровне в следующий раз я у него выиграю.

От слов, с легкостью сказанных Руйкэ, Тодороки потерял дар речи. «Действительно, этот тип смог решить задачу за очень короткое время. Сам я и за три дня, поди, не справился бы».

Что-то в его словах вызывало подозрение.

– Если, конечно, игра и дальше будет идти на этом уровне, – оговорился Руйкэ.

– Он ведь поменял стратегию и теперь ни на что не обращает внимания… Вполне может статься, что он на удивление легко сознается в преступлении.

– Вы всерьез так думаете?

Тодороки ответил молчанием. Хотя он имел дело с Судзуки в течение каких-то двух часов, никак не мог представить себе, чтобы тот капитулировал из-за простых угроз или насилия.

– Он крепкий орешек, – продолжал Руйкэ. – Сколько ни пугай его и ни бей, все равно будет улыбаться. Сказал, что перед тем, как устроить инцидент, сходил постричься, чтобы все было как следует… Он не вполне похож на обычных людей. Не исключаю, что и его мистическое озарение тоже не блеф.

– А вы сами, господин Руйкэ, всерьез?

– Разумеется, – произнес гоблин с показной честностью. – Я не считаю, что все подряд сверхъестественные способности – полная чушь. Животные и насекомые иногда обладают возможностями, которые непредставимы для человека, не так ли? Считается, что некоторые из этих способностей присущи живым существам с момента их рождения. Хотя в процессе эволюции в результате внутривидового отбора возникали вариации, сами эти способности записаны в их ДНК и просто дремлют.

Игнорируя ошарашенное лицо Тодороки, он продолжил, придвинувшись поближе:

– Предположим, что у человека есть способность заглядывать в мысли других людей. Такая способность, как у чудища по имени Сатори [41]. На первый взгляд кажется, что это весьма полезно, но, если хорошенько подумать, это довольно страшная штука. Возможность заглянуть в чей-то разум означает, что невозможно сбежать от того грязного, что там есть. Представьте себе жизнь, полную постоянных разочарований, когда приходится в сотни раз больше, чем обычные люди, сталкиваться с подобными нечистыми помыслами ваших товарищей. Скажу за себя: не уверен, что смог бы остаться в здравом уме.

Тодороки слушал молча, пытаясь понять, о чем вообще речь.

– Лучше не знать, каковы истинные помыслы других людей. Это надо скрывать. Правильно делать вид, что ты их не замечаешь. Разве это не сделает вас более счастливым? Ведь у людей, у всех без исключения, есть свои грязные стороны. Эгоистическое желание подчинить себе другого, ревность, разрушительные импульсы. Мы принимаем их наличие как должное. Но если замечать все эти свойства, общение с людьми станет невозможным. В древние времена мелкая ссора могла стоить человеку жизни. Значит, подобного рода способности ни в малейшей степени не способствуют выживанию.

– Хотите сказать, что у Судзуки есть такая дурацкая способность?

– Вполне возможно, что он просто человек с хорошей интуицией. Я слышал, что люди с увеличенной лобной долей коры мозга обладают удивительной способностью читать чувства и мысли других людей.

«Не понимаю смысла. Какая-то мания величия. Но почему-то его слова задевают так, что их не выкинешь из головы. Эгоистичное желание подчинить себе другого, ревность, разрушительные импульсы…»

– В любом случае, голыми руками его, похоже, взять не получится. И потому, господин Тодороки, хочу, чтобы вы выслушали мою просьбу.

– Какую?

– Кто-нибудь будет связываться с семьей Хасэбэ?

– Да, если получится.

– И, если получится, поедет встречаться с ними?

– Естественно, надо будет поехать.

– Пожалуйста, поезжайте туда вы, господин Тодороки.

– Что?

– Как угодно, любым образом… обязательно надо. Это не будет напрасным.

«Нет уж, лучше будет, если это окажется напрасным…» Тодороки спросил гоблина, убедившего только самого себя:

– У вас сложилось впечатление, что между Хасэбэ и Судзуки есть прямая связь?

– Пока не могу сказать. Но ведь мы же не можем игнорировать конкретного человека, имя которого назвал этот тип, не так ли?

Наконец-то произнес что-то разумное… Но если так, подойдет и не Тодороки. Чем важнее функция, тем больше для ее выполнения подходят ребята из Первого следственного отдела. Впрочем, важную функцию они и сами другим не уступят.

– Этот тип – преступник-одиночка. К тому же безобидный. Ваше первое впечатление, господин Тодороки, для меня очень ценно. – Руйкэ облил Тодороки липким взглядом. – Как-нибудь, каким-то образом, но обязательно надо.

Повторив свои слова, словно заклинание, и добавив «очень прошу вас, очень прошу вас», Руйкэ удалился. Его образ наложился на образ Судзуки. «Если уж говорить о не вполне обычных людях, то ты и сам подходящий кандидат на эту роль…»

Тодороки вышел из зала для совещаний и стал искать Цуруку. Шагая по коридору, он вернулся мыслями к мании величия Руйкэ. Способность видеть истинные намерения другой стороны. Сатори. Ну и что с того? Даже если б Судзуки и обладал такими способностями, сейчас от этого ничего не изменилось бы. Заложенные бомбы просто ждут своего часа. Если б он мог убивать людей силой проклятия или мог бы сбежать при помощи телекинеза, тогда это было бы другое дело. Но что он может сделать, заглянув в душу человека? По крайней мере, от этой способности реального вреда нет. И люди из-за нее не умирают.

Но вот мотивом преступления это быть может. Неужели Судзуки задумал эти идиотские преступления, возомнив, что может заглядывать в чужие мысли, и увидев грязь истинных человеческих помыслов? Если так, то здесь свое слово должна уже сказать психиатрическая экспертиза. Или, может быть, это тоже входит в его расчеты?

Унимая переполнявшие грудь чувства, Тодороки потуже затянул галстук. Подробности допроса Судзуки ему переданы не были. Надо бы спросить Руйкэ о более конкретных вещах.

Тодороки собирался заглянуть в туалет, и в этот момент раздалась тихая брань: «Достала уже! Живо иди в школу, дура!»

Это Цуруку! Прячась на лестничной площадке, разговаривает по телефону.

– Прекрати это, черт возьми… ладно, понял я… дура, идиотка, тупица!

Чем больше эмоций он вкладывал в свои слова, тем более визгливым становился его голос. Заметил ли он, что даже его словарный запас стал детским?

– Хватит уже… Ладно, давай живо выходи из дому. Я занят.

Закончив разговор и выйдя с лестничной площадки, Цуруку увидел поджидавшего его Тодороки и, остолбенев, остановился. Затем сконфуженно скривился.

– …Дочь моя. Только пошла в начальную школу. Руки чешутся от ее капризов…

В попытке оправдать собственную ругань стала очевидной мелочность этого человека. Тодороки в душе хмыкнул. «Разве я сам такой безгрешный человек, чтобы смеяться над другими? У меня же самого семьи никогда-то и не было…»

Цуруку, до этого отводивший глаза в сторону, вновь посмотрел на Тодороки.

– Чего тебе?

Они знали друг друга не первый день. Каждый понимал, что другой без особого дела не станет его искать.

– У меня к вам просьба.

– Вот я и спрашиваю: чего тебе?

– Вы ведь собираетесь встречаться с семьей Хасэбэ, не так ли?

– Ты про меня спрашиваешь?

– Для его жены из нас ближе всех к Хасэбэ были вы, господин начальник отдела.

Цуруку фыркнул:

– И что?

– Позвольте мне сходить вместо вас.

Цуруку посмотрел на Тодороки, как на диковинное животное. Нахмурил брови, пытаясь понять, что у того на уме. Не получилось – и морщины стали глубже.

– Почему?

– Вам, господин начальник отдела, лучше не покидать это место.

– Подходящие объяснения не нужны. Говори настоящую причину.

– Даже если это подходящее объяснение, факт не перестает быть фактом.

Цуруку прищелкнул языком.

– Ты, что ли, принимаешь решение?

– Я прошу вас, господин начальник отдела, принять это решение.

– А что я могу решить? Прибыла первая дивизия [42], а у нас здесь мешанина из капралов и солдат третьего класса… – Со взглядом, полным недоверия, спросил: – Тебя что, те круглые очки надоумили?

Тодороки не ответил.

– И вообще неясно, захочет ли семья Хасэбэ встречаться с тобой.

– А вам, господин начальник отдела, они будут рады?

– Они никому не будут рады.

Эхо слов, брошенных Цуруку, отразилось от угла коридора и исчезло. Полиция не защитила Хасэбэ. Не только не защитила, а взяла и вышвырнула. Задвинула подальше и бросила на произвол судьбы. Сделав вид, что никаких достижений Хасэбэ никогда и не было.

– Сам натворил, сам и расхлебывай. Что посеешь, то и пожнешь.

Тодороки не понял, относились ли слова Цуруку к тому, как поступили с Хасэбэ, или к самой нынешней полиции.

– Но тех, кого коснулась та история, правильные слова не интересуют. Для них мы враги. С какими бы сладкими речами мы ни пришли, никакого былого дружелюбия к нам не осталось.

– Поэтому пойду я.

Тодороки – единственный из всех людей, связанных с полицией, кто стал защищать Хасэбэ. Для Цуруку он легкомысленный человек, заново раздувший пламя, которое вот-вот должно было погаснуть. «Я не то чтобы не понимаю его чувства…» В тот день, когда в еженедельнике был опубликован этот комментарий Тодороки, начальство обрушило на Цуруку гром и молнии. Мол, «ты что, даже подчиненного своего не можешь контролировать?!»

– Можете пожертвовать мной, как пешкой.

Цуруку пристально посмотрел на Тодороки. Его пальцы нетерпеливо зашевелились. Будет позором пойти туда и получить от ворот поворот. Пускание пыли в глаза тоже необходимо, чтобы выживать в этой структуре… Особенно для человека, который хочет удержаться на своей должности.

– Вы ведь и сами в душе́ хотите, чтобы пошел я?

Тодороки был готов к тому, что получит удар кулаком. Но у человека на семьдесят пять баллов из ста характера недостаточно даже для этого. Все, на что его хватило, это бросить фальцетом:

– Отвали! Мы даже еще не связались с ними. Сначала результата добейся, а потом бредни свои рассказывай.

Тодороки посмотрел вслед быстро удалявшейся спине Цуруку, и в нем проснулось – без тени иронии – сочувствие. Причиной жалоб Цуруку была не только его враждебность и ревность к Первому следственному отделу. В манере речи Цуруку Тодороки уловил какое-то постепенное успокоение. Он с болью подумал, что, может быть, сейчас об этом поздно говорить, но Цуруку пришлось взвалить на себя непосильную ношу. Произошли хаотичные теракты с использованием бомб. У Цуруку нет ни задатков, ни способностей, чтобы справиться с таким делом. Хотя Цуруку в этом никогда не признается, он это и сам наверняка ощущает.

Любой сыщик, работающий в полицейском отделении, в большей или меньшей степени хочет, чтобы его перевели в Главное управление. Мечтает заниматься крупными делами, привлекающими внимание общественности. Для человека, занимающегося этой работой профессионально, такое желание естественно. За историю с Хасэбэ и Тодороки Цуруку получил нагоняй. Пост начальника следственного отдела в отделении Ногата – конечный пункт его карьеры.

«А что можно в этом случае сказать обо мне? Подхожу ли я для того, чтобы заниматься этим делом? Мое будущее в еще большем тупике, чем у Цуруку. То, что я оставался сыщиком последние четыре года, скорее было просто удачей. Меня спасло нежелание начальства еще более ухудшить ситуацию. Наказание за непозволительное высказывание ограничилось временным переводом на домашнюю работу, отношение ко мне с тех пор стало холодным, но, как ни странно, это мне вполне подходит. Я в установленном порядке соблюдаю установленные формальности. Следую данным мне инструкциям. Работаю как получится, не перенапрягаясь.

Я был обычным сыщиком. Раньше я считал себя обычным человеком. Обычным образом не любил зло и обычным образом любил, когда был мир. Злился, когда одни люди причиняли боль другим, и у меня болело в груди при виде людей, убитых горем. Правда и то, что я чувствовал отдачу от работы в полиции. Я понимал несуразность своих противоречивых желаний – любя мирное время, жаждать при этом крупных уголовных дел, – но по-своему старался и стал сыщиком. Я встретил Хасэбэ, стал его напарником, многому у него научился. Хасэбэ был идеальным воплощением сыщика. Он отдавал следственной работе и тело, и душу. Компетентность, настойчивость и упорство. Я остро чувствовал, что мне такое не по силам. Мне не суждено стать таким же сыщиком. Мне не дано приложить таких усилий.

Когда я узнал о специфических наклонностях Хасэбэ, у меня под ложечкой образовался комок. Комок, подернутый черной дымкой. Я не уверен, действительно ли этот комок появился в тот момент или он был там с самого начала, но я его просто не замечал. Но, удивительное дело, я не презирал Хасэбэ».

«Я не то чтобы не понимаю его чувства…» Это не было в точности выражением отношения к старшему товарищу, неоднократно занимавшемуся «самообслуживанием» на местах ужасных преступлений. Неизвестно, что чувствовал Хасэбэ. Вопреки гадким предположениям, которые иногда вслух, иногда втихую высказывали сослуживцы – «может, ты тоже дрочишь на месте преступления?», «тебя, наверное, заводит от вида трупов?» – преступления и сексуальные желания в голове Тодороки никак не были связаны друг с другом.

Желания Хасэбэ, для которого все повседневное становилось кровью и плотью, выходили за рамки служебных обязанностей. Это нельзя было объяснить только его талантом или характером. Не стало ли это возможным по причине его собственного представления о справедливости? Его справедливости, стоявшей в одном ряду с законом.

Тодороки и сейчас не сомневался: у Хасэбэ было настоящее представление о справедливости. Именно поэтому он протирал подошвы своих ботинок, с него лился неприятный пот, он отправлялся на места преступлений, пахнувшие гнилью. Опрашивал людей, которые не хотели отвечать на его вопросы, и, не считаясь с опасностями, вступал в схватку с преступниками.

Даже привязав сюда сексуальные желания Хасэбэ, можно ли отрицать ту самую справедливость, которую он отстаивал как сыщик? Невозможно думать, что это ложь.

Так что же заставляет кривиться от мысли о его специфических сексуальных наклонностях и что изгнало его из общества? Была ли это тоже «обычная справедливость»? Этот вопрос, повисший без ответа в воздухе, затуманивал представление Тодороки об «обычной справедливости». Не так много времени заняло, чтобы Тодороки превратился в следователя средних лет, которого за глаза называли бесхребетным. «Господин Тодороки, пожалуйста, не напрягайтесь. Когда вы напрягаетесь, нам становится не по себе…»

Судзуки сказал: «Если где-то что-то взорвется и кто-то умрет, тогда, наверное, какие-то другие люди будут об этом скорбеть… Но ведь эти люди не одолжат мне сто тысяч иен. Умри я – они обо мне не пожалеют, и пытаться предотвратить мою смерть тоже не будут».

Тодороки спросил себя: «Почему я собираюсь выполнить пожелание Руйкэ? Потому, что это приказ? Действительно ли дело только в этом?.. Нет, это не чувство долга сыщика. Про такую штуку, как честолюбие, я давно забыл. Если б я был обычным собой, то никогда не позволил бы себе встревать в дискуссию, чтобы высказать свою догадку. Я бы рассматривал это просто как работу».

Тем не менее сейчас Тодороки хотел услышать, что скажет подозреваемый. Хотел узнать истинные соображения безобидного бомбиста, называющего себя Тагосаку Судзуки.

Звук шагов на обратном пути в зал для заседаний наложился на голос Судзуки: «Может быть, и хорошо, если взрыв произойдет?»

– Ты слышишь меня, свинья?! – донесся через дверную щель гневный крик, и кулак ударил по стальному столу.

Детектив из Первого следственного отдела, считающийся одним из лучших исполнителей роли Северного ветра [43], заметил Киёмию и пожал плечами с немного виноватым видом. Напротив него дремал Судзуки. Обертка сэндвича была аккуратно сложена.

Грозный на вид мужчина поднялся со своего места и подошел к Киёмии. Выходя из следственной комнаты, он с горечью бросил:

– Этот гад ни слова не произнес. Хотя я уже был на грани срыва.

Непривычно было видеть, как человек, прославившийся тем, что прижал к стенке множество якудз и подобных им типов, не мог скрыть своего замешательства. Те его многочисленные резкие вопросы и угрозы, с которыми Киёмия познакомился через общее приложение, Исэ уже наверняка превратил для протокола в более мирные формулировки. Тон следователя тоже легко можно было представить: чувствовалось, как он наседает. Наверняка была и какая-то оскорбительная лексика, которую Исэ не мог оставить в протоколе.

Реакции Судзуки в записях не было вообще. Было ли это молчанием человека, который трясся от страха, или же он и бровью не повел? Ответом, непонятным из текста, была картина дремлющего Судзуки, только что представшая глазам Киёмии.

Сыщик, игравший роль Северного ветра, не переставая что-то говорил – энергично, будто плевался. «Информации слишком мало! Надавить не на что! Нет, дело не только в этом. Эта сволочь действительно понимает по-японски? Начинаешь сомневаться: может, у него глаза не видят или уши не слышат? С публикой, которая наркоту жрет, и то общий язык найти проще».

Киёмия вошел в следственную комнату. Руйкэ сзади закрыл за ним дверь.

Подход полиции к допросу Судзуки был беспрецедентным. После того как стала ясна поражающая сила бомб, руководство спустило приказ – на допросах особо не церемониться. Мол, ничего страшного, если будут какие-то перегибы, мы всё урегулируем; ваше дело – стараться изо всех сил. Приказ был неофициальным, но фактически это выглядело так, будто все органы силовой структуры, включая и полицию, и прокуратуру, и даже суды, объединились в своей решимости раздавить этого человека.

Перед уходом Северный ветер с задумчивым выражением лица ударил кулаком по своей ладони. Это было похоже на предзнаменование: предстоит переход к методам ведения допроса из предшествующей эпохи. Приближается дождь с грозой и молниями, который будет посильнее мягенького Северного ветра. Руководство до сих пор не дало указания вести аудио- и видеосъемку допросов, и этот сигнал был более чем очевидным.

«Это поражение», – подумал Киёмия, сев напротив Судзуки и крепко сцепив пальцы рук. Это поражение полиции. Правовое государство, отказывающееся от собственных правил, само опускается до уровня преступников. И что теперь – как ни в чем не бывало согласиться с этим? Или заблаговременно остановиться?

«Все будет зависеть от того, на что я окажусь способен».

– О-о! Я устал ждать вас, господин сыщик… – Выглядевшие сонными глаза Судзуки резко прояснились.

– Извините, надо было сделать много дел.

– Что вы, никаких проблем… Благодаря вам я смог немного отдохнуть. Сами-то вы как, господин сыщик? Спите, едите нормально?.. Нет, так нельзя. Конечно, это прекрасно, когда человек всего себя отдает работе, но здоровье-то поважнее будет. Особенно в нашем с вами возрасте. Малейшее невнимание к здоровью может привести к большой болезни.

– Приму это к сведению. Как мой сменщик? Надеюсь, он не позволял себе ничего плохого?

– А-а, вы о том человеке, который был до сих пор? Очень бодрый человек. Может, правильнее сказать – энергичный. Похож на члена группы поддержки школьной бейсбольной команды. Постепенно я начал чувствовать себя как дома. Знаете, бейсбольные матчи команд старшеклассников невозможно смотреть в трезвом состоянии. Дети, которые намного моложе меня, блистают, блистательно и их будущее, и это становится реально невыносимым. Поэтому я не могу смотреть их матчи, если не пьян. Но когда человек пьян, ему ведь хочется спать, правильно? Вот и я вспомнил это – и тут же захрапел. Позор, конечно…

– Вы вроде бы сказали, что не будете разговаривать, пока я не отвечу на восьмой вопрос?

– Да, да. Я считаю, что обещания – очень важная вещь. Обратите внимание, из всех живых существ на этой планете, пожалуй, только люди дают друг другу обещания. Конечно, я не биолог и в подробностях не изучал редких животных, обитающих в дебрях Амазонки. Но мне так кажется. Наверное, это очень человеческая черта – давать обещания и потом надлежащим образом их выполнять… Кстати, господин сыщик, который сейчас час?

– Совсем скоро будет семь утра. Солнце уже встает.

– Вот оно как… Получается, уже много времени прошло. Когда я попал сюда, была кромешная тьма…

– Взрывов не было.

Судзуки резко закрыл рот.

– Жертвы и ущерб – нулевые. Спасибо за сотрудничество.

Краешки губ Судзуки импульсивно приподнялись в ответ на провокацию. Киёмия не думал, что смог нанести удар по его позициям. Но все равно эту провокацию стоило устроить. Хотя бы для того, чтобы добиться от Судзуки этого выражения лица, настолько далекого от его дурацкого спектакля. Это еще примерно пятьдесят фрагментов пазла.

– Это радует, – сказал Судзуки с довольным видом. – Очень радует. Если я оказался чем-то полезен, для меня это наивысшее счастье. Теперь я могу подумать, что есть смысл в существовании даже такого человека, как я.

– Зачем вы пошли на собеседование для работы доставщиком газет?

Признаков замешательства по-прежнему не видно. Только круглые глаза чуть сузились.

– Не припоминаете?.. Что ж, давайте я вам расскажу. Вчера в семь часов утра, то есть примерно в то же время, что и сейчас, вы посетили пункт продажи газет. Спросили, нет ли вакансий на неполный рабочий день и тут же прошли собеседование. Однако на работу вас не взяли по причине отсутствия водительских прав. По словам начальника пункта, который с вами общался, во время разговора вы показали пальцем на мотоциклы для доставки газет и спросили: «Их у вас никогда не крадут?»

«Мотоциклы обычно оставляют перед офисом, – таким был ответ начальник пункта на вопрос Судзуки. – Они не настолько хороши, чтобы кому-то захотелось развлекаться таким образом».

– На мотоциклах были бомбы? Надеюсь, вы не думаете, что это я их подложил?

– А это не так?

– Не помню. Но разве это не странно? Если я проводил рекогносцировку в семь утра, то когда же, по-вашему, подложил бомбы? Сколько бы мотоциклы ни стояли снаружи, в светлое время всегда есть риск, что тебя кто-то заметит. По вашим словам, господин сыщик, я был в Кавасаки, не так ли? После этого устроил дебош в винном магазине, после этого меня задержали, а после этого я все время нахожусь здесь…

– Бомбы вы подложили до этого. А вчера посетили пункт продаж, чтобы посмотреть, не были ли они обнаружены.

Вопросы о защищенности мотоциклов от воровства Судзуки задавал с той же целью.

– Что думаете? По-моему, это разумное объяснение.

– Да, вы всё сказали правильно. Конечно, за исключением того, что я об этом не помню.

– Ваш визит – неопровержимый факт.

– Если так, то, может быть, я собирался там работать? – невозмутимым тоном произнес Судзуки. – Согласитесь, это ж естественно? Ни по какой другой причине люди не ходят на собеседования… Вижу, вы мне не верите! Но послушайте, господин сыщик, у меня тоже есть желание трудиться. Вернее, может быть, не столько желание трудиться, сколько ощущение собственной вины. Если только и делать, что есть, спать и пить, то будешь чувствовать себя в долгу перед людьми, не сможешь смотреть им в глаза. Как говорится, кто не работает, тот не ест. Знаете, я из тех, кто всерьез относится к этим словам. Для меня невыносимо так просто сидеть на месте. Мне кажется, что такие людишки, как я, должны больше страдать, даже когда они просто дышат, должны испытывать в два раза больше тягот, чем другие. Думаю, иначе будет неправильно. Если ты не можешь нормально работать, значит, должен оставаться на дне, в самом низу дна. На задворках города, на обочине дороги. Ты не имеешь права сесть даже на свободное место. Ты должен склонить голову и спросить разрешения. «Прошу вас, господа, простите меня за то, что я вообще живу…» Вот как-то так.

– Вы слишком преувеличиваете.

– Но ведь это же неправильно, если такой, как я, человек, который не работает и живет праздной жизнью, будет строить из себя что-то важное. Бездарные люди, тупые люди, лентяи, которые никогда в жизни не старались и не пытались что-то сделать, – все они должны испытывать больше невзгод, чем обычные люди. С ними должны происходить ужасные вещи. Они заслуживают того, чтобы, харкая кровью, рыскать в поисках объедков.

Киёмия сразу и не нашелся, что ответить. Было очевидно, что Судзуки порет чушь. После всего, что произошло, его слова про серьезное намерение работать даже на шутку не тянут. «Просто наспех придуманная буффонада… Почему же она так действует мне на нервы?»

– Господин сыщик! Разве вы сами так не думаете? Мир должен быть более справедливым. Неполноценные люди должны в жизни идти по тому пути, которого заслуживают. В действительности же сплошь и рядом происходят ненормальные вещи. У меня нет ни малейшего намерения винить кого-то за свою бездарную жизнь. Но знаете что? Бывают моменты, когда я все-таки думаю, что это ненормально. Ведь это же несправедливо, правда? Оставим в стороне таких, как я. Есть люди гораздо более порядочные, добрые и честные, чем я; это люди, которые стараются изо всех сил, работают в поте лица, которым приходится совать руки в канализацию и ходить по грязи. Так вот, они горбатятся ради того, чтобы получать в день то ли семь, то ли восемь тысяч иен. С другой стороны, есть сообразительные люди, сидящие в своих кондиционированных офисах или в уютных гостиных своих домов, что-то там щелкающие на клавиатуре и клацающие мышкой, и за это зарабатывающие в десятки, а то и в сотни раз больше денег, чем те, кто трудятся в поте лица. Да, я понимаю, у такого устройства мира есть свои сложные причины, и благами этой сложности пользуюсь в том числе и я сам. Но это не значит, что я могу безразлично сказать: «А, вот оно как?» Не могу. Так как я понимаю: все это на самом деле ненормально.

Тут Киёмия сообразил, что он всю дорогу терпит. Терпит возникшее в нем ощущение – кажется, что крошечные жучки, бесчисленные черные насекомые, проникают в его нервы.

– Поэтому я пересмотрел свои взгляды. Решил, что работать не буду. Подумал, что меня и так все устраивает. И что если действительность сплошь и рядом ненормальна, то, может быть, и тот абсурд, что отбросы вроде меня живут безмятежной жизнью, – тоже закон мироздания? Тогда зачем сокрушаться из-за такой незначительной несправедливости? Зачем лить воду на раскаленный камень или зачем давать работу Тагосаку?

– Хватит уже. Надо ведь, чтобы я ответил на восьмой вопрос?

– Да, да. Все именно так, господин сыщик. Где поднимался дым?

– Ответ – …

– Нет! Отвечать нельзя! – Это был Руйкэ.

Киёмия обернулся на своего подчиненного, встретил его острый взгляд и осознал, что его мышление начало подвергаться эрозии.

«Верно. Если я отвечу, восьмой вопрос закончится. И останется только один вопрос…»

– Господин Судзуки… Без комментариев.

Ответ «без комментариев» означает, что этот вопрос не засчитан. Что его не было. Когда «Девять хвостов» закончатся, Судзуки, возможно, замолчит. Надо затягивать игру до того момента, когда удастся предотвратить третий взрыв.

– Что ж, пожалуйста, задайте мне восьмой вопрос заново.

– О как…

Судзуки прыснул от смеха. Ха-ха-ха… Грязно смеясь, он затрясся всем телом и начал хлопать в ладоши. Киёмия молча смотрел на это. Все нормально. Сбой в работе предотвращен. Всё под контролем. Черные жучки уже исчезли.

– Господин сыщик, – Судзуки перестал смеяться. – Вы не беспокоились? Что с момента взрыва в четыре часа утра прошло три часа и что в это время может быть следующий взрыв?

– А почему вы знаете, что взрыв был в четыре часа?

– Так это мне сказал господин сыщик, который вас подменял. Тот, похожий на группу поддержки. Это он мне любезно рассказал.

– Господин Судзуки, дело в том, что о факте взрыва в четыре часа мы ему не рассказывали.

Судзуки не выказывал признаков замешательства. Просто оценивающе рассматривал Киёмию.

– По правде говоря, это мистическое озарение. Бывают моменты, когда оно становится на удивление ясным. Правда, такое случается очень редко…

– После девяти часов.

Зрачки Судзуки чуточку расширились.

– Следующий взрыв будет после девяти часов. Правильно?

– У вас, господин сыщик, тоже мистическое озарение?

– К сожалению, у меня такого дара нет. Это дедукция. Невозможно предположить, чтобы вы, проделав все эти приготовления, не стали бы наслаждаться их результатами. Взрыв в семь часов – это слишком большая спешка. По факту, после подрыва бомбы у «Токио доум» была пауза в пять часов. Вам надо было как минимум пять часов, чтобы можно было поболтать и позадавать загадки. Вы не могли не заложить это время. В вашем случае можно не сомневаться: вы не станете лишать себя такого удовольствия.

– Я не очень хорошо понял, что вы сказали, но все же хотел бы поинтересоваться: вы в этом на сто процентов уверены?

– Если я ошибаюсь, может быть, вам лучше спросить это в рамках вопроса в игре?

Доверившись своему подчиненному в белых кроссовках, Киёмия решил дождаться наступления семи часов. Из всех следователей, занимающихся этим делом, Руйкэ, несомненно, больше всех разобрался в образе мышления Судзуки. «Моя же обязанность, как начальника, – максимально использовать способности подчиненного. Если в семь часов будет взрыв, ответственность на себя возьму я. Только и всего».

– Мне кажется, если… именно что если, – сказал Судзуки, как бы проверяя Киёмию. – Если б я был этим сумасшедшим бомбистом, тогда я захотел бы посмеяться над такими мыслями господина сыщика и устроил бы ба-бах внезапно.

– Я же сказал, в самом начале. Если бы преступник был просто неразборчивым маньяком, неизбирательно атакующим людей, я изначально не согласился бы играть в эту игру. И покорно принял бы действительность – то, что жертв не удалось избежать.

Время шло. Близилось семь часов.

– И это не будет поражением?

– Для полиции это поражение. Уже сейчас это поражение. – Киёмия ждал знака – звука кроссовок.

– А что для вас значит «победить», господин сыщик?

– Вернуть преступника в рамки правил. – В почти рефлексивном ответе Киёмии чувствовалась его решимость идти вперед. – Правилами могут быть и законы, и здравый смысл. Есть установленные процедуры, и в соответствии с ними человек несет ответственность за результаты своих действий. Он должен осознать свою вину и раскаяться в содеянном.

– По-вашему, бесчеловечный маньяк-бомбист тоже станет каяться?!

– Я, по крайней мере, надеюсь на это.

Послышался звук обуви. Киёмия и Судзуки молча смотрели друг на друга. «Я знаю, – думал сыщик, – этот тип не образумится. Зверь с человеческим лицом. Врожденная ли это сущность? Или она вырабатывалась долгие годы и навязана его неудачной жизнью?» Киёмия не мог понять это. Да и нужды понимать не было. Зверь должен сидеть в клетке. Обращаться с ним надо соответственно. В каких-то случаях его следует лишать жизни. После этого наступит облегчение и – самую малость – ощущение тщетности усилий. Возникнет чисто человеческое чувство, выходящее за рамки служебных обязанностей.

– Значит, не желающие раскаиваться маньяки-бомбисты безоговорочно являются злом?

– Да, разумеется.

– Но бывают же разные обстоятельства, согласитесь. У каждого человека свои страдания, обиды, самые разные ценности и непреодолимые порывы. Можно ли все это скопом объявлять злом?

– Можно, господин Судзуки. Каковы бы ни были обстоятельства, это – зло, – уверенно сказал Киёмия.

Мышцы его спины естественным образом распрямились. В теле появился стержень. «Сказанное – прописная истина. Моя работа – стоять на страже таких истин».

Зло в чистом виде, Судзуки пристально посмотрел на Киёмию. Тот бросил взгляд на скрещенные пальцы своих рук, лежавших на металлическом столе, и прервал молчание:

– Пожалуйста, задайте ваш восьмой вопрос. Если ваше мистическое озарение не будет устраивать подлых трюков, я буду снова и снова разгадывать загадки и предотвращать взрывы.

Через матовое стекло окна проникали солнечные лучи. Они освещали профили Киёмии и Судзуки.

– Как же так… – через некоторое время со вздохом пробормотал Судзуки. Правой рукой он постучал по своей макушке с круглым пятном лысины и коротко покачал головой. Его рот по-прежнему расплывался в улыбке. – Я вас немного недооценивал. Ничего особенного я не ожидал. Думал: «Этот господин сыщик ни на что не способен и моих надежд не оправдает…» – Судзуки поднял лицо. – А сейчас я радуюсь. И одновременно раскаиваюсь: о человеке нельзя судить по внешнему виду. Я сам достаточно натерпелся от предвзятого отношения других людей. Теперь же, получается, предвзятость была и у меня самого. Это прекрасное открытие. Это так здорово! Я рад, что оказался здесь. И рад тому, что со мной работаете вы, господин сыщик. Нет, – исправился он, – я рад, что со мной работает господин Киёмия.

Тук. Звук такой, будто что-то упало. Зародился росток недоумения, которое нельзя было охарактеризовать иначе, как словом «странный». Упавшим предметом оказался фрагмент пазла. Пазла под названием «Судзуки», который продолжал заполнять в своей голове Киёмия. Пазла, в котором оставалось заполнить уже меньше трехсот фрагментов. Сейчас откуда-то выпал уже занявший свое место фрагмент.

– Чего вы добиваетесь?

– Этого не выразить словами. Если б это можно было выразить словами, то невозможно было бы получить. Если все же попробовать сформулировать в качестве, так сказать, «бонуса от заведения», то, наверное, это желание.

«Желание?» – мысленно переспросил Киёмия.

– Да, желание. Страстное желание… Нет-нет, больше ни слова. Ограничусь тем, что уже сказал. Для чего-то большего, господин Киёмия, пожалуйста, используйте свой восьмой вопрос. После того, как я завершу свой восьмой вопрос.

Киёмия почувствовал, что ситуация изменилась. «То ли я приблизился к тому, чтобы разгадать Судзуки, то ли Судзуки пошел мне навстречу? В любом случае ситуация, несомненно, изменилась в лучшую сторону». Так оно, по крайней мере, должно было быть. Тем не менее Киёмия чувствовал какое-то неприятное копошение под ложечкой. Возникло предчувствие, что черные жучки, которые, казалось бы, исчезли, начали сбрасывать свою мертвую кожу. Пальцы Киёмии сжались, его дыхание сперло. Он продолжительно моргнул и пристально посмотрел на Судзуки. Это пазл. Этот тип – просто пазл. Деформированный пазл со взбесившимися фрагментами.

– Наверное, в одиннадцать часов, – как ни в чем не бывало произнес Судзуки. – Я про следующий взрыв. Если мое мистическое озарение не ошибается.

– Поверю.

Отсрочка по времени – четыре часа.

– Был бы признателен, если б у вас было озарение и по поводу места.

– Не суетитесь так, прошу вас. Не все происходит так, как нам того хочется. Так вообще все в мире устроено. Слишком большая роскошь – сразу получить и то и это. Даже один рисовый колобок [44] – и тот без труда не дается… – Судзуки пристально всматривался в Киёмию. – Давайте еще поговорим. Тогда, возможно, у меня будет озарение.

Киёмия, успокоив копошение в животе, спросил:

– Поговорим о чем?

– О вас, господин Киёмия. Все началось с того, что я сказал, что угадаю вашу форму души. Для этого мы начали играть в «Девять хвостов». Я сказал вам ранее: обещания надо выполнять. Так как это доказательство того, что вы – человек.

– На бессмысленные вопросы я отвечать не буду.

– Знаю, знаю. Я оставлю их для мистического озарения. Поэтому давайте некоторое время будем заниматься болтовней. Просто праздной болтовней. Это немного не по правилам, но вы, надеюсь, не возражаете? Ведь, согласитесь, господин Киёмия, мы с вами, уже можно сказать, стали знакомыми. И небольшое исключение из правил не должно наказываться. Если люди в хороших отношениях друг с другом, если они добрые знакомые, они ведь занимаются праздной болтовней, правда?

Снова в уме всплыло слово «желание».

– Господин Киёмия, у вас семья есть?

– …Есть.

– Вот как? Ну да, это естественно. У вас, надо полагать, красивая жена… И детки наверняка милые и сообразительные.

Как реагировать на это?

– Только, пожалуйста, не надо обманывать. Это будет нарушением правил. Я увижу это. Сразу увижу. Не хотелось бы расстраиваться по пустякам.

«Судзуки блефует. Нужно просто придумывать что-то такое, что его порадует». Тем не менее Киёмия почувствовал странное давление. Оно заставило Киёмию усомниться в своем выводе. «А что, если коммуникация с Судзуки оборвется? Как мне тогда раскалывать человека, способного спокойно дремать, когда на него орут?»

– Детки милые у вас?

– Детей у меня нет.

– Почему?

«Почему… От этого нелепого вопроса пробирает холод. Начинает казаться, что я в плену бредовой идеи. Неужели он видит меня насквозь?»

– Авария. Мой ребенок погиб в аварии. Когда учился в младшей школе.

– Как же так, как же так… – выразил полагающееся сочувствие Судзуки.

Сердце Киёмии не дрогнуло. Сказанное им не было полной неправдой. В прошлом, когда он был сержантом в постовой будке, школьный автобус на полной скорости столкнулся с самосвалом. Киёмию отправили на место происшествия, где погибло много детей, и там он своими глазами увидел отчаяние родителей, потерявших собственных детей. Одни плакали, другие не могли найти себе места. С тех пор он больше не хотел иметь детей. Коллега Киёмии, впоследствии ставшая его женой, проявила понимание. Осталось неясным, правда, было оно искренним или нет.

– Мои истории скучны. Я типичный человек, живущий работой. Удовольствие получаю разве что от покупки нового костюма.

– Что вы! Ваши истории очень интересны. Слово «интересны», может быть, звучит не очень вежливо… – Судзуки угодливо глядя снизу вверх, почесал голову. – Я действительно от чистого сердца радуюсь. Радуюсь тому, что могу болтать с таким великолепным человеком как вы, господин Киёмия. Мы обмениваемся различными мнениями, посвящаем друг друга в секреты. Это же то, чего я до сих пор в моей жизни и представить не мог. Понимаю, вам, господин Киёмия, эти слова могут быть неприятны – ведь от дружбы с таким человеком, как я, нет никакой пользы. Вообще сомнительно, достоин ли я того, чтобы жить… Ладно, не буду об этом, не буду. Я ведь не упрекаю вас и не держу на вас зла. Я просто говорю правду. Я же осознаю все это. Такое бездарное существо, как я, приносит вред уважаемым людям одним своим появлением в их поле зрения. На мне невозможно заработать, и любить меня не за что. Я даже не могу никого рассмешить. И то единственное качество, которым я горжусь – мое мистическое озарение, – в конечном итоге только портит всем настроение. Знаете что, господин Киёмия… Правда ли, что жизни людей имеют одинаковую ценность?

– Вы считаете, это не так?

– Конечно, считаю. Обычно это не так. Никому и в голову не придет, сравнив меня с Биллом Гейтсом, утверждать, что наши жизни одинаково ценны. Или с Брэдом Питтом, премьер-министром или Итиро [45]. Я и сам не думаю, что ценность наших жизней одинакова.

– Социальный статус человека и его жизнь – разные вещи.

– Так ли? Предположим, что вам, господин Киёмия, и какому-то неизвестному дядьке на шею наденут кольцо, к которому приделана бомба. Если б мне сказали: «Можешь спасти кого-то одного из них», – я без колебаний спас бы господина Киёмию. Ведь мы с вами – знакомые. А вот если б мне вдруг пришлось сравнивать вас, господин Киёмия, и – чего не бывает? – женщину, которой я нравлюсь, тогда, прошу меня извинить, но я определенно спас бы ее… Хорошо, а что вы думаете о такой ситуации? Допустим, вас выбросило на берег необитаемого острова. Например, корабль стал тонуть или что-то в этом роде, и вы можете взять к себе в лодку только одного человека из тех, кого выбросило за борт. Представьте, что один из них – иностранец, другой – японец. Они совершенно незнакомые вам люди, похожие друг на друга дядьки, воняющие по́том. В таком случае я спасал бы японца. Иначе потом будут неудобства, если мы не понимаем язык друг друга. Если нужно будет вместе бороться за выживание, я выберу того, кто для этой цели больше подходит. – Судзуки рассмеялся с довольным видом. – Разве вы не поступили бы так же, господин Киёмия? Если б выбирали между мной и своей женой, вы спасли бы жену, правильно? Было бы странно, если б вы поступили иначе. Если б вы сказали, что это не так, это было бы ложью. Люди устроены не так.

– Слишком грубая логика. Нельзя обобщать крайние случаи.

– Но ведь подобные вещи происходят повсюду. Они происходят в школе, на работе, в шоу-бизнесе, в официальных учреждениях… В самых разных местах самые разные люди все время, все свое время заняты тем, что ранжируют чужие жизни.

– Да, пожалуй, это так, – согласился Киёмия, направив взгляд на Судзуки. – Именно поэтому и существует общество. Существуют законы и нормы.

Не скрывая своего любопытства, Судзуки показал, что ждет продолжения.

– Это потому, что мы эгоистичны. Мы можем запросто делить других людей на тех, кто выше, и тех, кто ниже. Если пустить это на самотек, никакой возможности сохранить спокойную жизнь не будет. Поэтому и были созданы правила. Потратив много времени и объединив свои знания, люди создали пусть и не идеальные, но приемлемые правила. Для того, чтобы обеспечить равную ценность человеческих жизней. Я верю в это, – решительно заявил Киёмия.

– Но вот меня законы не спасли, – произнес Судзуки. Киёмия почувствовал легкий запах, идущий от его тела. – И общество и нормы тоже. Люди в глубине души рассуждают скорее противоположным образом: «Мы не нарушаем никакие законы, когда тебя игнорируем, когда не имеем с тобой дела и не смотрим в твою сторону. И значит, ничего плохого в этом нет. Если ты умрешь в одиночестве, умрешь под забором или станешь маньяком-убийцей, к нам это никакого отношения не имеет». – Судзуки развел руками, показывая: «С этим ничего не поделать». – Они действительно к этому отношения не имеют. Такой у них принцип: «За все отвечаешь ты сам». Совершенно правильный принцип, у меня нет ни слова возражения… В общем, я решил относиться к этому так: «Стало быть, тогда и мне до вас тоже нет дела». Можно ведь? Мы люди, которым плевать друг на друга. Прекрасная форма равноправия.

Киёмия молча выслушал логику Судзуки. В ней была доля правды. Но в конце концов это всего лишь ее доля. Не то, что может всерьез произносить здравомыслящий взрослый человек. Не должен произносить всерьез.

– Но знаете, господин Киёмия, мне это не нравилось. Мне чего-то не хватало. Я не хотел, чтобы мы всегда оставались чужими людьми, которым нет дела друг до друга.

– И поэтому вы все это устроили?

Судзуки с непонимающим видом удивленно покачал головой. Вспомнились знаменитые слова: «Каждый в своей жизни может стать знаменитым на пятнадцать минут». Этот афоризм, принадлежащий американскому художнику [46], можно трактовать как иронию в отношении «преступления как спектакля». Продолжение у афоризма такое: «Дольше, чем на пятнадцать минут, вряд ли получится».

Это бесплодный разговор. Разговор о балансе между обретениями и потерями совершенно иррационален.

– Господин Киёмия, вы запрезирали меня? Решили, что я недалекий?

– Нет, это не так.

– Вам не нравятся бедняки? Не хотите принимать извращенный норов неимущих людей?

– Вовсе нет…

– Ладно, я ведь не против. Это само собой разумеется. Смотрите, есть ведь бездомные люди, верно? Некоторые называют их людьми, живущими на улице. Таких, как они, никто не любит. Их считают убогими и страшными. Это и понятно: люди, которые с самого своего рождения только и жили что на улице, составляют явное меньшинство. Есть, наверное, причины, почему они стали такими. Дамы и господа, живущие обычной жизнью, смотрят на них через розовые очки и задаются вопросами: «Что же с ними такое случилось? Что они такое натворили?» С этим ничего не поделать. Но, господин Киёмия, я думаю, эти их рассуждения – не более чем отговорка задним числом. Больше всего им в бездомных не нравится не их внешний вид и не их человеческие качества. Им не нравится то, что от бездомных воняет. Воняет ото всех без исключения… – Судзуки с возбуждением продолжил: – Так оно и есть. Они же люди, живущие на улице. Летом они потеют, да и зимой их не хранят в замороженном виде. Пока они живы, у них обязательно будет идти обмен веществ, правильно? Ничего удивительного, если они на много-много дней забыли о том, что такое ванна. Полно таких, которые круглый год носят одну и ту же одежду. Что ни делай, все равно от тебя будет вонять. А когда речь идет о вони, тут разуму нет места. Это физиологическое явление. Смотрите, в живописи ведь есть знаменитые картины, где изображены ужасно невзрачные бедняки? Есть даже картины с трупами, да? Они жуткие, от них возникает неприятное чувство, но при желании можно смотреть на них часами. Однако подумайте, что будет, если картины будут вонять? Что было бы, если б фильмы, в которых показывают трущобы, источали бы ту же вонь, какая есть в этих местах? Вонь грязи и нечистот. Смогли бы вы спокойно сидеть на своем месте? Неподвижно сидеть перед телевизором? Не получится. Если что-то воняет, с этим ничего не поделать. В случае звука можно закрыть уши, а вот с вонью так не выйдет. Как бы сильно вы ни зажимали нос, вонь проползет внутрь – и через кожу, и через слизистые оболочки. Я хорошо это знаю. Вонь привычна для меня. Да, это так, мне стыдно за это, господин Киёмия. Да, я, говорящий все это, тоже был одним из таких людей. Да и сейчас в общем-то все обстоит так же, – смущенно добавил Судзуки. – А вы знаете, господин Киёмия, что дома из картонных коробок или из синей пленки [47] на удивление хорошо обустроены? Они и мебелью основательно обставлены. Бывают в них даже ковры. Я в прошлом слышал от одного дедушки, моего старшего товарища, что стало больше качественных крупногабаритных отходов. Я звал его Большой Учитель, и он научил меня мерам по защите от дождевой воды и способам переносить сильную жару. В таких жилищах есть и много бытовой электротехники: магнитолы, обогреватели и тому подобное. А что касается электричества, его – прошу простить меня – в разных местах берут взаймы. Умелый человек, грамотно пользуясь подобранными предметами, может и зажить прямо как хозяин замка [48].

Судзуки схватил пластиковую бутылку, словно внезапно вспомнив о ней, и отпил глоток воды. Кадык на его толстой шее дернулся. Затем он зажал руки между ляжек и резко подался вперед.

– И о самом главном – о мытье. Я только что высказался об этом несколько преувеличенно, но на самом деле это вполне осуществимо. Конечно, рассчитывать на душ не приходится, но водопроводом в парке воспользоваться можно. То же самое и одежда – в продаже есть много дешевых новых вещей. Мы ведь тоже, бывает, имеем какие-то деньги – занимаемся поденным трудом, собираем алюминиевые банки и выполняем другие малопонятные подсобные работы. Правда, бо́льшая часть денег уходит на еду и выпивку. Многие проигрывают свои деньги в азартные игры. Но это не для меня. Я не вижу в них ничего приятного. Только один раз я играл в патинко [49]. Меня заманила реклама воскресных суперскидок. С утра я выстоял очередь, потом сел за автомат, просто подражая другим игрокам, и поставил все те жалкие деньги, какие у меня были. И вдруг я крупно выиграл. Раздался громкий-громкий звук, засверкала иллюминация… Я совсем не ожидал, что что-то выиграю, поэтому был совершенно ошарашен. У меня началась самая настоящая паника. Мне стало страшно. Казалось, что я совершил что-то плохое, и молился, чтоб скорей закончилась эта свистопляска. Обналичить свой выигрыш мне тоже было страшно, и в итоге я просто выбежал из заведения. Кошелек был выпотрошен, и если б на следующий день не было бесплатной раздачи еды, я, возможно, умер бы от голода. Вот почему я не играю в азартные игры. Я не буду радоваться, даже если выиграю. Понимаете меня? Есть люди, которые не выносят, когда им везет. Это такой тип запуганных людей, которые избегают удачи… Кстати, о чем мы говорили? Ах да, о вони. Так вот, у нас есть возможность обливаться водой, у нас есть сменная одежда. Если потребуется, можно устроить стирку, но все это бесполезно. Запах уже прилип к нам. Можно сколько угодно мыться, можно удалять запах, но никакого толка не будет. Я думаю, это – запах гнили. Запах гнилой души, который сочится из каждой нашей клетки. Поэтому с вонью ничего не поделать.

Судзуки усмехнулся, показав свои зубы. Их нельзя было назвать совершенно белыми, но и желтизны на них не было.

– Господин Киёмия, вы ведь тоже не любите, когда воняет?

– Не могу сказать, что люблю. Однако, господин Судзуки, даже если это так, существует система социального обеспечения, которая, насколько это возможно, позволяет жить примерно так, как живут остальные люди. Система того самого общества, которое вы отрицаете.

– Да, совершенно верно! Если потребуем, мы получим и то и это, получим самые разные вещи. За это мы очень благодарны. По-настоящему благодарны. Но, господин Киёмия, есть только одна вещь, которая людям вроде меня не может быть дана. Вещь, до которой социальное обеспечение дотянуться не может. Надеюсь, вы понимаете, что я не прошу подарить мне «Кадиллак», суп из акульих плавников или Шэрон Стоун? Мне с самого начала не нужна эта роскошь.

Судзуки положил сжатые в кулак руки на металлический стол, и Киёмия затаил дыхание. Только сейчас он заметил, что указательный палец его правой руки поднят вверх. Скрещенные руки Киёмии напряглись. Поднятый вверх палец – знак подсказки. Загадка началась? Когда он успел поднять палец? Где? Что было подсказкой?

– На улице живут самые разные люди – молодые и старые, мужчины и женщины. Люди жизнерадостные, люди не омраченные, добрые люди и такие, которые могут все начать сначала. Удивительно, но от этих людей не исходит запах гнили. Даже если от их тела исходит ужасный запах, он находится в пределах того, что можно вынести, просто зажав нос, и нет ощущения, что он проникает внутрь через кожу. Наверное, это тот случай, когда запах можно с себя смыть. То есть до гниения дело еще не дошло.

Палец Судзуки оставался поднятым.

– Однако разобраться в этом сложно. Для быстро проходящих мимо служащих и мамочек и тот и другой запахи, наверное, одинаковы. Они, вероятно, думают, что разница тут меньше даже разницы между мандарином и апельсином. Хотя на самом деле «все в порядке» и «уже ничего не поделать» – разные вещи. – Судзуки внезапно покрутил указательным пальцем, нарисовав в воздухе круг. – Я из тех, с кем уже ничего не поделать. Замена моих клеток уже завершена. Со мной уже произошла метаморфоза. Так же, как и с моим животом: в исходное состояние ему вернуться уже не получится. Неважно, буду ли я погружаться в горячие источники и мазаться духами – вонь останется. Неважно, буду ли я жить в доме и будет ли у меня возможность ездить на такси. От этого ничего не изменится. Ни малейшей возможности измениться у меня не осталось.

Палец Судзуки резко остановился.

– Я думаю, «возможности» – прекрасное слово. Но одновременно это и жестокое слово, не так ли? Дожив до своего возраста, я понимаю это. Хорошо понимаю. Возможностей становится все меньше и меньше. Наверное, поэтому я и не могу безотрывно смотреть на старания игроков школьных бейсбольных команд, на их пот и усилия. Это, можно сказать, из-за разницы в наших возможностях. И это действительно жестоко. Нет даже малейшего намека на помилование.

Киёмия напряг свои нервы. Его уши следили за голосом Судзуки, глаза – за его пальцами. Следили и за зрачками Судзуки позади пальцев.

– Наше поколение кишмя кишит людьми, испорченными страстью к материальным благам. Автомобили, наручные часы, брендовые сумки, собственные дома… Это было время людей, которых называли служащими до мозга костей. Похоже, что сегодняшняя молодежь уже не такая. Молодежь, похоже, считает, что смотреть время на смартфоне и носить одежду массового производства – проявление хорошего вкуса. Они могут питаться готовыми обедами из круглосуточных магазинов, могут заявлять, что в любви и в браке плохой показатель затраты-эффективность. Я до сих пор не могу усвоить, что это такое – «показатель затраты-эффективность». Они считают, что терять что-то – зло. Считают, что разумный выбор не в том, чтобы прилагать усилия для обретения чего-то, а в том, чтобы что-то не потерять. Но при таком выборе возможностей станет меньше. Их будет становиться все меньше и меньше. Даже если небо и земля перевернутся, я не стану тем, от кого фанатеют тинейджеры. И в игрока школьной бейсбольной команды я тоже не превращусь. Мне ведь сорок девять лет. Я не тинейджер. В том возрасте, когда тебе все под силу, свобода ничегонеделания, наверное, выглядит классно. Но человеку среднего возраста, когда он уже ни на что не способен, становится больно оглядываться на сорок девять лет, за которые ничего не было сделано. Ты не хочешь смотреть в лицо этой реальности, тебе становится страшно, и, вероятно, поэтому ты пьешь алкоголь. В этот момент ты можешь расслабиться. Можешь совсем чуточку насладиться ощущением притока крови. Почувствовать, что живешь.

Второй палец еще не поднялся.

– Иногда бывает, что я пью днем в те дни, когда нет дневных бейсбольных матчей. Период проведения Косиэна [50] – особенное время. Бейсбол смотреть хочется. Безотрывно на молодость смотреть не хочется. Поэтому я смотрю эти матчи, обманывая себя алкоголем. Правда, где-то в середине второй игры засыпаю. Это как раз то, что мне нужно. Я прихожу в хорошее настроение и думаю: «Мне до ваших стараний, ребята, нет никакого дела». Да, это ненормальное восприятие, но думаю, это есть у каждого. Просыпаясь, я испытываю чувство греха и тщетности своих усилий. И грустное чувство оттого, что я такой никудышный человек.

Судзуки не отводил взгляда.

– Но с недавних пор у меня появилась проблема. Снаружи моего дома в дневное время по будням стали доноситься бодрые поющие голоса. У нас построили то ли детский сад, то ли ясли – в общем, что-то в этом роде. Обычно это не проблема, приятно слушать поющие детские голоса. В конце концов, дети стараются изо всех сил. Они не знают, что такое стесняться. «Жу-жу-жу, пчела летит». И мальчики, и девочки поют так, будто они изо всех сил излучают свет. На музыкальные интервалы они внимания не обращают. Просто широко открывают рты, вены напрягаются, энергия взрывается. Явно чувствуешь их яркую жизнь. К ним у меня никаких претензий нет. У меня вообще не тот социальный статус, чтобы позволить себе кому-то предъявлять претензии. У них – сгусток возможностей. У меня – цепляние за соломинку.

Но вот во время Косиэна мне становится тяжело. Я выпью, посплю некоторое время, и только собираюсь пробурчать «мне до ваших стараний, ребята, нет никакого дела», как слышу это: «Жу-жу-жу, пчела летит!» Изо всех сил: «Жу-жу-жу!» Это рев возможностей. Военный марш жизни, где есть будущее. Когда я слышу такое, мне становится невыносимо. Мне среди бела дня тычут в лицо неприглядной картиной меня самого – бесцельно и праздно живущего человека. Я начинаю задумываться: где я растерял те возможности, которые у меня были?! Я начинаю дрожать от ужаса, понимая, что больше у меня в жизни возможностей не будет. После этого я не могу заснуть. Я хочу спать, хочу заснуть – и поэтому пью еще больше. Потом у меня начинает кружиться голова, и желудок тоже крутит, мне приходится бежать в туалет и блевать. Затем становится лучше, однако сонливость полностью уходит. Из телевизора доносятся звуки ударов бейсбольных бит по мячам, снаружи – добродушный звук рояля и хор, поющий изо всех сил. Я стою посреди комнаты, прямо под лампой, и вспоминаю, какой сегодня день недели? Вроде бы можно использовать баллы в супермаркете? Или это на следующей неделе? Я делаю вид, что не замечаю, как реальность вокруг меня гниет. Поэтому, – Судзуки сделал довольное лицо, – иногда я думаю: «Слушайте, ребята, может, вы наконец замолкнете?»

Судзуки поднял второй палец. От лица Киёмии отлила кровь.

– Слушай, ты…

– Впрочем, если верно то, что вы, господин Киёмия, сказали, моя жизнь и их жизни должны иметь равную ценность.

– Судзуки…

– Вам это не по душе? Не любите такие разговоры? Тогда я прекращаю. Буду молчать.

Ногти на пальцах сложенных рук Киёмии впились в тыльную сторону ладони. Он стиснул зубы, старался ничего не показывать выражением своего лица.

– Что мне делать? Продолжать? Прекратить?

– Конечно, продолжайте. Пожалуйста.

Дрожь в голосе невозможно было скрыть. Дети. Они – следующая цель? Киёмия посмотрел на наручные часы. Стрелки показывали восемь часов утра.

– Итак, – Судзуки облизал губы, – когда речь идет о равенстве, обычно считается, что ее противоположность – это дискриминация, не так ли? Бывает дискриминация по половому признаку, по расовому тоже. И знаете, когда я, стоя в магазине, читаю желчные статьи в еженедельных журналах, мне иногда кажется, что в мире нет большего поборника равноправия, чем я. Это потому, что я осознаю себя существом более низкого уровня по сравнению большинством людей. Независимо от их пола. Неважно, гетеросексуалы они или гомосексуалисты. Я определенно нахожусь на самом низком уровне. И, находясь на самом низком уровне, выступаю за равноправие. Вместе с тем я тоже мужчина. А мужчины имеют ту особенность, которая делает их мужчинами, не так ли? По крайней мере в телесном отношении они являются самцами. Что ж, и у меня выросло то, что должно было вырасти. Не особенно значительное, но выросло… О, вы не любите скабрезные разговоры? Если так, я сразу же замолчу.

Убедившись, что возражений нет, Судзуки возобновил свою болтовню:

– Даже человек низшего сорта испытывает сексуальное влечение. Когда он видит обнаженную женщину или чувствует ее запах, да, у него возникает реакция. Невозможно не хотеть чего-то большего, чем просто смотреть или чувствовать запах, хочется сделать и то и это. Да и я сам не то чтобы вообще не имел такого опыта. Что-то было и у меня. Ведь то, что должно вставать, и у меня встает. Но даже и в таких случаях я страдаю фобией счастья. Когда я вижу перед собой голую девушку, меня охватывает какое-то оцепенение. Я в таком напряжении, что девушка, обалдев, от удивления начинает чуть ли не смеяться. Вот почему, когда я имел дело с девушками намного моложе меня и намного более стройными, я всегда вел себя заискивающе, даже когда платил деньги. Я уважал их. И поэтому, господин Киёмия, поэтому для меня неприемлемо, когда меня ставят в один ряд с другими мужчинами этого мира. Так и хочется сказать им: «Да идите вы!»

Судзуки широко улыбался, и это контрастировало с произносимыми им словами.

– Это лишь мое интуитивное предположение, но мне кажется, что большинство сексуальных преступлений совершаются мужчинами. И, соответственно, почти все жертвы – женщины. Думаю, разница будет раз в десять. Цифры, конечно, я с потолка беру. А кстати – это я тоже вычитал в книжке, – оказывается, дискриминация хорошо сочетается со статистикой. Например, есть данные, что в Америке высок уровень преступности среди чернокожих. Но если сказать, что чернокожие – преступники, или что они резервная армия преступности, это уже будет не статистика, а дискриминация. Я и сам боюсь господ чернокожих с накачанными мускулами. Но если хорошенько подумать над вопросом: «А вшиты ли в господ чернокожих гены преступности?», – то, думаю, это все-таки не так. Это уже будет дискриминация.

Но раз так, то, спрашивается, почему у господ чернокожих высокий уровень преступности? Дело, наверное, попросту в том, что у них нет денег. Вероятность того, что чернокожие – бедняки, высокая, поэтому высока и вероятность того, что они будут замешаны в преступлениях. И так как это продолжается у них из поколения в поколение, сама среда стала такой, что даже тринадцатилетний Джимми берет дробовик и идет нападать на испанский ресторан. Конечно, я говорю очень условно. Но не кажется ли вам, что на уровне ощущений смысл понятен? Преступность и раса напрямую не связаны, и за статистикой высокого уровня преступности скрываются другие причины. Поэтому нужно быть осторожным, когда судишь о чем-то на основании статистики… Содержание книги, кажется, было примерно таким.

– Но, – сделав передышку, продолжил Судзуки, – я внезапно заметил одну вещь. Ту, о которой я сказал раньше, – о соотношении сексуальных преступлений, совершенных мужчинами и женщинами. Проблема в подавляюще высоком проценте сексуальных преступлений, совершенных мужчинами. В статистическом отношении, кажется, тут все верно. Возникает вопрос: есть ли еще какая-то причина? Есть ли какая-то причина, кроме того, что мужчины являются мужчинами, для того чтобы они совершали много сексуальных преступлений?

Судзуки энергично подался к Киёмии.

– Одна из причин этого – без сомнения, сила. Все-таки в большинстве случаев мужчины обладают большей силой, чем женщины. Они могут сделать это против воли женщины. Другая причина, как мне кажется, в том, что у мужчин стоит. Женщине, напротив, в эрекции нет необходимости. Мужчине достаточно просто вставить. Звучит весьма грубо, но, наверное, в какой-то степени отражает суть дела. Тем не менее, хотя у мужчин есть сила, есть телесная специфика, мне кажется, этого все-таки недостаточно. Кажется, должно быть еще что-то. Что-то вроде кармы, которую мужчины несут на клеточном уровне. Я вот, например, так думаю. Как животные, женщины хотят заполучить самые лучшие гены, а мужчины свои гены хотят распространять, повсюду разбрасывать их. Неважно где. И все это по причине сильного желания передавать свои гены.

У Киёмии перехватило дыхание от бредовой картины: бесчисленные маленькие частицы с лицами Судзуки заполоняют следственную комнату и набрасываются на него…

– Может быть, даже и неважно, мужчина это или женщина. Возможно, это присуще каждому. Желание распространять себя, разбрасывать, передавать другим свою инфекцию. Присуще это желание, это удовольствие. Это инстинкт, подобный застарелой болезни. Вы никогда не сможете противостоять ему, если только у вас есть способность и шанс его реализовать.

Внезапно солнце скрылось. В комнате потемнело.

– У меня это тоже есть. По причине того, что я – низшее существо, у меня есть желания, управляемые эрекцией и эякуляцией души. Тем не менее, – вдруг шутливо сказал Судзуки, – я уже сами видите в каком возрасте. В последнее время мое сексуальное влечение неизменно идет по нисходящей. Но иногда это бывает и у меня: приходят две ночи – ночь джентльмена и ночь буйства. Ночи повторяются, они окрашиваются в цвет цитруса дайдай [51]. И это всегда происходит в четверг.

Поднялся третий палец. Киёмия пришел в замешательство и чуть не крикнул: «Подожди! Подожди! Я не понял смысл. Я слушал то, что ты говорил. Старался не пропустить ни одного слова, ни одного слога. Но я совершенно не понимаю смысл. Повторяются две ночи? Цитрус дайдай? Четверг?»

Мышление притупилось. Мешали черные жучки. Кажется, они вылезают со дна желудка и через кровеносные сосуды постепенно расползаются по всему телу.

– Разумность и дикость – казалось бы, они находятся на противоположных полюсах. Но ведь случается, что противоположности образуют единое целое, не так ли? Утро и ночь, солнце и луна. Даже если они так же далеки друг от друга, как голова и ягодицы, это не обязательно означает, что они не связаны друг с другом. Бывает, что ни одну из составляющих нельзя игнорировать. Но выбрать их обе невозможно. А как трудно выбирать между ними двумя… Говорят ведь: «За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь»? Есть и такая поговорка: «Гора родила мышь». Но, кстати, почему мыши так часто собираются в стаи? Или не собираются? Разве они не издают звуки – пи-пи-пи, тю-тю-тю? Лошади ведут себя тихо. Они, выстроившись в ряд, спокойно стоят в стойле. Твердо и уверенно стоят в ряд у ворот загона. Они ведь выстраиваются в ряд, не так ли? Ничего не могу поделать: голова работает все хуже. Но вот что важно, господин Киёмия. Важно то, сможете ли вы сделать правильный выбор.

Палец поднялся вверх. Четвертый палец. Киёмия непроизвольно покачал головой. Черные жучки добрались до его мозга и начали излучать неприятное тепло.

Судзуки смотрел в сторону Киёмии. Тот по-прежнему держал поднятыми четыре пальца, на лице была улыбка, тело подалось вперед. Киёмия бросил ответный взгляд, и его воображение наполнилось до краев. Грохот взрыва, шок разрушений, окровавленные куски плоти. Маленькие руки, маленькие ноги, маленькие тела. Маленькие головки детей, которые еще пару минут назад знали только невинность. Внутренние органы. Плачущие и стонущие родные.

– А пятый палец? – выдавил Киёмия, обращаясь к Судзуки, по-прежнему державшему поднятыми четыре пальца. – Ты ведь еще не закончил? Будет же пятый палец? Если так, живо продолжай!

– Господин Киёмия, я все понимаю. И очень хотел бы продолжить. Но прошу меня извинить. У меня совершенно все вылетело из головы. Мистическое озарение – на него невозможно полагаться.

Все мышцы напряглись. Черные жучки все горячее. «Они пытаются сжечь мое тело целиком».

– Впрочем, если будет стимул, я, может быть, вспомню. Например… – Судзуки засмеялся. – Господин Киёмия, не сломаете ли один из этих пальцев? Любой, на ваш вкус?

Толстые пальцы приблизились к Киёмии. Ладонь, в которой остается загнутым только большой палец. Мясистые, наглые пальцы. На мгновение в голове Киёмии промелькнуло будущее. Будущее, в котором он хватает разом все пальцы Судзуки, с силой выкручивает и ломает их. Но это было бы поражением Киёмии.

– На такие приемы я не ведусь. Что, продолжение рассказывать не намерен? – Киёмия пронзил Судзуки взглядом. – Что, доволен? Ты же и такой подлой победе будешь рад? Ни на что большее ты не тянешь.

– Выбор есть. Осталось только принять решение. Но его должен принять не я, а вы, господин Киёмия.

Вновь стали пробиваться солнечные лучи. Волоски на толстых пальцах Судзуки блестели. Руки Киёмии, скрещенные на металлическом столе, непроизвольно стали разжиматься. Послышался крик Руйкэ: «Господин Киёмия!» – и они с большим трудом остановились.

– Совсем скоро девять часов.

Если слова Судзуки про одиннадцать часов – правда, в их распоряжении остается два часа.

– Это дети, – произнес Киёмия, продолжая глядеть на Судзуки. – Это ведь был восьмой вопрос? Тогда давай, говори, правильный ли ответ. Цель – дети? Бомбы заложены в детских садах или в яслях?

– Можно сказать? Тогда мой восьмой вопрос закончится.

– Отвечай. Правильно или неправильно?

Судзуки, не переставая держать четыре пальца поднятыми вверх, слегка наклонил вправо-влево голову. Повторил это несколько раз, резко остановился.

– Этот ответ не ошибочен. Наверное.

Киёмия встал и, с трудом сдерживая ярость, вышел из следственной комнаты. После чего, даже не обернувшись на бросившегося вдогонку Руйкэ, поспешно направился в зал для совещаний.

– Господин Киёмия, так нельзя. Этого еще недостаточно.

– Чего недостаточно? Загадка уже загадана. Ее надо разгадывать.

– Это невозможно. Так мы проиграем.

– Ты справишься. – Перед входом в зал для совещаний Киёмия остановился и сверху вниз посмотрел на Руйкэ. – У тебя получится.

Подчиненный скривил лицо, собираясь что-то сказать, но Киёмия приказал ему:

– Разгадывай!

Он влетел в зал для совещаний. Ситуация была известна из протокола, распечатанного Исэ. Все были в крайнем возбуждении.

– Где это место? – рявкнул мужчина из отдела охраны. – Знаете, сколько в Токио детских садов? – Обернувшись к Руйкэ, он глазами потребовал ответа.

Тот поднял свою голову с природными кудрями и двинулся вперед, словно сдаваясь.

– Это Ёёги.

Что за человек! Киёмия вновь испытал восхищение – даже не будет преувеличением сказать почтение – к Руйкэ. Иероглиф «ночь» читается как «ё», две ночи, они повторяются, то есть «ёё»… Далее – «четверг», иероглифами пишется как «день дерева», «дерево» – «ки» или «ги», значит, «ё»-«ё»-«ги». Район Ёёги [52]!

Раздался приказ:

– Немедленно связаться со всеми соответствующими органами! Выдать распоряжения об эвакуации! Мы успеем. Есть два часа, мы успеем. Кварталы Ёёги с первого по пятый в районе Сибуя расположены так, что окружают северную часть парка Ёёги. Если к ним добавить кварталы Мото-Ёёги и Ёёги-Уэхара, в названии которых тоже есть слово Ёёги, территория получится весьма обширной. И все же по крайней мере детей эвакуировать успеем. Ущерб можно минимизировать. На всякий случай отработайте по начальным школам, средним школам, центрам присмотра за детьми и свободным школам! [53]

Киёмия скрестил руки на груди, наблюдая со спины за кричащим человеком из отдела охраны. Чувствуя прилив сил, от эмоционального подъема он сжал зубы. Подошел сыщик, исполнявший роль Северного Ветра и подменявший Киёмию на допросе. Спросил, почти настаивая: если место раскрыто, можно ли использовать этот факт в качестве козыря при допросе Судзуки? Киёмия ответил отказом, сказав, что все допросы будет вести сам. Сказал, что хочет лично контролировать, как, когда и какая информация будет передана Судзуки. Все, что требуется от коллеги, – жестко угрожать ему. Сыщик стал яростно возражать, Киёмия возражений не принял. Завязался спор на повышенных тонах, но в конце концов сыщик неохотно уступил и, разок пнув ногой по стоявшему рядом длинному столу, вышел из зала для совещаний.

Ожидавший поблизости Руйкэ, зажав рот рукой, был погружен в размышления. Его вид показывал, что происходившая разборка его совсем не интересует. Мучительно неудовлетворенный вид Руйкэ создавал впечатление того, что сыщик не уверен в том, что разгадал загадку.

– О чем думаешь?

– Действительно ли бомбы заложены в детских садах или яслях?

– Хочешь сказать, что они не там?

– Нет… – Руйкэ запнулся.

Пробившись через шумящую толпу, подошел человек из отдела охраны. Показав Киёмии и остальным свой смартфон, он произнес:

– Принято решение обнародовать фотопортрет Судзуки.

«Разумная мера. Полиции нужна информация о Судзуки. По крайней мере, дело не будет раскрыто, пока мы не выясним, где он живет, и досконально не изучим все его вещи». Самое главное, что эта мера будет способствовать предотвращению жертв. Те, кто запомнит лицо Судзуки, будут внимательно следить за тем, что происходит вокруг них. Больше надежды и на то, что люди начнут информировать полицию.

– Какие твои ощущения? У него заготовлены и другие бомбы?

– Если честно, пятьдесят на пятьдесят, – ответил Киёмия. – Правда, я уверен, что он не будет наносить внезапных ударов. Судя по тому, что я сам видел, Судзуки игру не прекратит.

– Хм, – мрачно фыркнул мужчина из отдела охраны. – Бедный сакуровый герб! [54] Приходится полагаться на дух соперничества какого-то гнилого ублюдка…

Он крепко хлопнул Киёмию по плечу. Это было грубо, но тот почувствовал в этом благодарность за свой труд.

Проводив удаляющегося мужчину взглядом, Киёмия спросил Руйкэ:

– Тебе страшно?

– Что?.. Нет, не то чтобы…

– Неудивительно. С таким делом мы все впервые столкнулись. Надо привыкать, адаптироваться. Если допустим промах, станем посмешищем. Ошибемся – обычные граждане лишатся жизни. Однако другого пути нет: через это надо пройти. В самом плохом случае ответственность на себя возьму я. Тебе терзаться не нужно.

– Господин Киёмия, – Руйкэ покачал головой, – меня это не волнует.

Его слова не звучали как бахвальство. Киёмия подавил тревогу в груди скрещенными на ней руками.

– Тогда чем ты недоволен?

– Тем, что загадка осталась неразгаданной. И тем, что мой ответ половинчатый.

– Дети и Ёёги. Что может быть кроме этого?

Если подумать задним числом, вопрос Судзуки «Есть ли у вас дети?» был, скорее всего, побочной сюжетной линией.

Послышался крик ответственного за прием телефонных звонков: «Детский сад ХХ, эвакуация завершена!», «Ясли YY, эвакуацию завершили!»

– Я и сам уверен в том, что смысл его подсказки с третьим пальцем – «Ёёги». Но в чем смысл четвертой подсказки?

– Он произнес поговорку «Гора родила мышь». Мышь в зодиаке обозначается иероглифом «ребенок» [55]. Ясная метафора, означающая ребенка.

– Тогда что такое «лошадь»? Лошади возникли неестественным образом, метафорой чего они могли быть?

Кровь прилила к коже Руйкэ.

– Нет, на детей он изначально намекал еще до этого. Вторая его подсказка была об этом.

– Успокойся.

«Детский сад. Ясли. Эвакуация завершена! Завершена! Завершена!»

– Не стоит априори полагать, что в каждом его слове есть смысл. Таков его стиль – сыпать ложь налево и направо, все затуманивать. Твоя работа – вычленять нужные слова.

– И все же…

– Не подчиняйся логике Судзуки. Не переоценивай его. Возможно, этот человек пугающе ненормален. Но это совершенно обычная для чокнутого преступника пугающая ненормальность.

Киёмия заметил, что оказался лицом к лицу с Руйкэ. Его охватила иллюзия того, что раздающиеся вокруг голоса с сообщениями об эвакуации становятся все дальше и дальше.

– Вы помните, когда поднялся первый палец?

При вопросе Руйкэ Киёмия нервно сглотнул. Во время противостояния с Судзуки, упустив это из виду, он покрылся холодным потом.

– Я тоже этого не заметил. Не успел я опомниться, как начался восьмой вопрос Судзуки. И я просто не могу понять, где прозвучала первая подсказка.

За словами Руйкэ чувствовалось, насколько его мучает этот вопрос. Киёмия прокрутил в голове все, что ему запомнилось. По ходу рассказа Судзуки выпил воды. Пальцы его правой руки тогда еще не были подняты. Затем Судзуки зажал руки между ляжек. Затем продолжил рассказ про бездомных. Речь шла о вони. Нет, может быть, после этого был рассказ о выигрыше в патинко… Были его слова о запахе гниения души, о том, что требуется и чего не может дать система соцобеспечения…

«Не понимаю. Когда начинаю думать об этом, все вызывает сомнение».

– Этот тип сам подтвердил, что «дети» являются правильным ответом. Что это детский сад или ясли.

– Он сказал: «Этот ответ не ошибочен». Это все, что он сказал.

– И поэтому, значит, я не должен беспокоиться о них? – Киёмию захлестнули эмоции. – И время, и людские ресурсы у нас ограничены. Мы должны принять решение. Я не прав?

– Целью являются дети, – Руйкэ прикусил губу. – В этом я уверен.

– Раз так, то…

– Этого недостаточно. Наверное, пока недостаточно.

Киёмия не мог скрыть мрачного выражения лица. Руйкэ, не обращая на него внимания, начал бормотать себе под нос:

– В каких еще местах могут собираться дети? Я что-то упустил из виду? Нет, он нас испытывает…

Кожа, к которой ранее прилила кровь, стала бледной. Беспокойный взгляд перебегал туда-сюда.

«Я никогда не видел Руйкэ таким. Тревожно… Если он попал под влияние Судзуки, надо принять решение и отстранить его от этого дела. В его блестящем уме сомневаться не приходится. Именно благодаря своему уму он в таком молодом возрасте был принят в группу по расследованию особых преступлений. С другой стороны, многие высказывают опасения по поводу эмоционального облика Руйкэ. Говорят, что он не стоит на земле, как то подобает взрослому члену общества и профессионалу. Говорят, у него нет здравого смысла…»

– В приоритетном порядке проверьте те детские сады и ясли в южном и северном направлении.

– Что это значит?

– Знак зодиака Мышь показывает Север, знак Лошадь – Юг.

– На Восток Зайца тоже, наверное, надо обратить внимание?

– И на парк Ёёги. И на все другие места, где могут собираться дети.

После того как Киёмия, дав распоряжения, вернулся, он услышал:

– Господин Киёмия… – Поломанный робот вернулся в свой человеческий облик. – Вам надо быть готовым. Бомбы найдутся. В детских садах или в яслях бомбы есть.

Руйкэ замолчал. Киёмия больше не смотрел на него.

Одно за другим начнут поступать сообщения. Будет обеспечиваться безопасность детских садов и яслей. Группы саперов в установленной последовательности станут заходить в них и искать бомбы. Опрашивать персонал: «Не приходилось ли в последнее время видеть этого человека?» Одновременно в утренних новостях будут показывать фотопортрет Судзуки, сопроводив его титрами «Подозреваемый в серии взрывов». Дикторы со скорбными лицами станут выражать соболезнования жертвам и призывать зрителей быть бдительными. «Всех, кто заметил что-либо, даже незначительное, просим сообщить в полицию. Звоните по номеру…»

Время идет. Киёмия продолжал стоять со скрещенными руками. «Бомбы обязательно будут найдены. После того как я получу сообщение об этом, продолжу разговор с Судзуки. Смятение Руйкэ сделало меня, наоборот, более хладнокровным. Черные жучки исчезли. Перед глазами – почти собранный пазл. Лицо Судзуки, выражение лица Судзуки, голос Судзуки, слова Судзуки. Эти фрагменты соединяются вместе. Осталось менее ста фрагментов. В следующий раз я закончу. Я добью его».

– Одиннадцать часов, – обрывисто пробормотал Руйкэ.

До объявленного времени оставалось еще более сорока минут.

– Почему же одиннадцать? – Вопрос Руйкэ был адресован не Киёмии. – Салоны патинко? Нет, они, как правило, открываются в десять часов…

Он продолжал бормотать что-то себе под нос, но уши Киёмии уже не воспринимали его монолог. Почему же одиннадцать часов? Услышав эту фразу, Киёмия испытал предчувствие: сейчас черные жучки набегут в голову и станут копошиться в ней.

«Это было давным-давно. В то время, когда я был начинающим сержантом в участковой будке Уэно. Изо дня в день я отправлялся патрулировать на велосипеде то одно, то другое место. Я не умел учтиво улыбаться, жители плохо меня принимали, и я надеялся как можно скорее стать сыщиком. Чувствовал, что мне не интересно разбираться с мелкими бытовыми конфликтами. Желание исполнилось, и через некоторое время меня перевели в Столичное управление полиции, я попал в группу по расследованию особых преступлений…

Однажды во время работы в Уэно мне пришлось иметь дело с жалобой жителей района, требовавших запретить деятельность одной волонтерской группы. Они заявляли, что надоедливые призывы жертвовать деньги ужасно неприятно слушать. Что они отвратительны и вредят имиджу района. Помню, как я остолбенел, когда они стали это мне на полном серьезе рассказывать.

Почему я это вспомнил?

Я что-то сейчас упустил из виду? Вряд ли.

Даже если это и так, я выбираю наилучший вариант. Я наверняка делаю то, что в моих силах».

В этот момент послышался крик, обращенный ко всем в помещении. Отвечавший за прием телефонных звонков молодой сотрудник, продолжая прикрывать трубку рукой, прокричал:

– На заднем дворе детского сада обнаружен сверток!

Исэ испытывал душевные колебания. Киёмия и Руйкэ вместе покинули следственную комнату, и сейчас в ней были только он сам и Судзуки. Наверное, скоро придет дознаватель, который должен сменить Киёмию. Может быть, вернется сам Киёмия. Времени наедине с Судзуки осталось совсем немного.

«Судзуки привязался ко мне. Чувствует ко мне близость. Это достижение, которым не может похвастаться ни Киёмия, ни тем более Тодороки. Возможно, я единственный, кто способен выяснить личность этого человека. Мне это по силам. Я должен это сделать. Даже если придется немного отступить от правил полицейской организации…

Конечно, я не забыл о риске быть использованным Судзуки. Надо быть предельно осторожным и, напротив, использовать его. Реакция Судзуки, которую я почувствовал несколько часов назад, разговаривая с ним в туалете, и тот его эмоциональный подъем вовсе не были моим заблуждением. Правда, ситуация изменилась. Пострадавшая у стадиона “Токио доум” умерла. Она с самого начала была в тяжелом состоянии, но разница между тяжелым состоянием и смертью – огромная… Позволительно ли играть в индивидуальную игру, когда имеешь дело с убийцей?»

Судзуки посмотрел на Исэ. Их глаза встретились. Судзуки улыбнулся и надул щеки, будто спрашивая: «Ну, как ваши дела?» В Исэ закипало раздражение. Одновременно он чувствовал удушье. Идти вперед или отступить? Развязно смеющийся маньяк-бомбист. Неопределенная ситуация. Уходящее время. Все это вызывало дискомфорт.

– Пожалуйста, не бойтесь, господин Исэ.

– Чего?

При виде притворной морды Судзуки, который, казалось, вот-вот спросит: «Я не прав?», от злобы кишки выворачиваются!

– Боюсь? Я тебя? Ты охренел, что ли? Ты совсем не такая большая шишка. Просто извращенец, просто убийца.

Влияние дознавателей, по очереди заменявших Киёмию на допросах, стало проявляться и в языке Исэ. Непрекращающаяся череда беспощадных оскорблений и угроз эхом отзывалась в ушах как подозреваемого, так и помощника следователя. Это истощает душевные силы. Исэ сдержался, по крайней мере на крик не перешел. Неясно, кто сейчас может быть в коридоре. Будет нехорошо, если у кого-то возникнут подозрения по поводу не попавшего в протокол его разговора с Судзуки.

– Судзуки, ты особо не наглей.

– Ой, простите, пожалуйста… Я нижайше извиняюсь. Господин Исэ, прошу вас, не сердитесь, пожалуйста. Как видите, я действительно раскаиваюсь. Так что давайте будем дружить.

При виде того, как Судзуки раз за разом опускает перед ним голову, ярость Исэ отступила. На смену пришло сильное желание испытать его.

– Ты что, таким образом прощения просишь?

– Разумеется. Этого недостаточно?

– Пожалуй, недостаточно. Ты ведь хочешь дружить со мной, правильно?

– Именно. Ведь вы, господин Исэ, один из немногих моих знакомых.

– И при этом ты начал называть по имени господина Киёмию, да? Как легко ты, однако, задницей вертишь… это бесит. Нагородил с три короба – «давайте дружить» и все такое, – а получается, что тебе вообще все равно с кем дружить!

– Это не так, не так. Господин Исэ, вы для меня на первом месте. Господин Киёмия – на втором.

– А тот тип с лохматой головой?

– Он вообще какой-то отвратный.

Исэ еле удержался от смеха.

– Тогда давай рассказывай: как тебе, бездомному, удалось добиться такого положения в обществе, что ты можешь смотреть бейсбольные трансляции?

– Это все благодаря добрым людям. Я ведь уже говорил про Большого Учителя, своего старшего товарища, который меня многому научил. Большой Учитель был важным человеком, знакомым с разными людьми – с шеф-поваром ресторана, с сотрудником круглосуточного магазина… Еще он дружил с торговцем жареным бататом, получал от него оставшийся непроданным батат. Он и со мной этим бататом делился, за что я ему очень признателен. Батат был мягким и рассыпчатым, в нем было много нектара желтого-желтого цвета. В зимнее время этот батат сверкал, будто драгоценный камень.

– Слушай, ограничься тем, что имеет отношение к делу.

– Ой, извините… Воспоминания нахлынули. Войдете в мой возраст – поймете. Воспоминания – то, что можно рассказывать бесконечно. Можно забыть то, что было вчера, но старые истории – совсем другое дело. Важно еще и то, что я разговариваю с вами, господин Исэ. Вам мне почему-то хочется рассказывать.

Исэ про себя фыркнул, затем поторопил Судзуки:

– Хватит уже, продолжай.

– Большой Учитель для меня был идеалом. Простой в общении, дружелюбный и эрудированный. У него была мудрость и человечность: даже не имея крыши над головой, он жил наполненной жизнью. Вообще меня восхищают люди, которые, подобно Большому Учителю, могут быть в добрых отношениях с любым человеком.

Исэ беспокоило происходящее снаружи. Когда откроется дверь?

– Но однажды случилось происшествие. В парке, который служил нам пристанищем, на Большого Учителя напали местные подростки.

– Погоди! Он что, тоже умер?

– Нет-нет, жизни он не лишился. Подробностей я не знаю. Потому что Большого Учителя больше не видел – с тех пор, как его в изорванной одежде, всего в крови и синяках увезла машина скорой помощи.

– Подростки устроили «охоту на бездомных» [56]?

– Именно, именно. В мире есть люди, которые творят ужасные вещи. Правда, был один момент: по дошедшим до меня слухам, Большой Учитель, похоже, любил мальчиков…

– Что?

– Это я тоже от других слышал. Время от времени он находил мальчиков по вкусу и играл с ними в разные игры. Из-за этого среди мальчиков стали ходить разговоры о наклонностях Большого Учителя, и они создали что-то вроде «Общества, чтобы прикончить Большого Учителя». Невероятно, правда? Приятели и братья мальчиков, которых трогал Большой Учитель, взяли деревянные палки и булыжники, глубокой ночью напали на ночлег Большого Учителя и измордовали его. Я, правда, этого не слышал. Я из тех, кто спит крепко. – Судзуки резко подался вперед. – Из-за этого меня стали подозревать. Другие бездомные стали говорить, что это я сдал Большого Учителя подросткам.

Глядя на нахмурившегося Исэ, он продолжил с таким видом, будто делился с ним секретами:

– И снова ложное обвинение… Возникла такая атмосфера, будто мне говорили: «Убирайся отсюда!» Хотя никаких доказательств не было, вот в чем дело! Думаю, правда их вообще не интересовала. Я и сейчас все это отчетливо помню. Люди, с которыми я еще вчера вместе смеялся и пел песни, люди, с которыми мы помогали друг другу, – все они вдруг стали смотреть на меня как на чужого, говорить обо мне с презрением. И за этим скрывалось чувство восторга. Они получали удовольствие от этого.

Исэ ужаснулся улыбке Судзуки, который сейчас сам явно получал удовольствие.

– Впрочем, мне не привыкать. Поэтому я ничего плохого про них не подумал. Подумал только: «Ну вот, опять…» Но мне было некуда податься, и я решил: буду жить неприметно, не привлекая к себе внимания. И как раз в это время у меня – бац! – возникла вот эта штука.

Судзуки показал пальцем на большую десятииеновую пролысину.

– Из-за этого меня опять стали дразнить. Смеяться за спиной: «Смотрите! Начали мы к нему холодно относиться, и эта сволочь тут же захирела!» То, что было до этого, я переносил спокойно – и то, что меня исключили из компании, и то, что появилась десятииеновая пролысина. Но они стали вести себя так, будто заглянули мне в душу, – и вот это меня из себя вывело. По-настоящему вывело. Это было просто невыносимо…

– Слушай, ты задолбал уже! Я ж тебя конкретно спросил: как ты обзавелся жильем?

– Так ведь я к этому и вел. Там, кроме меня, был еще другой одиночка. Новый человек, который забрел к нам с одним рюкзаком и, казалось, потерял волю к жизни. Мужества умереть, правда, тоже не было. Выражение лица всегда было отсутствующее, как у восковой куклы, и никакой реакции на попытки с ним заговаривать. Поэтому все перестали обращать внимание на этого человека. Пожалуй, единственный, кто переживал за него, – это Большой Учитель. В общем, благодаря этому мы стали узнавать друг друга в лицо, к тому же мы оба были изгоями, и я стал присматривать за ним. Думаю, мы неплохо ладили. Правда, этот человек был практически живым трупом. Кроме того, что мы ели и спали, все остальное время мы оба находились словно в прострации. Но это было на удивление комфортно. Комфортно просто быть вместе. Это такие отношения, в которых нет расчета, в которых никто никого не использует… Но этот человек, – Судзуки поежился, – ушел из парка меньше чем через год. Похоже, нашел место, куда можно было уйти. А потом, спустя некоторое время, он вдруг связался со мной. У меня же смартфон есть. Я его в подарок от Большого Учителя получил, и я научился им пользоваться. В общем, этот человек связался со мной и спросил, не хочу ли я прийти к нему в гости. Сказал, если я немного помогу ему, смогу спать в свободной комнате у него дома. Сказал, что смогу и телевизор у него смотреть… А нет, больше ни слова. Об этом человеке я рассказывать не могу. Он не является вашим знакомым, господин Исэ. К тому же – я понимаю, что это прозвучит странно – в последнее время моя память стала расплывчатой.

– «В последнее время» – это когда?

– Ну… Десять лет назад, или двадцать лет назад, или три месяца назад. Понимаете, у меня потеря памяти. К тому же для таких людей, как я, все эти вещи – «когда?», «где?» и тому подобное – изначально не имеют особого значения.

Исэ, подавив в себе порыв заорать на Судзуки, спросил:

– Адрес какой?

Судзуки не открывал рта. Его пристальный взгляд раздражал Исэ: казалось, что Судзуки приценивается к нему как к какой-то вещи. «Думаешь, я позволю такому, как ты, определять мою цену?»

– Отвечай. Если действительно хочешь стать моим товарищем.

– Если отвечу, вы, господин Исэ, будете рады?

– Да, буду рад.

– Будете рады потому, что вам это по работе зачтется?

Настала очередь Исэ промолчать.

– Я ж не против. Ни чуточки, ни чуточки не против. Я вообще рад буду, если благодаря мне у вас будет больше достижений на работе. Но согласитесь, этот мир устроен нелепым образом. Может ведь случиться так, что ваше, господин Исэ, достижение в этом расследовании присвоит себе кто-то другой. Я слышал это от Большого Учителя. Что таких подлецов всюду полно – и в компаниях, и в организациях разных…

Грудь Исэ пронзила острая боль.

– Слушай, ты будешь рассказывать или нет?! Ну!

– Буду, буду. Но я готов рассказать, только если это будет зачтено как ваше, господин Исэ, достижение.

Глядя на заискивающую физиономию Судзуки, тот вспомнил ставшего затворником своего младшего брата. Однажды Исэ по какому-то поводу отругал брата: «Никогда не видел более никудышного человека, чем ты!» Брат встретил ругань с подобострастной улыбкой: «Раз так, можешь использовать меня в качестве персонажа в своей повести. Буду рад, если таким образом окажусь тебе полезен…» Эти слова стали толчком для учившегося на филфаке Исэ: он отказался от идеи заниматься литературным творчеством и решил стать полицейским. Понял, что иначе написал бы портрет брата в повести, а тот получил бы от прочитанного удовольствие…

– Моим достижением, говоришь? – Эти слова Исэ выплюнул вместе с воспоминаниями. – И как, по-твоему, я смогу доказать это?

Как? Заставить Судзуки сказать в присутствии Киёмии: «Мне понравился господин Исэ, поэтому я и решил ему рассказать»? Чушь полнейшая!

– Я ведь до конца дела даже на улицу выйти не могу.

– Тогда позвоните отсюда по телефону.

– Что ты сказал?

– Позвоните отсюда по телефону. Кому-нибудь, кому вы доверяете. Сообщите то, что я вам скажу, такому человеку, который вас, господин Исэ, ни в коем случае не предаст.

Это ловушка? Бдительность Исэ оказалась сильнее его нетерпения.

– В обмен на это у меня будет к вам одна просьба. Я хотел бы, чтобы вы уничтожили мой смартфон.

– Смартфон?!

– Да, смартфон. Я был уверен, что потерял его – и я на самом деле его потерял, – но сейчас наконец вспомнил, где оставил его. Меня осенило: это было именно там! А в смартфоне, признаюсь, осталась история просмотра неприличных сайтов, в нем и непристойных фотографий полно. Если меня арестуют по ложному обвинению – ничего не поделаешь, но я не хочу, чтобы все это попало кому-то на глаза. Прошу вас, господин Исэ. Речь идет только о смартфоне; это все, что мне нужно. Пожалуйста, уничтожьте его. Пожалуйста, чтобы я обрел покой в будущей жизни. Господин Исэ, мы ведь друзья, не так ли?

Исэ смотрел, как Судзуки пресмыкается перед ним, и на смену смятению в его мыслях стал приходить порядок. В конце концов, какая разница, ловушка это или нет? Первоочередная задача – выяснить, где жилище Судзуки. Смартфон ведь важное вещественное доказательство. «Разумеется, я не стану его уничтожать. Я его тщательно исследую. А потом выспрошу у Судзуки, где находится его дом. Тогда кое-как получится оправдать мою отговорку: “Перед тем, как доложить о его словах, я решил убедиться, что они – не ложь”. Тогда меня не будут упрекать в индивидуальной игре, и тогда, наверное, на мой счет будет записано достижение высшей категории. Я смогу отплатить всей этой публике – этому Киёмии, этим грубым и бездарным дознавателям из Столичного управления, отплатить Тодороки и Цуруку – всем тем, кто использует меня только как удобного стенографиста. Смогу продемонстрировать свои способности руководству. Хотя… Однако… Нет, однако, хотя…»

– Адрес я пока не могу вспомнить. Но в смартфоне он должен быть. Думаю, я смогу оправдать ваши ожидания, господин Исэ.

– Хорошо, а как я, по-твоему, могу «незаметно позвонить»? Если это дело вскроется, из меня ж начальство отбивную сделает.

– Да будет вам. Здесь нет никого – кроме меня и вас, господин Исэ.

Зрачки Судзуки слегка сузились. Исэ почувствовал в них странное тепло. Неприятный осадок, остававшийся в душе, превратился в ясное понимание.

«Ростом на голову выше меня, человек, с которым мы в один год поступили на работу в полицию…»

– Звоните же.

«Случившаяся тогда история была форс-мажором. Я присвоил себе его достижение – потому что меня тогда черт попутал».

– Давайте же. Быстрее.

Исэ достал свой личный смартфон. Дисплей показывал девять часов тридцать минут утра. Пока Исэ пролистывал свои контакты, в глубине его сознания невольно возникла мысль: «Вот бы сейчас открылась дверь…»

Сара закончила писать рапорт прямо перед тем, как в отделении полиции Кодзимати началась суматоха. Она чуть не теряла сознание от запаха, исходившего от подмышек Господина Регбиста, широкими движениями потягивавшегося рядом с ней.

«Не знаю, есть ли у меня право упрекать его в этом… Прошло уже больше двадцати четырех часов с тех пор, как я приступила к работе. С утра прилежно выполняла свои обычные обязанности, доставила Судзуки в отделение, затем меня стали посылать с одного места на другое, и, в довершение всего, я оказалась вовлечена в инцидент с бомбами. Мне сделали выговор за игнорирование приказа, и вот теперь я веду тяжелую битву с этими мелкими буквами… Но главный мой враг сейчас, который страшнее даже повелителя ада Эммы, – это дух сонливости. Ну и, разумеется, за все это время я ни разу не приняла душ».

– Почерк у тебя как у мужчины. – Господин Регбист заглянул под руку Сары. Похоже, угловатые иероглифы, которыми Сара заполняла документы, производили одинаковое впечатление на всех, кто их видел. Ответ Сары тоже был стандартным:

– Я занималась чистописанием. По настоянию отца, с самого детства.

Характер отца, офисного работника в небольшой компании, был беспечным. В хорошем смысле он был добр к жене и детям, в плохом – был нетребовательным отцом. Сара почти не помнила, чтобы отец ее когда-нибудь ругал. Его любимым занятием была игра го. Иногда – рыбалка. Бывало, что он, будто вспомнив, приглашал детей составить ему компанию, но ни оба старших брата, ни младший брат, ни сама Сара почти никогда не принимали его приглашений. Отец не делал недовольное лицо. Даже когда ему все отказывали, он только улыбался и говорил: «Понимаю, понимаю», а затем с легким сердцем выходил из дому, просто сказав: «Пока». Такой он был человек. Никогда не давал дочери навязчивых советов по поводу выбора ее жизненного пути. А когда Сара заявила, что хочет стать полицейской, даже стал успокаивать мать, которая была категорически против.

Единственным, чего отец добивался от Сары, было занятие чистописанием. В этом был весь он! «Пиши как следует. Не надо писать красиво. Пиши правильно. Ты пишешь для того, чтобы потом это читали другие».

– Это ж кем надо быть, чтобы заставлять смертельно уставших молодых людей писать рапорты?! Начальники что, выбрали такой метод наказания? – Господин Регбист с недовольным лицом помахал бланком своего рапорта, не заполненным даже наполовину.

– Да уж, метод эффективный.

Сара понимала, что начальством движет не только желание как-то насолить ей и ее напарнику. Действительно, когда в четыре часа утра произошел взрыв бомбы, они нарушили приказ. Но это был сущий пустяк по сравнению с их достижением: благодаря Саре и ее напарнику удалось избежать жертв. Полиция всегда следует принципу «главное – результат», и сейчас это не могло не радовать. Да, сыщик с проседью, руководивший на месте действиями полиции, метал в Сару и Господина Регбиста гром и молнии. Да, им пришлось несколько раз оправдываться перед важным начальством, и каждый раз их ругали. Но все это было лишь формальностью. Кончилось же все тем, что сыщик с проседью похлопал обоих по плечу и поблагодарил за хорошую работу.

Ясно, что начальство приказало написать рапорт потому, что к делу приковано всеобщее внимание. Причем не только со стороны средств массовой информации. Полицейское руководство предвидело, что надо будет отчитываться перед министерствами и ведомствами и, возможно, перед политиками. А значит, надо четко владеть всей информацией по делу. Как официальная структура, полиция не может избежать одержимости такого рода навязчивыми идеями.

Большое значение имело и затишье в инцидентах. Хотя, возможно, дело было в другом. Возможно, начальство так проявляло отеческую заботу о бойцах, прошедших горнило опасных испытаний, и как бы говорило им: «Некоторое время можете спокойно отдохнуть». Сара понимала, что у этого начальственного месседжа есть и оборотная сторона. После того как все отдохнут, начальство нагрузит их по полной. Впрочем, этого желала и сама Сара: «Будет обидно, если меня сейчас отстранят от дела».

И все же хотя бы душ принять… Как раз когда Сара взмолилась об этом в глубине души, в небольшое помещение вбежал сотрудник отделения Кодзимати.

– Общий сбор! Определилась следующая цель преступника.

Сара и Господин Регбист встали одновременно. Время перевалило за девять часов утра.

Было принято решение, что в детские сады и ясли направятся сотрудники отделения Ёёги, а в начальные и средние школы и другие детские учреждения – прибывшие на помощь сотрудники других отделений. Почему детским садам и яслям отдан приоритет перед школами? Как и всегда, объяснений не последовало. Правда, если так подумать, в случае с пунктом продажи газет указания начальства оказались правильными. Так что лучше не бухтеть, а подчиняться распоряжениям. Саре и другим полицейским из отделения Ногата досталась младшая школа. Наступил момент расставания с Господином Регбистом. Вместе с двумя сотрудниками отделения Ёёги Сара отправилась по указанному адресу, где под их руководством была проведена эвакуация школьников. По понедельникам детей в школе обычно много. Гарантий того, что физкультурный зал безопасен, не было [57]. Не оставалось ничего другого, кроме как вывести детей на школьный двор и посадить их на землю, как это делается на уроках физкультуры. Молодой сотрудник отделения Ёёги начал читать скучающим детям импровизированную лекцию по профилактике преступлений. Стоявшие поблизости учителя пребывали в недоумении. Что теперь делать с уроками? Надо ли связываться с родителями? Надо ли отправлять детей по домам?

Сара и другие свободные полицейские искали взрывчатку. Конечно, потом приедет бригада саперов и проведет окончательную проверку. Но это не значит, что им позволительно бесцельно тратить время. Сколько ни задавайся вопросами вроде «Правильно ли предположение по поводу одиннадцати часов?», «Может ли бомба самопроизвольно взорваться?» и так далее – нытьем делу не поможешь. Чрезвычайная ситуация держала в напряжении и начальника команды, и Господина Молчуна, и саму Сару, и это притупляло чувство страха. На проверку разделенного по зонам здания ушло около часа. Кроме того, были проверены и посадки деревьев поблизости, но и там ничего обнаружено не было.

«Похоже, здесь ничего нет», – с облегчением подумала Сара, продолжая поиски между деревьев, растущих вдоль забора. Одновременно в ней все бурлило: как можно выбрать в качестве мишени детей?! На такое способен только конченый ублюдок.

– Сука, я тебе это припомню! В следующий раз, когда встречу тебя, так отмордую, что живого места…

– Саранча!

Сара едва не подпрыгнула от испуга, но тут же облегченно вздохнула. Это напарник, при ком можно без опаски озвучивать самые нехорошие мысли. В этом мире, каким бы большим он ни был, саранчой Сару Коду не мог назвать никто, кроме Тайто Ябуки.

Ябуки подошел к Саре, казалось, остерегаясь, нет ли кого-то поблизости. Затем почти шепотом спросил:

– Можем ненадолго отсюда отлучиться?

Лицо Сары выразило изумление: что бы это значило? Странная осторожность Ябуки и так вызывала у нее плохие предчувствия, но его предложение стало неожиданным.

– Нужно, чтобы ты скрыла это от других…

– В туалет по-большому хочешь?

Нарочитую шутку Сары Ябуки проигнорировал с совершенно серьезным видом.

– Есть одна вещь, которую надо выяснить. Не думаю, что это займет много времени.

– Стой. Только не это. Здесь, похоже, бомб нет. Тем не менее взять и просто так покинуть группу – это никуда не годится.

– Понимаю. Поэтому и обращаюсь к тебе.

«Это безумие… Допустим, я придумаю какую-то отговорку и соглашусь, но как мы будем отвечать за свои действия, когда они вскроются? Да я и не хочу за них отвечать».

– Прошу тебя. Ты ж мне за младшую сестру будешь…

– Произошло что-то?

Ябуки отвернулся от поднятого к нему взгляда Сары. Да, врать он не умеет. Для него, стремящегося стать сыщиком, это, пожалуй, недостаток.

– Был слив из источника, которому можно доверять. Возможно, мне удастся раздобыть информацию о Судзуки.

– Вот как!.. О таких вещах полагается докладывать начальству.

– Информация непроверенная. Поэтому я хочу вначале подтвердить ее.

«Хочу, чтобы заслуга в этом принадлежала мне», – так звучали для Сары слова Ябуки. Впрочем, упрекать его она не собиралась. Вновь оказавшись вместе с напарником, Сара заметила в его поведении какую-то скованность. Во время поисков бомбы казалось, что мыслями Ябуки где-то далеко. «Младшая сестра отличилась в индивидуальной игре. Вместе с сыщиком моего возраста из другого отделения. Отличилась в то время, как я сам праздно стоял в оцеплении…»

«Сам Ябуки в таком ни за что не признается, но в моей голове зачем-то роятся ненужные предположения. Я смогла считать его разочарование и теперь чувствую себя виноватой… В этой школе бомбы нет. А даже если б она и была, эвакуация детей уже завершена. Все, что мы можем делать, – это ждать распоряжений. Максимум – смешить детей показом сценок, как полиция задерживает преступников».

– Подробно объяснить можешь?

– Не могу. Тебе лучше этого не знать.

«Вот как…»

– Хорошо, – прямо ответила она. – Но тогда тебе придется и меня взять с собой.

Ябуки скривил лицо. В какой-то мере он был готов к тому, что Сару придется взять с собой. Впрочем, с такой просьбой, как сейчас, обратиться он мог тоже только к Саре.

– Если ехать, то прямо сейчас. Чем быстрее начнем, тем быстрее вернемся.

Не дожидаясь ответа, Сара зашагала вперед, одновременно вызывая по рации командира группы. «Извините, надо кое-что проверить по поводу взрыва у пункта продажи газет. Мы вместе с сержантом Ябуки воспользуемся патрульной машиной». «Как это?» – спросил командир группы. Сара отрезала: «Извините, это срочно». «Эй…»

– В принципе, ничего из того, что я сказала, не является неправдой.

«Хотя как знать…» – подумала Сара, но решение она уже приняла. Если полученная Ябуки информация окажется достоверной, тогда, конечно же, это будет засчитано как его заслуга. «Однако если затея Ябуки закончится вхолостую и вдобавок вскроется факт самовольных действий, тогда, если я буду вместе с ним, моя заслуга с пунктом продажи газет поможет избежать наказания. Если это произойдет, Ябуки придется угостить меня дорогим якинику».

– За рулем будешь ты.

– Весьма признателен.

Услышав непривычную для уст Ябуки реплику, Сара помолилась: «Пусть слитая информация будет достоверной и важной».

Место, в которое приехали Сара и Ябуки, было со вкусом обставленное, какое вполне может попасть на страницу местного рекламно-информационного журнала. Оно находилось в нескольких минутах езды от школы и примерно в трех километрах к юго-западу от парка Ёёги. Адрес: район Сэтагая, квартал Икэдзири.

Увидев двух вошедших полицейских в форме, бородатый хозяин кафе сделал испуганное лицо и тонким голосом спросил: «Что такое?»

Убедившись, что клиентов нет, полицейские сняли фуражки, и Ябуки вежливо обратился к хозяину:

– Мы прибыли по просьбе человека, оставившего вчера здесь свой мобильный телефон. Хотим забрать его.

– А-а… – Похоже, хозяин понял, о чем идет речь. Он удалился за стойку и тут же вернулся со смартфоном в руке. На первый взгляд, модель была довольно старой.

Надев перчатки, Ябуки взял смартфон. Его пальцы напряглись. Он уже собрался нажать клавишу, но Сара поспешно остановила его:

– Подожди. А вдруг это взрывное устройство?

– …А-а, ну да, конечно.

«Ты вообще в порядке?» Саре стало беспокойно: Ябуки слишком рвется вперед.

На минуту он поднял голову к потолку, затем перевел смартфон в режим авиаполета. Пароля на нем не было. Отключив смартфон от Сети, Ябуки принялся изучать его содержимое. На этот раз напряглись его плечи. Привстав на цыпочки и заглянув сбоку, Сара увидела, что экран смартфона был почти пустым. Не было никаких приложений, кроме предустановленных. Не было не только файлов и изображений, но и зарегистрированных контактных данных.

Ябуки медленно восстановил дыхание, после чего спросил у хозяина:

– Вы помните, как выглядел владелец этого телефона?

– Такой кругленький человек, правильно? Ел омлет с рисом, так и не сняв бейсболку «Дрэгонс».

– Он был здесь впервые?

– Думаю, да. Среди наших завсегдатаев людей с такими задрипанными старыми кепками не бывает.

– А камеры наблюдения у вас есть?

– Камеры?.. А почему вы спрашиваете?

– Просто на всякий случай.

– Камер нет, – не проявляя особого беспокойства, ответил хозяин. Заведение он, похоже, оформил в собственном стиле – атмосфера ретро, негромко играет джаз, нет ни журналов, ни телевизора. Ябуки показал хозяину фотографию. Ответ был не очень определенным: «Вроде бы похож, хотя…» Про обнародованную полицией фотографию Судзуки хозяин тоже не знал.

– Этот господин появился здесь в первой половине дня, думаю, около десяти часов. Сразу после его ухода от него был звонок. Он сказал, что завтра отправит кого-нибудь забрать телефон, попросил меня отложить его и не трогать.

– Я не мог и ожидать, что телефон придут забирать полицейские… – Хозяин пожал плечами.

– А кроме телефона, этот тип у вас ничего не забыл? Например, что-то вроде свертка?

Хозяин покачал головой и уверенно сказал: «Нет».

На всякий случай они попросили хозяина осмотреть все заведение, включая туалет и пространство снаружи. Если что-то обнаружит, чтобы ни в коем случае не прикасался, сразу же отошел и сообщил в полицию.

– Фу-ф… – Они отвернулись от хозяина, который, похоже, плохо понимал, что к чему, и вышли из кафе.

– В принципе, это уже результат, – попыталась подбодрить напарника Сара, но тот принялся с еще большей энергией возиться со смартфоном, продолжая проверять его, пытаясь найти хотя бы малейшую зацепку.

Как и следовало ожидать, это было не так просто. Хотя сам факт того, что вещь принадлежит Судзуки, – уже какое-то достижение. Тем не менее очень подозрительно, что смартфон пуст. Может быть, он превратится в сокровище, если удастся восстановить его данные?

Ябуки, не сдаваясь, продолжал возиться со смартфоном. Сара вызвалась сменить «старшего брата» за рулем по дороге обратно и уже протянула руку к водительской двери – но тут прозвучал голос Ябуки: «Опа!» Замерев, тот снимал футляр со смартфона. На задней стороне обнаружилась наклейка. А на наклейке – буквы.

– Это адрес, – пробормотал Ябуки.

Тодороки был готов ехать на встречу с семьей погибшего Юко Хасэбэ в любом качестве, пусть даже и водителя. Однако после того, как выяснилась мишень следующих взрывов, важность предстоящей встречи неожиданным образом понизилась. «Поезжай ты», – таков был небрежный приказ Цуруку. В качестве напарника Тодороки выбрал Идзуцу. Просмотр камер наблюдения в Нумабукуро тоже внезапно перестал быть важным делом. А главное, Идзуцу был тем сыщиком, который, пусть и недолго, но сидел за соседним столом с Хасэбэ.

Выехав из отделения Ногата, машина направилась на юг по Седьмой кольцевой дороге. Идзуцу вызвался вести машину. Это было не столько данью уважения к старшему товарищу, сколько способом отблагодарить за услугу – Тодороки освободил его от бесплодной работы в кабинете аудио- и видеотехники.

– Даже удивительно, что с ними удалось связаться.

– Да, пожалуй. – Идзуцу не был намерен поддерживать разговор, который явно не задавался.

Тодороки, как и Идзуцу, подробностей не знал. Разве что услышал от Цуруку, что тот попробовал через нескольких знакомых выйти на семью Хасэбэ и что связаться с ними удалось на удивление легко. «Если подумать, им и нет нужды прятаться от людей. Скорее, это мы чурались общения с ними. Может быть, по причине того, что чувствовали собственную вину?»

Ориентируясь по навигатору, они прибыли к месту назначения после десяти часов. Девятиэтажный жилой дом без балконов и выступов внешне напоминал продолговатый столб. По почтовым ящикам было понятно, что на каждом этаже находится по три квартиры. По магистральной дороге перед домом в обе стороны беспокойно носились машины. Дом был не старый, но, похоже, рассчитанный на людей, живущих без семьи, в одиночку. Тодороки слышал, что после развода члены семьи Хасэбэ взяли фамилию его жены и что жена живет сейчас вдвоем с дочерью.

Внезапно он почувствовал тяжесть на душе. Наверное, смешно называть это ощущение «интуицией сыщика», но бывает, что стоит человеку в своей жизни один раз упасть в яму, как он уже больше не может из нее выбраться.

Идзуцу подал знак глазами, после чего Тодороки нажал на кнопку домофона. Ответ последовал незамедлительно. Тодороки представился, и женщина с напряжением в голосе произнесла: «Пожалуйста, заходите». По ту сторону двери с автоматическим замком было так же неприветливо, как и снаружи.

– Извините, что принимаю вас в такой тесноте.

Асука Исикава, бывшая спутница жизни Юко Хасэбэ, жила на четвертом этаже. Как и ожидал Тодороки, планировка квартиры была лишь немногим лучше тех, в которых живут одиночки. «Может быть, стены и пол здесь кажутся мне тусклыми из-за моей предвзятости? Только тапочки странным образом новые…»

– А что ваша дочь? – спросил Тодороки.

Асука взглядом показала вглубь гостиной. За раздвижными дверями, похоже, находилась спальня.

– С ней поговорить не получится?

– У Миу после обеда много работы. И вообще хотелось бы, чтобы вы избавили девочку от разговоров о Хасэбэ.

Несмотря на вежливость слов Асуки, в них чувствовалась нервозность.

«Миу не могла не знать о нашем приходе. Несмотря на это, она даже не вышла поздороваться. Ясное дело, общаться с нами она не желает. Ее нежелание очевидно».

Асука предложила налить чаю, но Тодороки вежливо отказался:

– Постараемся закончить разговор как можно скорее.

Идзуцу уступил Тодороки одно из двух мест за обеденным столиком и встал за его спиной. Асука, севшая перед Тодороки, поежившись, ждала, когда тот начнет говорить. Ее волосы были скромно уложены, но не прятали седины. Кожа Асуки показалась Тодороки настолько болезненной, что даже у него это вызывало беспокойство.

Общая информация об инциденте была сообщена Асуке в тот момент, когда полиция договаривалась с ней о встрече. Тодороки показал ей фотографию Судзуки, на что Асука ответила, что уже видела его лицо по телевизору.

– Я совершенно не знаю его, – ответила она, прямо глядя на Тодороки. – Я спросила и у Миу, но та тоже сказала, что этот человек ей абсолютно незнаком.

– А не было ли такого, что вам кто-то звонил и потом было молчание в трубке? И не возникало ли ощущения, что кто-то идет за вами по пятам или выслеживает вас?

– Такого вообще не было, – Асука коротко покачала головой.

– Подозрительные предметы поискали?

– Да, и внутри квартиры, и в общей части дома, и вокруг него. Бегло, правда, но поискала.

Чувствовалось, что эта женщина была многолетней спутницей стража порядка отделения Ногата. Она сильно устала и запуталась в жизни, но ответы ее заслуживали доверия.

– Если хотите, чтобы другие люди, живущие здесь, тоже произвели поиски, пожалуйста, обращайтесь к ним напрямую. Надеюсь, про нас вы им ничего рассказывать не будете.

– На этот счет, пожалуйста, не беспокойтесь. О подозрительных предметах я спросил просто на всякий случай.

– Еще какие-нибудь вопросы есть?

Тодороки затруднился с ответом. Он и сам не был уверен, что в этом визите есть какой-то смысл. «В отсутствии бомб мы удостоверились, значит, причин засиживаться нет».

– Я, пожалуй, все-таки заварю чай.

Тодороки не успел остановить Асуку: она уже направилась на кухню. Сейчас уходить будет слишком нетактично. Глядя на спину начавшей кипятить воду женщины, Тодороки услышал недовольное щелкание языком над своей головой. Его взгляд встретился со взглядом Идзуцу. Что он хочет сказать? «Давайте, заканчивайте быстрее»? От упрека в этом взгляде Тодороки почувствовал усталость.

«Конечно, у нас нет времени распивать чаи. Если мы закончили, надо уходить, и неважно, тактично это выглядит или нет. Сыщик должен заниматься делом в любом случае, даже если в него бросают камни. Тут и обсуждать нечего».

Но для этого нужна сила. Нужна энергия, чтобы совладать с собственной бесчувственностью…

– Я действительно чувствую себя очень виноватой, – ни с того ни с сего произнесла Асука. Глядя на чайник, она по-прежнему стояла спиной к полицейским. – После того как это произошло с Хасэбэ… после того как вскрылось то, что он долгое время занимался такими вещами, я все время чувствую себя виноватой. И перед полицейскими из отделения Ногата, и перед всеми, кто связан с полицией.

Поднимался пар. Асука взяла банку с чаем и принялась открывать крышку.

– Мне действительно тяжело на душе от того, какие мы вам доставили неудобства.

– От чая я, пожалуй, воздержусь, – бесцеремонно произнес Идзуцу. – Не стоит переводить его на нас. Ведь и одна чашка тоже стоит каких-то денег.

– Но…

– Жизнь-то у вас, наверное, тяжелая?

Не успел Тодороки бросить взгляд на Идзуцу, как последовал ответ:

– Само собой разумеется! А что, не очевидно? – Повернувшаяся в сторону полицейских Асука продолжила с разгневанным видом: – Вы и представить не можете, как мне было трудно. Сразу после смерти Хасэбэ со мной связалась железнодорожная компания. Сказали, что предъявляют иск о возмещении ущерба. Сумма была такой, что у меня перед глазами потемнело. Такой, что я никак не могла ее выплатить. В конце концов я отказалась от всего имущества, включая наследство Хасэбэ. И от дома, и от сбережений, и от пенсии – вообще от всего.

Сжатые кулаки Асуки тряслись.

– Статья в еженедельнике меня поразила, по-настоящему поразила. От Хасэбэ почти не было объяснений. «Я виноват», – вот и все, что он сказал. Не советуясь со мной, решил, что лучше будет расстаться, и подал документы. Я вообще не понимала, что происходит… Думала, что это, должно быть, какая-то ошибка. Что есть какое-то объяснение, которое меня убедит. И поэтому я терпела. Были издевательские телефонные звонки, за мной по пятам ходили какие-то люди. Журналисты устраивали на меня засады. И дочь в университете, и сын на работе все время чувствовали себя виноватыми. Несмотря на это, я верила. Даже после того, как Хасэбэ уволился из полиции, я верила, что это какая-то ошибка и что семья может жить вместе. Верила, что Хасэбэ придет в себя и расскажет, что было на самом деле. Но у меня не было ни одного союзника. Я решила еще раз спросить его, в последний раз: «Это ведь неправда – то, что написано в еженедельнике? Это ведь недоразумение? Были, наверное, какие-то обстоятельства?» На что он ответил: «Я всегда был извращенцем. Мне стыдно, что я такой человек». – Асука ударила себя кулаком по лбу. – Тогда я сдалась. Поняла, что ничего не выйдет. От шока я слегла, а через несколько дней Хасэбэ бросился под поезд… – Асука крепко стиснула зубы. – Это ж надо – выбрать такой способ смерти! Такой идиотизм – броситься под поезд… Лучше б молча и без всего этого шума повесился!

– Хватит уже! – донесся из спальни злой женский голос.

– Извини, Миу, – ответила Асука.

В этом обмене репликами Тодороки и Идзуцу были лишними. Им нечего было сказать.

Асука, пошатываясь, вернулась на свое место.

– Все решили каких-то несколько дней. Ох, если б только я не колебалась с подачей заявления на развод! Если б я прошла все формальности и мы поделили имущество, то по крайней мере я не осталась бы без гроша.

Густой пар продолжал подниматься. Вентилятор неприятно гудел.

– У вас ведь есть и сын? – спросил Тодороки.

С сыном Хасэбэ, как и с его женой и дочерью, он до этого ни разу не встречался и не разговаривал. Хотя Тодороки и работал в паре с Хасэбэ, их отношения так далеко не заходили…

– Господин Тацума, если не ошибаюсь?

– Да… – произнесла Асука и запнулась.

– Он где живет?

Асука отвела глаза, как будто не хотела касаться неприятной темы.

– Дело в том, что после смерти Хасэбэ мы разъехались.

После смерти отца Тацума погрузился в себя, будто превратился в другого человека. Стал меньше говорить, весь как-то угас. Бросил работу, уединился в своей комнате. Младшая сестра стала ругать брата, даже не пытавшегося вернуться к нормальной жизни. Ссоры между ними не прекращались. Иногда доходило и до рукоприкладства.

Первой съехала с их съемной квартиры Миу. За ней – Тацума. Это было в начале весны, примерно через полгода после самоубийства Хасэбэ.

– У меня не было сил, чтобы бороться. Жила в разных местах… – Асука подняла голову. – Тацума уважал Хасэбэ, верил, что у него прекрасный отец… Наверное, верил в него больше, чем я.

От досады у нее тряслись плечи. Затем она понизила голос, чтобы ее не было слышно в спальне:

– Только Миу смогла оправиться от пережитого. Я могу жить здесь благодаря ей. Она позволила мне это.

Асука сказала, что в этой квартире, арендуемой дочерью, она начала жить примерно полгода назад.

– Прошу прощения, а какой работой занимается ваша дочь?

– Она стилист, работает у известного мастера, рабочий день у нее ненормированный, – произнесла Асука. Ее раздраженное лицо говорило: «Только не надо фантазировать всякую чушь». – Дочь с давних пор хотела работать в этой сфере. У меня самой в молодости была похожая работа. Может быть, это мое влияние… – Окончания слов Асуки были едва различимы. – Никакими словами не выразить то, насколько я ей благодарна. Единственное, чего я хочу, – чтобы у нее не было неприятностей.

Асука прикусила губу и опустила голову. Тодороки незаметно отвел глаза.

– Может быть, остановимся на этом? Мне вскоре надо везти Миу на работу.

– Она работает в Токио? – подал голос Идзуцу. Ближайшая станция «Синдзюку» находится не на том расстоянии, чтобы добираться до нее на машине. – Если хотите, можем подбросить ее. Заодно поговорим с ней…

– Господин сыщик… – С удивленным выражением лица Асука посмотрела на Идзуцу. Ее глаза взывали: «Не вмешивайтесь больше в наши дела!». – Она работает в другой префектуре. Спасибо за ваше любезное предложение.

Даже Идзуцу больше не упорствовал.

– На всякий случай, не могли бы вы дать мне контактные данные господина Тацумы? Какие знаете… – спросил Тодороки.

Асука вырвала листок из блокнота. Было видно, что вопрос Тодороки вызвал у нее замешательство, которое она была не в силах скрыть. Записывая номер мобильного телефона и адрес, женщина с возбуждением говорила без остановки:

– Понятия не имею, что собирается делать этот Судзуки, и не интересуюсь этим. Но то, что снова ворошат дело Хасэбэ, – вот это крайне неприятно. Очень прошу, оставьте нас в покое. Я кое-как смогла успокоиться. Смогла как-то смириться. Я была неправа, ничего не понимала в людях. Вот, собственно, и все.

– Зачем ты задал ей тот вопрос?

«Тот вопрос?» По лицу зашедшего в лифт Идзуцу было видно: он не понимает, о каком вопросе идет речь.

– О тяжелой жизни. Разве было необходимо бередить ее раны?

– Какой вы, однако, добрый…

Лифт начал двигаться, и Тодороки замолчал. «Добрый? Это я-то?! Слова Идзуцу звучат как насмешка над моей наивностью как сыщика. Но их можно понять и как презрение к человеку, сочувствующему Хасэбэ. В любом случае возражать я не намерен. Я устал. И сожалею, что повелся на слова Руйкэ. Никакого особенного результата я не добился. Зато меня ткнули лицом в действительность, на которую можно было бы и не смотреть».

– Зачем, спрашиваете? – Лифт еще не доехал до первого этажа, как Идзуцу стал отвечать. – Да затем, что надо было дать ей выговориться.

Его ответ застиг Тодороки врасплох. Идзуцу, не отрывая глаз, следил за лампочками, показывающими этажи.

– Люди же так просто не будут изливать на других свои жалобы.

– Может быть, ты просто заблуждаешься.

– Если и так, то что с того? Я так подумал и поэтому задал вопрос.

Из открывшейся двери лифта первым ступил наружу Идзуцу, за ним последовал Тодороки. Телефон Тацумы, старшего сына Хасэбэ, не отвечал. Надо ехать.

Направляясь к машине, Идзуцу обронил:

– Если подумать, это какая-то странная история. Каким бы известным сыщиком он ни был, с чего еженедельнику обращать внимание на одного из сыщиков? Наверное, случайно увидели, как тот онанирует на месте происшествия…

– Им из больницы сообщили. Господин Хасэбэ посещал клинику.

Слив информации был из клиники. Хасэбэ нарвался на врача, которого не особо волновала конфиденциальность и слова которого были легче мелких денег.

Идзуцу решил съязвить:

– Как и следовало ожидать, вы знаете все подробности!

– Потому что это я надоумил его пойти на консультацию к психологу.

– Неужели?

– Я во время следствия увидел, как он онанирует.

Это признание было лишним. Желая избежать дальнейших расспросов, Тодороки протянул руку к пассажирской двери машины. В этот момент он почувствовал тревогу в груди. Детонация. Предчувствие такое же, как и тогда в Акихабаре. Ощущение, будто вдалеке что-то взорвалось. Тодороки быстро огляделся. Идзуцу подозрительно смотрел на него. По дороге одна за другой проезжали машины. Доставщик посылок заходил в дом. Зрелище было совершенно обыденным. Время – одиннадцать часов.

– Бомбы в Ёёги обезврежены без происшествий, – произнес Киёмия, обращаясь к сидевшему напротив него Судзуки.

Тот, моргнув, беззаботно сказал:

– Вот как? Рад слышать.

Киёмия вспомнил, как сменявший его сыщик недоумевал: «На него можно сколько угодно орать, но этот гад даже не проснется!»

– Но позвольте, господин Киёмия, до одиннадцати часов ведь еще есть немного времени?

– Да, есть еще примерно двадцать минут.

– Значит, еще может быть, что где-то – ба-бах! – и произойдет взрыв.

– Не произойдет. – Киёмия поднял три пальца. – Мы же во всех трех местах бомбы обнаружили.

В одном детском саду, а затем еще в двух были найдены свертки. Нигде они не были тщательно спрятаны – вероятно, на территории детских садов их просто закидывали снаружи.

– Разумеется, мы всеми силами ведем поиски и сейчас. Во всех местах – вплоть до начальных и средних школ. Если где-то есть еще одна или две бомбы, их обнаружение – всего лишь вопрос времени. Даже если мы где-то что-то упустили, до отмены эвакуации есть еще время. Так что жертв не будет.

– Блестяще! Господин Киёмия, я в вас не сомневался!

На лице Судзуки расплылась улыбка, он слегка похлопал в ладоши. В его поведении невозможно было прочитать ни нетерпения, ни раздражения. Киёмия почувствовал облегчение от осознания того, что спокойно воспринимает поведение подозреваемого. Ну да, Судзуки – такое существо, у него не бывает даже разочарования. Он смотрит на происходящее как на телевизионное шоу. Участники шоу разгадывают загадки, а Судзуки хвалит их, когда они дают хорошие ответы. «Он человек другого вида, чем мы. Полузверь-получеловек. Правда, не телом, а душой».

– Таким образом, все взрывы, которые вы вначале предсказали, закончились.

После Акихабары Судзуки сказал Тодороки: «Будет еще три взрыва». Интерпретируя это естественным образом, «Токио доум» – это первый раз, начавший викторину Кудан – второй раз. Соответственно, Ёёги – третий.

Приближалось обеденное время, солнце становилось все ярче. Частички пыли кружились в проникавших в комнату полосках света. Киёмия подумал, что помещение недостаточно хорошо убрано. Перед возвращением в Главное управление надо будет сделать замечание.

Судзуки наклонил голову. Наклонил ее вправо, наклонил глубже, чем это было раньше.

– Но действительно ли на этом все закончилось?

– Неужели скажете, что есть следующая загадка?

Хотелось бы здесь поставить все точки над i. Семь бомб уже выявлено. Да, говорят, их относительно легко изготовить. И все же трудно представить, чтобы Судзуки реально запасся таким большим количеством ТАТП. Но если запас уже израсходован, то и разговаривать тут не о чем.

– Господин Судзуки, что вы предпочитаете? Продолжить игру? Или достойно признать свое поражение?

– Какое поражение? «Девять хвостов» еще не закончились.

– Что касается той игры, я не возражаю: будем считать, что вы выиграли.

– Как так можно? Неприятно, что вы произносите такие черствые слова. Мы же долго играли, дошли до этого места, и вдруг такое… Господин Киёмия, вот увидите: я отгадаю форму вашей души.

Похоже, никуда не деться, надо продолжать игру. С его психологической непробиваемостью поделать что-либо невозможно. Она не идет ни в какое сравнение даже с его наглостью. В любом случае расследование надо продолжать до тех пор, пока жилище Судзуки не будет найдено, а план его не будет раскрыт во всей полноте.

Восьмой вопрос Судзуки был по поводу взрыва в Ёёги. Если бомбы еще остались, тогда он, может быть, даст подсказку о них в девятом вопросе.

– Хорошо, пожалуйста, задайте ваш последний вопрос.

– Ничего, если следующим будет мой вопрос, а не ваш, господин Киёмия?

– Да, пожалуйста.

Сверкающие зрачки Судзуки резко приблизились к Киёмии. Он положил руки на металлический стол и произнес:

– Но ведь еще не закончен мой восьмой вопрос?

– В каком смысле?

– Мы не проверили правильность ответа. Поскольку еще не наступило одиннадцать часов. – Дыхание Судзуки ощущалось совсем близко.

– Считаете, что я солгал?

– Солгали?

– О том, что бомбы обезврежены.

– А! Это, полагаю, правда. Господин Киёмия, вы же не из тех, кто способен на такую ложь? Я это вижу. Я ведь тоже повидал множество разных людей. Правда, в большинстве своем это были люди, которые меня в упор не видели. Ну или, в лучшем случае, эксплуатировали меня как какого-то робота.

– А какую работу вы выполняли?

– Это ваш восьмой вопрос, господин Киёмия?

– Нет, я просто из интереса спросил.

Судзуки уставился на Киёмию. Казалось, он забыл, как надо моргать.

– Никакой значительной работы я не делал. Это же естественно. Я ведь и человек незначительный. В этом отношении мир устроен очень правильно. Значительные люди делают значительную работу, а тем людям, которые значительными не являются, достается работа, которой они достойны. Не могу вспомнить, у кого это было. Кажется, у какого-то иностранного музыканта. В его песне были такие слова: «Каждый получает то, что он заслуживает»… – Судзуки сделал паузу и приподнял край губы. – Тот факт, что вы, господин Киёмия, стали полицейским, а я не стал никем, это, полагаю, результат одного и того же закона.

– Людей, которые не стали никем, не бывает.

– Нет, бывает. Я, например, такой человек. И не только я. Таких, я уверен, довольно много. Они ничего не могут, ничего не создают, на них никто не обращает внимания. Они как булыжники на обочине. Согласитесь, люди, которые могут позволить себе хорошую обувь, не особенно задумываются, когда пинают булыжник ногой? Это же всего лишь булыжник. Человек без лица. Ноппэрабо, безликое чудище. Такое существо – вообще не человек. От общения с ним пользы не будет, может быть только вред. Поэтому все проходят мимо. Вы ведь тоже, господин Киёмия? Вы же проходите мимо тех, кто на обочине, правда? Вы и не интересовались ими никогда, разве не так?

– Я сыщик. Я побольше вашего повидал разных людей.

– В качестве преступников? В качестве подозреваемых? Или в качестве подозрительных личностей?

– А также в качестве потерпевших.

– Ну да, наверное… Но, полагаю, все думают так: «Ладно, какая мне разница».

«Эта его техника рассказа, это его постоянное самоуничижение! – Киёмия напряг мышцы живота. – Из-за этого в меня и лезут эти черные жучки».

– Прошу вас, задайте девятый вопрос.

– Пожалуйста, не торопите события. Я же сказал: мой восьмой вопрос еще не закончен.

– Закончен. Бомбы обезврежены.

– Получается, что и господин Киёмия тоже один из таких людей…

– Из «таких»? Из каких я людей?

– Вот из таких, которые проходят мимо. Кто нас даже взглядом не удостаивает.

– Может, прекратите уже? Какой смысл в нагромождении этих обиженных фраз? Да, вы правы. За долгие годы в человеческом обществе выработались нормы, позволяющие каждому получать то, что он заслуживает. Вот на эти нормы и следует полагаться. Или вы недовольны, что не стали четвертым бэттером в «Джайантс» [58]?

– Мне это не светит. С моим животом даже болл-боем стать невозможно.

– В любом случае, ваша ситуация не была безвыходной. Дело ведь не в том, что общество не обращало на вас внимания. Это же неправда. Это вы сами прятались от общества. Разве не так?

Судзуки сидел неподвижно. Киёмия бросил взгляд на свои сцепленные пальцы. Надо контролировать себя. Нельзя позволять вывести себя из равновесия.

– Пожалуйста, задайте ваш вопрос. Если же ваш восьмой вопрос еще не закончен, тогда, пожалуйста, продолжайте его.

– Я же только тем и занимаюсь.

Внезапно по позвоночнику пробежал холод. «Я что-то упустил из виду? Прямо перед тем, как в детских садах были обнаружены бомбы, у меня зародилось сомнение. Сейчас оно встало в полный рост…»

– Одиннадцать часов, – слабым голосом сообщил Руйкэ.

– Господин Киёмия, – произнес Судзуки. – Общество меня не волнует. Я с вами говорю. И о вас говорю.

«В детских садах бомбы были обнаружены, это факт. Судзуки подложил там аж три штуки. Неужели есть где-то еще?! Мы же проверили насквозь все места, где собираются дети! Детские сады, ясли, начальные и средние школы, детские комнаты и свободные школы. Получается, все это – ложный след? Никаких правил, никаких чертовых загадок, терроризм в чистом виде? И дальше просто где-то тупо будут взрываться бомбы? Тогда я ничего не могу поделать. Такое предотвратить в принципе невозможно».

– Можете оставить подозрения. Мое мистическое озарение соблюдает правила.

«Он что, действительно может читать мысли? Вряд ли. Просто мое выражение лица сейчас читать проще, чем азбуку. Так что удивляться не стоит. Вообще, к чему сейчас думать об этом? Я должен думать о другом: об ответе на загадку. Об ответе на восьмой вопрос. “Этот ответ не ошибочен, наверное…” Так он сказал, когда я предположил, что мишенью будут дети. Я решил, что эта расплывчатая формулировка объясняется тем, что ему надо оправдать ее “мистическим озарением”. Что, я ошибся?.. Я помню эту его скучную длинную речь. Помню, как напрягал нервы, чтобы не пропустить ни единого слова, ни слога. Но так и не понял, с какого момента он начал задавать вопрос. Рассказ о грязных сексуальных желаниях. Разговор о сексуальных преступлениях. Две ночи и четверг. История про крупный выигрыш в патинко. Рассказ о бейсбольных трансляциях, которые он, выпивая, смотрит по телевизору. Пение детей в детском саду. Жу-жу-жу, пчела летит. Молодые люди без желаний. Равная значимость человеческих жизней. Картонные дома, гнилой запах…»

«…Разумность и дикость – казалось бы, они находятся на противоположных полюсах. Но ведь случается, что противоположности образуют единое целое, не так ли? Утро и ночь, солнце и луна. Даже если они так же далеки друг от друга, как голова и ягодицы, это не обязательно означает, что они не связаны друг с другом. Бывает, что ни одну из составляющих нельзя игнорировать. Но выбрать их обе невозможно. А как трудно выбирать между ними двумя… Говорят ведь: “За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь”? Есть и такая поговорка: “Гора родила мышь”. Но, кстати, почему мыши так часто собираются в стаи? Или не собираются? Разве они не издают звуки – пи-пи-пи, тю-тю-тю? Лошади ведут себя тихо. Они, выстроившись в ряд, спокойно стоят в стойле. Твердо и уверенно стоят в ряд у ворот загона. Они ведь выстраиваются в ряд, не так ли? Ничего не могу поделать: голова работает все хуже. Но вот что важно, господин Киёмия. Важно то, сможете ли вы сделать правильный выбор…»

– Господин Киёмия, – Судзуки показал пальцем, – у вас заколка для галстука покосилась.

Позади послышался стон. Его издал Исэ, полицейский из отделения Ногата. Он ошеломленно прокричал: «Посмотрите на это!» Киёмия почувствовал спиной, что сейчас Руйкэ знакомится с поступившей информацией. Рукой, которой Киёмия собирался поправить заколку для галстука, он непроизвольно ударил себя по груди. Пристально посмотрел на сидевшего перед ним человека. Пазл был почти собран. Должно было остаться меньше пятидесяти фрагментов. Только центр был незаполненным. Киёмия заметил, что сейчас там копошились черные жучки. Они грызли фрагменты, казалось бы, уже занявшие свои места.

– Вот оно что… – послышались слова Руйкэ.

– Где это было? – спросил Киёмия.

После секундной паузы последовал ответ:

– В парке Ёёги, у Южных ворот. Там…

Щелк. Киёмия услышал щелчок в голове. «А-а!.. Я слышал об этом. Давным-давно, когда работал в полицейской будке. Это было далеко от моего поста, но я ведь слышал об этом: по понедельникам в одиннадцать часов утра там происходит раздача еды…»

– Как хорошо, что это случилось не с детьми. – Лицо Судзуки было прямо перед глазами Киёмии. – Хорошо, что жертвами стали те, кто жрет бесплатную еду… – Поднятый вверх указательный палец правой руки Судзуки застыл между ним и Киёмией. – Девятый вопрос: вам стало легче на душе?

Фрагменты пазла один за другим посыпались на пол. На их место вереницей стали выползать черные жучки и заполнять собой все пространство. Киёмия схватил палец Судзуки и с силой стал выкручивать его. Ощутил отдачу – скрип кости. «Господин Киёмия!» Не обращая внимания на крик Руйкэ, Киёмия вложил всю свою силу в палец Судзуки.

– Прекратите!

Киёмию схватили сзади за подмышки и оттащили. Судзуки лил слезы, схватившись за свой скрюченный палец. И сквозь слезы смеялся: «Хя-хя-хя!» Смеялся безобидно и с довольным видом.

– Пожалуйста, успокойтесь…

В районе своего плеча Киёмия увидел ярко-красное лицо Руйкэ. На периферии зрительного поля виднелся Исэ, с ошалелым видом сидевший на приставном стуле. Судзуки продолжал смеяться: «Хя-хя-хя». Свет пробивался в комнату. Пылинки плавно плыли в воздухе.

– Он с самого начала показывал варианты ответа… – Это был голос Руйкэ. – Он делал намеки: люди, нуждающиеся в раздаче пищи, люди, живущие в парке… Первая подсказка была об этом.

«Кошелек был выпотрошен, и если б на следующий день не было бесплатной раздачи еды, я, возможно, умер бы от голода…»

– Вторая подсказка – дети, третья – Ёёги. Затем последняя – выбор, кого оставить в живых.

«Но вот что важно, господин Киёмия. Важно то, сможете ли вы сделать правильный выбор…»

– Направления, указанные Мышью, то есть ребенком, и Лошадью, – северное и южное. Затем ворота. Детские сады к северу от парка Ёёги и его же Южные ворота. «За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь…» Я мог догадаться. Если б я знал про раздачу пищи бездомным у Южных ворот, то догадался бы. Но об этом факте я не знал… – В словах Руйкэ проступала горечь. – Пострадали более шестидесяти человек. Скорее всего, будет много погибших.

Киёмия понял: даже после этих слов у него нет особого чувства вины. «Это омерзительно… Неужели мне стало легче на душе?! Я рад, что не пострадали дети. У меня все мысли были только об одном – чтобы дети не стали жертвами. Услышав, что они могут пострадать, я перестал видеть другие варианты. Подсознательно я сделал выбор».

– Вроде бы вы говорили, что преступник, взрывающий людей без разбору, – это зло? – Судзуки смеялся со слезами на глазах. – Тогда кто вы сами?

«Я тот, кто выбрал. Заявляя о равной ценности человеческих жизней, я сделал выбор в пользу детей?»

– Посмотрите, господин Киёмия, – Судзуки поднял свой невероятным образом вывернутый указательный палец – наглядное свидетельство насилия, совершенного Киёмией. – Это и есть форма вашей души.

У того подкосились ноги. Руйкэ изо всех сил пытался поддерживать его. Судзуки, плача, смеялся. На мысли Киёмии накатила чернота, затем белизна. Было ощущение, что проводки в мозгу разорвались. Собранный пазл. Прямо перед разрушением в его пустующую середину вписался фрагмент. «Пазл собрался. Но изображен на нем я сам».

– Спасибо, господин Киёмия. Я получил удовольствие.

Киёмия медленно сполз вниз и шлепнулся на ягодицы. «Все, больше я ни о чем не могу думать…»

– Кто следующий сразится со мной? – произнес Судзуки.

– Следующий? – переспросил Руйкэ.

– Да. Вы ведь хотите прийти на помощь добропорядочным гражданам?

– Значит, твои слова про три раза были ложью?

– Ну что вы. Я не лгу. Я сказал так: «Мое мистическое озарение подсказывает, что еще три раза будут взрывы, следующий – через час». Еще три раза. От Акихабары и до сих пор был первый раз. До сих пор были матчи первого тура… Ах да, конечно же: господа сыщики, я просто сообщаю вам то, что говорит мне мое мистическое озарение.

Когда по рации сообщили, что в детском саду обнаружена бомба, Сара и Ябуки уже были перед зданием, адрес которого был наклеен на тыльной стороне чехла смартфона Судзуки. От кафе, где тот оставил смартфон, до этого места было совсем недалеко. Дом, выглядевший как особняк в западном стиле, был окружен деревьями и располагался в глубине жилого квартала. Он не выглядел ухоженным и был изолирован от окружающего пространства, поэтому походил на дом с привидениями. Эркерные окна на втором этаже были занавешены.

– Ябуки, ответственным за нажимание звонка будешь ты.

– С чего это?

– Меня вчера столько раз заставляли нажимать звонки, что это мне порядком надоело.

Лицо Ябуки стало мрачным.

– Это что, парень по фамилии Сарухаси?

«Как я и думала, тебе не все равно!» Сара улыбнулась про себя – с сарказмом и некоторым удовольствием.

Тем временем Ябуки нажал на кнопку звонка на столбе ворот. Ответа не последовало. Железные ворота были примерно до пояса высотой и служили скорее украшением, чем средством безопасности. Сара и Ябуки обменялись взглядами, после чего последний вошел на территорию, прилегающую к особняку. Внутренний двор зарос сорняками, парадная дверь была внешне эффектной, но при этом производила впечатление грязной. Стены и козырьки над окнами были тусклыми. Должно быть, в прошлом дом выглядел великолепно; сейчас же он, похоже, начал превращаться в барак. Впрочем, на горном велосипеде, стоявшем у входной двери, ржавчины не было.

– Извините! Мы из полиции! – произнесла Сара после того, как Ябуки позвонил в дверь.

Полицейские подождали некоторое время, но ответа так и не было. «Что будем делать?» – глазами спросила Сара. «Да тут, собственно, вариантов нет», – таким же образом ответил Ябуки. Если пошел по скользкому пути, иди до конца…

Ябуки протянул руку к входной двери. Повернул вниз золотистую дверную ручку, и дверь с легкостью открылась. Изнутри повеяло холодом.

– Извините, мы из полиции! – разнесся по особняку голос Ябуки. – Пришли доставить потерянную вами вещь…

– Либо все жильцы в отсутствии, либо тут жил только Судзуки.

– Разве в шерхаусе [59] может быть такое?

Перед приездом Сара из машины позвонила в агентство по недвижимости и выяснила информацию о доме. И земля, и недвижимость принадлежали одному и тому же человеку, чье имя было абсолютно не похоже на Судзуки. Судя по описанию, и внешность, и возраст владельца также были совершенно другими. Сара поинтересовалась, мог ли Судзуки проживать у владельца дома, на что последовал ответ, что этот дом – шерхаус. Похоже, около десяти лет назад владелец – в качестве хобби – начал сдавать его молодым людям с хорошими видами на будущее. Поскольку для него это было хобби, контракт был составлен как попало. Сам владелец лишь несколько раз в год приезжал посмотреть на состояние дома – и практически пустил дело на самотек. «Арендаторам так, может, и удобнее, но вот нам теперь наводить справки о жильцах – сплошная головная боль. Не ясно даже, регистрировались они по этому месту жительства или нет…»

– Тут ведь Токийский университет недалеко находится. Видать, какой-то богач забавляется…

«Тертый калач, все-то ты знаешь», – подумала Сара. Впрочем, впечатление у нее сложилось такое же, как и у Ябуки. Вот только подпадает ли сорокадевятилетний Тагосаку Судзуки под описание «молодой человек с хорошими видами на будущее»? Узнать что-то можно только у владельца недвижимости. Впрочем, вероятно и то, что Судзуки пробрался в дом без его согласия.

– Разрешите войти! – прокричал Ябуки, после чего ступил внутрь дома.

Пол дома был рассчитан – и, надо сказать, это соответствовало его внешнему виду, – что люди будут ходить по нему, не снимая обуви. Сара подумала, что в таком доме ей совсем не хотелось бы жить.

Слева и справа от входного вестибюля располагались лестницы. Внутри дома было не так грязно, как снаружи, хотя и нельзя сказать, чтобы чисто. Впрочем, дом был вполне пригоден для проживания. Даже без включенного освещения дневной свет, проникавший через окно в крыше, давал хорошую видимость. Все это было больше похоже на дачу или гестхаус, нежели на обычный жилой дом.

Коридор разделялся на левую и правую стороны. Ябуки выбрал левую и, на ходу крича «извините!», пошел вперед. В центральной части между коридорами находились гостиная и столовая; там валялись в беспорядке журналы, гитара и балансировочный мяч. Кухня была переполнена посудой. Никто из жильцов посуду, наверное, мыть не любил? С жужжанием летали насекомые, и Саре стало не по себе.

– Какой ужасный запах! – сказал Ябуки, и она кивнула.

Запах был не от пищевых отходов, а от ароматических веществ. Он чувствовался повсюду в доме – слишком густой и скорее отталкивающий, чем приятный. К тому же еще эта температура… Сара подумала, что кондиционер, наверное, изо всех сил старается ее застудить.

– Извините, здесь кто-нибудь есть?

Дверь посередине вела в отделанную мрамором ванную комнату. Так и хотелось спросить: «Не слишком роскошно?» Ванна была пустой.

– Если и дальше так пойдет, то, может, где-нибудь и столик для покера обнаружится…

Ябуки, не поддержав шуточный настрой Сары, проследовал дальше. Личные комнаты жильцов, должно быть, находятся на втором этаже. Если где-то и можно найти информацию о Судзуки, то, пожалуй, только там.

– Ну-ка, что это?

Ябуки застыл на месте. В задней комнате не было двери, вместо нее свисала полупрозрачная виниловая штора. С опаской отодвинув ее, напарник заглянул вовнутрь. За шторой была большая комната, где, вероятно, принимали гостей. В прошедшем времени. Эта комната в прошлом была гостиной.

– Черт! – вырвалось у Ябуки.

За виниловой шторой было аккуратно разложено многочисленное лабораторное оборудование. Вид – почти как в университетской лаборатории. Недаром Сара посещала химическую лабораторию в своей старшей школе. Тут были и лабораторный стол, и колбы, и цветные пробирки, и газовые горелки. Навалены картонные коробки, а мусорные мешки полны пустых банок…

– Лучше не прикасаться. – Сара остановила Ябуки, уже протянувшего руку. Она читала в социальных сетях о том, что есть такие фармпрепараты, что стоит к ним прикоснуться – и они разрушат клетки твоего организма.

– Уже достаточно. Давай доложим в штаб.

«Угу», – ответил Ябуки. Увидев неоспоримые улики, он уже не мог сосредоточиться ни на чем другом. «Твоя заслуга, тебе и докладывать», – хотела сказать Сара. Впрочем, ей не хотелось тратить время даже на препирательства с Ябуки, и она с неохотой взяла в руки рацию.

– Погоди!

Ябуки развернулся вправо. Посмотрев туда же, Сара увидела висевший на стене экран. На нем проецировалось изображение мужчины в костюме. Средних лет, худой, с редкими волосами. Нос крупный. Мужчина, опустив голову, смотрел в одну точку.

– Кто это?

– Господин Хасэбэ, – ответил Ябуки на вопрос Сары.

Юко Хасэбэ… Сара никогда с ним не встречалась. Видела фотографию в еженедельном журнале, но та фотография была черно-белой, а глаза закрашены черной полоской. К тому же сейчас Хасэбэ производил совершенно другое впечатление: щеки ввалились, все тело как бы потеряло жизненную силу.

– Что это за изображение?

Хасэбэ вообще не двигался. Звуков тоже не издавал. Сара подумала, что картинка, может быть, неподвижная, но, присмотревшись, увидела, что фигура Хасэбэ слегка покачивается.

В этот момент Хасэбэ слегка качнул головой, будто собирался сказать: «С меня хватит…». Затем вытянул руку в сторону Сары. Экран стал черным, однако изображение тут же переключилось. Хасэбэ был в той же позе, что и до прерывания видео. Рука, которую он только что вытягивал, теперь вернулась в исходное положение. Это было раз за разом повторявшееся видео-селфи.

Хасэбэ некоторое время глядел вниз, затем посмотрел перед собой. Его вид немного напомнил фотографию в журнале.

«Наверное, эти мои слова будут последними. Есть то, что я хочу тебе сообщить. Донести до тебя свои мысли», – обессиленным голосом заговорил Хасэбэ. Сара и Ябуки впились глазами в экран.

«Все было так, как писали в СМИ. Я занимался такими вещами. Я никак не мог остановиться. Ходил на консультации к психологу, но безрезультатно. Молодой консультант задавал мне настолько глупые вопросы, что я не выдержал и обругал его. Стал насмехаться над ним, назвал недоделанным мошенником. Злых намерений у меня не было. Было просто тяжело. Человек, от которого я ожидал помощи, оказался для меня бесполезен».

Хасэбэ слабо улыбнулся. Это была увядающая насмешка человека над самим собой.

«Да и что с них взять? Они оценивают людей по методичке. Поэтому я и хочу рассказать тебе, что чувствую и что думаю на самом деле».

«Не время сейчас смотреть все это», – подумала Сара, но, не в силах оторваться от экрана, ждала следующей фразы.

Лицо Хасэбэ было наклонено вниз, губы сжаты; казалось, он подыскивает нужные слова. Также казалось, что он обращается к самому себе. Следующие минуты три Хасэбэ ничего не говорил. Продолжал смотреть в одну точку, продолжал искать слова. И никак не мог их найти.

В конце концов он вытянул руку перед собой, как и до этого. Остановил съемку. Изображение прервалось, затем вернулось к началу и запустилось снова.

Сара почему-то продолжала стоять на месте. Три минуты тишины ощущались так, будто ее ударили кулаком в грудь. Трудно было объяснить почему.

Внезапно крышка сундука памяти Сары открылась. «У меня была одна встреча! Правда, не с самим Хасэбэ, а с его семьей. Это было, когда я только-только стала полицейской и меня отправили помочь провести мероприятие по развитию связей с жителями района. Вместе с женой Хасэбэ я готовила суп мисо со свининой. Помню, я сказала ей: “Сочувствую вам. Вы сами не из полиции, но, как члену семьи, вам приходится помогать во всем этом”. В ответ жена Хасэбэ добродушно засмеялась: “Все нормально, меня это совсем не напрягает”. Да, вроде бы тогда и Цуруку приходил посмотреть, как у нас идут дела… “Смотрите не опозорьтесь”, – выступил он. Это меня взбесило. Дело было летом, примерно за месяц до той журнальной статьи… Почему я это вспомнила? – Сару охватило плохое предчувствие. – Почему вообще?.. – задал вопрос ее разум. – Почему вообще здесь это изображение?»

– …Там есть комната.

Ябуки был прав. За экраном была не стена. Комната продолжалась дальше, вглубь. «Что с них взять? Они оценивают людей по методичке». Ябуки пролез под экраном, на котором говорил Хасэбэ, и пошел дальше. Сара последовала за ним.

– О-о! – простонал Ябуки, Сара тоже зажала себе рот. Это была маленькая комната. Никаких вещей в ней не было. Перед большим окном, покрытый полупрозрачной виниловой пленкой, располагался некий предмет. Это был человек, сидящий на стуле.

– Вы в порядке? – Ябуки подбежал к человеку. Наступил на ковер на полу. Положив руку на плечо сидящего, снял виниловую пленку. Это был молодой мужчина. Он был в несколько оборотов примотан к стулу полупрозрачной лентой. Тело было обмякшим. Он мертв? Со своего места Сара увидела большой нос мужчины. Такой же характерный, что и у Хасэбэ на видео…

Этот молодой человек – член семьи Хасэбэ? И потому на экране то изображение…

Ябуки звучно сглотнул слюну. Он застыл, словно погруженный в свои мысли. «По спине кажется, что его вот-вот вырвет», – подумала Сара и шагнула к нему.

В этот момент на периферии ее зрения промелькнуло красное пятно. Оно проступало между полосками ленты в районе солнечного сплетения сидевшего на стуле молодого человека.

– Не подходи! – крикнул Ябуки.

«Что? – Сара не поверила своим ушам. – В такой ситуации – и строишь из себя крутого?»

Не обращая внимания на слова Ябуки, она попыталась дотронуться до его застывшей спины. Р-раз! Ябуки оттолкнул ее обеими руками, и она отлетела назад. Пораженная таким обращением, Сара вознамерилась высказать Ябуки все… Но тут раздался грохот. Взрывная волна, идущая от пола, ударила Сару; она упала на спину, сверху на нее рухнул Ябуки. В ушах у Сары звенело. В голове возникло завывание, как от плохо настроенных динамиков. Сознание опустело, физические силы оставили Сару.

Через время послышались звуки рации. Разлетались торопливые инструкции: «Взрыв, тяжелораненые, парк Ёёги, пришлите бригаду скорой помощи…» Эти слова заставили Сару наконец-то прийти в себя. «Это бомба. Был взрыв. И я попала под него».

Чувства Сары догнали ее разум, она стала изо всех сил дергаться под навалившемся на нее Ябуки. Собрав все свои силы, перевернула его тяжелое тело – и ужаснулась. Правая нога, от колена вниз, отсутствовала.

– Эй! – окликнула Сара. – Ябуки!

Ответа не последовало. Ябуки дышал, но очень слабо. «Ябуки, держись!» Сара похлопала его по щекам. «Нет, прежде всего надо остановить кровотечение. Нет, прежде всего…» Сара запаниковала. Схватив рацию, она закричала:

– Взрыв в частном доме в Икэдзири, район Сэтагая! Ранен старший патрульный офицер Ябуки из полицейской будки Нумабукуро! Немедленно вышлите скорую помощь!

– Икэдзири? Почему?

– Заткнись и быстро делай, что я говорю!

– Нам сейчас не до этого. В парке много раненых. Подожди десять минут.

– Ты издеваешься? А если эти десять минут будут стоить ему жизни?!

Пока Сара кричала, она краем сознания смогла оценить ситуацию. Мужчина, предположительно, был сыном Хасэбэ. Перед стулом, на котором он сидел – скорее всего, на полу, – было установлено какое-то устройство, что-то типа мины. «Ябуки замер не потому, что испугался трупа. А потому, что понял, что наступил на странное устройство. И когда я, ни о чем не подозревая, приблизилась к нему, он своим телом защитил меня. Черт, черт!..»

– Хватит уже, быстро высылайте машину скорой помощи!

«Говорите, в парке есть пострадавшие? Это не имеет никакого значения! Забудьте о них! Главное – спасите Ябуки! Прошу!»

– Ябуки! Очнись! Не засыпай!

Ябуки был без сознания. Сара снова прокричала адрес в рацию, бросила ее и стала вспоминать последовательность действий по спасению тяжелораненых. Освободить дыхательные пути. Проверить наличие ранений. Затем остановить кровотечение. Вроде бы единственная заметная травма – правая нога. Эта рана – какое-то сплошное месиво. Оторванной части ноги нигде не видно. Разлетевшаяся вокруг кровь и куски мяса – это и есть нога? Или с ними смешались кровь и мясо того человека, предположительно сына Хасэбэ? Сара попыталась остановить кровотечение, но из-за этого Ябуки стало тяжелее дышать. Попробовала помочь ему дышать, но из раны потекла кровь. «Нет, не получается… Он слишком высокий. Я не могу одновременно делать и то и другое». Сара стиснула зубы и, мечась взад и вперед, стала молиться. «Пожалуйста, не отбирайте его у меня! Друга, с которым мы сошлись характерами. Который называет меня Саранчой…»

– Есть тут кто-нибудь?

Спасительный голос достиг ушей Сары, и она изо всех сил закричала в ответ:

– Я здесь! Я здесь! Пожалуйста, помогите!

Со стороны входа послышались шаги. Вошли двое мужчин. Это были Тодороки и Идзуцу из отделения Ногата.

– Что это?

– Неважно! Помогите! Он потерял ногу. Нужна первая помощь!

Первым начал действовать Идзуцу. Тодороки стоял столбом, словно в шоке глядя на Сару. «Давай, делай что-нибудь!» – думала она, помогая Ябуки восстановить дыхание. Тодороки вышел из комнаты. «Пусть делает, что хочет. Жалко тратить время на разочарование».

На этой ее мысли Тодороки вернулся, толкая перед собой лабораторный стол на колесах. После чего приказал Саре и Идзуцу:

– Окажете первую помощь – потащим его наружу.

– Что?! Это ж опасно! Нельзя перемещать его без медиков.

– Где гарантия, что здесь нет других бомб?

Сара сообразила: это ведь жилище Судзуки. И здесь на самом деле была бомба. Не такая уж и мощная – уничтожила одного человека и оторвала правую ногу другого, – но все равно это бомба. Неудивительно, если здесь окажутся еще и другие бомбы.

Втроем они обхватили Ябуки и уложили на лабораторный стол. Стали выкатывать его за пределы комнаты, стараясь не вызвать вибрацию. В лаборатории на экране по-прежнему высвечивалось лицо Хасэбэ. Искоса глянув на него, Тодороки спросил Сару:

– Ты можешь объяснить?

– Я ничего не понимаю, – честно ответила она. Однако после этого доложила, что фрагменты тела, разлетевшиеся по маленькой комнате, принадлежат, скорее всего, сыну Хасэбэ.

– Когда мы его обнаружили, он, похоже, уже не дышал.

– Вот как? – Это было все, что ответил Тодороки. Сил спрашивать «почему вы здесь оказались?» у него уже не было. Он приподнял виниловую штору для Идзуцу и Сары, которые толкали стол. Когда они пролезли под ней и вышли в коридор, наконец-то послышалась сирена скорой помощи. Сара почувствовала облегчение, но одновременно ей хотелось рвать на себе волосы. Она уставилась на отсутствующую правую ногу Ябуки. Наверное, ему уже никогда не стать сыщиком.

Было больше девяти утра. Юкари Хосоно с сонными глазами стояла на кухне. Достать из холодильника чай в пакете, налить его в чашку, поставить в микроволновку на две минуты и тридцать секунд. Обычно это занимает одну минуту, но при такой сонливости лучше, чтобы чай был горячим-горячим. За матовыми стеклами давно было светло, но для отяжелевших век Юкари это казалось почти неприятным. Она, прислушиваясь к звукам микроволновки, просматривала смартфон. Открыла соцсети, главную причину своего недосыпания, набрала в поисковике «#взрыв» и стала читать последние сообщения по поводу взрывов на Акихабаре и у стадиона «Токио доум».

Сонливость улетучилась в одно мгновение: «Умерла женщина, пострадавшая от взрыва у стадиона “Токио доум”». В глубине легких пробежал холодок. Прошлой ночью Юкари сама была на Акихабаре. Выпивка с членами кружка. Незадолго до десяти часов вечера она попрощалась с одногруппниками, решившими продолжить выпивку, и села на поезд до «Сэндагаи» с платформы линии Джей-Ар Собу. Это время совпало со временем взрыва. Об этом Юкари узнала уже после того, как приняла душ, нырнула в постель и принялась читать сообщения в групповом чате. Пока она общалась с другими участниками, пришло еще одно сообщение – на этот раз о взрыве у стадиона «Токио доум». Ближайшая станция к стадиону – «Суйдобаси», которая также находится на линии Собу. «Достаточно было ошибиться на одну станцию, и я попала бы под взрыв!» От этой мысли было не по себе. Даже закончив переписку с приятелями, Юкари продолжала рыться в поисках информации до глубокой ночи…

Микроволновка пискнула и затихла. Юкари машинально взяла чашку и, даже не насладившись ароматом, села за обеденный стол. Похоже, ранним утром произошел взрыв еще и в Кудане. Это всего в двух шагах от стадиона «Токио доум»! Юкари поискала информацию о жертвах, но найти не смогла. На душе стало легче, но поиск информации Юкари тем не менее не прекратила.

– Хорошо устроилась! – с язвительной улыбкой произнесла подошедшая мать. – Можно только позавидовать. В такое время чаи распивает…

Не обращая внимания, Юкари отхлебнула чай – и как раз пришло сообщение. Оно было от члена кружка, с которым они обменивались сообщениями прошлым вечером. Тот приглашал Юкари поболтать о взрыве в комнате кружка. В прохладной глубине легких Юкари ощутила слабый трепет. Ей тоже хотелось с кем-нибудь обсудить эту тему.

– Ты уходишь? Вечером возвращайся пораньше.

Ответив что-то неопределенное на привычный вопрос матери, Юкари поспешила в свою комнату.

Доехав до университета на автобусе, она прибыла в комнату кружка после десяти часов. Вечером была одна лекция, но необязательная для посещения, поэтому, когда Юкари увидела членов кружка, она полностью забыла о лекции.

– Слушайте, это вааще ужас!

– Реально опасно было!

– Это заброшенное здание знаменито. В интернете столько ссылок вылезает…

– Мы как раз в то время по этому району шатались. Искали, где бы еще выпить. А когда взрыв был, сидели внутри здания и ничего не слышали.

Юкари присоединилась к компании из четырех человек – парней и девушек – и стала поддакивать. Она и сама не заметила, как соединила ладони, лежавшие на бедрах. Холодок и трепет боролись в глубине ее души. Юкари все ждала, чтобы кто-нибудь спросил: «Ну а ты что, Юкари? У тебя как было? Ты ведь проезжала через “Суйдобаси”?»

«Смогу ли я как следует им ответить?» Чувство загнанности вчера вечером… Гудение в груди, когда утром проверяла новости… Необходимо донести это точно и по возможности в интересной форме.

Слова «ну а ты как, Юкари?» наконец прозвучали, но сразу за ними послышался голос: «Извините за опоздание, ребята». С этими словами в помещение вошел Хасуми, старший товарищ Юкари. Последний участник вчерашней встречи приподнял свои длинные и тощие руки и, едва успев сесть на свободный стул, продемонстрировал всем смартфон со словами:

– Посмотрите-ка на это.

Все окружили Хасуми и стали заглядывать в его смартфон. Юкари сделала то же самое. На дисплее была фотография молодой женщины, стоявшей предположительно в коридоре квартиры. Женщина смотрела в сторону камеры широко раскрытыми от удивления глазами. Одета она была в полицейскую форму.

– Как только я вернулся домой, ни с того ни с сего ко мне нагрянули эти.

– Чё, правда, что ли? Что ты такого сделал?

– Ничего я не сделал, дурак. Они всех жителей опрашивали. Видишь, тут толстая рука видна? Этот тип у них, наверное, сыщик. Я его сфоткал, и он так переполошился!.. Я реально приторчал.

Хасуми, подняв губу, объяснил, что сделал вид, что удалил фотографии, а на самом деле одну из них оставил.

– Сказали, что типа ищут какого-то человека, который ушел из дома и потерялся. И это в такое позднее время! Сразу видно, вранье голимое. Вот тут посмотрите: женщина в руке держит фотографию… Думаю, это фото того бомбиста.

– Ух ты! – послышались возгласы удивления.

Юкари тоже ахнула. Лицо преступника было у самого края фотографии, видны только его короткие волосы. И все равно выглядит он весьма подозрительно.

Хасуми в подробностях пересказал события прошлой ночи. Собравшиеся сопровождали каждое его слово возгласами удивления и шумными репликами.

– Судя по всему, полное ничтожество, – категорично заявил Хасуми. – На морде написано: жизнь не сложилась, все пошло прахом. Видно, нет другого способа привлечь к себе внимание людей, кроме как создать им проблемы. И есть же такие жалкие типы… Для них единственная радость – горе других людей. Хотел бы я разок встретить его. Спросил бы: «Чего ты добиваешься? У тебя совесть есть?» И тут же предложил бы ему сдохнуть.

Все выражали согласие. «Слушайте, на Акихабаре и раньше что-то такое бывало… Тоже ужасный инцидент…» С этой темы собравшиеся перешли к сплетням о своих знакомых:

– Знаете того типа на факультете? Он тоже какой-то странный…

– Такой-то и такой-то из другого кружка завели поддельные аккаунты и теперь каждый день пишут про других гадости и клевету…

От этих разговоров Юкари было некомфортно.

Накануне, придя на место встречи и узнав, что ее заботливой подруги не будет, она подумала: «Вот бы сейчас на этот район упал метеорит…» «В каком-то смысле мое пожелание сбылось». Подумав об этом, Юкари почувствовала боль в легких…

«Разумеется, я здесь ни при чем. Ни о каких бомбах не знала. Да если бы мне и предложили взорвать одну, я бы ни за что этого не сделала. Да, посиделки меня, может быть, и утомляют, но я как-нибудь потерплю… И горя я никому не желаю».

Впрочем…

– А у тебя, Юкари, что было?

– В смысле? – бестолково ответила она.

– В смысле – на платформе взрыва не было слышно?

– А… Ну… думаю, это было после того, как я села в поезд.

– А, вот как?.. Ладно. Ну и хорошо.

Все перешли к следующей теме:

– Серия взрывов – такое ведь впервые в истории?

– Не, в прошлом, наверное, было такое. Например, во время войны.

– Во время войны? Ты о каком времени говоришь?

– Во время войны – значит, во время войны.

– В последнее время тоже какие-то люди шумели про революции и все такое…

– В последнее время – это когда?

– Не знаю; в эпоху Сёва, наверное.

– Знаете… – Юкари наконец решилась вставить слово. Общие взгляды направились на нее. Она напрягла губы, которые хотели уже сомкнуться. – Круто это все.

«Круто?» Девушки из кружка нахмурились.

– Я в том смысле, что это ж впервые такое. Инцидент, и прямо рядом с нами…

– Слушай, Хосоно, – Хасуми скрестил руки и посмотрел на Юкари. – Что тут может быть «крутого»? Человек ведь умер!

У Юкари перехватило дыхание.

– Да, все так, но… я ж ничего плохого не имела в виду… Просто немного…

– Я тебя понимаю, но такое все же при людях лучше не говорить? А то в твоих человеческих качествах начнут сомневаться.

– Да. Простите меня… – затихающим голосом ответила Юкари и крепко закрыла рот.

Кто-то произнес:

– Но все-таки три взрыва и только один погибший – это ведь чудо, правда?

На что Хасуми ответил просто:

– Не в этом дело. Они там информацию дозируют. Все надо самим в Сети проверять. Полиция действовала с самого начала. В районе Кудан, похоже, еще до взрывов дороги перекрыли.

– Это что получается? Полиция знала – и не смогла предотвратить?

– Именно. Выставили себя на посмешище. К тому же и сейчас что-то скрывают от нас. Наверное, знают, когда взорвется следующая бомба.

– А-а, послушайте! Сейчас пришла информация: детские сады эвакуируют!

– Правда, что ли?.. Как все опасно!

– Говорят, начальные школы тоже…

– Не могу поверить. А здесь безопасно?

– Вау, это ж просто война!

– Может, лекции отменят?

Юкари тоже принялась искать информацию в смартфоне. Все так и есть: в Сети появились записи, сделанные, похоже, родителями и учениками. Речь шла о детских садах и начальных школах в районе Ёёги. У Юкари заколотилось сердце.

– А-а!

Один из членов кружка показал Хасуми свой смартфон. Вроде бы опубликовано лицо преступника.

– Да-да, это он! Тот мрачный дядька, фото которого держала вчерашняя полицейская.

Собравшихся охватило возбуждение. Он действительно выглядит опасным. Такой ведь может и сексуальным маньяком оказаться!

– Но почему они пришли в твой дом, Хасуми? Ты вроде бы в Нумабукуро живешь? Если ехать по Джей-Ар, то это же станция «Накано»?.. Юкари, твой дом ведь тоже близко?

У Юкари перехватило дыхание. Кое-как ей удалось слегка кивнуть.

– Я живу в Сэндагае, и расстояние довольно большое…

– Серьезно? А твоя семья как?

– Папа на работе, а мама дома…

– Ты, это, смотри, будь осторожна. Может произойти все что угодно. Правда. Хотя это все круто.

Круто?! Юкари передернуло, когда она услышала слово, за которое ее саму только что отчитали. Впрочем, она проглотила это. Круто… Да, действительно круто.

– Знаете, что я скажу, – с довольным лицом произнес Хасуми. – Смерти еще будут. Наверняка.

Юкари стало трудно дышать. Все рылись в поисках новой информации, галдели. Юкари не могла найти себе места. «Я хочу быть здесь. Но хочу и вернуться домой. Хочу быть вместе со всеми – и хочу быть одна». Кислород бурлил у нее в крови.

– Слушайте, это вообще ужас! – прокричал кто-то. – Пишут, что в парке Ёёги был взрыв! Что это вообще? Ой…

В Сети опубликовали видео. В клубах пыли было видно, что несколько человек лежат на земле. На других кадрах – суетливо бегающие полицейские и медики из команд скорой помощи. Слышны голоса, зовущие на помощь. Раздаются приказы, звучащие как громкая брань.

Все с хмурыми лицами принялись искать видео и информацию. Юкари трясло. Это уже не шумиха в Накано. Ёёги находится совсем рядом с ее домом.

Помимо воли в душе у нее раздалось: «Круто!»

– Ну вот, посмотрите… – услышала Юкари бормотание старшего товарища. – Снова погибшие. Я ж говорил…

Юкари посмотрела на выпяченные губы Хасуми и почувствовала тошноту. Решила: пора уходить. И одновременно подумала: «Мне тоже казалось, что так будет».

– Вы не сядете? – обратился Судзуки к Руйкэ. Его рука показывала на стул с трубчатыми ножками, на котором только что сидел Киёмия. – Ну вот, а я был уверен, что вы проявите смелость и сыграете со мной…

Стоявший рядом с опустившимся на пол Киёмией Руйкэ посмотрел сверху вниз на Судзуки.

– Я ведь прав, господин Руйкэ? Я ж разбираюсь в таких вещах. Это мой конек: я чувствую мысли людей. Вы все время желали этого. Думали: «Я тоже хочу поговорить с ним. У меня это получится лучше…» Господин Киёмия, похоже, на это внимания не обращал, но вы всегда были у меня в поле зрения. Я до зуда чувствовал, как вы прямо извиваетесь, не находите себе места. На вашем лице читалась зависть к господину Киёмии – за то, что не вы, а он со мной разговаривает. В ваших глазах читалась надежда, что господин Киёмия потерпит неудачу… – Вглядывавшиеся в лицо Руйкэ глаза Судзуки расширились. – Вы ведь это понимали? – произнес он, ощерясь. – У вас и предчувствие было: господину Киёмии это не по силам, рано или поздно он допустит промах.

Судзуки посмотрел на Руйкэ, который никак на него не реагировал, и развел руками.

– Хм, странно… Неужели вы испугались? И что теперь? Вместо господина Киёмии опять будет тот сердитый господин сыщик? Не знаю, но как-то мне кажется, что это окажется не самое мудрое решение. Извините, что я повторюсь, но мое мистическое озарение перестает работать, когда на меня кричат. Когда атмосфера становится напряженной, меня автоматически клонит в сон. Наверное, потому, что я так всю жизнь жил. На меня часто злились. Я забывал о делах, которые должен был делать. Или не выполнял поручения, которые мне давали, хотя никаких дурных намерений у меня не было…

– Господин Судзуки, – резко произнес Руйкэ. – Помолчите-ка немного.

Судзуки широко раскрыл свои круглые глаза, а затем судорожно засмеялся. «Хи-хи-хи».

– Хорошо, хорошо, я вас понял. Сделаю так, как вы говорите. Но, господин сыщик, пожалуйста, войдите немного и в мое положение. Смотрите, что сделали с моим пальцем. Мне ужасно больно. Настолько больно, что я, кажется, могу потерять сознание. Настолько, что если я не буду шевелить ртом, то потеряю сознание. Мне так плохо, что никакое мистическое озарение сейчас в принципе не может проявиться.

– Вы получили по заслугам. Разве не так?

– О, как вы заговорили! Это что, такая работа у господ сыщиков – ломать пальцы людям во время следствия? Вы только взгляните! Так изогнулся, что прямо сцена пытки в шпионском фильме…

– Вам так весьма идет, – безразлично произнес Руйкэ.

Лицо Судзуки расплылось в улыбке.

– Господин Исэ, пожалуйста, принесите из медпункта аптечку. А также обезболивающее средство.

– Что?

– И побыстрее!

Ошеломленный Исэ встал, будто в нем включился тумблер. Когда он выходил из комнаты, Руйкэ окликнул его в спину:

– И еще одно: прошу вас не рассказывать никому о том, что здесь произошло.

Обернувшийся в его сторону Исэ вновь произнес:

– Что?

– Не надо рассказывать никому. Это строго секретно. Молчание – золото. Как бы то ни было, всячески рассчитываю на ваше содействие в этом вопросе.

Исэ направил беспомощный взгляд на Киёмию. Не дожидаясь реакции последнего, Руйкэ поторопил его: «Побыстрее!» – и вытолкал из комнаты.

– К чему все это? – послышался голос Киёмии.

Он попытался встать и зашатался. Руйкэ протянул ему руку. Кое-как собравшись с силами, Киёмия произнес:

– Не надо по пустякам проявлять заботу обо мне. Как бы жалок я ни был, я не намерен опускаться до того, чтобы скрывать свое поражение. Я отвечу за случившееся.

– Да, разумеется. Пожалуйста, когда-нибудь, как и полагается, вспорите себе живот. Правда, это можно оставить на потом.

Киёмия скривил лицо – не столько из-за наглых слов Руйкэ, сколько потому, что не мог понять его истинных намерений.

– Если мы доложим руководству, вас, господин Киёмия, скорее всего, отстранят от дела. И тогда, как сказал Судзуки, на ваше место назначат того бешеного следователя. А на него в данном случае рассчитывать не приходится. Тут тебе не мелкий бандюган с интеллектом в минус шестьдесят пять баллов. Я не хочу называть его некомпетентным. Просто это как в игре «Камень, ножницы, бумага»: одни противники ему подходят, а другие нет.

Проводив все еще находившегося в замешательстве Киёмию до стула, Руйкэ слегка выдохнул.

– Продолжать дознание должны вы, господин Киёмия.

Тот потерял дар речи. «Что за глупости? Я ведь облажался по полной. Ты что, хочешь, чтобы я испытал новый позор? Игра ведь уже закончена. Мне не по силам бороться с Судзуки. Я не смогу его переиграть. Да и сам Судзуки не будет вести игру с таким, как я. Какой бы вопрос я ему ни задал, он больше не даст мне ни одной подсказки».

– Ты ведь и сам понимаешь, что мне это не по силам?

– Да, понимаю. Но… – повторил Руйкэ. – И все равно лучше, если допрос будете вести вы, господин Киёмия.

Ком подкатил к горлу сыщика. В его душе пронеслись самые разные эмоции: гнев, унижение, насмешка над собой, жалость. Судзуки со скучающим видом ждал, баюкая свой покореженный палец и показывая, как ему больно. Один только вид этого человека вызвал у Киёмии учащенное сердцебиение. Это не только ненависть. Это еще и трепет. «Я стал испытывать страх перед Судзуки. Я ввязался в противостояние с ним, и теперь на мне лежит ответственность за жизни многих людей. Он вытащил наружу мою истинную природу. Форму моей души. Все это наводит на меня ужас. С этой ношей я не в силах справиться».

– …Надо доложить руководству. И запросить его указаний.

– Предлагаете следовать правилам?

– Да. В противном случае ты станешь таким же, как я.

– Господин Киёмия…

– Все, хватит. Разговор закончен. Меня сменят, я передам дела, представлю рапорт. Буду ждать наказания. Меня это устраивает. Это все, на что я способен.

Киёмия попытался встать со стула, но Руйкэ схватил его за плечо и остановил.

– И вас устроит, если из-за этого следования правилам погибнут люди?

– Что ты хочешь сказать?

– Представьте, что на противоположной стороне дороги на человека напал какой-то хулиган. Вы не побежите его спасать, потому что горит красный свет светофора? Смиритесь с тем, что ничего нельзя поделать? – Детское лицо Руйкэ приблизилось к Киёмии настолько, что можно было чувствовать его дыхание. – Как бы это ни было обидно, но таковы декорации в спектакле, который устроил Судзуки. Мы не имеем права просто стоять перед декоративным светофором. Если вы не можете справиться с ним, это сделаю я. Но тогда, пожалуйста, помогите мне.

«Ты к этому все подводил? Городил весь огород этот ради того, чтобы я согласился на твое предложение? Ради этого болтал даже то, чего у тебя и в мыслях не было? “Лучше, если вы, господин Киёмия, будете вести допрос…”»

В этой следственной комнате нет «магического зеркала» для наблюдения снаружи, здесь не записывается ни звук, ни изображение. Поэтому достаточно, чтобы Киёмия согласился. И еще – чтобы Исэ печатал протокол. Тогда допрос сможет вести и тот, у кого на это нет полномочий. В тексте протокола все это можно будет скрыть.

Руйкэ ждал ответа. Не моргая, он продолжал смотреть на Киёмию.

Вспомнились те опасения, которые тому приходилось слышать по поводу эмоционального облика Руйкэ: «У него чрезмерное интеллектуальное любопытство; имеются гедонистические наклонности; отсутствует эмпатия к преступникам и жертвам преступления».

– Я перейду дорогу. Даже если это будет автодром, по которому машины носятся со скоростью в двести километров в час.

Лицо Руйкэ слегка покрылось краской, глаза за круглыми очками казались возбужденными. У Киёмии возникло подозрение. «Ты искренне хочешь остановить преступления? Или же…»

Вернулся Исэ. Руйкэ жестами приказал ему обработать сломанный палец Судзуки. Если б с ним пришел еще кто-нибудь, замысел Руйкэ рухнул бы. Однако Исэ не проговорился, как и было приказано. Он вернулся так, чтобы его никто не заметил. Сердце Киёмии дрогнуло – непонятно, от облегчения или страха.

Внезапно громко зазвонил его смартфон. Это был интендант Столичного управления полиции.

Стоило Киёмии выйти из комнаты и ответить на вызов, как в его ухо ворвалась ругань:

– Это беспрецедентный провал! Что же ты сделал?! И как теперь будешь отвечать за это?

Вздох Киёмии был коротким и глубоким.

– Меня заменят?

– Если хочешь бросить это дело…

На такое невозможно ответить «да». Между слов интенданта скрывался намек. «Если сейчас откажешься вести это дело, на тебе будет клеймо непрофессионала». Одновременно его слова выглядели как ход в игре: в случае чего всю ответственность можно будет свалить на Киёмию. Уже принято решение о том, что руководство полиции выступит с извинениями. Там оно, наверное, захочет списать все на некомпетентность и самовольные действия работников на местах, рассчитывая, что при таком объяснении причин произошедшего можно будет как-то рассчитывать на прощение. Отсутствие аудио- и видеозаписи они, наверное, спишут на то, что «таково было пожелание Судзуки, а Киёмия пошел у него на поводу».

У него больше не было ни желания защищаться, ни практического расчета. «Если скажут оставить это дело, оставлю. Сил сопротивляться такому решению у меня уже не осталось». Так рассуждал Киёмия. До недавнего момента…

– Доверьте это дело нам, – с отчаянностью в голосе произнес он. – Мы обязательно переиграем Судзуки. Точнее, так: переиграть его можем только мы.

Ответа не последовало. Киёмия, собравшись с силами, произнес, обращаясь к нерешительной тишине в трубке:

– Никаких проблем для вас мы не создадим.

Три секунды ожидания.

– Ладно, – прозвучал резкий голос интенданта. – Но тогда так: хоть умри, но результат должен быть.

Вернувшись в следственную комнату, Киёмия обменялся взглядом с Руйкэ. Наверняка интендант воспринял его слова так: «Дайте мне шанс реабилитироваться! Головой своей отвечу…» «Не сомневаюсь, это было именно то, что он хотел от меня услышать. Хотя при этом наверняка не догадывается, что меня сменит этот коротышка…»

– Смотри, Руйкэ, – с усилием произнес Киёмия. – Напортачишь – тебе тоже придется отвечать.

Его тонкие губы изобразили жестокую улыбку. Он непроизвольно сжал кулаки, ногти впились в кожу. Это был трепет, совсем немного отличавшийся от того, который он испытывал перед Судзуки.

Исэ закончил бинтовать палец подозреваемого и дал тому таблетку обезболивающего. Руйкэ с планшетом в руке подошел к металлическому столу. Его кроссовки по-прежнему были ужасно белыми.

– Вам в туалет не надо? Разговор будет долгим.

– Не надо, – ответил Судзуки. – Признаюсь, когда мне сломали палец, я немного обмочился. Ничего страшного?.. Меня самого все устраивает.

– Пожалуйста. Как будет угодно.

Руйкэ расположился напротив Судзуки. Севшему на место помощника Исэ Киёмия написал записку: «Продолжай писать, что допрос ведет Киёмия». Лицо Исэ выразило недоверчивость, но, встретив жесткий взгляд Киёмии, он молча кивнул.

– Что ж, господин Судзуки, начнем уничтожение оборотня.

– Правда? – Судзуки глубоко вздохнул и понурился. – А вы, однако, невежливый человек.

– Моя фамилия – Руйкэ. Слово «оборотень» означает, разумеется, преступника. Никто, кроме самого преступника-бомбиста, не будет сердиться из-за этого слова. Или ты настолько туп, что тебе надо такое растолковывать?

– Ха-ха! – Судзуки хлопнул в ладоши, скривил лицо, показывая, как ему больно, затем вновь засмеялся. – Ха-ха-ха… Потрясающе! Сколько неприязни. Вы что, «язвительным стендапом» занимаетесь? Но правильно ли вы поступаете? Вам же не за что зацепиться, кроме моего мистического озарения.

– Это было просто приветствие. Говорить «здравствуйте», касаясь тремя пальцами [60] пола, – слишком чопорно. Еще крапивница по коже пойдет…

– У вас нездоровый вид, господин сыщик.

– В следующий раз подарю вам зеркало. И еще, господин Судзуки: моя фамилия – Руйкэ.

– О, извините, я забыл ее… Это все моя бестолковая голова. Я ж тупой Тагосаку.

– Я знаю.

Маленькая спина Руйкэ наклонилась вперед. Положив руки на стол, он произнес:

– Ну что, начнем игры второго тура? Если я смогу найти и обезвредить установленные бомбы, значит, победил я. А заодно раскрою подробности, касающиеся этого дела.

– У вас замечательный настрой. Но, простите, в чем тут для меня выгода?

– Вы сможете насладиться игрой.

Лицо Судзуки расслабилось.

– Без стимулов ваше мистическое озарение ведь работать не будет, правильно? Можем сыграть в «Девять хвостов», а можете придумать какую-нибудь другую игру, мне все равно. В любом случае я составлю вам компанию.

– «Девять хвостов» – не выдумка. Эта игра наверняка где-нибудь существует… Где-нибудь в Японии. – Подобно Руйкэ, Судзуки наклонил вперед верхнюю часть тела. – Впрочем, приятно, что с вами можно быстро договориться. Что же касается второго тура, то он…

Раздался громкий стук отодвинутого стула. Киёмия посмотрел на соседнее место. Исэ стоял на ногах. Он не отрываясь смотрел на свой лэптоп, беззвучно открывая и закрывая рот.

– …То он уже начался. Или же, господин Исэ, уже закончился?

Киёмия заглянул в лэптоп. Информация по последствиям взрыва в парке Ёёги обновлялась. Подтверждена гибель одиннадцати человек, более сорока человек получили ранения разной тяжести. Киёмия стиснул задние зубы и кулаком ударил себя в грудь. Это худший из возможных исходов. Но разве такая информация может вывести Исэ из равновесия? Подавив желание закрыть глаза, Киёмия стал читать самые свежие сводки. Взрыв в частном доме в Икэдзири, район Сэтагая. В результате взрыва бомбы, предположительно установленной на полу этого дома, пострадал сержант Тайто Ябуки из отделения Ногата; он без сознания, в критическом состоянии.

То же самое отделение полиции! Неудивительно, если Исэ знает этого человека. И все же вид у него был странным. На его лице читалось нечто большее, чем удивление и тревога, – на нем отпечатался страх.

Руйкэ возился со своим планшетом. Проверил информацию – «понятно» – и, глядя на Судзуки, сказал:

– Ты, значит, съел господина Исэ?

Губы Судзуки растянулись.

– Съел?! – Он притворно клацнул зубами. – Я часто ем то, что не могут есть другие, но вцепиться зубами в человека – нет, такого со мной никогда не было. Давным-давно я встретил девушку с такими наклонностями, и она один раз укусила меня. Может быть, на мне и сейчас есть отпечаток ее зубов…

– Судзуки! – Исэ ударил кулаком по стене. – Сволочь!..

«Ты что, предал меня?» Он не произнес эти слова, но именно они послышались Киёмии.

– Я все расскажу. Затем мы выясним информацию про девочку Минори, и тогда станет ясно, кто ты такой!

– Минори? – Судзуки с недоумевающим видом слегка пожал плечами. – Это еще кто?

Исэ остолбенел. До него дошло. Судзуки обвел его вокруг пальца. Манипулировал им, как хотел.

– Сядь, – приказал Киёмия. Исэ готовыми заплакать глазами посмотрел в его сторону. Его взгляд заключал и мольбу, и желание оправдаться. «Ладно уж, садись…» – Киёмия потянул за одежду Исэ и силком усадил его на стул. И заставил рассказать обо всем, что было между ним и Судзуки.

Это было самое банальное и глупое из всего, что можно было представить. Разумеется, забытый смартфон был наживкой со стороны Судзуки. Тот рассчитывал, что следователи, узнав адрес, автоматически направятся в этот дом. Кто бы туда ни пошел, бомба-ловушка в любом случае должна была сработать. Но тут Судзуки встретился персонаж по фамилии Исэ, и он решил использовать его в качестве необязательной приправы к своему блюду.

Исэ опустил голову, обхватил руками свои плечи и затрясся. Его зубы лязгали, глаза закатывались. Вид Исэ не вызывал ни жалости, ни презрения. Возбуждение Киёмии еще не прошло, но он понимал, что коллега, наверное, уже сломался. «Тем не менее выпускать его из этой комнаты нельзя – пока мы продолжаем играть не по правилам».

– Господин Киёмия, я…

– Замолчи. Если хочешь, чтобы я помог тебе выкрутиться из этой ситуации, оставайся здесь и сиди тихо.

Не дожидаясь ответа Исэ, Киёмия размял пальцы и придвинул к себе лэптоп. «Единственный, кто может дальше составлять протокол, это я сам».

– Грязными приемчиками пользуешься, господин Тагосаку. – Манера речи Руйкэ внезапно стала развязной. Удивленный этой грубостью, Киёмия решил подправить формулировку и убрать упоминание о том, что Судзуки манипулировал Исэ. И напечатал: «Грязными приемчиками пользуетесь, господин Судзуки».

– Грязными приемчиками?! Это я-то?! Бросьте эти шутки! То, что сказал господин Исэ, – полный вздор. Он оговорил меня. Я не имею ни малейшего представления об этом.

– Кстати, нам удалось получить твой смартфон. Он попал под взрыв, и мы были готовы к тому, что от него ничего не останется. Но, знаешь, современная электроника на удивление прочная. В смартфоне, наверное, есть и о тебе информация?

– Как знать… Если это мой смартфон и если я его потерял, то что-нибудь в нем должно быть.

– Хм… Информации становится все больше и больше. Написано, что частный дом, в котором был взрыв, – шерхаус, внутри которого была куча всякого лабораторного оборудования.

– Руйкэ!

– Ничего страшного. Тут нет сведений, которые нам выгодно было бы скрывать от этого типа. Будем играть в открытую. В открытую, правда, Тагоша?

– Я не против такого фамильярного обращения. Звучит так, будто мы закадычные друганы. Всегда мечтал о таком.

– Рано или поздно ты пожалеешь. О том, что встретил меня. Так пожалеешь, что ночью спать не сможешь.

– С нетерпением этого жду.

Руйкэ фыркнул. С позиции Киёмии выражения его лица видно не было.

– О как! Там, оказывается, было видео с Юко Хасэбэ. Наверное, его предсмертное обращение… Интересно, что бы это значило?

– Не знаю. Если что-то такое есть, я тоже хотел бы посмотреть.

– Погибшим от взрыва был, похоже, сын Хасэбэ. Правда, есть показания свидетелей, что он к этому времени уже был мертв…

– Мне жаль. Жаль, когда кто-то умирает. Выражаю свои соболезнования.

– Ты ведь жил вместе с ним?

– Что? – Судзуки сделал круглые глаза. – Я?! Вот как?

– Не прикидывайся. Установлено, что сын Хасэбэ был жильцом этого шерхауса. А Ябуки направился туда по твоей наводке. Изобразить, что ты не при делах, не получится.

– Я забыл, господин сыщик. Я ж вам много раз говорил: я был пьян, у меня потеря памяти.

– И при этом ты помнишь результат матча «Дрэгонс»?

– Я слышал, существует много видов амнезии. Это настоящая загадка человеческого организма, которую не постичь здравым смыслом.

– Твои симптомы, как я посмотрю, весьма тяжелые. Ты даже фамилию мою никак запомнить не можешь.

– Простите меня. У вас сложная для запоминания фамилия.

– Руйкэ. Всего три слога – «ру», «и», «кэ». R. U. I. K. E… Слышь, Тагоша, – Руйкэ откинулся на стуле. – Получается, остался один тур?

– Получается. Если верить моему мистическому озарению.

– Наше общение будет на удивление непродолжительным.

– Это очень грустно. Мы ведь стали закадычными друганами.

– А каковы будут условия в игре третьего тура?

– Условия?

– Есть же причина, по которой ты разбил все на три тура? В первом туре использовались бомбы с часовым механизмом. Во втором туре – бомба-ловушка. Ты же не станешь в последнем туре повторять тот же прием, что и раньше? Если повторишь, то и ладно, я над тобой смеяться не буду. Но для тебя же это вопрос принципа. Тебе же нужно, чтобы взрыв произошел при каких-то определенных условиях. Мне, по крайней мере, так кажется.

Судзуки не стал отвечать.

– О, я был прав? Смотри, я уже добился первого твоего сожаления…

– Я что-то могу получить, если накопится много сожаления?

– Я ж сказал: подарю тебе зеркало. – Руйкэ положил оба кулака на металлический стол. Положил их на ширине своих плеч – прямо как маленький ребенок, ожидающий свою порцию еды. – Только вот не знаю, будешь ли ты еще дышать к моменту, когда у тебя накопится сто сожалений…

– Как это смело и эффектно! Если хотите, может быть, и вы, господин сыщик, мне палец сломаете?

– Тагоша, у меня принцип – не делать бесплатно то, что доставляет людям радость.

– А если не бесплатно, сделаете? Если я скажу, что объясню, где установлены бомбы, вы мне палец сломаете?

– Сломаю. Запросто сломаю. Если пожелаешь, отрублю. Могу сделать из него сосиску и сервировать тебе на тарелке вместе с брокколи.

– Тогда уж лучше маффин. Маффин с сосиской и яйцом.

– Ладно, рецепт выясню в интернете… Ну как, возникло желание говорить?

– Желание говорить у меня было с самого начала. Но вот мистическое озарение…

– В полдень ведь что-то произойдет?

Судзуки опять замолчал.

– Твой график составлен довольно аккуратно, не так ли? Ты позволил полиции задержать тебя так, чтобы успеть ко времени взрыва в Акихабаре в двадцать два часа. Ты заставил нас поверить про взрыв у стадиона «Токио доум» в двадцать три часа. Ты завладел инициативой, начал игру «Девять хвостов» и дал нам подсказку по поводу Куданситы – за два часа до того взрыва, который случился в четыре часа утра. То же самое было и в случае Ёёги. Как бы это сказать… все настолько четко выверено, все настолько тютелька в тютельку, что даже конвульсии вызывает. Складывается впечатление, что ты смог просчитать все наши действия.

«В Ёёги мишенями стали в общей сложности четыре места: три детских сада плюс Южные ворота парка. Если б отсрочка по времени была равна одному часу, неясно, смогли бы мы предотвратить взрывы в детских садах. Судзуки намеренно задал такое время, чтобы была возможность решить его головоломку. Можно сказать и наоборот: он убил возможность для оправдания – “головоломку не разгадали, так как не было времени”». Именно поэтому травма Киёмии была такой глубокой: он не справился с загадкой про Южные ворота, хотя время у него было.

– Кроме того, ты же знал, что господина Тодороки заменят? Ты заявил, что хочешь, чтобы он вел дознание, хотя прекрасно знал, что его обязательно сменит кто-то из специальных отделов полиции – вроде нашего. Заявил ты это для того, чтобы не покидать эту комнату. Ты откуда-то знал такие детали. Если только не из каких-нибудь книжек, то… – Руйкэ многозначительно посмотрел на Судзуки, – может быть, тебе это посоветовал сын Хасэбэ?

Действительно! В душе Киёмии раздался крик. Действительно, для сына сыщика вполне естественно интересоваться работой своего отца. По крайней мере, у него была возможность получить нужные знания.

Непроизвольно Киёмия принялся вспоминать биографическую справку на сына Хасэбэ, имевшуюся в общем полицейском приложении. Имя – Тацума, возраст – двадцать семь лет. Из-за самоубийства отца оставил работу в косметической компании, примерно два с половиной года назад начал жить в шерхаусе. Последнее образование – выпускник кафедры химии факультета естественных наук.

– После смерти отца совсем потерявший себя Тацума стал жить отдельно от семьи. Интересно, где он жил до того, как поселился в шерхаусе? Может быть, как это ни покажется странным, он жил в парке?

Это стыкуется с тем, что Исэ услышал от Судзуки. «Новенький бездомный, у которого не было душевных сил продолжать жить». Тацума – тот человек, о котором некоторое время заботился Судзуки и который в благодарность за это позвал того к себе домой?

«Тацума стал жертвой…» – эта предвзятая конструкция разваливается.

– Предположение, что ты по совету Тацумы поселился в шерхаусе, не так уж и плохо, как думаешь? Там вы странным образом сошлись характерами и начали вынашивать безумные планы.

– Значит, – с кривой улыбкой начал Судзуки, – вы хотите сказать – если считать меня бомбистом, – что мы с этим Тацумой были сообщниками?

– Это возможно, не так ли? Полицейские, найдя твой телефон, добрались до шерхауса, это факт. Тацума был там, это тоже факт. Его разорвало на куски – тоже факт. Все сходится. Не подозревать тебя было бы просто халатностью или некомпетентностью.

У Судзуки был сообщник? Допуская такую возможность, Киёмия все же не рассматривал ее всерьез. У него, как до этого и у Тодороки, эта картина не укладывалась в голове: Судзуки с кем-то вступил в преступный сговор. Впрочем, если напарником был Тацума, тогда дело другое. Тогда фрагменты картины будут стыковаться друг с другом. Как выпускник кафедры химии, Тацума обладал знаниями, которые могли пригодиться для изготовления бомбы.

Но в таком случае почему он умер?

– Это ты его убил?

Судзуки, продолжая смеяться, слегка пожал плечами.

– Мертвый человек не может сам себя привязать к стулу. Он кинул тебя, предал? Или ты с самого начала собирался избавиться от него?

– Не знаю, но ведь это вполне могло быть и самоубийство? А после того как он умер, кто-то привязал его к стулу.

– Ха-ха, да, действительно… И это, значит, стало мотивом для твоих преступлений? История типа «я исполнил предсмертную волю мстителя, по вине родителей отвергнутого обществом». Трогательно, аж слезы на глаза наворачиваются! Практически повесть о настоящей дружбе, вызывающая сексуальное возбуждение у учащихся второго класса средней школы [61].

Улыбка Судзуки постепенно угасала.

– Кому нужен этот дешевый спектакль? Ты же не испытываешь никакого особого волнения. Хотел бы скрыть произошедшее – не упоминал бы с самого начала имя Хасэбэ.

– А у вас хорошо подвешен язык, господин сыщик. – Улыбка вернулась на лицо Судзуки. – Но ведь все это совершенно не объясняет, почему в полдень должно что-то произойти.

– «Дрэгонс» ты ведь тоже позаимствовал у Хасэбэ и его сына, верно? Твои слова про интерес к бейсболу – вранье. Хасэбэ был фанатом-«драконщиком», причем до такой степени, что даже в имени сына использовал иероглиф «тацу», «дракон». Возможно, это совпадение, но и второй иероглиф его имени, «ма», «лошадь» [62], – тоже один из знаков зодиака. В твоей загадке про Ёёги была подсказка про «лошадь». Она же стала и подсказкой на будущее. Так? Час Лошади по зодиакальным часам – промежуток времени с одиннадцати до тринадцати часов, истинный час – двенадцать часов, в колокол бьют девять раз.

Руйкэ поднял вверх девять пальцев, будто предлагая Судзуки их пересчитать.

– Сама игра «Девять хвостов» тоже ведь была скрытой подсказкой – «в полдень что-то произойдет», не так ли? Но фокус твой слишком изощренный. Обычно людям такие загадки не по силам. Однако за тебя, Тагоша, можно порадоваться: тебе повезло встретиться с таким прекрасным разгадывателем загадок, как я.

Судзуки не открывал рта.

– Что случилось? Ты что, не отмахнешься от моего объяснения? Не заявишь, что оно притянуто за уши? Если нет, значит, ты и сам признаёшь, что мой ответ правильный. А что, собственно, тебе остается? Даже если ты сейчас и придумаешь какую-нибудь отговорку, ничего уже не изменится. Все равно тебе придется испытать унижение, когда в полдень что-то случится.

– Что-то я себя нехорошо почувствовал… Мое мистическое озарение совсем не собирается работать. В этом, наверное, виноваты вы, господин сыщик.

– Как скажешь, я не возражаю.

– Правда? Даже если бабахнет?

– Угу. Я не из тех, кого это волнует.

Глаза Судзуки слегка расширились. Это был взгляд человека, забывшего о том, что надо разыгрывать спектакль.

– Всегда и всюду умирают люди. Не так? – Руйкэ выпрямил спину и посмотрел на Судзуки сверху вниз. – Если хочешь остановить игру сейчас, так и скажи. Ты же в любом случае отправишься в тюрьму. Будешь в одиночной камере каждый день, каждую ночь вспоминать мое торжествующее лицо.

Киёмия не мог определиться, правильна ли выбранная Руйкэ линия. Как до этого сам Киёмия – или даже в большей степени, – Руйкэ пытается выстроить отношения с Судзуки. Неравные отношения – такие, в которых он не проиграет Судзуки, а наоборот, сможет победить его.

Понимая это разумом, Киёмия в то же время не мог унять беспокойство на душе: «Ты это говоришь от чистого сердца? Тебе и правда все равно, умрут люди или нет?»

– Вы что, не думаете, что в полдень будет взрыв?

– Наверное, не будет. В противном случае ты уже приступил бы к игре. Твои слова про полдень тянут в лучшем случае на анонс перед игрой. Ты просто возбуждаешь интерес к своему рассказу, а затем говоришь: «Главное блюдо – после рекламы». В чистом виде сценарий, придуманный трехгрошовым писакой.

– Скажите, люди вас, наверное, не любят?

– Не знаю. Я же всегда ношу маску.

– Хм-м, – Судзуки пожал плечами. – Интересно. Господин сыщик, вы очень интересный человек. – Впрочем… – Он поднял лицо. – Похоже, нам с вами не суждено стать друзьями. Заявление про закадычных друганов я забираю назад.

– Это притом что я обеими руками за?

– К сожалению. Так всегда: чувства – всегда штука односторонняя. И когда ты в ком-то нуждаешься, и когда кто-то нуждается в тебе.

– Что тебя не устраивает? Поведешься со мной, потом расстаться не сможешь… Все про меня так говорят.

– Но ведь вы, господин сыщик, мне не дадите…

– Если ты о горечи поражения, ее ты точно получишь.

– Ну зачем она мне? Я и так бесконечное число раз испытывал ее. Смотрите, тут ее полным-полно. Живот забит под завязку.

– И что же тебе нужно?

Язвительный тон в речи Руйкэ исчез. Он тоже не может найти разгадку. И хочет ее найти.

– Ты вроде как обязан отвечать. К тому же у господина Киёмии вроде как оставался один вопрос, – Руйкэ направил на Судзуки указательный палец. – И смотри, не увиливай. Чтобы не было этих «без комментариев». На этот раз я отгадаю форму твоей мелочной душонки.

– Звучит интригующе, – с улыбкой произнес Судзуки, глядя на уставленный на него палец. – Звучит очень интригующе. Но ведь вроде как и полдень скоро наступит?

– Есть еще десять минут.

– Понятно. Кстати, господин сыщик. Скажите, бывало ли так, что вы хотели убить человека? – совершенно обычным тоном спросил Судзуки.

– Да, бывало, – ответил Руйкэ, сложив руки. – Разумеется, бывало. Изо дня в день такое бывает. Хотелось убить мужика, который рыгает в переполненном поезде, слишком сильно надушенную женщину, перекрашенного в блондина парнишку из круглосуточного магазина, который забыл положить мне в пакет палочки для еды. Я искренне надеюсь, что всех их покусают американские ядовитые ящерицы.

– Ну зачем же поручать такое дело ящерицам? Не лучше ли самому грохнуть разом всех тех, кто вас бесит? К тому же вам, господин сыщик, с вашей профессией не составит труда сделать так, чтобы вас не поймали.

– Я ж не Микки Нокс [63]. И вообще, что за манера – пропускать мои вопросы и задавать свои? У тебя что, не голова, а баскетбольный мячик?

– Ну зачем вы так? У нас же просто легкая беседа. Мы беседуем, чтобы поближе узнать друг друга.

– Это слишком хлопотно. Оно того не стоит. Вот причина, по которой я не убиваю людей.

– Ясно, – кивнул Судзуки. – То есть это не потому, что «убивать нельзя, так как убийство – зло»?

– Ой, прости меня. Тебе будет трудно продолжать, если я не дам такой ответ? Знаешь, не надо пытаться сыграть со мной на представлениях о добре и зле. Со мной такие штучки не прокатят…

– У меня не было такого намерения. Кстати, по поводу представлений о добре и зле. Я слышал, что раньше в мире убийство людей не обязательно считалось чем-то плохим. Так было и в Греции, и в Китае, и в Южной Америке: самые разные народы и племена все время воевали друг с другом. Убивать врагов всегда было благом. Единственное, что было злом, – это убивать своих.

– В двадцать первом веке тоже прославляют героев войн.

– Именно. Вообще, как ни странно, представление о том, что нехорошо убивать людей, с которыми тебя ничего не связывает, возникло совсем недавно. Наверное, это потому, что людям так проще. Ведь для того чтобы делить людей на своих и не своих, надо ответить на вопрос: а кто такие эти «свои»? Члены семьи – да, это, наверное, свои. А вот можно ли почтальона из соседнего города считать своим? Или как быть с врачом с удаленного островка, про которого ты даже не знаешь, как его зовут и как он выглядит? Или как быть с множеством пассажиров того переполненного поезда, о котором вы говорили? Тут вообще не понять, кто для кого свой, а кто не свой.

– Может, лучше, если все будут своими? Мы ведь уже состоим в отношениях – терпим отрыжку и одеколон друг друга.

Делая вид, что отвечает небрежно, Руйкэ готовился слушать Судзуки. Бессвязная болтовня может в любой момент превратиться в загадку. Если все время быть на страже, тогда и ошибок сделаешь больше, и раздражение будет усиливаться.

– Наступил полдень, – дежурным тоном произнес Киёмия.

– Отрыжка и одеколон – из категории врагов? – не обращая внимания на слова Киёмии, спросил Судзуки.

Не заинтересовали они и Руйкэ:

– Если отрыжка относится к категории врагов, тогда одеколон – к категории своих. Если одеколон из категории врагов, тогда отрыжка – из категории своих. Но если скажут, что надо сделать выбор, я предпочту, чтобы все были своими.

– Какой миролюбивый ответ!.. Кстати, на эту тему есть история. Я читал ее в какой-то книге. Хотя, может быть, это было в документальном фильме… Неважно. Короче, дело происходило в каком-то месте, в котором миром и не пахнет, то ли в Африке, то ли на Ближнем Востоке… В общем, речь была о регионе, где идут ожесточенные конфликты и гражданские войны. В этом регионе существует игра, популярная среди солдат-подростков. Заключается она в том, что надо найти беременную женщину на стороне врага и застрелить ее. Женщина ведь не солдат, она просто гражданское лицо? Спрашивается, зачем они это делают? А делают они это для того, чтобы вспороть ей живот и угадать, находится там мальчик или девочка. Говорят, что в эту игру играют на сигареты. Разве это не крутая идея? Думаю, в другой обстановке вряд ли что-то подобное может прийти в голову… – Судзуки остановился и пристально посмотрел на Руйкэ. – Господин сыщик, они представляют собой зло?

Руйкэ испустил небольшой вздох.

– Если говорить, хорошо это или плохо, то, наверное, ничего хорошего в этом нет.

– Разве? Ведь люди на вражеской стороне хоть и считаются людьми, но это не люди. Существует же такая штука, как охота, верно? Человек идет в лес и расстреливает там оленей, фазанов, медведей и так далее. Расстреливает без всякой необходимости, просто из удовольствия. Говорят, в западных странах это настоящий спорт. Чем эти ситуации отличаются друг от друга? Все эти олени, фазаны, медведи – все они не из категории своих. То же самое можно сказать и про беременных женщин со стороны врага. Это нормально – отбирать жизнь у тех, кто не является для тебя своим. Это не зло.

– Хочешь сказать, что люди, погибшие от бомб, для тебя не свои?

– Знаете, господин сыщик, я ненавижу ложь. Потому что всю жизнь страдал от лжи. Все лгали мне и учили лгать меня. Лжецы ходят с такими уверенными лицами, будто они не лжецы. Я понял абсурдность всего этого. И поэтому стал жить на улице. Честным людям тяжело жить в этом мире. Но, знаете, я к лгунам отношусь скорее с жалостью. Ну да, они лгут. Но они же не только других обманывают, они ведь и себя обманывают тоже. На один слой лжи намазывают другой.

– И поэтому, значит, всех подряд можно взрывать? Типа «какой я крутой, я получаю от этого удовольствие»?! Слушай, ты реальное ничтожество.

– Да. Ничтожество. Я так и говорил: я – мусор, который сложили в мешок и на который никто не обращает внимания. Я – булыжник, валяющийся на обочине дороги. На него никто не посмотрит, никто о нем не вспомнит. Я – ноппэрабо, чудовище без лица.

Судзуки выгнул спину дугой и посмотрел снизу вверх на Руйкэ, как бы всматриваясь в него. Его подбородок почти упирался в металлический стол.

– Но я еще вот что думаю. Думаю, что и ничтожные люди, и талантливые в конечном счете приходят к одним и тем же выводам. Думаю, что и мы с вами, господин сыщик, на самом деле очень близки. Впрочем… – Судзуки невинно улыбнулся. – У вас, господин сыщик, на удивление развито представление о добре и зле.

Информация в полицейском приложении обновилась.

– Руйкэ, – позвал Киёмия. Молодой человек с натуральной завивкой впился глазами в его планшет. Некоторое время он безмолвно смотрел в одну точку, после чего вполголоса выдохнул:

– Вот ведь дерьмо!

– Вот дерьмо! – выругался сыщик из Столичного управления полиции. Стоявший рядом Тодороки выслушал его слова молча.

Сара Кода уехала в машине скорой помощи, и докладывать ситуацию пришлось Тодороки. Лицо сыщика, прибывшего для освидетельствования в шерхаус Икэдзири, было откровенно недовольным: «Ну какой, спрашивается, толк от того, что она отправилась вместе с раненым?» Тем более что Кода – участница событий в шерхаусе. В таких случаях полагается оставаться на месте происшествия. Естественно, порицание ждет и Тодороки, молчаливо разрешившего Коде уехать.

Сыщик позвонил ей и выяснил, что единственным, кто знал подробности о главном – о «сливе из источника, которому можно доверять», – был находящийся сейчас без сознания Тайто Ябуки. Тодороки, в свою очередь, связался с Цуруку, но тот заявил, что впервые слышит об этом.

– Вообще охренела! – снова выругался сыщик. В телефонном разговоре он приказал Коде вернуться, но та, похоже, после этого нажала на отбой. По рации ответа тоже не последовало. – Одно нарушение служебных обязанностей за другим, это вообще что такое?!

– Пострадавший – ее коллега из той же полицейской будки, – пояснил Тодороки.

– Ну и что с того? – отрезал сыщик. Он небрежно провел рукой по волосам, уложенным в стиле «регент», и бросил: – Вот за такое я женщин и не…

Далее его вопросы были адресованы Тодороки. Тот отвечал на них в рабочей манере. Ездил встречаться с семьей Юко Хасэбэ и приехал сюда на основании полученной от них информации. Не знал, что Судзуки имеет отношение к этому месту. Даже представить не мог, что в доме заложена бомба.

– Домовладелец сказал, что пулей вылетает к нам, – доложил сыщику связавшийся с владельцем шерхауса Идзуцу.

Сам владелец живет в районе Мэгуро. Когда Идзуцу рассказал ему о взрыве, тот был совершенно потрясен и заявил, что возьмет с собой адвоката. Идзуцу отговорил его, попросив оставить это на потом. Никаких важных сведений владелец не сообщил. Сказал, что виделся с Тацумой во время собеседования при заселении в дом, что слышал о ситуации с отцом и о психической неуравновешенности Тацумы. Однако после того, как тот начал жить в доме, видел его всего несколько раз. О личной жизни Тацумы говорить с ним не приходилось. Владелец подумал, что Тацуме не понравится, если он будет слишком вникать в такие вопросы…

– О Судзуки он вообще ничего не знает. Дошло до того, что на мои попытки выяснить, когда и каким образом Судзуки очутился в шерхаусе, он стал мне задавать встречные вопросы! Сказал, что жильцы вообще часто меняются и что многие просто молча исчезают из дома.

Немудрено, что при таком управлении домом смогла возникнуть эта лаборатория. Поэтому же и Судзуки мог там поселиться.

– А кто проживает там сейчас? – спросил Регент.

– Жильцов трое, считая Тацуму. Остальные двое…

– Начальник группы! – раздался обращенный к Регенту крик. Это был сыщик, стоявший рядом с криминалистами у входа в дом. – На втором этаже обнаружены тела! Два тела молодых мужчин!

Глядя на начавшуюся суматоху, Тодороки со странным хладнокровием подумал: «Ну вот, цифры сходятся». Тела, вероятно, принадлежат двум другим жильцам шерхауса, жившим в нем вместе с Тацумой. Солнце зашло за тучи, и окруженный темно-зелеными деревьями двухэтажный особняк погрузился в тень.

– Эй! – Остановившись на бегу, Регент оглянулся на Тодороки. – Привези сюда ту женщину из Нумабукуро. Ты за это отвечаешь, – бросил он и помчался в сторону входа в дом. За ним проследовал Идзуцу; его уверенный шаг как бы говорил: «Мальчиком на побегушках я быть не намерен!»

Тодороки засунул руку в карман и вынул ключ от полицейской машины, который дала ему Кода. Причин не подчиниться распоряжению Регента не нашлось, и он направился прочь от шерхауса.

Ведя полицейскую машину в направлении больницы, Тодороки пробормотал: «Неужели мои эмоции парализованы? Сын Хасэбэ мертв, еще двое молодых людей лишились жизни… Но при этом, как ни удивительно, во мне нет негодования.

Я стал полицейским, стал сыщиком, имел дело со многими смертями. Я более или менее привык к этому. Но, несмотря на это, я все равно испытывал гнев по отношению к беспричинным преступлениям. Я и сейчас был на самом деле потрясен, когда умерла пострадавшая от взрыва у “Токио доум”. Но за последние полдня мои чувства изменились. Точнее говоря, мое сердце остыло только что – когда я своими глазами увидел место взрыва в шерхаусе. Да, после самоубийства Хасэбэ и последовавшей за этим травли меня самого мое представление об “обычной справедливости” померкло. До сих пор я верил, что тогда померкло только мое рвение к работе, но не сочувствие к жертвам. Неужели это было не так? Неужели я испытывал сочувствие и гнев только потому, что у меня было рвение к работе? Неужели прежний Тодороки тоже был человеком, спокойно воспринимавшим смерть и унижение других людей? Тоже думал, что это его не касается?

Нет, это ведь было на каждом шагу. Каждый раз, расследуя то или иное дело, я встречался с разными людьми. Всем им в равной степени я выражал скорбь и гнев, испытывал злость, но все они были не больше чем просто знакомыми и коллегами, и к ним у меня всегда было определенное безразличие. Иногда я даже демонстрировал эмоциональное возбуждение. Прямо как зритель телевизионного фильма… Ладно, нет смысла думать об этом», – таков был вывод Тодороки. Он решил прогнать эти мысли, но ему помешал всплывший в сознании голос Судзуки: «Может быть, и хорошо, если взрыв произойдет?»

Тодороки колебался. Может быть, и хорошо. Семьи у Тодороки не было. Уже долгое время у него нет и любимой женщины. В Токио нет родительского дома, нет и людей, которых можно было бы назвать друзьями. Вероятность, что кто-то из близких пострадает от взрыва, минимальна. В худшем случае придется попереживать за безопасность своих коллег. Впрочем, сейчас даже об этом речь не идет…

Телефон завибрировал. Пришла эсэмэска. Она была от Руйкэ. Текста не было, только ссылка на сайт. Как раз в это время Тодороки подъехал к больнице и припарковал полицейскую машину на стоянке, после чего нажал на ссылку. Экран переключился на зарубежный сайт видеохостинга, и сразу же начало проигрываться видео.

Операция Ябуки еще продолжалась. На скамье в коридоре сидела Кода. Она сцепила руки между коленями и все время смотрела вниз.

Заметив Тодороки, она начала говорить еще до того, как он успел к ней обратиться. Закончена обработка правой ноги, но из-за взрывной волны в позвоночнике образовалась трещина; кроме того, сломаны ребра, повреждены внутренние органы и разорваны барабанные перепонки. В сознание Ябуки не пришел. Закончив говорить, Кода потупила голову и плотно сжала губы.

– Тебя вызывает сыщик из Столичного управления – требует, чтобы ты объяснила, что произошло. От того, что ты здесь останешься, толку не будет. Разве что молиться здесь сможешь. Так что давай, живо вставай и пойдем отсюда, – скучным тоном произнес Тодороки скучные прописные истины.

– Это все из-за меня, – сказал Кода, не глядя на него. – Я была неосторожна. Ни о чем не подумав, подошла к нему. Хотя он и говорил: «Не подходи!», – я, как дура, подошла. А он попытался защитить меня…

Сжатые кулаки Коды отчаянно пытались сдержать грозившие выплеснуться эмоции.

В голове Тодороки пронеслась холодная мысль: может быть, она уйдет из полиции. И, может быть, так будет лучше. Иначе каждый раз, когда она будет продевать руки через рукава синей полицейской формы, ей придется вспоминать о сегодняшних событиях. В нее проникли чувство раскаяния и страх. В экстремальных ситуациях они станут притуплять здравый смысл ее решений. Это будет порождать ее следующие ошибки.

«Впрочем, сейчас главное – увезти ее с собой. А для этого ее нужно подбодрить. В этом и состоит приказ, который мне дали».

– В той ситуации ты правильно оказала первую помощь. Ты спасла Ябуки жизнь.

– Но я не была хладнокровной. Мне и в голову не приходило, что там могут быть другие бомбы. До тех пор, пока вы, господин Тодороки, не сказали мне об этом.

«Нет, я был вовсе не хладнокровен. Я был парализован. Мои эмоции были мертвы…» Впрочем, смысла говорить об этом Коде не было. Ей нужны не слова утешения. Ей нужен результат. Результат из прошлого, которое невозможно изменить.

– Разве ты не хочешь, чтобы Судзуки осудили?

Этот козырь чуть-чуть изменил выражение лица Коды.

– Вот посмотри – видео, которое он выложил в Сеть.

Тодороки включил видео на смартфоне и впихнул его в руку Коды.

На экране крупным планом был мужчина в темной комнате. Он был освещен сверху сине-белым светом и смущенно улыбался. Это был Судзуки.

М-м… господа, здравствуйте. Позвольте представиться. Меня зовут Тагосаку Судзуки.

Закончив вступление, он опустил взгляд на бумагу, которую держал в руке.

Это видео было одновременно отправлено в полдень понедельника, двадцать восьмого сентября, на выбранные мною страницы в социальных сетях, сайты блогов, теле- и радиостанций, журналов и газет. Если видео где-то удалят, программа будет периодически загружать его на тот же сайт каждые несколько часов с других аккаунтов.

Судзуки зачитывал текст с запинками и слегка облизывая губы. Сделав секундную паузу, он медленно продолжил:

Предупреждаю всех. Я заложил бомбы в Токио. Заложил много, много бомб. Они спрятаны в таких местах, где их нелегко найти. При выполнении определенных условий бомбы будут безжалостно взрываться. И беспощадно уносить ваши жизни. Даже если вам повезет выжить, вы, наверное, никогда не сможете вернуться к нормальной жизни. Настолько мощными являются эти бомбы.

Взрывы произойдут, может быть, завтра, а может быть, и сегодня. Может быть, прямо через секунду. Впрочем, нельзя исключать и того, что они случатся через десять лет. Бомбы сделаны так, что им не страшен ни дождь, ни ветер. Они могут обойтись и без источника электропитания. Твердо клянусь, что все бомбы надлежащим образом взорвутся.

Это не неизбирательный терроризм. Кара настигнет тех, кто был четко выбран по строго определенным критериям.

Я буду убивать бездомных. Потому что от них воняет.

Я буду убивать детей. Потому что они шумные.

Я буду убивать беременных женщин. Потому что они занимают много места.

Я буду убивать феминисток. Потому что они наглые.

Я буду убивать тех, кто использует аватарки из мультфильмов. Потому что у них испорченные характеры.

Я буду убивать иностранцев. Потому что все они гангстеры и шпионы.

Я буду убивать тех, кто имеет судимости. Потому что они все равно будут вновь совершать преступления.

Я буду убивать инвалидов. Потому что они доставляют много хлопот.

Я буду убивать стариков. Потому что они вызывают уныние.

Я буду убивать неженатых аристократов. Потому что они не собираются заводить потомство.

По той же причине я буду убивать семьи из трех человек. Потому что они недостаточно стараются. Я буду убивать и семьи, полные счастья. Потому что горе надо делить между людьми.

Я буду убивать богатых людей. Потому что они вызывают зависть.

Я буду убивать ютьюберов. Потому что они слишком много о себе возомнили.

Я буду убивать адвокатов по правам человека. Потому что они высокомерны.

Я буду убивать политиков. Потому что они во всем виноваты.

Я буду в равной степени убивать всех – тех, кто доставляет людям неудобство, ублюдков, которым на это наплевать, уродин, которые любят изображать из себя жертв, оптимистов, которые верят, что вода, мир и благополучие должны быть бесплатными, псевдокритиков, которые на всех смотрят свысока, циников, праздных людей, которые фотографируют каждый съедаемый ими блинчик и рассылают его фотографии со смартфона, излучающих свет руководителей религиозных сект, старательно переводящих им деньги верующих, защитников окружающей среды, вегетарианцев, рэперов, которые отвратительно рифмуют, нарциссистов, которые всерьез думают, что могут изменить мир с помощью фильмов и романов, идиотов-родителей, людей с материнским комплексом, публику, которая проявляет к кошкам и собакам больше ласки, чем к людям. Всех их я буду убивать в равной степени. Потому что их образ мысли мне не подходит.

А еще я буду убивать знаменитостей. Потому что это, вероятно, вызовет всеобщее возбуждение.

Все прочие, пожалуйста, будьте осторожны. Пожалуйста, держитесь от этих людей подальше.

И последнее, – добавил Судзуки с самоуничижительной улыбкой, – меня заставляют это зачитывать. Я не преступник.

Преступник угрожает мне. Преступник – профессионал в области гипноза. Он говорит, что после записи видео моя память будет полностью стерта.

С вами был Тагосаку Судзуки, из полицейского отделения Ногата, район Накано, Токио. Желаю всего наилучшего. До свидания.

– Похоже, это видео рассчитано на прессу и инфлюенсеров. Распространение этого видео не остановить. Будет паника.

Судзуки специально упомянул отделение Ногата. Есть опасения, что туда нахлынут не только журналисты, что естественно, но и обычные граждане.

Кода пробормотала низким голосом:

– Эта сволочь глумится над нами.

– Да, глумится…

Отвечая Коде, Тодороки в то же время пытался разобраться в собственных мыслях. Наверное, это видео может впечатлить только полных идиотов. Более девяноста девяти процентов нормальных людей с презрением воспримут его как полный вздор. И будут испытывать гнев. А те, кто знают о взрывах, должны будут испытать также и страх.

Сам Тодороки не относился ни к одной из этих категорий. «Ну да, ясно, – таким было его восприятие. – Мне ясно».

Он и сам не понимал, что именно было ему «ясно». Понимал только то, что так воспринимать вещи ненормально.

Кода вновь стала смотреть видео. В какой-то момент она стала покусывать плотно сжатые губы. Закусила так, что проступила кровь.

А-а! Сердце Тодороки застонало. «Вот в чем дело!» – подумал он про себя. Полный смятения вид Коды, отчаянно пытавшейся спасти Ябуки после его ранения, заставил его осознать: «В моей жизни нет такого человека. Нет человека, который занимал бы такое же место, какое в ее жизни занимает Ябуки. Ни одного существа, кто значил бы для меня больше, чем получаемые мною приказы. Может быть, и хорошо, если взрыв произойдет…»

Из операционной вышел врач. Кода встала. С тяжелым выражением лица врач сообщил ей, что состояние Ябуки несколько стабилизировалось, но прогнозы делать рано. Время до конца сегодняшней ночи будет решающим.

– Пожалуйста, позаботьтесь о нем… – произнесла Кода, низко опустив голову в поклоне. Затем, протянув руку в сторону Тодороки, произнесла: – Поедем.

Своим видом она показывала: «Позвольте мне вести машину. Я хочу этого».

– Со мной все в порядке. Я сделаю то, что должна сделать.

Сильный взгляд Коды подействовал на Тодороки, и он вернул ей ключ. Раз – и Кода побежала по коридору. Стук ее ботинок эхом отразился от пола, и в одно мгновение она скрылась из виду. Пока Тодороки пришел в себя, Кода уже исчезла. Извинившись перед врачом, Тодороки бросился за ней. Лифт не приходил, и он спустился по лестнице. По пути вниз он чуть не проскочил ступеньку и едва удержал равновесие. Когда он добрался до парковки, мимо него проехала полицейская машина с Кодой за рулем. Запыхавшийся Тодороки, провожая взглядом машину, отрешенно пробормотал:

– Ну да, ясно.

– Это тоже подсказка к загадке? – Руйкэ остановил видео на планшете, который он держал перед Судзуки, и положил ладони на металлический стол. – Или это сама загадка? Иначе я просто не понимаю, как такое можно выложить в Сеть в трезвом состоянии. У меня от стыда возникло бы желание улететь на Марс на ракете из глиняных трубок.

– Понимаю. Очень хорошо понимаю ваши чувства, – радостно ответил Судзуки. – Но послушайте! Если это видео подлинное, то получается, что и я тоже жертва, не так ли? Получается, меня запугали и принудили это сделать. Мне доставили огромные неудобства, я оказался в затруднительном положении. Кроме того, я действительно ничего не помню, так как мою память стерли.

– Но ведь ты по своей воле оказался в отделении Ногата?

– Господин сыщик, вы когда-нибудь слышали о постгипнотическом внушении? Человеку в гипнотическом трансе внушается какая-то мысль и, кроме того, задается сигнал, по которому внушение должно потом сработать. Наверное, в моем случае это было сделано через бейсбольную трансляцию. Сигналом стало поражение «Дрэгонс»: одновременно с окончанием матча я начал подсознательно действовать так, чтобы меня задержала полиция. В Кавасаки я тоже поехал не по своей воле. Мною манипулировали.

– А как же собеседование для устройства на работу по доставке газет? И то, что ты забыл смартфон в кафе?

– Это тоже был гипноз. Наверное, сработали какие-то другие внушения и сигналы.

– Очень удобное объяснение… А что бы произошло, если б «Дрэгонс» выиграли?

– На этот счет можно было не беспокоиться. Совершенно безосновательное предположение… Хотя, признаюсь, – Судзуки театрально развел руками, – одна вещь меня расстраивает. Мое лицо на видео было таким глупым… Я выглядел ужасно. Так, что плакать хочется. И говорил я отвратительно. Особенно слова «циники» и «защитники окружающей среды»… Артикуляция такая, что слушать невыносимо.

– Там все слушать невыносимо. Каждое слово, каждый слог – сплошная бессодержательная болтовня.

Судзуки взглянул на Руйкэ безо всяких эмоций. У Киёмии возникли сомнения: насколько все это было серьезно? И без категоричных слов Руйкэ ясно, что видео не заслуживает обсуждения. Судзуки заявил про выбор мишеней по строгим критериям, а на самом деле все абы как – и выглядит противоречиво. Как, спрашивается, он собирается прицельно убивать «тех, кто использует аватарки из мультфильмов» и «семьи, полные счастья»?! Получается, это был всего лишь фонтан бессвязной злобы? С другой стороны, очевидно, что после этого видео журналисты наверняка устроят осаду отделения Ногата. Неужели Судзуки специального сделал эту запись, чтобы прибавилось бликов от фотовспышек? Поэтому и постригся? Обеспокоился своим портретом, который останется в вечности?

Стучавшие по клавиатуре пальцы Киёмии напряглись. Оборотень с человеческим лицом оказался всего лишь «знаменитостью на пятнадцать минут»? «И меня, получается, он смог обвести вокруг пальца такой глупостью?! Если так посмотреть на произошедшее, я, пожалуй, смогу смириться со своим бездарным поражением. Если б еще исчезло и это неприятное ощущение – кость, сопротивляющаяся давлению моей руки…»

– Хотелось бы все-таки получить ответ на вопрос. Это загадка или нет? Или у тебя, Тагоша, пупок развязался, когда я угадал про полдень?

– У мистического озарения нет ни пупка, ни печенок.

– А разве это у тебя не в печенках застряло – жизнь из сплошной череды неудач, ненависть, неудовлетворенность и все такое?

– Ненависть? Неудовлетворенность? – повторил с изумлением Судзуки. – Господин сыщик, ничего подобного у меня нет. Ведь я…

– …низменный и ничего не стоящий человек, который не заслуживает того, чтобы иметь такие чувства. Ты это хотел сказать?

– Да, именно это. К тому же у меня ужасный грибок на стопе.

– Ты знаешь, кто такой Ямаваки? – спросил Руйкэ, не обращая внимания на реплику Судзуки и продолжая следить за информацией в планшете.

– Нет. А кто это?

– А кто такой Кадзи?

– Не помню такого.

Руйкэ, продолжая что-то делать в планшете, повторил:

– Не знаешь? Совсем не знаешь?

– Совсем не знаю. Моя жизнь скудна на отношения с людьми. За эти десять лет почти единственными людьми, которых я мог бы назвать знакомыми, были те мои товарищи, с которыми я жил на улице. Да и то мы часто даже не сообщали друг другу свои настоящие имена.

– И у того и у другого фамилии такие же, как у игроков «Дрэгонс». Обычно, если такие фамилии называешь одну за другой, человек может догадаться, что речь идет о бейсболе. Если, конечно, он бейсбольный фанат.

– Вот как? Похоже, моя память стала какой-то расплывчатой… Может быть, это из-за той выпивки? Или сильны последствия гипноза, которому меня подвергли? Кроме того, я не очень хорошо разбираюсь в игроках. Это мне не очень интересно. Я всего лишь люблю смотреть, как люди бросают и отбивают белый мяч, как все они бегают, как радуются и огорчаются.

– Ямаваки, если не ошибаюсь, высокий, как жердь, а Кадзи – потомок эмигрантов, уехавших в Америку? Среднее имя – Андреас… Звучит внушительно. Оба жили в шерхаусе в Икэдзири. Вроде бы оба умерли от того, что выпили яд.

– Хм-м, – безразлично ответил Судзуки.

Киёмия проверил эту информацию в своем лэптопе. Тела обоих были найдены на втором этаже дома; оба были на кроватях, предположительно в собственных комнатах. Рост Ямаваки – один метр восемьдесят сантиметров, вес – более ста килограмм. Кадзи, похоже, был наполовину японцем, наполовину голландцем. Оба – мужчины в возрасте от двадцати до тридцати лет. Подробностей пока нет, но, по мнению судмедэксперта, они умерли от отравления. Поступила новая информация. Владелец шерхауса подтвердил, что Ямаваки и Кадзи, как и Тацума, точно были жильцами этого дома.

– Если ты жил там, значит, должен был их знать.

– Я не помню… Нет, наверное, точнее будет сказать так: меня заставили это забыть.

– Ясно. – Руйкэ пропустил мимо ушей слова Судзуки.

Киёмия тоже не возлагал особых надежд на этот разговор: после того как к забывчивости и мистическому озарению Судзуки добавился гипноз, спрашивать его о чем-либо уже бессмысленно.

Но в таком случае, как его можно расколоть?

– О!

Внезапно Руйкэ дернулся, словно подпрыгнув. Поднес голову к планшету так близко, что она буквально касалась его, после чего возбужденно произнес:

– Правда, что ли?! Пишут, что один из этих двоих жив.

Ответа не последовало. Киёмия моментально перевел взгляд с Руйкэ на Судзуки. Улыбка с его лица исчезла.

– Он в весьма плохом состоянии, но кое-как остался жив… Ха-ха! Какое везение! Иногда такое случается: человек попытался покончить с собой, но не смог. – Глядя на планшет, Руйкэ говорил скороговоркой и без остановки: – На самом деле умереть от приема яда довольно сложно. Знаешь про это? Смертельные дозы ядов для разных людей разные. Например, существует такой яд – оксид трехвалентного мышьяка называется. Так вот, обычно считается, что его смертельная доза – от ста до трехсот миллиграммов. Размер примерно как у капсулы лекарства от простуды. Но в реальности бывали случаи, когда люди принимали в десять раз больше – и оставались живы! Бывало и так, что человек принимал в несколько раз больше, а потом выздоравливал через несколько дней. Его находили через три или четыре дня в коме и возвращали к жизни. Кроме того, я слышал, что яды, продающиеся через интернет, сомнительного качества. А некоторые продавцы разбавляют их так, чтобы дозы с самого начала не были смертельными. Не уверен, можно ли таких продавцов называть добросовестными… Это тонкий момент.

Судзуки с серьезным выражением лица слушал. Руйкэ решил нанести еще один удар:

– Как можно было ожидать, откачали того, который крупнее. Современная медицина лучше, чем многие о ней думают. Уверен, врачи не дадут ему умереть. – Он наконец-то поднял глаза. – Похоже, мы о многом сможем с ним поговорить.

Киёмия, затаив дыхание, следил за противостоянием Руйкэ и Судзуки. Чувствовалось, что Руйкэ приближается к разгадке. Вероятно, впервые дело пошло не так, как предполагал Судзуки.

Правда, Киёмия не смог внести в текст протокола эту серию заявлений Руйкэ. В обновленной информации было четко сказано: с момента смерти обоих мужчин прошло примерно три дня. Правилами запрещено использовать при допросе ложную информацию. Если выяснится, что улики или показания были получены с ее помощью, позиции обвинения в суде станут слабее.

Киёмия с силой распрямил свои застывшие пальцы. «Это и есть тот боксерский ринг, который заготовил для поединка Судзуки? И Руйкэ совершенно спокойно вышел в этот ринг. Я же перешел в разряд секунданта и теперь могу только поддерживать его». Киёмия напряг мышцы живота и принялся печатать. Реплики диалога были весьма близки к художественному вымыслу.

– Повезло тебе, Тагоша. Может быть, он сможет восполнить утраченные тобой воспоминания…

Улыбка, которой Судзуки ответил на эти слова, смотрелась крайне искусственно. Не факт, что он поверил Руйкэ. Если убийства совершил сам Судзуки, он, вполне возможно, удостоверился в смерти этих людей.

– Ты не унывай. Все ведь совершают ошибки.

– Ошибки? Когда и какую ошибку я совершил?

– Да брось ты уже, хватит! Когда ему станет лучше, он расскажет нам все от начала до конца. Все, что было. Так что давай, готовься по максимуму получать удовольствие.

– Можете поступать, как вам заблагорассудится. Впрочем, если даже этот господин… как, простите, его зовут? Господин Ямаваки, правильно? Так вот, если даже он и скажет, что знает меня, не думаю, что от этого вернется моя память. Ну совсем не думаю, что такое может случиться. И дело тут не в том, что он скажет и чего не скажет. Проблема тут исключительно во мне.

– Ты откуда-то знаешь, что выжил Ямаваки?

– Я не прав? Вроде бы, откачали того, который крупнее…

– А откуда ты знаешь, что Ямаваки крупный?

– Так это вы мне рассказали, господин сыщик. Сказали, что он как жердь.

– Именно. Я сказал только то, что он «как жердь». В моем представлении это выражение означает немощного человека. Согласись, образу гиганта намного больше соответствует Андреас, тот, который потомок эмигрантов. Если человек не знаком с ним лично, ему и в голову не придет, что это на самом деле юноша небольшого роста – всего метр шестьдесят… – Продолжая рыться в смартфоне, Руйкэ не давал Судзуки ни секунды на возражения. – Ладно, оставим это. Твое мистическое озарение может угадать все подряд. А-а, кстати, – добавил Руйкэ. – Ты меня извини, Тагоша, но в «Дрэгонс», похоже, нет ни Ямаваки, ни Кадзи.

Киёмия почувствовал, что воздух стал холоднее. Наверное, это была температура Тагосаку Судзуки. Словесная атака Руйкэ определенно задела того за живое.

С другой стороны, в этом было и что-то пугающее. Находчивость Руйкэ, мгновенно использовавшего скудную информацию, присланную из штаба расследования, и сделавшего из нее ловушку, заставила Киёмию почувствовать одновременно и восхищение, и определенное опасение. «Насколько сильно это чувство отличается от того трепета, который я испытываю перед Судзуки?»

– Как бы то ни было, многое прояснилось.

– Что прояснилось?

– Я про версию о сообщниках.

Лицо Судзуки перестало выражать какие-либо эмоции.

«Вот в чем дело!» – запоздало сообразил Киёмия. Смерть Ямаваки и Кадзи произошла всего тремя днями ранее. Только при каких-то совершенно невероятных обстоятельствах они могли не заметить лабораторию по изготовлению бомб в своем доме.

– У вас была командная игра, преступление было совместно спланировано и осуществлено четырьмя людьми, жившими в шерхаусе. Если исходить из такого предположения, многие факты начинают стыковаться друг с другом. Знаешь, я никак, – произнес Руйкэ, глядя на Судзуки, – не мог понять этот выбор мест для взрывов. Акихабара, стадион «Токио доум», Кудан, Ёёги… Не прослеживается никакой последовательности. Однако если предположить, что действовали четыре человека, у каждого из которых были свои соображения, тогда многое становится понятным. Вот, например, пункт продажи газет в Кудане. Там вроде бы иностранцы работают… Не будет ничего удивительного, если выяснится, что раньше там работал и Андреас, правильно? Работая там, он знал, что мотоциклы для доставки газет стоят снаружи. Возможно, у него были какие-то свои счеты с этой организацией. И поэтому он выбрал Кудан. А вот парк Ёёги был, наверное, твоим выбором, Тагоша. Ты ведь жил в этом парке?

Судзуки не отвечал. Руйкэ, в свою очередь, не требовал от него ответа. Продолжая говорить, он одновременно стремительно отправлял в штаб один запрос за другим: «Немедленно проверьте биографию и историю трудоустройства Ямаваки и Кадзи. Покажите фотографию Судзуки выжившим в парке Ёёги». Написал он и «по поводу места, которое может стать следующей мишенью…»

– Если основательно провести расследование, может быть, выяснится также и связь с Акихабарой и «Токио доум». Возможно, эти места как-то связаны с Ямаваки.

– Какая-то просто невероятная история… – Уверенность снова вернулась на лицо Судзуки. – Но, увы, нельзя категорически утверждать, что такое не могло произойти. Я же действительно присутствую на том видео. Также не будет странным, если выяснится, что я жил вместе с ними, что сами эти люди были преступной группой, что они с энтузиазмом работали над созданием бомб, вкладывали свой интеллект в составление планов и что один из них был редким по своему таланту гипнотизером.

– Согласен. Я тоже так думаю. Лидером группы являлся кто-то из этих троих, а ты был у них просто рядовым солдатом.

Судзуки слегка прищурился. Изменение в облике было незначительным, но чувствовалось, что он испытывает неподдельное раздражение. В этом раздражении был проблеск гордости, на мгновение проявившейся в постоянно принижающем себя человеке.

С другой стороны, Киёмия не мог понять, были ли слова Руйкэ провокацией, проведенной для того, чтобы добиться этой реакции. Если эти люди были сообщниками, тогда вполне могло быть, что кто-то один из них был лидером, а другие – исполнителями. Вполне могло быть и так, что Судзуки действовал по чьей-то указке.

В груди Киёмии возникло сильное чувство дискомфорта. Он допускал, что, возможно, переоценивает Судзуки. И все же смириться с мыслью, что тот не был центральной фигурой преступного плана, ему было нелегко.

– Лидером был Тацума, – без колебаний произнес Руйкэ. – Я голосую за этот вариант. Он знал, как изготавливать бомбы. Примечательно и то, что он – единственный из всех, кто сам оказался взорван.

– Хорошо ли это? Правильно ли делать выводы на таких зыбких основаниях? Если сделать из него главного преступника, у его семьи могут быть неприятности.

– Не думал я, что тебя могут волновать такие вещи…

Наполовину открытый рот Судзуки скривился, и он неприязненно фыркнул.

Ощущение дискомфорта сменилось у Киёмии подозрением. Можно ли полагаться на эту дедукцию Руйкэ? В правильном ли направлении он идет?

Руйкэ положил планшет на металлический стол. Расставив кулаки на ширину плеч, он смотрел в лицо Судзуки. В его лице были заметны признаки эмоций. То же самое чувствовалось и в облике Судзуки. Это был не страх, не гнев и не раздражение. Это было непонятного свойства возбуждение, заполнявшее маленькую комнату и делавшее воздух в ней более влажным.

– Ну что, может, уже начнем «Девять хвостов»?

– С вами, господин сыщик, я играть не буду. Если человек – лжец, играть с ним в эту игру бессмысленно.

– Это я-то лжец?! Не ожидал такого… Мне казалось, что я всегда и во всем честен.

– Не сомневаюсь, что вам самому именно так и кажется. Поэтому вы, господин сыщик, и лжете. Чем честнее человек с самим собой, тем легче он обманывает других.

– Чрезвычайно глубокомысленное высказывание.

– Вам, наверное, люди вокруг вас с давних пор кажутся дураками, – внезапно огрызнулся Судзуки. – Приятели, родители, школьные учителя… У вас братья или сестры есть? Если есть, то на них вы наверняка смотрели свысока. А девушка у вас есть? Можете ли вы искренне наслаждаться приторными свиданиями? Глупыми подарками, страстным любовным шепотом? Не чувствуете ли вы себя дураком каждый раз, когда участвуете в такого рода прелюдиях? Или же вы рационально принимаете это как процедуру, необходимую для удовлетворения своего сексуального желания? А что насчет брака? Должно быть, осознаёте бесплодность этого социального института. Зачем двум людям доказывать обществу, что они состоят в отношениях? Им что, необходимо его признание? Или есть какой-то изначальный смысл в договоре, взаимно связывающем людей? А дети? Вы, наверное, рассуждаете следующим образом: «Я не могу с уверенностью сказать, буду ли рад появлению ребенка, но, с другой стороны, физические затраты на рождение ребенка неизбежны. Потребуются деньги, время и силы на его воспитание, надо будет беспокоиться по поводу его болезней. Ребенок, возможно, отобьется от рук. Будет и страх того, что ребенок может стать жертвой преступления, или, наоборот, сам будет причастен к преступлениям. До тех пор, пока нет гарантии, что все эти риски будут уравновешены удовольствием, рождение детей вряд ли можно назвать прагматичным выбором». Что скажете? Не смотрели ли вы на вещи таким образом?

Руйкэ молча слушал.

– Предположим, например, что перед вами лежит кнопка. Предположим, что, если вы ее нажмете, на какой-то город в какой-то стране упадет бомба. Предположим, что погибнет много людей. Предположим, за это вы получите много денег. Предположим также, что бомба упадет обязательно – даже если вы не будете нажимать кнопку. Вы вовсе не хотите без разбору убивать людей. Но вы подумаете так: раз бомба упадет независимо от того, нажмете вы кнопку или нет, то, может быть, разумнее будет получить большие деньги? Решив, что лучше будет потратить какую-то часть этих денег на помощь пострадавшему району, вы, не колеблясь, нажмете кнопку. Вы не будете теряться в сомнениях. Потому что этот выбор будет представляться вам самым рациональным. Может быть, кто-то станет осуждать вас, будет говорить, что нажимать эту кнопку нормальный человек не может. Но вам до них не будет никакого дела. Наоборот, вы наверняка изумитесь: «Вы что, полные дураки?» Вы подумаете, что люди, нажимающие кнопку из простого стремления обогатиться, лучше тех, кто бессмысленно разглагольствует о морали. И даже если вы забудете о своем первоначальном устремлении и поскупитесь жертвовать деньги для помощи пострадавшим, если решите – «это пустая трата денег», правильность вашего выбора от этого ничуть не пошатнется. Потому что к вам самому это не имеет никакого отношения. Вы в лицо не знаете тех людей, на которых упадет бомба. Вы не увидите искаженных от страданий и боли их лиц, не увидите луж крови, не услышите криков, не будете нюхать запах. Вы будете сидеть в кондиционируемом помещении, за комфортным и аккуратно убранным столом и, попивая «Эрл Грей», будете смотреть на экран компьютера. Вы немного посокрушаетесь по поводу ужасов, произошедших где-то далеко, там, где упала бомба, пробормочете: «Ничего тут не поделаешь», – и пойдете принимать душ. Сегодня, завтра, послезавтра вы будете жить так же, как живете обычно. У вас не будет ни одной причины испытывать стыд. Это нормальное поведение совершенно нормального человека… Я ведь искренне так думаю. Я действительно не сомневаюсь, что это нормально. Я не язвлю или что-то в этом роде; я просто говорю, что эгоистическое поведение и есть сущность человека. Тогда почему ее надо скрывать? Представьте, что увидели красивую женщину. Разве вы не захотите завалить ее? Разве вашу голову хотя бы на секунду не посетит мысль: «Хотел бы я насильно трахнуть ее»? Кому-то, кто выводит вас из себя, хочется дать по морде. А над слабыми приятно издеваться. Хочется заставить раскаиваться всех, кто не восхищается вами. При виде успешных и высокомерных людей возникает желание сделать им больно и посмеяться над ними. Вы спро́сите: «Ты что, не понимаешь страданий других людей?» А с какой стати я должен их понимать? И если кто-то считает, что понимает, так у него с головой не в порядке, правда ведь? Господин сыщик, вы ведь тоже так думаете?

Слюна Судзуки полетела на металлический стол.

– Наша жизнь продолжается, пока мы не умрем. Она продолжается, даже если кто-то другой умрет. Пока желания не иссякнут, можно продолжать забавляться и получать удовольствие. А вот когда сам умрешь, это конец всему. И совершенно неважно, что будет дальше. Какое это имеет значение?

– Тем не менее, – со вздохом ответил Руйкэ, – люди выдумали те самые представления о добре и зле, о которых ты говорил. Выдумали ради того, чтобы их собственные жизни не обрывались, чтобы они могли жить как можно дольше, чтобы их не лишали жизни дебильные бомбисты или маньяки, убивающие всех подряд, или чтобы вероятность этого стала хотя бы немного меньше. Понимая всю лицемерность этой выдумки, они решили, что надо держать нос по ветру и жить по обстоятельствам.

– Может быть. Но что касается моей жизни, то она слишком скучна для того, чтобы жить по обстоятельствам. – С внезапным пылом Судзуки подался в сторону Руйкэ. – Господин сыщик, вам ведь тоже опостылел этот скучный и пропитанный ложью мир?

– Слушай, не надо решать за меня! – Руйкэ небрежно пригладил свои волосы. – Я не в такой степени, как ты, недоволен жизнью. Извини, что не соответствую твоим ожиданиям, но я думаю, что этот мир совсем не так безнадежен. Вот, например, классическая модель глобуса. Мне нравится в свободное время разглядывать ее. Или, например, черная дыра в галактике М87. Мне не терпится узнать, что принесет ее первая в истории съемка. Я хочу иметь новый альбом любимой группы, который поступит в продажу в следующем году. Хочу читать продолжение серийных комиксов. Когда закончу эту работу, пойду есть свиной стейк с рисом. Отосплюсь до посинения. Это тоже самые настоящие человеческие желания. В моей жизни этого достаточно. – С усталым вздохом Руйкэ спросил Судзуки: – А для тебя что, вообще нет ничего такого, чего ты с удовольствием ждешь? Или чем дорожишь?

Киёмия подумал: «Сейчас, наверное, Судзуки скроит саркастическую улыбку и скажет “нет”». Однако, вопреки его ожиданиям, Судзуки отвел глаза и, глядя в пустоту, сказал:

– Кепка, может быть.

– Кепка?

– Да. В ту пору, когда мои товарищи смеялись над этой десятииеновой лысиной, добрый человек подарил мне кепку. Сказал: «Дарю, можешь пользоваться ею». – Забинтованная правая рука Судзуки описала круг в районе его макушки. – Моя лысина, наверное, выглядела отвратительно. Возможно, она была для всех бельмом на глазу. Как бы то ни было, я решил носить эту кепку. Подарок все-таки… Решил, что буду ее все время носить.

– Это была кепка «Дрэгонс»? Бейсболка?

Это та самая кепка, которую видел хозяин кафе, куда Судзуки подбросил свой смартфон. Тот с вызывающим видом кивнул.

– Куда ты ее дел? В шерхаусе ее вроде бы не обнаружили.

– Раз так, то, наверное, потерял.

– Хотя она так дорога тебе?

– Да, потерял. Собирался постоянно носить ее, а потом решил: «Все, больше она мне не нужна». Один раз снял ее, и, знаете, голове так легко стало… Было такое ощущение свободы…

На лице Судзуки сияла умиротворенная улыбка. Киёмия не мог не ужаснуться этому. Эту кепку Судзуки почти наверняка получил от Тацумы. А тот, наверное, получил ее в подарок от Хасэбэ, фаната «Дрэгонс». Или, может быть, под влиянием отца и сам Тацума тоже стал фанатом?

Судзуки решил снять эту кепку. «Все, больше она мне не нужна». В этом чувствовался символический шаг к совершению губительных преступлений. Человек, существовавший на задворках общества, сделал шаг за его пределы.

Бейсболка, которую Судзуки намеревался все время носить… Значит ли это, что именно Тацума дал ее Судзуки, и затем заставил ее снять? Это он привел Судзуки в шерхаус, и это он посвятил его в планы своих терактов…

И все же была во всем этом какая-то заноза, которую Киёмия не мог вытащить. «Все, больше она мне не нужна…» В звучании этой фразы было что-то болезненное. Как будто что-то человеческое.

– Давайте прекратим это, господин сыщик. – Судзуки покачал стриженной ежиком головой так, будто пытался отогнать мошку. – Это на вас не похоже. Оставьте эти хитроумные истины заурядным людям, которые не против того, чтобы умереть от скуки. По нашим способностям, господин сыщик, между нами разница как между Луной и черепахой. Но наши позиции близки: вы, пробежав на круг больше меня, оказались рядом со мной. Бесконечно глупый мужчина и слишком умный господин сыщик пришли в итоге к одному и тому же ответу: этот мир не стоит того, чтобы жить в нем, подчиняясь обману.

Было тихо. Несмотря на то что слова только что заполнили пространство, в нем царила тишина, вызывавшая у Киёмии озноб.

– Какой толк от долголетия, если оно пропитано ложью? Кто и как может доказать, что жизнь человека, с самого рождения подсевшего на наркотики и до самой своей смерти испытывавшего только наивысшее наслаждение, была несчастливой? Жизнь на самом деле штука нехитрая…

– Раз так, тебе надо стать наркоманом. Будет нужна наркота, скажи, я достану. Примешь ударную дозу и умрешь в одиночку.

– Очень заманчивое предложение, но мне оно не подходит. Слишком поздно. Меня это не удовлетворит. Рост запросов – реально пагубная штука.

– Наступил час, – старательно-канцелярским тоном вставил реплику Киёмия. Он понимал, что если ничего не скажет, то может отравиться ядовитыми речами Судзуки. Понимал, что его может засосать трясина олигофренических и варварских эмоций. Ощущение ломающейся кости разъедало разум Киёмии.

– Продолжение ведь будет? – задал вопрос Руйкэ. Судзуки жестом показал, что не понимает, о чем речь. – Я про видео. У тебя ведь есть вторая серия? Ты же это хотел сказать в своем примере с кнопкой. Обычные люди нажмут ее. Люди, изображающие из себя умников, нажмут, придумав для этого какое-то оправдание. Но эти люди не представляют, что после нажатия кнопки бомба может упасть на их собственные головы.

Зрачки Судзуки радостно расширились, и он пристально посмотрел на Руйкэ.

– Ты ведь всех хочешь вовлечь в то, что будет происходить. И тех, кто не пострадает от взрывов, и тех, кто живет не в Токио. Чтобы все они дружно стали виновными… – Руйкэ медленно выдохнул. – Тебе нужно количество просмотров?

– Вот оно что! – подал голос неприметно сидевший Исэ.

– Тебе же нужно число просмотров. Это же триггер, условие, верно? Когда будет достигнуто определенное число просмотров, не знаю какое – десять тысяч там или двадцать, – тогда и проснется взрывное устройство. Я не прав?

– Очень интересная идея. Правда, с моей башкой такую схему реализовать не удастся.

– Тебе и не нужно было этого делать. Это мог сделать тот, кому это по силам, – Тацума, Ямаваки или Андреас. То же самое относится и к изготовлению бомб, правильно? Думаю, это взял на себя Тацума, у которого было соответствующее образование. Хорошо бы расспросить о подробностях господина Ямаваки… После того, конечно, как он поправится.

Киёмия не понимал, что это – Руйкэ так уверен в себе или просто блефует?

– Но позвольте, господин сыщик, если взрыв происходит по достижении определенного количества просмотров, тогда ведь не ясно, когда именно он произойдет. Даже мое мистическое озарение не настолько хорошо, чтобы знать это.

Жестом ладони Руйкэ остановил потешавшегося Судзуки.

– Идея послать на взрывное устройство сигнал по достижении какого-то числа просмотров на видеосайте… наверное, нереализуема. По крайней мере, для полупрофессионала, решившего прыгнуть выше своей головы, она точно нереализуема. Короче говоря, твои бомбы – с часовым механизмом. И поэтому тебе нужно еще одно видео. Которое надо показать до того, как взрывы фактически произойдут. Надо внушить тем, кто будет смотреть видео: «Ты тоже один из тех, кто нажал кнопку». Получается, что… следующее видео – фейковое. Ты объявишь о следующем взрыве, сославшись на свой фейк с цифрами.

Судзуки с улыбкой посмотрел на вытянутый указательный палец Руйкэ. Киёмию это довольное лицо убеждало скорее в том, что догадка Руйкэ была правильной.

– Удивительное дело! Каким бы сумасбродным ни было предположение, в ваших, господин сыщик, устах оно начинает звучать убедительно! Так убедительно, что начинает казаться, будто вы сами, господин сыщик, и есть преступник…

– Не болтай чушь. Я такими глупостями заниматься не буду. И еще, для твоего сведения: я не люблю убирать за собой, я пью только зеленый чай и отношусь к той категории людей, которая летом пользуется не кондиционером, а вентилятором.

– Я запомню это.

Вскоре, как этого и ожидал Руйкэ, в Сети появилось второе видео. Как и в предыдущий раз, в кадре был Судзуки. Он был снят по грудь, анфас, с верхним светом, и держал в руке лист бумаги.

Здравствуйте, господа. С вами Тагосаку Судзуки. Как ваши дела? Все ли с вами в порядке?

Молюсь о том, что это видео не будет опубликовано. Дело в том, что программа выложит это видео в Сеть только в том случае, если распространение предыдущего видео достигнет определенного уровня. Если вы видите меня сейчас, это значит, что данное условие было выполнено.

Уровень распространения рассчитывается на основе таких показателей, как число просмотров видео, число выложенных ссылок на него, число поисковых запросов по словам «Тагосаку Судзуки» и так далее. Это довольно сложная программа. Общая информация о ней изложена здесь. Правда, тут сплошной английский язык, и я плохо понимаю, что здесь написано. У меня нет уверенности, что я смогу это правильно зачитать, так что эту часть я опущу. Если хотите узнать подробности, поймайте преступника и сами у него спросите.

Я же перейду к выводам. Благодаря вашей активной распространительской деятельности, благодаря каждому вашему щелчку мышкой целевой показатель был успешно достигнут. И значит, бомбы где-то что-то разбомбят. Этот повтор звучит не очень хорошо – «бомбы разбомбят», – но я не могу придумать лучшей формулировки. Кроме того, здесь именно так написано, поэтому я так это и зачитал.

Пожалуйста, господа, будьте осторожны. Бомбы начнут взрываться в разных местах Токио. Полагаю, искать их бесполезно. Полагаю также, что безопасных мест нет. Ваш дом тоже небезопасен. Возможно, бомба спрятана где-то в сточной канаве поблизости. Возможно, ею является мусор на помойке. Бомбы обладают изрядной мощностью, и от взрыва пострадает вся прилегающая территория.

В компаниях тоже небезопасно. В здании парламента тоже. Важным людям советую сбежать в подземный бункер.

Единственное безопасное место – это отделение полиции Ногата в районе Накано. Я гарантирую, что здесь нет бомб. Здесь никаких взрывов не произойдет. Надеюсь, сотрудники отделения смогут спокойно посвятить себя работе.

Итак, есть ли способ обезвредить бомбы? Неужели это абсолютно невозможно?

Один способ есть. Хотя эта технология еще держится в секрете, сообщу вам, что срабатывание детонатора этих бомб происходит в три этапа. Первый этап – детонатор активируется. Второй этап – проходит определенное время. Третий этап – по прошествии этого времени детонатор посылает запрос на хост-машину, и после получения подтверждения происходит бабах. Запрос и подтверждение – это, можно сказать, телефонный вызов и его прием, никакого сложного обмена сигналами тут нет. Если хост-машина исправна, этого достаточно. Короче говоря, если вы найдете и уничтожите хост-машину, бомбы будут спать вечно.

Спрашивается: где же находится хост-машина?

Ответ: она в теле преступника. Это совершенно загадочное устройство, которое активируется биологической реакцией его организма. Скажу проще: если вы найдете и убьете преступника, хост-машина будет деактивирована. Бомбы будут обезврежены.

Но будьте осторожны. Если вы попытаетесь вывести из строя хост-машину каким-то иным способом, нежели убийством преступника, с большой вероятностью сразу же будут разосланы сигналы всем бомбам. И все они разом взорвутся.

У меня все.

Ах да, еще сообщу вам, хотя, возможно, необходимости в этом уже нет: меня заставляют это зачитывать. Я не преступник. Преступник угрожает мне. Преступник – профессионал в области гипноза. Он говорит, что после записи видео моя память будет полностью стерта.

Что ж, до встречи, когда-нибудь. С вами был Тагосаку Судзуки.

– Черт, что он себе позволяет?! – Киёмия непроизвольно ударил кулаком по столу, и сидящий рядом Исэ вздрогнул от неожиданности.

Вряд ли кто-то из людей, посмотревших это видео, поверит, что Судзуки кто-то угрожает. Все будут убеждены, что он и есть настоящий преступник.

Аналогичным образом вызывает сомнения и его вздор про хост-машину. Хотя в этом случае не будет удивительным, если среди обычных граждан найдутся такие, кто в это поверит.

Кроме того, произойдут взрывы. По факту, они произойдут. Произойдут террористические акты с бомбами, которые позволят списать любую ложь.

Пресса широко освещает ужасную трагедию в парке Ёёги. Два видеоролика Судзуки наверняка широко разойдутся, чему будет способствовать и то обстоятельство, что полиция опубликовала его фотопортрет. Конечно, можно отправлять запросы об удалении видеороликов на зарубежные сайты, но эта мера будет запоздалой. Пресечь распространение видеоматериалов, которые уже находятся в свободном доступе, крайне трудно.

Наверняка появятся люди, которые будут требовать повесить преступника и которые станут бросать камни в здание отделения Ногата. Люди, движимые гневом и паникой, будут требовать применения силы, не сомневаясь, что именно в этом и состоит справедливость.

«Мы заблуждались. Причина, почему Судзуки старался остаться в отделении Ногата, стала ясна».

– Умереть хочешь?

– Хочу умереть?! – Сделав круглые глаза, Судзуки посмотрел на Киёмию. – Шутить изволите? Я вовсе не хочу умирать. Знаете, господин Киёмия, я хочу прожить весь срок, отведенный мне Небом. Это единственное, ради чего я живу.

– Ты ведь только что говорил, что в долголетии нет никакого смысла.

На колкую реплику Руйкэ Судзуки отреагировал, слегка пожав плечами.

– Это в общем случае так. А конкретно я человек малодушный. Кроме того… – Судзуки засмеялся. – Кроме того, вы ведь защитите меня, если кто-нибудь попытается напасть на отделение? Надеюсь, господа сыщики объединят усилия, чтобы защитить меня?

Как же он отвратителен… Законченный мерзавец. У Киёмии вновь возникло это ощущение – в его руке ломается человеческая кость. Эх, надо было тогда схватить Судзуки не за палец, а за кадык…

– Господин Исэ, не надо! – прозвучал голос Руйкэ.

Киёмия повернул голову. Исэ, задержав дыхание, приподнялся со стула, кулаки его были сжаты. «Это уже слишком, – подумал Киёмия. – Кровь ударила мне в голову… так, что я перестал видеть, что происходит рядом со мной».

– Нет смысла причинять ему физические страдания. Он будет только рад им. Таких редкостных мразей-мазохистов, как он, за всю человеческую историю было мало.

– Что вы такое говорите, господин сыщик? Я плохо понял ваши слова, но звучали они как-то неуважительно…

– Я сказал все по делу. Не знаю, как ты договорился с сообщниками распределить роли, но ясно же, что это было твоей целью, Тагоша: тебе надо было находиться здесь и сейчас.

Услышав слова Руйкэ, Киёмия все понял. Из того факта, что на видео был Судзуки, можно сделать вывод: исполнение им роли преступника было частью общего плана. С другой стороны, после того как напарники умерли, Судзуки мог, если б захотел, отказаться от этой роли. Тем не менее он сдался полиции и оказался в следственной комнате. Значит, возникновение этой ситуации было нужно самому Судзуки.

– Ты не просто позволил себя задержать. Ты не против того, чтобы тебя били, чтобы на тебя орали и чтобы тебе пальцы ломали. Ты готов не только к смертной казни, но даже к тому, чтобы тебя линчевала толпа. Более того, ты этого добиваешься. Ты действительно непобедимый человек.

– Это и есть ваш ответ?

– Какой ответ?

– Ответ на вопрос о форме моей души.

Руйкэ закрыл рот. Он и Судзуки, не отрываясь, смотрели друг на друга.

Эмоции улетучились с лица Судзуки. Он не то чтобы всматривался в Руйкэ, а наблюдал то, что было в глубине полицейского.

– Вы ведь собирались отгадать форму моей души. Именно на этот вопрос был ваш ответ? «Редкостная мразь-мазохист, каких мало»?

– У нас не было уговора, что в игре будет только один вопрос. Дай мне еще поспрашивать тебя.

– Не, не пойдет. С учетом игры с господином Киёмией, я и так уже много чего рассказал.

– Надо, чтобы я отгадал твое желание?

– Если это и есть форма моей души, тогда, пожалуйста, отгадывайте.

– А какой будет приз за абсолютно правильный ответ?

– Дайте подумать. Как насчет того, чтобы мое мистическое озарение включилось на полную мощность? Может быть, оно возьмет и сообщит вам места, где заложены бомбы…

– Ух ты! Решил играть по-крупному? Тогда и у меня есть стимул сыграть с тобой.

– Рад слышать. Надеюсь, вы сможете проявить себя. Впрочем, как знать… Скорее всего, господин сыщик, вам не удастся найти отгадку. Ведь у вас самого нет этого качества. А обнаружить в другом человеке то, чего нет у себя самого, крайне сложно. Поэтому если не отгадаете, особенно расстраиваться не стоит.

– Благодарю за заботу, – язвительно ответив на язвительные слова Судзуки, Руйкэ посмотрел в пустоту. Тело его замерло. Казалось, он забыл обо всем вокруг. – …Тобою движет стремление или, лучше сказать, маниакальное желание доказать людям одну вещь, – пробормотал Руйкэ. – Ты ненавидишь ложь и хочешь доказать, что именно она движет людьми. Конечно, речь не про ложь школьника типа «сделал или не сделал домашнее задание». Ты хочешь доказать лживость морали людей, их представлений о добродетельности, их жизненных установок. Ты все это считаешь ложью, и эта ложь тебе отвратительна. И ты веришь, что сам ты, не находящийся в плену этой лжи, свободен. Ты хочешь доказать людям, что по своей природе они жестоки, уродливы, эгоистичны и любят насилие. Даже законы для тебя не более чем красивые слова. Скоро сюда в поисках безопасного места начнут собираться граждане. Придут и разозленные на тебя люди. Мы будем защищать тебя от них. Потому что таковы правила, таковы законы. Хотя, и ты это знаешь, желания защищать тебя нет ни у кого из нас. Тебе нужно создать эту по-дурацки противоречивую ситуацию, чтобы посмеяться и сказать: «Ну вот, я же говорил…»

В комнате, хоть и освещенной полуденным солнцем, повеяло холодом. Этот холод – если попытаться выразить его словами – происходил от того, что после полусуток, проведенных вместе с Судзуки, его мелочные желания уже не вызывали усмешку.

Киёмия, и это факт, сломал палец Судзуки. Тому удалось спровоцировать его на насилие.

– Это ведь неплохое описание, правда? Даже если оно не идеально, то по крайней мере приз за старания я должен получить.

Судзуки резко наклонил голову вправо. Затем таким же образом влево. Это было похоже на движение жестяной куклы с маятниковым механизмом.

– Прекрати дразнить меня.

– Я не дразню. Я разочарован, – произнес Судзуки, остановив свой маятник. – Все-таки вы принадлежите к тому типу людей, который мне неприятен.

Руйкэ молча ждал продолжения.

– Вы сообразительны. Вы получили образование. У вас хорошо идут дела. Вот, собственно, и все, – бесстрастным тоном продолжил Судзуки. – Поверхностные интерпретации, приемлемый анализ, и к тому же объяснения, выглядящие в какой-то мере интеллектуальными. Но вы даже не пытаетесь сделать хотя бы один шаг за пределы этой «безопасной логики» в ее упрощенном варианте.

Он положил руки на стол и раскрыл глаза.

– Может быть, вам стоит попробовать получше присмотреться ко мне? Попробовать сделать то, что делал господин Киёмия. Да и господин Исэ поступил так же. Вот же, посмотрите… Посмотрите сюда, на мое лицо.

Судзуки подался вперед. От этого его движения опрокинулась пластиковая бутылка с водой, однако Руйкэ не шелохнулся.

– Вам неприятно? Надоело смотреть на это лицо? Но знаете что, господин сыщик? В моих глазах отражаетесь вы. В них отражается лицо человека, который бросился спасать честь своего начальника, был решителен и храбр. Вы думали, что со мной вам по-любому удастся справиться, так ведь? Иначе вы не вышли бы против меня. Вы же не такой человек, чтобы сражаться, не имея перспективы победить. Вы же не безрассудны в истинном смысле этого слова. Все ваши действия, даже те, которые выглядят нелогичными, на самом деле полностью просчитаны. Все они продиктованы желанием избежать неудачи. Вы заранее предполагаете наихудший вариант и думаете только о том, чтобы подготовить оправдание на тот случай, если он произойдет. Вы тщательно готовитесь все рационально понять. Вы не ожидаете многого. Радость, удовольствие, романтика… Для вас все это – иллюзия. Вы все это считаете вздором. Вы всегда рассуждаете так: все будет так, как и должно быть…

Голос Судзуки все больше заполнял следственную комнату.

– Вы принимаете это с холодным сердцем, и собственный холод вас успокаивает. Вы никому ничего не даете. Ведь когда человек что-то дает, это чревато: то, что он дает, может быть отвергнуто. Вы – честный человек, который может спокойно лгать другим, и в то же время – трус, который боится быть обманутым. Вы осознали, что живете в мире, полном лжи, смирились с тем, что нет ничего, кроме лжи; и это бледная бравада, когда вы кричите, что вас обманывают… Но вы знаете, интуитивно догадываетесь, что где-то существует нечто большее, нечто более прекрасное. Существует то, чего вы заслуживаете, то, чего вы желаете.

Судзуки поежился и, вытянувшись как игла, посмотрел в сторону Руйкэ.

– Но вы эти свои желания ни за что не признаете. Ведь если вы их признаете, вам надо будет добиваться их исполнения. Вы не сможете отводить глаза в сторону. А лезть из кожи вон и добиваться вы не сможете, потому что вам страшно. Страшно, так как нет гарантии того, что вы сможете это получить. Вы станете представлять себе: «А что будет, если я ошибусь, если я напортачу или если меня отвергнут?» А больше всего вы боитесь, что вам будет больно. – Судзуки, до этого смотревший на Руйкэ снизу, почти с уровня стола, приподнялся. – Поэтому вы никогда не сможете стать моим другом.

Киёмия почувствовал, что его жар прошел – как морская вода при отливе. В воздухе, смешавшись с кружившимися пылинками, витали отзвуки слов Судзуки.

– Ну что, речь закончилась? – Руйкэ с утомленным видом потеребил свои вьющиеся волосы. – Ну как, ты доволен своим выступлением в стиле ментализма? Избитый прием шарлатанов, изображающих из себя ясновидящих. Называется «холодное чтение»: шарлатан произносит слова, которые немного подходят к любому человеку, пытаясь таким образом произвести впечатление на собеседника. Типа, «я попал в самую точку, все о тебе знаю…»

– Ну вот, вы опять делаете вид, что вам все равно. Изображаете, что вам все нипочем. Прячетесь за интерпретации и объяснения с тем, чтобы сохранить свою мелочную гордыню? Боитесь, что выяснится, какой вы никчемный человек?

– Угу. Это из серии «ты ему слово, он тебе десять».

– О, я смотрю, вы перешли к выжидательной тактике… Что вы защищаете?

– Полиция уже ведет поиски на «Асагае».

– О чем вы? – Напор Судзуки закончился. – Где это?

– Это та станция, на которой Хасэбэ покончил с собой. Не прикидывайся, смотреть противно…

Станция «Асагая» на линии Собу расположена в двух остановках к западу от отделения полиции Ногата. Так же, как и «Син-Окубо», этой станцией ежедневно пользуется примерно сто тысяч человек.

Как только версия про сообщников обрела вес, Руйкэ с планшета послал руководству свои рекомендации. Эти рекомендации были приняты. Сейчас полиция при содействии железнодорожной компании занимается эвакуацией пассажиров со станции «Асагая».

– Для Тацумы это особенное место. Там его жизнь пошла под откос. Если место для взрыва выбирал он, другого быть просто не может.

– Хм-м… – Судзуки откинулся на стуле и сложил руки на своем пузе. – Звучит убедительно. Ну и как, нашли там бомбу?

– Мы только начали поиски. Времени в запасе еще много.

– Как вы это поняли?

– Потому что следующий взрыв будет в четыре часа.

Эмоции исчезли с лица Судзуки.

– Час Обезьяны тут ни при чем. Просто Хасэбэ покончил с собой в четыре часа дня.

Согласно старым следственным материалам, Хасэбэ в тот день вышел из дома ранним утром и с ближайшей к дому станции «Асагая» сел на поезд, следующий в Тибу. В четыре часа дня он сошел с поезда на платформе той же станции «Асагая» и там бросился под следующий поезд. В обнаруженном среди его вещей электронном билете не было никаких отметок, кроме отметки о входе на эту станцию. Можно предположить, что он либо провел почти полдня на какой-то другой станции, либо, если это не так, ездил вперед и назад по линии Собу, либо все время ездил по кругу по кольцевой линии Яманотэ. Неясно, искал ли он так место для смерти, или просто ему нужно было время, чтобы собраться с духом.

– Если говорить о времени, которое мог выбрать Тацума, это предположение безупречно во всех отношениях. В четыре часа дня и пассажиров много, и для мести лучше времени не придумаешь.

– Для мести, говорите?

– Да, для мести. Для мести, продиктованной его почти идеальной ответной нелюбовью к обществу. Местью была и его бомба-ловушка на полу шерхауса. Ловушка, приготовленная для следователей. Он мстил полиции за то, что та выбросила его отца… О! Поступила хорошая новость. Подтвердилась информация, что Андреас работал в пункте продажи газет в Кудане. Ха-ха, его, похоже, уволили оттуда за плохое поведение… Но это еще не все! Контракт на смартфоне, который ты подбросил в кафе, был на имя Ямаваки. И вроде бы данные на нем поддаются восстановлению. Кольцо сжимается все больше и больше!

Склонившаяся к планшету голова внезапно приблизилась к Судзуки.

– Твоя ошибка, о которой я сказал, – в том, что ты, Тагоша, слишком рано рассказал нам, где находится шерхаус. Ты ж мог по своему усмотрению выбрать любой момент для этого. Мог напрямую назвать его адрес, мог сделать намек типа «то самое кафе». Ясно же, что следователи тут же бросятся туда. Так получилось, что мы и сами узнали, где живет Тацума, от его матери. Но это не было чем-то, что можно было заранее предвидеть. Наверное, по плану Тацумы, взрыв в шерхаусе должен был произойти после «Асагаи». Однако ты поторопился. Может быть, тебе понравилось дурачить господина Исэ и ты немного увлекся? Так или иначе, но из-за этого мы выяснили, что у тебя были сообщники. Нам удалось определить и мишень, выбранную для следующего взрыва. И, заметь, для этого не потребовалось ни глупых загадок, ни мистического озарения.

Первый удар меча безусловно достиг цели. Сейчас версия о сообщниках представляется неопровержимой. Каждую минуту поступает новая информация о шерхаусе. Полная картина этого дела скоро будет раскрыта.

Впрочем, Судзуки совсем не выглядел потрясенным. Его лицо, с которого исчезли эмоции, скорее было спокойным. Казалось даже, что он смакует происходящее.

Киёмия почувствовал: что-то тут не сходится. Версия о соучастниках? На самом ли деле вырисовывается эта картина? «Нет, я вовсе не привязался к тому пазлу, который пытался собрать. Однако тут есть какая-то косточка, которую я не в силах проглотить…»

– На «Асагае» бомба есть. Вопрос в том, где еще они заложены.

Замечание Руйкэ вернуло Киёмию к реальности. По химикатам и другим предметам, обнаруженным в шерхаусе, эксперты уже определили количество бомб, которое могло быть изготовлено. Самое большее – около двадцати. Пластиковые контейнеры, использовавшиеся для внешних оболочек бомб, были закуплены оптом, и, за исключением четырех контейнеров, предположительно использованных для пробных бомб, в ящике на тридцать штук оставалось еще шесть контейнеров. Цифры сходились. Предположение, что было максимум двадцать бомб, наверное, заслуживает доверия.

В парке Ёёги вокруг места раздачи пищи одновременно взорвались три бомбы. В детских садах также были найдены три бомбы. Напольная бомба-ловушка содержала меньше взрывчатки, и, по словам экспертов, ее можно не включать в подсчет. Это означает, что, вместе с предыдущими бомбами, всего взорвалось или было обезврежено в общей сложности десять штук. Максимум, что осталось, – еще десять. Вряд ли все они могли быть заложены на станции «Асагая», так что весьма вероятно, что было выбрано несколько целей. Первоочередная задача – безопасно демонтировать и обезвредить эти бомбы.

«На станции “Асагая” заложена бомба», – против этого предположения возражений нет. Но тогда возникает следующий вопрос: где именно она заложена? В последние годы уровень безопасности на станциях резко повысился. В ситуации, когда три человека из шерхауса умерли, а Судзуки задержан, просто так забрести на станцию и закинуть бомбу в урну уже не получится. Если рассуждать обычным образом, для этого надо подложить бомбу заранее. Но возможно ли такое? После первого взрыва прошли уже сутки. Могла ли бомба остаться незамеченной и во время уборки мусора, и при техническом осмотре станции? Даже если она сделана в виде маленького свертка? Вряд ли. Наиболее вероятный вариант – автоматические камеры хранения, пункты хранения утерянных вещей…

– У тебя ведь и еще один напарник есть?

Еще кто-то кроме Тацумы и двоих других? Категоричный тон Руйкэ застиг Киёмию врасплох. Впрочем, если спокойно подумать, такую возможность, разумеется, следует учитывать. Число сообщников пока окончательно не установлено. Не будет ничего удивительного, если прямо сейчас некий таинственный человек с оставшимися бомбами бродит по улицам и пытается заложить их на «Асагае» или где-нибудь еще. Впрочем… Киёмия вновь почувствовал дискомфорт. У него было неприятное чувство, не поддающееся логическому объяснению.

– Напарник, говорите? – пробормотал Судзуки, будто следуя мыслям Киёмии.

– Именно. Эту возможность нельзя исключать хотя бы по соображениям управления рисками. Но еще важнее то, что такая версия является весьма вероятной. Ты ведь засуетился, когда узнал, что Ямаваки остался в живых. Ты отказался от спектакля, который, почти не сбиваясь, разыгрывал до сих пор.

Киёмия вспомнил выражение лица Судзуки, когда Руйкэ, блефуя, рассказывал ему про оставшегося в живых Ямаваки. Тогда Судзуки показал свое настоящее лицо. В нем не было ни глумления, ни самоуничижения.

– Строго говоря, это не так важно, были у тебя сообщники или нет. Не важно и то, кто и какие показания даст. Тебя ведь все равно ждет приговор. Ты будешь осужден за неизбирательное убийство более десяти обычных граждан. Ты не можешь этого не понимать. Но если ты к этому готов, то почему тебя так пугает мысль о том, что твой сообщник остался в живых? Вероятный ответ таков: у тебя пока еще есть что скрывать. И ты не хочешь, чтобы Ямаваки в своих показаниях рассказал об этом. Но что это может быть? Местонахождение бомб? Твоя личность? К этому можно добавить и версию про пятого сообщника. Думаю, она не хуже других.

– Господин сыщик, – перебивая его, произнес Судзуки, – какими вам представляются люди, замыслившие коллективное самоубийство?

– О чем это ты?

– Я об этих людях, – сказал Судзуки, слегка ткнув пальцем в собственную голову. – Мое мистическое озарение сработало. На удивление ярко. Эти преступники… они совершили самоубийство.

Руйкэ не отвечал. С безразличным видом возясь со смартфоном, он приготовился слушать Судзуки.

– Причиной их смерти был яд, не так ли? Что не так в предположении, что они сами положили его себе в рот? Ну надоело людям жить, вот они и решили: «Давайте-ка все мы умрем…» Но еще решили напоследок выместить на множестве неизвестных им людей свое отвращение к опостылевшему им миру. Типа: «А заодно и вас поубиваем». – Судзуки постучал по металлическому столу неповрежденным указательным пальцем левой руки. – Разумеется, я не помню, чтобы жил с этими людьми. Не помню. Но думаю, что дело обстояло примерно следующим образом. Для этих людей существовали только они сами. Между ними и всеми остальными людьми образовалась прозрачная стена, полностью их разделившая. Поэтому они не видели никакой ценности ни в других людях, ни в обществе, ни в будущем. Даже собственная жизнь для них была своего рода бонусом. И они, можно сказать, вели обратный отсчет времени. Это как по инерции продолжать смотреть неудачный телесериал. Только их самоощущение все время испытывало какой-то голод. Вот они и пошли на свои зверские преступления. Не потому, что у них были какие-то возвышенные причины типа жажды мести. Нет, они ведь даже никакого сообщения не оставили. Они пошли на это просто потому, что так было немного лучше. Просто нашли способ немного оживить концовку скучного телесериала… – Судзуки слегка наклонил голову. – Но так ли они странны, эти люди? Ненормальны ли они? Так ли сильно отличаются от обычных людей? Для меня особой разницы нет. Мне, честно говоря, нет дела до тех, кого они убили. Нет дела до людей, которые их боятся, которые на них злятся. Нет дела и до тех, кого это забавляет. Они же не мои знакомые. Я не знаю их, они не знают меня. Они же и не посмотрят на меня. Даже если я буду стоять перед ними, даже если я буду прямо к ним обращаться, ничего не изменится. Даже если мы будем вместе смеяться по какому-то поводу или чем-то раздражаться, наше общение по сути сведется к обмену дежурными репликами. Я для них ничего не значу, и они для меня тоже ничего не значат. Людей, которые меня не видят, я и сам не вижу… Предположим, – указательный палец Судзуки ударил по столу, – что я оказался в той ситуации, которую вы, господин сыщик, описали. То есть, что я жил с ними в этом шерхаусе, что я участвовал в этом их преступном плане и что неожиданно кто-то из них выжил. Если я и буду в такой ситуации проявлять нетерпеливость или испытывать страх, то только из-за того, что этот выживший человек, возможно, наговорит обо мне все, что ему заблагорассудится. Понимаете? Я ненавижу всем сердцем, когда кто-то начинает давать обо мне пояснения вроде «это его гнев в отношении мира», «это дело рук безумца, получающего удовольствие от своих преступлений», «он был жалким типом» и все такое. Люди будут верить такому моему портрету, будут воспринимать его как правильный только потому, что наговоривший все это человек – мой сообщник. Мне будет тяжело, крайне тяжело такое вынести. Это омерзительная и непростительная ложь. Но ведь это так?! Я ведь для этих людей не более чем ноппэрабо, существо без лица, и они все для меня тоже ноппэрабо. Мы не товарищи и тем более не друзья. Мы просто сборище ноппэрабо, всего лишь ноппэрианцы.

Солнечный свет становился все сильнее, и засвеченное лицо Судзуки было нелегко разглядеть.

– Между ноппэрабо не бывает таких вещей, как «мешать другому» или «доставлять другому неудобство». Между ними нет отношений, похожих на человеческие. Вы, господин сыщик, такой же. Абсолютно такой же, как и они. Для меня вы, господин сыщик, ноппэрабо. Ведь вы, господин сыщик…

Дверь без стука открылась. По позвоночнику Киёмии пробежал холодок. Он моментально стал подыскивать слова оправдания, почему поменялся местами с Руйкэ. Но еще до того, как он их нашел, в его поле зрения мелькнула синяя униформа. Даже не взглянув на Киёмию, человек оттолкнул Руйкэ с дороги и ударил обеими руками по столу прямо перед Судзуки. Одновременно с падением Руйкэ со стула Исэ пробормотал:

– Кода?

– Судзуки! – Полицейская по фамилии Кода с противоположной стороны стола надвинулась на Судзуки. Со своего места Киёмия видел только ее профиль, и выражение лица разглядеть не мог. Тем не менее он почувствовал напряжение и жесткость в ее, миниатюрном даже для женщины, теле. Напряжение раненого зверя, стремящегося в последний раз вцепиться зубами в своего врага. Вид ее парализовал Киёмию.

Кулаки Коды были так крепко сжаты, что в них не оставалось ни малейшего просвета. Она тяжело дышала, будто не могла найти слов и, казалось, вот-вот задохнется. Это длилось не более секунды. Из ее сжатого рта потекла слюна.

– Убью! – Словно в замедленной съемке, правая рука Коды дотянулась до полицейской дубинки на ее поясе. – Я прикончу тебя!

– Прекрати! – Руйкэ подлетел к замахнувшейся дубинкой Коде и схватил ее сзади. Несмотря на это, она кричала:

– Положи сюда правую ногу! Я ее расплющу!

Руйкэ крепко держал разбушевавшуюся Коду. Та, не обращая внимания, продолжала кричать:

– Давай правую ногу, Судзуки!

Потрясенный, тот внезапно переменился в лице.

– У-ха-ха! – И засмеялся, будто прорвало плотину. Откинувшись назад на стуле и покачиваясь, он хлопал в ладоши, заливался смехом, а из глаз его текли слезы.

– Что смешного? – спросил Руйкэ.

– Именно это! Это то, чего я хотел… – Судзуки, держась за живот, хохотал во весь голос. – Именно это, господин сыщик. Эта девушка дала мне то, чего я желал. Я получил это в наивысшей форме. Гнев, ненависть, желание убить. Сейчас она желает меня. Ей нужны не деньги, не труд и не показной статус. Ей в чистом виде нужен я. Это насыщенное и чистое желание, и это все ко мне! Есть ли большее счастье? Быть желанным для кого-то. Быть тем, на кого льется чистое желание. Тем, кого искренне желают уничтожить. Это, можно сказать, почти любовь. В таких отношениях нет расчета и никто никого не использует. Только любовь, отменяющая стабильность и неизменность порядка вещей. По правде говоря, вы ведь тоже такое любите?.. С вами, как с человеком сугубо логическим, такое никогда не произойдет. Трусу, загнавшему в угол свои эмоции, такое не дано. Посмотрите на эту девушку. Ее глаза, губы, каждая ее по́ра буквально излучают энергию. Пути назад нет, энергия разрушения переполняет ее. Все ее тело, весь ее дух направлены прямо на меня. Они могут быть направлены только на меня. На это мое лицо! Есть ли еще такая радость? Есть ли больший экстаз, чем экстаз от того, что тебя желают?

Судзуки продолжал смеяться. С какого-то момента Кода замолчала; напряжение ее тела выражало уже не гнев, а страх.

– Спасибо…

Внезапно Судзуки перестал смеяться и резко опустил голову, по его телу прошла легкая конвульсия. Затем с мягким, будто удивленным, выражением лица он посмотрел на Коду.

– Вы простите, девушка, но у меня случилась эякуляция.

Киёмия понял, что силы покинули Коду. Послышался расслабленный смех. Дубинка, которую она держала в руке, упала на пол. Руйкэ ослабил хватку, которой он удерживал Коду, – и в тот же момент она плавным движением руки выхватила свой пистолет.

– Идиотка!

Руйкэ повалил Коду на пол. Исэ поднялся с места и издал боевой клич: «У-а-а!». «Дверь!» – приказал Руйкэ, и оцепенение Киёмии наконец прошло. Судзуки вновь начал смеяться.

В коридоре собрались привлеченные шумом люди. «Всё в порядке», – показал жестами Киёмия и закрыл дверь.

– Господин Киёмия…

Он оглянулся и ощутил на себе взгляд Судзуки.

– Вам-то ведь это понятно? Чистое желание разрушения вызывает экстаз не только у того, на кого оно направлено. В той же степени его испытывает и тот, от кого это желание исходит. Вы и сами, должно быть, его испытали. Когда вы ломали мой палец, у вас на лице было просто написано это искреннее чувство: «Ох, как же это приятно!» Правда ведь?

Судзуки переключился на Руйкэ:

– Послушайте, господин сыщик. Я никогда не сознаюсь. Судебный процесс продолжится много лет, много десятилетий. Я буду упорствовать так долго, как только смогу. Люди в мире будут все это время меня ненавидеть, не так ли? Будут проклинать меня и говорить: «Поскорее убейте его». При одной только этой мысли я, кажется, могу сойти с ума от восторга. В зале будут присутствовать семьи жертв. Что мне сделать для них? Может быть, показать им задницу? Может быть, высунуть язык? Ха-ха-ха… Они будут ненавидеть меня. Будут думать: «Я убью тебя!» Но вы защитите меня. От этого их ненависть станет еще сильнее. Они будут думать: «Этого я не прощу!» Я собираюсь проводить ночи в одиночной камере с воспоминаниями об этом, а не о вашем торжествующем выражении лица. Я буду по полной получать удовольствие вплоть до дня моей казни. Ведь обвинения в мой адрес с самого начала ложные.

«Может быть, лучше было бы тебя убить…» Эта мысль была настолько спокойной и естественной, что Киёмия посмотрел на Судзуки совершенно безучастно. «Все было так, как он сказал. Когда, переступив красные линии правил, я скрутил и сломал его палец, то почувствовал настоящее удовлетворение. Удовлетворение, которое невозможно описать словами. Реализовалось желание, скрывавшееся в глубине моей души. Варварский импульс, который невозможно сдержать. Убежденность в том, что этот тип не из категории “своих”, позволила мне это сделать».

Киёмия сжал кулаки, затем разжал. Потянул пальцы, затем снова сжал кулаки. Ему казалось, что у него жар, и одновременно – что он невероятно холоден. «Лучше было бы тебя убить…» – еще раз подумал Киёмия.

– Прекрати. Это будет твоим поражением. – Упрек Руйкэ был адресован корчившейся на полу Коде. – Насилие будет значить, что победил он. Тебя это устроит? Готова проиграть такому ничтожному типу?

– Эй, что у вас там происходит? – послышалось за дверью. – Откройте!

Это был голос Цуруку из отделения Ногата. Ручка двери дернулась, но Киёмия удержал ее.

– Судзуки… – Руйкэ, вставая, поправил свои круглые очки. – Не хочешь отвечать мне, ответь ей. В качестве благодарности за ту ненависть, которую ты от нее получил. Таково ведь твое правило?

Судзуки расслабленно устроился на стуле с трубчатыми ножками.

– Где, кроме «Асагаи», будут еще взрывы?

За дверью разносились крики Цуруку. Побледневший Исэ стоял, привалившись к стене. Лежащая на полу Кода уставилась на заднюю крышку металлического стола. Судзуки удовлетворенно улыбался.

– Всюду, – объявил он наконец, даже с оттенком жалости. – Все станции в Токио будут мишенью. Все станции, какие есть вокруг.

О том, что Тацума рассматривается не как потерпевший, а как один из соучастников, Тодороки узнал после двух часов дня. Особых эмоций эта новость у него не вызвала. Он лишь подумал: «Вот как? Теперь понятно, почему в шерхаусе было все это лабораторное оборудование». Ни с того ни с сего в памяти всплыл усталый вид Асуки. «Могу представить себе, какие тяготы и трудности обрушатся на эту семью в ближайшем будущем…» Впрочем, картина, рисуемая воображением, тоже была весьма расплывчатой.

В половине второго Тодороки вернулся в шерхаус. Увидев, что он один, сыщик с прической «регент» громко щелкнул языком, всем своим видом показывая, что больше не намерен тратить время на всякого рода бездарей, и оставил Тодороки одного. Не получив никаких распоряжений, тот не стал заходить внутрь особняка, где продолжался осмотр места происшествия, и принялся наблюдать за ним со стороны. В этот момент Регент окликнул его по имени. Ему как раз доложили о дебоше, который устроила Кода, и на этот раз он решил устроить Тодороки разнос: «Все из-за того, что ты не привез ее сюда! Как ты вообще подчиненных воспитываешь?!» Тодороки выслушал его слова молча. Сыщик бросил: «Проваливай. Люди, не желающие нормально работать, только мешают. Моральный дух от таких понижается… Что ты морду скривил? Чем-то недоволен?» – «Нет, я всем доволен». – «Хех, ну жалкий же ты тип».

Следующий приказ Тодороки получил от Идзуцу. Тот сообщил, что надо ехать на встречу со студентом, одно время проживавшим в шерхаусе. На встречу сыщики отправились в седане, Тодороки сел за руль.

По дороге в ресторан семейного типа, в котором была намечена встреча, Идзуцу был разговорчив. Похоже, в шерхаусе он неотступно следовал за Регентом, и теперь с важным видом сообщал Тодороки добытую за это время информацию. Из его рассказа тот узнал о Тацуме и других обитателях шерхауса, о втором видеоролике, о поисках, проводимых на станции «Асагая», и о том, что наиболее вероятное время следующего взрыва – четыре часа.

– В довершение всего Судзуки грозно объявил, что мишенью будут все станции Токио. Не знаю, насколько это можно воспринимать всерьез…

Полицейское руководство также было обеспокоено. Если б речь шла только о станции «Асагая», это еще куда ни шло. Но вот так взять и закрыть все станции Токио?! В реакции железнодорожных компаний можно не сомневаться. Они потребуют четкого объяснения причин. Или, по крайней мере, чтобы число закрываемых станций было ограничено. Если б на станции «Асагая» удалось найти бомбу, тогда на их конструктивную позицию еще можно как-то рассчитывать. Но пока не удалось сделать даже этого.

– В отделении тоже черт знает что творится… Такое количество народа там не собиралось с первого дня его существования.

– Журналисты, что ли?

– И обычные граждане тоже. Хаос творится страшный. Одни кричат: «Примите нас на эвакуацию!», другие – «Отдайте нам Судзуки!». Ничего не поделаешь, пришлось для пришедших эвакуироваться открыть тренировочный зал.

– Ясно, – ответил Тодороки. У него не было ни чувства опасности, ни гнева. Легкое волнение поднялось, пожалуй, лишь тогда, когда он представил себе фигуру Коды, прорывающейся через толпу людей.

– Между прочим, – саркастически улыбаясь, произнес Идзуцу, закончив с новостями, – я слышал, что человек по фамилии Сарухаси из отделения Сугинами был вызван к руководству. Как думаете, почему?

– Он как-то связан с Хасэбэ?

– Нет, это из-за его фамилии. Говорят, преступник в своих планах использует зодиак, а четыре часа – час Обезьяны [64].

Шутка была неудачной, но раз уж мотивы преступника как-то связаны с Хасэбэ, не будет странным, если и полицейские подпадут под подозрение.

– Сарухаси, конечно, не повезло с фамилией, но не все так смешно. Зацепок в деле так мало, что мы готовы ухватиться за любую соломинку. А что еще делать? Это ж невозможно в принципе – без каких-либо наводок вычислить до четырех часов пятого сообщника, гуляющего по городу с бомбой…

Рвение Идзуцу чувствовалось даже в его жалобах. Хотя факт существования пятого сообщника еще не был установлен, указание уже поступило: надо вести следствие исходя из того, что он существует. Версия о том, что пятый сообщник – кто-то из людей, связанных с жильцами шерхауса, рассматривается как наиболее вероятная. Таких людей и надо проверять в первую очередь. Идзуцу таким образом смог получить задание, которое было намного более серьезным, чем просто опрашивание наугад жителей района. Похоже, ему прекрасно удалось втереться в доверие Регента.

Управляя машиной и слушая амбициозные речи сидевшего рядом Идзуцу, Тодороки подумал: что-то в этой версии вызывает у него сомнение – небольшое, как чернильная капля. «Итак, у Судзуки были сообщники. Мое интуитивное предположение, что он действовал в одиночку, блестяще развалилось. Желания выступать против версии о сообщниках у меня нет. Тем более что косвенных улик в пользу этой версии становится все больше. Когда-нибудь, наверное, будут получены и вещественные доказательства. Версию о сообщниках можно считать главной. Я всего лишь сыщик нижнего уровня, и в моей наблюдательности никто не нуждается. И все же…» Сомнения не оставляли Тодороки.

Прямо перед получением указаний от руководства на его смартфон пришло сообщение от Руйкэ: «Есть пятый сообщник. Возможно, особенный для Судзуки?»

В своих предположениях Руйкэ идет дальше позиции руководства. Так можно было воспринять это сообщение. И об этой своей личной точке зрения он решил проинформировать именно Тодороки.

На приходившие от Руйкэ сообщения тот не отвечал. Руйкэ этого и не требовал. Это вызывало у Тодороки недоумение: «Зачем он продолжает делиться со мной своими мыслями? Может быть, до сих пор не исключает возможности того, что Судзуки категорически потребует, чтобы допросы опять вел я?»

С одной стороны, Тодороки не знал, что происходит в следственной комнате. С другой – смысл сообщения Руйкэ был ясен: вопрос о пятом сообщнике актуален, так как бомбы, возможно, находятся у него. В отличие от Тацумы и двух других обитателей шерхауса, этот человек еще жив. Можно сказать, Судзуки в каком-то смысле вверил ему в руки свою судьбу.

Но разве это похоже на него? На того Судзуки, который не верит в человеке ничему, кроме его злонамеренности? Кому вообще может доверять такое чудовище, как он?

– Вон тот ресторан, – показал Идзуцу, и Тодороки прямо перед светофором рискованно перестроился на полосу для правого поворота.

В ресторане было совсем малолюдно, что вполне естественно для послеобеденного времени в понедельник. В зоне для некурящих полицейские нашли столик, на котором лежал туристический буклет – отличительный знак, по которому они должны были определить своего собеседника. Одетый в костюм молодой человек со смехом сказал, что этот буклет – его рабочий инвентарь. Посмотрев на резкие черты его лица, Тодороки сначала подумал, что тому наверняка подошло бы занятие серфингом и барбекю летом и сноубордом зимой, а затем почувствовал досаду на примитивность собственных стереотипов.

Опросом молодого человека занялся Идзуцу. Тодороки вел протокол. Выяснилось, что молодой человек до конца прошлого года жил в шерхаусе. По времени получается, что он должен был делить кров с Тацумой.

Молодой человек начал жить в шерхаусе три года назад, после перехода на третий курс университета. Шерхаус он выбрал не потому, что было плохо с деньгами, а из любопытства. В начале следующего после его вселения года там появился Тацума. От владельца шерхауса молодой человек узнал о ситуации, в которой оказался Тацума. Узнал, что внезапное самоубийство отца причинило ему душевную травму, после чего он ушел с работы и стал затворником. Владелец дома сообщил, что с Тацумой трудно коммуницировать, и попросил молодого человека общаться с ним в той степени, в которой это будет возможно.

– Какого-то неприятного чувства у меня не было. Я, в общем-то, и сам искал необычных встреч, – откровенно заявил молодой человек.

Он добавил, что старался установить с Тацумой хорошие отношения – в буквальном смысле в той степени, в которой это возможно. Однако, кроме обмена приветствиями и дежурными репликами, общения между ним и Тацумой не было. Правильность слов домовладельца о трудности общения с ним, таким образом, вскоре подтвердилась.

– Кроме меня и Тацумы, там жили еще три человека. Все трое были старше меня. Они учились на четвертом курсе и весной после устройства на работу планировали выселиться из шерхауса.

Старшим из всех был как раз Тацума, однако его фамилию молодой человек произносил, не добавляя «господин».

– Я тоже думал оставаться там до окончания университета. Было весьма интересно. К тому же я обнаружил, что совместная жизнь с людьми другого типа вполне подходит мне по характеру. После того как эти трое выехали, я остался вдвоем с Тацумой. Некоторое время новых жильцов не было. Людей можно понять: все-таки этот особняк какой-то подозрительный…

Молодой человек, непринужденно смеясь, заявил, что, скорее, удивительным ему кажется то время, когда в шерхаусе одновременно проживали пять человек.

– В общем, следующим въехал Ямаваки. Как он объяснил мне, это случилось по совету Тацумы. Ямаваки тоже был старше меня; наверное, ему было около тридцати лет. Поначалу мне нравились такие знакомства, я, можно сказать, получал от них неподдельное удовольствие. Однако постепенно все стало приобретать какой-то странный характер.

По словам молодого человека, когда Тацума и Ямаваки садились за стол, их разговоры все время сводились к выражению недовольства чем-то, к язвительным репликам и насмешкам над этим миром.

– А еще они обсуждали способы приятно умереть. Обсуждали, поедая при этом жареную курицу, – с отвращением продолжил молодой человек.

О прошлом Ямаваки он почти ничего не знал. Вроде бы тот работал, но подробностей не рассказывал. Когда молодой человек пытался заговорить с Ямаваки, тот его игнорировал. Как-то раз даже посмеялся над ним, сказав: «Таким, как ты, шалопаям, этого не понять». Молодой человек был взбешен, но не решился дать отпор из-за внушительных размеров Ямаваки.

Через некоторое время появился четвертый жилец. Он учился на том же курсе в другом университете, и молодой человек сразу же понял, что с ним он точно найдет общий язык.

– Но он сразу же выехал. Сказав напоследок, что «здесь слишком спертый воздух».

Нечто похожее произошло еще раз. А затем в шерхаусе поселился Кадзи.

– Невысокого роста, наполовину голландец. Возраста он был примерно моего, и у него имелась манера униженно смеяться. Смотрел он на меня исподлобья, казалось, что пытается встретиться взглядом. Вел себя подозрительно… В общем, меня он раздражал. Резко оживлялся лишь тогда, когда Тацума и Ямаваки заводили свои разговоры о том, что им не нравится и чем они недовольны. В такие моменты Кадзи говорил быстро и с удовольствием, радостно смеялся. Когда я спросил о нем владельца дома, тот сказал, что Кадзи тоже поселился здесь по рекомендации Тацумы и что ничего особенного в этом нет. Короче говоря, Тацума подбирал себе друзей в интернете – на сайте любителей самоубийств.

Нахмурившись, молодой человек рассказал о том, что однажды Тацума и его друзья завели разговор о том, какой способ умереть самый жестокий в мире. Они рассказывали одну за другой такие зверские вещи, о которых даже язык не поворачивается говорить. Рассказывали с увлечением – так, будто обсуждали популярных певцов или актеров. Наблюдая за этим, молодой человек понял, что влип. Возникло нервное осознание: в этом месте больше оставаться нельзя.

– Решающим моментом стал рассказ Тацумы о том, что к ним должен присоединиться еще один человек.

В книге жильцов, имевшейся у домовладельца, этот человек не значился. Последний, кто был в ней указан, – Кадзи. Молодой человек сказал, что расстроился, узнав от Тацумы, что будущий жилец – бездомный в возрасте примерно пятидесяти лет. Тогда Тацума продолжил: «Это очень несчастный человек». Сказал, что согласие домовладельца, скорее всего, получить не удастся и что он поселит нового жильца тайно. И добавил: «Если заложишь меня домовладельцу, я за себя не ручаюсь».

– Сказал он это не угрожающе, а вполне обычным тоном. Меня охватил ужас. Я понял: тут реально опасно. Тогда и решил съехать оттуда.

Больше с Тацумой и другими жильцами молодой человек не общался.

– С этим пятидесятилетним бездомным, – с пылом начал допрос Идзуцу, – вам ни разу не доводилось встречаться?

Молодой человек энергично кивнул.

– Я и не хотел с ним встречаться. Ясно же, что если Тацума собирается заботиться о нем, то он не может быть нормальным человеком.

Молодой человек сказал, что видел в новостях лицо Судзуки, но это лицо ему не знакомо.

Идзуцу продолжил:

– Знаете ли вы, что господин Кадзи занимался работой по доставке газет?

– Да. Учился он вроде бы в художественной академии. Все время ныл, что другие студенты пытаются его изжить, говорил, что собирается уйти оттуда. Говорил, что Япония – говённая страна, а японцы как раса – словно осьминоги в горшке, поэтому судят о качествах других людей по цвету их кожи. Говорил, что японцы – беспечные дурачки, у которых от мирной жизни мозги вообще разложились, что они не знают жизни и избалованны. Я всегда думал: «Ты, черт возьми, кем себя возомнил?»

Впрочем, у молодого человека, похоже, не было желания выяснять, какой жизненный путь прошел Кадзи перед тем, как прийти к таким выводам.

– Он работал в пункте доставки в Кудане?

– Вы о том месте, где был взрыв? Я когда услышал об этом, подумал, а вдруг это то самое место? Помню, Кадзи болтал всякую чушь, типа «уровень у студентов там такой низкий, что они даже не знают, чем ньюспейпер отличается от чизбургера».

Похоже, после своего увольнения Кадзи перебивался разовыми подработками.

– А что вы можете сказать про господина Ямаваки?

– Даже и не знаю… Думаю, он из синих воротничков – человеку скоро тридцать лет будет, а живет в шерхаусе… Да, вспомнил: он вроде бы тоже занимался работой, связанной с доставкой. Вроде продвигал такую мысль: если каждый день объезжать одни и те же места, жизнь будет напоминать зацикленное видео, и от этого можно сойти с ума.

– А про работу господина Тацумы…

– Думаю, он не работал. Все время сидел дома, да и вообще с самого начала казалось, что желание жить у него было на нуле.

– А откуда он брал деньги на жизнь?

– Может быть, он жил на сбережения от предыдущей работы?.. А-а, кстати, еще в то время, когда с нами жили ребята со старших курсов, состоялся один разговор. Речь зашла об устройстве на работу, и один из этих ребят спросил его: «А ты, Тацума, что будешь делать? Работать не собираешься?» На что тот ответил: «С меня хватит». И эти его слова звучали как-то по-странному убедительно.

– Но ведь жить без заработка целых четыре года тоже совсем непросто.

– Может быть, мать ему деньги присылала? – предположил молодой человек. Он не знал, что матери Тацумы тогда тоже приходилось нелегко. – Ну еще, может быть, в долг деньги брал. Потребительские кредиты. Или что-нибудь типа того…

– А что-нибудь о его жизни до шерхауса знаете?

Тацума расстался с семьей три года назад, в начале весны, а в шерхаусе начал жить два года назад, в январе. Между этими событиями был разрыв почти в год. Штаб по расследованию полагал, что где-то в этом промежутке Тацума познакомился с Судзуки. Впрочем, в документах, предоставленных им при заселении в шерхаус, был указан адрес, по которому он жил вместе с семьей. Владелец дома, по-видимому, поверил в это, не проверяя. Теперь полицейские получили строгий приказ: «Обязательно выясните, что было в течение этого годового промежутка!»

– Трудно сказать. Кажется, он рассказывал что-то. Впрочем… – Молодой человек покачал головой. – Не могу вспомнить.

Идзуцу упорствовал, но тот вскоре поднял руки вверх, показывая, что вспомнить не может, и задал встречный вопрос:

– Правильно я понимаю, что они и есть те самые преступники-бомбисты?

Идзуцу собирался было дать какой-то дежурный ответ, но молодой человек, не дожидаясь, произнес:

– Ладно, ладно, я понимаю, есть вещи, о которых вы не можете говорить. – И продолжил: – Но мне почему-то кажется, что Акихабара – не их рук дело.

– Это почему же?

– Кадзи был фанатом Акихабары. Часто разглагольствовал, что Акиба [65] – единственное красивое место в этой стране.

Идзуцу спросил, были ли еще какие-то места или заведения, к которым Тацума и его товарищи могли испытывать привязанность. Содержательного ответа не последовало.

– У них же не было ничего, кроме жалоб и злобы. Наверное, они и во сне видели конец света, и это вызывало у них поллюцию. Видать, я очень терпим к другим людям, раз смог прожить с такой публикой почти год.

– Ясно. Спасибо за то, что, несмотря на работу, оказали нам содействие.

– Что вы, не стоит благодарности. Кстати, господин сыщик, а что делать, если ко мне придут журналисты? Выкладывать в соцсети информацию тоже, наверное, нехорошо? Или вы не будете возражать? Тем более что и так уже много чего выложено…

– Будем признательны, если вы будете вести себя осмотрительно, – попросил Идзуцу. Молодой человек скривил губы, будто говоря: «Ну вот, даже этого нельзя… От всей этой истории для меня никакого прока».

– Убедительно просим вас быть осторожным.

– Хорошо. Я все прекрасно понимаю. У них нет причин сводить со мной счеты, но ведь для таких логики не существует.

– И последнее, – вмешался Тодороки, сидевший сбоку от уже начинавшего вставать Идзуцу. Намерения встревать в разговор у него не было: он просто не удержался и задал свой вопрос рефлекторно: – Как вы думаете, по какой причине они хотели покончить с собой?

Молодой человек посмотрел в сторону Тодороки, недовольно нахмурился и, немного посмотрев в пространство, ответил:

– Не знаю. В любом случае, причина у них наверняка была какая-то глупая, да?

Когда сыщики вышли из ресторана, перед ними проехал большой автобус-лимузин. По направлению его движения находился въезд на столичную скоростную автомагистраль. Машины двигались в обе стороны с тем же шумом, что и обычно.

Сев в машину, Идзуцу стал докладывать Регенту о результатах встречи. Тодороки смотрел на улицу. Доклад Идзуцу он не то чтобы слушал, скорее слова Идзуцу просто доносились до его ушей. Шла женщина, катившая детскую коляску. Кто-то на городском велосипеде обогнал ее с таким видом, будто она ему мешала. Женщина не обратила на это никакого внимания, не заметила направленного на нее недовольного лица. Шла себе дальше, так и не узнав о брошенном на нее враждебном взгляде.

– Есть! Вас понял. Слушаюсь. – Закончив разговор, Идзуцу дал указание Тодороки: – Направляемся в Четвертый квартал района Тиёда. Надо поговорить с сотрудниками академии, из которой отчислился Кадзи.

– То есть это не по поводу Тацумы?

– Главное управление забрало себе все, что связано с лидером группировки. Вообще все, включая его место работы и школу.

По словам Идзуцу, сыщики вновь отправлены и на встречу с Асукой.

– Получается, мы у них на подхвате?

– Если даже и так, что с того? Если злиться по каждому такому поводу, работать не получится, – произнес Идзуцу и, переча своим же словам, принялся раздраженно возиться со смартфоном.

«Бывает, что и на краю спортивной площадки можно найти золотое яйцо. Идзуцу не настолько молод, чтобы наивно ожидать подарков от судьбы, но и не настолько дряхл, чтобы с покорностью принимать их отсутствие. При этом он только на два года младше меня. Что же его так отличает от меня, совершенно увядшего человека? Объяснить это только историей с Хасэбэ не получится. В конечном счете дело, наверное, в том, что я с самого начала был гнилым человеком. Прогрессировавшая во мне коррозия сейчас наконец достигла корней. А когда я встретил Судзуки, она ускорилась… С другой стороны, я втянулся в это дело. Втянулся настолько, что стал задавать лишние вопросы. Такие, каких обычно я никогда не задаю».

– На всякий случай спрошу: согласны ли вы, что мужчина, с которым мы только что встречались, непричастен к этому делу? – спросил Идзуцу, посмотрев на Тодороки. Его выражение лица в хорошем смысле было осторожным, в плохом – малодушным.

– У меня такое же чувство. Он не из тех, кто будет участвовать в сговоре с идиотами, собирающимися пустить под откос собственную жизнь.

– «Глупые причины» тоже не по его части, – фыркнул Идзуцу. – Он работает в хорошей компании, импозантно выглядит… Позавидовать можно. Мы же и сами, если говорить о цвете униформы, синие воротнички.

Тон Идзуцу был язвительным, но без самоуничижения. Тодороки подумал, что и в этом отношении коллега тоже отличается от него.

– По части денег его предположения попали в самую точку.

Полиции стало известно, что в начале весны все трое жильцов шерхауса сняли с нескольких счетов в банках потребительского кредитования максимально дозволенные суммы. Вероятно, деньги потребовались им для производства бомб.

Весной Тацума мог брать кредиты? Получается, что до этого он каким-то образом самостоятельно добывал себе средства на жизнь. Вряд ли ему могло хватить сбережений, которые он делал, работая в компании. Он где-то тайком устроился на работу? Откуда-то получал деньги?

– А что вы думаете о словах молодого человека про Акихабару?

– Трудно сказать… Могло быть и по-другому: Кадзи выбрал для взрыва Акихабару именно потому, что испытывал к ней привязанность.

Увлечения Кадзи полиция выяснила весьма быстро. Говоря словами Идзуцу, видевшего жилище Кадзи своими глазами, «достаточно заглянуть в его комнату, чтобы представить его интересы».

В комнате Ямаваки, напротив, не было найдено никаких личных вещей, которые могли бы пролить свет на его увлечения и человеческие качества. Ни фотографий, ни писем, ни чего-то еще в этом роде.

– Если, кроме преступлений, они планировали еще и расстаться с собственными жизнями, тогда психологически это можно понять: люди специально выбрали мишенью место, к которому испытывали привязанность.

– А по-моему, это ни два ни полтора. Какой смысл устраивать взрыв, весь ущерб от которого – разбитые окна в пустующем здании?! Тем более в здании в маленьком переулке вдали от главной улицы.

– На самом деле он многим подлянку устроил. Маньяк-бомбист, фанат Акихабары, потомок иностранцев… Идеальный материал для любителей возбуждать в людях разного рода предрассудки. Искренне жаль тех, чья жизнь станет невыносимой из-за Кадзи.

Тодороки подумал, что Идзуцу произносит не свойственные ему слова. Тот почувствовал его удивление и скучающим тоном принялся оправдываться:

– Моя девушка – одна из фанаток Акихабары. Любит всю эту мультяшную символику, фэнзины и все такое [66].

«А, тогда ясно». Тодороки был готов понять Идзуцу. С другой стороны, он не мог не задаться вопросом: «Разве нельзя быть свободным от предрассудков и без того, чтобы рядом с тобой был такой человек?»

– В итоге единственное наше достижение – информация о сайте любителей самоубийств. Мне крепко попало за то, что мы ничего не выяснили про годичный вакуум в жизни Тацумы.

– Непохоже, что молодой человек врал. У него с самого начала отношения с Тацумой были поверхностными.

– Так ли это?

Тодороки на мгновение забыл о вождении и непроизвольно повернул голову в сторону Идзуцу.

– В тот момент он как-то странно напрягся. И это было не из-за возбуждения от разговора с сыщиками, а из-за того, что он пытался скрыть свой страх.

– Думаешь, он знал что-то такое, за что остальные могли затаить на него обиду?

– Не думаю, что было что-то конкретное. Да и вряд ли он являлся их мишенью. Но сам был изрядно напуган. Наверное, чувствовал свою вину перед ними – возможно, из-за того, что в глубине души все это время смотрел на них свысока…

Тодороки почувствовал странную убедительность в словах Идзуцу. Его соображения напоминали анализ впечатлений, хотя и отличались от него. «Уже который раз сегодня я пересматриваю в лучшую сторону свое отношение к нему как к сыщику. Правда, слова похвалы от такого старшего товарища, как я, ему наверняка будут неприятны…»

– А что ты думаешь об истории с Кодой?

– Что думаю?.. – Идзуцу в замешательстве нахмурил брови. – Ну, наверное, это тянет на дисциплинарное взыскание.

– Ну а если прямым текстом?

– Что вы хотите, чтобы я сказал?

– Ничего. Забудь об этом.

Идзуцу отвернул голову. На светофоре горел красный свет, и Тодороки нажал на тормоз.

– Как полицейская она незрелая, – продолжая смотреть наружу, неохотно ответил Идзуцу.

Да, незрелая, глупая. Тодороки разделял эту оценку. Он уже собирался кивнуть в знак согласия, но сидевший рядом Идзуцу продолжил:

– Я ни с Кодой, ни с Ябуки особенно знаком не был. Лица и фамилии их хорошо помню, но не более того. Хотя нет никаких сомнений, что они друзья. Вот это совершенно точно.

Тодороки понял, что хотел сказать Идзуцу: пострадал друг Коды, и ее желание отомстить было вполне естественно. Желание не полицейской, а человека.

Тодороки молча нажал на газ. «С этим я тоже согласен». И в то же время в сознании возник мучительный и мутный вопрос: «Хорошо, а чем это отличается от позиции Судзуки?»

Эта позиция – «если человек не относится к числу своих, его можно убить» – переплелась в мыслях Тодороки с другой позицией: «Это месть за своего. Ничего не поделаешь, ради такого приходится убивать». Это переплетение не давало ему покоя. Густая смесь красок превратилась в гротескную абстрактную картину, бессвязность которой в то же время формировала определенную гармонию. Тодороки казалось, что он зажат в узких просветах между двумя красками этой картины. От этого ощущения у него сперло дыхание. Краска беспорядочных убийств отличалась от краски возмездия. С точки зрения закона и то и другое – противоправные деяния, но они определенно отличаются друг от друга. Интуитивно разница между ними кажется очевидной. И все же: если внимательно присмотреться к краскам, вплоть до мельчайших их частиц, становится ясно, что различий между частицами почти нет.

«Неужели наступил момент, когда я стал сбиваться с пути истинного?» Тодороки охватил холодный озноб. Почва стала уходить из-под ног. Но как только Тодороки принял это чувство и заключил его в себе, оно исчезло и осталась тишина, казавшаяся Тодороки доброй и мягкой.

Скорбь по жертвам преступлений, преследование преступника и самоутешение на месте преступления – в Хасэбэ все эти устремления сосуществовали вместе. Тот стыдился этого, скрывал это, старался преодолеть. «В конце концов он сдался. Сдался, после чего пришла тишина. Не в этом ли состоял ответ, который я видел на экране в шерхаусе? Ответ Хасэбэ, опустившего голову и продолжавшего молчать?»

Сам Тодороки тоже стал свидетелем сексуальных наклонностей Хасэбэ. Произошло это четыре года назад, примерно за полгода до журнальной публикации. В начале февраля, в леденяще-морозную погоду, в одном из домов на подведомственной отделению Ногата территории произошло убийство. Тодороки под руководством сыщика из Главного полицейского управления должен был выяснить, в каких отношениях жертва преступления состояла с другими людьми. В конце пятого дня следствия он увидел в доме жертвы одну фотографию. Эта фотография его зацепила, и некоторое время спустя Тодороки решил, что ему надо еще раз прийти в это место. Была глубокая ночь, и дом должен был быть пуст. Тем не менее, как только Тодороки прошел входную дверь, он почувствовал, что внутри кто-то есть. Крадучись, проследовал по коридору и наткнулся на Хасэбэ. Тот находился в гостиной, как раз в том месте, где жертве нанесли несколько десятков ударов по голове. Хасэбэ двигал рукой у нижней половины своего тела. Заметив Тодороки, он мгновенно остановился. Его глаза были широко раскрыты, будто вот-вот выскочат наружу, губы на бледном лице подрагивали. Наверное, сам Тодороки выглядел примерно так же. Увиденное не укладывалось у него в голове. Если б жертвой была молодая женщина, какую-то логику для объяснения этой картины возможно было придумать. Но здесь был убит служащий компании, человек одного поколения с Хасэбэ. Это был мужчина средних лет; его жена умерла, дети, обзаведясь семьями, ушли из дома, и мужчина жил в нем один.

Хасэбэ не стал оправдываться. Он с трудом поднял брюки и предложил: «Пойдем выпьем». Тодороки согласился. Когда они вышли на улицу, их обдало холодным до боли ветром.

В пивной они оказались в отдельной кабинке и сели друг против друга. Хасэбэ одну за другой выпил две кружки пива и перешел на сётю [67]. Тодороки составил ему компанию. Оставаться трезвым он не мог.

«Я и не рассчитываю, что ты меня поймешь… – наливая четвертую рюмку сётю, Хасэбэ наконец открыл рот. – Я и сам этого… – Тут он оборвал себя. Пристально глядя на поверхность сётю, сжал ладонью свой нос, после чего выкрутил его рукой – с такой силой, будто пытался раздавить. – Я и сам этого не понимаю».

После этого Хасэбэ, обрывисто произнося слова, признался, что раз за разом повторяет эту дурную наклонность. Повторяет каждый раз, когда оказывается в тех местах, где люди умирали, где их убивали, где с ними происходили ужасные вещи. Хасэбэ сказал, что ему все равно, кто жертва; неважно, мужчина это или женщина, молодой человек или старый. Сказал, что ему просто хочется стоять там, где произошло это событие. Что там ему хочется делать это. И что он не может остановиться.

«Я знал, что однажды это случится. Можешь поступать, как хочешь. Я рад, что именно ты застал меня за этим. Я не могу это объяснить, но рад, что это был ты…»

Когда Идзуцу узнал о сексуальных наклонностях Хасэбэ, он выругался. Сказал: «Какой срам!» Такой же была реакция почти всех коллег. Так поступил и Цуруку, так поступили и те, кто преклонялись перед Хасэбэ и называли его Хасэко.

Однако Тодороки не собирался упрекать Хасэбэ. Он не испытывал и злости к нему. Он испытал удивление, испытал отвращение, и примерно в той же мере испытал чувство жалости.

Тодороки сказал Хасэбэ, что будет молчать, при условии что тот обратится к психологу. Неправильно было бы сказать, что Тодороки это тяготило. Просто он не собирался строить из себя святого.

Такое с Тодороки случилось впервые – чтобы человек поделился с ним такими тяжелыми мыслями… Хасэбэ обратился к нему не как к сыщику, а как к человеку Исао Тодороки. Даже если это и было заблуждение, Хасэбэ доверился ему.

«Почему я стал защищать Хасэбэ? Почему в разговоре с журналистом я сделал тот неосмотрительный комментарий: “Я не то чтобы не понимаю его чувства”? Теперь я наконец-то знаю, как выразить это словами. Хасэбэ был для меня “своим”. Он был для меня одним из “своих”, человеком, который стоит того, чтобы ради него выйти за рамки правил».

Однако после выхода за рамки правил Тодороки ждала расплата. Консультации психолога не помогли, и Хасэбэ выбросили из полиции. Он ушел из жизни. А Тодороки из-за своего необдуманного высказывания потерял доверие окружающих. Коллеги перестали считать его «своим». «Ну да, ясно, – бормотала его душа. – Ну да, ясно, так устроен мир».

В разговоре с Судзуки Тодороки сказал, что даже совершенно незнакомые люди могут быть «своими». Судзуки тогда переспросил: «И что, преступники тоже?». Нет, Судзуки! Хасэбэ не был преступником. Тем не менее, его подвергли осуждению. Не будучи преступником, он перестал быть «своим».

Руйкэ говорил: если человеку будут видны истинные помыслы других людей, его жизнь станет невыносимой. Так ли? Хасэбэ стал изгоем потому, что никто не смог разглядеть истинное сердце этого человека. Потому, что он не имел способа донести до других свое страдание и свое чувство справедливости. Тацуму, вероятно, постигла та же участь. Люди стали смотреть на него холодным взглядом лишь за то, что он был членом семьи Хасэбэ. Если вина Тацумы будет доказана, тогда его мать Асуку и сестру Миу постигнет та же участь. Они, скорее всего, тоже перестанут быть «своими» для общества.

Черт побери!

Два цвета, которые сплелись в клубок в душе Тодороки, становились все более тусклыми и мутными. Вначале это были разные краски, каждая из которых имела свой цвет. Сейчас же одна из них стала синей краской, похожей на черную, другая – черной краской, похожей на синюю. Какая из них на самом деле синяя? Какая из них на самом деле черная?

«Может быть, и хорошо, если взрыв произойдет?»

«Что с того, что кто-то из вас пострадает, будет ранен? Кто вы вообще такие? Вы просто “кто-то”, ваших лиц и имен я не знаю. Вы – просто “кто-то”, никто конкретно. Какое мне дело, кто из вас черный, а кто синий…»

«Это и есть философия Судзуки? Это и есть то состояние души, которого достиг Тацума? То состояние, в которое я сам ступил одной ногой. Состояние, в котором я безразлично бормочу: “Ну да, ясно…”»

– Кстати, я поговорил со знакомым, который входит в группу по изучению записей, сделанных камерами наблюдения в Нумабукуро, – внезапно обратился к Тодороки Идзуцу, и в первое мгновение тот даже не смог понять, о чем идет речь. Более десяти часов времени, проведенных в комнате аудио- и видеотехники, казалось, остались в далеком прошлом. – Я позвонил ему, чтобы узнать ситуацию в отделении, а вместо этого он завалил меня своими жалобами. Сказал, что вначале они смотрели записи камер в районе, прилегающем к винному магазину. Посмотрели все, что было снято вчера и позавчера, но не нашли там даже тени Судзуки. За это господин Цуруку обрушил на них гром и молнии. Знакомый сокрушался, говорил, что, похоже, вытянул несчастливый билет…

Вполне возможно, что Судзуки провел исследование местности за три или за четыре дня до прихода в винный магазин. Кроме того, преступники работали в команде, и совершенно необязательно, что для рекогносцировки приезжал именно Судзуки. Было принято решение еще раз пересмотреть все видео, но на этот раз вооружившись фотографиями Тацумы, Ямаваки и Кадзи. Иначе как невезучими членов этой группы назвать невозможно.

Тодороки почувствовал, что внезапно его что-то кольнуло. В голове возникла картина лаборатории, которую он видел в шерхаусе. Цветные бутылочки, газовые горелки, картонные коробки, мусорные мешки, полные пустых банок…

– Ямаваки ведь работал курьером, правильно?

Идзуцу повернулся к Тодороки.

– Мужчина, с которым мы встречались, вроде бы сказал, что тот занимался коммерческой работой и каждый день объезжал одних и тех же клиентов.

«Если каждый день объезжать одни и те же места, жизнь будет напоминать зацикленное видео, и от этого можно сойти с ума», – таковы были его слова.

– Сверток с бомбой какого примерно размера?

– Наверное, как большой пенал.

Сотрудница полицейского НИИ говорила, что конструкция бомб простая – детонатор в виде предоплаченного мобильного телефона и наполненный взрывчаткой пластиковый контейнер, больше ничего.

– Думаю, по размеру от силы как коробка с бисквитным рулетом.

– Мы можем поехать в другое место?

– Как это? – недоумевающе спросил Идзуцу. – Что значит «в другое место»?

Тодороки крутанул руль, не обращая внимания на своего растерявшегося младшего товарища. Поворачивая, он спрашивал себя: «Что я собираюсь делать? Неужели я намерен ослушаться приказа из-за какой-то неопределенной догадки?»

Перед тем как изменить курс машины, направлявшейся в район Тиёда, Тодороки посмотрел на цифровые часы. Три часа двадцать минут. Машина направилась в сторону Нумабукуро, район Накано.

Когда Юкари Хосоно вернулась в свой дом в Сэндагае, матери там не было. Юкари не знала, радоваться ей по этому поводу или беспокоиться, однако состояние у нее становилось все более нервным. Она уединилась в своей комнате наверху, села на кровать и стала возиться со смартфоном. Смотреть телевизор в полном одиночестве в просторной гостиной ей не хотелось. Юкари отправила сообщение матери: «Ты в порядке?» – но ответа не последовало. Подумала, может быть, и отцу тоже надо послать сообщение, но существовавшая в отношениях с ним дистанция не позволила ей этого сделать. Такому отцу посылать сообщения бессмысленно. Ясно ведь, что он просто усмехнется: «Меня какие-то там инциденты с бомбами не волнуют». Ясно и то, что потом он какое-то время будет с довольным лицом рассказывать об этом людям: «Юкари беспокоилась обо мне».

То самое видео Юкари обнаружила в «Твиттере» одного знаменитого блогера. Обнаружила его в тот момент, когда уже начинала испытывать раздражение в отношении не отвечавшей на сообщение матери.

М-м… господа, здравствуйте. Позвольте представиться. Меня зовут Тагосаку Судзуки…

Человек на видео находился в темной комнате. Это был тот же человек, что и на опубликованном в СМИ фотопортрете. Судзуки Тагосаку. Это имя звучало одновременно и издевательски, и зловеще. Судзуки принялся зачитывать какое-то непонятное «Объявление об убийствах». Зачитывал очень долго и монотонно. Пока Юкари смотрела видео, температура ее тела плясала. Ее бросало то в жар, то в холод. Кровь в жилах, сбившись с пути, двигалась то в одну сторону, то в другую.

И последнее. Меня заставляют это зачитывать. Я не преступник.

Преступник угрожает мне. Преступник – профессионал в области гипноза, и он говорит, что после записи видео моя память будет полностью стерта.

Итак, с вами был Тагосаку Судзуки, из полицейского отделения Ногата, район Накано, Токио. Желаю всего наилучшего. До свидания.

«Подлая тварь, как ты смеешь так откровенно лгать!» Эмоции зашкаливали, и Юкари ретвитнула сообщение с видео на своем анонимном аккаунте. «Такое нельзя оставить без осуждения! Я должна поделиться эмоциями со всеми!»

Количество просмотров видео на оригинальном твите стремительно росло. Не прекращало расти и число ретвитов. Это так увлекло Юкари, что у нее стала кружиться голова. Она прикрепила видео и сделала твит: «Если твоя жизнь пошла под откос и у тебя ничего не получается, это не значит, что это сойдет тебе с рук. Ты же просто не можешь привлечь к себе внимание иначе как делая гадости людям. Хочу спросить тебя: чего ты добиваешься? Тебе что, не стыдно? И еще хочу, чтобы ты прямо сейчас умер!»

Через некоторое время после этого твита стали приходить уведомления. Юкари обнаружила, что под ним собралось огромное число лайков. Число ретвитов выросло до таких цифр, каких у нее раньше не было. Появилось множество согласных с ней комментариев. Хотя были и комментарии вроде «Желать смерти – это слишком» или «А это ваще нормально – распространять заявления преступников?», – они сразу же получали отпор. Юкари это успокоило. От добавления новых твитов она воздержалась. Подумала, что это будет слишком уж нагло. Вместо этого стала ретвитить твиты, в которых другие люди клеймили Судзуки, излагали анализ и догадки по поводу его личности и постили информацию об инциденте. Вроде «в результате инцидента в Ёёги погибло более десяти человек» или «сообщается, что взрыв был направлен против очереди за бесплатной едой».

«Кому какое дело до того, что бездомные умерли?» – этот твит взорвал Сеть. Юкари было влом в это вникать, и она прокрутила сообщения дальше. Узнала другую информацию: «Мишенью взрывов были также и дети». Взрывы удалось предупредить. Юкари подумала, что среди многих бед было и что-то радостное.

После часа дня появилось второе видео.

Молюсь о том, что это видео не будет опубликовано. Дело в том, что программа выложит это видео в Сеть только в том случае, если распространение предыдущего видео достигнет определенного уровня. Если вы видите меня сейчас, это значит, что данное условие было выполнено.

Уровень распространения рассчитывается на основе таких показателей, как число просмотров видео, число выложенных ссылок на него, число поисковых запросов по словам «Тагосаку Судзуки» и так далее…

Юкари забыла, что нужно дышать.

Я же перейду к выводам. Благодаря вашей активной распространительской деятельности, благодаря каждому вашему щелчку мышкой целевой показатель был успешно достигнут. И значит, бомбы где-то что-то разбомбят…

«Бомбы начнут взрываться в разных местах Токио…»

Видео закончилось, и Юкари в спешке схватила свой смартфон. Удалила свои твиты. Стала убирать ретвиты. Пот струйками стекал по щекам и капал с подбородка на жидкокристаллический дисплей смартфона. Как-то стерев следы, Юкари закрыла приложение. Ей хотелось знать, что люди пишут о втором видео, но в еще в большей степени ее пугала возможность увидеть обвинения в собственный адрес. «Может быть, кто-то сохранил доказательства того, что я занималась распространением видео? Может, кто-то сохранил скрин моего твита и теперь выложил все это на всеобщее обозрение? Может, надо мной смеются за то, что я стерла твиты, и говорят, что я сбежала? В следующий раз, когда что-то случится, мне могут предъявить: “Это из-за тебя тогда…” Рационально я понимаю: если взрывы и произойдут в действительности, это будет не по моей вине. Но ответить на обвинения не смогу».

На самом деле взрывы уже произошли. Несколько человек погибли. Человек на видео, заявляющий о взрывах, тот же, что и на опубликованном полицией фотопортрете. Это не чей-то дурацкий розыгрыш. Какой бы ни была правда, в этом можно не сомневаться.

Дыхание Юкари стало неровным. В глубине легких она ощущала вибрацию. Подгоняемая жаром и холодом, снова отправила сообщение матери: «Где ты? С тобой все в порядке? Ответь мне!»

Внезапно она задумалась: а это место безопасно? Острый страх пронзил ее грудь. «Инцидент странным образом касается и меня самой. Обычно я не езжу в Акихабару, и надо же, я отправилась туда именно в тот день, когда произошел взрыв. Стадион “Токио доум” находится в том месте, через которое я постоянно езжу, примерно то же самое можно сказать и о Кудане. У старшего товарища по кружку полиция брала показания, а парк Ёёги находится совсем рядом с моим домом. В пределах пешей досягаемости находятся парк Синдзюку Гёэн и Государственный стадион. Всюду есть детские сады и начальные школы. Где гарантия, что взрыв не произойдет в Сэндагае?»

«Бомбы начнут взрываться в разных местах Токио…» Юкари была готова заплакать. От этого же никуда не спрятаться! Единственное безопасное место – это отделение полиции Ногата в районе Накано…

Юкари пулей слетела с кровати, схватила сумку и вышла из комнаты. Спускаясь по лестнице, она набирала сообщение для матери и отца. Раз они сами не возвращаются, их надо вызвать в безопасное место. Юкари торопливо набирала текст. «Я в отделении полиции Ногата, приезжайте ко мне».

Она вышла из дома. В поле зрения – знакомый жилой район. На обочине дороги припаркован легковой автомобиль. Не будет удивительным, если в нем спрятана бомба. Почтовые ящики, места для выноса мусора, сточные канавы… Расстояние от дома до станций «Сэндагая» и «Ёёги» примерно одинаковое. Станция «Накано», где находится отделение Ногата, расположена к западу от линии Яманотэ. Идти к станции «Ёёги» не хочется, в этом районе был взрыв. С другой стороны, тратить время на поездку в далекую от места назначения точку тоже не хочется. Юкари отбросила страхи и направилась в «Ёёги». По мере того как она шла, воздух словно становился все более концентрированным. К тому времени, когда Юкари добралась до станции, ее кожа горела. Поблизости от перекрестка в разных местах стояло неестественно много полицейских. Примерно столько же было и журналистов с камерами. Спешившие по улице люди выглядели обеспокоенными и бросали взгляды в сторону парка.

Поддавшись общей атмосфере, Юкари сделала то же самое. Хотя, если подумать, с этого места не видно даже храма Мэйдзи Дзингу [68]. Из железнодорожных станций к южной стороне парка Ёёги ближе всего расположена станция «Харадзюку». Почему же здесь такая гнетущая атмосфера? Непроизвольно Юкари остановилась. Ее футболка была мокрой от пота. Юкари направила смартфон в сторону парка и сделала снимок. Еще несколько человек вели себя так же. Тетеньки и служащие компаний направляли свои смартфоны на полицейских и телевизионщиков. Молодой человек, снимающий селфи и что-то говорящий, вероятно, ютьюбер? Дяденька подошел к полицейскому и стал ему громко выговаривать: «Ну как, поймали преступников? Почему не можете раскрыть дело?» Другой человек снимал это на камеру. Кто-то смотрел издалека, еще кто-то, смеясь, проходил мимо.

«Да это просто городской праздник. И я нахожусь в самом его эпицентре».

С трудом дыша, Юкари сделала еще один снимок кричащего дяденьки и смотревших на него людей. «Интересно, что скажут ребята из кружка, когда я покажу им это? А какой будет реакция, если я выложу это в Сети?..»

Благодаря вашей активной распространительской деятельности, благодаря каждому вашему щелчку мышкой целевой показатель был успешно достигнут. И значит, бомбы где-то что-то разбомбят…

Голос Судзуки ожил, и Юкари поспешно опустила смартфон.

Бомбы начнут взрываться в разных местах Токио…

В глубине легких она почувствовала удушье. Сглотнула слюну и, будто спасаясь бегством, направилась к турникету станции.

Был будний день, три часа дня, и количество пассажиров было удручающе велико. Юкари могла воспользоваться и линией Яманотэ, но для этого надо пересаживаться на «Синдзюку». Юкари решила ехать по линии Собу – по этой линии до «Накано» можно доехать без пересадки. Она зашла в подошедший поезд, но все места были заняты, и сесть Юкари не смогла. Через несколько минут поезд прибыл на станцию «Синдзюку». От матери по-прежнему не было никаких вестей. И от отца тоже. Юкари нетерпеливо ждала, когда поезд отправится, но перед этим прозвучало объявление: «В связи с проверкой подвижного состава на станции “Асагая” движение поездов Джей-Ар по линиям Тюо и Собу временно приостановлено. Приносим нашим клиентам извинения за причиняемые неудобства».

Что-о? Дыхание Юкари остановилось. «“Асагая”… Это же совсем близко к “Накано”, куда я направляюсь!» Юкари сверилась с картой железнодорожных линий над дверью и узнала, что до «Накано» всего две станции. Потрясенная, она не знала, что делать дальше. Многие люди были в таком же недоумении и растерянности. Они возились со своими смартфонами и бессмысленно смотрели в потолок, откуда доносились извинения и объявления о пересадке. До Юкари донесся разговор стоявшего неподалеку от нее служащего. «Что, нашли бомбу? Слушай, это уже не шутки!» Холодный рассудок оставил Юкари. Она захотела заглянуть в социальные сети, но побоялась. «Никакие решения в голову не приходят… Надо ли мне и дальше ехать на поезде?»

– Девушка!

Голос напугал Юкари. Она обернулась, готовая дать отпор. Мужчину, который к ней обратился, можно было назвать стариком. Он был одет в темно-зеленый пиджак и серые брюки; его кожа была загорелой, белые волосы с легкой желтизной аккуратно подстрижены.

– Можно мне пройти?

Услышав вопрос, Юкари сообразила, что стоит прямо перед дверями вагона. Она быстро освободила проход, и мужчина, сделав легкий поклон, прошел мимо нее. Затем остановился и стал смотреть на карту железных дорог. Юкари невольно последовала за его взглядом. Почувствовала, что взгляд мужчины остановился на станции «Накано». Возможно, заметив растерянность Юкари, мужчина произнес:

– Наверное, до отделения Ногата можно дойти не только со станции «Накано»?

– Что? Простите, я не знаю, – произнесла Юкари в ответ.

– Спасибо, – поблагодарил мужчина и вышел из поезда.

В его походке не чувствовалось колебаний. Юкари последовала за ним, будто ее позвали. На платформе тоже была жуткая толчея – чувствовалось, что это «Синдзюку»; толчея здесь не идет ни в какое сравнение со станцией «Ёёги». Платформа линии Яманотэ, расположенная по другую сторону путей, также была переполнена людьми. Юкари не могла понять, обычно ли такое состояние, или же платформы переполнены такими же, как она сама, людьми, желающими найти убежище в отделении полиции Ногата. Однако все нервничали из-за нестандартной ситуации.

Старик нашел торговый автомат и, достав из кармана мелочь, купил банку кофе. Похоже, не собираясь пересаживаться на другую линию, он остался стоять на платформе. Наблюдая за ним с некоторого расстояния, Юкари испытывала одновременно и разочарование, и облегчение.

Поезд и не собирался отправляться. Время медленно тянулось. Стоя вместе со стариком неподалеку от торгового автомата, Юкари наблюдала, как один за другим приходят и уходят поезда линии Яманотэ, и раздраженно грызла ногти. Не выдержав, она поискала в интернете и обнаружила, что до отделения полиции Ногата можно дойти пешком и от станции «Нумабукуро» линии Синдзюку. Пересадка на станции «Синдзюку», конечно, хлопотное дело, но все равно это может быть лучше, чем ждать здесь. Юкари вдруг пришло в голову: может быть, об этом надо рассказать и старику? Но она передумала: все-таки нехорошо в такой степени лезть не в свои дела. «А вдруг он подумает, что я какая-то странная? А что, если он рассердится? Да и вообще, я ведь на самом деле руководствуюсь вовсе не стремлением помогать людям. Я просто беспомощна. В почти невыносимой степени…»

После некоторых терзаний Юкари сделала шаг в направлении спины старика – и в этот момент раздался оглушительный взрыв.

– Немыслимо.

Лежавшие на металлическом столе кулаки Руйкэ напряглись. Даже его маленькая спина излучала нервное напряжение.

Взгляд Руйкэ был направлен на экран планшета. «Не может быть», – эти слова хотел произнести и Киёмия, который на своем лэптопе также ознакомился с обновленным отчетом. В нем значилось: «На станции “Асагая” бомба не обнаружена». Предположение Руйкэ оказалось неверным? Что за чушь!

Доверие к проницательности своего подчиненного не было единственной причиной уверенности Киёмии. Он и сам был убежден в правильности этой логики. Если преступный план составлял Тацума, он не мог не выбрать станцию «Асагая», где покончил с собой его отец.

– Господин Киёмия, – испуганным голосом произнес Руйкэ. На экране появился новый комментарий. «Просим отменить эвакуацию на станции “Асагая”».

– Остановите их. Бомба наверняка там. Наверняка.

Киёмия понимал сложность ситуации. Поиски на станции «Асагая» продолжаются уже более двух часов. До сих пор не найдено вообще ничего. Все это время поезда стоят. Да, сейчас не час пик, но последствия будут колоссальными.

«Готовность железнодорожной компании сотрудничать тоже не безгранична. Угроза взрыва на станции “Асагая” – всего лишь результат цепочки наших догадок и внутренней убежденности, а вот вещественных доказательств нет никаких».

– Даже в крайнем случае до четырех часов пассажиров на станцию пускать нельзя.

«Конкретный момент времени – тоже не более чем одна из наших догадок».

– Нужны аргументы, которые могли бы их убедить.

– Пожалуйста, сделайте что-нибудь. Можно в конце концов придумать, что этот тип сказал то-то и то-то…

На лице Судзуки, названного «этим типом», появилась слабая улыбка. После того как Цуруку и его подчиненные увели Коду, сотрудницу отделения Ногата, он прекратил свою болтовню и сидел с расслабленным видом, будто грелся на солнце. «Он что, считает, что цель уже достигнута? Или заносчиво полагает, что его победе уже ничто не может помешать?»

– Ты можешь сказать, где на станции находится бомба? Где именно? Мы же не можем ничего им не говорить.

Руйкэ молчал. Ответа на вопрос Киёмии он не знал. Тот вдруг ощутил, что смог дорисовать до конца мысленный портрет Руйкэ. Его сущность в том, чтобы все разгадывать. Ситуация, когда он что-то не может разгадать, означает для него поражение, которому не может быть оправдания. В портрете четко виделся образ Руйкэ, от досады кусающего свою губу.

– Постараюсь сделать все, что будет в моих силах. Но ты за это время должен дать ответ на вопрос: где спрятана бомба?

Киёмия поднялся со своего места, вышел из следственной комнаты и позвонил по смартфону. Интендант сразу же ответил на вызов.

– Прошу вас немного подождать с отменой эвакуации на «Асагае».

В трубке послышался раздраженный вздох.

– А какие для этого основания?

– Тацума совершенно точно выбрал станцию «Асагая» в качестве мишени.

– Это я знаю. Именно поэтому мы, полагаясь на ваше мнение, дали распоряжение об эвакуации. Но бомба же не была найдена.

– Наверное, что-то мы упустили.

– А ты можешь это сказать тем, кто работает там, на месте? Можешь сказать тем следователям, которые, борясь со страхом попасть под взрыв, в поте лица повсюду ищут бомбу?

Киёмия глубоко вздохнул.

– Взрыв будет в четыре часа. По крайней мере до этого времени необходимо проявлять осторожность.

– А после четырех часов можно будет успокоиться? Или надо ждать до пяти часов, когда закончится час Обезьяны? А потом что? Потом ты какое-то другое время назовешь, и этому не будет ни конца ни края…

– Судзуки тоже подтвердил, что станции являются их целью.

– Это же не обязательно «Асагая»… Послушай, Киёмия, прошло уже три дня, как Тацума и двое других мертвы. Если они умерли после установки бомбы, тогда невозможно представить, чтобы ее целых три дня никто не заметил. Например, во время уборки мусора или техосмотра оборудования. То бишь, если на станции и есть бомба, ее установил не Тацума и его напарники, а Судзуки. У того что, есть какие-то свои счеты с «Асагаей»? Если нет, то не будет ничего удивительного, если он поменял планы и использовал «Асагаю» только как приманку. – Слова интенданта были до неприятного логичны. – Если же ты настаиваешь на своем, назови место, где заложена бомба. В противном случае разговаривать нам не о чем.

Получается, нет других способов убедить руководство, кроме как дать конкретный ответ…

Впрочем, следует признать, что «проблема незаметного места» возникает и в случае Судзуки, со вчерашнего вечера постоянно находившегося в следственной комнате. Задержан он был еще до завершения рабочего дня на станции. Бомба находится в таком месте, которое не обнаруживается при уборке и техническом осмотре. Если даже допустить, что существует пятый сообщник, который установил бомбу сегодня, полиция не могла не обнаружить ее в результате своих поисков.

– На «Асагае» мы сделали все возможное. Значит, надо бросить все силы на следующую кандидатуру. Или вы собираетесь выполнять все, что вам говорит Судзуки, и убрать пассажиров со всех станций Токио?

«Разумеется, на это мы пойти не можем. И если наши поиски закончатся безрезультатно, полиция подвергнется безжалостному осуждению. Нас заклеймят как сборище бездарей, идущих на поводу у преступников».

Впрочем…

– Судзуки так говорит. Говорит, что бомба на «Асагае».

Боль от нарушения правил пронзила солнечное сплетение Киёмии. Это была очевидная ложь. Еще более порочная, чем ложь с передачей функции дознавателя Руйкэ.

– Слушай, очнись наконец! – Голос интенданта был полон гнева. – Ты что, забыл? Забыл, как вы облажались в Ёёги? Как после этого вы можете быть уверены, что не идете на поводу у Судзуки?

Киёмия положил руку на грудь и стал тереть ею так, будто пытался раздавить собственное сердце. Слов для ответа у него не было. От одной мысли о числе жертв начинали дрожать ноги. «Поражение? Нет, этого слова недостаточно. Я бросил на произвол судьбы человеческие жизни. И именно поэтому должен идти до конца…» Киёмия напряг мышцы живота.

– Пожалуйста, оттягивайте отмену эвакуации как можно дольше.

– Да пошел ты…

– Наш разговор записывается.

Последовала пауза. Киёмия затаил дыхание. Затем продолжил:

– Если что-то произойдет, вам тоже придется отвечать.

Он ждал. Ждал слов, которые начальник адресует кусающему кормящую руку несговорчивому подчиненному.

– Слушай, ты… Ты понимаешь, что тебя ждет?

– Пожалуйста, очень прошу вас, ведите переговоры с ними до самого последнего момента.

Киёмия нажал на отбой. «Я испробовал все средства, какие были. И ложные отчеты, и наспех придуманные угрозы. Ощущения, что я чего-то этим добился, нет и в помине. Да и вообще, мне кажется, интендант прав: на станции “Асагая” бомбы нет. Значит, лучше искать следующую станцию. И выдавливать из Судзуки подсказки».

Их дурачат… Киёмия хотел было вернуться в следственную комнату, но остановился. Он с ужасом осознал существование возможности, о которой уже начал забывать. «Я полагал, что эти его подсказки, которые он произносил в форме загадок, были в некотором смысле честными. По этой причине я с какого-то момента начал доверять Судзуки. Может быть, его откровенная и неумелая ложь про мистическое озарение и потерю памяти тоже была средством маскировки его истинных намерений? Что, если все это было просто его дебютными ходами, предваряющими намного более важную ложь? Нет, в своих мыслях я захожу слишком далеко. И все же…»

Так и не найдя выход из одолевавших его сомнений, Киёмия вернулся в следственную комнату и увидел, что Руйкэ жадно всматривается в свой планшет. На экране полицейского приложения в лэптопе была карта станции. «Флуоресцентным цветом, наверное, показаны места, в которых поиски завершены? Практически вся территория закрашена». Руйкэ задавал вопросы: «А как в этом месте? А как в том?» Каждый раз после его вопросов с места событий поступал ответ: «Проверено, проверено, проверено…»

– Господин сыщик, может, закончим на этом? Думаю, вы в достаточной мере проявили себя, – произнес Судзуки таким тоном, каким обычно подбадривают детей. – Бывают ситуации, когда не помогают ни способности, ни усилия. Иначе как судьбой это, пожалуй, и не назвать. Иррациональная судьба, про которую можно сколько угодно спрашивать: «Почему так?» Ответа на этот вопрос быть не может.

«А воздуховоды системы вентиляции?» – «Проверено». – «А сточные трубы в туалетах?» – «Проверено».

– Знаете, в мире есть люди, которые говорят: «Я не давал согласия на рождение в этом мире», и на этом основании подают в суд на своих родителей… Иностранцы – они крутые, я постоянно восхищаюсь ими. Правда, надо сказать, такая логика давно существует и в Японии. Юные хулиганы такое кричат своим родителям: «Не помню, чтобы я просил вас родить меня!» Знаете, я очень хорошо понимаю их чувства. Такие чувства, думаю, есть у каждого. А если человек родился неимущим, тогда они становятся особенно острыми.

«Эвакуационный выход сбоку от железнодорожных путей проверили?.. А внутри автомата по продаже билетов?.. А лифт?..»

– Вот, например, мог ли я по своей воле сделать что-нибудь с этим своим телосложением? С этими губами, с этими глазными яблоками, с этим лбом? Что касается брюшка, то признаю: это по моей собственной вине. Еще, может быть, в самой малой степени признаю, что и за десятииеновую лысину я тоже отвечаю сам.

«Содрать обшивку пола никак не получится?» – «Пожалуйста, не говорите глупости».

– Стоит ли так терзаться? Этот мир ущербный. Он не дает нам и малой части того, что мы заслуживаем. Поэтому на вас нет никакой вины. На вас…

– Совсем скоро четыре часа, – произнес Киёмия, перебив Судзуки. Это лимит времени. В этой ситуации ничего не остается, кроме как ждать. И молиться, чтобы не было пострадавших.

Будет взрыв или нет? Киёмия скрестил пальцы и сильно их выгнул. «В любом случае я подвергнусь взысканию за то, что перечил начальству. Хотя нет, это было ясно уже после моего провала с Ёёги. “Ты понимаешь, что тебя ждет?” – так вроде бы выразился интендант…»

Раздался звук вибрации. Руйкэ, который, не сдаваясь, возился с планшетом, взял в руки смартфон. После секундного замешательства он перевел его на громкую связь и положил на стол.

– Говорит Тодороки.

– Какое у вас дело? – Руйкэ продолжал возиться с планшетом.

– На «Асагае» бомбу нашли?

– По какому делу вы звоните?

– Киоски были проверены?

– Естественно.

– А автоматы по продаже напитков?

– Разумеется.

На грубоватый тон Руйкэ Тодороки продолжал спрашивать ровным голосом:

– А содержимое банок?

Внезапно время остановилось.

– Я говорю о самих банках с напитками. И банки, и пластиковые бутылки имеют определенный размер.

Киёмия непроизвольно посмотрел на Судзуки. Глаза последнего были широко открыты. Довольно посмеиваясь, он подался вперед.

– Если вы их еще не проверили…

– Благодарю вас.

Руйкэ нажал отбой и моментально сам набрал номер.

– Говорит Руйкэ из Столичного управления полиции. Что у вас там с эвакуацией…Что-о?! Не может быть!

Через смартфон послышался оглушительный звук взрыва. А после этого – вопли.

– Не может быть, – повторил Руйкэ. Он собрался было швырнуть смартфон на металлический стол, но в последний момент передумал. – Как только выясните ситуацию, доложите. – И нажал отбой.

– Ай-яй-яй… – Судзуки развел руками. – Опять ты проиграл.

«Похоже, я опоздал?» – подумал Тодороки, пристально глядя на свой смартфон.

– Ну что? – задал вопрос Идзуцу. Лицо у стоявшего рядом хозяина винного магазина – того, который подвергся нападению Судзуки, – было обеспокоенным.

– Не знаю, – ответил Тодороки. Его охватило ощущение напрасности усилий. На подтверждение спонтанного предположения ушло больше тридцати минут. Было ли предположение ошибочным? Должен ли он был сразу сообщить Руйкэ хотя бы главные соображения?

После того как Тодороки с напарником изменили курс, они по дороге к винному магазину в Нумабукуро уточнили два вопроса. Сначала направили запрос в Научный институт полиции: возможно ли создать бомбу размером с банку или пластиковую бутылку? Ответ был положительным. Если емкость полая, то пятьсот миллилитров оказывается впритык достаточно для изготовления бомбы. А при объеме в семьсот пятьдесят миллиметров бомба получится уже достаточно мощной. Детонатором не обязательно должен быть предоплаченный мобильный телефон – его можно заменить любым электронным устройством, излучающим тепло по таймеру. Например, небольшими умными часами.

Во-вторых, полицейские показали хозяину винного магазина фотографию и спросили: «Не знаете ли вы этого человека?»

– О-о, это же Ямаваки! Он приезжал к нам, чтобы пополнить торговый автомат, – кивнул хозяин.

Доставщик грузов у производителя напитков? Такой работой, получается, занимался Ямаваки… Доставщику грузов не составит труда подменить настоящую банку с напитком на подделку, начиненную взрывчаткой. До тех пор, пока покупатель не возьмет в руки и не откроет такую банку, риск того, что подмена будет замечена, невелик. Если только товар не ходовой, дня три он пролежит запросто.

Когда Тодороки попросил хозяина магазина описать Ямаваки, тот нахмурился. «Неприветливый такой. Время не соблюдал, и я несколько раз жаловался на него…»

Скорее всего, магазин был выбран по этой причине: предварительная рекогносцировка уже была выполнена Ямаваки. Поэтому Судзуки и не попал в камеры наблюдения Нумабукуро в последние несколько дней.

Тодороки удостоверился по смартфону, что наступило четыре часа, и в этот момент вдалеке раздался грохот. Идзуцу, разговаривавший по телефону, ахнул и посмотрел в сторону «Асагаи». Грохот от взрыва с легкостью преодолел четырехкилометровое расстояние до Нумабукуро и достиг ушей Тодороки.

– …Люди там эвакуированы?

Тодороки вынужден был повторить тот же ответ: «Не знаю».

– Производитель напитков подтвердил факт работы Ямаваки. Трудовой стаж – пять лет. Правда, с прошлой пятницы он в самовольной отлучке…

В свой последний рабочий день Ямаваки вместе с коллегой заправлял торговые автоматы на станции. Именно тогда он и подложил банку с бомбой. Дата и время взрыва в часовом механизме, скорее всего, были выставлены так, чтобы отсчет времени начался со дня поездки Ямаваки на станцию.

– Клерк компании несколько раз звонил ему в тот день, когда Ямаваки не вышел на работу. Дозвониться удалось только к вечеру. К телефону подошел человек, назвавшийся родственником Ямаваки. Похоже, тот вначале вообще плохо понимал, кто и из какой компании ему звонит.

Ответившим на звонок человеком был Судзуки. К тому времени Ямаваки был уже мертв.

– Этот человек сказал, что Ямаваки слег с высокой температурой, что он бредит и не может говорить по телефону. А потом – и это было весьма странно – обратился с неожиданным вопросом…

По словам этого человека, Ямаваки забыл какую-то вещь в Нумабукуро, в месте доставки груза, и попросил этого человека поехать забрать забытую вещь. Узнать у Ямаваки конкретное название магазина ему не удалось, и поэтому он поинтересовался: «Нет ли у вас предположений, где бы это могло быть?»

– Клерк по простоте душевной взял и назвал ему несколько возможных мест в Нумабукуро. Среди них был и этот винный магазин.

Действительно, история странная. Однако оценить ее значение и важность не мог ни Тодороки, ни Идзуцу.

– В любом случае доложить об этом следует.

Идзуцу принялся звонить по телефону. Стоявший рядом с ним Тодороки рассеянно прислушивался к отзвукам взрыва, продолжавшим звучать в его голове.

На этом все закончилось? Получается, Тацума решил взорвать станцию «Асагая», где его отец покончил с собой, и тем самым поставить точку? Если им и его сообщниками двигало желание мести, то месть, возможно, таким образом была завершена. Месть коснулась и пункта доставки газет, где работал Кадзи, и парка Ёёги, где жил Судзуки. Имидж производителя напитков, где работал Ямаваки, тоже наверняка пострадает. «На этом все? Им этого достаточно? Если б я был на их месте…»

Внезапно Тодороки почувствовал вибрацию. Кожей он ощутил низкочастотный звук, напоминавший хлопок. Возникло то же чувство, что и раньше, испытанное им во время взрывов в Акихабаре и Ёёги. Тодороки моментально повернул голову в сторону звука. Одновременно его мысленный взор устремился на восток, в противоположное от «Асагаи» направление. Это произошло где-то очень далеко – возможно, что даже дальше, чем Кудан и стадион «Токио доум». Вроде бы это направление Токийского вокзала, может быть, Синбаси и Юракутё [69]? Прошло немного времени, и Тодороки снова ощутил низкочастотный звук. Чуть позже – снова.

Гул в груди Тодороки становился все сильнее. Во второй раз инфразвук донесся со стороны «Ниппори», севернее «Акихабары». В третий раз звук был слабым, но тем не менее он тоже был слышен. Наверное, со стороны «Комагомэ». Это были звуки взрывов. Наконец и на лице Идзуцу появилось удивление, смешанное с непониманием. Тодороки посмотрел в сторону «Оцуки» и «Икэбукуро». Звуки взрывов приближались, расстояние до них становилось все меньше и меньше. Естественным образом казалось, что следующий взрыв будет перед носом.

По округе разнесся оглушительный грохот. Где это было? «Син-Окубо»? «Синдзюку»? Или «Ёёги»? Тодороки показалось даже, что его ударила взрывная волна. Владелец винного магазина вскочил на ноги и прислонился спиной к торговому автомату.

Было уже очевидно: дальше будут «Харадзюку» и «Сибуя». С интервалом в десять секунд, против часовой стрелки, одна за другой взрывались станции линии Яманотэ [70].

Раздался грохот взрыва. Через некоторое время – опять грохот. Понемногу он удалялся в сторону «Мэгуро» и «Готанды», в направлении «Синагавы» и «Тамати».

– Это безумие, – ошеломленно пробормотал Идзуцу. Он, похоже, не воспринимал происходящее как реальность. Это безумие. Да, именно так. То, что происходит, – безумие.

Послышались сирены скорой помощи. «Что вообще происходит?» – с готовым заплакать лицом спросил хозяин винного магазина. У Тодороки не было ответа. Перед его мысленным взором предстали два круга – круг циферблата зодиакальных часов и круг линии Яманотэ. Круг движения времени и круг движения транспорта. Они, можно сказать, образовывали тело и артерии города. Два круга зловещим образом накладывались друг на друга, расходились, снова переплетались…

Наверное, через остальные станции, кроме «Асагаи», поезда следовали в обычном режиме. Все-таки будний день, четыре часа дня… Количество пассажиров не могло быть маленьким. Сколько человек погибло? Сколько ранено?

В этом месте нет никаких признаков разрушений. Поблизости не поднимаются языки пламени, раненые и их вопли к этому месту отношения не имеют. Разве что грохот взрыва и сирены машин скорой помощи говорят, что взрывы были… Тодороки подумал, что, если б не это, для него, возможно, вообще ничего не произошло бы.

«Нет. Я понимаю, взрывы были. Понимаю, что было много смертей, было людское отчаяние. В моей груди гудит. Все признаки того, что эмоции вот-вот прорвут плотину».

«Нет, так нельзя! – закричал инстинкт Тодороки. – Эти эмоции никуда не годятся. Не позволяй им поглотить себя!»

Тодороки опустил голову, закрыл лицо руками. Выгнул спину, стиснул зубы. Он терпел изо всех сил. Разлетевшиеся брызги краски. Они рисовали фигуры людей, разрываемых взрывной волной. Люди корчились в форме воплей. Падали в виде кусков плоти. «Все они для меня чужие. Многочисленные “кто-то” без лиц и имен. Незнакомцы, до которых мне нет никакого дела».

Наводящие ужас краски смешались и закружились. Превратились в водоворот. Тодороки искал в себе скорбь. И нигде не мог ее найти. Негодование, стыд… Все было поглощено водоворотом и исчезло. «Все это меня не касается. “Может быть, и хорошо, если взрыв произойдет?..” Пусть взрывается. Пусть еще взрывается. Взрывается в том месте, которое не имеет ко мне отношения». Ногти Тодороки впились в его лоб, разорвали кожу. Тодороки цеплялся за боль. Иначе он не мог бы этого вынести. Эти эмоции слишком сильны, вернуться назад будет невозможно. Надо их подавить. Надо вцепиться в них зубами и убить. «Ну да, ясно» … Надо загрызть эти слова. Надо загнать их в клетку.

– С вами все в порядке? – послышался голос Идзуцу, на плечи легли его руки. Тодороки оторвал свои руки от лица. Идзуцу обомлел:

– Кровь идет!

– Кровь? – переспросил Тодороки, пристально посмотрев на свои руки. Кончики пальцев были красными, изорванная кожа прилипла к ногтям. – …Зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем он его взорвал?

Лицо Идзуцу помрачнело. Казалось, он беспокоится, не повредился ли Тодороки рассудком.

Не обращая на него внимания, тот пристально смотрел на свои руки. Не отрываясь, смотрел на десять пальцев. Воображаемые мертвецы, фигуры которых всплыли в его сознании, сменились тем, что он увидел наяву. Сменились кусками плоти Тацумы. Разлетевшимися во все стороны фрагментами его тела. Теми, которые он увидел в шерхаусе.

«Зачем он его взорвал? Зачем так безжалостно превратил его тело, то, что было всего лишь телом Тацумы, в мелкие кусочки?»

Вопрос превратился в камень и упал в водоворот. По поверхности пробежала мелкая рябь. Однако тоненькие волны не соединились в единый образ. Не хватало чего-то главного. Казалось, от этого предчувствия можно вот-вот задохнуться.

Зазвонил телефон Идзуцу. Пока тот отвечал на звонок, Тодороки продолжал смотреть на свои пальцы, только что впивавшиеся в его плоть.

– Звонил тот молодой человек из туристической компании, – расстроенно сказал Идзуцу, завершив разговор. – Он вспомнил, где и чем занимался Тацума до приезда в шерхаус. У него была временная работа на автомобильном заводе за пределами префектуры. С проживанием по месту работы. Вопрос, откуда он брал деньги на жизнь, на этом разрешился. Впрочем, если его рассказ соответствует действительности, становится непонятным, где Тацума мог пересечься с Судзуки.

Нет, не становится. Люди повсюду с кем-то встречаются. Если речь идет о «несчастном бездомном в возрасте примерно пятидесяти лет», то с ним можно встретиться и в круглосуточном магазине, и в библиотеке, и на парковке, и, конечно, в парке… Боль от ранок, нанесенных ногтями, куда-то улетучилась.

Одна за другой по поверхности пробегали новые волны. Их становилось все больше, их звуки сливались. Через некоторое время волны образовали образ. Тот был неясным, детали выглядели тусклыми и зыбкими. Однако дальше, за этой зыбкостью, всплыло лицо Судзуки. Кругленькие глаза, коротко стриженная голова. «Может быть, и хорошо, если взрыв произойдет?»

«Нет, нехорошо. Если будет взрыв, будут люди, которые пострадают от этого».

– …стилист.

– Господин Тодороки, что это вы все говорите?

– Профессия, похожая на стилиста, как называется?

Идзуцу уступил напору Тодороки:

– Может быть, нейлист или, например, косметолог?

Тодороки достал смартфон. Собрался позвонить Руйкэ, но выбрал другой номер. Номер человека, который, наверное, мог быть полезен больше всех.

– Это вы хорошо придумали, – вздохнул Руйкэ, откинувшись на стуле. – Получается, имелся в виду круг, кольцо? «Токио доум» и Кудан находятся внутри круга. Станции «Акихабара» и «Ёёги» – на кольцевой линии Яманотэ. «Син-Окубо» и «Синагава» тоже на этой линии. Все станции, которые ты упоминал в разговоре, находятся на этой кольцевой линии.

Киёмия вспомнил, что и в других репликах Судзуки говорил что-то похожее про круг: «Кавасаки не внутри круга, с ним все будет в порядке» и «Мишенью будут все станции в Токио, какие есть вокруг».

– И не лень было придумывать все эти вычурные формулировки? Ей-богу, нет ничего страшнее людей, которым нечего делать…

– Ну как, взрывы были?

– Не скажу.

– Сколько человек погибло?

– Откуда мне знать.

– Сто человек? Двести?

– Я ж говорю: не скажу. Это так быстро не выяснить. Многим, наверное, так и не удалось умереть.

– Как вы, однако, спокойно говорите об этом!

– А что в этом плохого? Я ж тебе сказал: попытки давить на мою совестливость не работают.

– Разве у вас только что глаза не бегали, как у загнанного зверя?

– Так это потому, что я не хотел проигрывать. Я отобрал у господина Киёмии роль дознавателя. Понимая, что это нарушение правил. Согласись, после такого стыдно проигрывать. Знаешь, я… – продолжил Руйкэ, как бы смеясь над собой, – я ужасно не люблю проигрывать в играх. Особенно в играх с полной информацией. Понимаешь, о чем я? Я говорю об играх, в которых нет фактора удачи. Это игры типа сёги или шахмат, в которых результат определяется исключительно интеллектуальными способностями игроков. Неважно, каким ублюдком является мой противник. Независимо от этого, если я проиграю, мне не захочется жить дальше. Поэтому же, – смеясь, произнес Руйкэ, – проигрыш в игре «Камень, ножницы, бумага» меня совсем не расстраивает.

– Но вид-то у вас довольный.

– А разве наша игра была игрой с полной информацией? Хочешь сказать, что если б я по фамилии Хасэбэ догадался об «Асагае», если б заметил сходство зодиакального циферблата и железнодорожной линии Яманотэ, если б быстренько определил профессию Ямаваки и если б я, в довершение всего, подобно экстрасенсу отгадал восемь железнодорожных станций, то можно было предотвратить взрывы?! Да ты чё, совсем охренел? Такое невозможно в принципе. Это, знаешь, называется читерством. Это, можно сказать, непредоставленная услуга.

Судзуки пристально смотрел на Руйкэ, будто изучая его.

– Ладно, хватит. Я проиграл. С удовольствием жду беспощадного должностного наказания. Ты тоже приготовься. Тебя ждут страшные дяденьки в Главном управлении.

– Меня переведут?

– Нет же смысла держать тебя здесь. Все, игра закончена.

Киёмия попытался сглотнуть слюну, но во рту у него совершенно пересохло. В полицейском приложении ежеминутно обновлялись данные о последствиях взрывов. «Синбаси», «Ниппори», «Сугамо», «Икэбукуро», «Синдзюку», «Сибуя», «Готанда», «Синагава»… Число погибших, и это не преувеличение, может приближаться к сотне. А общее число жертв, если учитывать и тяжелораненых, наверное, будет далеко за две сотни. Происходящее казалось нереальным. Киёмия, не отрываясь, смотрел на проносившиеся перед его глазами цифры.

– А-а, – послышался голос Исэ. С бледным лицом он пробормотал: – Девять бомб…

Киёмия тоже сообразил. Остававшееся число бомб оценивалось равным десяти. Взорвалось девять бомб: восемь – на станциях линии Яманотэ, еще одна – на станции «Асагая». Остается еще одна, последняя, бомба.

План Тацумы был выполнен. Его месть свершилась. Кадзи и Ямаваки больше не существуют. А что же Судзуки? Доволен ли он этим? Удовлетворил ли он свое голодное эго взрывом в Ёёги и тем фактом, что станет «легендарным бомбистом», по собственной воле сдавшимся полиции?

Даже если так, откажется ли он от заключительного аккорда?

Установлено, что Ямаваки и Кадзи умерли три дня назад. Пока нет точных данных по Тацуме, тело которого было сильно повреждено. Хотя вряд ли момент его смерти будет сильно отличаться. Все трое умерли в пятницу. На это можно посмотреть и так: у Судзуки было свободное время до задержания полицией в воскресенье вечером.

Несомненно, этот тип рассматривает свое преступление со взрывами бомб как «произведение искусства». Произведение, подобное портрету преступника, который в виде пазла собирает Киёмия. Для Судзуки это преступление – проект, какой может быть только один раз, проект, который должен стать квинтэссенцией его искаженного мира и в котором он поставил на кон саму свою жизнь. Он не имеет права на поражение. Именно поэтому Судзуки, подвергая себя риску, отправился в пункт по продаже газет. Изобразив, что проходит собеседование для трудоустройства, он специально проверял, целы ли бомбы на мотоциклах. Вероятно, сами бомбы были заложены Кадзи заранее. Но если б их обнаружили, все пошло бы прахом, поэтому их надо было проверить в самый последний момент.

Бомбы на стадионе «Токио доум», в парке Ёёги и в детском саду были заложены бесхитростно. Если исходить из того, что Судзуки опасался их обнаружения, будет логично предположить, что он заложил бомбы незадолго до задержания полицией, то есть в то время, когда якобы смотрел бейсбольную трансляцию. Это означает, что уже после смерти Тацумы и остальных у Судзуки еще оставалась бомба, которую он мог использовать по своему усмотрению.

А раз так, не возникнет ли у Судзуки после взрывов на линии Яманотэ желание сделать финальный штрих в своем произведении – сделать его в том месте, которое представляется ему наиболее подходящим для этого?

На самом деле ничего не изменится, даже если оценка количества оставшихся бомб окажется неверной. В парке Ёёги были использованы три бомбы. По одной бомбе было в каждом из трех детских садов. Вряд ли это количество должно было быть именно таким и никаким иным. Были свободные бомбы, вот Судзуки и использовал их. Другими словами, у него была возможность какую-то из бомб оставить на потом. Использовать не три бомбы, а две. Тогда появляется излишек, которым он может свободно распоряжаться.

Киёмия посмотрел в сторону спины Руйкэ. Игра еще не закончилась. Есть еще одна бомба…

– Поздравляю, Тагосаку Судзуки! Ты оставил свое имя в истории, – произнес Руйкэ. Судзуки не ответил. Не отрываясь, он смотрел на Руйкэ.

«Ты что, всерьез? – Киёмия не мог избавиться от сомнений. – Ты всерьез думаешь, что бомбы нет? Твоя дедукция привела к такому выводу?» Он нуждался в неопровержимом свидетельстве того, что разум и мышление Руйкэ работают правильно. В доказательстве того, что это не какая-то разновидность оптимизма и не разочарование в своих силах.

– Хочешь сказать что-нибудь перед тем, как мы расстанемся?

Внезапно взгляд Киёмии остановился. Лежащие на металлическом столе кулаки Руйкэ были крепко сжаты. Его ногти глубоко впились в кожу, контрастируя с небрежным голосом. «Он готовится к сражению? Собирается выяснить, осталось ли еще одна бомба?»

– Господин сыщик, – со вздохом обратился к Руйкэ Судзуки. – Позвольте вернуть вам ваши слова: это вы хорошо придумали.

Теперь настала очередь Руйкэ отвечать молчанием.

– А вот скажите, как вы думаете: если б вы организовывали это преступление, смогли бы осуществить его более изящным образом?

– Наверное, смог бы.

– Не попробуете?

– Нет, не попробую. Это исключено.

– А почему?

– Потому что глупо. И скучно. Разрушать мир может каждый. Это слишком просто. В такой степени, что зевать хочется. Сложнее не давать его разрушить. Намного сложнее. Лучше ведь играть в те игры, которые посложнее?

Судзуки даже не моргал.

– Если совсем откровенно, то я вот как думаю. Думаю, у тебя самого могло получиться лучше.

– В каком смысле?

– В смысле несовершенства. Твое преступление получилось несовершенным. Да, ты смог дурачить нас своим мастерством рассказчика, своей безрассудной идеей признаться в совершении преступления и своими безжалостными приемчиками, но, по правде говоря, все это было на гране фола. Если б я был на твоем месте, то привязал бы все взрывы к линии Яманотэ. А «Токио доум» и Кудан вообще убрал бы. И «Асагаю» тоже… – Руйкэ на секунду остановился. – Ведь взрывы на линии Яманотэ были реально впечатляющими.

Киёмия не поверил своим ушам. Что он несет? Впечатляющие взрывы? Это он про неизбирательные теракты, жертвами которых предположительно стали более ста человек? Мысль о том, что Руйкэ говорит это всерьез, вызвала гул в груди Киёмии.

– С интервалом в десять секунд станции взрываются одна за другой, рисуя круг… Неплохо. Захватывает. Ты, наверное, был в восторге, услышав об этой идее, которую мог реализовать только Ямаваки. Но все равно в этом есть половинчатость. Особенно «Асагая», это вообще никуда не годится. Она полностью за пределами круга. Для человека, у которого нет таких серьезных мотивов, как у Тацумы, это просто излишняя роскошь.

«Ты вообще что себе позволяешь?..»

– Тебе же, если честно, на «Асагаю» было наплевать? – спросил Руйкэ совершенно будничным тоном. – Поэтому ты сразу подсунул нам фамилию Хасэбэ и сообщил адрес шерхауса. С Куданом было то же самое. Ты ж был не против того, чтобы мы разгадали эту загадку. Тебе было все равно, будет взрыв, не будет… А вот загадка про Еёги в сравнении с этим была намного более сложной. Настолько сложной, что ты, можно сказать, играл не по правилам. Просто тебе во что бы то ни стало надо было устроить там взрыв. Потому что это «взрыв Судзуки», и потому что это «взрыв на линии Яманотэ»… Соглашусь: это, хоть и с большой натяжкой, нельзя считать ложью. Да, жульничество там было, бессвязный вздор был, но сама загадка как таковая в принципе имела решение. Наверное, потому, что таковы правила твоей игры?

Судзуки продолжал молча слушать Руйкэ.

– Ты, можно сказать, в патологической степени был зациклен на этом. Тебе надо было во что бы то ни стало доказать, что ты не лжец и ведешь поединок по правилам. Почему же ты тем не менее… – в голосе Руйкэ зазвучал смех, – …не сделал загадок с названиями станций линии Яманотэ?

В воздухе повисло напряжение.

– Почему ты перестал поднимать пальцы?

Хотя после парка Ёёги было целых пять часов.

– Для «Асагаи» подсказка была, хоть и минимальной сложности. Подсказка в виде Хасэбэ. В чем причина того, что в отношении восьми остальных станций ты поступил иначе? Почему спрятался за единственное слово – слово «вокруг»?.. – Руйкэ не ждал ответа. – Ладно, можешь не отвечать. Ты же и не мог такую подсказку дать. Потому, что тебя самого об этом в известность не поставили.

«Что-о-о?!» Не похожий на голос звук, который издал Исэ, одновременно был и голосом Киёмии.

– Ты знал только то, что мишенью будет линия Яманотэ. А вот названий станций тебе не сообщили. Вот ты и не смог придумать загадки с ними. Потому что не мог позволить себе ошибиться.

В противном случае Киёмия и другие увидели бы, что взрыв был не на той станции, которая была в загадке Судзуки.

– Тогда стало бы ясно, что ты не знаешь весь план, что ты просто мальчик на побегушках у главных преступников. Стало бы ясно, что ты не лидер и не ключевая фигура, а всего лишь рядовой солдат. Думаю, правильный ответ знал только сам Ямаваки. Он ездил по разным станциям не один, а вместе с напарником по работе. А когда рядом с тобой есть кто-то еще, не факт, что у тебя легко получится загрузить в автомат бомбу, замаскированную под банку. Хотя, наверное, какой-то такой план в общих чертах был и у Ямаваки. Типа «хотелось бы, чтобы получился красивый круг со станциями, которыми пользуется много пассажиров».

На практике решение о том, где закладывать бомбы, принималось им уже на месте – в зависимости от сложившейся ситуации.

В довершение всего, в тот же день, когда Ямаваки заложил бомбы, он умер в шерхаусе. И ты физически лишился возможности выяснить у него, на каких станциях были заложены бомбы.

Киёмия, следивший за логикой Руйкэ, почувствовал беспокойство. На первый взгляд, все звучало логично. Но почему-то Киёмии казалось, что что-то не сходится. Судзуки не успел выспросить названия станций, так как до этого Ямаваки умер?.. Получается, Руйкэ воспринимает смерть обитателей шерхауса как самоубийство, к которому Судзуки непричастен?

Руйкэ и не думал останавливаться.

– Тем не менее ты не оставлял надежд сделать это жестокое и захватывающее преступление «своим преступлением». Вот и решил после смерти Тацумы и его товарищей взорвать Акихабару. Наверное, ты учел любовь Кадзи к этому району. И решил, что вряд ли они подложили бомбу на станции этого района. «Син-Окубо» ты упомянул по такой же причине. И «Ёёги» тоже. А вот в отношении станции «Синдзюку» ты был уверен, что там он точно подложил бомбу. Это гигантская станция, самая большая в стране, через нее ежедневно проезжает более миллиона человек. В отношении этой станции ты не сомневался. И на этом основании решил, что на соседних с ней станциях, то есть на «Син-Окубо» и «Ёёги», взрывов не будет. Другими словами, ты как бы ставил подпись на районах Акихабара, Син-Окубо и Ёёги: «Смотрите, о взрывах я знаю все».

Руйкэ слегка покачал головой.

– А вот в отношении «Синагавы» у тебя случился прокол. Конечно, чтобы поехать в «Кавасаки», надо проехать через «Синагаву», с этим ничего не поделать. Но так получилось, что на этой же станции потом был взрыв. Про который ты ничего не знал. Понимаешь? Получилось ни то ни се…

В голосе Руйкэ больше не было смеха.

– После смерти Тацумы и его товарищей ты попытался как-то исправить эту половинчатость преступления. «Акихабара», «Ёёги» и «Асагая» соединены железнодорожной линией Собу. «Кудан» тоже можно притянуть к этому ряду. Заметив это, ты выбрал в качестве места второго взрыва комплекс «Токио доум», находящийся у станции «Суйдобаси» той же линии. И таким образом соединил все эти точки одним отрезком, пересекающим круг линии Яманотэ.

Все это было продиктовано стремлением создать красивую композицию.

– Зодиакальный циферблат ведь тоже был вынужденной мерой, чтобы имитировать стройность произведения?

Судзуки двигало голодное эго. Сколько б он ни изображал самоуничижение, его эго не могло насытиться. Оно всегда было голодно.

– Сказать, почему тебе не сообщили названия станций? Причина проста. Тебя ни во что не ставили. Тацума и его товарищи использовали тебя, но доверия к тебе у них не было. Ты не был для них «своим». Ты стал изгоем даже у отребья, замышлявшего неизбирательные теракты. И это несмотря на то, что ты им помогал. Ты ведь говорил, что вы – нопперианцы?.. Тебе не позволили стать даже одним из них, ты не стал даже нопперианцем, и так и остался просто ноппэрабо, существом без лица. Остался одиноким нытиком, упрашивающим других принять тебя в свое общество… – Руйкэ пренебрежительно поднял подбородок. – Жалкий ты тип.

Наступила тишина. Два человека сошлись лицом к лицу. Но правильно ли – два человека? Киёмия не мог избавиться от чувства, что перед ним два зверя.

Чуть спустя Судзуки медленно откинулся на спинку стула. Киёмия почувствовал, что воздух стал другим. Ему показалось, что из Судзуки сочится запах живых эмоций, такой запах, которого до сих пор не было. Киёмия не понимал суть этого запаха. Что это? Унижение от того, что замыслы были раскрыты? Неприязнь от оскорблений?

Пазл «Судзуки», который собрал Киёмия, давно развалился. Выпали фрагменты, которые, как он думал, вписались в него; не осталось даже рамки. Но именно поэтому Киёмии сейчас стало казаться, что он смог прикоснуться к подлинной сути этого человека. Прикоснуться к центральной части пазла, которая так и осталась незаполненной.

– Вставай, Тагоша. Встанешь – и все закончится.

Судзуки не двигался. Судзуки и Руйкэ не отрываясь смотрели друг на друга.

По нерешительному молчанию Судзуки Киёмия догадался. Вот в чем дело! У Судзуки было желание объясниться, он хотел рассказать все о своем плане. Хотел, чтобы мы удивились. Однако своими словами он не мог это раскрыть. И поэтому говорил загадками.

Руйкэ был идеальным партнером. Именно в таком жестком участнике игры нуждался Судзуки для разгадывания своих загадок. И вот этот участник объявил игру законченной, признал свое поражение и отказался отгадывать загадки дальше. Он отбросил эту игру, назвав ее скучной, оттолкнул от себя. Или, может быть, эмоции Судзуки были неожиданными для него самого? Эмоции, которые сейчас проснулись в Судзуки, похоже, были навязаны ему Руйкэ.

Судзуки хочет быть понятым. Хочет, чтобы Руйкэ узнал о замысле, который пока еще есть у Судзуки.

– Что такое? Ты что, описался? Или почувствовал себя слишком комфортно и прирос к стулу?.. Как бы то ни было, моя работа завершена. Совсем скоро начальство объявит мне, что в моих услугах не нуждается. И тогда если ты даже и будешь колебаться…

– Послушайте, господин сыщик… – не обращая внимания на слова Руйкэ, подал голос Судзуки. Однако его рот вновь замер. Губы слабо шевельнулись, затем, будто блуждая, сомкнулись.

Руйкэ не стал поторапливать Судзуки. С томным видом и по-прежнему держа кулаки на столе, он ждал, пока тот заговорит.

Киёмия почувствовал, что клинок Руйкэ попал в цель и яд от него уже распространяется. С другой стороны, были и сомнения. Если задуматься, предположение, что Судзуки не знал восьми станций, выбранных в качестве мишеней, выглядит достаточно неестественным. Не знал потому, что ему не рассказали? Потому, что Тацума и его товарищи ни во что не ставили Судзуки и смотрели на него свысока? С такой логикой Киёмия был готов согласиться, но его интуиция отказывалась принять это объяснение. Судзуки совсем не так беспомощен. Да, он ущербный человек. Да, у него нет того, что обычно называют харизмой. Наверное, правда и то, что всю жизнь люди над ним смеялись и относились к нему с пренебрежением. Способности Судзуки внезапно раскрылись, когда он познакомился с Тацумой и его товарищами и узнал об их необычном преступном плане… И все же Киёмия не мог согласиться – согласиться с тем, что Судзуки, это чудовище, запросто водившее за нос его и Руйкэ, не смогло контролировать Тацуму и его товарищей. С тем, что Судзуки не знал всех подробностей плана.

«Если б я был на месте… – Воображение Киёмии рисовало тревожные вещи. – На месте Судзуки я не позволил бы им взять и просто так покончить с собой. Я выбил бы из них все подробности плана, а затем прикончил их своими собственными руками. С медицинской точки зрения неясно, покончили Тацума и его товарищи самоубийством или были убиты. Предсмертных записок найдено не было. Однако даже если предположить, что это было самоубийство, факт остается фактом: кто-то привязал Тацуму лентой к стулу. Не будет ничего странного, если предположить, что этот кто-то – Судзуки. Или я слишком далеко захожу в своих предположениях, что он отправил на тот свет Тацуму и его товарищей либо ради своего “произведения искусства”, либо ради того, чтобы свободно распоряжаться оставшимися бомбами?.. Хотя нет, может быть, было по-другому? Может быть, это Судзуки с самого начала подстрекал их? Подстрекал Тацуму, подстрекал Ямаваки, подстрекал Кадзи? Воспользовался их депрессивным желанием смерти, чтобы потом манипулировать ими как пешками? – Сомнения снова стали одолевать Киёмию. – Может быть, он нас дурачит?»

– Вы знаете Ёсано Тэккана? – внезапно произнес Судзуки. – Поэта эпохи то ли Мэйдзи, то ли Тайсё. Он еще был мужем женщины, нарисованной на купюре в пять тысяч иен. Или, может, в две тысячи… Или там на купюре была Хигути Итиё?

Разговорчивость Судзуки была какой-то неловкой. В ней сквозила трудно скрываемая растерянность.

– Знаете, господин сыщик, в одной книге, которую я увидел в букинистическом магазине, я прочитал стихи… Разумеется, у меня нет ни капли образованности, и не мне говорить про чувство прекрасного… Но, знаете, бывают стихи, которые как бы остаются в душе человека, или, можно сказать, оставляют в ней свой отпечаток. Такие стихи есть и у меня. Думаю, у каждого человека есть стихи, с которыми он не может расстаться.

В душе человека, кто бы он ни был, Есть свой узник. Он стонет. От этого скорбь.

Судзуки гладко продекламировал стихи, затем замолчал. Киёмия ждал, что он продолжит, но Судзуки даже не пошевелился. Его безмятежные глаза красноречиво говорили: «Задача уже задана. Давай, решай ее…»

Руйкэ покрутил головой. Киёмии хотелось сделать то же самое. Шифр? Но тут не видно ничего, за что можно хотя бы зацепиться.

Так или иначе, единственное, что остается, это искать ответ. Киёмия собрался набрать вопрос в строке поиска; одновременно с этим Руйкэ уже протянул руку, но не к планшету, а к смартфону.

– Это Такубоку, – сбоку от Киёмии немного смущенно произнес Исэ. – Это стихи Исикавы Такубоку. Это не Тэккан.

Кровь в жилах закипела. Исикава. Самая обыкновенная фамилия в одно мгновение обрела смысл. Фамилия из двух иероглифов, которые за эти несколько часов много раз были перед глазами Киёмии. Фамилия Тацумы. Другими словами, фамилия жены Хасэбэ, с которой тот расстался.

– Эти мама с дочкой… – Тело Руйкэ напряглось. – Они и были твоим мотивом?

Судзуки засмеялся. На его лице, обнажив зубы, была улыбка. Искренняя улыбка запредельной радости. Улыбка конвульсий экстаза. Наводящая ужас улыбка чудовища с лицом человека.

– Господин Киёмия!

Тот уже набирал текст в полицейском приложении. «Срочно возьмите под охрану мать и дочь – Асуку и Миу Исикава. Есть опасность того, что заложена бомба».

Немедленно пришел ответ. Ответил сыщик, отправившийся к ним, чтобы сообщить о смерти Тацумы: «Обе отсутствуют. Связаться не получается».

– Вот тому пострадавшему помощь окажи.

Получив распоряжение, Сара с марлей и дезинфицирующим средством в руках помчалась по медпункту. В помощи нуждался мужчина средних лет, у которого распухла губа после стычки с другим эвакуировавшимся гражданином. Ударившего его мужчину сейчас допрашивают. Это ж надо, именно сейчас, когда людей не хватает так, что хоть кошку зови на подмогу, устроить нам такую подлянку!

Сара, которой было сказано ожидать указаний, в каком-то смысле сама была такой кошкой. Полученное ею половинчатое наказание в форме направления на подмогу в медпункт показывало, какая неразбериха творится в отделении Ногата. Сара ведь выхватила пистолет и направила его на человека, пусть и подозреваемого… Это не тот случай, когда последствия могут ограничиться объяснительной запиской. Впрочем, возможности проводить официальное расследование у полиции сейчас нет. Таково реальное положение дел.

Число горожан, пришедших в отделение Ногата и размещенных в его спортзале, превышало сотню. Взрывы на линии Яманотэ еще больше усилили их беспокойство. Вскоре беспокойство переросло в недовольство, под огнем которого оказалась пассивно действующая полиция, а затем доросло и до стычек между самими горожанами. Этому способствовало и плохое кондиционирование воздуха в спортзале.

Случались не только драки. Все больше людей жаловались на головокружение, рвоту и вообще плохое самочувствие. Медпункт отделения фактически превратился в полевой госпиталь. Вскоре после направления в медпункт его начальник поручил Саре оказывать пришедшим медицинскую помощь. Для самой Сары было лучше не сидеть на месте. Мысли о том, что она натворила, о состоянии Ябуки, о новых взрывах – все это угнетало ее. Теперь она получала указания: пойди туда, пойди сюда… Выслушивала жалобы мужчин и женщин, молодых и старых. Утешала плачущих детей. В паузах между этим Сара размышляла. «Я не справлюсь с работой полицейской. И не знаю, хочу ли я дальше ею быть».

– Эй, девушка, осторожнее! Мне ж больно, идиотка! – Мужчина средних лет все еще был на взводе и в возбуждении стал орать: – Как грубо ты все делаешь! Толку от тебя никакого!

Сара пропустила это мимо ушей. «Я привыкла к такому. Мне и в семье это говорили. Говорили два старших брата, говорил и младший. “Все потому, что ты в полиции работаешь. Поэтому и замуж выйти не сможешь…”»

– Ты что, не понимаешь? Больно, я ж сказал тебе… Как такая, как ты, вообще может быть полисвумэн?

«Щиплет в твоей ранке не из-за меня, а из-за лекарства. А слово “полисвумэн” в наше время уже не используется…» В принципе, Сара и сама понимала: человек просто несет то, что в голову взбрело. Он оказался в чрезвычайной ситуации, вдобавок ввязался в потасовку и получил травму. Поэтому и пошел вразнос. Поэтому и проявил свою сущность. Ту сущность, которую обычно скрывает. Сара знала этого человека. Он библиотекарь, учтивый человек, работает в библиотеке, в которую она иногда ходит.

– Все, хватит. Дай это мне. Я сам справлюсь.

У Сары не было раздражения. Сердце было абсолютно холодным, в полном изнеможении. Ее тело совершало движения рутинно, чисто механически. Так ей было легче.

– Простите, а где туалет? – обратилась к Саре старушка.

Сара объяснила, где находится туалет. Однако старушка не двигалась, продолжая стоять с недоумевающим лицом.

– Трудно проводить, что ли?

Сара была близка к тому, чтобы саркастически засмеяться. Но ничего не поделаешь. «Пожалуйста, это здесь», – произнесла Сара и повела старушку в туалет. «На меня, значит, ноль внимания?!» – донесся возмущенный крик библиотекаря.

Выйдя из медпункта, старушка продолжила свои претензии: «От полиции толку никакого», «На людей внимания не обращают!», «Вы разве не из наших налогов зарплату получаете?» И так далее. «Как вам сказать…», «Извините, пожалуйста», – в ответ повторяла Сара. Тут она поняла, что еще немного, и настроение у старушки станет еще хуже. «Ты только и можешь, что повторять одно и то же!» – и перестала отвечать.

Дойдя до туалета, старушка произнесла:

– Жди меня здесь.

Саре ничего не оставалось, как посмеяться про себя.

Она посмотрела в находившееся перед ней зеркало. Лицо было ужасным. «В принципе, я никогда особенно не красилась, но даже с поправкой на это выгляжу уродиной. Постарела лет на десять… Наверное, это старение на клеточном уровне. Хотя, может быть, я просто сломалась… Я потеряла это желание – желание защищать всех вас».

Сара обращалась к своему отражению в зеркале. «Потеряла, потеряла, – повторяла она раз за разом. – Все, с меня хватит, хватит, хватит…»

Вот бы оторвать ногу у этой старой карги и приделать ее Ябуки! Для всего мира так было бы во много раз лучше… «Нет, не в этом дело. Неважно, будет так лучше для мира или нет. Я просто хочу сделать так, чтобы у Ябуки выросла нога.

Я четко определила свои приоритеты. Я ясно все осознала. Воспоминания о шерхаусе прочно засели у меня в груди. Оказывая Ябуки первую помощь, я молилась. Чтобы поскорее прислали скорую помощь. Что мне нет дела до каких-то там раненых в Ёёги, чтобы спасли его… Слуге народа не подобает так молиться. А если он вдобавок полицейский, то это вообще профнепригодность. Вот почему мое сердце холодно. Я расставила приоритеты. Такова моя подлинная сущность… Я не жалею о том, что ворвалась в следственную комнату. Жалею лишь о том, что не успела быстро выхватить пистолет. Что без колебаний не застрелила его».

Сара почувствовала на себе взгляд. Незнакомая женщина средних лет, мывшая руки рядом, мельком бросила на нее недоумевающий взгляд, как бы говоря: «Что столбом стоишь, если руки не моешь? Тоже мне, полицейская называется…»

Как бы хотелось снять… Снять эту полицейскую форму!

В зеркале отразилась проходящая мимо фигура. Дверь кабинки туалета хлопнула. Сара рефлекторно обернулась. Кажется, кто-то только что вышел. Но нет, ни старушки, ни кого-либо еще поблизости не было. Скорее всего, в кабинке находился кто-то, чью удаляющуюся фигуру Сара увидела в отражении. «Неужели она ушла, не помыв руки? Может быть, из-за того, что я тут стою?..»

Сара почувствовала легкую головную боль. В груди защемило, нахлынули болезненные воспоминания. Сара посмотрел в сторону выхода, но фигура уже исчезла из виду.

«Я видела ее раньше. Ощущение знакомства такое же смутное, как и в случае с библиотекарем, или даже более того. И все же я ее знаю. Я с ней где-то встречалась… Вообще, ничего удивительного в этом нет. Такое могло быть на улице, в супермаркете, в круглосуточном магазине, в салоне причесок… Это район, где я работаю. И у меня выработалась привычка наблюдать за всеми и за каждым».

И все же…

Не дожидаясь старушки, Сара вышла из туалета. Посмотрела направо и налево в поисках увиденной ею фигуры. В медпункте ее не было. Странно. До медпункта отсюда вроде бы достаточно далеко… Сара посмотрела в противоположном направлении. Совсем рядом был конец коридора, перед ним – лестница.

У Сары заколотилось сердце. Сейчас, может быть, уже поздно об этом размышлять, но что-то в этой фигуре было странным. На спине у нее был рюкзак. При эвакуации ничего неестественного в рюкзаке нет. Но ведь это не землетрясение. Это не та ситуация, когда полностью остановились все линии жизнеобеспечения…

Ноги Сары зашевелились, и она направилась к лестнице. Выйдя на лестничную площадку, внимательно прислушалась. Был слышен звук шагов. Они направлялись вверх.

– Послушайте! – крикнула Сара. – Куда вы направляетесь?

Голос гулко прокатился по тускло освещенной лестнице. Звук шагов прекратился. В тишине стало немного труднее дышать.

– Извините, может быть…

Послышался звук бега. Сара тоже сдвинулась с места и стала догонять этот звук.

– Подождите, пожалуйста… Это я! Кода из отделения Ногата!

Звук шагов остановился. Сара догнала фигуру. Женщина стояла на лестничной площадке и смотрела на Сару.

– Давно мы с вами не виделись… Госпожа Асука, если не ошибаюсь?

– Это вы? – Женщина схватилась за грудь, сделала выдох и слабо улыбнулась. – И правда, давно не виделись…

Сара подумала, что эта женщина выглядит лет на десять старше по сравнению с тем, какой она ее помнила. В волосах прибавилось седины, на исхудавших щеках не было и следа косметики. Простые брюки и пиджак выглядели скорее функциональными, чем модными.

– Если не ошибаюсь, это было четыре года назад, летом…

– Вы запомнили меня? – Сара поднялась по лестнице и встала перед женщиной. – Приятно слышать.

– Я хорошо запоминаю лица и имена людей. Такая у меня раньше была работа.

Сара что-то поддакнула, но уверенности в том, что ответ получился удачным, у нее не было. Асука совершенно не производила впечатление человека, пришедшего для эвакуации. Наверное, ее вызвали по делу умершего Тацумы.

– Я должна сказать вам… – Сара почувствовала горечь во рту. – Я была первой из полицейских, кто отправился в шерхаус, тот, где жил ваш сын.

– Вот как… – Асука удивилась, затем опустила глаза.

– Я не знаю даже, что и сказать.

– Не берите в голову. Мой мальчик… Тацума…

Асука пошатнулась, уперлась спиной в стену и сползла вниз. Вскрикнув, Сара поспешила ей на помощь, но Асука жестом остановила ее.

– Пожалуйста, извините. Слишком много всего произошло, и у меня в голове не укладывается, что и как…

«Я вас хорошо понимаю», – Сара проглотила эти слова. Посторонний человек не имеет права так просто говорить об этом. Подробностей Сара не знала, но не могла не догадываться: Тацума замешан в этом преступлении. По крайней мере, он не является непричастным к нему. На девяносто процентов можно утверждать, что Тацума был одним из преступников, одним из тех, кто лишил Ябуки правой ноги.

– Я действительно не понимаю, почему все так случилось… – Пустые глаза Асуки смотрели в том направлении, в котором ничего не было. Будто в бреду, она продолжила: – Не понимаю, что было не так. И что надо было делать.

Сара понимала: любые слова утешения или сочувствия будут пустыми.

– Тацума был добрым мальчиком. Он был серьезным мальчиком… Его наверняка обманули. Однозначно, его толкнул на это плохой человек.

Сара не хотела больше ничего слушать. Эта женщина не несет ответственности. И все же из головы Сары не выходила оторванная правая нога Ябуки.

– Послушайте, если хотите, я провожу вас. Вам ведь в отдел уголовных преступлений?

– Спасибо, но я иду не в отдел уголовных преступлений, – Асука попробовала встать, но зашаталась. Сара хотела протянуть ей руку, но женщина, покачав головой, отказалась.

– Госпожа Кода… – Продолжая опираться на стену, она встала и глубоко выдохнула. – Я пришла, чтобы встретиться с Судзуки.

– Что?

– Я не могу простить этого человека.

Асука вытянула вперед руку. В ней был зажат предоплаченный мобильный телефон.

Внутренней работы в отделении накопилось так много, что справиться с ней было совершенно невозможно. Систематизация отчетов следователей, выдача указаний, работа со СМИ… И вдобавок – помощь эвакуировавшимся гражданам, чье число перевалило за сотню. Цуруку был близок к тому, что его вырвет. Желудок болел как разорванный. Много раз Цуруку думал, что будет легче, если он сейчас свалится. Все делалось, можно сказать, вторым темпом, полиция никогда не проявляла инициативу. Что и неудивительно. Кто-то мог представить себе такую ситуацию? Кто-то хоть раз испытал такое на себе?

На голову Цуруку сыпались многочисленные упреки – от начальника отделения, от заместителя начальника, от руководителей Главного полицейского управления… Как руководитель отдела, который занимается приемом таких замечаний, Цуруку понимал, что с этим ничего не поделать. Но каждый раз, когда на него орали и требовали быстро расколоть Судзуки, ему хотелось крикнуть в ответ: «Скажите это своим дознавателям!» Впрочем, факт был и в том, что расследование личной информации, касающейся Судзуки, не принесло никаких результатов. Поэтому Цуруку понимал, что надо прикусить язык и терпеливо молчать. В довершение ко всему эта буйная выходка Сары Коды… Ранение Тайто Ябуки тоже было результатом, так сказать, самовольных следственных действий. «Если будет поставлен вопрос о моей ответственности за недостаточный контроль над сотрудниками, сказать в свое оправдание мне будет нечего… Хотя с какой стати я должен отвечать за это? Я же возглавляю отдел уголовных преступлений! Думаете, я могу присматривать за всеми “шестерками” из регионального отдела?!»

– Начальник отдела! Извините, там эти журналисты шумят и требуют комментариев…

– Что значит «требуют»? Им же сказали, что все пресс-конференции будут в Главном управлении!

– Да, но они требуют, чтобы ответственные за расследование рассказали им, как ведет себя Судзуки и какова ситуация со взрывами на линии Яманотэ.

«Ответственные за расследование? Я, по-вашему, должен отвечать за следователей первого следственного отдела, которые обращаются со мной, как с прислугой?!»

Этот ответ Цуруку тоже пришлось проглотить. Ситуация была слишком плохой. Полиция оцепила станцию «Асагая». Бомбу искали более двух часов, но так и не смогли найти. А затем, в четыре часа, сотрудникам станции разрешили подняться на платформу, хотя считалось, что именно в это время и должен произойти взрыв. Да, на полицейских надавили, говоря, что станции надо готовиться к возобновлению работы. Да, они несомненно были убаюканы ложной уверенностью в том, что бомбы нет. Но в результате три сотрудника станции и два сопровождавших их полицейских пострадали от взрыва и получили серьезные ранения. Налицо полный набор всевозможных оплошностей, превзойти который просто невозможно. Следом за этим произошла серия взрывов на восьми станциях линии Яманотэ. Можно представить, какими будут вопросы журналистов… «Почему полиция знала об “Асагае”, но не смогла выяснить, что взрывы будут еще на восьми станциях? Почему не удалось найти бомбы? Не было ли халатности в расследовании?» И наконец: «Кто будет за это отвечать?»

Число погибших на линии Яманотэ продолжает расти и, по некоторым оценкам, приближается к ста человекам. Здесь нет места для оправданий. Определенно говоря, журналисты вовсе не желают разговаривать с каким-то там Цуруку. Все, что им нужно, – поймать полицию на каком-нибудь неудачном выражении. Цуруку не мог избавиться от таких параноидальных мыслей.

Его вновь охватила тошнота. «Число погибших приближается к ста? Шутить изволите?»

– Начальник отдела, что будем делать?

– Начальник отдела, граждане в спортзале требуют, чтобы мы сделали что-то с кондиционерами.

– Начальник отдела, некоторые люди требуют, чтобы им дали встретиться с Судзуки, и ничего не хотят слышать.

– Начальник отдела, между горожанами произошла потасовка.

– Начальник отдела, перед отделением находятся агитационные машины.

– Начальник отдела…

Начальник отдела, начальник отдела…

– Понял. Попробуйте как-нибудь с этим разобраться. Как-нибудь.

На лицах сотрудников было написано разочарование. В их взглядах сквозило откровенное презрение, некоторые фыркали. «Знаю. Знаю, что за глаза вы называете меня “человеком на семьдесят пять баллов”…»

Цуруку сел на стул руководителя в передней части зала для совещаний и щелкнул пальцами. За день он испортил уже три шариковых ручки. В зале присутствуют также сотрудники Главного управления и соседних отделений полиции. В их присутствии доставать устройство для электронных сигарет нельзя, даже если не собираешься курить. Впрочем, и его Цуруку наверняка тут же сломал бы.

– Эй, – обратился он к подчиненному, которому было поручено вести контроль информации. – Что со списком жертв?

Сотрудник, сидевший за лэптопом, похоже, пробормотал что-то вроде: «Да задолбал уже!»

– Список еще не готов, – вслух ответил он.

«Черт бы тебя побрал!» – про себя выругался Цуруку и щелкнул пальцем. Щелкнул с такой силой, что, казалось, палец вот-вот сломается. Впрочем, если б он и сломался, Цуруку не обратил бы на это внимания. Если сейчас не выплеснуть на что-нибудь свое раздражение, голова может просто лопнуть.

Личный смартфон Цуруку завибрировал. Тот ринулся к нему, после чего быстрым шагом вышел из зала для совещаний. Побежал по коридору, выскочил на пустую лестничную площадку, после чего принял звонок.

– Что делать? – Звонила жена. – Связаться пока не удалось.

Надежда Цуруку провалилась в преисподнюю.

– Я после этого много раз ей звонила.

– Все потому, что ты… – раздраженно завыл Цуруку. – Потому, что ты не пошла встретить ее у школы.

– Я же никогда не хожу, когда у нее секция!

Цуруку стиснул зубы. Связаться с дочерью не удавалось. Известно, что она вышла из здания начальной школы. По понедельникам после школы дочь всегда сразу шла на занятия по фортепиано. Встречали ее уже после занятий.

Соседняя станция – «Сугамо», на ней был взрыв.

– И в секцию она еще не приходила?

– Да, – слабым-слабым голосом ответила жена. – Что мне делать? – Она начала плакать.

– Уже ничего не надо. Я здесь тоже занимаюсь поисками. Послушай, тебе надо быть дома. Так, чтобы с тобой можно было связаться.

– Но ведь…

– На улицу не выходи. И не пробуй искать. Все равно толку от этого не будет.

Главное – надо понимать, что бомба может быть заложена в любом месте.

– И домой тоже никого не пускай. Курьерской почте отказывай. Как бы то ни было, сиди и не рыпайся.

Выговорившись, Цуруку нажал на отбой. «Если Тацума был предводителем группы и если его мотивом было желание отомстить за отца, то неудивительно, если б я был выбран в качестве мишени. Я был в хороших отношениях с Хасэбэ. Я пользовался его расположением. Он приглашал меня к себе домой. А потом я его выбросил. Если Тацума питал злобу ко мне, то в этом не будет ничего странного.

А что, если в списке жертв окажется имя моей дочери?.. Даже представлять это не хочется. Часто случалось, что до дочери не удавалось дозвониться. В школе телефон требуется выключать, а дочь частенько забывает его включить после занятий. Сколько ни объясняй первокласснице про GPS, она все равно ничего не поймет…»

Понимая, что звонить бессмысленно, Цуруку все же еще раз набрал номер дочери. Прозвучало неприветливое сообщение: «Аппарат вызываемого абонента выключен».

Секция фортепиано находится в пятнадцати минутах ходьбы от школы. До начала занятия есть еще время. Наверное, дочь просто куда-то зашла по дороге. По крайней мере, на станции она оказаться не могла…

Впрочем, если план преступников направлен на Цуруку, нет никакой гарантии, что кто-то из сообщников Тацумы не похитил дочь.

Нет, это просто навязчивая идея… Объективных оснований для таких страхов нет. Тем не менее беспокойство никуда не исчезало. «Если б я был суперинтендантом полиции или начальником Главного полицейского управления, я отправил бы всех полицейских на поиски дочери. Меня не волновала бы критика, которая потом на меня обрушилась бы. Как бы больницы ни были переполнены ранеными и как бы долго им ни приходилось ждать первой помощи, я мобилизовал бы всю свою власть и забронировал больничную койку для своей дочери. Я обязал бы врачей и медсестер быть наготове, чтобы справиться с любыми ее ранениями. Я зарезервировал бы для нее операционную…»

Цуруку услышал шаги на лестнице внизу и поспешно убрал смартфон. В этой ситуации негоже разговаривать по личному телефону. Цуруку уже был готов вернуться, но смартфон, который он только что убрал, завибрировал. Забыв о чувстве вины, он тут же принял звонок. Кто это – жена или дочь?

– Это говорит Тодороки.

Цуруку с трудом удержался от того, чтобы швырнуть смартфон на пол.

– Чего тебе?

– Вам удалось связаться с Асукой?

«Что он несет? Какая Асука? Что, жена Хасэбэ?»

– Если не удалось, срочно приготовьте ее фотографию.

– Зачем это?

– Возможно, у нее бомба.

Раздражение Цуруку сменилось страхом.

– Что за вздор! Ты что, еще не проснулся?

– Как вы думаете, почему взорвалось тело Тацумы?

«Тело Тацумы? Взорвалось? Что он несет?!»

– Ясно почему. Потому, что это была ловушка. Труп положили для того, чтобы сделать ловушку.

– Для того чтобы заманить кого-то в ловушку, вовсе не обязательно использовать труп. Вполне подошел бы и экран с изображением Хасэбэ.

– Но и труп ведь тоже подошел. Он просто хотел устроить гадкую инсталляцию…

– Вы про Судзуки?

– А кто еще это мог быть? Тело же не могло само себя лентой к стулу привязать.

– А почему он так поступил только с Тацумой? Двое других-то лежали на кроватях на втором этаже…

– Разумеется, потому, что Тацума был главарем. А еще потому, что он больше всех был связан с Хасэбэ.

– Я видел место происшествия. Попавшийся в ловушку Ябуки отделался только правой ногой, а тело Тацумы разорвало на мелкие клочья. Мишень явно была другой. Обычно все бывает наоборот.

– Слушай, у меня нет свободного времени на твои шутки. Объясняй все как следует.

– Тацума не покончил жизнь самоубийством. И умер он не от отравления. Поэтому надо было замаскировать причину его смерти. Надо было взорвать его. Там не тело положили в качестве ловушки, а ловушку использовали для того, чтобы было очевидное объяснение того, почему уничтожен труп Тацумы.

– Что за чушь ты несешь?

– Это не Судзуки его убил. Он не пошел бы на такие мелкие ухищрения. Он в любом случае собирался сдаваться полиции.

– Какой вздор! – закричал Цуруку. Не желая верить словам Тодороки, он спросил: – Неужели ты хочешь сказать, что это она сделала? Хочешь сказать, что Асука убила своего сына?! Что она и есть пятый сообщник?

– Начальник отдела, не совсем так, – голос Тодороки был до неприятного спокойным. – Она жила там раньше Судзуки. Асука и есть четвертый жилец того шерхауса.

У Цуруку не было слов. Понять, что и как, совершенно невозможно!

– Бывший жилец шерхауса рассказал об этом. Тацума по-тихому собирался подселить бездомного человека в возрасте примерно пятидесяти лет. Очень несчастного человека.

– Это Судзуки. Как ни верти, это же Судзуки?!

– Нет. Это описание подходит и к Асуке. Если учесть то, что она тоже жила на улице.

Цуруку лишился дара речи. Семья распалась, обнищала. И в это время Асука встретила Судзуки…

– Я поначалу сделал такой же скоропалительный вывод. Но тому жильцу шерхауса, о котором я говорю, ничего не говорили, что этот бездомный – мужчина. Не будет ничего странного в предположении, что человеком, которого собирался подселить Тацума, была Асука. Она сама говорила, что лишилась дома и меняла одно за другим места жительства. И это время совпадает с тем, когда Тацума собирался пригласить нового жильца в шерхаус.

– Чушь какая-то… Это просто твоя бредовая фантазия.

– То, что она знала место жительства Тацумы, – факт. Не стоит придумывать связующее звено между Тацумой и Судзуки. Вероятность того, что Тацума привел в шерхаус Асуку, а Асука – Судзуки, намного больше.

Узнав, что его мать живет на улице, Тацума поселил ее в шерхаусе. Вскоре после этого он с товарищами начал планировать теракты с бомбами. Скрыть это от Асуки, которая жила вместе с ним, было трудно. Поэтому Тацума попросил младшую сестру приютить Асуку, которая могла стать помехой для его планов.

– Произошло это полгода назад, – скороговоркой произнес Тодороки. – Скорее всего, три дня назад Тацума посвятил Асуку в свои планы терактов. Наверное, она слезно умоляла его не делать глупостей… Несмотря на все попытки Асуки переубедить Тацуму, он не поменял своих намерений.

– И за это, по-твоему, она убила его? В это трудно поверить. Хотя и утверждать, что это невозможно, я тоже не могу.

– Одна вещь говорит о том, что Асука знала по крайней мере часть плана. В разговоре с нами она сказала, что повезет дочь на работу. Я не думаю, что она делает это каждый день. Думаю, это было необходимо только в тот день, когда был взрыв. Ближайшая станция к их квартире – «Синдзюку». Одна из тех, на которых должен был произойти взрыв. Может быть, Тацума решил раскрыть свои планы матери, чтобы сообщить: в этот день станцией «Синдзюку» лучше не пользоваться…

– Почему тогда она не обратилась в полицию? Допустим, переубедить Тацуму она не могла. Но теракты-то можно было предотвратить!

– Потому что она не хотела делать из своего сына преступника. К тому же Тацума, наверное, рассказал ей о планах лишь в самых общих чертах. Бомбы в тот момент уже были заложены. Если б Асука заявила в полицию, а бомбы после этого взорвались, вина за преступление, кто бы и что ни говорил, была бы возложена на Тацуму. В этом случае на семью Асуки вновь посыпались бы обвинения. В том числе и на Миу, которая только-только смогла оправиться от предыдущей истории… Невозможно представить, чтобы те тяготы, которые они испытали после истории с Хасэбэ, свалились на них вновь. Решимость Тацумы была твердой, и Асука осознала, что больше ничего не может сделать. Возможно, у них была словесная перепалка, но, так или иначе, она убила своего сына. Не ясно, как именно он был убит… Ясно только, что не отравлен.

– А как быть с Ямаваки и Кадзи? Хочешь сказать, их тоже она убила? А Судзуки? Как он был вовлечен во все это?

Тодороки сделал небольшую паузу.

– Я точно не знаю. Но нет сомнений, что Судзуки и Асука сотрудничали друг с другом. На девяносто процентов можно утверждать, что именно Асука постригла его волосы. Она сказала, что под ее влиянием дочь стала стилистом. Наверное, в прошлом Асука была парикмахером…

Действительно, от дознавателей поступала информация о том, что Судзуки ходил стричься. Правда, ни от одной парикмахерской не было свидетельских показаний, что он стригся у них.

– То, что я скажу дальше, целиком и полностью моя фантазия, – предупредил Тодороки. – Вполне вероятно, что Судзуки предложил Асуке сделку. Сказал, что возьмет на себя вину и за убийство, совершенное Асукой, и за взрывы, совершенные Тацумой и его товарищами. А Асука, готовая ухватиться даже за соломинку, приняла его предложение.

Поэтому связаться с Асукой не составило труда. Она заранее была готова к тому, что к ней придет полиция, поэтому с готовностью рассказала приехавшему Тодороки и его напарнику все то, что полиция и так узнала бы при дальнейшем расследовании.

На первый взгляд, все выглядит логично…

– Тодороки, ты меня за дурака не держи! – Цуруку сжал смартфон так сильно, что, казалось, может сломать его. – У тебя ведь есть еще что сказать? Выкладывай все аргументы, из-за которых ты пришел к такому выводу. Иначе я ничего не буду делать.

– Начальник отдела, времени у нас нет. Нужно срочно задержать Асуку.

– Мы уже давно разыскиваем ее. Если твои бредовые фантазии верны, она ударилась в бега.

– Если так, то еще ничего…

– Что ты хочешь сказать? Не соизволишь ли ты выражаться яснее?

– Асука приняла предложение Судзуки, поскольку поверила, что тот возьмет на себя преступления Тацумы. Поверила, что благодаря этому он превратится из главного виновника во второстепенного и что ущерб для жизни ее дочери станет пусть и немного, но меньше. Она пошла на сделку с Судзуки, надеясь, что тот заявит, что угрожал Тацуме и принудил того пособничать в преступлении. Но, думаю, у Судзуки не было намерения защищать будущее Асуки и Миу. И в какой-то момент доверие между ними разрушилось.

Предательство порождает подозрения и смутные сомнения. Асука испугалась, что Судзуки, возможно, во всем сознается и расскажет, что преступный план был составлен Тацумой и что это она убила его…

– Возможно, что второе видео, – Тодороки, сглотнув слюну, сделал короткую паузу, – было посланием Судзуки Асуке.

«Если вы найдете и убьете преступника, хост-машина будет деактивирована. Бомбы будут обезврежены…» Возможно, только поняв, что Судзуки ее предал, Асука могла расшифровать это послание.

– Ясно, куда направится Асука, поняв смысл послания…

– Надо полагать, направится она в отделение Ногата? В то самое здание, где содержится задержанный Судзуки и где творится сплошная кутерьма от нахлынувших горожан и журналистов? Асука бывала в шерхаусе. Неудивительно, если у нее есть бомба.

– С ней встречался только я и Идзуцу. Мы немедленно направляемся в отделение.

– Фотографий у меня нет. Они были уничтожены. Если поискать, то, может быть, найдутся. Но на это уйдет время.

– Вы помните ее лицо?

– Откуда я знаю! Я и видел-то ее всего пару раз…

Прошло время. Зная жизнь Асуки, трудно представить, чтобы она была такой, как раньше.

– Как бы то ни было, – начал Тодороки, – если ее нет в отделении, то и ладно. Если мои предположения безосновательны, то еще лучше. Поэтому, прошу вас, пожалуйста, поищите ее.

– У твоей версии есть неопровержимые доказательства?

– Нет.

«Голос у Тодороки ровный. Он человек без амбиций. При этом у него есть какая-то странная проницательность. И это раздражает. Он всегда мне не нравился. Что-то есть в нем неприятное. Только в нем. В единственном человеке, который, обращаясь к Хасэбэ, до самого конца не называл его Хасэко и который тем не менее добился признания со стороны Хасэбэ…»

– Понял, – рычащим голосом ответил Цуруку. – Я немедленно дам распоряжение. – И еще: у заднего входа в отделение караулят газетчики. Заходи как ни в чем не бывало с парадного входа.

Цуруку нажал отбой. Телефон тут же зазвонил снова. В третий раз.

– Папа?

У Цуруку чуть не подкосились ноги.

– …Ты где?

– Я… в общем, когда я вышла из школы…

– Ладно, это неважно. Позвони маме, скажи, чтобы она встретила тебя.

– А фортепиано?

– Выходной. Сегодня выходной.

– Ур-ра! – прозвучал в трубке радостный голос.

– Ладно, давай, живо звони маме! Если кто-то другой будет тебя окликать, не отвечай. Не иди ни за кем, кроме мамы.

– Слушай, папа…

– Чего тебе?

– Рассердись на меня.

Не нашла лучшего времени?! Цуруку нахмурился.

– Рассердись, рассердись!

– Дура! Тупица! Иди к черту!

От восторга дочь залилась смехом. Что у нее на уме? Понять невозможно. Доносившийся в телефоне визгливый голос ругающегося Цуруку казался дочери невероятно смешным. «Иногда она звонит и упрашивает, чтобы я ее отругал… Зла на нее не хватает!»

«Идиотка! Идиотка! – закричал про себя Цуруку. – Какое счастье… С тобой все в порядке, какое счастье…»

– Все, достаточно? Мама волнуется. Получи от нее нагоняй.

– Ну вот… – огорченно вздохнув, ответила дочь, после чего беззаботно произнесла: – Удачи в работе!

Цуруку побежал мелкими шагами. Уголками глаз он ощущал жар. «Я должен напрячь своих подчиненных. Я никогда не смогу стать Хасэко. У меня нет таких способностей следователя, как у Хасэбэ или Тодороки. Я руководитель среднего звена, думающий исключительно о том, как устроиться в жизни. Для меня дочь важнее других людей. В лучшем случае я – “человек на семьдесят пять баллов”… Но у меня нет причин не защищать эти свои семьдесят пять баллов».

Ноги несли Цуруку не в зал для совещаний, а в медпункт. Туда в качестве наказания направлена Сара Кода. Она была первым пришедшим на ум Цуруку человеком, наверняка знающим Асуку в лицо. Четыре года назад Кода вместе с Асукой готовила суп мисо со свининой на мероприятии по развитию связей с жителями района.

– Если позвонить по этому номеру, эта штука вроде как взорвется.

Рукой, сжимавшей предоплаченный мобильный телефон, Асука указала на свой рюкзак. Сара уставилась на него, чувствуя себя так, будто стала свидетелем плохой шутки.

– Эта штука настоящая, мне ее Судзуки прислал. Вместе с сообщением, что я могу делать с ней все что захочу.

На лице Асуки появилась улыбка, которая, казалось, вот-вот разрушится. Ее губы дрожали. Однако рука, державшая предоплаченный мобильный телефон, была тверда. Большой палец касался кнопки вызова.

«Почему? – подумала Сара. – Почему Судзуки послал бомбу Асуке?»

– Госпожа Кода, пожалуйста, отведите меня к Судзуки.

– Но…

– Подумайте хорошенько. Его ведь будут судить, не так ли? Его казнят. Ничего не изменится, если его убью я.

– Но… – Сара запнулась.

– Кому будет плохо от того, что я его убью? У него нет семьи. У него нет друзей. И он убийца.

Сара вспомнила лицо Судзуки, которое она увидела, столкнувшись с ним в винном магазине. Вспомнила Судзуки, находившегося перед ней в следственной комнате. Вспомнила Судзуки, разразившегося громким смехом. Вспомнила взлетевшего на воздух Тацуму, вспомнила правую ногу Ябуки…

– Если вы не отведете меня, я нажму на вызов здесь… Нет, я устрою взрыв в спортзале.

Переполненном людьми…

– Я не позволю вам этого сделать.

Асука усмехнулась. «И что ты будешь делать? – вопрошали ее глаза. – Скрутишь меня здесь? Ты сможешь? Сможешь отнять у меня телефон и отключить питание за несколько секунд, которые требуются пальцу, чтобы нажать на вызов и подать сигнал? Если не сможешь, бомба взорвется здесь. Мы погибнем».

Пистолет у Сары был отобран, рация и дубинка тоже.

– Убивать людей нехорошо.

Какая глупая фраза… Банальные, пустые, красивые слова. Есть ли у женщины, направившей пистолет на Судзуки, право читать нотации другим?

– Мне уже все равно. – Лицо Асуки исказилось. – В том, что я живу, больше нет ничего хорошего. Когда все это случилось с Тацумой, было уже слишком поздно. Уже ничего не изменить. Но ведь хочется хотя бы рассчитаться за то, что было… Хочется убить Судзуки и умереть самой. Может быть, так будет немного лучше…

Что будет лучше? Впрочем… действительно, кажется, так будет лучше. Возможно, люди примут деяние Асуки. Отнесутся к нему как к достойному поступку матери, взявшей на себя преступления сына и заплатившей по всем счетам. Возможно, такие люди, пусть и в совсем небольшом количестве, существуют. Да и сама Сара, если б находилась где-то в далеком месте и услышала эту историю, вероятно, отнеслась бы к ней так же. Подумала бы: «Как жаль! Матери, должно быть, пришлось нелегко… Конечно, за такой поступок похвалить нельзя, но чувства ее я понимаю».

«А с другой стороны, что было бы, если б Асука продолжила жить как ни в чем не бывало? Что бы я подумала, если б она жила счастливо? Если б я находилась в далеком месте, меня, наверное, не покидало смутное ощущение того, что я не могу это принять. В глубине души я бы все проклинала и кричала: “Мир, куда делось твое кармическое воздаяние?”»

– Прошу вас, госпожа Кода… Пожалуйста, войдите в мое положение. Пожалуйста, придите мне на помощь. Помогите мне все это закончить. Прошу вас, спасите меня…

Словно молясь, Асука обеими руками сжимала мобильный телефон. Сара не могла пошевелиться. Перед ее глазами был не мобильный телефон – перед глазами проходила ее собственная жизнь. В ушах снова возник звук взрыва. Перед глазами снова возникла картина разбросанных по комнате кусков тела, нога Ябуки, его почти исчезающее дыхание…

– Пожалуйста, следуйте за мной, – выдавила из себя Сара. – Это здесь.

И пошла вверх по лестнице.

В полицейское приложение поступило сообщение одного из сыщиков о том, что удалось связаться с Миу, дочерью Асуки. В конце сообщения значилось: «Немедленно направляюсь на место ее работы». Адресом значилось Кавасаки.

– Значит, все-таки подозревать надо Асуку, – с горечью в голосе произнес Руйкэ.

По словам Миу, мать не звонила ей после того, как довезла до работы. Машины на стоянке с помесячной оплатой не было. Киёмию охватило беспокойство. Куда направилась Асука? Где она? В безопасности ли?

Руйкэ же, не проявляя к этому интереса, произносил речи, обращенные к Судзуки:

– В Кавасаки ты ездил, чтобы посмотреть, в каком состоянии Миу? Может, хотел сфотографировать ее для того, чтобы шантажировать Асуку и склонить ее делать то, что тебе нужно? А если не получится, ты, наверное, довольствовался бы штемпелем Кавасаки на посылке с бомбой? Той, которую ты отправил Асуке… Если при отправке бомбы указать такое же время доставки, что и время взрыва в Ёёги, суть послания точно дойдет до Асуки. «Не сделаешь то, что надо сделать, – с твоей дочкой будет беда».

Не поспевая за выкладками Руйкэ, Киёмия перестал печатать протокол.

– Тебе надо было заставить Асуку принести бомбу сюда. Это твоя последняя ловушка.

Судзуки не переставал улыбаться, глаза его ярко блестели.

– Асука тоже бывала в шерхаусе? Или естественнее считать, что она там жила?

Утверждения Руйкэ были четкими. Фрагмент пазла в голове Киёмии занял свое место. Не будет противоречий, если предположить, что «бездомный человек пятидесяти лет», которого Тацума собирался подселить в шерхаус, – не Судзуки, а Асука. А если предположить, что «бездомный – новичок, потерявший душевные силы жить» – не Тацума, а тоже Асука, тогда последующий сюжет становится стройным: это Асука позвала Судзуки в шерхаус.

– Асука и Тацума. Жившие порознь мать и сын общались друг с другом. И благодаря этому Асука узнала, что Тацума вынашивает план организовать серию взрывов. Ошеломленная ужасными планами сына, грозящими в очередной раз разрушить жизнь семьи, Асука убивает его.

Переход был настолько внезапным, что Киёмия чуть не вскрикнул: «Постой!» В то же время в его голове роем носились мысли. Узнав о плане Тацумы, Асука убила своего сына, а затем попросила Судзуки о помощи. Тот решил воспользоваться этим, чтобы присвоить план своих сообщников…

Киёмия уже думал, что смог догнать логику Руйкэ. Но не тут-то было…

– Тогда ты впервые услышал от Асуки о планах Тацумы и его товарищей.

Носившиеся в голове Киёмии мысли остановились. «Впервые услышал о плане? От Асуки?!»

– С какого-то момента я стал смутно догадываться: а вдруг дело в этом? Стал догадываться, почему ты не мог контролировать Тацуму и его товарищей. Догадываться, как получилось, что ты позволил устроить взрывы в Кудане и на «Асагае», но не знал про взрывы на восьми станциях линии Яманотэ. Ведь если б ты был одним из членов группы и жил в шерхаусе, то сделал бы все возможное, чтобы не допустить смерти Ямаваки до того момента, как узнаешь от него названия станций.

На самом деле спросить Ямаваки было просто: достаточно было просто с ним встретиться.

– Или вздумаешь утверждать, что ты просто по недосмотру не включил названия этих станций в загадки? Ну да, это ж нелегкий труд – придумывать загадки для всех восьми станций… Но ведь дело в другом, правда? Можно же было запросто свести загадку к одному слову – «банка». То есть спросить: «В чем спрятаны бомбы?» Прекрасная загадка, лучше не придумаешь!

Киёмия с коллегами наверняка тут же принялись бы отгадывать эту загадку…

– Но ты даже этого не сделал. Так как у тебя не было уверенности даже в этом – в том, что бомбы были закамуфлированы под банки с напитками.

Не может быть! Судзуки не мог не видеть заранее произведенные в лаборатории шерхауса закамуфлированные бомбы.

– Хочешь сказать, тебе просто помешали непредвиденные обстоятельства? Или какое-то глупое упущение? Нет, даже если б это было так, у тебя же все шито белыми нитками. Трудно представить, что у Ямаваки была причина держать свой план в тайне от тебя… В общем, вывод такой: у тебя не было возможности выяснить план у Ямаваки, так как ты не просто не был его товарищем, но не был даже знаком с ним… Ты не был знаком не только с Ямаваки, но и с Тацумой и с Кадзи тоже. Вообще не был с ними знаком. Вы самые что ни на есть посторонние люди. Люди, которые никогда не видели и не знали друг друга.

От потрясения Киёмия лишился дара речи.

– Ты не жил в этом шерхаусе. И к плану взрывов никакого отношения не имел. О плане ты узнал уже после того, как они закончили свои приготовления, и после того, как Асука убила Тацуму.

Убив сына и столкнувшись с чрезвычайной ситуацией, Асука решила обратиться за помощью к Судзуки – своему товарищу по тому времени, когда она жила на улице. Так он оказался вовлечен в это преступление.

– У меня не было уверенности только в одном – в том, как ты вышел на шерхаус. Сомневался я только в этом. Сомневался, пока ты не загадал загадку про Такубоку…

Руйкэ уже давно выстроил в уме эту схему. Выстроил после того, как понял, что есть зацепка – тот факт, что Судзуки не смог включить взрывы на линии Яманотэ в свои загадки.

– Эта загадка показала, что твои способности не безграничны, а твое преступление несовершенно. В нем есть противоречия, а у них обязательно есть свои объяснения. И я был уверен, что именно они станут ключом к раскрытию этого преступления. – В голосе Руйкэ чувствовалась сила. – Я ни чуточки не верил в то, что Тагосаку Судзуки может быть просто мальчиком на побегушках при ком-то.

Получается, заявление Руйкэ о том, что Судзуки, будучи напарником Тацумы и других, стал для них изгоем, было провокацией. И придумал он ее, чтобы вынудить Судзуки загадать последнюю загадку. Руйкэ припугнул Судзуки: мол, смотри, это дело можно трактовать и таким образом тоже. И Судзуки не выдержал. Не выдержал того, что не кто-нибудь, а сам Руйкэ назвал его ничего не значащим человеком. Это и вынудило его экспромтом задать ту плохо получившуюся загадку.

– Узнав в общих чертах о плане преступления от Асуки, ты захотел превратить его в «свое преступление». И для этого решил его присвоить. Решил переписать под себя уже существовавший план. К тому же по удачному стечению обстоятельств оставались бомбы, которыми можно было воспользоваться… Вызывает восхищение, что ты всего за несколько дней смог выполнить все приготовления и продумать сценарий. Для того чтобы представить картину плана в целом, ты, должно быть, просмотрел все оставленные записи и данные в смартфонах, не так ли? Наверняка был еще и компьютер. Уверен, что в первоначальном плане были лишь пункт продажи газет в Кудане, который собирался взорвать Кадзи, была «Асагая» – это Тацума, и была линия Яманотэ – это Ямаваки. Ну и еще, пожалуй, в нем были видеоролики. Ты тщательно все обдумал и принял решение. Ты понял, что представить все это преступлением одного человека очень сложно. Но можно представить дело так, что центральной фигурой в плане был ты. Для этого ты добавил Акихабару, стадион «Токио доум» и Ёёги. Ты по своей воле сделал так, чтобы тебя задержала полиция, стал загадывать загадки и водить следователей за нос. Возбудил общество двумя видеороликами. И таким образом внушил людям, что ты – главное действующее лицо в этом преступлении… В первоначальном ролике, наверное, был Тацума? Ты переснял этот ролик и заменил файл, который должен был быть выложен в Сеть. А также подкорректировал зачитываемый текст. Смартфоны Тацумы и Кадзи ты, наверное, разбил и где-то выбросил? Воспользовался только смартфоном Ямаваки. Полагаю, это потому, что в нем не было никакой информации, которая могла бы помешать тебе, в случае если данные смартфона будут восстановлены. Наверное, Ямаваки по своему характеру был не из тех, кто записывает все подряд и докладывает товарищам.

Но, просмотрев и смартфоны, и лэптоп, Судзуки так и не смог выяснить названия станций и способ маскировки бомб…

– Попасть в руки полицейских из отделения Ногата тоже было твоей оригинальной идеей, не так ли? Но если так, то возникают и вопросы. Почему был выбран тот винный магазин? Как тебе удалось узнать, куда Ямаваки, ненавидящий оставлять информацию, доставляет свои грузы? Ответ на них – в телефонном звонке из компании. Этот звонок был на следующий день после смерти Ямаваки, в пятницу, когда он не вышел на работу. Ты, назвавшись родственником Ямаваки, придумал подходящую причину его невыхода и как бы между прочим сказал: «Ямаваки оставил кое-что в Нумабукуро, в том месте, куда ездил для доставки груза, и попросил меня поехать забрать это».

Среди тех возможных мест, которые ему назвали, Судзуки выбрал тот самый винный магазин. Аналогичный прием с «забытой вещью» он потом провернул и в отношении кафе.

– Да, вспомнил, была еще бомба-ловушка на полу… Это, я полагаю, идея Тацумы. Чтобы заманить полицейских, в качестве приманки он предложил использовать экран, на который будет проецироваться изображение Хасэбэ. Правильно? Ты в этой идее заменил экран телом Тацумы. Легко представить, по какой именно причине ты избрал такой хлопотный вариант…

Сделано это было по предложению Асуки. Убийство Тацумы получилось спонтанным, и вряд ли для него был использован яд. Асука убила сына иным способом, а затем Судзуки для уничтожения улик взорвал его тело.

– Возникает вопрос: когда же умерли Ямаваки и Кадзи? Наверное, рано или поздно судмедэксперты и криминалисты дадут на него ответ. Я думаю, что они умерли до Тацумы.

Сделав это категоричное заявление, Руйкэ не стал дожидаться реакции Судзуки и продолжил:

– Как же Асука пришла к убийству своего сына? Как она додумалась до этого? Если ей нужно было предотвратить теракты, то для этого достаточно просто заявить в полицию. Даже ребенку понятно, что на том этапе, когда еще никто не пострадал, это привело бы если не к наилучшему, то, по крайней мере, к хорошему результату. Но она утратила способность мыслить разумно. Потому что в шерхаусе к тому времени уже находилось два тела – Ямаваки и Кадзи. Произошло это либо в день их смерти, либо на следующий день. Точнее говоря, между последним днем работы Ямаваки и тем моментом, когда ты на следующий день ответил на телефонный звонок. В этот промежуток времени Асука в шерхаусе встретилась с Тацумой, где узнала от него о планируемых терактах с бомбами. Затем она увидела тела Ямаваки и Кадзи. Наверное, Тацума специально показал их матери, настойчиво упрашивавшей его отказаться от идеи теракта. Не знаю, покончили ли эти двое самоубийством, или Тацума отравил их так, чтобы это выглядело как самоубийство. В любом случае вида их тел было достаточно, чтобы убедить Асуку в серьезности намерений Тацумы. В этой ситуации она не видела другого выхода, кроме как пойти на убийство.

Киёмия представил, какие чувства должен испытывать родитель, узнав такое: собственный ребенок, стоя рядом с трупами, рассказывает о плане осуществить неизбирательные террористические акты… Сердце Киёмии сжалось. Асука не могла быть в нормальном состоянии. Наверное, она вообще не понимала, что происходит.

– Наверное, Тацума обрушил на Асуку град реплик вроде «в любом случае я решил умереть», «бояться мне нечего», «уговоры на меня не подействуют» и тому подобное. Не находившие выхода эмоции Асуки взорвались и толкнули ее на спонтанное преступление. Орудием преступления были… дайте подумать… ну, например, ножницы. Как тебе такое? Кстати, в тот момент, когда слушал твою загадку про Такубоку, я получил интересное сообщение от своего талантливого напарника: «Вероятно, Асука раньше была парикмахером». Если написанное им верно, тогда существует следующая возможность. Во время своего проживания в шерхаусе Асука, у которой не было денег, стригла волосы себе и Тацуме. Ножницы, которые все это время лежали в шерхаусе, оказались во время ссоры у нее под рукой. И она, сама того не осознавая, схватила их… Согласись, у меня неплохое воображение. На самом деле орудием преступления могло быть что угодно: и ножницы, и кухонный нож, и железная труба. Значения это не имеет никакого. Все равно орудие преступления уже давно уничтожено, – небрежно бросил Руйкэ. – Но вернемся к моменту, который был сразу после убийства. Асука не могла взять и просто так прийти в полицию с повинной. Ей надо было думать о будущем Миу. Старший брат – маньяк-бомбист, мать – детоубийца… Такой крест для Миу был бы непосильной ношей. Должно быть, сразу после убийства сына Асуку охватила паника. После истории с Хасэбэ она воздерживалась от общения с людьми. У нее не было никого, на кого бы она могла положиться. За помощью Асука обратилась к тому человеку, которому она, будучи бездомной, подарила бейсболку «Дрэгонс»… И вот ты снял эту кепку. Услышав от Асуки о планах, которые вынашивал Тацума и его товарищи, ты решил пойти дальше, чем того могла ожидать Асука. Решил выйти за границу человеческого общества. Решил: «С меня хватит!» Как ты объяснил это Асуке? Изучив смартфоны и другие вещи Тацумы и его товарищей и выяснив в общих чертах их план, ты, наверное, сказал Асуке: «Теракты с бомбами остановить невозможно. Я не могу этого сделать, но вместо этого могу взять вину за них на себя. Но для этого надо, чтобы вы мне помогли».

Именно Асука, а не Тацума, объяснила Судзуки, как ведет себя полиция…

– Ты с завидным упорством отрицал свою причастность к взрывам. С другой стороны, ты, используя смартфон Ямаваки и видеоролики, всячески пытался показать себя преступником. Наверное, рассчитывал, что многие люди, смотревшие новости про эти преступления, поверят, что ты и есть настоящий преступник. И если получится, станут подозревать тебя в том, что именно ты убил Тацуму и его товарищей.

Так же, как в это поверил Киёмия…

– Это было твоей целью: стать настоящим преступником. Ты хотел воспользоваться негативным имиджем для того, чтобы завоевать эту корону. Ты играл роль злого зачинщика преступления, эдакого монстра. Хотя на самом деле ты всего лишь присоединился к чужому плану, а затем исподтишка прикарманил его. На самом деле ты просто мелкий проходимец и ничтожный безбилетник, решивший прокатиться задарма.

В шерхаусе не было найдено ни смартфонов Тацумы и его товарищей, ни их компьютеров, ни записок или текстов заявлений о том, что они берут на себя ответственность за преступления. Если они намеревались совершить самоубийство, смысла избавляться от таких вещей для них не было. А вот для Судзуки смысл в их уничтожении был. Ему нужно было ликвидировать улики, нужно было скрыть, что он совершил рейдерский захват их плана преступления.

Киёмия сообразил, что то же самое можно сказать и о теле Тацумы. Может быть, Судзуки взорвал его и пытался скрыть преступление Асуки не потому, что хотел защитить ее, а потому, что боялся: полиция догадается, что это не его преступление?

– Услышав, что Ямаваки мог выжить, ты испугался, и причина была той же. Ты подумал: если он даст показания и станет ясно, что ты всего лишь воришка, это будет твой конец. Ты в максимально возможной степени пытался устранить все свидетельства, которые могут касаться тебя самого. Потому, что тебе мешали люди, могущие рассказать, что в этом «Повествовании о преступлении» ты никакой не монстр.

Они мешали тому повествованию, которое, по замыслу Судзуки, должно было быть посвящено ему самому…

– Взрыв в парке Ёёги был продиктован тем же мотивом, правильно? Тебе надо было уничтожить знавших тебя бездомных и тех, кто раздает им пищу. Волосы ты постриг тоже ради этого. У тебя, наверное, были длиннющие нестриженные волосы, да и борода тоже побольше? Ты освободился от всего этого – можно сказать, заново родился, превратившись в другого человека. В Тагосаку Судзуки. В существо, которое не является никем.

Судзуки удалось это в такой степени, что теперь найти свидетельские показания о нем почти невозможно…

– Нет почти никого, кто мог бы поведать о тебе как о человеке. За исключением Асуки.

Судзуки сказал об этом Исэ: «Кроме того, что мы ели и спали, мы все время просто находились в прострации. Но это было на удивление комфортно. Комфортно просто быть вместе. Это отношения, в которых нет расчета, в которых нет использования одним человеком другого…»

– Ловко манипулируя стремлением Асуки защитить свою семью, ты смог подчинить ее себе. Но ее покорность в любой момент могла измениться. Оправдывать массовое убийство людей в Ёёги может только совершенно отмороженный человек. Асука, потрясенная масштабом жертв, могла во всем признаться. И это было угрозой для тебя. Поэтому ты решил взять в заложники Миу. Бомба, которую Асука получила по почте в одно время со взрывами в Ёёги, была не для того, чтобы убить ее. А для того, чтобы загнать Асуку в угол и побудить ее убить тебя.

Наверное, Судзуки вложил в посылку письмо или записку, где он, скорее всего, угрожал раскрыть всю правду. Для Асуки это было страшным ударом. То, что посылка пришла из Кавасаки, где работает Миу, тоже наверняка стало сильным толчком к тому, чтобы поверить в серьезность угроз и злонамеренность Судзуки.

– Но если человек – дилетант и не умеет обращаться с бомбами, задача убить лишь намеченную жертву и не пострадать самому будет для него непосильной. Идя на убийство, такой человек должен быть готов взорваться сам. Другими словами, ты попытался заставить Асуку сделать выбор – выбор между жизнью дочери и собственной жизнью.

Киёмия подумал, что такой метод действительно похож на чудовище по имени Тагосаку Судзуки. Его ловушка слишком жестока и слишком отвратительна.

– Она ведь в этом здании? – Смысл был уже понятен. – И поэтому ты согнал сюда столько людей? Тебе надо было создать ситуацию, когда любой человек может войти здесь в любую комнату… – Руйкэ дважды ткнул пальцами в металлический стол. – Твоя цель – это место?

Исэ на соседнем с Киёмией месте затаил дыхание.

Судзуки сдавленно засмеялся. С обессиленным видом он ссутулил спину и, словно не в силах сдержаться, улыбнулся. Затем, нарочито пожав плечами, произнес:

– Кто ведает… Я же не могу знать об этом. Но позвольте, господин сыщик: а кто, собственно, может сюда прийти? В эту охраняемую господами сыщиками комнату…

– Кода вот пришла сюда…

– Да. Я был сильно удивлен этому, – с довольным видом кивнул Судзуки. – Но она потерпела неудачу. Была остановлена господами сыщиками.

– Думаешь, в следующий раз мы тебя снова защитим?

– А что, не защитите?

Руйкэ не ответил. Просто положил ладони на стол и сжал их в кулаки.

– Не защитите? На самом деле я и не возражаю. Думаю, это нормально; более того, думаю, так и должно быть. Это же так, господин сыщик? Человек именно такое существо. Я и не хочу, чтобы было по-другому. Меня это не устроит. Ведь до сих пор со мной обращались именно так. Обращались как с тем, кто не представляет собой никакой ценности, кто не достоин того, чтобы его желали.

Судзуки подался вперед.

– Это правда, господин сыщик. Я вижу желания других людей. Я могу чувствовать, что желают другие. И никогда не ошибался в этом. В детстве формы желаний других людей были для меня расплывчатыми, но с какого-то момента я начал видеть их ясно. Я стал их четко видеть. И как думаете, к чему это привело? Думаете, эта способность оказалась полезной? Вовсе нет. Я понял. Благодаря этой способности до меня дошла одна вещь: никто во мне не нуждается. Никто, в подлинном смысле этого слова, во мне не нуждается. Даже мои отец и мать.

Судзуки не отрываясь смотрел на Руйкэ.

– Меня не устроит, если вы, господа, не будете относиться ко мне так же. Если не будете в той же степени считать меня никчемным, кем-то, кто не заслуживает внимания, кем можно пренебречь. Меня не устроит, если вы будете меня спасать. Ведь это будет нелогично. Ведь если б для таких людей, как я, существовало спасение, весь мир уже давно был бы переполнен счастьем. Такого, сколько ни ищи, нет нигде, правда ведь? Все, что мне нужно, это направленное на меня желание. Но только чистое и интенсивное. Больше мне ничего не нужно. Только это и есть счастье, господин сыщик! Будучи трусом, вы этого не признаете. Будете скрывать свое желание. И поэтому мы с вами не сможем стать друзьями. – Полагаю… – Судзуки засмеялся и, мягко улыбнувшись, продолжил: – Что она, наверное, пожелает. Пожелает меня.

– Да. И вдобавок она не сможет сказать правду. Даже если будет задержана, она скажет только то, что ты манипулировал ею. В противном случае ей придется признать свое преступление и преступление сына. Поэтому она попытается все свалить на тебя. Будет говорить, что ты ужасный человек, что ты просто дьявол…

И это укрепит то повествование, к созданию которого стремится Судзуки. Он просчитал даже это!

– Но знаешь что, Судзуки? Я ведь уже добрался до отгадки. Даже если это не удастся доказать и даже если ты всех сможешь запутать, я уже насквозь увидел нехитрое устройство твоего повествования. И ты до конца жизни не сможешь забыть, что человек, который это увидел, существует. Тебе всегда будет сниться лицо человека, который разглядел, что твое произведение дефектно.

– Хотите сказать, что это будет вашей победой? Или что, может быть, вы смогли превзойти меня? – С ликующим видом Судзуки стукнул кулаком по столу. – Лучше б вы подумали о другом. О том, что уже скоро эта женщина – Асука или как ее там? – наверное, придет сюда. Придет с бомбой в руках, придет переполненная желанием грохнуть тут и меня, и заодно всех вас.

– Но ее же нет? – произнес Руйкэ. Киёмия затаил дыхание. – Я имею в виду, последней бомбы ведь нет, не так ли? Ты же послал Асуке болванку. Если б лишняя бомба существовала, она давно была бы уничтожена. Вместе с пластиковым контейнером.

Судзуки сверкнул глазами.

– Если оставшаяся бомба взорвется, преступление закончится. Но ты не позволишь ей взорваться. И не дашь нам ее найти. Таким образом ты собираешься навсегда запереть нас – запереть внутри своей игры.

Страх перед бомбой с часовым механизмом будет сохраняться до тех пор, пока не будет доказано, что этой бомбы не существует…

– А доказать, что не существует то, чего не существует, невозможно в принципе. Поэтому ты и не сдвинешься с места. Даже если сюда придет Асука, ты ни за что отсюда не уйдешь.

– Вам… – Во вздохе Судзуки чувствовалась смесь ужаса и восхищения. – Вам никогда не приходилось ощущать тщетность жизни? Не приходилось испытывать отвращение к тому, что вы окружены идиотами и что эти идиоты вертят вами по своему усмотрению, эксплуатируют вас?

Он улыбался. Прищурившись, смотрел на Руйкэ, будто стреляя в него. И будто обволакивая его взглядом.

– Вы никогда не желали, чтобы ваши способности в полной мере были реализованы? Вы не испытывали желания преследовать собственные удовольствия, не будучи связанным с глупыми условностями и красивыми словами? Так, чтобы это было и интересно, и странно, так, как этого хочется вам самому?.. Господин сыщик, скажите, я – зло?

– Зло! – Ответившим был Киёмия. – Зло! Ты – зло! Это нужно четко сказать. Если даже в душе есть какие-то сомнения, это нужно сказать четко! Правда ведь, Руйкэ? Ответь же! Скажи, что он – зло!

– Господин сыщик, – Судзуки даже не посмотрел в сторону Киёмии. – Я вас спрашиваю. Я хочу знать ваш ответ. Ответ человека, который знает об обмане, который сыт по горло бессмысленностью и который, вооружившись мелочной логикой, тем не менее продолжает делать вид, что подчиняется.

«Перестань! – беззвучно закричал Киёмия. – Прекрати! Не забирай моего подчиненного!»

Внезапно он смог отчетливо ощутить желание Судзуки. Желание, которое, вероятно, возникло именно потому, что он встретил человека по имени Руйкэ. И это желание стало причиной того, что он дал Руйкэ подсказку, позволившую тому разгадать весь план.

Судзуки желает запереть весь мир внутри своей игры. Но это невозможно. Люди пошумят, а потом забудут. Скоро они забудут лицо Судзуки.

Есть только один путь, чтобы игра продолжилась.

Нужно, чтобы появился следующий Тагосаку Судзуки.

– Что скажете, господин сыщик?

– Да, все так, – сказал Руйкэ. – И всегда было так, – заявил он без колебаний.

– Я сыт этим по горло. И хочу, чтобы этот мир провалился к чертям.

Юкари Хосоно бессильно опустилась на землю. Перед ее глазами предстала сцена из боевика. Правда, экран был больше, чем в кинотеатре «Аймакс», и присутствовала не только вибрация, но и запахи. В ушах, оглушенных взрывом, стоял гул, и это делало картину еще более натуральной. Таким образом все это было реальностью, но сознание Юкари отказывалось это признавать. Дрожащей рукой она достала смартфон, включила камеру и направила его на платформу линии Яманотэ, расположенную с той стороны путей. Юкари подумала, что если заключить мир в пять с половиной дюймов, то потускнеет острота ощущения трагедии, произошедшей в реальной жизни. С другой стороны, от удара горячего воздуха пульсировала кожа.

Торговый автомат, который должен был быть, исчез. Исчезли и люди, ожидавшие поезда. Они рухнули. Некоторые взлетели на воздух и упали на рельсы. Крики. Бегающие во все стороны люди, неподвижно стоящие в прострации люди. Так же, как и Юкари, направляющие на других свои камеры люди.

Вокруг Юкари были и те, кто жаловался на боль. Слышались голоса, зовущие на помощь. Люди были ранены осколками разорвавшегося торгового автомата. С опозданием Юкари подумала, что она, к удивлению, осталась цела. Девушка находилась у торгового автомата со стороны линии Собу – прямо напротив автомата, но боль нигде не чувствовалась.

Тут Юкари заметила, что рядом с ее коленями и прямо под смартфоном, который она держала в руке, валяется темно-зеленая куртка. Это был тот самый старик, он лежал на спине. А-а-а… Юкари зажала себе рот. На теле старика образовалось много мелких вмятин. Из них текла кровь. Он стал ее щитом, и поэтому Юкари осталась цела.

Старик с неизвестным Юкари именем царапал свою грудь правой рукой, глаза его были пусты; он слегка постанывал. Из его рта шла пена, ужасно лился пот. Кожа стала темно-синей. «Что надо делать?» – спросила себя Юкари. Ответа она не знала. «Боюсь, если сделаю что-то не так, меня привлекут к ответственности…»

К платформе линии Яманотэ приближался поезд. Раздался звук экстренного торможения. Шум и крики становились все громче. Люди, собиравшиеся помочь тем, кто упал на рельсы, колебались, не зная, что делать. Ни у кого не было возможности оказать помощь старику. «Конечно, и у меня самой нет такой возможности. Бежать отсюда? Оставить его? Или…» Юкари посмотрела вниз на лежавшего старика, после чего навела на него камеру своего смартфона.

У главного входа тоже толпились представители СМИ. Граждане напирали. Из агитационных машин доносились громкие речи. Возникла пробка, и у машин не было никакой возможности двигаться дальше.

Идзуцу, сидевший за рулем полицейской машины без опознавательных знаков, остановил ее на обочине и произнес: «Пойдемте». Идзуцу собирался отстегнуть ремень безопасности, но в этот момент Тодороки схватил его за руку.

– Ты подождешь меня здесь, – произнес он. Идзуцу с изумлением посмотрел на него. – Вероятность успеть невелика. Нет необходимости нам обоим подвергать себя опасности.

– Вы это всерьез говорите?

– Если мы пойдем вместе, вероятность успеха вырастет незначительно. Ради этого нет смысла подвергать жизнь риску.

– Вроде бы в этом и состоит наша работа?

– Да. Но это всего лишь работа. – Тодороки отвел взгляд от Идзуцу.

В машине воцарилась тишина. Казалось, что шумиха снаружи происходит где-то очень далеко.

Цуруку наверняка действует. Сообщение Руйкэ уже послано. Сообщение краткое, но он такой человек, который наверняка правильно поймет его смысл.

В глазах Идзуцу, смотревших на Тодороки, то появлялся, то исчезал страх. Тодороки подумал, что, наверное, в сознании Идзуцу сейчас проносится картина, которую тот увидел в шерхаусе. Конкретная «смерть» – не слово и не понятие – надвигалась на Идзуцу как реальное чувство.

– Оставайся здесь. Это приказ.

«Меня не жалко, – подумал Тодороки. – Все равно мое сердце парализовано. Я – бесполезная деревянная кукла. А Идзуцу – нормальный человек. Он порядочный и способный сыщик, которого жалко будет потерять… Кукла с мертвым сердцем способна только на то, чтобы выполнять приказы. Она выполняет их как робот, а когда случаются неудачи, только бормочет: “Ну да, ясно”. Нет необходимости даже думать о том, кого из нас следует принести в жертву как пешку, и о том, какой выбор будет более эффективным. И все же… Чьим именно приказам я подчиняюсь сейчас? Приказам закона? Закона о региональных служащих [71]? Внутреннего устава полицейской службы? Приказам морали? О том, каким должен быть человек?»

– Это приказ… Другого варианта, кроме как подчиниться, у тебя нет.

– Что это вы вдруг? – с насмешкой произнес Идзуцу. – Нарушали правила, как хотели, самовольничали… Вам ли говорить?

– Да, именно так. Самовольничал. Передо мной стояла загадка, я ее решил. Мне хотелось доказать, что я смог ее разгадать, вот я и принял самовольное решение. Только и всего.

– Хотите в одиночку изобразить из себя крутого?

– Это самодовольство. Эгоизм человека, думающего только о себе.

– Так называемый «образ жизни во всем его безобразии»?

Тодороки был застигнут врасплох. Пальцы, державшие руку Идзуцу, ослабли, и в этот момент Идзуцу, отстегнув ремень безопасности, выпрыгнул из машины, с силой ударив ногами по земле.

Одновременно оторвался со своего сиденья и Тодороки – и побежал следом за Идзуцу. Им двигали рефлексы. Не задумываясь, он проскочил сквозь скопление стоявших в пробке машин и пересек дорогу. Температура тела поднялась, вернулся забытый страх. Страх смерти. Отзвуки детонации. Однако ноги Тодороки и не думали останавливаться.

У входной двери была жуткая давка. Сотрудники кричали: «Здесь больше нет места!» В ответ звучало: «Идите к черту! Решили бросить нас на произвол судьбы?»

Тодороки пробивался сквозь раздававшиеся вокруг гневные крики. Его толкнули, он пошатнулся, его снова пихнули. «Черт, больно же!» – донеслась ругань Идзуцу.

Тодороки был зажат со всех сторон и не мог даже шевельнуться. Он задыхался. В небе кружил вертолет. «Интересно, это зрелище тоже транслируют по всей стране? Где-то какие-то люди наблюдают за происходящим здесь? Как они смотрят на эту неприглядную картину? Сочувствуют ли? Сопереживают ли? Поражаются ли? Смеются ли?..

Стечение обстоятельств, а вовсе не моя сила воли, бросило меня сюда. В конце концов, я с риском для жизни пытаюсь защитить других только потому, что это приказ. Никаких других причин нет.

Прямо в следующее мгновение где-нибудь в отделении может произойти взрыв. Кто-то может погибнуть. Что я тогда почувствую? Сожаление? Разочарование? Смогу ли по-настоящему испытать скорбь? По-настоящему…

Хасэбэ испытывал скорбь. Он ненавидел зверские преступления и оплакивал жертв. Именно поэтому в нем плодились желания… Или я ошибаюсь? Может быть, все было наоборот? Может быть, у него были такие желания, и поэтому он хотел их скрыть, именно поэтому ему надо было их отрицать и именно поэтому он надел на себя тогу поборника добра и справедливости? Желая скрыть свое истинное лицо, вырабатывал в себе многократно большее, чем у других, чувство справедливости?

И что в этом плохого?»

Тодороки настойчиво напирал. Бросал вызов морю людей. Нет, не успеть… Предчувствие превращалось в уверенность. Но это не причина, чтобы не идти вперед. «Где-то какие-то люди поражаются, смеются. Это тоже не причина. Приказы, которые меня подгоняют? Получается, что в конечном счете… – Прокладывая себе путь, Тодороки думал: – В конечном счете я всего лишь подчиняюсь. Это приказ, который откуда-то, но пришел. Я подчиняюсь сомнительному приказу от неизвестного отправителя».

– Пропустите! – закричал Тодороки. – Дайте дорогу полиции!

Асука молча следовала за Сарой. В следственной комнате должны быть Исэ и два сыщика из Главного управления. Лучше положиться на них, чем пытаться что-то сделать здесь. Шансы еще есть…

«Шансы? Какие шансы?»

Сара медленно поднималась по лестнице. Мысли ее были в смятении.

Судзуки погибнет. Асука убьет его. Это убийство будет иметь свою причину. Месть, расплата… Тот, кого она убьет, – маньяк-убийца, такой, каких мало. Чудовище с лицом человека. Что в этом плохого? Что плохого в том, что он будет убит?

Мудрые люди рассуждают так: «Мы – правовое государство. Важно, чтобы правда была установлена в суде. Знания, полученные при анализе этого живого человека, принесут пользу в последующих расследованиях. Они высветят проблемы общества…»

«Бред какой-то! Вы что, смеетесь? Плевать на все это. Перед лицом этой ненависти, перед лицом моей ненависти… К чертям эту вашу мелочную “пользу для общества”!»

«Умри. Сдохни. Даже если это бессмысленно, даже если это варварство… Бессилие – вот что трудно перенести. Бессилие, заставляющее отказаться от моей ненависти».

– Извините, госпожа Кода, – обратилась к Саре Асука, когда стала видна лестничная площадка этажа, на котором находилась следственная комната. – Я не собиралась втягивать вас в это. Мне искренне жаль, что так получилось. Скажите, вы помните? Помните, мы делали суп мисо со свининой, а вы в него шоколад положили? Я никогда про такой рецепт не слышала.

– Я его от отца узнала. Он сказал, что это его секретный ингредиент.

– Но оценку он получил хуже некуда.

– Да, об этом и замначальника отделения узнал. Я от него нагоняй получила… «Ты что, говорит, пыталась нас отравить?!»

– Я, которая не остановила тебя, должна идти по той же статье, – веселым тоном произнесла Асука.

Именно так. Тогда Сара старалась изо всех сил. Желая сделать что-то от себя, она решила положить в суп мисо со свининой принесенный из дома горький шоколад. Асука от удивления вытаращила глаза. Взгляд ее говорил: «Это немыслимо!» Сара предложила ей попробовать и налила суп в чашку. После двух глотков Асука произнесла: «На удивление, это совсем неплохо».

– Госпожа Асука…

На лестничной площадке Сара остановилась. Обернулась. Посмотрела в лицо Асуке, сжимавшей предоплаченный мобильный телефон.

– Нельзя. Все-таки этого делать нельзя! – Она почти не думала, слова текли сами собой. – Я не могу позволить вам совершить убийство. И не хочу этого позволить.

Сара обняла разинувшую от удивления рот Асуку. Крепко сжала ее в объятиях.

«Отпустите меня! Отпустите!» – взорвался прямо у уха Сары крик Асуки. Но она продолжала обнимать Асуку.

– Хотите, чтобы сейчас был взрыв? Вы этого хотите?! – Голос Асуки разнесся по лестнице. Сара отчаянно сдерживала ее бушующую силу. – Прошу вас! Пустите меня туда! Дайте мне убить этого человека, этого мерзкого типа! Дайте убить его!

Сара стиснула зубы. Закрыла глаза. Она не знала, зачем делает все это.

«От того, что я буду просто удерживать ее в объятиях, ничего не изменится. Уже в следующий момент Асука может нажать на кнопку. И меня разорвет в клочья. Это глупо… Я поступаю глупо. Но я могу поступать только так. Если б это была я, находящаяся где-то далеко, я не стала бы останавливать Асуку. Сделав вид, что сердито хмурюсь, узнав о безумных действиях Асуки, в душе́ я наверняка поддержала бы ее, крича: “Давай! Убей его!” Но я здесь. А Асука – не кто-то откуда-то. С ней я вместе проводила время, пусть и очень непродолжительное, и сейчас она находится прямо передо мной. Находится так близко, так близко, что я могу уловить ее дыхание…»

Вскоре сопротивление Асуки прекратилось. Ее руки обессиленно опустились.

– Госпожа Кода, – позвал Сару усталый голос. – Я больше не хочу. Не хочу мучиться по чьей-то вине. Извините…

Она нажала на кнопку, Сара поняла это. Но все равно сжимала Асуку в объятиях. «Дура!» Проклиная себя, она сжала ее еще крепче.

Ничего не произошло. Из предоплаченного мобильного телефона послышались гудки. Через некоторое время зазвучал голос. «Алё, алё? Что? Кто? Мама, это ты? Сейчас сюда полицейские пришли…»

– Миу, дочка… – простонала Асука. У нее текли слезы. Сара ощутила их на своем плече.

– Черт! – Тяжело вздохнув, Асука словно полностью лишилась сил. Сара медленно посадила обмякшую женщину на пол лестничной площадки, и в эту минуту снизу по лестнице разнесся пронзительный голос: «Кода, где ты?»

Асука была взята под стражу, а в отношении Судзуки было принято решение о возбуждении дела и переводе подозреваемого в другое место. В рюкзаке Асуки лежала коробка, обмотанная скотчем. Ее содержимое не было поддельным и полностью соответствовало упаковке. Это оказались пирожные.

В следственной комнате появились два сыщика из Столичного управления полиции и зачитали ордер на арест. Все это время Судзуки и Руйкэ смотрели друг другу в глаза.

Прозвучал приказ: «Встать!» Судзуки подчинился, на него надели наручники и привязали к поясу конвойную веревку. С двух сторон его обступили полицейские. Судзуки с непринужденным видом направился в сторону выхода. Походка у него была такой, будто он собрался прогуляться. Судзуки до самого конца оставался верен себе.

Киёмия принял это с болью. Он чувствовал, что, может быть, другой возможности встретиться с Судзуки у него уже не будет. Его пронзило чувство, большее, чем гнев, и большее, чем облегчение. Это было чувство бессилия.

– Ты ведь сейчас подумал: «А какая мне, собственно, разница?» – Услышав голос Руйкэ, Судзуки остановился. – «Да, этот мир мне не нужен, а я не нужен этому миру. Ну и что из этого?»

Руйкэ смотрел вперед. Его взгляд был направлен туда, где никого не было, на место, где до этого сидел Судзуки.

– Ты воспринял намерения и желания Асуки, позвавшей тебя в шерхаус, как построенное на расчете стремление обезопасить себя. Воспринял так, потому что она хотела, чтобы ты взял вину на себя. И тогда ты, наверное, решил: «Все, с меня хватит»?

Судзуки обернулся и посмотрел сверху на Руйкэ.

– Асука – та женщина, которая подарила тебе бейсболку, когда твои товарищи-бездомные подозревали тебя в предательстве и смеялись над тобой. И вдруг ты понял, что эта самая женщина собирается тебя использовать. Надо полагать, именно в этот момент твое «а какая мне, собственно, разница?» превратилось во «все, с меня хватит»?

Получается, что поэтому Судзуки не позволил Асуке даже умереть. Поэтому послал ей имитацию бомбы. Судзуки хотел лишить ее возможности бегства, хотел заставить лгать всю оставшуюся жизнь.

– Но был ли ты прав, полагая, что Асука собирается использовать тебя? Для того чтобы скрыть убийство сына, необходимости в тебе не было. В шерхаусе находились тела Ямаваки и Кадзи. Асука, жившая с ними в одном доме, должна была знать, что эти люди были способны и на убийство. И она могла все свалить на них: «Эти двое убили Тацуму, а затем, выпив яд, покончили с собой. Все взрывы – тоже дело их рук…» Изобразить дело таким образом – вариант намного более реалистичный, чем вызывать в шерхаус еще одного человека. Тем более что нет гарантии, что этот человек согласится сотрудничать. Обычно люди, если им такое предлагают, обращаются в полицию. Тогда, спрашивается, почему же Асука решила вызвать Судзуки? Не потому ли, что она на самом деле хотела другого? Хотела до того момента, как ты сам сказал, что возьмешь вину на себя, и сладкими увещеваниями стал убеждать ее в этом: она хотела, чтобы ты приказал ей явиться с повинной. Может быть, она колебалась между желанием обезопасить себя и совестью. Может быть, надеялась, что появится кто-то, кто убедит ее отказаться от мысли скрыть свое преступление. Равна ли нулю вероятность того, что она вызвала тебя ради этого?

Руйкэ продолжил, словно выдавливая из себя слова:

– Не могло ли быть так, что Асука хотела предотвратить теракты с бомбами так же сильно, как и защитить будущее Миу? Неужели она ни на миллиметр не допускала эту мысль – признать свою вину и доверить дело полиции? Да, наверное, она была лично заинтересована в том, чтобы уменьшить вину Тацумы. Да, она проявила глупость и слабость в том, что не приняла решение немедленно. Но даже если и так, можно ли утверждать, что фальшивым было вообще все – вплоть до ее желания предотвратить взрывы? Что было фальшивым ее желание спасти от смерти других людей, даже тех, чьи имена и лица она не знает? Что плохого в предположении, что она испытывала подобные чувства?

– Но это же всего лишь ваша фантазия…

– Да, сильно подслащенная фантазия. Но ты ведь и на такую фантазию не способен. Ты по своей воле отбросил фантазию, что люди и мир стоят того, чтобы жить. Ты решил отвести глаза в сторону. Хотя ты чувствовал, что это так, тебе было страшно это признать. И ты решил делать вид, что не замечаешь этого. Не считаешь ли ты, что в этом есть несовершенство? Что в этом есть так не любимая тобою ложь? – Лежавшие на металлическом столе руки Руйкэ напряглись. – Я убегать не буду. Ни от жестокости, ни от красивых слов.

Судзуки со спины пристально смотрел на Руйкэ. Его губы едва заметно пошевелились, но слов не последовало. «Эй», – поторопил его сыщик, и Судзуки неожиданно послушно вышел из комнаты.

Исэ опустил голову, будто собираясь упасть в обморок. Затем всхлипнул. Киёмия испустил долгий вздох. «Все закончилось. Моя работа закончилась. Осталось только оформить все бумаги и ждать наказания».

Руйкэ все еще смотрел на то место, откуда ушел Судзуки. Киёмия собрался обратиться к нему, но не смог. Человек, думавший только о том, чтобы выиграть в игре, в итоге до самого ее конца оставался на вторых ролях. И вынужден был признаться в своих действительных чувствах.

– Сколько всего погибших? – продолжая смотреть вперед, спросил Руйкэ. – Сколько человек погибло на линии Яманотэ?

– Сорок один. Может быть, их будет больше. Учитывая обстоятельства, можно сказать, что массовых жертв избежать удалось.

– Вот как? Повезло, значит… – Руйкэ поднял глаза к небу. Через окно пробивался пурпурный свет.

Киёмия встал.

– Ну что, пойдем потихоньку?

– Господин Киёмия…

– Что такое?

– Я схожу лицо помою. – Руйкэ снял очки, встал и исчез в дверном проеме.

«Это человек, – почему-то подумал Киёмия. – Он – человек. Даже если он искренне желает, чтобы этот мир провалился к чертям, он все равно человек. Даже если думает в своей голове, что мир должен быть уничтожен, он не нажмет на последнюю кнопку. Будет до последнего держаться, не желая нажать на эту кнопку».

– Я… – Исэ с заискивающим видом посмотрел верх на Киёмию.

– На поблажки не рассчитывай, – отрезал тот. – Но я знаю. Знаю, что тогда ты закричал ради Коды.

Когда Кода выхватила пистолет, Исэ издал громкий крик. Вероятно, он сделал это на тот случай, если Кода выстрелит, – для того чтобы скрыть звук выстрела от находившихся снаружи полицейских. Исэ пытался прикрыть своего товарища. Такой поступок не назовешь достойным похвалы. Умным его тоже не назовешь. Однако…

Внезапно перед Киёмией всплыла картина. Где-то в пластиковой коробке лежит бомба и отсчитывает время. Рядом с ней лежат ножницы и заношенная бейсболка. И вновь слышится голос Судзуки.

В душе человека, кто бы он ни был, Есть свой узник. Он стонет. От этого скорбь.

– Продолжай работать. И будь готов к последствиям. Мне тоже надо быть к ним готовым.

В глазах Исэ загорелся слабый огонек. Во всяком случае, Киёмия поверил, что это так.

Он направился к двери. Пальцами, еще помнившими ощущение упиравшейся кости, поправил заколку для галстука.

Судзуки шел по коридору. У стены коридора, ожидая его, стоял Тодороки. Судзуки заметил его.

– А, господин Тодороки! – На его лице появилась радостная улыбка. – Рад видеть вас. – Он остановился перед Тодороки, повернулся в его сторону. – Я хотел спросить об одной вещи…

Сыщики, стоявшие по обе стороны от Судзуки, сделали ему замечание, однако тот не сдвинулся с места.

– Вы ведь после взрыва в Акихабаре поддерживали меня, не так ли? – С невинной улыбкой Судзуки вглядывался в лицо Тодороки. – Я с самого начала понимал это. Понимал, что этот человек ни чуточки не верит во все эти слова – «давайте жить дружно», «мы – товарищи, вместе работающие на общество» и все такое. А потом я увидел ваше желание. Увидел его ясно и четко. Когда вы узнали, что бомбы существуют, вы подумали: «Раз так, пусть эти бомбы всё разнесут».

Слова Судзуки вонзились в душу Тодороки, словно когти орла. Он почувствовал, что Судзуки попал в точку. И понял причину того, почему еще раз хотел посмотреть в его глаза. Ему нужно было проверить возникшее в нем порочное желание. И нужно было опровергнуть его.

«Пусть эти бомбы всё разнесут…»

После того как почти что на глазах у Тодороки произошли взрывы на линии Яманотэ, его подозрения превратились в уверенность. Он понял, что значил тот смех, который поднимался тогда из глубины его живота. Тодороки четко осознал: «Я получаю удовольствие от происходящего».

«Став свидетелем беспрецедентной бойни и наблюдая за ней из безопасной зрительской ложи первого класса, я, не останавливаясь, проследовал стадию безразличия и оказался охвачен радостным возбуждением. Таким, которое невозможно отрицать. Эмоции кипели в моей душе. “Хорошо получилось! Давайте еще! Пусть еще умрут!” Да, я этого желал… Этот человек и есть Исао Тодороки. Такова моя человеческая сущность. Я осознал ее, и мне стало невероятно страшно».

– Вы намерены и дальше терпеть? Будете лгать себе и влачить бессмысленное существование?

– Именно так.

«Действительно, эти желания у меня есть. Я лгу и скрываю их. Сколько б еще десятилетий я ни прожил, эти желания не исчезнут. Порочные желания вросли в меня и уже никуда не могут деться. Возможно, честная жизнь была бы счастливой. Намного более счастливой, чем жизнь в противлении своим истинным чувствам, в леденящем страхе оступиться и в постоянной необходимости терпеть…»

– И все же, Судзуки, я такое существование не считаю несчастливым.

Судзуки широко раскрыл глаза и разинул рот. Лицо его будто говорило: «До сих пор мне такое и в голову не приходило». Через некоторое время он пробормотал:

– Ясно… Господин Тодороки, не могли бы вы передать тому господину сыщику сообщение? «На этот раз у нас ничья».

– Какому сыщику?

Пухлые щеки Судзуки слегка расслабились.

– Тому, что с лохматой головой. Господину Руйкэ.

Подгоняемый полицейскими, он пошел дальше. Тодороки посмотрел ему вслед и отвернулся. Надо вместе с Идзуцу составить отчет. Надо представить его Цуруку. Чтобы продолжать сопротивляться и дальше.

Сара совершенно не представляла, что ее ждет. Нарушения дисциплины были такими многочисленными, что даже сосчитать их было нелегко. «Что меня ждет? Дисциплинарное увольнение? Увольнение по собственному желанию? И какой будет моя следующая работа?

В порядке ли Ябуки? Пришел ли он в сознание? Если он тоже уйдет из полиции, про нас начнут говорить, что мы и в туалет по малой нужде друг без друга ходить не можем. Может, мне открыть детективное агентство? Ха-ха… Как знать, может, это не так уж и плохо».

В маленькой комнате Сара была вдвоем с караульным. «Думаю, скоро меня отведут в кабинет инспектора по внутреннему надзору. В свое оправдание мне сказать нечего. Расскажу все как есть».

Сара надеялась, что и Асука по возможности поступит так же. Хочется, чтобы Асука раскрыла всю правду. Впрочем, это эгоистичное желание постороннего человека. У Асуки есть свои обстоятельства. Остальное решит суд. Решат люди.

«Кажется, мы в плену тщеты. Против чего мы боролись? Чего добивался Судзуки? Его истинных чувств никогда не узнать», – рассеянно думала Сара.

Дверь открылась. Цуруку вошел такой походкой, будто только что ему доложили о падении гигантского метеорита. Он был взъерошен – и возбужден. Видя такую гамму эмоций на одном лице, Сара с трудом поборола желание рассмеяться.

Она попыталась встать со стула, но ей не хватило энергии даже на это. Продолжая сидеть, Сара посмотрела вверх на начальника. Цуруку отвел взгляд, делая вид, что не замечает ее невоспитанного поведения, после чего движением подбородка подал знак караульному, и тот вышел из комнаты. Начальник сделал недовольное лицо и прищелкнул языком.

– Для жизни Ябуки угрозы нет.

Что? Глаза Сары округлились.

– Он пришел в сознание. Говорят, его первой репликой было: «Есть хочу».

Сара уткнулась лицом в колени. Выдохнула всей грудью. Вот и хорошо… Как хорошо!

– Сама-то что будешь делать?

Сара подняла лицо. Цуруку по-прежнему смотрел в сторону.

– Чего ты хочешь – уволиться, продолжить работу?

– Я не в том положении, чтобы высказывать пожелания.

– Тут ты права, – бросил Цуруку. – Само собой разумеется… Впрочем, твое пожелание я обязан выяснить. От этого будут зависеть в том числе и наши решения.

В этот миг в ушах Сары ожил звук детонации. Кожей она снова ощутила удар взрывной волны. Вспомнила трупный запах. Обнаженное мясо на ноге…

– Хочу продолжить работу.

Цуруку перевел взгляд на Сару. Та посмотрела в ответ.

– Если это будет возможно, продолжу.

Послышались щелчки. Цуруку, держа в руках устройство для электронных сигарет, открывал и закрывал его крышку. Наконец он, тяжело вздохнув, сказал:

– Вот как… Но учти, ничего гарантировать я не могу.

– Я понимаю.

– Жалеть не будешь?

Сара сжала кулаки.

– Не знаю.

– Вот как… – повторил Цуруку. – Хорошо, я передам твое пожелание.

Продолжая щелкать крышкой, он развернулся. Послышалось бормотание:

– Зла не хватает… С такими подчиненными, как ты, немудрено и язву желудка получить.

Цуруку ушел, и Сара осталась одна. Комната была узкой и выглядела один в один как та следственная комната. Даже расположение окна было таким же.

«А если б в тот момент, когда я достала пистолет и направила дуло на Судзуки, мне не помешали? Я действительно спустила бы курок?»

Сара не знала. Возможен и тот и другой ответ, он качался на опасных весах. Качнулся вправо, затем влево. «Достаточно было на шаг ошибиться, и я бы убила Судзуки…»

Сара пыталась переварить то, что ошибки не произошло. «Следующее, что меня ждет, – вызов к инспектору по внутреннему надзору. Мои чувства не поменялись. Я честно расскажу все как есть. Да и вообще, я ж не интеллектуалка, чтобы что-то придумывать… Надо пойти проведать Ябуки. И поговорить с ним. С новейшими протезами, возможно, он сможет прыгать и скакать. Если не получится, может стать “кабинетным детективом”. Хотя да, мы оба не относимся к категории интеллектуалов… А затем я буду писать письма. Напишу письма Асуке и Судзуки, хотя и не знаю, отправлю их когда-нибудь или нет. Хочется донести до них хотя бы одно слово…»

Сара продолжала смотреть на окно из матового стекла. Оно было окрашено в ярко-красный цвет. Должно быть, скоро потемнеет…

– Спасибо, – произнес старик.

В больницу, куда его доставили, по инерции проследовала и Юкари. Прошло несколько часов, прежде чем он пришел в сознание.

Обращаясь к старику, медсестра мягко произнесла: «Это все благодаря ей». Когда на станцию «Синдзюку», где произошел взрыв, прибыли наряды скорой помощи, Юкари показала медикам видео со своего смартфона. Состояние старика показалось ей необычным, и она записала его на видео, подумав, что это может быть симптомом какой-то болезни. Ее предчувствие оправдалось. Старик мучился не столько от травм, сколько от приступа хронической болезни, спровоцированного шоком от взрыва.

«Благодаря этой девушке удалось быстро оказать помощь…» Выслушав слова благодарности, Юкари подумала: «Так ли это?» Медики и сами наверняка заметили бы это по дороге в больницу. «Да и вообще-то, что я сделала, наверное, было просто беспардонным вмешательством дилетанта с поверхностными знаниями. Тем не менее стоило мне услышать слово “спасибо” – и, невзирая на логику, я уже не могла сдержать слез…»

– По правде говоря, – старик, лежа на кровати, горько усмехнулся, – я собирался ехать в отделение полиции, чтобы предъявить им жалобу. Хотел сказать им: «Вы не защитили моих товарищей! Тех, кто жил в парке Ёёги!»

Что-о? Юкари потеряла дар речи. Большинство жертв в парке Ёёги – бездомные. Этот человек – один из них? И это притом, что он так прилично одет?!

– Некоторое время назад я переехал в Центр поддержки. Но с теми, кто в парке, я долгое время был знаком. Многое между нами было… – Старик ностальгически и одновременно с этим горестно и прочувственно вздохнул. – Мы вместе страдали от ужасной жары, делили друг с другом печеный батат… Случалось и такое, чем невозможно гордиться.

Юкари не могла в это поверить. Он же такой воспитанный и обходительный человек! Вполне может сойти за президента какой-нибудь маленькой компании – и вдруг…

– Что-то я много лишнего болтаю. Извините меня. В моем возрасте воспоминания могут длиться бесконечно. Вчерашнее забываю, а то, что было давно, помню. В том числе и то, что хотел бы забыть… – Старик закрыл глаза и испустил долгий вздох. – Девушка, вы уж идите. Лучше будет, если вы забудете обо мне. Но одно я хочу, чтобы вы запомнили: вы спасли жизнь человека.

Юкари вышла из палаты. Коридор был полон идущих в обе стороны людей. Множество раненых и пострадавших от взрывов поступили сюда на лечение. Члены их семей держались за руки, молясь за то, чтобы с ними все было в порядке.

«Я спаслась. Я чудом выжила. А рядом со мной многие погибли. Наверное, у меня нет другого выбора, кроме как самой искать слова, которыми можно выразить это чувство…»

– Юкари! – донесся с другого конца коридора голос мамы. Рядом с ней стоял папа в костюме.

«Не сомневаюсь, от него мне будет нагоняй. Но сейчас я жду его с нетерпением…»

С момента инцидента прошел месяц.

Асука Исикава не признала предъявленное ей обвинение. Заявила, что не жила в шерхаусе, никогда не встречалась и не разговаривала с Судзуки. Однако Тацума обращался к ней за советом. Говорил, что в доме поселился странный человек, который всех зомбирует. Тацума говорил, что чувствует себя в опасности. Асука, ни с чем не соглашаясь, настаивала на том, что и теракты с бомбами, и убийство ее сына были делом рук Судзуки. Так и не признавшая обвинений, она предстанет перед судом в качестве обвиняемой по делу об убийстве Тацумы.

Судзуки Тагосаку последовательно заявлял о мистических озарениях, потере памяти, а также о гипнозе. Полиция не смогла получить решающих улик против него и даже не смогла установить место его жительства. Однако под давлением общественного мнения прокуратура решила возбудить дело. Имелась гора косвенных улик и показания Асуки Исикавы. Психиатрическая экспертиза также подтвердила дееспособность Судзуки. Все сходятся во мнении, что, если даже судебный процесс и затянется, Судзуки наверняка ожидает высшая мера наказания.

Провокационные репортажи в прессе прекратятся, и через некоторое время люди забудут его лицо. Они будут садиться в поезда, покупать напитки в торговых автоматах и с удовольствием смотреть трансляции бейсбольных матчей.

Последняя бомба так и не была найдена.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

 Джей-Ар (JR) – компания, управляющая крупнейшей в Японии сетью железных дорог.

 Фамилия Судзуки в Японии – эквивалент фамилий Иванов или Петров в России. Сочетание «Тагосаку Судзуки» звучит как заведомо вымышленное имя – например, «Петр Иванов» в русском варианте.

 Тюхай – слабоалкогольный напиток, как правило, продаваемый в небольших банках по невысокой цене. Считается напитком, употребляемым преимущественно малообеспеченными людьми.

 «Тюнити Дрэгонс» – бейсбольная команда из Нагои.

 «Ёмиури Джайантс» – бейсбольная команда из Токио.

 Главное полицейское управление (本庁) – разговорное название Столичного управления полиции (警視庁), которое в обиходной речи используют сотрудники подчиненных столичному управлению районных отделений полиции префектуры Токио.

 Сэн – использовавшаяся в прошлом наиболее мелкая денежная единица, равная одной сотой иены.

 Игра слов, намекающая на фамилию Тодороки. «Кефаль» по-японски – «тодо».

 Названия эпох в Японии – это девиз правления каждого следующего императора. Сёва длилась с 25 декабря 1926 года по 7 января 1989 года. Рэйва – текущая эпоха, началась 1 мая 2019 года.

 В старой Японии женщина на улице должна была идти не рядом со своим мужем, а на три шага позади него. Выражение сохранилось до сих пор как представление о подчиненной роли женщины.

 При проведении следственных мероприятий следователи одеты в гражданскую одежду, а постовые полицейские – в полицейскую униформу.

 В Японии не существует единой государственной полиции, а все полицейские структуры находятся в подчинении органов самоуправления соответствующих префектур и могут осуществлять следственную деятельность только на территории своей префектуры. В случае уголовных дел, затрагивающих разные префектуры, это приводит к тому, что следствие должно вестись согласованно полицейскими органами разных префектур, между которыми часто возникают различного рода трения.

 «Людская молва – на семьдесят пять дней» (人の噂も七十五日) – поговорка, отражающая недолговечность любого ажиотажа: как бы люди ни шумели по тому или иному поводу, пройдет немного времени, и они обо всем забудут.

 В случае самоубийства на железнодорожной станции на много часов останавливается движение поездов, а семье самоубийцы выставляется счет на колоссальную денежную сумму по оплате расходов железнодорожной компании и компенсации понесенного ею ущерба.

 «Я от пожарного управления» – знаменитая фраза, которую произносили мошенники в 60-е и 70-е гг. XX в. Они приходили к людям и показывая красочные буклеты на тему пожарной безопасности, убеждали их покупать втридорога огнетушители. На вопрос «Кто вы?» мошенники отвечали: «Я (пришел) от пожарного управления». Если затем мошенника задерживала полиция и обвиняла в том, что тот лгал, представляясь сотрудником пожарного управления, тот объяснял, что эта фраза всего лишь означает направление, откуда он пришел, – «я пришел от, то есть со стороны пожарного управления, и это правда».

 Ресентимент – чувство враждебности к тому, кого субъект считает причиной своих неудач («врагом»); бессильная зависть.

 Произнесенная Судзуки фраза «Глупо раз за разом ходить в место, в котором тебе башку выносят» (何度も頭をかあーっとさせに行くのが馬鹿らしくなるくらいに、合ってませんよ) по-японски звучит весьма противоестественно.

 Интендант (管理官) – один из высших руководителей полицейской структуры префектуры Токио – Столичного управления полиции.

 Руйкэ обращает внимание на игру слов в нарочито неестественном делении слогов во фразе Судзуки «何度も頭をかあーっとさせに行くのが馬鹿らしくなるくらいに、合ってませんよ». При изменении слогового деления «かあーっと» (вызывать злобу, выносить башку) превращается в «カット» (стрижка), а «に、合ってませんよ» (это не для меня) – в «似合ってませんよ» (эта стрижка не идет).

 «Хансин Тайгерс» (阪神タイガース) – бейсбольная команда из города Нисиномия.

 «Ястребы» – бейсбольная команда «Фукуока Софтбанк Хоукс» (福岡ソフトバンクホークス) из Фукуоки.

 «Ласточки» – бейсбольная команда «Токио Якулт Своллоус» (東京ヤクルトスワローズ) из Токио.

 «Карпы» – бейсбольная команда «Хиросима Тоё Карп» (広島東洋カープ) из Хиросимы.

 Уже упоминавшиеся «Джайантс» из Токио.

 Храм Киёмидзу (Храм чистой воды, 清水寺) – один из наиболее известных буддистских храмов Киото. В храме имеется терраса, выходящая на обрыв, с которой связано поверье: если загадаешь желание и прыгнешь с террасы, то либо останешься в живых и твое желание исполнится, либо погибнешь. Ставшее поговоркой выражение «спрыгнуть с террасы храма Киёмидзу» означает исключительно важный поступок, требующий от человека особой смелости.

 Якинику (焼肉) – блюдо из мяса, которое в ресторанах клиенты, как правило, самостоятельно жарят на гриле.

 Тораномон – название района в Токио и соответствующей станции метро, дословно – «Ворота Тигра».

 В загадке Судзуки обыгрывается одинаковое чтение разных иероглифов. Иероглиф «Кудан» (件) в сочетании с иероглифом «язык» (舌) образует то же чтение «кудансита», что и записываемое другими иероглифами название района, в обиходе называемого «Кудансита» (九段下).

 Храм Ясукуни – синтоистский храм в Токио, основанный в 1869 г. после восстановления императорской власти для почитания вассалов императора, отдавших свою жизнь за Японию. Символическое значение этого храма, ассоциирующегося с императорским родом и служением государству, сохраняется и в наше время.

 «Небеса» во фразе «Небеса всегда капризны» обозначены словом «天», которое читается как «тэн». Человек, задавший вопрос «Что значит это “тэн”?», сомневается, что речь идет о Небесах, и хочет понять, что еще может означать «тэн», если Судзуки имел в виду не Небеса.

 Один из многих, кроме «天», иероглифов, имеющий чтение «тэн», – иероглиф «点», означающий «точку».

 Диакритический знак – знак «゛», который используется для озвончения глухих согласных слогов, записанных слоговой азбукой. Этот знак, например, превращает «ха» (ハ) в «ба» (バ). Слово, означающее диакритический знак – «濁点», читается как «дакутэн», дословно – «озвончающая точка». Последний иероглиф этого слова – «点». Это и есть та «точка», о которой говорит Руйкэ.

 Палиндромом названа фраза «カ↔ミ↔ノ↔コ↔ト↔バ↔ハ↔ハ↔ハ↔ト↔コ↔ノ↔ミ↔カ», читающаяся как «Ка↔ми↔но↔ко↔то↔ба↔ха↔ха↔ха↔то↔ко↔но↔ми↔ка». Японские палиндромы – послоговые, а не побуквенные. На самом деле эта фраза не полноценный палиндром, так как при чтении в обратном направлении должно меняться положение диакритического знака, то есть «тэн», меняющего положение «ха» и «ба». Именно это имел в виду Судзуки, говоря, что «тэн (диакритический знак) капризен».

 Словосочетание «газетная бумага» (新聞紙) в записи азбукой также является палиндромом: «си↔н↔бу↔н↔си» (シ↔ン↔ブ↔ン↔シ).

 Площадь жилых помещений в Японии измеряется числом татами, которыми можно выложить пол. В Токио обычный размер татами – 1,54 м² (88×176 см).

 Стипендиат газетного издательства – студент вуза, часть или вся сумма расходов которого на обучение покрывается газетным издательством в обмен на то, что в период своего обучения в вузе он работает доставщиком газет этого издательства.

 Закамуфлированная полицейская машина – полицейский легковой автомобиль без каких-либо знаков принадлежности к полиции и выглядящий как обычная машина. Используется следователями, а также теми подразделениями, осуществляющими контроль за соблюдением правил дорожного движения по скоростным автомагистралям.

 Аббревиатура «Кю» (九) означает, что данная машина относится к постовой будке района Кудансита (九段下).

 Аббревиатура «Си» (市) означает, что данная машина относится к постовой будке района Итигая (市ヶ谷).

 Аббревиатура «Нума» (沼) означает, что данная машина относится к постовой будке района Нумабукуро (沼袋).

 Сатори – сверхъестественное существо в японском фольклоре. Обитает в горах, может читать мысли.

 Первая дивизия – ироничный намек на Первый следственный отдел Столичного полицейского управления, занимающийся убийствами и считающийся самым мощным подразделением токийской полиции.

 Сердитый Северный ветер – персонаж басни Эзопа «Солнце и Ветер». Ветер и Солнце поспорили о том, кто сможет заставить путника снять плащ. Ветер пытался добиться результата силой, Солнце – теплом.

 Рисовый колобок, онигири – наиболее дешевое и сытное блюдо японского фастфуда.

 Итиро – один из самых знаменитых японских бейсболистов.

 Речь идет о знаменитом высказывании Энди Уорхола.

 Дом из картонных коробок – жилище бездомного из картонных коробок, которые можно бесплатно получить практически в любом магазине; дом из синей пленки – жилище бездомного с нехитрым каркасом, обтянутое недорогим брезентом, как правило, синего цвета.

 «Стать хозяином замка» – в Средневековье главная мечта самурая нижнего уровня.

 Патинко – крайне популярные в Японии игровые автоматы наподобие вертикального пинбола. В связи с особенностями законодательства в случае выигрыша деньги напрямую получить невозможно. Вместо них внутри салона патинко выдаются «призы», которые в свою очередь можно обменять на деньги в обменном пункте, расположенном за пределами салона (как правило, рядом с ним) и формально никак не связанном с самим салоном патинко. Фактический денежный выигрыш может быть очень крупным.

 Косиэн – название всеяпонского бейсбольного чемпионата команд учащихся старших школ. Финальная стадия проводится летом и становится важным событием, широко освещаемым телевидением и прессой и привлекающим внимание огромного количества людей.

 Дайдай (橙), бигардия, Citrus aurantium L. – цитрусовый плод. Название этого плода присутствует в названии цвета – «цвета дайдай» (橙色), которое, однако, используется крайне редко. В обычной речи, и в данном диалоге в том числе, это выражение звучит весьма странно, производя впечатление какого-то шифра.

 В загадке Судзуки обыгрывается двойственность возможных чтений японских иероглифов, большинство из которых имеет как собственно японское чтение, так и заимствованное из китайского языка. Японское чтение двух первых иероглифов в названии района «Ёёги» (代代木) – «ёё», а китайское чтение – «дайдай». То есть Судзуки дал двойную подсказку. Соответственно, последний иероглиф «木» (дерево) – в японском чтении «ки» – озвончается и становится «ги».

 Центры присмотра за детьми – частные заведения, в которые родители на непродолжительное время сдают своих детей для присмотра. Часто они оставляют детей в таких центрах утром по пути на работу и забирают обратно вечером, возвращаясь домой. Свободные школы – частные детские учебные заведения, ориентированные в основном на детей, отказывающихся ходить в школы, и имеющие, как правило, свободную образовательную программу и такой же график посещения занятий.

 Сакуровый герб – аллегория, означающая японскую полицию и возникшая из-за того, что официальный символ полиции «Солнце с расходящимися лучами» по форме напоминается цветок сакуры.

 Имеется в виду иероглиф «子», обычное значение которого – «дитя, ребенок», но который в системе знаков зодиака означает Мышь.

 «Охота на бездомных» – нападение группы хулиганствующих подростков на бездомных, «охота» на них; является относительно распространенным социальным явлением.

 Обычно физкультурные залы школ как раз и являются местами для эвакуации граждан – например, в случае тех или иных стихийных бедствий.

 В бейсбольных командах четвертым бэттером (бьющим) обычно ставится наиболее сильный бэттер этой команды. Команда «Джайантс» традиционно считается одной из сильнейших в японской бейсбольной лиге, а ее четвертый бэттер всегда одним из самых сильных бэттеров Японии, и он привлекает к себе наибольшее внимание. По этой причине выражение «четвертый бэттер в Джайантс» иногда используется в качестве метафоры человека, наиболее преуспевшего и заметного в той или иной сфере деятельности.

 Шерхаусы (シェアハウス, от английского sharehouse) – жилье, сдаваемое в аренду нескольким съемщикам. У жильцов, как правило, имеются свои спальни, но гостиная, туалет, кухня и ванная комната – в общем пользовании. Арендная плата за шерхаус существенно ниже, чем за обычную аренду жилья.

 «(Приложить) три пальца» (三つ指) – выражение, означающее одну из форм подчеркнуто вежливого приветствия. В настоящее время используется гейшами, которые приветствуют гостей, опустившись на татами, касаясь его большим, указательным и средним пальцем руки.

 Учащиеся второго класса средней школы – подростки в возрасте примерно 13–14 лет.

 Имя «Тацума» (辰馬) составлено из двух иероглифов – «дракон» («тацу», 辰) и лошадь («ума» или «ма», 馬).

 Микки Нокс (Mickey Knox) – серийный убийца, герой известного в Японии американского кинофильма «Прирожденные убийцы» (Natural Born Killers, 1994).

 Первый иероглиф фамилии Сарухаси – «猿» (сару) – «обезьяна».

 Акиба – популярное среди молодежи разговорное название района Акихабара.

 В районе Акихабара сосредоточено большое число магазинов, торгующих товарами с персонажами и символикой мультфильмов, а также многочисленными фэнзинами (малотиражными журналами), посвященными тем или иным мультфильмам.

 Сётю – японский крепкий спиртной напиток из риса, ржи и сладкого картофеля; обычно разбавляется водой до крепости 20–25 градусов.

 Храм Мэйдзи Дзингу расположен примерно на 400 метров ближе к станции «Ёёги», чем Южные ворота парка Ёёги, где был взрыв.

 «Синбаси» и «Юракутё» – станции кольцевой линии Яманотэ, расположенные на противоположной стороне кольца по отношению к тому месту, где находился Тодороки.

 Все упомянутые станции – «Синбаси», «Юракутё», «Ниппори», «Акихабара», «Комагомэ», «Оцука», «Икэбукуро», «Син-Окубо», «Синдзюку», «Ёёги», «Харадзюку», «Сибуя», «Мэгуро», «Готанда» и «Синагава» – в перечисленном порядке (против часовой стрелки) расположены на кольцевой линии Яманотэ.

 Закон «О региональных служащих» – закон, регулирующий деятельность полицейских, относящихся в Японии к категории региональных, а не государственных служащих.