— Действительно — с «глоткой дьявола» не сравнишь, как не крути. Не впечатляет, вот только «задница» конкретная будет, если спрыгнешь. Не водопад — куда не глянь, везде полная ж…

Алехандро посмотрел на бурлящие белые потоки, что с шумным рокотом срывались с двадцати метров вниз — казалось, что сам создатель возводит тут белопенные стенки. Вроде бы и река не такая и большая, но на коротком участке чуть ли не три сотни разнообразных водопадов, особенно впечатлял один, громко названный жителями «глоткой дьявола». Действительно, чем-то похожий на «ненасытное горло», поглощавшее десятки тонн воды, что разбивались внизу на миллиарды капель, которые поднимались самой настоящей завесой, непроглядной — разглядеть внизу голубую «ленточку» петляющей реки было совершенно невозможно. Однако именно эта водяная завесь смягчала непереносимую жару, что терзала непривычных к климату туристов. Хотя на дворе декабрь месяц, но в южном полушарии времена года отличные от северной половины земного шара — осенью тут царствует весна, а зимой лето, таковы реалии здешней жизни.

— «Кулес дьябло» — удивительно точное название. Мистическое даже, если поверить всем россказням.

Поглядывая вниз на струящуюся «стену» воды, пробормотал Алехандро, утирая платком капельки воды, что брызгами шли даже вверх, на маленькую площадку, где он стоял в одиночестве. С десяток метров вниз, и водопад превращался в стиснутую двумя скалами горловину, чем-то похожую на огромное анальное отверстие. Только не извергавшее из себя «нечто», как положено по природе любому живущему организму, а наоборот — всасывающее с невероятной «прожорливостью». Про это «чудо природы» со времен конкистадоров ходило множество рассказов, но что неудивительно, ни одного веселого и поучительного не имелось — сплошная мистика и суеверия. Вроде того, что нельзя посещать это место несколько раз в подряд, дабы не приключилось неизбежное несчастье.

— Как по Ницше, если перефразировать — не стоит часто смотреть в задницу, увидишь в ней свое отражение. И станешь проктологом!

Алехандро рассмеялся, но как-то невесело — собственная шутка, вопреки обыкновению, не подняла настроение. В эту минуту он впервые ощутил себя жертвой, которая предназначалась на заклание. Накатил страх — почудилось, что сейчас вместе с этим мостиком неожиданно рухнет вниз, в этот пенящийся «анал». Но усилием воли мужчина заставил себя опереться на перила ограждения, и продолжил внимательно смотреть вниз — зрелище действительно из разряда завораживающих, такое никогда в жизни не забудешь. Тем более, никто ему не мешал, туристы не толпились рядом, громко выражая обуревавшие их эмоции. Ранним утром «путешествующий» народ не стремился любоваться местными красотами, обычно подтягивались под вечер, переждав в прохладе оснащенных кондиционерами комнат отелей сиесту — закаты тут удивительные. Да и радуга частенько появляется в «ущелье водопадов», возвышаясь над белой пеной — зрелище буквально потрясает. Семь цветов играют на солнце, встав «мостиком», словно показывая путь, который предстоит сделать грешнику на пути в рай или ад.

На нависающем над водопадом мостике он стоял в полном одиночестве — туристы из многих стран мира, что приехали посмотреть экзотические красоты аргентинской провинции Мисьонес, должны были подтянуться через часок — в большинстве своем европейцы, к тому же из «холодных» стран, они не привыкли вставать до рассвета, в отличие от местных. И все дело в обязательной сиесте, которая начинается еще до полудня — жара стоит такая, что лучше несколько часов просидеть в тени, отлеживаясь, либо за стаканчиком рома или каньи скоротать «горячее» времечко. Для бьющей «ключом» жизни есть утренние и вечерние часы, в которые и занимаются всеми делами, разрывая сутки на почти равные «четвертинки».

— Белые красотки там ничего, есть за что ухватиться, — пальцы непроизвольно сжались, словно вцепились в податливую горячую плоть той полноватой сеньоры, с которой вчера познакомились — вроде бы из Бельгии, как он понял. На лице появилась выразительная гримаса.

— Страшненькая — недаром правильно говорят русские, что придется слишком много выпить водки, чтобы такого типа женщины могли бы понравиться. Это ведь не супруга, с которой сама клятва перед алтарем обязывает жить, а любовница. Ладно, вечером посижу с ними за стаканчиком в баре, лишь бы не напились — феминистки те еще оторвы, любят расслабиться.

Алехандро усмехнулся, вспоминая вчерашний день — сразу пара европеек положила на него, как говориться, «глаз». Женщинам нравился худощавый и смуглый креол, в жилах которого текла кровь многих народов. И он, прекрасно это зная, вовсю пользовался данным обстоятельством. На свои 37 лет Алехандро не выглядел, обычно влюбленные в него сеньоры и сеньориты «скидывали» десяток прожитых годов, и порой даже искренне считали, что сами настойчиво совратили парня. Разубеждать их не стоило — когда женщина считает себя обольстительницей, она не только становится податливой, но даже агрессивно навязывающей свое общество. Тут нужно успеть воспользоваться этим моментом, и, не затягивая неизбежное прощание, уйти с первыми лучами утреннего солнца, оставив одинокой на постели спящую красавицу. Пусть проснувшись, посчитает, что все случившееся между ними было сном, дьявольским наваждением, каковое порой случается.

— Еще четверть часа, и можно уходить — меня «срисовали»…

Алехандро усмехнулся, пригладив пышную шевелюру, дополненную знаменитой по фотографиям «компаньеро Фиделя» бородой. «Барбудос» как вошли в моду после кубинской революции, так и не вышли — вот только стали не только символом мятежных революционеров всех мастей, но и современных нигилистов, наплевавших с высокой колокольни на привитые обществом установки. Такими бывают и ученые, те всегда в эпатаже и с придурью изрядной, шляются по всему миру по своим научным или «около» таковых интересам. Именно роль одного из таких типажей он умело играл, полностью привыкнув за долгие годы к «личине» — нечесаный, с легким запахом перегара, в грязной рубашке навыпуск, с повязанным на шею красным платком. Камуфлированными штанами и берцами никого не удивишь — в таких тяжелых ботинках эта публика и таскается. За спиной рюкзачок, из-под верхнего клапана торчит край потемневшего от стирок полотенчика. Вот только если кто-то вытряхнет из него все содержимое, то изрядно удивится — необычные там для любого человека, проводящего свою никчемную жизнь в праздности и лени, и в бесконечных поисках удовольствия.

Нет, не «беретте» или швейцарскому армейскому ножу — пистолеты и холодное оружие как раз тут в большом ходу, ими все охотно пользуются, особенно близкие к криминалу люди. И небольшой туго набитый мешочек с двумя сотнями унций «презренного металла» — самородками и песком, тоже не вызовет даже у подозрительных «касадорес» особой озабоченности — в сельве и горах достаточно небольших приисков, где много десятилетий добывают золотишко помимо казны, не уплачивая при этом, понятное дело, никаких налогов. Пачки американских банкнот также в большом ходу, хотя гринго здесь никто не любит, даже их ставленники. Но «зеленые» деньги охотно берут — все же это самая устойчивая валюта, как сказал ему один из кубинских товарищей — «проверенная временем».

Насторожит другое — нет, не футболка с логотипом «команданте Че», те как раз в моде, а кое-какие предметы, которые он должен передать связнику, после чего послезавтра спокойно отправиться к «мосту дружбы», и перейти обратно на парагвайскую сторону. Но уже не под личиной, под своим настоящим именем — чуть ли не каждый год он посещал родню, которой было много. Какие могут быть «прятки», когда там чуть ли не каждая собака знает, где у него родная гасиенда.

Все дело в том, что его деду со всем семейством пришлось бежать в Венесуэлу в мрачные времена правления, не к ночи будь упомянутого генерала Стресснера — дон Альфредо очень не любил тех, чья точка зрения не совпадала с его собственными взглядами. И потому родился Алехандро на чужбине, которая стала его родиной, матерью, а не мачехой, как обычно в жизни и бывает. И служил своему отечеству истово и верно, особенно после того как в юности впервые встретился с «команданте» Уго Чавесом, который еще при жизни стал легендой…

— Да уж — «мост дружбы» хотя так и назвали, а решеточки установили крепкие — недолюбливают друг друга парагвайцы с бразильцами. И есть за что — память у народов крепкая, все помнят, чтобы политики бы не говорили на этот счет. Правильно русские молвят — мы не злопамятные, просто память на причиненное зло хорошая. Особенно в те моменты, когда у тебя половину населения в одночасье истребили…

Алехандро нахмурился, извлек из портсигара сигарету и закурил от зажигалки, упрятав ее в карман штанов. Хотя здесь такое поведение не поощрялось, могли и оштрафовать, если увидят. Но он стоял в гордом одиночестве, и мог это позволить, к тому же подкрепляя свой нынешний «образ» развязанными манерами талантливого аспиранта из «фавел», живущего не в ладах с законом, зато пользующего покровительством настоящих ученых.

Впрочем, таковым он сейчас и был, учитывая «публичное занятие», которое любил с детства — ведь недаром историю считают «матерью» всех наук, а Геродота первым из настоящих ученых, чтобы там не писали о строительстве пирамид и тайных знаниях египетских жрецов.

— Лепота! Стоял бы и стоял… Что за хрень⁈

Настил под ногами ощутимо дрогнул, и стал уходить вниз, как палуба тонущего катера. От неожиданности Алехандро перешел на русский язык, вернее на ругательства — он освоил этот лексикон буквально с молоком матери, которая была как раз из семьи эмигрантов из России, перебравшихся в Парагвай после прокатившейся по стране революции. А дед стал его первым «учителем», старательно разъяснив «содержимое» понятий.

— Твою мать! Строители рукожопые!

Такой «подлянки» от судьбы Алехандро никак не ожидал встретить именно сейчас, и от неожиданности оцепенел — предчувствие его не обмануло, недаром несколько минут тому назад интуиция «истошно завопила». Здоровенный кусок настила с перилами, на которые ему пришлось облокотиться, со скрежетом отломился и полетел вниз, прямо в белопенную стенку. И последняя мысль, которая промелькнула у него в голове, бесстрастно засвидетельствовала, что название «задница дьявола» вполне соответствует действительности, а также своему происхождению.

А что еще тут скажешь — это и есть самая настоящая «кулес»…

— Хвала всевышнему, вроде бы выжил…

С трудом и утробным рычанием Алехандро выблевал из себя всю воду и то «содержимое», чем он так вкусно позавтракал на рассвете. Пришло осознание, что он каким-то чудом выжил, только наглотался речной воды, которой изрядно нахлебался. А вот это плохо, очень плохо — в местной водице каких только микроорганизмов и бактерий нет, весь справочник по тропическим болезням буквально вбит. Он «благотворной водицы» принял в свою утробу более, чем достаточно. Нужно было быстро избавляться от неминуемой беды традиционным способом — мужчина засунул два пальца в рот, и еще раз попытался вызвать рвоту. Удалось — мучительный спазм позволил ему полностью избавиться от опасной воды. Где-то с минуту Алехандро простоял на четвереньках, мокрый до последней нитки, все тело надрывно болело — протащило его по камням изрядно, побило о них в белопенной стремнине. Но переломов вроде бы нет, судя по ощущениям, руки и ноги целы, сгибаются без жуткой боли переломов, хотя ушибов получил множество.

Но без них никак не обойтись — летел вниз по водопаду, ничего не видя, потом страшный удар и отключился. Как выполз на берег — непонятно, то тайна великая есть, прихотью и добротой господа, не иначе. Ведь почти со стопроцентной вероятностью он должен был погибнуть — если не разбиться насмерть, то быть его тушке изуродованной течением, которое безжалостно протащило бы его по камням. Но в который раз смерть его миновала, даже воды не нахлебался до утопления, сохранив краешком рассудка сознание. И сейчас Алехандро окончательно уверился в своей счастливой звезде, что в очередной раз отвела от него неизбежную гибель.

— Ничего, сейчас посмотрю, все ли у меня цело…

С трудом поднявшись на ощутимо дрожащие ноги, чуть ли не сгибающиеся в коленках, мужчина принялся снимать с себя одежду. Труднее всего было расшнуровать берцы, но быстро справился с узлами шнурков, скинул с ног и вылил из них воду. Внимательно осмотрел руки, ноги и грудь — синяков хватало, но вот открытых ран не имелось. А это хорошо — в воде кровотечение остановить невозможно, что означает скорую, неизбежную гибель. Прямо чудеса — нет даже царапин, да и синяки отнюдь не внушительных размеров. Потрепало вообще немного, что весьма удивительно — одежда должна быть изорвана в клочья, ведь пронесло по камням в этой самой «заднице». А тут одеяние вполне сохранилось, по меньшей мере, в прорехах, однако ничего не порвано. Или ткань крепкая, но скорее сама мадонна над ним смилостивилась, прикрыв «спасительным покрывалом».

— Строителям руки с корнем выдрать нужно за такую работу, ихос де путас. Козлы безрогие, чтоб им…

Алехандро смачно выругался на страшной мешанине испанских и русских слов, вплетая в них брань на гуарани. На этих трех языках он говорил с самого детства, хотя после двух визитов в Россию убедился, что его познания весьма скудны. Многое из того, о чем говорили между собой русские, он не понимал вообще, хотя вроде буквы и слова знал, но по отдельности как-то. Вроде по одной фразе все понятно, но как все вместе, то вообще мешанина получается, абракадабра. Видимо, за истекшее столетие сам язык, на котором его когда-то учили дед и мать, на их прародине сильно изменился, перестал быть классическим, каковой он читал в книгах Достоевского и Толстого, не говоря про Пушкина. А еще разговоры местных жителей оказались буквально чересчур насыщенные площадной бранью, которая слышалась везде, особенно среди юношей и девушек, подростков. И редко кто их за это публично ругал — сами взрослые поминали мужские и женские детородные органы чуть ли не через слово, как и сам процесс, в который они вступают между собой во всех скабрезных проявлениях. Даже на «кастильяно» такой ругани мало, больше богохульства и краткие, но красочные эпитеты, касающиеся или поведения человека, либо его отношения к такому явлению.

— Выжил, и, слава богу, и без травм — тут только богу помолиться. Но вначале одеться — негоже нагим, как прародитель наш Адам до своего грехопадения, молитвы творить. Да и поберечься надо — тут всякой твари по паре, и все они смертельно опасны. Так что спешить нужно, как при ловле блох!

Последнее им было сказано отнюдь не для «красного словца» — Алехандро быстро выжал одежду, надел ее. Под жарким солнцем она высохнет прямо на теле, не пройдет и получаса. А вот нацеплять всякого гнуса в здешнем лесу можно запросто, пусть это далеко не сельва, однако разных пакостей и тут хватает, несмотря на то, что окрестности достаточно хорошо обжиты. И все тут людьми исхожено из стороны в сторону, стоит только выйти за пределы национального парка. Но стоит оплошать — то кровосос присосется, или змея непонятно откуда вылезет. Так что в лесу нужно быть осторожным. Приучился во время службы на речной бригаде, катера которой курсировали по Ориноко и его притоках — там чуть потеряешь бдительность, и все, можно и жизнь окончить в муках. Как говорят русские — если не хана, то очень близко к тому. Тропические болезни отнюдь не шутка, а очень опасные, даже смертельные хвори для человеческого организма, несмотря на все достижения современной медицины.

— Удачно меня вынесло, на бразильскую сторону угодил. Ничего, все равно в Фос-ду-Игуасу пешком идти, тут несколько километров протопать всего до хорошей дороги, дальше на машине доехать. Потом через «мост дружбы» переберусь, рюкзак «скинуть» на явке нужно, не хватало еще «касадорам» попасться с тремя паспортами в кармане, и золотом в рюкзаке — не отопрешься. Хрен им в дышло!

Лицо Алехандро неожиданно исказила яростная гримаса недоброжелательства — бразильцев он сильно недолюбливал, как почти все парагвайцы. И ничего тут не поделаешь, вековые обиды. Другой язык у них, португальский, и старые счеты со всеми соседями, которых эта страна постоянно примучивала, расширив свою территорию до огромных размеров, мало в чем уступающих той же Канаде или США, и всяко побольше целого материка — Австралии. Да горячая кровь креолов, потомков легендарных конкистадоров, с индейцами гуарани смешанной, многого стоит. И с хорошей примесью знаменитых русских храбрецов, казаками именуемых — прадед отличился в чакской войне, командовал полком, со старинным чином подъесаула на новую для себя землю явился, что-то вроде теньенте де навио на флоте, или армейского капитана. А вот сам Алехандро моряком стал, с детства смотря на красивые фрегаты, что под синим с якорем флагом бороздили голубые просторы Карибов, памятных всем мальчишкам флибустьерских романах. И не пожалел ни разу, хотя служба потребовала принести в жертву и свое честное имя, и навлечь на него немалый позор…

— Ладно, покурю, и буду топать — благо тут недалеко.

Алехандро извлек сигарету из портсигара — тот был водонепроницаемым, как и часы на его руке, и многое другое. Особенно нужные вещи для тех, кто послужил в 8-й бригаде морской пехоты имени генерала Франциско Миранды, в ее 81-м батальоне «коммандос». Однако удивления ни у кого не вызовут — таких много, особенно среди тех, кто шляется по сельве, и порой встречает тропические ливни не под крышей хижин или навесами. А у него практически все содержимое рюкзака именно водонепроницаемо. Первая заповедь путешественников во все времена — быть готовым к любым неприятностям, особенно во время незапланированных «купаний».

Табачный дым немного успокоил расшатавшиеся нервы — ведь то, что с ним случилось на водопаде, вообще в голову не укладывается. А если бы людей много собралось и всем скопом они бы вот так свалились вниз, вряд ли бы кто успел обратно броситься. Утопленников тогда было бы много, счет на десятки пошел. Строителям за такие вещи нужно головы отрывать, должны же расчеты конструкций правильно делать.

Неожиданно пришла вполне здравая мысль, и Алехандро стукнул себя ладонью по лбу, кляня за допущенную оплошку. Раздавил окурок об камень, затем вдавил его в землю. Пробормотал:

— Надо бы не курить сначала, а профилактику сразу провести, на всякий случай, во избежание, так сказать.

Вынул из рюкзачка пластиковую бутыль с холодным мате, Алехандро из тубуса, который достал из набедренного кармана, вытряхнул таблетку, тут же ее проглотил и запил. Ненадолго задумался — встреча со связником состоялась, все нужное получено, теперь можно перебираться на правый берег Параны, по мосту с издевательским названием. Да потому что будь он действительно тем сооружением, о котором вещали политики, соединившим жителей парагвайского Сьюдад дель Эсте и бразильского Фос-ду-Игуасу, то на нем бы никогда не наставили решеток, и не устраивали порой «шмон» пограничники «касадорес». Даже в аргентинском Пуэрто-Игуасу такого не случалось, хотя именно всю провинцию Мисьонес силой оружия отобрали у Парагвая после злосчастной войны, хотя все ее жители тогда были сплошь гуарани, их и сейчас там довольно много проживает, хотя понаехали европейцы.

Вот такие выкрутасы порой выдает история — три города в пучке, близь друга, на одной реке, а обиды жителей друг на друга, как ни странно, большие, издревле накопившиеся взаимные счеты.

А разве об этом мечтали Симон Боливар и Эрнесто Че Гевера, чтобы народам политики барьеры возводили⁈

Но мысли снова вернулись в практическое русло — возвращаться в отель вряд ли стоит, опасно. Ему реклама в газетах и интернете по поводу чудом спасшегося в «заднице дьяволе» ученом не нужна. Хотя если подать в суд, то национальный парк ему нешуточную компенсацию заплатит, с четырьмя нулями сумма выйдет, а то и с пятью, при хорошем адвокате. Но его «настоящего» сейчас тут как бы нет, и появляться не стоит — документы ведь фальшивые, честно говоря. Вернее, подлинные, сейчас на «коленке» паспорта не делают, прошли те времена. Но «светить» ими без нужды нельзя, хотя парагвайцы его и «вытащат» из узилища. Будь он не под «личиной», устроил бы немедленно вселенский переполох — это не статьи в ученых журналах, тут гораздо лучше — его имя протрубили по всему миру, сейчас бы достал из футляра айфон, устроил прямой эфир с места действия, онлайн, притворился искалеченным, истошно взывал о помощи. Вот тут бы и понеслись события, первая новость в здешних пабликах, оглушительная.

— Нельзя, никак нельзя, не та я сейчас «персона». Хотя деньжат «срубил» бы немало, на многое бы хватило. А уж подписчиков бы добавилось…

Алехандро тяжело вздохнул — за это десятилетие своей «второй жизни» он научился скрывать эмоции. И только сейчас, сидя на камнях у бурлящей реки, в которую свалился вместе с подмостками, как тот артист «погорелого театра», он мог убрать на минуту «личину».

Но теперь придется ее снова надеть, эту надоевшую за десять лет «маску» — долг и честь превыше всего, и никто от этой ноши его не избавит, даже сама смерть. И крепче любых уз его связывает та клятва, которую он принес у постели умирающего «команданте»…

Этот «мост дружбы» связал через полтора века две отвоевавших страны…

— Впору сойти с ума. Выходит, меня действительно занесло в «кулес дьябло», только непонятно в каком времени «он» мной пердел…

Алехандро прыснул от собственной шутки, пусть невеселой, хотя на самом деле несколько часов тому назад сходил с ума, причем в самом прямом смысле. Мозги встали на раскоряку, покрывшись безумием после первой четверти часа начала пути. Иначе не скажешь — вместо относительно ухоженного леса национального парка самые натуральные заросли, пусть и не сельва, тогда бы хана настала — без мачете бы не пробрался. Вот тут мужчину пробил жуткий страх — такое было возможно только в кошмарном сне, но все с ним происходило наяву. Можно подумать, что он блуждает по кругу, если бы не шел по компасу, хорошо, что никогда с ним не расставался, благо в одном браслете смонтированы вместе с часами.

И что самое страшное — никаких следов цивилизации от слова совсем. Ни одной натоптанной людьми тропинки, нет брошенных окурков или оберток — ощущение, что он вообще попал в заклятое место без всяких признаков существования человечества. И только через несколько часов мучительного пути Алехандро в том полностью уверился — пропали заасфальтированные шоссе вместе с селениями, словно их никогда и не строили. Эфир, который он несколько раз прослушивал, пуст как пластиковая бутылка — в наушниках только шум и никаких радиоволн. И вот случилось главное — два больших города, и отнюдь не только по местным меркам, исчезли, словно по мановению волшебной палочки, или что правильней — «корова языком слизала». Вообще ничего от них не осталось — ни улиц с многоэтажными домами, ни скверов с парками, ни тысяч автомобилей, ни моста через реку. Вообще ничего, словно их никогда не было, либо они существовали только в его воспаленном воображении. Но они ведь были в его времени, и в том можно было смело дать голову на заклание. Ведь все дело в том, что окружавшая его местность осталось пусть измененной, вернее пребывавшей в своем первоначальном виде, «первобытном», как говориться, состоянии.

Однако есть множество нюансов — вполне узнаваемые края, ему хорошо знакомые по той самой прежней жизни, до попадания в «задницу». «Привязки» им были проделаны уже десятки раз, и от полученных результатов волосы вставали на голове дыбом.

— Никогда бы не поверил в путешествия во времени, если бы сам таковым «странником» не оказался. Вот такая для меня «жопа»…

Мужчина усмехнулся — теперь после того как прошла паника, он начал думать вполне рассудочно, эмоции больше не захлестывали.

— Одно хорошо — люди здесь живут, осталось только их найти!

Действительно — во всех злоключениях виновата «задница», проход через которую стал своего рода «временным порталом», который его перебросил в непонятно какую эпоху. На той стороне Параны, парагвайской, виднелись несколько хижин, но судя по всему давно оставленных — крыши провалились. Да и на его берегу везде видны следы оживленной человеческой деятельности — протоптаны дорожки, одна из которых уходила на юго-запад, до нее он просто не добрался. Есть старые кострища, но пепел с углями давно слежавшийся, а два поставленных навеса рухнули задолго до его прихода. Срубленные деревца сказали ему о главном — эпоха железа уже наступила, на древесине были хорошо видны характерные следы от работы не топором, именно мачете, которыми все местные жители умеют пользоваться с детства. Это означало одно — конкиста уже прошла, и аборигены вовсю используют металлические орудия. Причем в самом широком обиходе, раз даже в таком затерянном краю, которые в северных странах недаром называют «медвежьими углами», есть следы явно осмысленной деятельности.

— Мне бы на самих людей посмотреть, тогда бы точно понял, в какое время попал. Но мачете с иезуитами пришло, их в провинции Мисьонес много тогда было — десяток миссий, само это название о том говорит. Все их селения чуть южнее, на Игуасу их никогда, то есть сейчас, не имелось. Так что если пойти туда с утра, то уже завтра выйду к обжитым селениям. Хотя…

Алехандро надолго задумался, еще раз внимательно осмотрел окрестности, особенно противоположную сторону реки. На зрение моряк никогда не жаловался, пригляделся, машинально сощурив глаза, и вскоре выругался с немалым облегчением в голосе.

— Отставить правление иезуитов — они уже в прошлом, даже с нынешней точки отсчета. Сейчас все гораздо позднее по времени. Если не ошибаюсь, то на том берегу я сейчас вижу остатки пристани. Да, именно так — а для чего тогда бревна городить? Зачем их вбивать в речное дно? Такие причальные сваи лодкам не нужны. Тут речь может идти только о пароходах, а они появились при старшем Лопесе, а это начало второй половины девятнадцатого века, и никак не раньше. А ведь это серьезная зацепка…

Возбуждение накатило приливной волной — Алехандро еще раз всмотрелся в бревна, страшась ошибиться в своих предположениях. Нет, за рекой были именно остатки разрушенной пристани, видимо смытой во время сезона мощных и продолжительных дождей — иногда паводки бывают серьезными, а построили пристань, судя по всему «тяп-ляп», наскоро, из дерьма, как говориться, возвели — а его первой волной и смывает.

— Пароходы здесь ходят, это точно — а вот плавания вряд ли регулярные, иначе бы берега уже были бы хорошо обжиты. Так что правление Лопеса-старшего идет, конец пятидесятых годов, хотя, вероятно, ближе к их середине, если вывод мой верен. До этого времени здешние реки и были главным препятствием в освоении региона. На парусах и веслах вверх против течения не заберешься, тут тяга паровой машины необходима, особенно на Паране или Парагвае, где оно достаточно сильное. Но ведь если селение на том берегу заброшено, то это означает…

Догадка оказалась ужасной, и от нее Алехандро чуть ли не перекосился в лице — благо мышцы в тот момент окаменели от ужасающей мысли. Парагвай обезлюдел после чудовищной войны с «Тройственным альянсом», в который входили Бразилия, Аргентина и Уругвай. Обезлюдел в буквальном смысле за шесть лет напряженных боевых действий — население с полумиллиона жителей сократилось больше, чем в два раза. Диктатор Лопес-младший оказался крайне неразумным политиком, ввязавшись в войну с соседними державами, более могущественными, и что хуже всего, многолюдными. Ведь в то время уругвайцев было больше в полтора раза, аргентинцев втрое, а бразильцев в восемнадцать раз. И экономические потенциалы противоборствующих сторон находились в той же пропорции, совершенно несопоставимы. Тут вообще сравнивать нечего — отрезанный от выхода к морю Парагвай не вел морскую торговлю, к тому же долгое время находился в режиме автаркии, с абсолютно неразвитой промышленностью, без которой воевать невозможно, только партизанить, и то недолго — против регулярной и хорошо вооруженной армии с одними мачете воевать не сможешь.

Однако гуарани яростно сопротивлялись захватчикам, долгие шесть лет шла тотальная война, и только когда «маршал» Лопес был убит вместе с сыном-подростком, а из десятка мужчин остался только один, и вдвое сократилось число женщин и детей, подписали унизительный мир. По заключенному договору бразильцы и аргентинцы оккупировали и присвоили себе треть территории противника. А сама страна оказалась на полвека отброшенной в чудовищную нищету и отдана на разграбление иностранным капиталистам и коллаборационистам, из которых потом сформировались по примеру других стран Латинской Америки кланы богатейших и могущественных олигархов. Впрочем, и победителям пришлось несладко. Последние выплаты по британским займам, взятым на войну, Бразилия сделала только через век. И те суммы, которые ушли за океан в виде процентов, многократно превышали любые, даже гипотетические доходы с оккупированных территорий.

— Вот это действительно «задница»…

Алехандро извлек из портсигара сигарету, щелкнул зажигалкой — табачный дым стал понемногу успокаивать расходившиеся нервы. Один извечный вопрос крутился в мозгу — что ему делать в такой ситуации. Понятно, что выжить — в Парагвай лучше не соваться, несмотря на то, что говорит на гуарани, его примут за чужеземца. И даже хуже — за шпиона, ведь только последние «субъекты» старательно изучают язык врага. А кошмарное поражение еще не пережито, нравы ожесточены, и его просто зарубят мачете. Так что лучше перебираться в другой уголок Нового Света, где можно обрести тихое пристанище и доживать жизнь, благо имеется двести унций золота, что по перерасчету составляет четыре тысячи долларов, если вспомнить вес нынешней монеты. А вот на банкноты не стоит рассчитывать — их просто сравнят с теми, что сейчас в обороте и живо притянут за попытку фальшивомонетчества. Так что лучше их не светить, или как говорили ему в России, следует в таком случае найти «лоха ушастого». И «впарить» купюры, которым и в самих Штатах сильно удивятся.

— Ну да, они совершенно иные, и «президент» явно «подкачал». И если просто морду набьют, то это самым легким наказанием станет.

Алехандро рассмеялся, но уже искренне. Просто представил себя в роли мошенника — к чему только судьба не приводит людей. Но мысли текли невеселые — закончившаяся катастрофой «Великая война» полностью отрезала ему путь на историческую родину. Становиться вечным скитальцем по миру не хотелось — он еще молод, чтобы не попытаться бросить вызов сильным мира всего и соблюсти данную когда-то клятву.

— Тут все кончено, что я смогу сделать?

Алехандро не заметил, как стал говорить сам с собою. Такое с ним случалось прежде только несколько раз, когда он стоял перед трудным выбором. Но сейчас возвращаться в Парагвай не стоило, все равно ситуацию никак не изменить в лучшую сторону. Так что лучше эмигрировать в Штаты, история набрала свой ход, войны в здешних краях будут идти бесконечно, как внешние, так и внутренние, не говоря про всякие разные пронунсиаменто…

— Стоп, Алехандро — никак дезертировать собрался? И с чего ты взял, что сейчас те хижины и пристань есть итог той злополучной войны?

Задав вопросы самому себе, мужчина почувствовал раздвоение сознания. Действительно — захваченную территорию оккупанты немедленно осваивают, а тут место знаковое, и аргентинцы выставили бы пограничный пост. Или, по крайней мере, понаставили табличек, а тут ничего подобного не видно. Следовательно, он ошибся в предположениях, и войны еще нет, не началась, и у него есть возможность предотвратить ее, стоит только выложить перед Лопесами артефакты из XXI века. А уж когда отец или сын, тут неважно, просмотрят записи, то здравый смысл возьмет вверх, и страшной Guerra Grande не произойдет. Ведь нужно быть невменяемым безумцем, чтобы со всей серьезностью не отнестись к такому «послезнанию». А потому нужно добраться в Асунсьон, а там, на месте определиться, что делать.

— Решение принято, теперь надлежит его выполнять.

Алехандро пожал плечами, прекрасно понимая, что сейчас в его положении незачем метаться, нужно осмотреться, и, главное, выжить. Потому следует добраться до первого селения — если он не найдет в течение трех дней людей, придется туго…

Одна из причин кровопролитных войн в Новом Свете во второй половине XIX века — огромные «белые пятна»…

— Чего-чего, но оживление на реке явно уже по мою душу. Не может же быть столько совпадений за столь суматошный день, закономерности также проглядываются определенные. В «задницу» меня затянуло, через лес живым прошел при минимуме снаряжения,а теперь как в плохом вестерне «кавалерия на холмах» появилась так вовремя — как раз к ужину, который теперь готовить не нужно. Планы на вечер полностью изменяются, а так костерок думал развести, рыбку половить.

Алехандро усмехнулся, пристально вглядываясь в идущий вниз по течению небольшой пароход, дымящий трубой. Установленные по бортам колеса «лениво» проворачивались, капитан явно не имел намерения устраивать по изобилующей мелями реке «гонки». И правильно делал, не на этом же утлом «челне», старинном, из дерева построенном, и даже толком не покрашенном, с дымовой трубой на растяжках. Течение на пару узлов, да ход корабля вдвое больше — вполне приличную скорость развивает, по здешним меркам, конечно, в его времени даже баржи быстрее тянут.

— А вот флаг парагвайский, точно — триколор, ни с чем не спутаешь. Это я удачно попал, теперь только подождать немного.

Мужчина посмотрел на рюкзак, потом на часы — но больше машинально, отмечая по привычке время. Еще раз посмотрел на пароход, и раскрыл портсигар, вытянув оттуда сигарету. Не зная, сколько придется до селения добираться, поневоле приходилось «придерживать» табак, но теперь экономить не придется — парагвайцы курили напропалую, причем даже женщины. Это вроде народной традиции, как и ежедневное чаепитие матэ. Так что скоро будет дымить местными сигарами и пахитосами, с которыми тут, если не полное изобилие, но недостатка точно нет, и никогда не было. Так что три оставшиеся сигареты как раз предназначены для Лопеса, и не важно, отец ли у власти, или его сын. Пусть удивятся — название больно у них характерное, к тому же компания единственная из национальных, все остальные «глобалисты». И сравнят «дым отечества», «сладок и приятен» ли он остался в будущем для них времени.

Пароход подходил все ближе и ближе, и Алехандро решил рискнуть — взял полотенце и футболку, и «просемафорил» по международному своду, прекрасно понимая, что стоящие на носу и на мостике люди его прекрасно видят, причем без помощи подзорной трубы. Тут был расчет именно на психологию — в Парагвае строительство пароходов вели исключительно англичане, и о своде сигналов, что уже распространялся по миру, не могли поведать здешним «речникам». Ведь моряков как таковых в стране сейчас просто нет, от Асунсьона до Буэнос-Айреса тысяча километров по прямой линии, а если все речные изгибы принять во внимание, то намного больше выйдет, раза в полтора. Весь расчет, что на мостике есть англичанин — их нанимали на пароходы, которые и дали сумасшедший по своей силе толчок развитию страны. Или, по крайней мере, хоть кто-то из парагвайских офицеров освоил «флажную азбуку», и сумеет разобраться в поданном сигнале.

— Хм, а там явно кто-то из британцев. Ход застопорили, спускают лодку. Так-так — а ведь к войне явно готовятся, солдаты в красных мундирах появились, и босоногие…

Алехандро прищурился — обуви он на «служивых» не увидел, в беленых полотняных штанах с голыми ступнями, без всяких ботинок. И с нескрываемым облегчением вздохнул — до «великой войны» вся парагвайская армия была босоногой, бюджет, тощий, как вымя выдоенной козы, подобных расходов вынести просто не мог, а потому обувь полагалась исключительно офицерам. А после катастрофы армии как таковой не стало, как и флота, и на восстановление потребовались годы. А тут целый пароход, да еще с солдатами — вывод напрашивался вполне логичный.

— Так — война или только началась, либо близко к ней, очень близко, ближе не бывает. Потому что эта лоханка, не имеющая никакой боевой ценности, уже отмобилизована, перестроена — ведь на ней установлена пушка, и не такого большого калибра — как у нас в училище, со времен войны Симона Боливара за независимость. Именно так, ошибки нет — это орудие на тумбе, и ничто не иное. Вот так дела, это я вовремя сюда попал, и знаю точно когда, так что узнать нужно не год, а только день.

Алехандро передернул плечами — мобилизация деревянных пароходов началась в Парагвае в начале 1864 года, когда стало ясно, что в воздухе запахло «порохом». Следующего раза просто не случилось — вплоть до войны за Чако, исключая внутренние «заварушки», Парагвай не воевал. Да и обмундирование у солдат стало совсем другое в те времена. Да и колесные пароходы подобного облика вымерли, что динозавры.

— Теперь надлежит вступить в первый контакт с аборигенами — так что смелей, «путешественник во времени». И помни присказку про наглость, что вторым счастьем может оказаться.

Напутствуя себя такими словами, Алехандро закинул на спину рюкзак, просунув руки в лямки, и стал спускаться с берега к урезу воды, к которому направлялась небольшая лодка с пятью «речниками». Четверо из них оказались солдатами, которые гребли веслами достаточно энергично, но отнюдь не слаженно, видимо, осваивали это умение в спешном порядке, как всегда бывает с «пехтурой», попавшей на подобное занятие. А вот пятый, расположившийся на корме, явно офицер — черного цвета мундир, сапоги в наличии, как и эполеты с мишурой на плечах и сабля, эфес которой тот сжимал ладонями. Лицо симпатичное — не юноша давно, но и не зрелый мужчина — лет двадцать пять, с бородкой и усами, под жарким южным солнцем взрослеют быстро, и кровь креолов дает о себе знать — многие конкистадоры бородки отращивали, без которых идальго тогда жить не мыслили.

— Вы просили о помощи, сэр?

Английский прозвучал настолько коряво, что Алехандро поморщился — сразу видно, что больше сотни слов офицер не знает, и считает настолько. И усмехнувшись, произнес длинную фразу на том же языке:

— Флажные сигналы, лейтенант, нужно изучать — Британия недаром несколько веков властвует над морями. Я понимаю, что служба на реке отнюдь не морская, но корабли есть корабли, тем более военные. Я не просил о помощи, я передал, что имею важное сообщение.

Судя по ошарашенному лицу парагвайца тот мало что понял, скорее вообще ничего. Вот только как-то подобрался, выпрямил спину — Алехандро говорил со свойственным англичанам высокомерием, а такие вещи любой осознает сразу, вон, как глаза гневно засверкали. Но лицо офицера вытянулось от удивления, когда он повторил ту же фразу, слово в слово, причем сразу на гуарани и испанском, но при том не улыбнувшись ни разу — не стоило насмехаться над невежеством. Только мягко добавил:

— Государственное дело, лейтенант, меня нужно немедленно доставить к «генералу». Но о том судить будет капитан корабля. Но добавлю — плавание до Асунсьона долгое, и я помогу вам разговаривать на английском языке гораздо лучше, и научу «флажной азбуке», а также принятых в Королевском флоте морских сигналах. Уточнять не стал, и так всем морякам в мире известно, что есть только один Ройял Нэви, сейчас самый могущественный на океанах вот уже как больше полувека со времени эпохальной Трафальгарской победы. И тут же представился, замаскированно устраивая «выволочку» офицеру — без этого никак не обойтись, надо с первых минут показать «кто есть кто» — банально выражаясь на кого «куры записаны».

— Я капитан де фрегата, или коммандер по званию Королевского Флота Алехандро Мария Паулино Гарсия де Мартинес, можете ко мне обращаться вне службы дон Алехандро, лейтенант.

Офицер чуть ли не в ступор впал от такого представления, да и невозмутимые прежде солдаты разинули рты. Один «босоногий» даже весло отпустил, но вовремя спохватился. Но парень опомнился, и, почтительно кивнув, сам представился в свою очередь.

— Только я альферес Родриго Унгрия, сэр, лейтенант у нас дон Анисето Лопес, он командует нашим пароходом, сеньор капитан де фрегата. Мы немедленно доставим вас на «Хехуи», дон Алехандро.

— Тогда в путь, дон Родриго, не будем терять время, поверьте мне на слово — сейчас оно драгоценно.

Алехандро ступил в воду и ловко запрыгнул в лодку, которая сильно качнулась — но он уже уселся на банку. Оттолкнувшись багром, солдаты снова взялись за весла, и сильно загребая, мичман начал отсчет, направились к пароходу, благо до него было рукой подать.

Алехандро внимательно рассматривал «Хехуи» — он впервые в жизни видел столь допотопное судно, но как военный моментально оценил перспективы его задействования в бою как около нулевые, или как сказали бы русские хреновые. Стало ясно, что парагвайцы напрасно надеяться на эти импровизированные канонерские лодки, превращенные из обычных пассажирских пароходов, своего рода речных «трамвайчиков». Надстройки с каютами с него недавно демонтировали, и правильно сделали, так как в большую мишень быстрее попасть можно, и что скверно — намного чаще. А команда и на палубе проживет, не в океанском плавании, вдоль берега селений много, везде на якорь встать можно.

Артиллерийская «мощь», вернее немощь, совершенно не впечатляла, в виду крайней убогости. На баке одна единственная «толстая» пушка, которую установили на поворотном круге — он сейчас вовсю используется, и благодаря ему сектор огня на оба борта и вперед, что важно во время речного боя с противником, который часто проходит на встречных контркурсах. Еще парочка мелких пушек у надстройки, по бортам поштучно стоят. В ствол кулак не пролезет — мелковаты они калибром, несерьезные для морской баталии, пусть даже она на реке будет.

Особенно плохо то, что корабль деревянный, корпус собран из толстых досок. Пусть даже там с фут толщины, что вряд ли, но это преграда только для пуль и картечи. От попадания ядер будут проломы, а если применят разрывные бомбы, то наступит полная хана. Взрывами разнесет все «внутренности», в хлам превратится паровая машина, а в бортах будут такие пробоины, что эта лоханка на воде больше пяти минут не продержится. И хорошо, что Парана не Амазонка — мало приятного тонуть в реке, где кишат пираньи и частенько встречаются всевозможные крокодилы. Впрочем, и здесь есть кайманы, и не так и мало — но эти рептилии не такие агрессивные, как те, с которыми можно встретится на Карибах. Там тонуть категорически противопоказано, а здесь вполне можно — сожрут только совсем уж неумелых пловцов, так что шансы имеются, и большие.

Алехандро наморщился — он стал уже прикидывать развитие возможной ситуации, а это плохо. Не стоит торопить события, он еще не встретился с младшим Лопесом, тем самым, что неизбежно начнет войну в самое ближайшее время, если уже не начал. Ответ мичмана расставил точки над «и» — он нисколько не удивился, и переспросил насчет «генерала». А таковой в Парагвае только один, это сам президент, получивший этот чин от отца. Но нужно выяснить главное, и он как можно небрежнее спросил:

— Дон Родриго, а какой сейчас день?

— Десятое число ноября, сеньор.

Ответ был дан с нескрываемым удивлением, уж больно странный вопрос, похожий на безумие. Но мичман все же назвал и число, и месяц, и от этого все внутри похолодело в одночасье, хотя война была еще не объявлена. Алехандро понял, что не ошибся в своих расчетах, только времени исправить ситуацию у него не хватит, банально не успеет…

В речных баталиях той «парагвайской войны» таран тоже применялся, и достаточно часто…

— Дон Алехандро, в тесном союзе с аргентинцами мы обязательно победим бразильцев, они будут не в силах противостоять нашим объединенным армиям. Мы даже одни с ними вполне справимся — нашим солдатам им нечего противопоставить, сомнем в одночасье. А когда прибудут заказанные во Франции и Англии броненосцы, то…

— На это не надейтесь, дон Анисето, заказанные броненосцы Парагвай никогда не получит. Никогда, и думаю, их украсят бразильские полотнища, и эти корабли мы увидим на Паране.

Алехандро с кривой усмешкой посмотрел на разошедшегося капитана «Хехуи» лейтенанта Лопеса, кабальеро лет тридцати, выходца из самых что ни на есть низов, креола с доброй примесью крови гуарани. Таковыми были почти все парагвайцы — удивительной смесью потомков конкистадоров и местных индейцев. Во времена двадцатилетнего правления Хосе Родригесе де Франсия, которого до сих пор почтительно именовали «Доктором», все браки были смешанными, причем под таким жестким контролем государства, что говорить сейчас о «чистоте» испанской крови не приходилось, хотя прошла только четверть века с момента его смерти. Спорить с диктатором желающих не было, вернее, такие находились, и говорили ярко, вот только сама их жизнь была недолгой. Но зато общество стало консолидированным как никогда, и Парагвай единственная страна на континенте, где завоеватели и завоеванные представляли единое целое, и при этом не только формально, но и фактически было установлено равенство. И опорой служила всеобщая грамотность населения, которой сейчас не могла похвастаться ни одна страна в мире, даже германские земли, где учитель являлся главной персоной.

— Как не получим⁈ Да что вы такое говорите, сеньор — как нам могут не отдать корабли, за которые мы уплатили деньги вперед⁈

На лейтенанта было больно смотреть — лицо вначале побагровело, теперь побледнело, а руки заметно затряслись. Капитан «Хехуи» посмотрел как-то жалобно, видимо, надеялся, что Алехандро сейчас скажет, что это была невинная шутка, но тот только покачал головой. И негромко спросил, еще раз отрицательно качнув головой.

— За семь заказанных броненосцев внесен задаток, примерно треть суммы, дальнейшие платежи с началом войны будут прекращены. Англичане и Французы живо найдут покупателя, вернее, его нашли. Лондон уже выделил Рио-де-Жанейро займы в миллион фунтов на покупку наших кораблей. И эту дурную весть я везу нашему «Генералу». Но не только эту — есть и другие, о которых вам знать не положено. Теперь понимаете, почему я никак не могу рассказать вам, как я оказался на реке, и где мои люди.

— Конечно, сеньор капитан де фрегата, — Лопес почтительно наклонил голову — однофамилец президента прекрасно знал, что такое государственные тайны, и того, чего Алехандро сказал офицеру, было более чем достаточно. Зпто путешествие будет весьма комфортным — он для капитана «Хехуи» стал «своим», и под арестом держать его не станут, несмотря на подозрительность к иностранцам, свойственную всем гуарани. Но он говорит на их языке свободно, а потому за шпиона его вряд ли приняли, скорее за собственного разведчика — вот такая игра терминами.

— Потому война начнется со дня на день — ни бразильский император, ни аргентинский президент Митре ни в коем случае не допустят такого усиления Парагвая. Нас провоцируют на начало войны, что поделить страну на две оккупированные половинки — мы ведь для них «яблоко раздора». Уругвай лишь первый этап — Бразилия ясно показала, что именно она будет держать протекторат над этой страной, а Митре принял сторону «алых», в то время как наш «генерал» решил поддержать там «белых». И поверьте, лейтенант — это и станет предлогом для войны.

— Нам отступать никак нельзя, — глухо произнес капитан «Хесуи» — взгляд стал тоскливым, обреченным что ли. — Они и так строят свои укрепления под боком, да по Паране недавно ходила целая бразильская эскадра, требуя «уважения флага». Как и янки прежде, и до того англичане, что закрыли путь из Ла-Платы — все с нас требовали открыть им порт Асунсьона. Вы правы, дон Алехандро — аргентинцы их пропустят, а флот у Бразилии намного сильнее нашего. Мы так надеялись на эти броненосцы…

— Теперь они будут у врага, лейтенант — семь наших заказанных кораблей, и у самих бразильцев есть несколько достаточно сильно вооруженных и бронированных единиц. К тому же они заказали у англичан четырехдюймовые железные плиты, собираются строить на собственных верфях еще полудюжину броненосцев, пусть и не таких сильных как наши — всего пятьсот тонн водоизмещения и одна башня с пушками.

Алехандро говорил уверенно — он в свое время много прочитал про «войну Тройственного альянса», особенно, и в силу специфики своей подготовки интересуясь действия флотилий на реках, как и армии — тут взаимосвязанно. Все дело в том, что не будь у бразильцев броненосцев и множества железных пароходов, то победить в войне они бы просто не смогли. А ведение боевых действий в юго-западном штате Мату-Гроссо затянулось бы для них надолго. Все дело в том, что единственной транспортной артерией была река Парагвай, на которой от Асунсьона ходили пароходы, а вот бразильцы ей и пользовались для снабжения своего удаленного края, малолюдного, необжитого, каждый раз испрашивая разрешение на проход судна у Лопесов. А пароходом можно привести за один рейс куда больше груза, чем на повозках, или вьючных лошадях за несколько месяцев. А в таких условиях, когда логистика на твоей стороне слабейший может воевать против сильнейшего противника долго, очень долго, и победить его крайне затруднительно. Так что исход войны определялся именно на море, вернее на реке — без наличия на Паране флота победить Парагвай невозможно.

— У нас только три железных парохода, а вот десяток деревянных, таких как ваш «Хехуи», дон Анисето, можно использовать только для перевозок войск, задействовать их в баталии неприемлемо — просто ядрами разобьют. На «ланчон кон каньон» лучше не надеяться — в виду ее бесполезности. Эта баржа с одной бомбической пушкой никакой опасности для железного корабля не представляет. К тому же она буксируемая, и для этого нужно отвлекать пароход, который будет к ней привязан.

Алехандро говорил уверенно, искоса поглядывая, как вытягивается от удивления лицо капитана «Хехуи» — даже глаза вытаращил. Вряд ли сейчас кто-то из посторонних осведомлен об этом паллиативе, свое изобретение инженер Дезидерио Трухильо сделал от полной безнадежности, когда в Асунсьоне осознали, что война может начаться в любой момент, а заказанных мониторов и броненосцев можно не ожидать — занявшие Уругвай бразильцы их просто не пропустят в реку. А по Паране уже пропустят аргентинцы — столица бывшего мятежного штата Буэнос-Айрес на берегу Ла-Платы, и если проявить строптивость, то заговорят пушки бразильских броненосцев. А к чему проявлять упрямство, если на пару можно «разделить» к общему удовольствую Парагвай, что является весьма ценным «призом».

Разве хищники не охотятся стаями, ведь тогда рвать жертву сподручнее для них! А при раскладе трое против одного победа обеспечена, и много усилий прикладывать не придется!

— Сеньор Алехандро, но если мы немедленно не решимся на войну с императором, то Бразилия окончательно захватит Уругвай, и там со временем попросту перебьют всех наших сторонников. Наша страна уже никогда не получит выхода к морю, и будет влачить жалкое существование. Ведь мы зависим от реки, и нам попросту закроют вход и выход в Ла-Плату.

— Верно вы подметили, дон Анисето, так и будет. В Аргентине нас всегда рассматривают как мятежную провинцию, а Митре ставленник именно бразильцев. И поверьте — он будет искать повод, чтобы начать войну с нами. А когда хочешь этого, то «казус белли» всегда появится, поддавайся или не поддавайся на провокации. У сильного всегда бессильный виноват!

Легко говорить уверенно, когда точно знаешь, как все происходило на самом деле. На Лопеса смотреть было страшно — от такой откровенности он просто почернел лицом. Как парагваец он жаждал сражаться за победу, но как офицер после этой вечерней, фактически ночной беседы стал иначе оценивать ситуацию, и уверенности в будущем у него явно поубавилось.

— Я погибну вместе со своим пароходом, «крестной матерью» его стала младшая сестра нашего «генерала». Будем драться до конца, я погибну за родину, но не спущу флага перед врагом.

В голосе лейтенанта прорезалась непоколебимая решимость — и ей охотно верилось, так оно и будет. Теперь Алехандро знал, что наступил главный момент, ради которого он и затеял эту беседу.

— Дон Анисето, я тоже намерен сражаться с неприятелем. Скажу даже больше — я как офицер считаю, что не имею права умереть за свою родину раньше, чем не умрут за свою родину много врагов. Сможете на своем «Хехуи» потопить не то что броненосец, но хотя бы один железный корвет, настоящий боевой корабль?

— Нет, дон Алехандро. У меня одна пушка в 18 фунтов, и две по восемь. На бразильских корветах, даже слабейших, орудий много больше и они крупнее калибром. «Хехуи» просто разобьют ядрами, а мы не причиним серьезных повреждений неприятелю. Единственное, что может принести победу над врагом — свалится с ним на абордаж.

Теперь, после этих слов офицера, видя яростно загоревшиеся глаза, Алехандро понял, что сейчас нужно делать предложение, от которого капитан «Хехуи» не откажется. Время поджимало, ему нужен был помощник, а сейчас как раз наступил момент, как говориться, «ковать железо, пока оно горячо». Ведь пароход покачивался на течение, стоя на якоре — ночью идти по реке не имея прожектора безумие, на местных флотилиях даже нормальных рефлекторных ламп еще нет. Потому ночью команды всегда уходят на берег, в селение на ночевку, остаются только вахтенные. А вот он говорили в капитанской каюте — никто не мешал, и не мог подслушать. А сама ночь всегда располагает к искренности, усталому человеку труднее сдерживать эмоции, особенно когда его серьезно заинтриговали.

— А я могу научить, как в одиночку утопит не то, что корвет, броненосец или монитор. Не смотрите на меня так, лейтенант — я действительно смогу это совершить, как и научить вас и других моряков. И быстро — для подготовки хватит пары месяцев, даю вам слово! И вы сможете отправить на дно любой корабль, и при этом остаться живым!

Никогда нельзя отбирать добровольцев, упирая на смерть — гуарани готовы погибнуть в бою, но они обычные люди, не камикадзе. А потому необходимо всегда говорить, что шансы не просто победить врага, но и при этом выжить, имеются, и весьма немалые. И нет тут никакого обмана — времена нынче пасторальные, о ПДМ на кораблях не имеют никакого представления, а о образцах вполне эффективного морского оружия, которое можно сделать буквально на «коленке», так как все его «составляющие» сейчас в широком обиходе, вообще не знают…

Парагвайская артиллерийская баржа — «чата». Совершенно не нужная импровизация, практически бесполезная, но ситуация была безнадежная, а тут хоть что-то…

— Что сделано, то сделано, брат — отдать бразильцам наших союзников в Уругвае на растерзание мы не можем. Приход там к власти «алых» для нас означает только одно — все начинания нашего отца, все его устремления окажутся бесплодными, и уже при наших детях страна будет влачить жалкое существование. Мы будем зависеть исключительно от милости соседей, а таковой не будет, не надейся! Если мы уступим сейчас — нас сомнут!

Президент Парагвая Франциско Солано Лопес пребывал в раздражении — война с Бразилией, которую оттягивали вот уже два месяца, все же началась, причем объявил ее именно он, отдав приказ захватить следующий по реке пароход «Маркиз де Олинда» с новоявленным губернатором бразильского штата Мату-Гросо полковником Фредерико Канейро де Кампосом. Но главное было в трюмах — две сотни винтовок с боеприпасами, а также несколько тысяч золотых монет для выплаты жалования чиновникам и солдатам. Стало ясно, что соседи решили подготовить свою удаленную провинцию к войне, насытив ее оружием. И если учесть, что в октябре бразильские войска вторглись в Уругвай, желая помочь мятежному генералу Флоресу свергнуть президента Анатасио Агирре. С последним Лопес вступил в альянс, благодаря которому вся внешняя торговля Парагвая шла через Монтевидео, куда прибывали морем суда из европейских стран, в которых были сделаны крупные заказы на столь нужное для страны оборудование и товары.

Дело в том, что имевшие большую осадку морские пароходы едва могли подняться по Паране только до аргентинского Росарио. А там шла перегрузка на уже мелкосидящие парагвайские суда. Или разгружались в Буэнос-Айресе, отчего этот город только богател, что вызывало зависть в других аргентинских провинциях. Потому там совсем недавно шла ожесточенная война конфедерации против мятежной столицы, вроде бы генерал Уркис победил, но итоги войны показали, что Буэнос-Айрес как занимал господствующее положение, так и занимает, и более того — упрочил свое положение, ведь кто имеет богатство, тот и диктует другим свои правила. А потому губернатор мятежной провинции Бартоломе Митре оказался в кресле президента и внес нужные ему поправки в конституцию.

Эти два порта были основными перевалочными базами парагвайской торговли, на которую любые аргентинские власти вот уже четверть века налагали все возрастающие пошлины, стремясь полностью поставить ее под свой контроль, ведь в качестве главного и единственного посредника, Аргентина стала бы получать куда более значительные преференции. А с победой Митре давление усилилось, в Буэнос-Айресе не скрывали свой возросший «аппетит», и в любой момент угрожали вообще перекрыть торговлю, если парагвайцы откажутся платить по «таксе».

Нет, не силой — военного флота как такового южный сосед не имел. Просто запретят разгрузку и погрузку судов, следующих в Парагвай, на что имеют право. И ко всему этому он сам приложил руку, выступив посредником на переговорах. Отец специально отправил его с этой миссией, сгладить конфликт между враждующими Митре и Уркисом. И это удалось сделать — примирение было встречено с нескрываемым восторгом всеми аргентинцами, в честь Лопеса-младшего, ставшего «миротворцем», во всех тамошних газетах поместили хвалебные «оды».

Однако стоило два года тому назад Лопесу-старшему умереть, как буквально через год ситуация кардинально изменилась — Митре стал выставлять раз за разом неприемлемые условия, и понятно, что по наущению столичных «толстосумов», желающих воспользоваться выгодным положение страны, по которой транзитом идут в Парагвай грузы. К тому же Аргентина никогда не скрывала желания объединить под своей властью все бывшие провинции испанского вице-королевства, и вот идея насильственной «централизации» боливийцам, парагвайцам и уругвайцам очень сильно не нравилась.

Особенно последним, среди которых было много сторонников союза с Бразилией, несмотря на разницу языков. Да потому что значительная часть правящей верхушки, особенно латифундисты, были крепко связаны с северной империей — треть территории Уругвая уже была под контролем Бразилии, а один из ее банков стал в Уругвае государственным. И сторонники союза с императором Педру II сплотились в партию «цветных», или Колорадо, которых именовали «алыми». А вот пришедшая к власти группировка «бланкос» или «белых», впервые отказалась делать ставку на Аргентину — «аппетиты» Буэнос-Айреса всегда поддерживались бряцаньем оружия. И союзник был найден в Парагвае, у которого с южным соседом были серьезные противоречия — Митре спал и видел, как бы полностью занять всю провинцию Мисьонес и перейти за реку Рио-Бермехо, заняв все земли до Пилькомайо. И своего желания не скрывал, считая, что в этом и есть его историческая миссия, которую он обязательно должен выполнить. Но сдерживало аргентинского президента одно обстоятельство, крайне пакостное — парагвайская речная флотилия, противопоставить которой было нечего. К тому же в следующем году она должна была усилиться парой новеньких броненосцев, а потом еще пятью бронированными кораблями.

И было еще одно обстоятельство, не менее серьезное. В лице бывшего президента Аргентинской Конфедерации генерала Хусто Уркиса, настроенного к Митре крайне враждебно. После неудачного для него сражения при Павоне, генерал убрался в свою провинцию Энтре-Риос. На левом берегу Параны его сторонники имели прочные позиции, а центральные власти почти не контролировали родную территорию экс-президента, как и соседнюю «заречную» провинцию Коррьентес, где значительную часть населения составляли гуарани. Третья провинция аргентинского «междуречья» Мисьонес была поделена — северная часть ее, примыкавшая к Паране, занималась парагвайцами, а южная, уже в верховьях реки Уругвай была больше под контролем Уркисы, а отнюдь не центральных властей. На это Лопес и сделал расчет, получив заверения Уркисы, что при конфликте с Митре, тот его обязательно поддержит, и обе провинции начнут мятеж.

И тогда, имея под ружьем тридцатитысячную армию можно двигаться по аргентинскому «заречью» к Ла-Плате, и силой оружия вышибить из Уругвая бразильскую армию, в которой сейчас вдвое меньше солдат. Потому год назад он заключил военный союз с Анатасио Агирре, желая обрести беспрепятственную торговлю с миром и морской порт, а в будущем полностью лояльных союзников, одинаково враждебных и к Бразилии, и к Аргентине. Именно этот план был принят его отцом, идея «Великого Парагвая» воодушевила и младших Лопесов — самого Франциско, и его младшего брата Венансио, что командовал столичным гарнизоном Асунсьона, будучи при этом военным и морским министром. Потому сейчас братья и размышляли о том, как осуществить переброску заранее отмобилизованной парагвайской армии в Уругвай, на поддержку своего союзника, солдаты которого отходили, отчаянно отбиваясь от многократно превосходящих бразильских войск.

К этой войне готовился их отец, начавший широкомасштабные реформы. Был возведен металлургический завод в Ибукуи «Ла-Росада», отливавший пушки, и делавший ружья. Построена верфь в Асунсьоне, на стапелях которой заложили и за несколько лет построили десяток небольших деревянных пароходов. Котлы привезли из Англии, на купленном там корвете «Такаури» — ни их, ни броню делать не умели, да и добыча железа была мизерной, только начались геологические изыскания.

В страну пригласили на постоянное проживание и для налаживания необходимой промышленности две сотни иностранцев, их помощь была неоценимой. Прокладывалась железная дорога до Энкарнасьона, значимого городка и порта на Паране. Проложили примерно треть пути — по линии ходили паровозы, а в самой столице возвели величественное здание вокзала. Появился телеграф, провода удлинялись каждый год, связав сообщениями со всеми соседними странами. В арсеналах делался порох и боеприпасы, имелись две бумагоделательные фабрики, печаталась литература для школ, выпускалась газета. Появилось множество мелких предприятий, по сути ремесленных — в стране начался самый настоящий производственный бум. И при этом сельское хозяйство, особенно развитое на выпасах скотоводство, полностью обеспечивало жителей мясом и хлебом, табаком и другими продуктами.

Сам дон Франциско, сменивший отца на посту президента страны, фактически наследственного поста, продолжил дело Лопеса-старшего, готовясь к неизбежной войне за «идею». Недавно началось строительство чугунолитейного завода в Каакупе, закуплено и уже привезено оборудование для прядильного производства и текстильной промышлености, установлены новые станки в арсенале и мастерских Асунсьона, начато перевооружение армии на нарезные дульнозарядные ружья, которые закупили в Англии партией в три тысячи штук. Да к ним еще несколько сотен совершенных казнозарядных карабинов для Эскольты — президентской гвардии.

Деньги в стране имелись, и немалые — закупки оплачивались золотом, которое из внутреннего оборота было полностью выведено. Потому накопилось «презренного металла» и валюты достаточно — благодаря высоким таможенным пошлинам, которые являлись основой автаркии с опорой на «собственные силы». Экспортные товары, такие как чай матэ, дубильные экстракты, кожи, зерно, древесина твердых пород приносили «чистый» доход в страну на триста тысяч фунтов ежегодно. Закупалось только самое необходимое, в уплату шли небольшие порции намытого золотого песка с приисков одиноких старателей и выручка от экспорта. Все эти меры позволили совершенно отказаться от навязываемых иностранных займов — английских, французских и из САСШ. Последняя держава до своей внутренней войны даже попыталась силой «открыть» для своих дельцов Парагвай. Дело закончилось конфликтом, пришлось даже пострелять, и янки по своей «милой привычке» потребовали заплатить за понесенный ими ущерб полмиллиона долларов, хотя и десяти тысяч не набегало за все конфискованные товары. Но именно так нагло и агрессивно всегда действовали проклятые «гринго», обложив поборами в свою пользу все латиноамериканские страны, постоянно вымогая с них выплаты. Вот только с Парагваем «обломились» — река не море, среди отмелей эскадру из больших кораблей на полтысячи миль не проведешь…

— Жаль, но броненосцы для нас не успеют построить, — покачал головой младший брат Венансио, — Обещали к лету первую пару передать, но как их провести сюда через бразильский флот — ума не приложу.

— Ничего, справимся и без них, хотя с кораблями было бы сподручнее, — отозвался президент. — Завтра я отбываю в Умаите — сосредоточение главных сил будет именно там. А как Митре даст разрешение — то войска на пароходах спустятся вниз, и мы вышибем бразильцев из Уругвая…

Все территориальные споры были решены силой оружия в пользу «сильных дядей», которые просто отобрали то что хотели, и лишь потом урегулировали свои разногласия по поводу небольшого клочка. Спустя более полувека уже Боливия предъявит свои права на парагвайскую часть Чако — земли на правом берегу одноименной реки…

— Это прямо круизное плавание выпало, первое в жизни, по большому счету. Вот только весь этот праздник жизни скоро закончится, приготовления к войне видны невооруженным взглядом. Пасторальное время — тут совершенно не скрывают своих намерений.

В городке Энкарнасьон, маленьком и захолустном, совсем не похожим на город XXI века, число военных уже превышало количество жителей — красные мундиры босоногих солдат буквально резали взгляд ему привыкшему видеть военных в совсем другом обмундировании. Но тут введение защитной формы не имеет никакого смысла — тринадцать лет тому назад Лопес-старший воспользовался моментом и очень удачно прикупил для вооружения армии сразу двадцать тысяч британских гладкоствольных мушкетов «Энфилд» образца 1842 года, усовершенствованного варианта знаменитого британского ружья «Браун Бесс», что верой и правдой служило целое столетие. Просто калибр был уменьшен до вполне приемлемых.577 дюйма, да введен капсюльный замок, благо производство самих капсюлей в столичном арсенале освоили, пусть и с невероятным трудом.

Вот только сами бразильцы не были простыми благодетелями — сбыли «неликвид» за приличную цену, в это же время перевооружали свои войска на новый вариант мушкета, уже ставшего винтовкой — пусть такой же дульнозарядный, но уже с нарезами. И одна эта мера уже ставила парагвайцев в положение «мальчиков для битья» — они могли стрелять на двести шагов, в то время как их могли осыпать пулями с четверо большего расстояния. И тут уже неважно какого цвета мундиры, с двухсот шагов атакующую инфантерию хорошо разглядит даже полуслепой солдат. Наоборот, тут красные мундиры даже предпочтительней с точки зрения здравого цинизма — ведь на них кровь убитых солдат не разглядишь.

В этом вся трагедия парагвайской армии — ее пехоту союзники по «Тройственному альянсу» просто расстреливали с безопасного для себя расстояния. И лишь отчаянная храбрость гуарани позволяла иной раз им дорываться до рукопашных схваток, но потери при атаках были чудовищными. Вот только сейчас ситуация может кардинально изменится — ведь через три года начнется переделка этих нарезных ружей в винтовки «Снайдер-Энфилд» — уже с заряжанием из казны, под специально сделанный патрон центрального воспламенения. А результате скорострельность возросла с трех до десяти выстрелов, ведь исчезла необходимость для стрелка вставать для заряжания ружья — а стоящий на ногах человек является прекрасной мишенью. А вот лежащий, напротив, превращается в еле заметную цель, особенно в «защитного цвета» обмундировании. И получив прекрасную возможность стрелять по врагу, оставаясь в относительной безопасности от ответного огня, парагвайские пехотинцы начнут доминировать над противником — роли поменяются, и противнику придется несладко.

Из «снайдера-энфилда» Мартинесу приходилось стрелять, каких только образцов не встретишь в Латинской Америке — тут собран «антиквариат» со всего мира. Алехандро приходилось палить даже с аркебузы времен первых конкистадоров — эта громадина даже нормального приклада не имела, и правильно — любое плечо силой отдачи бы просто «вынесло», переломав кости. А гильза того патрона «снайдер-энфилда» хоть и являлась «новоделом», но была из первых образцов — из картона с толстым латунным донцем под капсюль. Сама переделка «Энфилдов» была отнюдь не трудоемким занятием — ведь полностью сохранялся ствол и ложе, немного переделывался ружейный курок и замок, только добавлялся изготовленный патронник к казенной части. Проблемы возникали с экстракцией таких картонных гильз, но отнюдь не из разряда неприемлемых, лишь несколько снижали скорострельность.

И в этом была задумка Алехандро — провести модернизацию гладкоствольных «тауэров», а так здесь называли мушкеты «энфилд» по характерному клейму, до «вундерваффе» по нынешним временам, ведь даже в таком виде винтовка служила в индийских частях до первой мировой войны. И отнюдь не гениальное решение — по этому пути пошли многие страны, оценившие всю «прелесть» подобных переделок. Просто трудоемким занятием будет нарезка ружейного ствола, но он знал, что парагвайцы это могли делать, а «флотский» Лопес этот факт подтвердил.

Изготовить патронник, тем более унифицированный по единому образцу не проблема — парагвайцы ухитрились отлить во время войны десятитонное орудие, настоящего монстра, рассчитывая с его помощью потопить хоть один из бразильских броненосцев. Выпуск новых патронов тоже не вызовет серьезных затруднений, хотя запасы латуни не безграничны, зато собственный картон производят, как и бумагу, порох и капсюли. Нужно только организовать правильное производство, чтобы в день получить хотя бы два десятка новых винтовок с сотней патронов на каждую. Тогда за три года можно будет переделать все эти двадцать тысяч «тауэров», а не бездумно потерять ружья в первые годы войны, не подумав, как можно их приспособить к реалиям войны, хотя перед глазами парагвайских военных была масса примеров подобных «переделок». А тогда дойдет дело и до «защитного» обмундирования, исчезнут эти режущие глаз красные мундиры — в Парагвае не так много опытных солдат, чтобы безумно тратить их в отчаянных штыковых атаках, сметаемых орудийным и ружейным огнем. Красок изготавливается много, и разных цветов — чего-чего, а растительного сырья для них более чем достаточно, на экспорт идут. Как и кожа с дубильными веществами — именно поэтому парагвайские солдаты босы, власти попросту стараются экономить каждый реал экспортной выручки, отправляя иностранцам все, что может обеспечить непрерывный поток валютной выручки.

— Жаль, артиллерии хорошей нет, а та, что имеется на флоте и в армии полное дерьмо, — с нескрываемым вздохом огорчения произнес Алехандро, в раздражении покусывая кончик шариковой ручки. Хотелось выругаться, но он покосился на снующих по палубе парохода солдат и матросов, и сдержался — очень дурной пример подавать не хотел. На него и так косились — похожий по комплекции лейтенант Лопес отдал ему свой запасной мундир, и теперь он не отличался от других офицеров маленького кораблика, хотя первоначальное флотское офицерское звание «теньенте де корвета» ему не подходило от слова «совсем». Но так хоть что-то — его камуфлированные штаны с рубашкой поначалу вызывали слишком пристальные взгляды. Зато теперь перед ним тянулись со всем почтением — все знали что он «капитан де фрегата», каковых на весь парагвайский флот было всего двое, да еще «капитан де навио» Меса, сказанные президентом Лопесом слова о нем после злосчастного сражения под Риачуэло знает каждый кадет из его времени. Так что когда лейтенант Лопес почтительно именовал его «сеньор капитан», такое обращение «грело душу», как не странно. Хотя он прекрасно понимал, что его однофамилец, только президент, на этот счет может иметь совсем иное мнение, и вообще поставит к стенке, хотя этот крайне печальный вариант имеет крайне ничтожную величину. Диктатор не идиот, учился во французской военной академии Сен-Сир, и хотя вспыльчивый человек, но умен, знает полдюжины языков. Потому сообразит какие преференции может получить, прекрасно зная чем закончится для него лично и всей страны эта злосчастная война. И не станет резать «курицу, несущую золотые яйца», фигурально выражаясь. Тут все дело в айфоне и в раскладной солнечной батарее, которые он постоянно носил с собою во всех «научных экспедициях», и тех «флешках», на которых информации ничуть не меньше по объему, чем в нынешних библиотеках, даже самых крупных. И «содержимое» имеет огромное значение для развития собственной промышленности, и может быть использовано для самого настоящего «рывка», ведь никто в мире даже не подозревает об этом. Но главное здесь в другом — Парагвай может первым в мире дать иной пример закабаленным капиталистами народам, как раз пойдя по тому пути, который был в нем насильственно прерван соседними могущественными странами, где вся реальная власть у латифундистов и банкиров, а все остальное «мишура», скрывающее истинное положение дел.

— Пушки, нужны нормальные орудия, вот только где их взять?

Вопрос вырвался непроизвольно, он и без компьютера прекрасно знал, что нарезных стальных пушек у Парагвая сейчас нет. Изготовить их невозможно, не умеют выплавлять саму сталь. И нескоро научатся, лишь в следующем веке. А те гладкоствольные дульнозарядные стволы, что есть, пусть и многочисленные, обладают малой дальностью стрельбы, большим весом, низкой скорострельностью и другими недостатками в сравнении с нарезными казнозарядными пушками. Создать многочисленную призывную армию из отчаянно храбрых солдат, превосходящую сейчас по своей численностью войска будущего «Тройственного альянса» только половина дела. Парагвайцы могут сражаться и умирать, но не в состоянии победить противника, серьезно превосходящего по своему военно-техническому оснащению. А вот применение паллиативов и правильно выбранная военно-политическая стратегия позволит решить вторую половину — добиться победы.

— Но прах подери! Как воевать, если нет нормальной артиллерии⁈

Всего четырнадцать бомбических пушек на всю флотилию, способных проломить любые деревянные борта, не такие уж и толстые у корветов, что парусных, что паровых. И этого ничтожно мало, хотя ставить этих «громил» некуда — всего три-четыре корабля имеют достаточно водоизмещение для их установки. Но если флотилия сможет воевать с успехом после применения «ноу-хау», тут Алехандро покосился на стопку исписанных листков, то без современной артиллерии не обойтись. У Круппа уже делают стальные казнозарядные орудия с клиновым затвором, но их нужно закупить и доставить, а вот с последним проблема — бразильский флот уже установил блокаду уругвайского побережья. А воевать с одними винтовками пехота не сможет — без поддержки орудийного огня на больших дистанциях победить неприятеля невозможно. И мысли метались в голове, но правильного и верного решения он пока не находил. Но все эти дни писал пространный доклад генералу Лопесу со всеми предложениями, рисунками и схемами, выпросив у капитана «Хехуи» бумагу, целой стопкой которой его и наделили. А вот с содержимым по «морской части» он сегодня познакомит командира парохода — как раз будет для него подходящий помощник, к тому же плавание их сблизило. И такими людьми нельзя разбрасываться, а нужно привлекать к делу — а лейтенант храбр, и что интересно, разумен — не торопится с вопросами, но все делает исподволь, чтобы «сеньор капитан» как можно быстрее освоился. А такое ненавязчивое внимание дорогого стоит.

— Дон Алехандро, уже вечереет — время пока не для каньи, а для чашечки кофе. Вы как на это смотрите⁈

Подошедший к нему лейтенант Лопес почтительно спросил, хотя в глазах «плясали» искорки неуемного любопытства — он поглядывал на листки бумаги. Алехандро тяжело поднялся со стула — он писал под тентом, скрываясь от палящих лучей солнца. Ответил с нескрываемым облегчением, чувствуя, как затекла спина и шея.

— С удовольствием, дон Аневито — а то писанина меня изрядно утомила, а от долгого сидения у меня может появиться «там» мозоль. А потом я бы хотел ознакомиться с паровой машиной.

— Я к вашим услугам, сеньор капитан, как и команда моего корабля…

«Хехуя» — из таких маленьких пароходов и состояла парагвайский флот, самый большой в мире, но только из числа стран, не имеющих выхода к морю, включая в перечень и Каспийское. И таковым остается до сегодняшних дней…

— Дон Аневито, уступая неприятелю в числе вымпелов количественно, а также и качественно по числу настоящих корветов, мы можем рассчитывать только на применение новых средств поражения кораблей противника, самые меньшие из которых равны по водоизмещению нашим наибольшим боевым единицам. И применять неожиданные для бразильцев тактические приемы, весьма действенные как раз во время ведения боевых действий именно на реках. Сейчас я вас познакомлю со сделанными мною записями — эта часть хотя и предназначена для «генерала», но вам следует с ней познакомиться.

Мартинес пыхнул сигарой, укутавшись клубом табачного дыма — они сидели с капитаном в надстройке, только отзвенела рында «собачьей вахты». Потихоньку наступал рассвет, встречать который за чашечкой кофе самая благодать, хотя парагвайцы предпочитали мате. Но душа требовала разнообразия, бодрящее кровь кофе для многих является таким же любимым напитком. Трехдневное путешествие неожиданно закончилось — президент Лопес оказался не в столице, а перебрался в Умаите, сильнейшую крепость, что стояла вверх по Парагваю, недалеко от впадения в него Параны. Алехандро бывал тут не раз, но сейчас в дымке можно было разглядеть мощные кирпичные казематы береговых батарей, еще не разрушенные войной, из которых во множестве торчали орудийные стволы.

Пушек, как он знал, стояло тут до сотни, от самых мелкокалиберных до солидных шестидесятифунтовых «жерл», способных разнести любые пароходы в клочья огнем в упор. Батареи было умело расположены в месте, где Парагвай течет под крутым изгибом, представляющим «подкову», сами стволы под прикрытием каменной кладки. Так что концентрический огонь обеспечен, причем перекрестный — выстоять под таким обстрелом на дистанции двести-триста метров ни один корвет, даже с железным корпусом, не говоря про корабли с деревянными корпусами, не в состоянии. Ядра, бомбы и гранаты с оптимальной дистанции — река тут неширока — просто разобьют борта и надстройки, и главное разломает бортовые колеса и «вынесет» паровые машины, после чего «обездвиженные» суда будут добиты. К тому же через саму реку протянуты три железные цепи, концы которых укреплены на вбитых в дно сваях. И если эти цепи натянут кабестанами, то проход вверх против течения станет вообще невозможен, пока железные звенья не будут разбиты, для чего опять же придется неприятельским кораблям сильно рисковать. Так что проход по Парагваю надежно закрыт. И десант на противоположный берег, чтобы уничтожить сваи, невозможен — парагвайцы там имеют достаточно сильные пехотные заслоны с полевыми укреплениями, причем в любой момент могли им отправить на помощь резервы

Сами укрепления построили за относительно короткий срок еще при Лопесе-старшем, по проекту австрийского военного инженера Франца Визнера де Моргенштерна, и они состояли из восьми береговых батарей, перекрывающих почти двухкилометровый участок. Главным фортом служила батарея «Лондрес», названная так в честь столицы Британской империи, так как была построена английским «кондотьером» Джоржем Томпсоном. Именно она хорошо проглядывалась со стоящей на якоре «Хехуи», выделясь среди других батарей широкими амбразурами. Находится под огнем двух 68 фунтовых бомбических орудий, а также пары 56 и дюжины 32-х фунтовых стволов было смертельно опасным, прямо-таки откровенно самоубийственным занятием, причем самой батарее причинить ущерб было крайне затруднительно — стенки казематов были толщиной в восемь футов кирпича. А такая внушительная защита выдержит попадание орудия любого калибра, которое только возможно поставить на речной корабль.

Недаром Умаите называли в европейских газетах «Гибралтаром Южной Америки» — крепость того стоила. Именно потому европейцам никак не удавалось навязать Парагваю свои условия — это последовательно попробовали англичане и французу, затем «обломали зубы» американцы, и получили «от ворот поворот» бразильцы. Одними кораблями тут не обойдешься, нужно было высаживать десант и брать крепость в осаду, и учитывать одно нехорошее обстоятельство — ведь оборонять ее может большая часть парагвайской армии. А одно это превращало любую колониальную войну из «маленькой и победоносной» в крайне тяжелое и затратное предприятие, на которое никто не решился. И лишь создав «Тройственный альянс», объединенными усилиями Бразилия, Аргентина и Уругвай смогли за шесть лет сломить парагвайцев, нанеся им катастрофические потери, от которых страна так и не оправилась толком, несмотря на минувшие полтора века.

— Посмотрите на эту крепость, дон Аневито — она абсолютно неприступна с реки, но только до одного момента.

— Интересно, и какого же случая, дон Алехандро?

Лопес тоже пыхнул сигарой, в голосе послышался нескрываемый интерес. «Хехуи» пришлепал сюда вечером, с трудом поднимаясь против течения. Однако их встретили, сообщив, что «генерал» находится сейчас в своей крепостной резиденции, и примет капитана парохода рано утром. Это как нельзя больше устроило Мартинеса — лейтенант отдаст бумаги и его рапорт диктатору, а тот их прочитает внимательно, в чем сам Алехандро не сомневался. Все серьезные дела решаются именно с утра, когда человек отдохнул за ночь и его состояние близко к оптимальному, нет раздражения, что свойственно после долгого и напряженного дня. Такие моменты требовалось учитывать, как и утреннюю «накачку» командира «Хехуи» — тот пойдет на встречу с президентом в «одухотворенном» виде. Потому именно сейчас, ранним утром, и можно частично вскрыть «карты».

— Как только у бразильцев войдут в строй броненосцы и мониторы, они пройдут мимо Умаите. Гладкоствольные орудия даже с короткого расстояния не смогут им причинить повреждений, что показала война дикси с янками. Нужны бронебойные снаряды и стальные нарезные пушки, а у нас их нет. Но есть вроде эффективные средства борьбы, не стоит рассчитывать на цепи, я имею в виду пороховые мины, что были применены еще русскими десять лет тому назад. И на которых подрывались корабли гринго в их междоусобной войне. Но и они имеют четко выраженный оборонительный характер, к тому же установленные в воде, они через какое-то время, отнюдь не долгое, придут в негодность — порох отсыреет.

Алехандро пыхнул сигарой, еще раз внимательно посмотрел на укрепления — там вроде проявлялась жизнь, наступило некоторое оживление. Стали появляться солдаты, и каждый раз он невольно морщился от вида этого босоногого воинства. И заговорил снова, попыхивая сигарой:

— Тогда как нам настоятельно требуется атаковать на реке и потопить неприятельские корабли — в обороне войну не выиграть, требуется энергично наступать на противника и нанести ему недопустимо высокие потери, и лишь потом задействовать наши пароходы и навязать генеральное сражение значительно ослабленной бразильской эскадре. И такие средства можно сделать быстро, благо все необходимое для их создания имеется, а в том, что найдутся храбрые люди, способные напасть на неприятеля, я нисколько не сомневаюсь. В войне между собой гринго применяли шестовые мины, подрывая их у бортов кораблей. Можно использовать несколько другой вариант — эти самые мины скреплять между собой тросами и ночами минировать вражеские корабли на стоянке. Тут изложено многие варианты — эти бумаги прошу вас передать «хефе», вы ведь будете у него утром?

— Несомненно, сеньор Мартинес — мне приказано ждать приказа «генерала». И да — я передам все эти бумаги президенту из рук в руки при встрече, которая назначена. Однако до этого часа еще много времени, вы позволите мне с ними ознакомиться, если не секрет для меня?

— Конечно, эти бумаги касаются исключительно моих собственных соображений ведения войны. И тут новшества, что позволят нам одержать победу. Именно нам — я вернулся на историческую родину только для того, чтобы одержать вместе с ней победу, хотя мог бы служить и служить за достойное вознаграждение, окруженный почетом. Но умирающий отец сказал мне о том, что не стоит оставлять отечество в трудный для него момент. И несмотря на обиды от «Доктора», которые перетерпело все наше семейство, нам не следует таить на нее какое-либо зло. Как видите, дон Аневито, мы не забыли язык, и я достаточно хорошо говорю на гуарани.

— У вас почти нет акцента, донн Алехандро, хотя многие слова вы не знаете. А испанский язык практически безупречен, хотя…

Парагваец замялся, и Алехандро прекрасно понимал почему — он специально пересыпал свою речь «чужеродными» словами. В том и есть основная причина «деликатности» командира «Хехуи», отнюдь не легковерного человека, чтобы полностью доверять иностранцу, пусть и говорящему на гуарани. А на этом языке мог говорить только тот, кто жил в Парагвае, или родители которого являлись выходцами из этой страны. Именно это и взял за основу «легенды» Мартинес — выдавать себя за уроженца было бы безумием. Но еще большим сумасшествием стало бы сказать правду. Поверить в «провал во времени» вряд ли бы кто-то из местных смог. А если бы матросы узнали, что это случилось в самой «заднице дьявола», то выводы могли последовать самые печальные. Он уже успел заметить с первых часов пребывания на борту парохода, что за ним установили мягкое и ненавязчивое наблюдение, не оставляя его ни на минуту.

А это плохо — его вещи абсолютно не соответствуют эпохе, и единственное, что может спасти, так то, что сами парагвайцы просто не поверят в появление «хронотуриста», и постараются подыскать для себя более разумные объяснения. И тут им надо помогать, рассыпая о своем прошлом намеки, но отнюдь не говоря правду. И такое поведение не будет удивительным — в эту страну с каждым годом приезжает из европейских стран множество переселенцев, к которым относятся вполне дружелюбно.

— Я в той же степени уверенно говорю на английском и русском языках, последний для меня так же родной, пусть и в определенной степени. Еще немного понимаю немецкий, французский и португальский, по крайней мере могу изъясняться, не применяя жестикуляцию. Вы ведь сами прекрасно знаете, что ругаются моряки на очень многих наречиях.

Они оба рассмеялись, с этого момента, протянув бумаги Лопесу, Алехандро ощутил, что наступил очередной «рубикон» в его жизни, через который он «перешел», а к добру ли, к худу — кто знает?

Такова была главная береговая батарея «Гибралтара Южной Америки»…

— Хефе, мы много раз думали, как и чем атаковать вражеские корабли, если те перекроют нам путь по Паране. А это и есть путь к победе — тут дон Алехандро полностью прав. Напасть ночью с лодок, и согласованно со всех сторон, не рассчитывая взять неприятеля на абордаж. Выдвинуть шесты с минами, подключить гальванические батареи, и подорвать заряды под бортом, хотя можно самим погибнуть от взрыва. Но зато есть большая вероятность одним ударом уничтожить любую вражескую эскадру, что осмелится встать на якорь в Корриентесе…

— Это хорошо, Аневито, теперь у нас есть способ нанести бразильцам поражение столь малыми силами, не устраивая на реке баталию, чреватую большими потерями. У нас слишком мало пароходов, чтобы мы могли потерять их в неравном бою. Да, как он назвал эти лодки с «минами»?

Лопес с нескрываемым удовлетворением посмотрел на своего доверенного офицера, который в столь малом звании поставил командовать «Хехуи». В преданности офицера президент был полностью уверен — моряк приходился ему дальним родственником, а в поддержке лояльной родни и была сила всего многочисленного клана Лопесов — иначе править столь долгое время невозможно, тем более передавая власть от отца к сыну.

— Миноносцами, хефе, «ланча торпедеро». Если выучить гребцов работать веслами слитно и без всплесков, которые могут выдать приближение отряда, то можно добиться согласованности в атаке. Тем более эти самые мины могут быть снабжены специальными взрывателями, которые сами произведут подрыв после сильного удара о борт даже под водой. А быстрое приближение к неприятелю можно обеспечить, спускаясь вниз по течению. Вот здесь хорошо изображены пути подхода к неприятельским кораблям.

Диктатор внимательно посмотрел несколько схем, на которых были показаны небольшими овалами сами лодки, крупными ромбами корабли, а стрелками путь миноносцев до цели и саму атаку. И все это было вычерчено подробно и с полным знанием дела. А это не могло радовать — промелькнула мысль, что теперь у его флота есть командующий, который прекрасно разбирается как в морской тактике, так и в вооружении. Профессионал, да и звание у него самое настоящее, полученное в Королевском Флоте, иначе бы не пересыпал речь английскими словами. Хотя может быть и американец — несколько человек перешло на парагвайскую службу.

— К тому же вместо шестовой мины лодки могут быть обеспечены специальными аппаратами, которые по уверению дона Алехандро, достаточно легко сделать, хефе. Внутри трубы поместить метательную мину, которая будет выбрасываться сжатым в баллоне воздухом, или малым пороховым зарядом. Она вроде длинной сигары, только внутри начиненной порохом, впереди взрыватель. Пройдет эта «сигара» несколько десятков ярдов, и сама подорвется под бортом — от пролома в подводной части обшивки затонет любой корабль, даже самый большой броненосец или монитор. Сеньор капитан де фрегата меня уверил, что прекрасно знает эти приспособления, именуемые самодвижущими торпедами, и сможет изготовить в хорошей мастерской, какие у нас есть в Асунсьоне.

Президент внимательно посмотрел чертежи и восхитился проделанной работой, хотя принцип действия многих устройств не понял. Но они были обозначены надписями и прорисованы, а это одно говорило о том, что предмет этот иностранцу хорошо знаком. Да полноте — говорящий на гуарани человек скорее местный житель, чем чужеземец.

— Еще можно произвести подрыв вражеских кораблей плавающими минами, они изображены тут. Два «бочонка» крепятся тросами между собой, вот тут хитрые схемы вязки, похожие на «уздечку». У нас есть ныряльщики, и о том думали, вы сами знаете, хефе. Но тут все доходчиво и понятно, и что интересно — крепить мины не нужно, они сами цепляются за вражеский корабль, и подрыв происходит с двух сторон. Сеньор Мартинес сказал, что из стеклянной трубки с кислотами он может сделать взрыватели замедленного действия, ведь нашим пловцам потребуется время для того чтобы отплыть на безопасное расстояние от подрываемого корабля. И уверил меня, что сам производил такие подрывы, и это правда, сам я в том полностью уверен. У сеньора Мартинеса глаза в тот момент стали «пустыми», с такими никогда не лгут. Видимо, он вспомнил что-то ужасное.

Голос лейтенанта неожиданно стал твердым, и дон Франциско кивнул в ответ — ему он верил. И отложив листки с «морскими новшествами», застыл на минуту, взяв в руки другой «чертеж».

— Ружья по его предложениям мы начнем переделывать немедленно. Я и не думал, что это можно сотворить. Но интересно другое — откуда сеньор Мартинес знает точное число «тауэров», что были у нас в арсенале на хранение, и с твоей команды никто не знал о содержимом арсеналов. А он ведает, даже о том, что в «Ла-Росаде» станки на ручном приводе, и в двух цехах только — раз паровую машину предлагает поставить. И слово нашел интересное — «модернизация производства». Да и патроны его нужно начать выпускать — вещица не хитрая, видал такие, а тут из картона, который мы сами производим. И откуда он такой знающий взялся?

— У нас он точно не бывал, хефе, — лейтенант почтительно наклонил голову. — Иначе бы его запомнили, не так у нас и много иностранцев, а моряков я на пальцах пересчитаю. Вот только…

Офицер прикусил губу, на лбу прорезались морщины, он задумался, словно какая-то мысль неожиданно пришла в голову. Диктатор решил его приободрить, и, подойдя вплотную, положил ладонь на плечо.

— Смелее, Аневито, меня интересуют любые, даже мельчайшие подробности об этом странном моряке, который слишком много знает. Любые твои догадки могут быть значимы, и позволят избежать ошибки. Особенно когда тот знает о начале войны еще до того, как мысль о ней пришла мне самому в голову. Откуда у него такое предвидение?

— У меня сложилось впечатление, что он знает о событиях, как будто для него они свершились. Прости, хефе — но это мое впечатление. И еще одна странность — сеньор Мартинес совершенно не удивлялся местности, наоборот. Словно сравнивал то, что когда-то видел, с тем, что есть, что видел перед глазами. Будто человек, что вернулся обратно после долгого путешествия. Да-да, так и есть, именно так — взгляд становился странным — словно заново узнавал или припоминал однажды виденное. Возможно, его родители бежали в начале правления «Доктора» Франсии и много ему рассказывали, или он сам как-то видел, и память детства вернулась — возраст как раз подходит, он вам ровесник, хефе, не младше годами, хотя выглядит моложаво. И прекрасно говорит на гуарани, будто с молоком матери впитал слова. Хотя, возможно, кормилицы. Он ведь часто ругался, а у меня в команде механиком поляк со смешной фамилией — клянется, что сеньор капитан знает русский язык, да-да, именно так. И хорошо знает, в том он полностью уверен.

— А вот это уже интересно, — президент хмыкнул. — Я ведь тоже знаю на этом наречии два десятка слов, и бывал в России, в Крыму, видел Севастополь, и даже был там, после взятия крепости союзниками.

Диктатор покрутил головой, будто затекла шея. Припомнил события десятилетней давности, когда отправился наблюдателем на чужую для себя войну, направленный тогда отцом в европейские страны с дипломатической миссией. И видел все собственными глазами, и смерть тысяч людей нисколько его не потрясла, а только вызвала неуемное любопытство со жгучим интересом. Именно из этого путешествия он стал решительно настаивать на перевооружении парагвайской армии на нарезные ружья и штуцера, и сам закупил три тысячи винтовок «энфилд», вместе с приобретенным также корветом «Тикаури», который их и доставил на родину. И встретился тогда с «ирландкой», что стала матерью его семи детей и настоящей парагвайкой…

— А еще у него множество странных вещей, которые сеньор Мартинес старательно прячет. Это и «самопишущая» ручка, и особенные пахитосы, и его удивительная одежда — встань в кусты и никто тебя не заметит, настолько она сливается с листвой и травой.

— Думаю, что охотничья, такую видел у императорских егерей Наполеона — в ней подкрадываться к зверю легко.

— Только сеньор Мартинес говорил об «охоте» на вражеских солдат — он удивительно хорошо осведомлен о войне на суше. Думаю, знает о ней никак не меньше, чем о действиях на реках или море.

— Хм, а это еще интереснее. Аневито, немедленно отправляйся на «Хехую», возьми лошадей из Эскольты… Хотя не нужно, тут идти четверть часа, а насмешки моих всадников над моряками в седлах не нужны. Так что пешком пройдитесь и принесите все вещи, которые есть у сеньора Мартинеса. Не стоит откладывать встречу — сей офицер меня сильно заинтересовал. В предсказателей не верю, но тут с таким встретился.

Диктатор хмыкнул, взмахом руки отправил за дверь моряка, а сам раскурил сигару, подойдя к окну. В крепости для него построили одноэтажный дом — в отличие от отца он не был сибаритом, хотя любовниц менял как перчатки, привыкнув к такому времяпровождению в парижских салонах. Францию он полюбил, достаточно дружески сошелся с императором Наполеоном, который оказал ему покровительство. И перенял очень многие привычки и обычаи, кроме лени и стремления к роскоши. А потому убранство комнат было скромным, только необходимая мебель, при небольшом числе слуг. И только президентский дворец, который начали строить еще при отце, приказал обставлять согласно статусу, чтобы у иностранных послов не возникало мысли, что Парагвай нищая страна…

— Доброе утро, сеньор президент, — за спиной раздался суровый голос, но искусственно смягченный. Так говорят люди, привыкшие отдавать приказы, такие вещи любой служивший понимает сразу. Да потому что в нем прорезается уверенность того, кто имеет на это право. Лопес повернулся, положил сигару, внимательно посмотрел на вошедшего в комнату человека в парагвайском морском мундире, причем формально не имеющего на него право. Но это совершенно правильно и допустимо — не следует привлекать внимание скопившихся в крепости людей необычной одеждой.

— Рад вас видеть, сеньор Мартинес, Но думаю, вы можете называть меня дон Франциско, И я вас также, дон Алехандро. Надеюсь, наша страна произвела на вас впечатление, раз вы ее именуете своей.

Моряк диктатору понравился — жилистый, лицо изъедено водой, крепкий. Взгляд прямой и честный, вот только в глазах «плещется» что-то темное, как бывает у людей, которым приходилось убивать, к жестокостям привыкшим. Но он не побоялся остаться с ним наедине, отпуская взмахом ладони капитана «Хехуи» — разговор между ними будет тет-а-тет. А потому можно отбросить все условности и спросить прямо — и Лопес подошел вплотную, пристально глядя в глаза офицера.

— Вам ведь приходилось раньше бывать в Парагвае, дон Алехандро⁈

Взгляд не дрогнул, но с ответом моряк не торопился — осмысливал, как человек который не хочет лгать, но и не желает говорить правды. Но спустя несколько секунд глаза потемнели, и Мартинес негромко, но очень твердо ответил, но с такими странными интонациями, что Лопес чуть ли не вздрогнул, и лишь усилием воли сдержал себя.

— Я родился здесь, дон Франциско. Родители бежали, но я вернулся на родину семь лет тому назад. Жил здесь, пока не оказался снова здесь, но спустя полтора века. И это правда, вот возьмите и убедитесь…

Моряк неожиданно вытащил из кармана две цветные бумажки и сунул их президенту. Лопес машинально взял — то были банкноты, но взглянув на изображения, почувствовал, что онемел и волосы на голове встают дыбом. Еще бы — в портретах он узнал отца и самого себя…

Сейчас эта банкнота с портретом «второго президента» совершенно обесценилась и заменена монетой с его же отчеканенным ликом…

— Тысяча и пять тысяч гуарани — это, наверное, чудовищно много? А где реалы, какие сейчас у нас в ходу?

Лицо диктатора нельзя было описать словами — не изумление, ошеломление, как бывает с человеком, когда он сталкивается с тем, что объяснить нельзя. Но быстро опомнился — все же сила воли огромная, и нервы может в узду взять. Хотя можно представить, какое потрясение сейчас испытал Лопес-младший, и странно, что он не воспринял банкноты как розыгрыш или происки дьявола, чего ожидал моряк. Алехандро прекрасно осознавал, что чудовищно рискует, открывая правду о себе, но иного варианта не оставалось. Заглянув в глаза президента, он неожиданно понял, что врать нельзя категорически — этот человек нутром ощутит ложь. И недоговаривать нельзя — после этого никакого доверия между ними попросту не возникнет. И решился на откровенность, выложив две банкноты — к счастью именно они оказались с ним, и как раз по совершенно невероятному случаю, не совать же диктатору двадцатитысячные купюры.

— Восемь тысяч гуарани равны одному американскому доллару, если округленно считать. Так что на купюру с вашим портретом можно выкурить пахитосу, и то не из лучших. В Парагвае инфляция, обесценивание денег — на этих банкнотах было когда-то по одному нулю, но с течением времени их покупательная способность уменьшилась в сто раз. И такое сейчас во всех странах Нового Света, говорящих на испанском языке — гринго полностью закабалили народы через алчных банкиров и латифундистов, наших доморощенных господ, которые из-за своего корыстолюбия давно предали интересы собственных народов, с которых гринго и они выжимают все соки. Просто нашей стране достается хуже всех — вот уже полтора века она проживает в чудовищной нищете, после того как Бразилия и Аргентина нанесли нам кошмарное поражение в этой недавно начавшейся войне, в которой погибли сотни тысяч жителей — в живых осталось меньше половины жителей, и уцелел только каждый десятый мужчина. Все остальные погибли с оружием в руках — слишком неравными были силы. Одно немного утешает — сам «Тройственный альянс» набрал у английских банкиров столько кредитов под огромные проценты, что выплачивали их целое столетие.

По мере того, как Алехандро говорил, стараясь, чтобы его голос звучал отстраненно, Лопес то багровел, то бледнел, а после последних слов чуть ли не окаменел, застыл как монумент, и только хрипел. Нужно было его «добить», пока диктатор не опомнился, а то еще впадет в «не адекватность», и за жизнь тогда и одного гуарани не дадут. Сейчас важно перевести внимание, и не на доводы разума, а на отвлечение.

— У меня с собою много литературы, вы ее сможете прочитать, дон Франциско. Пока же я вам покажу другое — это не чудо, но весьма похоже на него. Вы сможете посмотреть на времена Наполеона и посмотреть на него в последний год правления во Франции. Но воспринимайте это как театральную постановку, вы ведь были в Париже в подобного рода заведениях. Я вам позже все объясню — вот, уже готово.

Алехандро говорил уверенно и напористо, осознавая, что нужно отвлечь диктатора зрелищем, которое его, несомненно, ошарашит. На одной из флешек были исторические кинофильмы, и там «Ватерлоо». Эпоху генерала Бонапарта, ставшего императором, Лопес любил, а потому эта картина подходила как нельзя лучше. И обращаясь к онемевшему диктатору, он из рюкзака достал айфон, батарея была заряжена от солнечной батареи еще вчерашним днем, и, включив, вставил флешку. Быстро нашел требуемый фильм и включил его, быстро, но строго сказав.

— Представьте, что вы имеете возможность подглядывать за великим императором, и воочию увидеть его победные и не очень сражения. Вот, смотрите, но нужно соблюдать тишину, прошу вас.

Звук он сознательно убавил, так что Лопес поневоле станет прислушиваться. Перевел на полноэкранный режим, и появились идущие в кабинет императора маршалы Франции. Зазвучала французская речь — дубляж был хорошо сделан. Диктатор вскрикнул от изумления, но тут же впился глазами в экран, и почти не дышал, разбирая слова. Глаза дона Франциско превратились в монеты весом в унцию, и там горел ужасающий огонь. Странно, но весь фильм он просидел молча, только иногда хрипел и вскрикивал, а когда под английской картечью полегла французская гвардия, на глазах Лопеса были слезы, которые текли беспрерывно, оставляя на щеках дорожки…

— Воспринимайте это зрелище как чудесный сон, дон Франциско. Вы единственный человек в мире, который имеет возможность прикоснуться к технологиям, которые похожи на волшебство. Здесь нет никакой дьявольщины — а лишь технический прогресс общества — ведь когда вы родились, никто в Парагвае не видел паровые машины, и мало кто слышал грохот пушек. Но время идет, и с каждым годом появляются новшества. Раньше художники писали портреты долгими днями, а сейчас почти моментально делают фотографии, я вижу они у вас тут на стене. Потом пленки со снимками начнут склеивать, и появятся движущие картинки. Поверьте — в мире за полтора века очень многое изменится, клянусь именем господа нашего!

Алехандро демонстративно перекрестился на настенное распятие, краем глаза продолжая наблюдать за «генералом». Весь фильм он боялся, что Лопеса инфаркт ударит, но нет, дон Франциско продержался как стойкий оловянный солдатик, даже дышал через раз. Возможно, он на самом деле ощутил себя подглядывающим в «замочную скважину» за событиями, и к тому же был заворожен зрелищем, даже расчувствовался. Так что прав классик, заметивший, что такова великая сила искусства.

— У меня порой сердце замирало — я не поверил вашим словам, но то, что вы показали — невероятно. Я умирал вместе с ними…

Генерал подошел к полке, взял пузатую бутылку и щедро плеснул в две кружки, одну из которых протянул Мартинесу, сразу уловившего незабываемый запах «каньи вьехо». Диктатор выпил крепкий напиток как воду во время жажды, будто превратился в русского, Алехандро тут же последовал его примеру, не поморщившись, хотя был немало удивлен. Выдержанный тростниковый ром никогда не пьют в «чистом виде», и если при нем вот так «хлопнули» приличную дозу, то видимо исключительно из стресса. «Подперло» диктатора, что и говорить — ход был верный, он действительно является горячим поклонником наполеоновской эпохи, тут все писали правду. Смотрел пристально, не отрываясь, и даже не дыша — куда только вся природная импульсивность потомка конкистадоров и гуарани подевалась. И никаких громких эмоций — удивительная сдержанность.

— Ты мне говорил о войне, которая началась…

— Вам лучше про нее самому прочитать, дон Франциско. Мои слова принадлежат мне, а вы должны знать, что произойдет из разных источников. Не удивляйтесь — в этом аппарате собрано множество книг, и не каждая библиотека мира может похвастаться таким объемом информации. Никто не знает будущего, кроме вас и меня, так что читайте — тут квинтэссенция, и вы сможете понять, что произойдет в ближайшие годы.

Мартинес быстро нашел нужную папку, открыл файл, вывел на весь экран страницу с названием — Лопес смотрел за его манипуляциями очень внимательно, но без особой настороженности, больше доверчиво, что было хорошим признаком. А потому Алехандро повел пальцем «туда-сюда», как бы «перелистывая» страницу.

— Чтобы прочитать, вам нужно делать так, дон Франциско. Я не буду мешать — вы должны сами разобраться, что случилось с нашей родиной. И если можно, то я бы покурил — у меня осталось всего три пахитосы с моего времени, можете сами сравнить, и убедится. Специально для вас сберег, чтобы вы смогли посмотреть, что курят спустя полтора века.

— Сигары в коробке, дон Алехандро, они ваши. Давайте ваши пахитосы — мне самому стало интересно.

Прикурили сигареты от зажигалки, диктатор курил осторожно, по лицу нельзя было понять его отношение. А вот зажигалке он уделил пристальное внимание, и Мартинес мысленно возблагодарил судьбу, что по привычке имел запасную — эту следовало подарить, благо с пьезо-элементом, можно долго щелкать, пока газ не закончится. А там хана — баллончиков в этом мире днем с огнем не найти. Ну и не нужно — «шведские спички» стремительно распространяются по миру и уже добрались до Парагвая.

— Огниво удивительное, а вот табак так себе, больше бумага чувствуется — лучше сигары курить. Там лимоны и вода, можете мешать канью. Теперь вижу, что вы жили в России — только там могут так пить, сам видел. Но не ром пьют, а эту, как ее…

— Русские пьют водку, или хлебное вино, а также крепкие настойки, такие как самогон — я видел, как его изготавливают. И сам пил — ужасное пойло, наш ром гораздо лучше. Но тут у разных народов и разные пристрастия, кому что нравится, тот это и пьет. Янки предпочитают виски, а некоторые сорта оного и есть самогон, только иной раз хуже.

— Мы позже о многом с вами поговорим, дон Алехандро. Но пока я буду читать вашу удивительную книгу, чувствуйте себя как дома, а отнюдь не гостем. Так что смело распоряжайтесь…

— Я просто посижу, русские правильно говорят, что со своим «уставом» в чужой монастырь не стоит входить. Стаканчик каньи с водой и лимоном, да сигара — о чем еще мечтать моряку, совершившему плавание через время, пройдя сквозь «задницу дьявола».

— Вы упали в этот водопад? Не удивляйтесь, я там бывал не раз. Но как вы выжили, вас должно было разбить о камни⁈

— Видимо, милостью господа, что помог мне выжить и перенестись в этот мир. Успел сделать селфи — это вроде фотографии. Вот она, я стою на помосте, край которого отломится, и я вместе с ним рухну в водопад.

Мартинес открыл папку и показал сделанный им снимок. Лопес ахнул, потом произнес негромко:

— Все изменилось, но сами водопады узнаваемы. Потому во время плавания по Паране вы так внимательно рассматривали окрестности с борта «Хехуи». Узнавали и не узнавали места одновременно?

— Именно так и есть, дон Франциско — все так знакомо и одновременно неведомо. Для меня было шоком попасть в это время, и когда понял, то долго не мог прийти в себя. Но теперь я могу помочь своей родине одолеть наших врагов. Я на самом деле капитан де фрегата, вот есть мой снимок в форме.

Мартинес быстро отыскал требуемую фотографию в архиве и вывел ее на экран. Лопес долго смотрел, потом отрывисто бросил:

— Этого достаточно, сеньор капитан де навио. Вы хорошо говорите на гуарани, этого более чем достаточно. И не иностранец, выходит так что родину вы вообще не покидали. Но почему на рукаве возле плеча у вас венесуэльский флаг? Я узнаю его характерные полосы.

— Во времена «Доктора» страну покидали люди, дон Франциско. Вы это знаете — многим возвратившимся ваш отец даже вернул их гасиенды. Поверьте, в мои те времена были обстоятельства куда страшнее…

Президентский дворец в Асунсьоне пострадал во время войны, но все же был достроен после нее…

— Нужен бездымный порох, на основе нитроцеллюлозы — его сделать будет намного проще. Да и как взрывчатка сгодится — на его основе пироксилин сотворить может даже аптекарь, который здесь главным военным химиком является. Нужно налаженное производство, а вот с этим плохо, и не купишь, как гуано целым пароходом, тут самим делать нужно.

Мартинес тяжело вздохнул — за неделю пребывания в Умаите он вымотался как никогда в жизни, и совершил удивительное для себя открытие, которое его ошарашило. Кругом него были совсем не те парагвайцы, к которым привык в своем времени — они резко отличались и по поведению, и главное по взглядам на жизнь. И все дело в том, что в стране сейчас был строй, весьма похожий на социализм в представлениях «боливарианцев». Именно так — социализм, в стране как класс отсутствовали латифундисты, этот «бич» стран Латинской Америки. Историки писали, что их место заняли Лопесы со всем семейством, которые только и занимались тем, что «расхищали» народное достояние, превратившись в «новую» аристократию. Вот только эти домыслы, как оказалось, не имеют никакого отношения к реальности. Так называемые «поместья родины» не являлись их личной собственностью, и не раздавались как гасиенды. Это своего рода аналог государственных хозяйств, и вся продукция с них, в основном от скотоводства, шла исключительно на оплату импорта. Да и сам диктатор чуть ли не взбесился, когда он ему рассказал о том, каким вором его описывают «историки». После долгой ругани дон Франциско сказал, что живет исключительно на жалование, и больше ему ничего не надо. А свой дом готов показать любому, кто усомнится в его словах, хотя не отрицал, что его отец любил комфорт, но так и правил страной больше двух десятилетий. И добавил, что если кто-то вздумает латифундию организовать, то помрет нехорошей смертью, и быстро, пусть даже родной брат.

В такую решимость охотно верилось — просто Алехандро знал, что президент так и поступил с младшим братом, которого заподозрил в «измене». Хотя обвинение за уши принято — это случилось тогда, когда всем стало ясно, что после четырех лет изнурительной войны Парагвай потерпел поражение. Вот только с мыслью о том сам Лопес никак не мог смириться, и продолжал воевать до своего конца, до последнего вздоха.

«Упертый» человек, и в запредельной решимости самому «хефе» не откажешь, недаром в будущем почитается всеми парагвайцами, кроме «легионеров», настоящим «героем нации».

И такие же жители, с которыми ему приходилось общаться постоянно. «Социализм» в самой основе владения землей — она сейчас государственная, крестьянам выделяются больше, чем достаточные наделы, которых хватает не только для пропитания многочисленного семейства, но и для выращивания зерновых, бобовых, табака и кукурузы для сдачи оговоренных налогов государству. Купля-продажа земельных участков в частную собственность не допускается категорически, так как крестьяне не владельцы своих наделов, а «пожизненные» арендаторы у государства за чисто символическую плату. И такое положение всех полностью устраивает.

Из нынешних стран подобное фермерство имеет быть место у гринго, но там институт частной собственности священен. Нечто похожее делали русские большевики, но коммунистический эксперимент исключал труд людей на их собственных наделах, заменяя его чем-то вроде коллективной работы на государство, как раньше на латифундиста или помещика. Именно потому «боливарианцы» резонно считали, что таковым «свободный труд» быть не может, человек должен иметь полное право пользоваться его плодами, а не быть от них отчужденным государством, что подменило собой «хозяина». И подсознательно Алехандро ощутил, что именно парагвайские порядки вызвали такое озлобление у заправил «Тройственного Альянса» — латифундисты смертельно испугались, что их правлению, если победит Лопес, наступит конец. Недаром ему предлагали уехать, обещая не преследовать и дать много денег, но «хефе» категорически отказался. И в европейских странах Парагвай воспринимали с крайним подозрением — ведь совсем недавно там прокатились революции, а тут давно дорвавшиеся до власти карбонарии, у которых частная собственность отсутствует как таковая.

И теперь Алехандро, соприкоснувшись с этими гордыми людьми, отчетливо понимал, почему их всех принесут в заклание, как жертвенного агнца и без всякой жалости к блеянию.

Все дело в иезуитах — они полтора века насаждали здесь такой «социализм», народ теперь не мыслит жить иначе — земля «божья». Каждый имеет право на ней трудиться и пользоваться всеми произрастающими благами — воплощенный в жизнь эксперимент новой социально-экономической формации. Вот потому парагвайцы как народ подлежал физическому уничтожению целиком — чтобы не осталось носителей этой национальной идеологии, а вся новая правящая элита, формировавшаяся из предателей-«легионеров» стала откровенно компрадорской, как и везде.

Однако память ведь остается, ее просто так не «сотрешь» — потому парагвайцы имеют обостренное чувство справедливости, и помнят, как жестоко поступили с их страной в угоду интересам капиталистов и латифундистов. Да и «боливарианский союз» отнюдь не на пустом месте появился, народы ведь не обманешь, они чувствуют, под чем спрятана правда. Иначе бы не было ни «барбудос», ни «революсионарио», ни тех генералов, которых по указке олигархов диктаторами объявили и «грязью» закидали, таких как Лопес. Были Самосы, куда без этой сволочи на содержании у гринго находящихся, но были Сандино и Че, и многие другие. Такие как «команданте» Чавес, которого гринго самым злодейским образом умертвили…

— Дорвался до любимого занятия, теперь пока все патроны не изведет, не успокоится. И правильно — зато камуфляж раньше времени появится, как и ботинки. А то устал смотреть на босоногое воинство.

Алехандро поморщился — выстрелы гремели один за другим, на спешно оборудованном полигоне генерал Лопес собственной персоной тестировал первые казнозарядные патронные винтовки. На изготовление полудюжины патронников и переделки под них винтовок ушло пять дней напряженной работы, и это при полученном опыте и имевшихся рисунков. Хорошо, что в крепости имелись мастерские, со станками, и кузницы, при достаточно квалифицированных работниках. Но все ровно, возились долго, стараясь сделать образцы, по которым пойдет переделка «энфилдов» в арсенале. Вначале все нарезные винтовки, затем по мере нарезки стволов, на очереди будут и «тауэры». Проблемы если возникнут, то в самой «нарезке» — речь может идти о нескольких десятках ружей в день, никак не больше, и это при самых оптимистических прогнозах. Просто в Парагвае сейчас нет нужного числа станков, придется напрягать всю промышленность, которая работает исключительно на государство — класс капиталистов отсутствует как таковой, и не скоро появится. Хотя есть деньги с излишками сельскохозяйственной продукции, бойко идет розничная торговля, процветают ремесла. Потому присутствует мелкая буржуазия, хотя с определенным национальным колоритом — «вкалывают все до посинения», как сказали бы русские. Лодырей в стране не встретишь, преступность отсутствует. Нет, крестьяне дерутся, особенно за «прекрасный пол», все как везде, но о воровстве или убийстве с ограблением речи быть не может, еще во времена «Доктора» таких «особей» быстро передавили. И сейчас местные жители вообще не понимают для чего нужно переходить к «позорному ремеслу», и разве можно жить за чужой счет. Подобное мировоззрение только русские коммунисты попробуют «привить», но неудачно. А тут вся страна так живет, причем достаточно скромно, хотя никто не голодает, земля благодатная, урожаи хорошие.

Банкиры и заводчики не появятся, пока такие нравы, и займы у Парижа и Лондона не станут брать на кабальных условиях. Лопесы внедряют автаркию, и развитие идет исключительно на собственных ресурсах, а они крайне ограничены, полезных ископаемых практически нет, добывается только железная руда и то крайне ограниченно. И золото, куда без него, причем как раз именно на тех местах, где оно встречалось. Видимо, «презренный металл» имеет свойство притягивать людей…

— Никак «генерал» со своими полковниками все патроны уже извели? Да что там их было, пара сотен, лишь бы донца собрали, их заново снарядить можно, капсюлей и картона хватает.

Алехандро бормотал под нос, отмахиваясь от назойливых мух, что норовили облепить ему лицо. Пришлось раскурить сигару — под воздействием табачного дыма жужжащие насекомые прекратили «атаки». И предпочли убраться подальше, оставив моряка в покое. И он, продолжая сидеть на стульчике, благо поставили в тень под навес, следил за стрелками, что прекратили палить из винтовок, ушли далеко к мишеням, и о чем-то оживленно переговаривались, энергично размахивая руками. И особенно усердствовал Лопес — ему досталась не простая винтовка, а с установленным на нее диоптрическим прицелом — сплошная импровизация, к каковой часто прибегали партизаны, если у них не было нормальной оптики. Прицеливание через обычную трубку позволяло добиться несколько лучших результатов, так как происходила определенная концентрация зрения стрелка. Видимо, результаты стрельбы самого генерала оказались гораздо лучше, чем у его полковников — два офицера явно имели понуренный вид. И увидел, что вся троица под палящим солнцем пошла обратно, в то время как несколько солдат собирали в корзину стрелянные гильзы. Правильно делали — производство нормальных патронов «ахиллесова пята» парагвайской армии, запасы латуни ограничены, так что гильзы никак нельзя терять. И так эти две сотни потребовали три дня напряженной работы целого десятка мастеровых — все операции производились вручную, механизация самая примитивная.

— Это ружье само совершенство, командор. Кто бы мог подумать, что стрелять через обычную трубку можно намного точнее, чем через мушку с целиком. Вы правы — если установить специальную подзорную трубу, то попадать во врага можно будет даже с тысячи ярдов, а с пятисот уже расстреливать как дичь. Я ведь подсчитал число попаданий в мишень, у меня вдвое больше чем у других, что намного чаще промахивались.

Подошедший Лопес прямо-таки лучился счастьем, как капризный ребенок, дорвавшийся до любимых игрушек. Стрелял он действительно хорошо, и что немаловажно — всегда сам чистил винтовку, подавая пример.

— У вас твердая рука, генерал, и зоркий глаз, вы ведь сами себя по таблице проверили, — спокойно произнес Алехандро, искоса поглядывая на двух подошедших полковников, что пользовались наибольшим доверие президента. Висенте Барриос являлся зятем Лопеса, женившись восемь лет тому назад на его младшей сестре. Именно он с сильным отрядом должен был атаковать бразильский штат Мату-Гросу по первоначальному плану, но президент сейчас внес в него свои коррективы. Франциско Рескин командовал многочисленной парагвайской кавалерией, на которую возлагались большие надежды — великолепных всадников-гуарани Парагвай мог выставить вдвое больше, чем все противники «Тройственного альянса» вместе взятые…

Парагвайская пехота четыре долгих года отчаянно сражалась с гораздо более многочисленными интервентами, к тому же вооруженными нарезными ружьями. Именно высокий моральный дух позволял им перенести чудовищные потери, хотя обеспечение и снаряжение не отвечало условиям войны — почти отсутствовало собственное производство, к тому же союзники установили блокаду…

— Президент Митре не только не окажет помощь уругвайским «бланкос», наоборот, он сговорился с императором Педру о признании этой страны за Бразилией. И хуже — есть предположение, и весьма обоснованное, что они вступили в тайный сговор о разделе нашей страны на две части, при этом большая часть территории Парагвая отойдет именно Аргентине, Бразилия получит северные спорные территории, и собственно Уругвай. И это очевидно уже сейчас — наши уругвайские сторонники терпят поражение, оказать помощь мы им не в состоянии. Для нашей флотилии закрыли путь вниз по Паране, в Ла-Плате сразу две бразильские эскадры, каждая из которых по отдельности сильнее наших речных сил. А потому, сеньоры, нам надлежит как можно быстрее определиться с ситуацией, и определить, где мы быстрее всего можем нанести нашему северному соседу ущерб.

Лопес говорил негромко на гуарани — все присутствующие прекрасно говорили на этом языке, так как были коренными парагвайцами. Иностранцев не было — не то, чтобы им не доверяли, но к управлению страной и ее вооруженными силами просто не допускали. Впрочем, «кондотьеры» не имели достаточно серьезных воинских званий — «команданте» или майоры в армии, а на флотилии на аналогичной «ступеньке» был всего один капитан де корвета, и тот англичанин, к тому же командовавший до последнего времени единственным военным корветом, но сейчас опасно заболевший — личинки мух буквально изъели тело несчастного моряка. Но вроде пошел на поправку, хотя до полного выздоровления еще далеко.

За большим столом сидели семеро офицеров — пятеро в армейских, двое во флотских мундирах. Председательствовал единственный генерал, являвшийся главнокомандующим президент Лопес. Дело в том, что армия Парагвая до войны была маленькой — восемь не укомплектованных батальонов, пять кавалерийских и два артиллерийских полка — каждая часть примерно по пятьсот человек. Объявленная в конце сентября мобилизации носила «взрывной» характер — число батальонов возросло до четырнадцати, и все они были укомплектованы по полному штату в восемьсот босоногих солдат при двух десятках офицеров. С последними была «напряженка» — Лопесы, что отец, что сын, прекрасно знали, на что способны «служивые» в странах Нового Света. Именно офицерство постоянно устраивало пронунсиаменто и мятежи, если они были неудачными, или революции, которые заканчивались успешно. И частенько какой-нибудь бравый полковник усаживался в президентское кресло, производя себя любимого в генеральский чин, а его предшественник или отправлялся в изгнание, но куда чаще заканчивал жизнь «самоубийством», приколотый штыком или вульгарно застреленный из ружья, а то и зарубленный мачете. И эти нравы даже в будущем нисколько не изменились — поощряемый «великими державами» правящий класс олигархов делал все возможное, чтобы удерживать власть в своих руках, прикрывшись «фиговым листом» так называемой «демократии».

И такое положение дел Мартинес сам хорошо знал, уже поучаствовав в подавлении, как минимум трех пронунсиаменто. Но сейчас дон Франциско решительно отказался от порочной практики «тасования» офицеров между подразделениями, полностью убедившись из прочитанных книг в патриотичности и полной лояльности командного состава армии и флота, который четыре года отчаянно сражался против интервентов и понес чудовищные потери. И лишь в самом конце войны «дрогнул», когда оставшиеся в живых осознали, что поражение неизбежно, и лишь отсрочено по времени. Уже не было ни сил, ни оружия, ни боеприпасов, оставшиеся пароходы потоплены или взорваны, а столица оккупирована. Но вплоть до гибели диктатора парагвайцы сражались, и сдались только тогда, когда их страна просто истекла кровью, а в бой пошли уже дети…

— Вести войну с Бразилией мы можем по двум направлением, но сейчас занятие Мату-Гросу является главной задачей кампании, а отнюдь не вспомогательной, как нами раньше было запланировано. Бразильцам будет трудно перебросить туда подкрепления, мы можем занять всю территорию и захватить все имеющиеся там пароходы, столь нужные нам для продолжения войны. И главная для тебя задача, дон Висенте, отвлечь внимание императора именно на Куябу — столицу провинции нужно занять как можно быстрее. Однако цели войны нужно изменить…

Лопес сделал театральную паузу, но Алехандро в отличие от собравшихся на военный совет офицеров, прекрасно знал, о чем пойдет речь. Недаром вчера они с президентом обговорили многие нюансы.

— Мы бедная страна, и нуждаемся в самом необходимом. Но разорять простых жителей не имеем права, их имущество нельзя отбирать и за все взятое, если потребуется для питания войск, заплатить, причем бразильскими реалами, отнюдь не нашими деньгами. А потому необходимо замирать только государственное имущество, и все имеющееся к военному предназначению. Все латифундии, где используется рабский труд, не разорять, но имущество владельца частью забрать, а все остальное раздать крестьянам и рабам, последних сделав вольными и дать наделы земли за счет владельцев. Но этим пусть новые власти занимаются из тех, кому устанавливаемые нами порядки придутся по душе. Мы ведем войну за освобождение народов, а не на их ограбление или закабаление, как делают латифундисты и банкиры. Нужно вызвать недовольство властью императора Педру II, и обрести сторонников республики — а таковые есть в немалом числе, и нам нужно их доверие.

Слова падали, словно камни в пруд, с всплесками и волнами. И сказано главное — война будет революционная, к какой прибегли французы во время известных событий три четверти века тому назад. И хотя все офицеры имели гасиенды и были в них владельцами, тем не менее, склонили головы перед решением — никто не думал приводить другие доводы. Прекрасно понимали, что населения у северного соседа гораздо больше, и спасение Парагвая в том, если в Бразилии начнется заматня, полыхнет междоусобица.

— Второе направление теперь будет второстепенным — через провинцию Мисьонес на провинцию Рио-Гранди-ду-Сул, что примыкает к ней, и одновременно к Уругваю. Оно демонстративное — питать войска мы сможем с великими трудностями. От Энкарнасьона переправа через Парану, там до верховий Уругвая слишком долог путь и местность не благоприятная. Для демонстрации наступления отправим пехотную бригаду подполковника Эстигаррабии, этих сил вполне достаточно для создания угрозы.

Офицеры быстро переглянулись, кивнули — люди знающие, прекрасно понимали какие трудности вызовет стокилометровый марш через всю провинцию по извилистым лесным тропам — там и дорог нормальных нет. Да и снабжать войска в верховьях порожистого Уругвая проблематично, нужно тащить лодки и строить плоты уже на месте.

— Потому будем ожидать, когда президент Митре отбросит с себя лицемерную маску нашего «союзника» и открыто выступит на стороне Бразилии. А этот момент наступит со дня прохода бразильского флота по Паране. Вот тогда мы и начнем войну, но не против Аргентины, а лишь ее президента. О том и объявим, а пока нам остается только ждать. И готовить наши войска к будущему наступлению — надеюсь, что вместе с нами выступит генерал Уркис с ополчением своих провинций, тогда у нашего южного соседа начнется очередная внутренняя война, которой мы и воспользуемся.

Вот теперь после слов президента всем стало ясно, что исход войны напрямую зависит именно от событий, что произойдут в Аргентине. Сама же Бразилия, несмотря на все ее могущество, вести войну против Парагвая может только с превеликим трудом. В штате Мату-Гросу много войск императору никак не сосредоточить, в то время по реке Парагвай можно постоянно отправлять туда пароходами подкрепления, а имевшейся кавалерии более чем достаточно, чтобы при необходимости полностью разорить территорию огромного штата, где вообще невозможно будет жить, а не только воевать. И Мисьонес бразильцы не полезут — та же ситуация, аналогичная. Так что без Аргентины воевать невозможно, хоть трижды заблокируй побережье Уругвая. Торговля уже пошла через посредников, а дельцы охотно взимали свой «жирный процент». И более того, два зашедших парохода уже были «выкуплены» Лопесом — для них путь был в один конец.

— Пока же будем использовать время для подготовки войск, и постараемся наладить переделку «тауэров» в винтовки — их превосходство мы сами испытали на стрельбах. С таким оружием мы победим неприятеля, главное, чтобы его было у нас побольше.

Тут офицеры заулыбались, посмотрели на Мартинеса — тот стал как бы «своим», признали, что и говорить. «Легенда» осталась прежняя — дед сбежал со всем семейством еще во время войны за независимость, полвека тому назад — кто сейчас вспомнит о тех событиях. А внук вернулся на родину, сохранив на чужбине знание языка. И более того — уже оказал важные услуги, потому Лопес именует порой его командором на английский манер — то есть командующим немногочисленным отрядом парагвайских кораблей. И на то у диктатора имелись причины, главная из которых в том, что «речники» совершенно не имели представления как им победить более многочисленную по числу вымпелов и пушек вражескую эскадру. Капитан де навио Меса о тактике и морских сражениях имел смутное представление, будучи прежде командиром батальона. Пароходы ведь появились семь лет тому назад, а пушки на них вообще недавно поставили, а с подготовленными офицерскими кадрами проблемы сплошные — никто не имеет представление как воевать. Так что за дона Алехандро уцепились мертвой хваткой, особенно после того, как поняли, что шансы на победу имеются. Так что родственник Лопеса, а отнюдь не его однофамилец, как оказалось, стал при нем флаг-офицером, а Меса охотно, и с видимым облегчением, передал ему, как говорится, «бразды правления». И охотно согласился быть заместителем, и сейчас занялся спешной подготовкой «инфантериа де марине» — морской пехоты, без активного участия которой победные бои на реках невозможны. И моментально воспрянул духом, ощутив себя прежним — все же из «сухопутчиков» флагманы никудышные, лучше их использовать на понятном для пехотинца деле, которому они посвятили свою жизнь.

Парагвай лихорадочно готовился к войне — из кадровой армии спешно формировали сразу четыре бригады в пару пехотных батальона и кавалерийский полк с артиллерийской батареей и саперной ротой каждая. По мобилизации решено дополнительно сформировать три пехотные бригады такого же состава, и к ним две кавалерийских. В «мобильные» соединения свели по три кавалерийских полка, с приданной артиллерией. Армию разделили на две равные группы — одна, из кадровых частей, начинает наступление на Мату-Гросу по реке, вторая под командованием полковника Роблеса находилась в Умаите, в основном мобилизованные. Да еще одна кадровая пехотная бригада дислоцировалась в Энкарнасьоне, прикрывая этот удаленный от столицы край, через который две недели тому назад он проплывал на пароходе. Но как много воды уже утекло за столь короткий срок, а теперь наступает самая решающая пора — завтра Лопес с ним отправляется в Асунсьон на Рождество. А там остается всего полгода, и речная гладь Параны станет местом сражений — нужно успеть с приготовлениями…

Именно благодаря своей многочисленной кавалерии, состоящей из гуарани, «природных» всадников, мало в чем уступающих тем же донским казакам, парагвайская армия побеждала порой интервентов и столь долго сражалась против лучше вооруженных войск «Тройственного альянса»…

— Пруссия готова продать нам стальные пушки системы Круппа, подобные тем, которыми вооружена их армия — речь идет о двух десятках шестифунтовых пушек. Вы были правы, когда сказали мне о «русском заказе», дон Алехандро. Такие четырехфунтовые орудия у них не только есть, но их готовы продать за золото по сходной для нас цене, или за сахар и табак, за дерево кебрахо, которые обойдутся им по значительно меньшей цене, чем обычно. Мой посланник указал, что нам закупленные пушки обойдутся втрое дороже, чем русскому императору. И более того — этот самый Альфред Крупп, «пушечный король», как вы его назвали, готов поставить половину немедленно, и вместе с большим винтовым пароходом, что их привезет нам. Я специально решил закупить и его для нашей флотилии, как вы меня о том попросили — вот посмотрите, телеграмма только что получена из Берлина, мои дипломаты сильно торопятся с этим делом.

Мартинес взял в руки листок — благодаря телеграфной связи с Буэнос-Айресом в Асунсьоне могли получать депеши из любой точки мира, причем в Париже, Лондоне и теперь в Пруссии были парагвайские посланники, не говоря уже о побеждающих в войне с конфедератами САСШ. Присел на стул — Лопес всегда старался усадить его, нога сильно болела и опухла. Судя по язве, то было следствием укуса какой-то летающей твари, все же в полосе между субтропиками и тропиками их неимоверно много, всяких ядовитых кровососов. Вчитался в текст — Крупп предлагал точно такой же заказ как русскому императору — сотня четырехфунтовых орудий новейшего образца, принятого на вооружение в этом уже днями истекающем 1864 году. Разница только в одном — первую партию орудий Крупп царю подарил от своих «щедрот», надеясь получить крупный наряд на поставки.

Однако «благотворительностью» тут и не пахло — на Парагвае «король» полностью «отбивал» стоимость обоих заказов. Плюс не менее чем полуторная прибыль на все изготовленные пушки, но скорее, судя по «ноликам», двойная. Алехандро быстро подсчитал суммы в уме и прямо-таки ужаснулся — отпускную цену с доставкой «заломили» в три с половиной раза, с учетом всевозможных рисков. И еще нужно учитывать те деньги, что пойдут в «бездонный карман» насквозь коррумпированных аргентинских министров в виде «пошлины» за транзит по реке. И этому также не стоит удивляться — в условиях войны все посредники стараются нажиться.

— Нам нужны эти пушки, дон Франциско. Они гораздо лучше французских и английских, имеют четыре вида боеприпаса, пусть они и обойдутся нам в дополнительные, при этом огромные затраты. Но это стоимость одного броненосца, что заказаны по шестьдесят тысяч фунтов, а пользы принесут гораздо больше, можете мне поверить. Только нужно закупить двойной боекомплект, и заказать еще два — производить собственные снаряды при их чудовищном расходе мы просто не сможем. Едва на десятую часть восполним, не больше. Но сотня таких пушек того стоит — даже бразильцам нечего будет им противопоставить. Как только они у нас появятся, а за месяц мы подготовим канониров — можно смело наступать.

— Я тоже так подумал, дон Алехандро — зачем нам броненосцы, которые так и так перекупят бразильцы. Только наши деньги английские банкиры присвоят. А потому решил отказаться от данного им заказа, благо в условиях морской блокады, очевидно, что построенные броненосцы мы не получим. Другое дело пушки и боеприпасы — мы их приобретем через посредничество генерала Уркиса — президент Митре не станет раньше времени раскрывать свое истинное отношение, и мы успеем получить заказ и новый железный пароход. Как еще два парохода, что уже идут в Асунсьон с грузами под аргентинским флагом — один из них винтовой с железным корпусом. Сообщили, что он очень быстрый, и покупка того стоила.

Алехандро моментально понял, о чем идет речь — в феврале, до объявления войны Аргентине, парагвайская флотилия получила два парохода, и оба с необходимыми для страны грузами. Но единственный винтовой корабль был маленьким по водоизмещению, всего полтораста тонн, на нем крупнокалиберные орудия не поставишь. А вот второй в девятьсот тонн водоизмещения подняться до Асунсьона смог, но задействовать его в сражения из-за большой осадки не сумели — корабль постоянно садился днищем на мели. Потому речные суда делают плоскодонными, и для плавания в море они не предназначены, как и наоборот.

— Желательно купить еще один винтовой пароход, достаточно быстроходный и с железным корпусом. Нам нужно два морских корвета, способных действовать вдоль всего бразильского побережья, и полностью дезорганизовать торговлю, которую ведет империя с европейскими странами. Да, их всего пара, но этого хватит, чтобы напугать императора Педру.

— Вы хотите получить две парагвайские «Алабамы»⁈

Лопес всплеснул руками — о подвигах, или разбоях, тут кто как относится, знаменитого корсара конфедератов знал весь мир. Но тут же президент быстро произнес, моментально сообразив, в чем тут трудности.

— Но как мы их сможем вывести в море, ведь бразильцы поймут, что генерал Уркис их обманул. И даже если их пропустят вверх по течению, то обратно их не выпустят. А использовать в бою столь большие корабли мы не сможем — только на фарватере, где они будут лишены всяческого маневра.

— В таком же положении будет большая часть кораблей бразильской эскадры — для войны на реке у них большая осадка. Именно этим фактором надлежит нам воспользоваться — атаковать ночью «миноносцами» и задействовать «боевых пловцов». В случае успеха нападения, если удастся вывести из строя половину эскадры, то вывести флотилию и начать сражение. Мы на реке, дон Франциско — глубины везде небольшие, поврежденные вражеские корабли просто сядут на грунт. А там их можно поднять, заделав пробоины и откачав помпами воду. Отвести в Асунсьон, отремонтировать, и затем включить в состав нашего флота. После чего исход войны предопределен, пусть и относительно — наша армия получит возможность спуститься по реке на пароходах, и начать боевые действия в самом Уругвае.

Алехандро поморщился, погладил ладонью повязку на ноге — зуд буквально одолевал, сводил с ума. А вот диктатор теребил пальцами бородку — Лопес потрясал его своей неутомимостью, причем постоянно требовал такого же отношения к службе и работе от всех парагвайцев. А тех и поторапливать не приходилось, куда-то подевалась знаменитая латиноамериканская лень — наверное, с таким энтузиазмом трудились знаменитые советские «стахановцы». Начавшаяся война с Бразилией всколыхнула весь Парагвай, долгие годы живший в притеснение сильных соседей. Жители прекрасно видели, какие порядки царят в Бразилии и Аргентине, и были враждебно настроены к латифундистам. Впрочем, взаимно — правящие классы в соседних странах сильно опасались, что установленные еще «отцами-иезуитами» порядки перейдут на их страны, и тогда десятки тысяч подневольных крестьян и рабов устроят им революцию с тотальным избиением, благо прецеденты случались. И постоянно, вот уже на протяжении двух с половиной веков на Парагвай наседали — страна пережила уже несколько интервенций. И скоро начнется последняя — и народ как таковой исчезнет. Частью вымрет от голода и болезней, частью будет физически истреблен оккупантами, которые потом будут всех убеждать, что парагвайцы сами во всем виноваты, а их Лопес «исчадие ада», диктатор, «вор и казнокрад, душитель демократических свобод».

Действительно, порой правильно говорят — у кого что болит, тот о том и говорит. Все «язвы», сотворенные олигархами и терзающие общество латиноамериканских стран на протяжении двух столетий, сейчас отсутствуют в Парагвае — нет их тут, хоть всю страну обнюхай. Просто совершив преступление, насильники тут же обвинили жертву во всех грехах. Причем именно бразильцы начали первыми, осуществив нападение на Уругвай, свергнув там с помощью местных коллаборационистов правительство.

И что оставалось делать в такой ситуации Лопесу? Да, парагвайцы стали воевать, но как иначе, ведь любой человек станет сопротивляться, когда ему насильники постоянно сдавливают горло и не дают дышать полной грудью. Да как в таком состоянии жить прикажите⁈

— У нас есть пять месяцев для подготовки, в худшем случае четыре, но никак не меньше, — глухо произнес Лопес, присаживаясь в кресло. — Больше Митре ждать не станет, ему надо самому начинать войну против нас, а давать ему повод я сейчас не стану. Снесу оскорбления, и пусть мои послания публикуют в аргентинских газетах. Зато волнения против «нашего друга» Бартоломе начнутся сразу же, чем и надлежит воспользоваться.

Глаза диктатора сверкнули, взгляд стал нехорошим — прочитанные им книги произвели на Лопеса определенное впечатление, он стал куда более рассудительным. Без всякого сомнения, тут дело в знаниях минувшего — сейчас президент делал ставку на спасение собственной страны, а тут для победы все средства хороши. Алехандро понимал, что пяти месяцев вполне хватит для подготовки — удастся переделать примерно четверть «тауэров», и с нарезными «энфилдами» армия получит до восьми тысяч винтовок. Еще вдвое большее число потребует полтора года на переделку — возможности парагвайской промышленности крайне ограниченны. Но победная война всегда дает сильный толчок развитию страны, тем более получившую выход к морю. И сейчас тот же срочный заказ на двадцать тысяч комплектов защитного обмундирования вкупе с ботинками заставит мобилизовать все ресурсы, появятся новые работники, овладевшие этим ремеслом. Причем частники исключительно из категории мелкой буржуазии, большую часть поставок совершат государственные фабрики. Это только начало — Парагвай и так стремительно развивался, что не могло не обеспокоить соседей, смотревших на него как на свою законную добычу…

— Это самое удивительное зрелище, которое невозможно было представить. Но будьте уверены, дон Алехандро, мы никому не скажем ни слова. Это потрясающе, чудо, настоящее чудо!

Морганатическая жена диктатора ирландка Элиза Линч, рыжеволосая красавица, пусть и не формальная супруга, но зато родившая ему выводок детей, всплакнула. Утирала слезы и внебрачная дочь генерала Аделина, сидевшая рядом со старшим братом Эмилиано — Лопес взял в свою семью незаконнорожденных детей, к которым Элиза относилась с искренней симпатией. Парню семнадцать лет, девушка на три года младше брата, но под знойным парагвайским небом дети быстро взрослеют. И сейчас на бастарде Лопеса морской мундир «теньенте де корвета», хотя его еще в гардемаринах держать нужно. А девушка красива, пусть лицо смугловатое и движения еще по-детски резкие. Но пройдет год-два, и раскроется настоящая красота.

Фильм с экрана айфона произвел на них потрясающее впечатление, да и сам Лопес, хотя и смотрел его раньше, взирал на картину с неослабевающим интересом. Что же говорить о женщине и подростках — если бы дон Франциско не поговорил с ними специально, заранее, то можно представить, чтобы могло произойти. Но вроде премьера состоялась удачно — как раз в последний день уходящего года, и в канун следующего — 1865 года. Вроде как новогодний подарок, который Лопес уговорил его сделать своим старшим детям и женщине, и сейчас сидел с довольным видом.

— Карменсита вам постелила, и будет рядом, пока не поправитесь.

Таковы местные традиции — мужчина не может проводить три ночи в подряд без женщины, это вызовет нехорошие пересуды. Но есть служанки, вот они и скрашивают одиночество холостякам. А сейчас говорили на английском языке, дети вряд ли понимали его. Вот только Алехандро не нравилось в доме диктатора, не любил такое навязчивое внимание и заботу. Но пришлось смириться — теперь приходилось пропадать целыми сутками в арсенале и на верфи, ездить на завод и мастерские, и чаще в казармы, а там пойдут и учения. И ничего не поделаешь — идет война и каждый час дорог…

Элиза Линч — как жена и мать, она была достойна мужа по характеру…

— Повод для войны анекдотичный, из разряда за «уши притянутых». Где-то, якобы в каком-то уголку провинции Мисьонес парагвайские солдаты изнасиловали несчастную девочку из семьи аргентинских переселенцев. Но если они поселились на парагвайской земле, то это должно озаботить в первую очередь наши власти, а не аргентинские. Да и переселенцев там единицы, население сплошь состоит из гуарани — чего-то я там не видел унылых рож. А вот и точнее, перестали наводить «тень на плетень» — вся провинция «оккупирована» солдатней диктатора Лопеса, там «население находится под гнетом, его надо незамедлительно освободить». Хм, больше похоже на конечные цели войны, а отнюдь не на повод к оной.

Мартинес отложил в сторону аргентинскую газету, потянулся за другой — пароход доставил целую пачку, как столичных, так и провинциальных. И страсти в прессе «соседей» кипели не шуточные. В Буэнос-Айресе все были однозначно на стороне президента Митре — и откровенно высказывались, что наступила пора дать Парагваю показательный урок, а потом сделать так, чтобы эта страна никогда не представляла угрозы для Аргентины. А из-под слов прорывалась откровенность — вместе с Бразилией «поделить» Парагвай будет несложно. «Маленькая, победоносная» война укрепит «величие» Аргентины как страны, и самого Митре, как ее президента.

— Где-то я уже слышал про это, такие войны устраивают, когда пытаются отстрочить масштабные внутренние потрясения. Но любая империалистическая война может превратиться в гражданскую, особенно при «экспорте революции», на который сейчас настроен «хефе». Он не прибег к нему прошлый раз с самого начала, а потом было поздно. А вот сейчас…

Алехандро задумался, переместил раненную руку на повязке — эксперименты по изготовлению взрывчатки порой оканчиваются печально, особенно когда работаешь с пироксилином или аммиачной селитрой. Последняя вообще непригодна для «морского дела» — гигроскопична, легко увлажняется, а потому контакта с водой быть не должно. К тому же из всех видов ВВ самая слабая, и как ни «комбинируй», таковой и останется. Пироксилин на основе нитроцеллюлозы намного перспективней, но опять же «капризен», чуть не доглядел и «раскинешь мозгами», причем в самом что ни на есть прямом смысле. Вот «дикси» недосмотрел, а потому на то, что осталось от конфедерата, смотреть было страшно, разметало «клочки по закоулочкам». Его сменил второй такой же «безбашенный», по фамилии Крюгер — уже не коренной «южанин», а из немецких переселенцев в третьем поколении. И знакомый ему по книгам — именно он в реальной действительности предложил ставить на речном дне Парагвая мины, которые именовали «торпедами». Но сейчас этот дикси действительно занялся торпедами — создали первые образцы, с весом заряда в полсотни фунтов, любому речному кораблю хватит «за глаза», чтобы от подрыва «прилечь» на дне. Вот только с дальностью хода было не ахти — едва кабельтов, но пускать из аппарата лучше с сорока ярдов, никак не дальше — «виляет», как хвост у собаки, и течение свои коррективы постоянно вносит, ведь на разных участках реки оно достаточно серьезно отличается. Но «самодвижущих мин» сделали только три штуки, на большее не хватило сил никчемной химической промышленности, и спешно сформированной при флотилии команды минеров, что занималась опасными занятиями с приготовлением столь нужных взрывчатых веществ.

Там собрали настоящих «отморозков», включая двух дикси, вернее уже одного, и еще семи иностранцев, среди которых был недоучившийся химик поляк, сбежавший после восстания из страны. Талантливый юноша, бомбы мастерил, а обладая пытливым умом и отсутствием «тормозов» приступил к опытам с нитроглицерином. И сильно удивился, когда Алехандро предложил, вернее настоял, обязательно добавлять в него диатомит — кремнезем стабилизировал эту крайне неустойчивую и смертельно опасную взрывчатку, превращая его в относительно безопасный динамит, причем за три года, до получения патента Нобелем. Снаряжать им снаряды нельзя, зато использовать в метательных бомбах вполне, всяко лучше, чем порох. Вот и сам пострадал во время испытаний в условиях близких к боевым — у морпеха взорвалась в руке граната, осколками достало и его самого.

— Талантливый юноша, и пока еще жив, — пробормотал Алехандро, точно зная, что из семи парагвайских минеров погибли все, причем только двое в бою, остальные банально подорвались при своих «дьявольских» разработках. Но прогресс налицо — в «тупики» не заходили, он их направил по «верному пути», что было нетрудно, сам проходил обучение у знающих специалистов, да и химию сдал на «отлично», причем изучал предмет отнюдь не ради оценки. И вот обретенные в жизни и на службе знания в этом времени пригодились — минеры, имея под рукой лаборатории, создание которых стало приоритетной целью, начали давать вполне конкретный и осязаемый результат. Причем не только в военном деле — создали спиртовой раствор нитроглицерина, вот тут уже доктора всплеснули руками от удивления, воочию увидев в ходе экспериментов на пациентах действие препарата.

С медициной в Парагвае обстояло не очень — всего несколько десятков врачей, в основном иностранцы, парагвайцев отправляли в Европу на учебу, больше готовили фельдшеров с азами знаний, распределяя их по батальонам и полкам, пароходам в качестве врачей. Лопесы всячески развивали систему образования, причем начали создавать всевозможные средние и «высшие» учебные заведения. В самом Асунсьоне даже квартал появился с характерным названием Эль-Семинарио. Но теперь, несмотря на войну, «хефе» объявил о создании национального университета, на четверть века раньше — сама страна отчаянно нуждалась в хорошо образованных и подготовленных специалистах. Посланникам уже отправили телеграммы с приказом «вербовки» профессуры, причем упор сделали именно на их лучших учеников, и приглашали в основном немцев — они гармонично вписываются в состав жителей чужой для них страны, становясь через какое-то время для местных «своими». Сам же Алехандро уговорил Лопеса «железной рукой» внедрить для армии противоэпидемические меры — холера выкосила ряды враждующих армий в реальной истории. А это от употребления «сырой» воды, в которой фекалий порой с избытком — такие тут незатейливые нравы. И когда дон Франциско оценил масштабы катастрофы, то взялся за исправление ситуации с чрезвычайной энергией — перечень наказаний мог устрашить любого офицера, не говоря о нерадивых солдатах. И что хорошо — немедленно стали внедрятся в жизнь все установления, причем командному составу детально разъяснялась их настоятельная необходимость.

И вроде сработало, но война свое возьмет — разгильдяев в любой армии хватает, и с избытком. Но сам Мартинес поторопился с внедрением наиболее жестких мер на флотилии — не хватало потерять экипажи от холеры, на корабле это как пожар в сухом лесу будет. Но положение у моряков куда лучше чем в армии — приказы для того и пишутся, чтобы их выполняли…

— А вот в «заречных» провинциях войной с нами явно недовольны — генерал Уркис ее явный противник. Да и другие провинции отнюдь не рвутся на воевать, пишут что парагвайцы братья, а повод к войне выдуманный самим Митре, что жаждет стать диктатором. И это хорошо — с нами будут воевать только уроженцы Буэнос-Айреса, а их не так и много по большому счету. Зато когда начнется конфискация земель у сторонников президента, многие призадумаются, а другие охотно примут участие в дележе — увлекательное занятие. А там может и «полыхнуть костром» — слишком многие недовольны столичными правителями, а под пеплом еще не погасли угли прошлой гражданской войны. Главное победить первыми, выбить бразильскую эскадру, и тогда все у «альянса» посыплется.

Алехандро отложил газету в сторону, подошел к зеркалу — на белых повязках выделялись розовые пятна, на лице будет шрам, тут и гадать не стоит — посекло осколками, хорошо, что на излете. Вроде пока все нормально, гноя нет, а на флешке обнаружилась рецептура нескольких мазей против нагноений. Жаль, что антибиотиков в этом мире нет, но информация имеется, и за годы врачи разберутся, что к чему, нужно только все переписать с флешек на бумагу, а это дело долгое, не один год уйдет. И как бы ему не хотелось покинуть дом Лопесов, где он чувствовал себя «не в своей тарелке», но нельзя, раз есть государственная необходимость. Дело в том, что «хефе» буквально прикрепил к нему «писцами» своих первенцев, и парень с девчонкой трудились усердно, посменно, вполне освоив айфон в качестве фундаментальной библиотеки — такие помощники дорогого стоят, усердия не занимать.

Желание диктатора сохранить все в тайне, доверяя только родным людям, собственным детям, вполне понятно — но тут было одно прискорбное «но». Брат с сестрой работали над испанскими текстами, сам «хефе» и Элиза Линч занимались английскими и французскими материалами, а он русскими и немецкими, такие тоже частенько встречались — история наука увлекательная, а он интересовался многим. Но и кроме «матери всех наук» было много материалов, которые носили не познавательный, а прикладной характер — именно они переписывались в первую очередь.

— Неужели он такое измыслил, привязать меня браком?

Последнее время Алехандро оказался в крайне скверном положении — девчонка потихоньку превратилась за полгода в девушку, и, судя по ее румянцу на щеках и горящих глазах, она в него влюбилась. Но он эту мысль отбрасывал в сторону, ведь ее отец старше его самого только на год, между ними «пропасть» в двадцать два года. Но куда деваться, когда ты с ней в доме под одной крышей постоянно находишься, и что хуже всего — она тебе нравится, но именно это и останавливает.

Ничего, скоро эта каторга для него закончится — бразильский флот вошел в Парану и идет к Коррьентосу. А воевать лучше, чем замирать сердцем от прикосновений той, к которой тянет — влюбился в первый раз в жизни, пропал моряк, ухнул с головой в омут. И нужно молчать намертво, ничего не говоря о своих чувствах — нет ничего хуже, когда ты гость в чужом доме, м связан обязательствами. Тем более Лопес ему полностью доверяет, и это будет подлостью по отношению к «хефе».

С трудом изгнав неподобающие для кабальеро мысли, Алехандро сосредоточился на войне. Все эти пять месяцев он провел в лихорадочной деятельности, мотаясь по Асунсьону, куда перешла из Умаиты флотилия, и занимаясь при этом боевой подготовкой. Весь расчет был на «миноносцы», которые ежедневно проводили учения с шестовыми минами, проводя учебные атаки на корветы. Да с «боевыми пловцами» занимался до последнего времени, вроде обучил нормально, пять месяцев достаточный срок. Да еще множество других задач решал, поставив все на первый, внезапный удар — главное добиться нужного для страны результата. А там ход дальнейшего противостояния с «Тройственным альянсом» может стать иным — появятся определенные предпосылки к тому, что итоги войны будут совсем иными…

Военный арсенал в Асунсьоне — во времена правления Лопесов промышленность в стране создавалась быстрыми темпами. Причем исключительно государственная, по прусскому образцу — налаженное там производство являлась своего рода образцам для других стран…

— Дон Франциско, не все так плохо как кажется. Наоборот — все идет строго по плану, и мы фактически владеем инициативой как ни странно. Взятием форта Итапиру «союзники» поставили себя в крайне невыгодное положение, теперь их объединенная армия разделена на две примерно равные по численности группировки, отрезанные друг от друга Параной. Как видите, они действуют, как положено, вы прекрасно знаете. Ходы в «дебюте» этой партии напрашиваются сами по себе, других попросту нет — президент Митре и генерал Осорио поступают так, как должны были поступать.

— Только с опозданием на месяц, дон Алехандро, — Лопес передернул плечами, он рвался в бой, и приходилось его сдерживать. Генерал был в уже поношенном «камуфляже» — ему сшили новое обмундирование одному из первых, как и стачали берцы с высокими голенищами. В таком же кепи, с бородкой, перетянутый ремнем, который оттягивала кобура с револьвером, он очень напоминал легендарных повстанцев Фиделя, знаменитых «барбудос». Единственное отличие в ленточке парагвайского флага на левом предплечье, да таких же цветов кокарде на шапке. Была попытка придумать каску для защиты головы от шрапнели, но от этой идеи пришлось отказаться из-за недостатка в тонких железных листах — воевать предстояло исключительно на запасах, собственное производство не покрывало и десятой части резко возросших потребностей армии и флота.

Солдатам и офицерам новой униформы не хватало — переодели едва третью часть, все остальным пришлось импровизировать. Перекрашивали красные мундиры, обрезая блестящие пуговицы — расцветка становилась причудливой, в одной роте на множество оттенков. С обувью примерно такое же положение — мастрячили все, что только возможно, на ступню налезает, и нормально. И каждый ремесленник изощрялся, как смог — подразделения щеголяли в шлепанцах и кожаных галошах, в ходу были и полусапожки — босоногое воинство, наконец, обули за короткое время, причем совместными усилиями целого народа — собрали по селениям и семействам все что смогли. Но текстильная промышленность свое возьмет — к концу года армия станет единообразной по обмундированию, Причем первой в мире, которая не только перешла на «защитную» униформу, но и в камуфляж.

— Этот месяц пошел нам на пользу, «хефе» — аргентинцы должны были захватить «Эсмеральду» с грузом винтовок и боеприпасов, как случилось в той действительности, однако сейчас пароход пришел вовремя. Кроме него успели прибыть наши «города» — а вот на них гораздо более ценный груз от «пушечного короля». Надо немного потерпеть, мой генерал — всего пару недель, пока наши комендоры не освоят в полной мере орудия Круппа. И тогда пойдет совсем другой разговор, и мы сами перейдем в наступление. Поверьте, не стоит напрасно лить кровь наших солдат. При немногочисленности нашего населения тут каждый обученный воин необычайно дорог. А человеческие ресурсы не восстановимы за короткое время — сами хорошо знаете, дон Франциско, что потребовалось полвека, чтобы прийти в себя.

Мартинес посмотрел на диктатора — тот засопел от замаскированного упрека. Теперь Лопес действовал совсем не так как раньше, его бросило в противоположную крайность. Знания произвели на него потрясающее воздействие — он стал намного более осторожным, зная, что за год союзников по «альянсу» не сломить, и две-три победы над врагом не склонят фортуну на его сторону. Война затянется, и потребуется вначале вышибить «слабое звено», чтобы обрести надежду на более счастливый для страны исход.

— Знаю, дон Алехандро, но сердце болит, когда вижу вражеские флаги над нашим фортом. Нужно было дать им сражение, а не отступить в «бегстве», пусть притворном, да еще специально бросив пушки.

— На войне обман и коварство являются таким же инструментом, как и оружие с тактическими приемами. Зато «союзники» теперь полностью уверились в совершенной «неподготовленности» наших войск, а солдат считают «трусами», что сбежали при первом штурме. К тому же наше вооружение они будут считать совершенно никчемным, а это еще больше увеличит самомнение, и что хуже для них — презрение к нам. А мы ведь специально оставили весь хлам, который только и смогли собрать, а они ему радовались как дети. А все гладкоствольные пушки годятся только на переплавку, да украшать музеи — бесцельный и напрасный расход пороха.

Мартинес еще раз посмотрел на расположение войск противника, затем перевел подзорную трубу на мелькающие по возвышенностям красные мундиры — этому батальону специально оставили старую форму, чтобы ввести врага в заблуждение. Как и побросали полевые гладкоствольные пушки и немногие ружья с кремниевыми ударными замками. А потому аргентинцы с бразильцами захватили множество трофеев, но для них совершенно бесполезных. И даже хуже того — «легкие победы» обычно действуют на войска и генералов «опьяняюще», гордыня растет пропорционально этому. А вот она на войне никого до добра не доводила, это прямой путь к поражению. На этих болотах президент Митре положит всю свою «союзную» армию без всякой пользы, главное чтобы у парагвайцев при этом значительных потерь не будет. Сдерживать наступление среди трех узких проходов в болотах можно долго и малыми силами одной легкой пехоты, благо все егерские роты уже получили новое обмундирование с берцами и накидками, и вооружены винтовками «парагвай» — так стали именовать переделки «энфилдов».

— Лучше будет, если мы их выморим здесь — без продовольствия вражеские солдаты или сдадутся в плен, либо вымрут от болезней — места гиблые, тут смерть под каждым кустом сидит.

Алехандро посмотрел в подзорную трубу — лагерь союзных войск, разбитый на берегу у взятого форта впечатлял своими размерами. Многие тысячи палаток, навесов и повозок буквально засыпали все побережье, стиснутое подступающими кустарниками, которые сейчас безжалостно вырубали. Местность самая неблагоприятная для долгого нахождения тут людей — скоро начнется повальная дизентерия, видно как в реке моются и справляют нужду, поят и чистят лошадей, и оттуда же берут воду для котлов — костры горели во множестве. Ведь не менее пятнадцати тысяч солдат сгрудилось — десятка полтора батальонов пехоты и три кавалерийских полка, полсотни пушек, много обозных повозок. Такую прорву людей кормить надобно, и не раз в день, и досыта да и лошадям фураж требуется.

— Хм, посмотрите внимательно, «хефе» — они воду пьют «сырую», не кипятят — понос скоро начнется, причем повальный, и это хорошо. Люди начнут слабеть, терять силы, строй потихоньку станет редеть, потом число заболевших превысит здоровых, и «союзники» сами себя изведут без нашего участия. Главное, выбить у них корабли — после того как исчезнет надежда на эвакуацию, они сами будут просить взять их в плен.

— Вы правы, дон Алехандро — они хлебают воду прямо из реки!

Лопес только покачал головой, хотя пять месяцев тому назад счел бы такое вполне допустимым. Пришлось провести наглядный эксперимент — специально отобрать два десятка абсолютно здоровых солдат, и рассадить их по краям не столь протяженного участка берега. Одни пили и ели все из кипяченой воды и ходили в подготовленное «отхожее» место. Последнее через каждые три дня меняли на другое «сооружение», откапывая яму и ставя будку. А другие вели себя, как «обычно принято», хлебали из реки, и кусты обгаживали. Через три недели эксперимент прекратили в виду наглядности результата — у первой команды ни единой потери, все здоровы и способны воевать, а вот все чины «соперника» за это время превратились в «дристунов», животом «скорбных», многие обессилили, а один несчастный умер. Так что все офицеры и сержанты, как говориться, «прониклись» столь показательным уроком, особенно когда им твердо пообещали за подобные безобразия с подчиненными, последует немедленное разжалование. А если «санитарные» потери превысят боевые, то и расстрел, и неважно, что в чистом поле нет той самой пресловутой стенки, к которой нужно поставить виновника.

— Через неделю мы атакуем неприятельскую эскадру, как только диспозиция окончательно прояснится. Эти пароходы никакой роли не сыграют, как только мы выбьем фрегаты и корветы. Перетопим как щенят в тазике, если флаги не спустят. А там пройдемся по Паране гребнем — любое встреченное судно априори считается враждебным. Да, риск есть, и немалый — в лучшем случае мы потеряем половину «миноносцев», но победа того стоит, мой генерал. Хотя мы будем всего на полпути к ней…

— Почему ты так считаешь, дон Алехандро?

— Мы не сможем выйти из Параны, хефе. У бразильцев войдут в строй броненосцы, а у нас их нет. И внезапности торпедной атаки уже не будет — выставят дозорные катера, которые начнут топить наши «пироги». Тягомотина начнется — против мониторов самым опасным оружием могут стать исключительно мины, включая и заграждения, и те, что «прицепят» к бортам «боевые пловцы». Но сейчас о том нам не стоит думать, хотя мысли следует все время держать в голове.

Мартинес усмехнулся, губы искривились — как никто другой моряк прекрасно понимал, насколько опасны броненосцы в реке. И пока они есть у императора, война будет продолжаться — мониторы вроде последней надежды державы, или припасенных шулером в рукаве тузов. Слишком велик бразильский флот — полсотни вооруженных пароходов, от фрегатов и корветов до канонерских лодок, и две с половиной сотни орудий на палубах. Это много, чудовищно много — в парагвайской флотилии осталось меньше десятка пригодных к бою кораблей, все остальные пароходы используются исключительно транспортами. И орудий меньше полусотни, из них бомбических пушек всего полудюжина, на трех речных корветах установленных. Два морских шлюпа, каждый в девятьсот тонн водоизмещения, сейчас в Асунсьоне вооружают пушками в тридцать-сорок фунтов, это все, что осталось из «серьезных» стволов. Гладкоствольные орудия уже не отливают в «Ла-Росаде», в виду их ненужности, нарезные пушки изготовить не в состоянии из-за технологических трудностей — тут нужна хорошая сталь. И теперь на заводе занимаются исключительно боеприпасами, особенно требуются снаряды к четырехфунтовым пушкам Круппа, привезенного из Пруссии БК попросту не хватит. Потому с легким сердцем можно было пожертвовать частью старых орудий, «подарив» их неприятелю, хотя «жаба душила» — лучше было бы пустить их на переплавку.

— Я очень на тебя надеюсь, Алехандро, — голос Лопеса заметно дрогнул, диктатор впервые перешел на «ты», сдавив ему локоть пальцами. И говорил негромко, чуть склонив голову.

— Если кто и сможет одолеть «Тройственный альянс» так это только ты, никому больше такое не по силам. Ты всего полгода как здесь, и уже многое изменилось, и в лучшую для нас сторону, это заметно. Надеюсь, что добьешься победы, верю в это всем сердцем — тебя сам господь послал мне, протащив через «задницу дьявола». Ты знаешь, как воевать надлежит, и что для этого нужно сделать. А если для победы потребуется истребить всех банкиров и латифундистов, как ты говоришь — «превратить войну империалистическую в революционную» — только скажи. И мы поднимем народ — аргентинцы этого только и ждут, да и приход испанской эскадры в наши воды многих взбудоражил — на западном побережье тоже начинается большая война. Мы накануне больших перемен, Алехандро.

От слов диктатора Мартинес замер, у него впервые появилась мысль о том, что Лопес начинает склоняться к идеям «Боливарианского союза»…

Речной порт в Асунсьоне имел всю необходимую инфраструктуру, и со зданием таможни — при Лопесах столица быстро отстраивалась, превращаясь в приличный по европейским меркам город, пусть и провинциально выглядевший…

— Проклятые трусы, они только умеют, что нападать исподтишка, желая ударить в спину. Но не желают сражаться с нами лицом к лицу, как подобает мужчинам, дорожащим своей честью!

Командующий 2-й эскадрой бразильского императорского флота, зеленые полотнища которого были подняты на мачтах, контр-адмирал Франциску Мануэль Баррозо да Сильва в раздражении стоял на шканцах своего флагманского корабля, сильнейшего в здешних водах, пусть и речных. Стальной фрегат «Амазонас» водоизмещением тысячу восемьсот тонн был построен в Англии тринадцать лет тому назад. Мощные паровые машины почти в пятьсот лошадиных сил вращали бортовые колеса, и могли дать приличную скорость в десять узлов, вот только развивать такой ход на реке было крайне опасно — корабль имел большую осадку, и после Росарио приходилось идти по Паране осторожно, чтобы не сесть на одну из многочисленных мелей. После перевооружения на два 70-ти фунтовых нарезных английских орудия Уитворта и при установке четырех 32-х фунтовых гладкоствольных орудия, флагман был сильнейшим в эскадре, составленной из двух дивизий — его и командора Жозе Секундину де Гоменсору, напрямую подчиненного как командующему. В состав его 2-й дивизии входил также корвет «Парнаиба» в шестьсот тонн водоизмещения, и три канонерские лодки, те были поменьше — в четыреста тонн. Но все корабли относительно новые, причем винтовые, и вооружены неплохо — на каждом по паре бомбических 68 фунтовых орудий и от двух до четырех 32-х фунтовых, плюс на корвете еще одна нарезная 70-ти фунтовая пушка. Крупнокалиберные орудия могли разнести в ошметки не то, что деревянные, даже железные корабли парагвайцев, общее число которых по данным разведки было незначительно, с десяток наскоро вооруженных мелкокалиберными орудия колесных пароходов, в то время как у бразильцев все винтовые кроме флагмана.

Стоящие рядом на якорях корабли 3-й дивизии тоже представляли собой внушительную силу — два корвета и канонерская лодка в шестьсот тонн водоизмещения, а шлюп «Ипиранга» вдвое крупнее — и на каждом из них по семь орудий, и вес залпа практически равный 2-й дивизии, хотя в ней на вымпел больше. К тому же перед выходом все восемь кораблей получили дополнительную защиту своих деревянных корпусов — частичное бронирование железными листами и угольными ямами, прикрывавшими борта. И хотя в европейских странах уже вовсю строили стальные корабли, позволить себе такие расходы Бразилия не могла. А потому в Адмиралтействе прибегли к импровизации, и теперь эскадра наголову превосходила парагвайскую флотилию, имея в общем залпе четыре нарезных 70-ти фунтовых и двенадцать 68 фунтовых бомбических пушек, и в виде «приятного» дополнения еще четыре десятка 32-х фунтовых стволов.

С таким внушительным арсеналом на кораблях своей эскадры бразильцы буквально жаждали генерального сражения, рассчитывая уничтожить ничтожные силы парагвайцев в одном решительном сражении. К тому же имелись несколько вооруженных мелкокалиберными орудиями (до 12–18 фунтов) пароходов, что прикрывали многочисленные транспорты, перевозившие войска, и сейчас находившиеся у захваченной крепости в устье Параны, да наблюдающих на самом впадающем в нее Парагвае за неприятелем. А в резерве стояла парочка аргентинских канонерок — корабли слабо вооруженные, и настолько ветхие, что не то что бой, плавание на спокойной реке было опасно — того и гляди, сами по себе потонут. Так что президент Митре сделал разумный выбор, вовремя присоединившись к «альянсу». С тремя имеющимися у Аргентины канонерскими лодками и несколькими вооруженными пароходами воевать против империи стало бы безумием — эскадра разнесла бы столицу Буэнос-Айрес в щебенку, большой город на побережье представлял собой прекрасную мишень, и практически не имеющую защиты.

Да и армия у временного союзника так себе — всего семь пехотных батальонов и восемь кавалерийских полков, большая часть которых вела бесконечную войну на юге с воинственными индейцами. Однако объявили мобилизацию Национальной гвардии, набрав с необычайным трудом пятнадцать тысяч человек — на войну с парагвайцами аргентинцы не рвались, считая ее братоубийственной, и виня во всем президента Митре, что вступил в союз с империей, несмотря на давнюю вражду с ней. Но армейские ополченческие части, в большинстве своем столичные воевали сейчас с парагвайцами умело и храбро — все же давние счеты, со времен войны конфедерации. Да и сам президент по договоренности возглавил союзную армию, хотя в его полководческих талантах сомневались. Но тут дело насквозь политическое — под начало генерала Митре не встанет, а бразильский император на войну не прибудет, слишком много чести для Лопеса.

Зато уругвайский президент Венансио Флорес охотно отправился в Коррьентес, со всей своей немногочисленной армией в четыре батальона с президентским эскортом и тремя конными «полками», каждый из которых являлся не более, чем усиленным эскадроном. Всего набралось до трех тысяч солдат и офицеров, храбрых и вполне надежных, исключительно сторонников «алых», которых бразильская армия и привела к власти. Им есть что терять — если победят парагвайцы, то их сторонники «бланкос» моментально сведут счеты, вырежут без всякой жалости своих недавно торжествующих врагов, да и живущим в Уругвае бразильцам не поздоровится.

А вот отправленный на войну тридцатитысячный бразильский экспедиционный корпус состоял главным образом из спешно набранных и подготовленных «волонтеров родину», что в большой массе вступили в армию с началом войны — каждому был обещан после войны надел земли. В ряды войск также включили негров — каждого хозяина обязали отправить на войну своих чернокожих, каждому обещали свободу и надел земли. Чтобы избежать тяжкого труда на плантациях, ведь европейским странам требовался сахар, хлопок и кофе во все возрастающих объемах, в армию хлынул поток «живого имущества», сами хозяева старались как можно быстрее направить своих рабов на войну, чтобы повязать кровью. И на то были веские причины — общество латифундистов ощутило страх.

Дело в том, что парагвайцы уже практически заняли весь штат Мату-Гросу, и то, что они там сотворили, являлось ужасным бедствием — декретом Лопеса все рабы получили свободу с наделом земли. А еще крестьяне из арендаторов и батраков также стали владельцами обширных участков, и кроме того им передали имущество упраздненных и реквизированных латифундий, из которых изгнали владельцев и их надсмотрщиков. Нет, парагвайцы никого не убивали и не грабили, но многие из несчастных владельцев были убиты взбунтовавшейся чернью, и вот это устрашало власти Рио-де-Жанейро не на шутку. О такой «революционной войне» в императорском окружении никто не подозревал, и теперь, когда слухи о том стали расходится кругами по всей стране, всполошились.

В газетах стала нагнетаться истерия с призывом покончить с «парагвайскими разбойниками», а лучше вообще ликвидировать саму страну, разделив ее по «справедливости» между победителями согласно вкладу каждого из них. Понятно, что Бразильская империя осталась бы в солидном выигрыше, претендуя на три четверти территории. Лопеса именовали новым «Робеспьером», иногда и «Бонапартом», памятуя о том, что в свое время первый император Франции вообще-то служил Конвенту и Директории, и отличился в подавлении восстания роялистов — это позже его взгляды переменились. И нужно было поторопиться — во многих штатах очень много рабов, и если эти ленивые твари, которых нужно постоянно подгонять, взбунтуются, то жди большой беды. К тому же к ним могут примкнуть бедняки из фавел, им лозунги Лопеса о «братстве народов» — придумал же такую дурость — пришлись явно по душе. Да и все две аргентинские провинции «междуречья» наводнены агитаторами и шпионами диктатора, к тому же в Коррьентесе много жителей из гуарани — они очень косо смотрят на интервентов, и абсолютно не собираются воевать против Парагвая. За войну ратует только один губернатор, назначенный недавно Митре, его верный ставленник.

— Если мы не выжжем эту язву, жди беды. Она как зараза начнет расползаться во все стороны, и захлестнет…

Адмирал Баррозо тяжело вздохнул — не такой ему виделась война с Парагваем. Штат Мату-Гросу был потерян в первые два месяца войны — удержать сильно отдаленную от любых коммуникаций провинцию невозможно, в то время как противник в любой момент мог перебросить туда подкрепления. Жаль, что пришлось потерять штат, к тому же парагвайцы захватили там несколько пароходов, но никто не сомневался, что в самом скором времении Лопеса заставят принять ультиматум — ведь не идиот, чтобы сражаться против трех стран, в каждой из которых жителей намного больше. Но теперь ясно, на что рассчитывает этот коварный безумец — вызвать внутреннее потрясение, спровоцировать выступление черни и рабов.

Дьявольский план, и только сейчас и он сам, и генералы, и даже император начали осознавать, насколько опасен этот дорвавшийся до власти «революционер», а таковые все парагвайцы. Провинция Коррьентес буквально наводнена его агитаторами и шпионами, везде распространяются прокламации и листовки с призывами Лопеса прекратить войну против его страны, которую начали в интересах латифундистов, рабовладельцев и европейских банкиров. Доводы вполне понятные и обоснованные, но тем и опасные — в них написано, что рабы немедленно отпускаются на волю и вместе с батраками получают достойную компенсацию за тяготы труда из имущества плантаторов. И что страшно — написано весьма доходчиво на двух языках — португальском и испанском, и уже внесло смуту в умы.

— Того и гляди, и через три недели у меня на кораблях мятежи начнутся, — пробормотал адмирал, оглядывая стоящие на якорях корабли эскадры. Хотя наступила «зима», но в тропиках это понятие относительное, но изнуряющей прежде жары не было, а по утрам река покрывалась густым туманом. На ночь экипажи размещались в Коррьентесе, и по утрам возвращались на эскадру, что стояла неподалеку от города в устье маленькой речушки Риачуэло. Будь его воля, он бы обязал всех постоянно находиться на кораблях, но матросы устали и требовали отдыха. А в городе неизбежно попадали под агитацию местных жителей, которые были настроены неприязненно. Да еще пропагандисты — их порой ловили, расстреливали или вешали, но ничего поделать было нельзя, к ним начали прислушиваться. Потому на военном совете было решено захватить парагвайские укрепления на левом берегу Параны и начать наступление на Умаите — без взятия этой твердыни никак не обойтись. Она запирает реку цепями и береговыми батареями, и не дает проходить вверх по течению к Асунсьону. Он уже раз побывал здесь, десять лет назад пришла бразильская эскадра для демонстрации флага. Но прорыв был невозможен, пришлось вставать на якорь — пропустили только один корабль с посланником для переговоров. А сейчас по докладам шпионов крепость значительно усилили и там находится чуть ли не половина парагвайской армии. И практически весь флот, который трусливо прячется и не собирается выходить на битву. А жаль — в победе над противником сам Баррозо нисколько не сомневался, уповая на мощь корабельных пушек.

— Пусть Митре со своими войсками начинает наступление, хоть чем-то надо занять армию, иначе начнется разложение. Никто не хочет воевать — но надо заставить, а там сами втянутся.

Адмирал долго служил, и хорошо знал, о чем думают нижние чины армии и флота. Одно дело громкие заявление политиков или рвущиеся на войну молодые энтузиасты, уходящие умирать под рукоплескания женщин. Но сама война это не подвиги, это тяжкий труд и смерть для многих, причем куда чаще от тягот и болезней, чем от оружия врага…

Солдаты бразильского императора Педру II — война оказалась для них страшным испытанием, поток энтузиастов скоро иссяк, и пришлось прибегнуть уже к насильственной вербовке…

— Сеньоры, завтра придет тот день, который решит судьбу нашей родины. Мы одолеем неприятеля, в этом у меня нет сомнений, хотя бразильская эскадра насчитывает вдвое больше тяжелых орудий. Но у нас имеются «миноносцы» — от успеха атаки трех десятков «пирог» напрямую зависит исход генерального сражения. Если удастся подорвать хотя бы половину вражеских кораблей, то победа обязательно будет за нами — в равных силах мы можем устроить морякам Бразильской империи знатную трепку. Учтите, сеньоры — оставшись без кораблей и транспортов, войска интервентов попадут в фактическое окружение, и с ними будет покончено.

Мартинес обвел взглядом сидящих в салоне флагманского «Тикаури» командиров кораблей и офицеров флота, лица которых были необыкновенно торжественны. Все прекрасно понимали, что есть значительное неравенство в силах, но парагвайцы рвались в бой, причем первый в их жизни. Вывести против неприятеля планировалось три речных корвета в пятьсот-шестьсот тонн водоизмещения — флагманский «Тикаури», единственный корабль специальной постройки, приведенный из Англии, и пара чуть более крупных таких же колесных пароходов, почти однотипных — но «Парагуари» с железным, а «Игурей» с деревянным корпусом. По составу своего вооружения из двух бомбических крупнокалиберных орудий и двух 32-х фунтовых пушек, они мало в чем уступали кораблям противника, имея практически равные залпы. За пять месяцев все эти три корвета были значительно переделаны, и теперь могли гораздо успешней сражаться с неприятелем. И хотя железных листов на дополнительную бронировку не имелось, а изготовить на заводе «Ла-Росада» не сумели, из положения вышли с помощью импровизации. В стране произрастало множество деревьев с необычайно твердой древесиной, ее и использовали для устройства коффердамов — узких водонепроницаемых отсеков вдоль бортов, на случай пролома внешней обшивки тяжелыми бомбами. Зато вторую стенку вражеские ядра пробить не в состоянии — проверили стрельбой, построив для учебных стрельб специальный отсек. Так что выход из строя паровых машин под обстрелом можно исключить, опасны только обычные поломки, куда от них денешься. Но тут укрепили угольные ямы такими же дополнительными стенками — теперь все три корвета можно было считать «условно бронированными». К ним добавили два небольших винтовых корабля, с деревянными корпусами, вдвое меньших по водоизмещению, чем тот же «Такаури», которые являлись обычными канонерскими лодками, также частично «бронированными». «Сальтос Ориентал» и «Ибера» изначально имели по четыре 18-ти фунтовых пушки, поставить стволы крупного калибра на них было невозможно, даже не пытались.

Вот к этому отряду из пяти боевых единиц прикрепили единственное посыльное судно — авизо, тоже винтовое, вроде как «мальчик на побегушках». «Пирабебе» с железным корпусом и паровой машиной добротной английской постройки легко выдавал двенадцать узлов, отчего парагвайцы тут же стали называть кораблик «летучей рыбой». Вот только ему досталась всего пара 18-ти фунтовых пушек — в полторы сотни тонн водоизмещения много орудий не втиснешь, как не старайся.

Но все эти шесть кораблей, что готовились к генеральному сражению, получили по одной скорострельной шестифунтовой нарезной крупповской пушке, установленной в носу на специальном станке, с внушительным сектором обстрела в три четверти круга. Способность выдать шесть выстрелов в минуту произвела на моряков потрясающее впечатление — теперь можно было поражать вражескую пехоту на солидном отдалении в пару миль, применяя против нее гранаты и шрапнель.

Самым сильным являлся второй отряд, вот только задействовать его в генеральном сражении изначально не предполагалось, кроме момента, когда дела совсем плохо пойдут. В него включили два перевооруженных шлюпа, в полтора раза более крупных, чем корветы, пришедших с грузом пушек Круппа, уже вооруженных и зачисленных в состав флотилии. С ними такую же винтовую шхуну «Эсмеральда», чуть меньшую по водоизмещению, в семьсот тонн, что привезла две тысячи нарезных винтовок «энфилда», успев проскочить перед самым носом бразильцев и аргентинцев. И последним не удалось вооружить свою армию «трофеями» — ведь в реальной истории им удалось захватить единственный, по-настоящему предназначенный для морских плаваний, парагвайский корабль. Купленные шлюпы вооружили парой 68 фунтовых бомбических орудий и поставили еще по четыре 32-х фунтовых, превратив во вполне достойных «конкурентов» бразильским кораблям. Шхуне досталось только четыре 32-х фунтовых орудий и столько же 18-ти фунтовых пушек, и на этом количество имеющихся стволов сократилось до нуля. Ведь бомбические пушки сняли с барж «чато», а 32-х фунтовые с крепостных батарей Умаите, передав для восполнения убыли все имевшиеся на флотилии орудия, полностью разоружив пароходы, переведенные теперь в разряд транспортов. На них даже начали заново устанавливать надстройки, снятые по приказу диктатора перед началом войны, когда тот произвел всеобщую мобилизацию не только людей, но и колесных пароходов, не просчитав последствия своего торопливого решения. К тому же даже гладкоствольных пушек на хранении в арсенале было недостаточно, отчего вооружали «лоханки» даже восьмифунтовыми пушками, совершенно бесполезными в бою против бразильских корветов и канонерских лодок. Но то от отчаяния и чувства полной безнадежности, когда сообразили, что заказанных в Англии и Франции броненосцев не видать как собственных ушей. Но нужно отдать «хефе» должное — сделав ставку на флотилию, он решился снять орудия с батарей Умаите, прекрасно поняв насколько важно единообразное вооружение кораблей. Разнокалиберные пушки лучше поставить за брустверами, тем более вражеского прорыва по реке пока даже в отдаленной перспективе нет.

— «Пироги» атакуют неприятеля через четыре с половиной часа после полуночи — это время потребуется для подкрадывания к противнику, который проявляет удивительную беспечность. Но всерьез учитывать, что наше нападение просмотрят, нельзя. К тому же начнет опускаться туман, и «миноносцы» получат дополнительные шансы на проведение подрыва. Я сам поведу первый отряд «пирог» к устью Риачуэло, прикрываясь островами по правому берегу, и главной целью нападения является флагманский фрегат «Амазонас». Теньенте де навио Роблес нападет со своим отрядом «миноносцев» на стоящие у Коррьентеса канонерские лодки неприятеля, по расчетам атака будет одновременной. И как только станут слышны подрывы, эскадре следует набрать ход и направится к вражеской стоянке.

Мартинес остановился — в комнате сгустилась тишина, все офицеры слушали командующего очень внимательно. Хотя каждый знал «свой маневр» — действия давно согласованы, проведено несколько учений, и командир каждого корабля получил четкие письменные инструкции. Но бой первый, а воюют живые люди, и возможны всяческие метаморфозы. Поэтому он сейчас и проводил это совещание, чтобы еще раз встряхнуть людей и вселить в них уверенность в успехе.

— Дон Педро, вы с корветами и крейсерами нападаете на вражеские корабли, выбирая не подорванные минами. И не жалеть колеса — сваливайтесь на абордаж при малейшей возможности, благо морскую пехоту мы достаточно хорошо подготовили как раз на такой случай. Надеюсь, бой сильно не затянется — там только вахтенные, а с берега не успеют прибежать на помощь. Но крейсерам идти на абордаж только в крайнем случае — корабли должны невредимыми спуститься вниз по Паране, и выбраться в Ла-Плату. Там стоят бразильские корабли, и бой превратится в прорыв в океан. А на поврежденном корабле это будет сделать гораздо труднее.

Пустить сразу три парагвайских «алабамы» на бразильское побережье было второй составной частью плана. Корсары могли нанести по Бразильской империи сильнейший моральный удар, не говоря о серьезных экономических издержках. Кроме того, власти в Буэнос-Айресе неожиданно осознают, что любая торговля станет для них невозможной, да что там — сама столица окажется под угрозой обстрела. А ведь в Уругвае сторонники «бланкос» хоть и пришиблены, но появление парагвайских кораблей в Ла-Плате для них станет знаковым событием. Есть еще множество нюансов, не менее важных — так что именно прорыв крейсеров должен стать обязательным продолжением генерального сражения. Тем более, на реке нет для них препятствий, никто не выставил пушки на берегу — о таком возможном варианте действий парагвайцев союзники и не подумали.

— Учтите, сеньоры — постарайтесь не терять на абордаже людей, пусть стреляют из винтовок, но лучше пускать в ход «дробовики», картечь сделает свое дело. Гранаты метать в крайнем случае, не хватало еще чтобы подрывы произошли, там ведь пороховые картузы будут рядом с пушками на палубе. А нам вражеские корабли нужны в неповрежденном состоянии, ведь любой трофей гораздо дешевле построенного, а тем более покупного.

Офицеры дружно заулыбались — своевременная шутка командующего моментально разрядила обстановку. Алехандро в эту минуту осознал, что мандраж перед боем у многих пройдет, хотя потряхивать будет, куда без этого. Но все уверены в успехе, и бразильский флот их не страшит, хотя у неприятеля вдвое больше стволов самого «серьезного» калибра — свыше тридцати фунтов. Но нужно сражаться именно сейчас, воспользовавшись наиболее выгодным моментом — генерал Уркис решил выступить против президента Митре, но ему нужен «толчок», каким должна стать речная победа. Да и противник уже «расслабился» — все же тропики даже «зимой» прекрасны, самое комфортное время года в здешних местах.

— Канонерским лодкам в бой вступать только с вражескими пароходами, если те подойдут от Итапиру. С 18-ти фунтовыми пушками делать в сражении нечего, и кроме проломов в собственных бортах иного не будет. Слабоваты пушки, чтобы причинить ущерб неприятельским корветам. Авизо действовать по обстановке, но первым делом забрать меня с «миноносца» и доставить на флагманский «Такаури».

Мартинес говорил уверенно, хотя шансы на такой оптимистичный расклад трезво оценивал как «фифти-фифти». Но у других «миноносников» они еще меньше, причем намного — шестовая мина опасна для любого неприятельского корабля, но ее подрыв в большинстве случаев захлестнет атакующую лодку, с весьма вероятной гибелью гребцов и минеров. Но об этом не пристало говорить — тут есть место, как подвигу, так и гибели, а потери оценивают не больше, чем обычные для любой войны издержки…

Флагман парагвайской флотилии железный корвет «Такаури», построенный в Англии — и единственный корабль, что изначально строился в военных целях…

— Вроде пришли, непонятно только куда. Вроде остров, Коррьентес огнями светится, вполне хорошо различается. Вот только туман наползает, от воды поднимается. Будь на мостике, все было бы видно, но даже стоя с лодки трудно разобраться. Ладно, сейчас все выясним — поднимите меня, парни, да за лодыжки держите крепко, лодка раскачается.

Мартинеса тут же подхватили четверо — два дюжих морпеха, что были гребцами, да оба его флаг-офицера, Лопесы — Аневито, дальний родственник диктатора, да Эмилиано, его внебрачный сын — крепкий парень восемнадцати лет, и хорошо образованный при этом, сообразительный. Морскую службу «тянет», и хотя трудно парню приходится, но «марку» держит, не жалуется — он в равных условиях с другими, своим первым офицерским чином не прикрывается, понимает, что ему не соответствует. Но еще полгода и хотя бы пара боев, «пороха понюхать», и «коммандос» выйдет добрый по нынешнему времени и меркам, понятное дело.

— А, вон они голубчики, все стоят, — Алехандро разглядел темные силуэты нескольких кораблей, и хоть на них огни были потушены, но на берегу светились, да еще какие-то обалдуи очень вовремя запалили пару костров. Но не шпионы — они как раз не могут знать точное время начала атаки. И оглядывая вражескую эскадру, принялся считать их, как научила в детстве матушка, часто в разговорах переходящая с ним на русский язык.

— Раз, два, три, четыре, пять — я иду искать. Кто не спрятался, я не виноват, отыщу и утоплю.

Последнее слово было лишним — прорвались эмоции. Все же плавание заняло четыре часа, длинная вереница «пирог», прижимаясь к берегу, проскочила мимо вражеского дозорного парохода, который спешно отходил от берега на безопасное расстояние. Просто морпехи, вооруженные винтовками с «оптикой», начали отстреливать членов команды, причем с обоих берегов сразу. Так было всегда — если бразильские суда попытались входить в Парагвай, по ним стреляли егеря, «охотники на двуногую дичь». А последнюю неделю уже вовсю палили шестифунтовые «изделия» Круппа, и уже раз поразили вражеский корабль гранатой — этого хватило, чтобы бразильцы перестали нахально приближаться, и держались уже опасливо. Вот этим моментом флотилия «миноносцев» и воспользовалась — специально построенные гребные лодки, с десятком гребцов на каждой, по пятерке на борт, прошли вдоль правого берега, выйдя из протоки, где прятались. На веслах сидели морские пехотинцы, ведь раньше на галерах, когда избавились от рабов, для участия в абордажах предназначались именно они.

— Опускай меня, теперь знаю куда идти. Через четверть часа тут будет весело и жарко. Так что нападаем, а пока отдыхайте.

План атаки был прост — сблизится с противником и подорвать вражеский корабль. А там воспользовавшись возникшей суматохой или уйти, либо уже действовать по обстоятельствам, в последнем случае командиры отрядов, в каждый из которых входило по девять «пирог» с шестовыми минами, и флагманский «миноносец», подают сигналы фальшфейерами. А вот ему самому, как временному командиру «минного дивизиона», и двум другим офицерам, что возглавляли каждый свой отряд, надлежит запускать в небо парочку сигнальных ракет с той или иной комбинацией цветов для большей понятности. Все эти средства уже вошли во флотский обиход, немало усовершенствованные, однако все же серьезно уступали современным образцам, да и стоили необычайно дорого.

Три «девятки» были тем самым «расходным материалом», на каждой «пироге» находилась полное отделение морских пехотинцев. Десяток на веслах, сержант командовал и отбивал такт, а еще трое солдат с капралом выдвигали шест с накрепко установленным на конце оцинкованным бочонком с порохом. Перед тем капрал должен был произвести небольшую манипуляцию — вставить в «гнездо» трубку из толстого стекла с серной кислотой и закрыть ее пробкой. Весьма нехитрая манипуляция, не требующая никакой подготовки. А дальше все просто — при выходе на цель капрал направлял длинный шест в борт вражеского корабля чуть ниже ватерлинии примерно на метр. При ударе «бойком» в виде железного штыря с плоской «головкой», острие того разбивало стекло детонатора — происходило внутри возгорание от воздействия кислоты на стопин, огонь перекидывался на порох, и меньше чем через секунду после удара следовал взрыв. А там как кому повезет — но шансов уцелеть было до прискорбности мало.

Но три лодки были совсем другими, более вытянутыми — по семь пар весел с каждого борта, гребли и капрал со своими «шестовиками», оттого и скорость была чуть больше. Зато вместо шеста в носу была установлена двенадцатидюймовая труба, в которой находилась торпеда, вернее сигарообразная «метательная мина». Небольшой пороховой заряд вышибал ее из аппарата, перед этим раскручивался винт, и с дистанции в семьдесят ярдов эта штука могла уничтожить на реке любой корабль, если попадет, конечно. Взрыватель должен сработать, их многократно проверяли, понеся уже две потери, и вроде оснований для беспокойства нет. Обслуживали «адскую трубу» уже два «нормально подготовленных» минера — сержант и капрал, а на самой лодке имелись три-четыре «пассажирских» места для командира отряда и чинов сопровождения, включая сигнальщика-горниста. Но удалось построить только три нормальных миноносца, тех самых «торпедных бота», пусть и примитивных, но для боя в реке смертельно опасных. А весельная лодка во многом выигрывает перед паровым катером, которые вовсю использовали бразильцы, и главный параметр скрытность — ночью нет шума от работы машин, и не валит из трубы густой черный дым, который днем легко увидеть с большого расстояния. Одна беда — человек плохая замена мотору, и долго грести не в состоянии, требуется отдых.

Да и шестовые мины «ударного действия» установили не просто так, а от великой нужды. Алехандро попытался все максимально упростить — дело в том, что гальванических батарей не имелось, не забирать же их у телеграфистов. Та же беда с проводами — их протянули по стране, но чтобы перебросить через реку в аргентинский город Коррьентес «ресурса» не хватило. Раньше новости распространялись долго — от Буэнос-Айреса до Асунсьона пароходу идти неделю. Но тут стало легче — доходили телеграммы, пусть и с «пересадкой», но с началом войны оборвалась единственная ниточка, соединявшая Парагвай с миром. Получить требуемое оснащение стало невозможным делом в условиях плотной блокады, а в соседнюю Боливию, что сейчас вполне лояльная к Парагваю, нормальных дорог нет.

— Правь на флагман, — коротко приказав сержанту, Алехандро поднял руку, ориентируясь на свой компас — определил азимут, когда взирал сверху. Целью избрал самый крупный корабль — фрегат «Амазонас», что возвышался на реке настоящим исполином. Вот его вышибать нужно первым — на нем команды четыреста душ, треть на вахте, когда на корветах и канонерских лодках по семь-восемь десятков членов экипажа. Так что любую приближающуюся «пирогу» может встретить град ружейных выстрелов, и шансов подвести мину под борт будет ничтожно мало. Просто перестреляют гребцов, а без хода атакующая «пирога» превращается в мишень. Да еще сама мина нешуточная угроза для экипажа — любая пуля пробьет обшивку и может последовать взрыв. Но если опустить ее в воду, то вероятность гибели значительно увеличивается, примерно две из трех лодок заранее обречены. И «миноносец» имеет не больше шансов на выживаемость — скверно, конечно, но ставки слишком высоки. Да и ценность настоящего военного корабля даже с десятком «пирог» несопоставима по своей стоимости и значению — тут как говориться, «дешево, но сердито».

— Пошли, грести тихо, может быть, и без шума подкрадемся. А туман помешает нас разглядеть, только когда очень близко подойдем…

Мартинес не договорил, но и так понятно, что может случиться. От пули камуфляжная куртка плохая защита, как и черная роба минера или матроса, а ядро просто разломает борт, если попадет, про бомбу и думать страшно — разнесет в лохмотья все доски, в щепочки превратятся. Так что лучше всего тихонько подкрасться, и пустить мину под борт — такого «подарка судьбы» бразильцы явно не ожидают. Лучше в носовую часть — теплилась надежда, что в таком случае хотя и будет пробоина, но котлы с колесами не пострадают, деления на отсеки тут нет, о борьбе за живучесть во время подрыва самые смутные представления, к тому же ночь и на фрегате только вахта. Так что вражеский корабль быстро затонет, причем у него всего несколько футов под килем, даже «счастливых» семи не наберется. И главное — можно будет заделать пробоину — ныряльщики есть, прикрыть «пластырем», подвести пароходы и начать откачивать воду помпами. А там довести в Асунсьон и поставить на ремонт — такой трофей на весь мир произведет впечатление…

— Тьфу ты, нельзя делить шкуру неубитого медведя, — сквозь зубы пробормотал Алехандро, кляня себя в три погибели. Как мальчишка о подвигах размечтался, не время о таком думать. Результат нужен, результат, и при этом в живых остаться — мертвая тушка ему самому не нужна, особенно в самый нужный момент. Он мог бы не пойти в эту атаку, не дело командующего флотилией в «рукопашную» бросаться на утлом челне на боевой фрегат. Вот только вся штука в том, что сейчас его воспринимают хоть и за «своего», к иностранцам полного доверия пока нет, нужны для этого годы, как говорится «пуд соли съесть», но считают «выдвиженцем» всемогущего «хефе». И хотя определенный авторитет он самостоятельно «заработал», но необходимо показать храбрость и одержать «личную» победу, тогда доверие всех матросов и офицеров будет полным, как и безграничное уважение. А это многого стоит, особенно когда ты знаешь, чем на самом деле может окончиться эта война для страны, проигранная уже после сражения при Риачуэло…

— Налегай на весла, налегай. Мину к пуску товсь!

Охнув, яростно произнес Алехандро, когда «покрывало» тумана стало редеть, и появился «просвет», а в нем массивный корпус трехмачтового фрегата с огромными колесами по бортам всего в кабельтове, левее по курсу впереди — атака шла под небольшим углом, он правильно вывел миноносец, где-то сзади шли «пироги» — все пока происходило по плану. Но идти вблизи вражеской канонерской лодки было смертельно опасно, в любой момент вахтенные могли их заметить, и прогремит убийственный залп. Все тело покрылось липким холодным потом — ожидание внезапной смерти страшная штука, не каждый справится с нервами. И тут сердце екнуло, Алехандро понял, что наступил самый решающий момент. На «Амазонас» никакой суеты — такое ощущение, что вахта спит, а не бдит.

И он яростно произнес, теперь счет пошел на секунды:

— Левыми загребай, правыми «бань». Торпедой — пли!

Этой команды ждали все — долгие и утомительные тренировки сделали свое дело. «Миноносец» повернул на боевой курс, и через несколько секунд его сильно встряхнуло — раздался хлопок, и «сигара Лопеса» тяжело выпала из аппарата. И тут же целеустремленно направилась к вражескому фрегату, он ее хорошо видел, как и след торпеды. И держал взглядом до того момента, когда со страшным грохотом рвануло, яркая вспышка ослепила, навалилась чернота, и он не удержавшись на банке, повалился на спину…

Чего только не придумали изобретательные янки и дикси в годы своей гражданской войны в первой половине 1860-х годов, сражаясь между собой на морях, заливах и реках…

— Ни хрена себе громыхнуло…

Алехандро быстро пришел в себя, крепко выругавшись — в минуты напряжения он часто переходил на русские слова, которые при сеньоритах и детях произносить не принято. Но эффект минной атаки оказался поразительным — произошел взрыв чудовищной силы, хотя заряд слабоватый вроде — всего-то два десятка килограмм нитроцеллюлозы, зато ощущения неописуемые. Да и вражескому фрегату этого вполне хватило — даже показалось, что «Амазонас» чуть ли не подпрыгнул на месте, видимо, глубина под килем на самом деле небольшая, и взрывная волна отразилась под днищем.

Дело сделано, он остался в списке живых, «миноноска» не пострадала, и пора удирать отсюда со всех ног, вернее с весел. Ведь через минуту комендоры фрегата окончательно очухаются, и начнется такое «веселье», что мало не покажется. И судя по истошной стрельбе со всех сторон, атакующие «пироги» получили от бразильцев отпор — и многие отправятся на дно вместе с разбитыми лодками, но такова планида.

Он уже хотел отдать приказ на бегство, но тут вспомнил, что во время взрыва уловил краем зрения нечто, очень важное. Машинально взглянул на «Амазонас» и понял, что зацепило внимание — адмиральский флаг на мачте, значит, контр-адмирал Франциску Баррозо находится на корабле. А еще понял, что не ошибся в своем предположении — глубины под фрегатом оказались на самом деле небольшими, нос корабля погрузился на метр и замер, уткнувшись в грунт. А так как в пробоину продолжали вливаться тонны воды, то потихоньку и корма «приседала», корабль не тонул, он осел в речной ил, а над водой высились орудийные порты — борт ведь высокий. водоизмещение отнюдь не речное, морское — под две тысячи тонн.

— Парни, гребите к фрегату, винтовки зарядить — мы идем на абордаж! Красные ракеты в воздух, зажечь красные фальшфейеры, пусть атакуют и берутся за мачете. На абордаж, парни, на абордаж! Патриа о муэрте!

Такие слова в эту минуту могли показаться кому угодно откровенным безумием решившегося на смерть человека. Даже вахтенные с «Амазонаса» как только придут в себя после подрыва фрегата, озлобленные его повреждениями, легко справится с десантной партией — два десятка, пусть и отборных головорезов, против полутора сотен экипажа долго драться физически не смогут, их просто ногами затопчут, размажут по палубе. Но тут одна сторона монеты, вторая в том, что оглянувшись, Алехандро увидел, как у борта стоявшей рядом с фрегатом канонерской лодки взметнулся водяной бурун, и разнеслось над рекой эхо от сильного взрыва. Из туманной дымки выскакивали «пироги». И сразу направлялись к стоявшим на якорях бразильским кораблям — таковых было семеро, просто к пяти военным пристроились два колесных парохода, явно транспорты.

Все кругом осветило красным — в небо взметнулась пара ракет, да минеры, оставшиеся без «работы», зажгли алые фальшфейеры. А на реке пошло самое настоящее сражение — теперь атака «миноносцев» началась по широкому фронту, и нарвалась на ружейно-артеллерийский огонь. Но никто уже не остановит парагвайцев, даже сама смерть — воины уже вкусили «вкус победы», торпедирование флагмана видели все, а это не могло произвести впечатление с впрыском огромной дозы адреналина.

Самим Алехандро двигал расчет — абордаж фрегата был не безумием, а необходимостью. Корабль не затонет, слишком велик для реки, и станет своего рода большой несамоходной плавбатареей, пушки в метре над водой. И самое плохое наступит, когда контр-адмиралу Франциску Баррозо удастся удержать управление эскадрой. Тут жди неминуемой беды — даже если удастся потопить половину вражеской эскадры, то оставшаяся часть будет равна по силам всей парагвайской флотилии, и, пожалуй, даже нисколько не уступит за счет крупнокалиберных пушек.

— Патриа о муэрте! Родина или смерть!

Миноноска уткнулась в борт затонувшего фрегата, и морские пехотинцы, побросав весла, стали вытаскивать из-под банок заранее туда положенное оружие — нарезные карабины, «дробовики», а офицеры с сержантом быстро доставали пистолеты, своего рода «ноу-хау» арсенала Асунсьона. Все дело в нарезке гладкоствольных «тауэров» — брак был большой в виду примитивности технологий. Но из одного испорченного ствола получас два коротких, из которых в упор можно было палить картечью — получался «дробовик». Иногда одна из получившихся «половинок» сохраняла сделанную нарезку, то получалась отличная заготовка для пистолета. Стволы и того и другого оружия соединяли попарно, только у «дробовиков» горизонтально, а у «пистолетов» вертикально, а заряжались они патронами с картонной гильзой как охотничьи ружья из его времени, только ударно-спусковой механизм отнимал у мастеров много сил и времени из-за некачественных материалов. Но на «выходе» получилось практически идеальное оружие, которое именовали в будущих временах «обрезом». Из «дробовика» можно была на два десятка шагов хлестануть двумя выстрелами по толпе — картечь находила много жертв, благо сейчас никто кольчуги и кирасы не таскал. К «пистолету» можно было присоединить деревянную кобуру, которая становилась прикладом — тут Алехандро вовремя вспомнил о знаменитом «маузере» и его испанского аналога — пистолета «астра». А тут получался крупнокалиберный штуцер, с которого можно смело стрелять и на три сотни шагов — пуля сохраняла должную убойность. Перезарядка очень удобная, просто «переломил» стволы, гильзы выбросило, и вставляй новые патроны. Полдюжины выстрелов можно спокойно сделать, пока из обычного гладкоствольного «тауэра» один произведут, а потом снова начнут заряжать мушкет, орудуя шомполом.

Удачная импровизация, но она от лютой безысходности — револьверов у парагвайцев катастрофически не хватало, на всю страну двести штук десятка разнообразных конструкций и калибров, с патронами для них жуткая «напряженка». А тут какое-никакое однообразие с унификацией, правда, с руки стрелять из такого «чудо-юдо» можно только в упор картечью — тяжелы эти «дуплексы», но хоть что-то есть у морской пехоты для рукопашных схваток, чем ничего, не считая конечно привычного для всех мачете.

Вся надежда на бразильские и аргентинские трофеи, у них револьверов много, кобуры на ремнях чуть ли не у каждого, а то и по две, как у всадников, а в стычке стрельба в упор эффективнее, чем удар пикой, или рубка на саблях. Янки ведь недаром в конные сшибки никогда не ходили. Да и зачем им такое «геройство», если у каждого всадника под рукой парочка «кольтов». Двенадцать выстрелов можно сделать, оружие надежное, проверенное временем и убийственно верное, при этом по весу с «обрезом» не сравнить, втрое легче выходит, с руки точно бьет…

— Патриа о муэрте! На абордаж, бейте их!

Гребцы уже давно побросали весла, лодку намертво прижали к борту фрегата «кошками», и морпехи, истошно вопя, полезли на планшир, подсаживая друг друга, ощетинившись дробовиками и пистолетами. У всех мачете, у троих как раз на такой случай по трехфунтовой гранате — запалы из кислотных трубок, которые уже вставили в рукояти «колотушек». Просто перед броском нужно повернуть рычажок, что раздавит капсулу, стопин возгорится, пламя подожжет «замедлитель» из куска бикфордова шнура, и через пять-шесть секунд грянет взрыв. На сами гранаты надеты «осколочные рубашки» — как раз для броска в закрытые помещения, где находится противник — таких уголков на любом корабле предостаточно.

— Держись за мной, прикрываешь спину. Кто будет целиться в меня — стреляй немедленно, у тебя карабин. Все, вперед, вперед!

Алехандро повернулся к Лопесу-младшему, глаза которого светились в темноте. Не трус парень, наоборот — чрезмерно горяч, но дисциплинирован. Тут права поговорка, что «не стоит лезть в пекло впереди батьки». Но Аневито впереди, как и полагается флаг-офицеру во время боя — он по положению и присяге обязан прикрывать командующего своей грудью. Сам же Мартинес машинально посмотрел на часы, отмечая время абордажа — искренне удивился, от взрыва прошло меньше двух минут. А морпехи уже на вражеском фрегате, загрохотали «дробовики» и «пистолеты» — эти звуки мало с чем спутаешь, порох звонкий, что ли, и дыма намного меньше, к тому же быстро развеивается — ветерок небольшой, утро обещало быть хорошим. Но то погода, а люди уже спозаранку, не продрав толком глаза, уже умирают в мучительных корчах. И вряд ли кто из них думал, что уже никогда не встретит рассвет, и вчерашний закат, который видели все, для многих оказался последним. Но так всегда на войне, где участь каждого не ясна до его последней минуты, которая означает одно — из списка живых попадаешь в перечень мертвых, и тогда наступает полное забвение…

Алехандро удивился столь философским мыслям, хотя подняться на борт фрегата было всего ничего — минеры живо всех закидывали, слаженно работая парой, а руки сцепив «ступенькой». Этот способ отрабатывали, как и многое другое в этом мире еще неизвестное. Здесь еще не ценили время, все делали неторопливо, а потому сейчас как никогда была важна быстрота, решительность и натиск, так как главное тактическое преимущество во внезапности нападения было достигнуто.

— Ох, мать моя женщина, сколько же вас много!

Мартинес ошалел — на палубе творилось самое настоящее безумие, филиал преисподней на отдельно взятом корабле. Везде валялись трупы, хрипели умирающие, и кровь лилась потоком, отнюдь не фигуральным. Полтора десятка вооруженных до зубов морпехов, прошедших курс обучения в двадцать недель показали, на что они способны — и как оказалось, что на очень многое. Абордаж удался — бразильцы его просто не ожидали. Впавших в ступор вахтенных перебили первыми выстрелами, и, разбившись на «четверки», принялись загонять выскакивавших на палубу бразильцев обратно в корабельное «чрево». Но их было много, очень много, и вниз уже полетели гранаты — громыхнуло, послышались истошные крики смертельно раненных людей. Апокалиптическая картина для несчастных матросов — снизу прет вода, фрегат лег на грунт, а сверху убивают парагвайцы, которые захватили корабль, или, по меньшей мере пытаются это сделать.

— Сдавайтесь, всех перебьем! Падайте на палубу, ладони на затылок! Таких убивать не будем!

Это уже истошно кричал на португальском языке Аневито, а перед Алехандро внезапно откинулась крышка люка, и оттуда полезли бразильцы, мешая друг другу, причем первый с саблей, судя по всему офицер. Пришлось выстрелить в голову, сеньор обмяк, повалился вниз. Но его тело буквально выбросили обратно другие, освобождая себе путь наверх. И на смену протискивались двое, с порядочными тесаками. Пришлось выстрелить со второго ствола, и тут же громыхнул карабин Эмилиано, Аневито же поднял стволы своего «дробовика», пока Алехандро «переломил» пистолет и принялся всовывать два новых патрона. Рядом парень перезаряжал свой карабин, лихорадочно пытаясь вытянуть из патронника заклинившуюся там гильзу. Такое часто бывает, они ведь не латунные, из картона, вот донце и деформирует.

— Альмиранте, они у мостика! Стреляйте, стреляйте!

Мартинес посмотрел и ужаснулся — из темноты перла густая масса, человек двадцать, и самое страшное так то, что лица было невозможно разглядеть, зато хорошо видны белые зубы…

«Разборки» между дикси и янки — одни пытались подорвать броненосец с катера шестовой миной, другие вовремя заметили и применили артиллерию. Кому-то в таких случаях не повезет…

— Да они подрывают наши корабли шестовыми минами! Шлюхино отродье, недостойное дышать рядом с порядочными сеньорами!

С мостика «Амазонаса» контр-адмиралу Франциску Боррозо было хорошо видно, что сейчас происходит с его эскадрой, что подверглась внезапному нападению парагвайцев. Во время подрыва фрегата его свалило с ног — а он просто вышел подышать на мостик, бессонница удел пожилых людей. Падение обернулось сильными ушибами, потом окатило водой, а когда адмирал с трудом поднялся, цепляясь руками за леера, стало ясно, что флагман садится днищем на грунт — вода стремительно заполняла внутренние помещения, видимо пробоина оказалась значительных размеров. С неимоверной горечью пришло осознание, что его корабль, сильнейший на эскадре, теперь находится в крайне плачевном состоянии, и ремонт надолго затянется. Хорошо, что котлы были потушены, иначе бы уже произошел взрыв, после того, как вода хлынула бы в топки.

— Сеньор адмирал, посмотрите — парагвайцы атакуют наши корабли с весельных лодок шестовыми минами!

Как с ним на мостике рядом оказался командир фрегата Теотониу Раймунду де Бриту, адмирал не понял — мундир изорван, лоб рассечен, по лицу стекает кровь. Он же видел, что офицера сбросило вниз взрывом, подумал даже, что придется писать супруге соболезнование, но тот оказался счастливец, чего не скажешь о его корабле. «Амазонас» погрузился в реку и уткнулся днищем в грунт, чуть накренился — хорошо, что глубины тут небольшие, всего чуть больше четырех ярдов, и то местами. А вот к словам адмирал прислушался, и ночь перестала быть темной, она озарилась вспышками выстрелов — били из пушек и ружей. На реке беспрерывно шел грохот — то там, то тут, взметались белопенные султаны у черных корпусов пароходов, и на секунды освещались небеса. Баррозо видел, как один за другим эти дьявольские лодки тыкаются в борта кораблей, и тут же происходит ужасный подрыв — от страшной вспышки слепит глаза.

— «Парнаиба», «Арагуари» и «Мераим» подорваны, сеньор адмирал, — командир «Амазоноса» сохранял хладнокровие, и многое успевал замечать в этом апокалипсисе. — «Игуатеми» вроде отбивается от лодок, три или четыре из них потопила, да, скорее всего, уничтожила, я их не вижу. Парагвайцы атакуют только корабли, суда не трогают…

— Они прекрасно видят колеса, а у нас кроме вашего фрегата, корветы и канонерские лодки винтовые, — Баррозо с трудом вернул себе хладнокровие, адмирала буквально колотило, и в эту минуту он проклинал себя, что не принял парагвайцев всерьез, как опаснейшего противника. В том, что янки воюя между собой, применяют на реках и заливах паровые катера с шестовыми минами знали все моряки — в газетах часто писалось в статьях о таких случаях. Но в голове не укладывалось, что парагвайцы тоже изучают эти случаи, а за отсутствием паровых катеров перешли на обычные весельные лодки. И в отчаянных храбрецах у них нет недостатка — он собственными глазами видел, как разлетались в щепки утлые челны, с которых подводили под борта бразильских кораблей «адские устройства». Так что зря он подозревал врага в трусости — ее не было, зато коварства и хитрости хоть отбавляй. Надо же такое измыслить — внезапно атаковать в «собачью вахту», и не парой лодок, а десятками, да еще воспользоваться при этом обычным утренним туманом. Да, именно десятками, двумя или тремя, не меньше — на всем протяжении реки, от устья Риачуэло до города Коррьентеса шло ожесточенное сражение, и с каждым чудовищным взрывом сердце замирало в груди — Баррозо прекрасно понимал, что главной целью парагвайцев были именно военные корабли, а не простые пароходы, которых было втрое больше. Снабжение большой армии могло обеспечиваться только постоянной доставкой всех необходимых грузов по реке, потому что дорог в этих забытых богом местах не было, ни железных, для вагонов с паровозами, ни грунтовых для повозок…

— Прошу простить, сеньор адмирал, но мое место сейчас на палубе. Нас взяли на абордаж — парагвайцы на баке.

Голос де Бриту прозвучал до удивления ровно, хотя ситуация становилась скверной. Адмирал наклонился, и увидел как раз то, о чем говорил командир «Амазонаса» — как чертики из коробочки на палубе фрегата появлялись фигурки в странной, чуть мешковатой униформе, из зеленой ткани с «пятнами», отчего люди походили на огромных древесных лягушек. Вот только отличие от пресмыкающихся было серьезное — в их руках было оружие, и действовали они слаженно. Донесся звонкий, но властный крик на испанском языке, настолько громкий, что его услышали все столпившиеся на мостике матросы и офицеры, крайне удивленные происходящим.

— Патриа о муэрте! На абордаж, бейте их!

И сразу же все залило алым светом, в небе разгорелись два огненных шара, на стоявшей у борта фрегата лодке размахивали зажженными фальшфейерами. Вот тут адмирал поразился безумной отваге парагвайцев — всего одна лодка, пусть и большая, пошла на абордаж большого боевого фрегата, на котором сегодня находилась половина команды — более двухсот матросов и десяток офицеров, исключая адмиральский штаб. Но парагвайцы упрямо лезли себе на погибель, и первыми начали стрелять в бразильцев, которые опешили от такой немыслимой наглости. И все потому, что события происходили необычайно быстро, одно за другим, а то и одновременно — и никто из находящихся на борту «Амазонаса» моряков еще толком не опомнился, всех испугало другое — от подрыва фрегат быстро оседал в реку, набирая с каждой секундой много воды, если не тоннами, то бочками.

— Рубите пришельцев, все в бой!

Донесся выкрик капитана «Амазонаса», который размахивал непонятно откуда появившейся в его руке саблей. Но парагвайцы начали стрелять по бегущим и вылезающим из люков морякам в упор, причем делали сразу по два выстрела, один за другим. Баррозо заметил, что короткие стволы сдвоенные, причем с горизонтально уложенные имели замки с двух сторон, точь в точь как старые пистолеты, из которых он палил, пока не купил новинку — револьвер. А вот другие имели один ствол под другим, и без замков, что удивительно — разглядеть последние не удалось.

Протяжный стон убиваемых людей, хрипы и крики доносились со всех сторон — десятки моряков «Амазонаса» падали на палубу, не в силах хоть что-то противопоставить парагвайцам, кроме безумной отваги. Противник открыл по ним убийственный огонь в упор, быстро, необычайно быстро перезаряжая свое оружие. Баррозо прикусил губу — такого он не ожидал, перезарядка делалась за секунды — все ружья и двуствольные пистолеты были казнозарядные, и заряжались патронами, что удивительно. Ведь адмирал прекрасно знал, что ничего подобного у парагвайцев нет, но если такое оружие появилось, то его смогли закупить в какой-то европейской стране. И доставили в самый последний момент, когда еще Аргентина не присоединилась к «альянсу» и не заблокировала речной путь по Паране, а бразильский флот толком не наладил блокаду Ла-Платы.

— Сдавайтесь, всех перебьем! Падайте на палубу, ладони на затылок! Таких убивать не будем!

Это уже кричали на португальском языке, с отчетливым акцентом — парагвайцы обнаглели настолько, что два десятка «лягушек» посмели приказывать подобное. Но за ними сейчас была сила — в люки и под трапы полетели дымящиеся предметы, громыхнули, вспышки осветили страшную картину. Моряки «Амазонаса» падали десятками, их косили пули, а теперь еще и осколки ручных бомб — что это такое адмирал понял сразу. И такому противнику бразильцы противостоять были не в силах, хотя пытались стрелять по нему из немногих мушкетов, что были у вахтенных. Несколько парагвайцев, трое или четверо, упали, сраженные пулями, но пока матросы перезаряжали свое оружие, их одного за другим пристрелили — свои карабины парагвайцы перезаряжали намного быстрее, а стреляли гораздо точнее, практически не промахиваясь, и каждая их пуля находила свою жертву.

И ночь неожиданно стала светлой как день — у Коррьентеса неожиданно вспух огромный огненный клубок всепожирающего пламени. Баррозо первые мгновения не мог сообразить, что случилось, потом понял что на одном из кораблей 3-й дивизии взорвалась крюйт-камера, артиллерийский погреб, забитый снаряженными бомбами и пороховыми зарядами. И на какую-то секунду обрадовался тому, что «Амазонас» уже находится затопленным — такого подрыва теперь на нем точно не произойдет. Устыдился моментально — ведь его дивизия фактически уничтожена, тогда как в 3-й дивизии один корабль точно потерян, только что сам видел последствия. Но война не проиграна, осталось четыре корабля, каждый из которых не слабее парагвайских корветов, можно вооружить имеющиеся пароходы, их много — и дать неприятелю сражение, если он решится выйти своей флотилией в реку. Но для этого требуется убраться с «Амазонаса», и поднять флаг на другом корабле эскадры, который парагвайцам не удалось взорвать.

Однако сейчас этого не получится — на палубе внизу разгорелась ожесточенная схватка. Капитану «Амазонаса» удалось собрать вокруг себя три десятка моряков, в большинстве негров, что вылезли из кочегарок. Размахивая саблей, де Бриту храбро набросился на парагвайцев, но тут же упал на палубу, пораженный пулей.

— Какие трусы, — пробормотал адмирал в полном бессилии, видя, как напрасно гибнут его матросы, не в силах добраться до неприятеля, что беспрерывно стрелял, перезаряжая свои пистолеты. Но тут сердце екнуло — с другой стороны мостика хлынула толпа кочегаров и матросов, что, наконец, смогли вырваться из затопленных помещений и кубриков. С диким ревом они набросились на парагвайцев, а ку них на пути встал всего один из врагов, подняв необычно маленький пистолет. И начал стрелять по бразильцам, беспрерывно и убийственно точно стрелять, при этом совершенно не перезаряжал своего оружия, словно патроны сами по себе, рожденные магией, появлялись в этом пистолете. И перебил многих кочегаров, что попытались на него напасть — в проходе образовалась целая куча человеческих тел — убитых, и еще живых, раненных или агонизирующих.

— Родина или смерть! На абордаж, на абордаж!

От звонких криков, раздавшихся позади, адмирал Баррозо окаменел, и с трудом повернулся, с пронзительностью в душе и отрешением от жизни осознавая, что «Амазонас» потерян. Пока на носу шла отчаянная схватка, с кормы подошли несколько лодок, и палубу фрегата стали заполнять люди в такой же мешкотной, «лягушачьей» униформе, вооруженные такими же пистолетами. И это сломило сопротивление — моряки стали падать, и, прося от врага пощады, поднимать руки, сдаваясь парагвайцам в плен. Но такого позора себе Баррозо не желал, и рывком перевалившись за леера, и оттолкнувшись от настила, полетел вниз, в спасительную темноту, в блестящую поверхность взбудораженной взрывами реки…

Появление 68-ми фунтового орудия, стрелявшего разрывными бомбами, разносящими в хлам деревянные корабли, что было продемонстрировано русскими в Синопском бою, поставило крест на прежнем парусном флоте. Вот только против броненосцев с паровыми машинами они оказались бесполезными…

— Еще одна такая свалка, и у меня не останется патронов. Эмилиано, собери гильзы, вот такие маленькие — они пригодятся.

Алехандро показал парню стреляную гильзу, и выдохнул — только сейчас начали «вибрировать нервишки». Никогда в жизни он не попадал в такую передрягу, и столь хладнокровно не уничтожал живых людей. Но если бы не «беретта», то их бы всех тут убили, растоптали бы на палубе и все, не эти несчастные негры, испугавшие белыми зубами, а он сам бы со своими бойцами сейчас лежали мертвыми. Такова аксиома любой войны — убивай, чтобы не быть убитым в свою очередь.

— Дон Аневито, принимай командование над трофеем. И найти каморку понадежней, загнать туда всех пленным, и раненых с ними, пусть перевязывают. Некогда с ними со всеми возиться, и часовых выстави, троих. Начнут бунтовать — перестрелять к чертовой матери. А, вот и наши пожаловали, не прошло и четверти часа, быстро на помощь поспели.

— Все исполню, мон альмиранте!

Флаг-офицер тут же принялся раздавать приказы, в бою Аневито действовал выше всяких похвал, и сейчас был чрезвычайно обрадован словами командующего. Ведь как не крути, но именно его назначили первым командиром захваченного в ходе абордажа бразильского фрегата, настоящего морского корабля — а это великая честь, о таком все заговорят.

Но тут со стоящей на отдалении канонерской лодки снова загрохотали пушки, и Мартинес понял, что нужно принимать меры против этого корабля. Как только на канонерке поймут, что флагман захвачен парагвайцами, но постараются отбить корабль, и тут пистолетами не отобьешься, нужны солидного калибра пушки. А они есть, на корме стояло бомбическое орудие, если начать стрелять из него, то шансы на успех в противоборстве будут весомыми. И что хорошо — подкрепление подоспело.

Алехандро живо повернулся, увидел взбирающихся на палубу полузатопленного «Амазонаса» парагвайцев. И моментально понял, что парни вышли из удачной атаки на вражеский корабль — мокрые с ног до головы, но лица счастливые. Потому он и отправлял алые ракеты в небо, означающие только одно — после атаки противника попытаться пойти на абордаж. Эти успели первыми прийти на помощь, только немного запоздали, но так, самую малость, на несколько минут. И тут же сержант, молодой еще мужчина лет двадцати пяти, но кадровый служака, и уже у своих подчиненных в немалом авторитете находящийся, принялся негромко докладывать срывающимся от обуревавших его радостных эмоций голосом.

— Мой альмиранте, мы тоже корвет подорвали — борт деревянный, там не пробоина вышла, пролом. Вон, лег бортом на грунт, пушки посыпались, а люди, что уцелели, на планшир перебрались, или к берегу поплыли — тут ведь совсем близко. А мы сразу к вам, на помощь. У меня потерь нет, только одного по голове обломком ударило — сознание потерял. Очнется, будет жалеть, что в абордаже не участвовал.

— Благодарю, но бой еще не окончен. Теньенте де навио Лопес сейчас командир этого фрегата — как видишь, он не развалился от подрыва нашей торпеды. Так что живо к пушкам, ты ведь из них стрелять умеешь, Хосе. Ищите сухой порох и бомбы, надо заткнуть эту канонерку, чтобы прекратила стрелять. Заряжайте пушки, все, которые только можно. Распредели по ним людей, тех, кто умеет, из моих возьми, кто подходящий.

— Да, мой адмирал — не так хорошо, но доводилось!

Сержант тут же исчез в темноте, было слышно, как он отдает приказ встать к пушкам всем, кто умеет из них стрелять. А таких была полудюжина — по 32-х фунтовой пушке с каждой стороны от гребных колес, да бомбические орудия на баке и юте, бразильцы старались ставить их на поворотные платформы, особенно на кораблях небольшого водоизмещения, способных ходить по рекам. Ведь речной бой в отличие от морского, имеет весьма характерную особенность — он проходит на встречных курсах. Определяющим фактором достижения превосходства над неприятелем является артиллерийский огонь именно в носовом секторе. К тому же он важен при преследовании вражеских кораблей, когда попадание двух-трех крупнокалиберных ядер, особенно в корму или по гребным колесам, может сразу сбить скорость. А вот бортовой залп, при расхождении контркурсами уже не имеет особой важности. В то время как в морском бою, особенно в линейном сражении, именно он определяет мощь эскадры. Вот тогда адмиралы и подсчитывают число орудий, вес снарядов в залпе и его показания за минуту, потому что при прочих равных — выучка команды или бронирования, именно это и определяет победу, хотя «бодание» порой затягивается на несколько часов. А вот в речном бою такого нет — если вражеский корабль без брони, то его можно разнести из крупнокалиберных орудий. Бомбы для речных пароходов смертельно опасны, много ли их надо судну, у которого водоизмещение до пятисот тонн. А с большим тоннажем неизбежно возникают проблемы на фарватерах, сесть на мель можно запросто, а прилив придется ждать, когда клешнятая традиционная закуска к пиву для «компаньеро русо» на горе свистнет, или половодье начнется, либо сезон дождей.

— Мон альмиранте, сухой порох есть, в картузах, можно сделать по четыре выстрела на пушку, но крюйт-камеры затоплены, вода высоко стоит, нырять туда просто опасно.

Из темноты выскочил Аневито Лопес — как всегда вовремя и с докладом. Мартинес в который раз за последние полчаса мысленно отметил, что называют его не по чину — он всего капитан де навио, то есть капитан 1-го ранга. Иной раз его на британский манер называли командором, то есть командующим отдельным отрядом OF-6, но без производства в адмиральское звание, ведь это будет уровень категории OF-7, так что шестая «ступенька» на многих флотах отсутствует, а порой просто обозначает должность без звания, вроде брейд-вымпела на мачте. Но такое обращение грело душу — плох тот капитан, что не мечтает стать адмиралом, а тут пусть неофициально, но его признали командующим флотом по праву, пусть вместо броненосцев у него под командованием небольшие кораблики речной флотилии. Теперь он в глазах подчиненных не «выдвиженец» всемогущего «хефе», а боевой офицер, благодаря которому парагвайцы добыли первую победу, пусть и ночную. «Миноносцы» свою роль отыграли, теперь дело за корветами, которые появятся с рассветом, и вот тогда ясно будет на кого «куры записаны». Но о том думать рано — надо повредить бразильскую канонерку, что продолжает стрелять непонятно куда, наверное, перепуганные комендоры в любой коряге видят подкрадывающуюся «пирогу» с шестовой миной.

— Вот, мой адмирал, собрал все, что нашел. Станет светло, можно будет поискать снова. А так ровно дюжину гильз всего и отыскал.

Рядом появился Лопес-младший, протянул гильзы, которые Алехандро высыпал себе в карман. Молодец парень, пять штук только не нашел, он же всю обойму в негров высадил, забыв об интернационализме и видя в них врагов. Вот еще одна жуткая гримаса войны — с одной стороны чернокожих от рабства освобождают, а с другой они идут против освободителей воевать, так как им всевозможные «вкусняшки» их хозяева обещают. И ничего тут не поделаешь — именно с такого ракурса рабы видят свою жизнь.

— Пошли на мостик, теперь нам там место, а ты как флаг-офицер при командующем быть обязан. Так что держись следом, твоя учеба только начинается, без нее хорошим офицером не станешь.

Поднявшись на ходовой мостик, Мартинес первым делом стал осматривать реку в сереющей мгле — туман стелился над самой водой, потому отсюда можно было хоть что-то разглядеть поверх дымки. И моментально оценил итоги ночного нападения как самые невероятные — о таком результате он и не помышлял вчера вечером, думал довольствоваться малым, а тут неожиданно получил намного больше, чем рассчитывал в мечтах.

Из пяти кораблей 2-й дивизии «Амазонас» притоплен и захвачен, и еще одна канонерка вроде бы взята на абордаж — содрали бразильский флаг с мачты и вывесили парагвайский — трехцветное полотнище. Еще одна канонерка лежит на борту, та самая, а корвет сильно накренился — все его мачты под углом к воде, и что удивительно, пока не рухнули. А вот разглядеть, что творится в городе, было трудновато даже в подзорную трубу, но вроде один из четырех кораблей 2-й дивизии потоплен или сильно поврежден. И то хлеб — у Роблеса всего десяток миноносцев, атака не столь массированная произошла, к тому же без достижения внезапности.

Поглядел и в сторону все продолжающей стрелять непонятно по кому бразильской канонерки, и хмыкнул, увидев черный дым. Видимо, там котлы держали под паром, и как рассветет, дадут ход.

— Дело сделали, сейчас можно и закурить, — Мартинес зашел в рубку, где уже был один из парагвайцев с дробовиком, вытянувшийся перед ним. Совсем еще молодой, лет двадцать, хотя служат и моложе — времена такие. А вот глаза дурные, восторгом наполнены, смотрят на него с обожанием, как на любимого киноактера. Но оно вполне понятно — удачливых командиров ценят сверх всякой меры, а потому придется привыкать к такому «отношению». И к почету и тем «плюшкам», что перепадут на его долю.

— Мой адмирал, сейчас старика из воды выловили, в расшитом мундире — под бортом плавал, что рыба кверху брюхом. Без сознания, голова рассечена, воды наглотался. Откачали, перевязали, вроде дышит — матросы говорят, что это сам адмирал Баррозо. Я врача приказал среди пленных найти, со стариком и запер в одной клетушке, пусть посидят. Часового поставил, не удерут, потому не стали связывать.

Аневито Лопес появился как тот чертик из табакерки, видимо вошел в роль капитана «Амазонаса». А вот новость, как говориться, «до кучи» — захватить в плен командующего вражеской эскадры дорогого стоит. Теперь уже никто из парагвайцев не усомнится в конечной победе — тут для неприятеля как в поговорке вышло, где «первый блин комом выходит».

— Дымка рассеивается понемногу, мы можем стрелять по канонерской лодке «Игуатеми» — так мне про нее сказали. Корабль винтовой, четыре пушки, по паре 68-ми и 32-х фунтовых. Разрешите?

— Открывайте огонь, дон Аневито, пусть для них это станет «сюрпризом». И поднять наш флаг немедленно — а то непорядок капитан, корабль наш, а флага над ним нет.

От вставленного «фитиля», дон Аневито чуть ли не «задымился», и по щекам растекся такой румянец нестерпимого стыда, что Мартинесу его даже жалко стало. Но урок дал по необходимости — чтобы служба «медом не казалась», как частенько любил приговаривать дед…

Винтовой пароход «Пирабебе» — самый быстроходный в парагвайской флотилии, отчего получил прозвище «летучей рыбы»…

— Теперь, дон Франциско, нам предстоит сражаться с противником на равных по числу крупнокалиберных пушек, но превосходя его в полтора раза по вымпелам — шесть против четырех.

Мартинес пыхнул сигарой, искоса поглядывая на президента — Лопес не скрывал своей радости, чуть ли не притопывал на месте, как застоявшийся жеребец. И было отчего радоваться парагвайскому диктатору — неприятельской эскадре были причинены чудовищные потери. Ночью были подорваны и легли на борт два корабля, еще поврежден, и к счастью достаточно легко, после чего сразу три «пироги» пошли на абордаж, захватив канонерскую лодку «Мераим». Экипаж был уничтожен во время схватки — «дробовики» и мачете оказались страшным оружием в умелых руках хорошо подготовленной морской пехоты. А вот еще два корабля, самых больших в бразильской эскадре, были потоплены, вернее, осели днищем на грунт после подрыва — слишком крупные, с большой осадкой, чтобы лечь на борт или затонуть как другие. Над фрегатом «Амазонас» уже подняли парагвайский флаг, а шлюп «Ипиранга» затонул у набережной Коррьентеса, осев на дно по верхнюю палубу, все же без малого полторы тысячи тонн водоизмещения, лишь немного уступает флагманскому фрегату адмирала Баррозо.

— Парагвай навеки впишет твое имя в свою историю, — несколько высокопарно произнес президент, рассматривая через подзорную трубу стоящие у города бразильские корабли. Таковых у противника осталось всего три, и бежать они не собирались — на корветах подняли пар в котлах, густо дымили трубы. Дивизия командора Жозе Секундину де Гоменсору демонстрировала намерение сражаться до конца. Да и деваться морякам империи по большому счету некуда — если начать отход вниз по течению, то это означает оставить город на неизбежный захват парагвайцами, а там армейские склады и десяток пароходов. Кроме того, уже переправившееся через Парану главные силы объединенной армии интервентов, уже взявшие «приманку» в виде укреплений Итапиру, становятся обреченными в таком случае на скорую и неизбежную гибель. Без постоянного обеспечения продовольствием уже через несколько дней солдаты начнут голодать, через неделю начнется самый настоящий мор. По докладам разведки, которая вела наблюдение, оккупанты и так начали болеть, «сырая водичка» привела к дизентерии, пока к локальным вспышкам, но скоро начнется всеобщее бедствие. К тому же на Паране доставку армии всего необходимого обеспечивают полтора десятка пароходов — и все они сейчас отрезаны от Коррьентеса парагвайской эскадрой, что проделала путь на рывке, когда стало известно, о захвате «Амазонаса» и гибели практически всей 2-й бразильской дивизии. И тут свою неоценимую роль сыграла «летучая рыба» — командир «Пирабебе» лейтенант Торибио Перейра не стал выжидать, а увидев взметнувшиеся в небо две алые ракеты, бросился к устью Риачуэло для спасения экипажей «миноносцев», а это было заранее предусмотрено. Чудовищно рисковал лейтенант Перейра, но местные реки со всеми их островами он знал отлично, к тому же винтовой пароход имел небольшую осадку. И храбрецам везет — не только спас команды двух тонущих «пирог», но отыскал в тумане «Амазонас». Так что трофейный корабль Мартинес оставил на попечение Аневито, благо подоспело подкрепление в виде приставшего к нему «миноносца», и десяток морпехов оказался как раз кстати, ведь плененных бразильцев оказалось почти полторы сотни.

Сам Алехандро направился к эскадре, что вышла раньше времени из Умаите — но тут «виноват» сам Франциско Лопес, посчитавший, что необходимо поспешить на помощь, настолько диктатор был уверен в успехе «предприятия». И не ошибся — туман еще толком не сошел, как Мартинес перебрался на борт своего флагманского «Тикаури». И теперь они подошли к Коррьентесу вовремя — в городе царила нездоровая суета. Жители спешно покидали дома, прекрасно понимая, что оказаться сейчас между взбешенными бразильцами и неистовыми парагвайцами будет не самым полезным для жизни и здоровья вариантом.

— Судьба войны решается именно на реках, дон Франциско. Кто господствует над путями коммуникаций и контролирует их, за тем будет окончательная победа. Ты проявил желание заполучить броненосцы — это испугало как императора Педру, так и президента Митре. Боевые действия, поэтому и начались гораздо раньше, хотя Бразилия не могла подождать с нападением на Уругвай. И при этом зачинщиком войны выставили именно тебя — типичный пример «двойных стандартов», о которых я тебе говорил. Они ведь провоцировали войну всеми способами, прекрасно понимая, что ты не сможешь оставить «бланкос» им на растерзание и выполнишь данное обещание. Вот потому и выставляли себя жертвами твоего «коварства», а о своих подлостях предпочитали помалкивать даже спустя столетие, выставляя именно тебя главным виновником. А у них в мое время продолжают править банкиры и латифундисты, ничего не изменилось, сплошная коррупция. А наша страна отброшена на задворки, и до сих пор толком не оправилась.

Мартинес говорил негромко, хотя не опасался, что их подслушают — на мостике они находились одни, только капитан и рулевые в ходовой рубке. Внизу у заряженных орудий стояли канониры, за планширами сидели на корточках морские пехотинцы, тихо переговариваясь, зажав между коленями карабины и «дробовики». Кидаться с одними мачете на абордаж с безрассудной отвагой неимоверная глупость, зачем подставлять голую грудь под картечь. Лучше прицельным огнем вначале перебить вражеских комендоров, и лишь затем высаживаться, загоняя экипаж в люки, и кидая вслед гранаты. И этот способ уже апробирован этой ночью, и принес весьма позитивный результат, да еще какой — захватили сразу два корабля. А в той реальности смогли только один, и то потом оставили доставшийся трофей, выбитые с него бразильцами. И потеряли четыре своих парохода, что гораздо больше…

— Да все я понимаю, и благодарю господа нашего, что послал тебя к нам на помощь. А иначе как бы ты выжил в «заднице дьявола»⁈

Мартинес только пожал плечами — разубеждать диктатора, что поверил в его мессианство, было глупо, он уже устал доказывать обратное. Потому и держали его рядом на «привязи», и даже в бой отправил под надзором двух близких людей, включая своего первенца — не пожалел парня. Да и не принято тут такое, нет «мажоров» в этом времени, не расплодились тут «гаденыши». Да и Парагвай не та страна — все обязаны служить родине и сражаться ради нее, и смерть никого не страшила, а плен почитали за несмываемый позор. Потому интервенты как не старались, но в «легион чести» набрали только несколько сотен человек, говорящих на гуарани, и то добрая половина из них жила на аргентинской территории — или давние эмигранты еще со времен «Доктора Франсии», или вообще из местных жителей — в провинции Коррьентес сейчас половина жителей именно индейцы гуарани.

— Сегодня ночью ты вырвал у неприятеля победу из рук, лишил его половины эскадры. А потому на самом деле стал командующим нашим флотом, и его первым адмиралом. Да-да, именно так, я сейчас же объявлю о том всем людям, и подпишу приказ о присвоении тебе, дон Алехандро, звания контр-адмирала флота Парагвайской республики.

— Родина или смерть, — негромко произнес в ответ Мартинес, хотя радость скрыл. Не вовремя это, когда у противника еще остается четыре опасных корабля, и в принципе все корветы — считать мачты у пароходов глупо, старые реалии сама жизнь отменяет. И после чуть заметной паузы Алехандро негромко ответил без всякой патетики.

— Благодарю, я оправдаю твое доверие, «хефе»!

— Я знаю это, а потому командуй, веди наш флот к победе!

Теперь дон Франциско излучал чуть ли не счастье, почему-то полностью уверенный в благополучном исходе войны, которая шла уже полгода, и должна была окончиться через пять лет. И диктатор о том хорошо знал, вот только сейчас у него были уже веские основания посчитать, что история пошла по иному руслу — потеря одной половины эскадры стала крайне серьезным ударом по «Тройственному альянсу». Но если сегодня они потеряют и другую половину бразильской эскадры, то для интервентов это станет полномасштабной катастрофой. Да потому что вслед за ней погибнет и вся оккупационная армия, пусть ее агония и будет несколько продлена. Набрать новые пароходы, вооружить их и отправить на выручку окруженных и блокированных войск Бразилия просто не сможет — и «виновата» в том река. Просто по ней имеющиеся морские суда пройти не смогут, нужна небольшая осадка. И покупать поздно, да просто не у кого — нужно перегонять из стран Старого Света. И главное — нет времени на деблокирование окруженных полков, которые сдадутся прежде, чем новость о сражении у неизвестной никому речушки Риачуэло достигнет Рио-де-Жанейро.

Алехандро внимательно посмотрел на четыре корабля вражеской, корветы равные «Такаури» по водоизмещению, только корпуса деревянные, что минус. Хотя нет, остается всего три вымпела — канонерская лодка «Игуатеми» задымила трубой и пошла вниз по течению. Или нервы у капитана не выдержали, увидев всю длину парагвайской колонны, либо приказ получил уходить от боя, успеть вырваться из ловушки. Но давать неприятелю возможность убежать он не собирался, на такой случай как раз были три крейсера, все равно им по «дороге» — течение ведет к Ла-Плате.

— Поднять сигнал на «Асунсьон» и «Энкарнасьон» капитану де фрегата Ортису — «преследовать и потопить неприятеля»! Добавьте — «орудия разрядить по вражеским корветам после нас»

Алехандро на секунду задумался, прикинул шансы, и добавил, решив разыгрывать партию до «верного»:

— Приказ на «Эсмеральду» — «встать в кильватер концевым». Шхуна быстроходная, успеет догнать наши крейсера после боя, в каком лучше иметь четыре корабля в строю вместо трех.

Последние слова предназначались Лопесу — не хватало, чтобы диктатор влез в командование. Но у того хватало выдержки и рассудительности чтобы не мешать Мартинесу, просто стоял рядом и молчал, как бы соглашаясь со всеми приказами, санкционируя их одним своим видом.

— Сваливаемся на неприятеля, ведем огонь в упор — у них корпуса деревянные, у нас два головных с железными бортами. «Игурей» и «Эсмеральда» на «подхвате», им на абордаж сваливаться. Открыть огонь из шести фунтовых пушек гранатами — дальность уже подходящая, и нервозность на противника навести нужно, у бразильцев и так ночь бессонная вышла.

Шутка удалась — Лопес фыркнул, оценив ее, а парагвайцы разразились ликующими криками. И стало понятно почему — вдали были видны два трофейных корабля. На их мачтах развевались на ветру огромные парагвайские флаги. А эта такая реклама ночной победе, что лучше не бывает. Да и энтузиазма у парагвайцев от этого зрелища добавится, кровь забурлит в жилах — никаких вдохновляющих речей не нужно, все уже и так рвутся в бой…

В самой Бразилии сражение при Риачуэло стало национальной гордостью — большие корабли перетопили маленькие, к тому же имея как минимум втрое больший вес залпа, выстоять под которым у парагвайских моряков, пусть и безумно храбрых, не было ни малейшего шанса. После победы война продолжалась еще пять лет, но всем стало ясно — захватив господство на воде интервенты «додавят». Так и произошло, но для этого потребовались еще и броненосцы с мониторами, причем в немалом числе…

Шлюпы прошли мимо бразильских корветов, окутанные клубами белого порохового дыма — участие «городов» в сражении не предполагалось, ведь ситуация изменилась кардинально, причем в лучшую сторону. Теперь можно было пойти в открытый бой, корабль на корабль, пушка на пушку, и на этот раз превосходство в силах именно на стороне парагвайцев. Так что половина потерянных «миноносок» за пять неприятельских кораблей мизерная цена, вроде выброшенной медной монетки в сторону нищего.

«Асуньсьон» и «Энкарнасьон» уходили вниз по течению, дав полный ход, причем сама река им позволила набрать приличную скорость — течение на стремнине около трех узлов, примерно как у идущего пешком человека. И правильно, нечего им делать в грядущей баталии, нужно добежать до Ла-Платы как можно быстрее, и, понятное дело, не упустить вражескую канонерку. А там две парагвайские «алабамы», к которым присоединится третья, могут натворить у побережья Бразилии много чего нехорошего, а столицу Аргентины вообще лишить привоза всего необходимого, заблокировав порт, что не составит большого труда. Вот тут президент Митре сам выкопал себе «преглубокую яму» — обещал согражданам «маленькую победоносную войну», и не прошло и двух месяцев, как легковерные горожане услышат грохот корабельных пушек. Вот тогда и наступит «протрезвление», и жажда барыша и территориальных приобретений сойдет на «нет», потому что сама война придет к ним в дом, и это уже не говоря о солдатах, что неизбежно попадут в плен. А такого ни одному президенту в Новом Свете не простят — пронунсиаменто неизбежен, и Митре осталось править совсем недолго…

— Подходим вплотную — мы их можем таранить, а они нас нет. И не способно дерево выдержать удар железа, главное не промахнутся.

Усмехнувшись, совершенно хладнокровно произнес Мартинес, внимательно рассматривая бразильский корвет, выбранный целью. И тут заметил, что из-под палубы валит дым — на корабле явно начался пожар. И повернувшись к «генералу» Лопесу сказал:

— Видимо, какая-то бомба все же пробила борт, взорвалась внутри. Пожар тут как следствие — но молодцы, что тут скажешь!

Для маленького деревянного корабля оказаться под обстрелом 68-ми фунтовых пушек чревато гибелью. В истории было одно такое сражение, когда в Синопской бухте шесть русских парусных линейных кораблей разнесли турецкую эскадру, в которой было вдвое больше вымпелов, но небольшого водоизмещения. Так что недаром англичане приговаривали в свое время как речитатив — «только большие пушки».

«Тикаури» содрогнулся всем железным корпусом, отправляя по вражескому флагману три увесистых «гостинца». Тут бы подойти в упор и шарахнуть — несколько бомб снаряжены нитроцеллюлозой, что мощнее обычного пороха. А с близкого расстояния борт однозначно будет пробиваться, вернее проламываться. Дал носовой залп и «Парагуари» идущий в кильватере, и сразу же последовало одно попадание, от борта отлетели ошметки, даже толстые доски просто перешибало как прутики. Направился к противнику и «Игурей», но вместе с «Эсмеральдой» — корпуса у этих кораблей деревянные, но вдвоем против одного противника, дружно навалятся и одолеют. А вот маленькие канонерские лодки в драку не лезли, они охраняли вытянутую вереницу парагвайский пароходов, некоторые из которых вели на буксире баржи «чато», но уже без установленных пушек, зато набитых солдатами. Решено было высадить сразу бригаду — два пехотных батальона с кавалерийским полком, причем последний уже совершил долгий переход, и его передовой эскадрон уже на том берегу Параны. И на прицепленных баржах после разгрузки начнут перевозить лошадей, чтобы после начать преследование разбегающихся в разные стороны союзников. А главное необходимо как можно быстрее отловить двух президентов — аргентинского и уругвайского, подобная «добыча» дорогого стоит, неудачников в Латинской Америке никто не любит, и «всенародной» поддержки такой кандидат не получит. Наоборот, злорадствовать будут, а ненависть и недовольство за начатую войну достанется самодовольной столице — так что новая гражданская война неизбежна. Да потому что зададутся простым вопросом — а с какого «бодуна» Аргентина вступила в союз со своим злейшим врагом и конкурентом Бразилией, и стала воевать с Парагваем, к которому большинство населения страны относится без всякой неприязни. И если в той реальности отказ воевать вызвал массу бунтов и волнений, с неимоверным трудом подавленных войсками лояльными президенту Митре, то тут пойдет наоборот, главное чтобы Лопес не упустил момент. Но «хефе» не дурак и уже начал «шашни» с Уркусом, а тот будет обрадован возможностью свести со своим давним врагом старые счеты, ведь не просто так собирает ополчение, которое в прошлый раз восстало, только в самый неудачный момент — после катастрофического поражения парагвайского флота в сражении при Риачуэло…

— Есть, попали. Теперь таранить его, никуда не денется!

Алехандро стукнул ладонью по планширу, входя в азарт. Флагман неприятельской эскадры корвет «Жекитононья» попытался уйти от форштевня «Такаури», и тут же получил две 68-ми фунтовые бомбы — по нему теперь стрелял и «Тикаури», и присоединившийся к нему «Парагуари», который промахнулся по второму бразильскому корвету. Но вот бомбы сделали свое дело — вражеский корабль загорелся, а метавшихся на палубе матросов расстреливали из винтовок и картечью из шестифунтовых пушек, что ухитрялись отправить во вражеский корабль за минуту полдюжины «подарков» в виде отлитых чугунных шариков. Нужно было убрать с палубы матросов, выбить их как можно больше, чтобы затем без всяких помех овладеть неприятельским флагманом. Но тут Алехандро увидел поразительное зрелище — бразильские моряки стали прыгать в воду, а из-под палубы вырвались огромные языки пламени и густые клубы черного дыма.

— Право на борт, отходить от него, сейчас взорвется!

Рулевой от его звонкого крика тут же закрутил большое колесо штурвала, а у Алехандро волосы чуть ли дыбом не стали, и по лицу потек холодный пот. Какой таран, если бы они сейчас сцепились, то «Такаури» бы взлетел на воздух. И не успели мысли проскочить, как вражеский корвет с ужасающим грохотом взорвался на тысячи горящих обломков, которые полетели в разные стороны. Пылающие головни упали на палубу флагмана, но матросы голыми руками их стали выбрасывать в воду. Идущий следом «Парагуари» вовремя сменил курс, следуя в кильватере, и тоже избежал «огненного дождя». Зато досталось канонерской лодке, что потеряла ход, пытаясь идти за своим флагманом — вот на ней запылало на совесть, и в добавку полетели тяжеленые бомбы, проламывающие борт. Разгоревшийся пожар на ней не стали тушить, и команда стала вываливаться за борт, причем не тонули, воды было примерно по горло, местами по грудь. Но никто не пытался идти, старались отплыть по течению как можно дальше от обреченного корабля. Многим повезло, другим не очень — после взрыва их накрыл град обломков. И на этом сражение закончилось — последний оставшийся на ходу корвет наскочил на мель, а его командир здраво оценил обстановку и решил не умирать за императора. Все же один против четырех не тот расклад, а жизнь многих десятков матросов и своя собственная стоят того, чтобы спустить флаг, оказавшись в безнадежной ситуации. И зеленое полотнище поползло с мачты как раз в тот момент, когда «Игурей» с «Эсмеральдой» собрались выдать убийственный залп с самой близкой дистанции, практически в упор.

— Задробить стрельбу! Передать всем мой приказ — спасать уцелевших! Пароходы это тоже касается. Не стоит губить людей, что пошли на смерть ради амбиций их императора.

Отдав приказ, Мартинес еще раз посмотрел на остовы двух погибших кораблей — он отдавал должное бразильцам, но понимал, что погибли они за неправедное дело. Решили сговориться и разделить его страну, а теперь пожинают плоды собственной политики. Солдат, возможно и наберут, новую армию выставят, но уже не победят в этой войне, никак не победят, даже получив из Англии и Франции броненосцы. Только собственную страну в непомерные долги вгонят, но такова плата за амбиции политиков.

— Вот и все, «хефе» — у империи флот был, да сплыл. Теперь нас не остановят, мы должны пробить путь к океану.

— Вот и занимайся этим, сеньор альмиранте, это как раз по тебе задача. А мне на берег пора — войска высаживаются, нужно интервентов разогнать, чтобы больше никогда не появлялись. Но вечером мы с тобой встретимся, посидим за стаканчиком. О такой победе я не помышлял вчера — но ты снова удивил меня — теперь понимаю, что знания твои бесценны.

Лопес порывисто обнял его, и стал спускаться по трапу вниз, сел в лодку, и та направилась к пристани, с подошедшего парохода уже высаживались войска. Алехандро же занялся делами, которых было невпроворот — победа порой доставляет хлопот больше, чем поражение…

Алехандро впервые уселся в кресло, вытянул ноги — он устал за этот чрезвычайно долгий день, растянувшийся для него на двое суток. Победа действительно невероятная — из пяти подорванных ночью кораблей два можно ввести в строй — фрегат и корвет. Еще пару канонерских лодок удалось взять в практически неповрежденном состоянии — «города» догнали сбежавшую «Игуатеми», та села днищем на грунт — капитан плохо знал реку. Деморализованные бразильцы спустили флаг, команда без боя сдалась в плен. Два отправленных парохода стащили корабль с отмели, и привели на буксире в Коррьентес, ремонт займет неделю, не больше, благо есть плавмастерская, захваченный у бразильцев специальный пароход, который тут же приспособили для собственных нужд. А вот подорванные фрегат и корвет придется вести в Асунсьон, но пара недель точно уйдет на заделку пробоин и откачивание воды. Да еще снять пушки с потопленных кораблей, да попробовать поискать трофеи с взорвавшихся корветов. В его положении многое сгодится, а тут за счет одних трофеев можно целую эскадру снарядить. Обе канонерские лодки скоро войдут в строй, на них есть экипажи, да и в класс корветов будут переведены, на страх врагам. Теперь у него четыре вполне боеспособных корвета, два колесных, но с железными корпусами, и пара винтовых — все небольшого водоизмещения, как раз для действий на реках. Три небольших винтовых бразильских парохода пополнят дивизион канонерских лодок до пяти вымпелов, туда же перевести колесный «Игурей» в качестве командного корабля. Имеются еще во множестве всевозможные пароходы и паровые катера, но многие еще поймать нужно, они в Паране. И не допустить прорыва вниз по течению — от отчаяния многие капитаны могут на это решится. Но война, по сути уже выиграна, блокированная армия «Тройственного альянса», прижатая к гибельным болотам, долго не продержится, и будет вынуждена сложить оружие. А оно пригодится — у неприятеля много нарезных мушкетов, можно двадцатитысячное воинство вооружить, да еще останется. Но главное это револьверы — вот тут подфартило. Да и в самом Коррьентесе захвачены значительные трофеи, тут имеется все, от боеприпасов до продовольствия и обмундирования. При бедности Парагвая в ресурсах привалило настоящее богатство, ценность которого будет определена намного позднее, когда все подсчитают и перепишут.

— И все это итог одного речного боя. Тут сработало древнее правило — победитель получает все.

Алехандро усмехнулся, но через силу — настолько устал. Прикрыл глаза, и не заметил как провалился в пучину сна…

На гравюре бразильские броненосцы у Итапиру на реке Паране — именно они решили исход войны. И при этом половина кораблей была заказана Парагваем, и начнись война позже, ее исход возможно был бы совсем другим…

— Главное не только победить неприятеля, Франциско — это совершали не раз многие великие полководцы. Но при этом они оставались никудышными политиками, не воспользовавшись в должной мере плодами победы, и что еще хуже — полностью упустив их. Такое часто бывает, когда за столом переговоров терпят поражение сильнейшие от слабейших, но только в том случае, когда сами победители наталкиваются на тех, кто способен и в силах оказать на них давление. И не просто слова — тут угроза действием, перед которой зачастую пасуют те, кто не боялся смерти от вражеских пуль.

Мартинес прекрасно выспался — его никто не побеспокоил за ночь, и как выяснилось, постарался Лопес. Вернувшись вечером на «Такаури», увидев его спящим, президент приказал не беспокоить. И более того, сам завалился спать, положившись на своих полковников. И ничего страшного за ночь не произошло — парагвайцы высадили в Коррьентесе всю 2-ю дивизию бригадного генерала Барриоса, зятя «хефе», предназначенную как раз для занятия этой важной для Парагвая аргентинской провинции.

— Ты что имеешь в виду Алехандро?

— Опасаюсь вмешательства «сильных игроков», Франциско. Но его, думаю, не будет. Пока не будет, в этом уверен, но как только ты начнешь действовать правильно, то Британия сразу же вмешается. И хотя у англичан с императором Педру трения, но так интерес определенный имеется, к тому же следует учитывать, что «туманный Альбион» всегда использовал португальцев как союзника. И неважно, что Бразилия отделилась от метрополии — в отличие от испанских колоний, где пошла беспрерывная война, смута и междоусобицы, у нашего «северного соседа» решался исключительно династический вопрос, и все прошло без особых потрясений. И сейчас империя очень сильна, чтобы мы могли победить ее даже после успеха вчерашнего сражения. Не обольщайся, Франциско — мы лишь отстрочили конечное поражение во времени, и не больше. Силы несопоставимы, и нас дожмут постепенно, если ты не начнешь делать правильные ходы, что позволят выиграть партию. Вот только их еще остается найти, и крепко подумать.

Мартинес отставил чашечку кофе, мате он предпочитал пить вечером, и медленно раскурил сигару, пыхнув дымком. Терзавшее его напряжение схлынуло, теперь не нужно было бояться каждого дня и думать, что могут сотворить бразильцы. Теперь империя бессильна что-либо сделать какое-то время, лишившись эскадры. И вот этим моментом обязательно нужно воспользоваться как можно действенно, извлечь максимальную выгоду. Потом будет сложнее — когда на реке появятся броненосцы и мониторы под зеленым флагом могущественной империи Нового Света.

— И как ты видишь это самое будущее?

Лопес тоже пыхнул сигарой — отодвинув в сторону кружку с трубочкой из соломинки. И внимательно посмотрел на моряка — диктатор перешел с Алехандро на исключительно доверительное отношение, так ведут себя с близкими друзьями, от которых нет тайн.

— Такое, как оно есть, Франциско. Продолжение войны «Тройственного альянса», но уже не против Парагвая, а Бразилии. Такой союз уже не будет противоестественным, и неизбежно приведет к появлению сильнейшей конфедерации, которую возможно назовут «Ла-Платской». Для этого надо сменить в Уругвае и Аргентине президентов, Анастасио Агирре вернет себе свой пост от узурпатора Венансио Флореса. В свою очередь генерал Хусто Хосе де Уркиса сменит на посту Бартоломе Митре, благо он тоже был главой Аргентинской Конфедерации. И в таком виде мы можем продолжать воевать с Бразильской империи при куда более выгодном соотношении сил — по населению будем уступать вдвое, а не многократно, как сейчас. Люди есть самый главный мобилизационный ресурс, и, к сожалению, невосполнимый. Бабы нарожать могут, но вот чтобы подготовить хорошего солдата потребуется двадцать лет — мальчика ведь взрастить надобно.

Мартинес замолчал, искоса поглядывая на задумавшегося «хефе», тот даже постукивал пальцем по столу. Еще бы — тот хотел «пробить» путь к океану заняв две аргентинские провинции Коррьентес и Энтре-Риос, которые как раз и контролировались генералом Уркисом, что являлся губернатором последней, и до сих пор не был смещен Митре.

— Но тогда мы не сможем занять провинции «междуречья», — негромко произнес Лопес, — и в любой момент нам могут перекрыть путь по реке, стоит только сменится в Аргентине президенту. Как губернатор Уркис охотно пошел со мной в альянс, но как президент на подобное не согласится — ему начнут диктовать свою волю влиятельные люди столицы, а Буэнос-Айрес сейчас всем верховодит, и тот же Митре выполняет их желания.

— У тебя есть эскадра, «хефе», а рассорившись со столицей, Уркис поневоле начнет с ней войну, угли недавнего конфликта, который ты улаживал, до сих пор тлеют под пеплом. Тебе нужно их только хорошенько раздуть, чтобы они ярче запылали. А в пожарах и города гибнут…

Алехандро посмотрел на Лопеса — тот только покачал головой, сильно озадаченный. Намек президент понял — столица Аргентины еще таковой не стала, Буэнос-Айрес сейчас больше в роли центра мятежной провинции, одолевшей все другие в ходе гражданской войны. Вернее «переигравший», причем благодаря непосредственной поддержке англичан и бразильцев. И если вспыхнет очередная гражданская война, а она более чем возможна, то столицу ждут скоро печальные времена — диктатура Митре многих озлобила, и против «сеньора» Бартоломе уже выступят повсеместно, причем намного смелее, благодаря победе парагвайцев при Риачуэло.

— Войну с нами аргентинцев многие считают делом одного президента, его личных амбиций, а отнюдь не интересов всей Аргентины. Вот этим обстоятельством нужно воспользоваться, Франциско.

— Генерал Уркис выступит в течение двух недель — я отправил к нему телеграмму. И как только мы направим к нему 3-я дивизию полковника Рескина, то он поднимет на мятеж восемь тысяч своих собранных ополченцев. Сейчас нужно только захватить пароходы на Паране, что у Итапиру — они нужны для погрузки войск, наших пароходов просто не хватит. А там отправим всю флотилию вниз по течению Параны. Но для этого нужно дождаться капитуляции всей армии интервентов.

— Не стоит терять время, Франциску — у Месы полтора десятка пароходов, плюс баржи «чато». Еще десяток в Коррьентесе, не считая военных, ставших нашими трофеями. Этого вполне достаточно для перевозки авангарда дивизии. Пока противник будет пребывать в ошеломленном состоянии, есть время. Мы должны извлечь максимально возможные дивиденды из сложившейся ситуации, и упрочить наше положение на будущее.

Мартинес замолчал, преувеличенно внимательно относясь к сигаре — он прекрасно понимал, что навязывать свое видение диктатору не стоит, тот сам должен все обдумать, взять его слова за основу и уже внедрять в жизнь как свое собственное решение. Без таких манипуляций трудно влиять на правителей, а Лопесы ими стали, причем наследственными, по типу пожизненных консулов. И возмущаются этим положением из-за границ, хотя там «демократиями» и не пахнет, сплошной фарс. А вот в самом Парагвае таким положением довольны, и нет никаких политических «игрищ», что разобщают нацию. У самого Алехандро давно сложилось стойкое мнение, что вся эта так называемая «борьба за демократию» не более чем отработанный механизм оставления при власти во всех странах Нового Света компрадорской буржуазии и латифундистов, которых интересует исключительно собственное обогащение, а отнюдь не интересы всего народа. Единственная стоящая сейчас особняком страна это Парагвай — тут нет олигархов, а клан Лопесов таковыми не является, чтобы там не писали про него в «свободной» буржуазной прессе. И понятно почему — мало победить, необходимо ошельмовать поверженного противника, и тем прикрыть свои собственные подлости и гнусности. Только сам народ не проведешь, у гуарани есть своя память, не навязанная извне, и они хорошо помнили даже через полтора века как поступили «соседи» с их страной, и какие бы «мосты дружбы» потом не строили.

— Буэнос-Айрес должен сжечь генерал Уркис, мы тут не причем — пусть сводят старые счеты, — после долгого молчания произнес Лопес. И негромко спросил, постукивая пальцами по подлокотнику кресла:

— В воссозданную конфедерацию должна войти Аргентина, Уругвай и наша страна, как я понимаю. Ведь так?

— Не совсем так, хефе, вернее совсем не так. Такая «Ла-Плата» не будет иметь устойчивости, и со временем аргентинские власти захотят править более слабейшими членами, давя на Асунсьон и Монтевидео. Нет, сама Аргентина должна стать конфедерацией, в ней должны быть на особом положении столичная провинция и обе провинции «междуречья». Иметь свой голос в общем собрании конфедерации, число участников которой вырастет до пяти. Сговор двоих против одного провести легко, а вот четверых против одного невозможно, тем более таких участников.

Лопес хмыкнул и неожиданно расхохотался, причем искренне, даже слезы на глазах выступили. Утерев их платком, он негромко произнес:

— Ты прав, Алехандро — в такой ситуации аргентинские политики никогда не сговорятся. Буэнос-Айрес будет враждебно относиться к конфедерации, особенно после «пожара». А провинции Энтре-Риос с Коррьентесом подозрительно к ним обоим, и лояльно к нам, как к единственной поддержке. Это ты хорошо задумал, теперь только в жизнь воплотить. Только давай сразу договоримся — честно расскажешь мне о «Боливарианском союзе», без всяких недомолвок и умолчаний. Я знаю, что кто такие социалисты, их учение, есть те, кто про это пишет, приходилось читать. Но ты видел социализм воочию, и для меня важно не допустить ошибок. Не желаю копить богатства и другим не дам — у всех людей должна быть достойная жизнь, как учили наших предков отцы-иезуиты. Они ведь построили нашу страну на учение Христовом, и другой такой просто нет. Как и нет богатеев, что имеют в своих руках богатства, которые должны принадлежать всем тем, кто их создает.

От такого «пассажа» Мартинес окаменел, а Лопес остановился, задумчиво посмотрел в раскрытый иллюминатор — бывать на «Такаури» он любил, корабль являлся своего рода личной яхтой, пусть и под военным флагом.

— Если потребуется, то наши порядки будут распространены во всех провинциях «Ла-Платы», тогда у народа будет земля и великая цель построения будущего для своих детей и потомков. А ради такого стоит жить и умереть, сражаясь, лишь бы процветала твоя страна. И наши парагвайцы будут биться за это самое будущее до последнего вздоха…

Нынешние руины металлургического завода «Ла-Росада», который много сделал для того, чтобы парагвайцы сражались против многократно превосходящей их по силам коалиции долгие пять с лишним лет…

— Все же мы их дожали, капитулировали от безнадежности. Теперь одна проблема — как прокормить такую прорву народа? Хотя о чем я говорю, поля засеяны, стада пасутся — кукурузные лепешки с куском мяса на всех найдутся, как и кружка мате. И никто над ними не изгаляется, больных лечат…

Лопес полностью сдержал данное слово — лагерь интервентов, разбитый в гиблом месте на берегу Параны, больше напоминал огромный лазарет, чем полевую стоянку войск. Надо отдать должное — они продержались долго, две недели, лишенные подвоза самого необходимого, ни кукурузного зерна, ни пшеничного, солдаты так и не получили, блокада на реке была установлена плотная. Президент Митре, вместо того чтобы пойти на переговоры и заключать если не мир, то перемирие, уговорил генералов на дерзкое, но самоубийственное наступление — пройти через болота, опрокинув парагвайские заслоны, и захватить штурмом крепость Умаите, и лишь оттуда начать переговоры с Лопесом. Обладая определенным красноречием, он убедил всех на это выступление, а личной храбрости и решительности хватило, чтобы сражаться в первых рядах наступающих. Но после того как за два дня положили на болотах пять тысяч солдат и офицеров убитыми и раненными, наступило протрезвление — все осознали, что оказались в ловушке, куда их и завел главнокомандующий «союзной» армией. Понятно, что Митре хотел героически погибнуть в бою, чтобы остаться в народной памяти, только ему не повезло — нахлебался болотной воды и в три дня «сгорел» от лихорадки, в беспамятстве, что-то непонятное бормоча.

Затем вместе с голодом пришла не менее кошмарная беда — тотальная дизентерия. Страшнее парагвайских пуль и картечи она косила солдат, и тут даже самые «упертые» поняли, что нужно сдаваться на любых условиях, иначе собственные подчиненные просто растерзают. К этому времени болезни доконали многих генералов, включая уругвайского президента — заболевания ЖКТ страшная вещь, от беспрерывного поноса и рвоты больные люди быстро слабеют, а распространение хвори получило стихийный характер — от постоянного недоедания чего только не ели, даже то, что принимать в пищу не только отвратно, но смертельно опасно.

— А заодно «мозги промывают», что только во благо пойдет. Правильно «команданте» говорил, что любой коренной житель континента «природный социалист», иначе бы не было столь развито революционное движение. А так Лопес введет его в организованное «русло», и такое может начаться…

Алехандро осекся — идеи насчет поголовного «раскулачивания» латифундистов «хефе» воспринял с нескрываемым энтузиазмом. В принципе все просто — объявить всю землю «всенародным достоянием», оговорить нормы наделов по провинциям и передать в руки собственно крестьян, без права купли-продажи, но с полным неотчуждаемым правом «вечной» аренды одной семьей. То есть распространить парагвайские порядки, похожие на фермерство, на соседние страны — Аргентину и Уругвай. И моментально обрушилась лавина роботы — Мартинес принялся составлять программные документы, писал листовки, составлял инструкции по работе с пленными. К своему удивлению обнаружил под рукой помощников, и не только в большом числе, но и хорошо подготовленных и, безусловно преданным режиму Лопесов. То, что историки называли «чудовищной по своим зверствам», коррумпированной насквозь «зловещей тайной полицией», оказалось совсем иным органом, скорее похожим на обычных правоохранителей, причем совершенно неподкупных, что удивительно — в отличие от всех стран Латинской Америки явление широкомасштабной коррупции, этого разлагающего все и вся явления, в Парагвае не было как такового. Выборная власть на местах контролировалась «снизу», а вот «сверху» самим Лопесом.

Да и не может быть коррупции в стране, где фактически нет обычной преступности, если не считать крайне редкой «бытовухи», куда без нее. Там где слово за слово, да еще под стаканчик каньи за мачете хвататься будут, а оно у каждого на поясе. Таких «буйных» практически извели еще иезуиты, и подкупить судей не удавалось — судили ведь сами жители. Да и казнокрадства нет, со счетами в зарубежных банках — тут простой вопрос задан будет — «сеньор, а откуда у вас деньги, чтобы делать дорогие покупки». И все — вот это все прекрасно понимают, еще со времен «Доктора Франсии». Да и золота с серебром нет в обороте, исключительно бумажные реалы мелкого номинала, да медная монета, все держится исключительно на доверии. Как сказал бы любой европейский делец — «край непуганых идиотов, которых ограбить легче, чем украсть у слепого лепешку».

И вот по таким селениям и отправляли на дальнейшее излечение солдат, взятых в плен. Впрочем, аргентинцев считали обманутыми Митре, так и было на самом деле. И уже поступала информация, что посмотрев на парагвайские порядки, и прикинув, что в стране нет привычных латифундий, многие не просто задумались, а стали посматривать на мачете. И не только солдаты, даже до младших офицеров, призванных на войну, стало доходить, что политики Буэнос-Айреса их цинично использовали, и «развели как последних лохов», как любили приговаривать русские друзья насчет собственных олигархов. Вот таким идея «раскулачивания» зашла на «ура» — многие начали роптать и требовать похода на Буэнос-Айрес, а заодно пустить под «нож», или с учетом местных реалий, мачете поголовно всех латифундистов и банкиров, что поддержали Митре в развязывании войны с Парагваем. И такое воинство стали сколачивать в провинции Энтре-Риос — генерал Уркис решил снова побороться с Буэнос-Айресом, и набрал в свою армию уже больше десяти тысяч ополченцев. И не он один такой — в ряде провинций стали делать тоже самое, и судя по всему ситуация в стране стремительно накаляется, ведь правительство на мирные переговоры еще не пошло, а на подавление недовольства отправляет карательные отряды. Но то по инерции, вроде как покурить на бочке с порохом, позже, когда «дойдет», уже полыхнет гражданская война, которая неизбежно примет социально-классовый характер.

К пленным уругвайцам отнеслись строго — в большинстве своем в четырех батальонах их «армии» набраны исключительно сторонники партии Колорадо, «алые», убежденные сторонники войны на стороне Бразилии. Хотя принудительно набранные «бланкос» тоже нашлись, в коннице, и много, где-то каждый пятый. Ведь в полках началось дезертирство еще до начала войны, а именно фермеры пострадали больше всего от бразильской оккупации — тем конкуренты были ни к чему.

Но больше всего удивили бразильцы — сами негры, узнав о дарованной парагвайцами свободе, были потрясены до глубины души, особенно когда узнали, что сам Лопес желает полного запрета рабства в Бразильской империи. К тому же на его сторону перешло много республиканцев, каковых в империи хватало с избытком, и «давили» их со всем ожесточением роялистов к революционерам. К тому же всем было разъяснено, что войну начал именно император и поддерживающая его придворная аристократия, и захват Уругвая тому подтверждение. И здесь Лопес сделал гениальный ход, выведя войска из штата Мату-Гросу передал там всю власть республиканцам, созданному из эмигрантов «правительству в изгнании», и объявил, что ни дюйма бразильской территории по итогам войны Парагвай не получит, так как этого совершенно не желает, и в том клянется. С этого момента симпатии пленных солдат и младших офицеров однозначно стали «парагвайскими» — «природный социализм» взял свое.

Теперь этот штат станет для империи полностью «проблемным», и его придется не «освобождать», а скорее «завоевывать», потому что в самом скором времени там будет объявлена республика. А ведь это самый настоящий мятеж, или революция, тут как посмотреть…

— Алехандро, вот твой мате. А что мне сегодня писать вечером и ночью? Ты будешь мне диктовать, или я с экрана стану переписывать?

В комнату вошла старшая дочь Лопеса, поставила на столик мате и внимательно на него посмотрела, чуть облизав кончиком языка алые припухлые губы. В простом, но нарядном домашнем платье, выгодно показывающем прелесть фигурки и смуглой кожи, девушка показалась ему необычайно красивой — за лето расцвела еще больше, стала женственной, мягкой и теплой, в глазах нежность и забота. Именно в таком возрасте парагвайки выходят замуж, под жарким южным небом счет времени для них совсем другой. Его к ней тянуло неимоверно, но Алехандро себя сдерживал как только мог. Аделина и так ему во всем помогала, деятельней помощника и найти было нельзя — он мог спать, а она всю ночь усердно переписывала текст со светящегося экрана. Но он взрослый мужчина, ему постоянно требуется женщина, а тут наступил самый настоящий «пост» — убирались и стелили постель пожилые матроны, юные и податливые служанки исчезли, и как он понял по недомолвкам, по приказу самого Лопеса. Зато Аделина прямо засветилась от счастья, узнала, что ему никто не «греет» постель — раньше она смотрела на женщин с нескрываемой ревностью, дай мачете — зарежет. Да и Линч вела себя предельно странно — вопреки царившим нравам постоянно оставляла девушки с ним наедине, что недопустимо. Но тут вроде как работа на благо страны и стремление все сохранить в тайне.

Но к чему ему девичьи страдания, он не принц из сказки, а живой мужчина, моряк к тому же — желания у него самые простые насчет женского пола. А тут девица, что сама краснеет, когда «случайно» кладет свою ладошку ему на руку, но повторяет попытки раз за разом, стараясь к нему прикоснуться как можно теснее. И к путанильям теперь не сходишь, с ним постоянно охрана, ни под конвоем же драгун Эскольты, и в сопровождении адъютантов во флотских мундирах в публичный дом подаваться. Но и дальше терпеть воздержание нет сил. Хоть на забор бросайся, и волком вой…

— Вот, надо переписать отсюда досюда, тут важно. Как раз про власть предержащих, слова вполне доходчивы. Умнейший человек писал…

Он провел пальцем по экрану — текст пополз, его было много, эта чертовка дня три трудиться будет, не меньше. И осекся, недоговорил, этого раньше не было — девчонка неожиданно прижалась тугой грудью, уже не такой и маленькой, к его плечу — он ощутил идущий жар, и моментально взмок. И еще склонила голову, чуть ли не дыша ему в ухо — от волос шел пьянящий аромат, совершенно незнакомый, от которого организм буквально взвыл во весь «голос», требуя «своего», для него очень желанного и необходимого. Он из последних сил попытался отстраниться, но куда там — нежные ручки обхватили его за шею, причем держали с отнюдь не девичьей силой. И тут ему зашептали такие слова, что чуть ли крыша не «съехала».

— Я люблю тебя, Алехандро, люблю, с ума схожу… Я хочу любить тебя, спать с тобой… Рожать тебе детей…

Голос Аделины срывался, охрип, а ручки стали так его ласкать, что он чуть ли не очумел — матерого моряка откровенно брала на «абордаж» ни какая там путана, а влюбленная в него девушка, что отринула всяческую стыдливость и перешла к самым «активным действиям». И шептала ему в ухо такое, что даже последний импотент бы возбудился. Сопротивляться дальше не было сил, и как бы признавая «абордаж», он выбросил «белый флаг»…

Вокзал «Сан-Франциско» в Асунсьоне на момент открытия был самым большим в Латинской Америке. Проложили примерно треть железнодорожной лини, что должна была связать столицу на Парагвае с Энкарнасьоном на Паране. Но началась война и многие стройки Лопесов были «заморожены». И прошли многие года, прежде чем страна потихоньку оправилась от чудовищной катастрофы…

— Это что-то с нечто. Такое со мной никогда не вытворяли, я теперь как ягуар — весь в пятнах. И коленки подгибаются — измотала ноченька, всю кровь выпили, до чего же ненасытная…

Алехандро сокрушенно помотал головой, разглядывая россыпи багровых пятен на своем теле, сопровождаемые тигриными полосками по плечам и груди. И судя по тому, как болела спина, там имелись куда более серьезные царапины. Так с ним еще никогда не поступали, да и о подобном он вообще никогда не слышал, никто ничего подобного вряд ли знал. Ладно, девственниц насиловали, всякое бывает, но чтобы вот такая девица матерого моряка, прошедшего через десятки «служительниц борделей», человека во всех отношениях опытного, самым натуральным образом изнасиловала — кому расскажи, ни за что не поверят. Посмотрел на губы — они были все искусаны острыми зубками, еще не посещавшими дантиста, и от них язык тоже пострадал, распух и еле шевелился во рту. Под глазами разлилась синева — ночью не сомкнул и глаза, и смог выбраться из крепких объятий только сейчас, когда неистовая девчонка уснула, совершенно его измотав.

— Вот это номер, интересно, о чем она мечтала, что набросилась на меня тигрицей лютой? Ведь чуть ли не в клочья разорвала, интересно, кто ей такую углубленную теорию преподал, что с практикой так сразу наладилось?

Адмирал сокрушенно помотал головой, по всем расчетам выходило, что его как пешку разыграли в шахматной партии. Кто подготовил девчонку понятно — Элиза, недаром писали, что ирландка была дамой «полусвета» в Париже, а это одно говорит о том, что в «утехах» имеет большой практический опыт. Потому Лопес на ней никогда не женится — чудовищный мезальянс при нынешних нравах. Хотя детей от нее признал самым официальным образом, также как и других внебрачных деток, которых «прижил» по молодости лет, до своей поездки во французскую столицу. А вот тишина и благолепие настораживали — девчонка в радостных криках не стеснялась, а отец у нее характером крутоват. И все произошедшее этой ночью не иначе с его одобрения — иначе бы ворвался и пристрелил. Однако ничего подобного, так что все как раз наоборот — устав ждать, что он сделает его дочери предложение руки и сердца, папаша решил действовать решительно, старинным способом, согласно вековым традициям. Так что прикрывать «грех венцом» он будет не первым и не последним, раз попался как карась на наживку. Но и диктатора понять можно — он ведь своего рода тайна не только государства, но и всего клана Лопесов, а для того чтобы «привязать» покрепче нет более эффективного способа чем женитьба, особенно в случаях «политических альянсов». Чего-то подобного от «хефе» он ожидал, даже предполагал что тот постарается воспользоваться ситуацией и максимально плотнее и крепче «привязать» собственной дочерью, одной из немногих посвященных в тайны будущего. И это выверенный и точный расчет — круг «причастных» не увеличивается и становится полностью «родственным», и все «спрятано» исключительно в «семье». Но если он раньше «краешком» ее касался, то с этой ночи стал ее членом с достаточно высоким статусом.

— Уж точно не меньше чем его брат Венасио, а скорее займу ее должность военного министра. Недаром «тестюшка» о том прозрачно намекал, да еще указывал срок после «должного случая». Вот потому меня сегодня и того… «оприходовали», располосовали коготочками…

Алехандро еще раз посмотрел на оставшиеся от бурной ночи следы, и задумчиво пробормотал, наморщив лоб.

— Нет, тут не только это. Девчонка натурально втюрилась — ведь столько времени я ей рассказывал о будущем и показывал фильмы, что вскружил ей голову. Да еще эти победы — тут вообще любой влюбленной девчонке можно с ума сойти. Отсюда эта напористость — она словно одурела, как ребенок оставшийся у прилавка с конфетами. Нет, смотреть на себя страшно — это же нимфоманка, право слово, и что со мной будет, когда она в полной мере войдет во вкус не просто секса, а еще большей влюбленности.

Предположение откровенно пугало — нет, он был здоров как бык, и «занятия» сам любил, да и девчонка показала неподдельный и искренний энтузиазм, такой не спутаешь, и не изобразишь. И это первая для нее ночь, но что будет с ним и с ней дальше он даже побоялся представить. Но такая жена его более чем устраивала — в постели сплошной вулкан, прямо обжигает, а помощница трудолюбивая, натурально «пашет» ни за страх, а за совесть. И начитавшись, рвется на корабли, а тут нравы на этот счет строгие, традиции свято чтутся и время феминизма еще далеко.

— Еще три часа, только светает, а там на базу, смотреть как идет ремонт фрегата. И в училище — мне сегодня спецкурс гардемаринам читать, с разбором тактики. А потом к «хефе» на доклад — и буду просить руки и сердца, иначе чревато. Франциско не дурак, сам прекрасно понимает, что вначале служба, а потом дела сердечные. Да уж, попалась рыбка на крючок…

Посмотрел еще раз на «ранения» — ни одни враги его так не изукрашивали, не менее полусотни «засосов», а то и больше. И царапинами покрыт как вождь аракуанов, вышедший победителем из схватки со свирепым ягуаром. Покачал головой, в предрассветных сумерках все хорошо рассматривалось — стыд какой, если кто-то из подчиненных заметит, то разговоры неизбежно пойдут, к тому же люди завистливые.

Он присел на стульчик у столика, медленно раскурил сигару — пыхнул дымком. Наготы не стеснялся, как и Аделина — девчонка раскинулась на кровати, разбросав ноги и руки. Еще бы, в «батарейках» завод закончился, такой неутомимости в ласках он не ожидал. И какое на хрен притворство — он с таким в жизни ни разу не сталкивался, недаром присказка ходит что по-настоящему влюбленная женщина способна поразить даже записного «сердцееда». А тут еще предельная искренность, вот что полгода совместной работы и дружбы сотворить могут.

Попыхтев сигарой, он притушил ее, выпил кипяченой воды, выжав в нее лимон — кисловатый напиток освежил. Подумал немного, налил еще кружку, щедро добавил лимонного сока, и подошел к кровати. И замер, настолько Аделина показалась ему красивой — матовая кожа и точеная фигурка притягивала взгляд. Отметил засосы, уже собственные, сокрушенно покачал головой — тоже «крышей съехал», на пару с ней обезумев. Но тут воздержание долгое сказалось — Лопес его всю кампанию держал под «колпаком», любых женщин отсекали еще на подступах. Стратег тестюшка в делах амурных, а он не придавал этому внимания, не заподозрив коварства. И ничего не поделаешь — его провел человек, сам «ходок» изрядный, любовницы каждый раз юные, хотя и зрелых женщин не пропускает — бастардов наплодил, и своих от Элизы еще выводок — ирландка постоянно в «интересном положении» находится.

И тут Алехандро заметил, что девчонка не спит, глаза настороженно поблескивали. Он понял, в каком состоянии она находится, присел рядом, приподнял, крепко обнимая, и стал нежно целовать. И та моментально «завелась», с полуоборота, как отлаженный движок. И тоже нежно и неутомимо принялась его ласкать, а там такое начала вытворять, что он невольно позабыл про все на свете, отдавшись самому процессу, будто и не было бессонной ночи. И не прошло пяти минут, как они оба «безумствовали»…

— Если узнаю, что с путанильей спутался, как есть все тебе откушу…

Произнесенные девушкой слова, сказанные ласковым голосом, испугали Алехандро чуть ли не до смерти. Это была не шутка, и не угроза, то было предупреждение, причем не из разряда «последних китайских». Такая как раз откусит то, что сейчас ласкает с неподдельной страстью. Как пить дать откусит, с этим не шутят настолько влюбленные женщины, считающие мужчину своим безраздельным владением. Это не ирландка, а парагвайка, с примесью крови гуарани, род от конкистадора Мартинеса де Урбала вот уже четыре века идет. И смотрит на него как жена со стажем — по спине прямо ледяной холодок прошел. Алехандро испытал жуткое потрясение — девчонка на секунду стала до жути похожа на отца, властного диктатора, и что самое страшное, прекрасно знала что говорит, и что делает. И начала ласкать его так самозабвенно, что он мысленно поклялся, что не вздумает изменять, потому что от добра добра не ищут, а у нее оказалась опытная наставница…

Бывает состояние, когда даже лежа покачивает, и от бессилия не можешь руки поднять. Но дикие страсти закончились, Аделина его нежно ласкала, поглаживая ладошкой по груди и целуя в шею — от запаха ее волос он дурел, незнакомый аромат будоражил, но уже не возбуждал — он осознал, что его выжали как он давеча лимон, до капли.

— Послезавтра будет праздник в честь победы и нас с тобой обвенчает епископ, отец сказал, что это очень важно — все считают, и мы тоже, что без тебя наш флот не победил бы бразильцев. Помолвка у нас фактически давно состоялась, все сроки вышли. А ты все предложение мне не делаешь, хотя вот уже полгода отец оставляет нас наедине, за закрытыми дверями, а ты все никак решиться не мог. Я и так, и этак, а вчера папенька так и сказал — что хочешь делай, из кожи вывернись, но утром ты должна выйти из его комнаты уже женой, его женщиной, единой плотью. Как я рада, что ты сегодня ночью со мной сделал, так приятно, никакой боли, одно удовольствие. Слова подкрепил делом, и я твоя, вся твоя…

Девчонка прекратила болтать, и снова принялась его неистово целовать — она больше кусалась, а он потрясенно молчал. Все пазлы сошлись, и картина происходящего стала выпуклой. Аделаида остановилась, улеглась поудобнее, прижавшись к нему и обняв, положив голову на плечо.

— Теперь у тебя будет гораздо выше положение — ты в списке первый, кроме Барриоса, генералом станет Роблес. Но ты значимей их, и через неделю поплывешь в Уругвай с отцом — потому я поторопилась. Решилась, думала, ты холоден ко мне, а ты такой, такой…

Девчонка чуть ли не задохнулась от счастья, она была откровенна в своей радости, зато он кое-что узнал, и даже больше. Видимо, Лопес вел при ней неосторожные разговоры, причем часто, и поступал неверно, но с другой стороны не мог не знать, что старшая дочь язык свой не «распускает» и тайны умеет хранить. А то, что сейчас разболталась, так потому, что он окончательно стал «своим», зятем всевластного «хефе». И он сам может ей вполне доверять — такие натуры никогда не предадут, если понадобится, то будут стоять вместе до конца, недаром выпросила у него обещание научить стрелять еще в январе. Да, они подходят друг другу, и выбора нет по большому счету — никого близко к нему Лопес не подпустит.

— Я люблю тебя, очень люблю, каждый час дорог. Но иди, отец тебя ждет, вряд ли спит. Сказал, что зятя напоит чашечкой сваренного кофе, как ты любишь. Мой милый — дела и война тебя постоянно отрывать будут, но я тебя буду терпеливо ожидать, и любить, любить, любить — мне так понравилось. А ты служи и воюй, я тебе верна до последней капли. Но ревнива, раньше не знала, что это такое, но зато ночью как представила, что ты какой-то другой женщине, помимо меня такое счастье подаришь, чуть ли не обезумела. Сама не поняла, как кусаться стала. Ведь ты служанок также драл, и в этой комнате, когда я на тебя тоскливо смотрела и бродила неприкаянная…

Алехандро немедленно стал ее ласкать и поглаживать, прекрасно поняв, что у всех женщин, независимо от возраста, это самое любимое занятие — правильно завиноватить своего мужа…

Речной порт с причалами в Асунсьоне — в правление Лопесов, отца и сына, город активно застраивался по европейским меркам, но оставаясь при этом большим таким парком…

— Не стоит городить то, что не принесло результата. У нас есть страна, со своими порядками, которые нравятся подавляющему большинству населения, чтобы не написали позднее всяческие историки. Иначе бы они не умирали за нее, не сражались долгие пять лет, и я бы не погиб вместе с ними и своими детьми. И не зверь я, не плантатор и не богатей, ты сам Алехандро это хорошо знаешь, и можешь открыто о том мне сказать!

Лопес насупился, пыхнул сигарой, Алехандро хорошо понимал «хефе» — как выбрать правильную дорогу, чтобы совершить по ней путь, особенно когда вокруг тебя сплошное бездорожье. Но выбирать обязательно нужно, время стремительно утекает, как песок сквозь пальцы, и если его еще потерять, то будущее поражение неизбежно.

— За Уругваем наступила бы очередь Парагвая — мы стали жертвой экспансионистской политики Бразилии, которая оттяпала позже целый штат у Боливии. Заметь, тебя вынудили на войну раньше срока, чтобы не успел получить броненосцы. Зато сейчас ты устраиваешь бразильскому императору неприятный «сюрприз» — потерю еще одного большого штата, занятого «республиканцами», монархия просто не перенесет. Зато мы получим прямой выход, ладно, пусть опосредованный, к Атлантике, причем минуя Уругвай. Это и будет седьмой член «альянса», число которых будет увеличиваться со временем. Иначе никак — без поступательного развития и расширения «Боливирианского Союза» никак не обойтись — иначе против нас будут постоянно развязывать войны, натравливая других соседей. Ведь позже будет «вторая» Тихоокеанская война, опять за «гуано», ты это сам хорошо теперь знаешь. И делать это будут Штаты и Британия руками местных компрадорских олигархов и латифундистов, или прямым своим участием — отправкой сильных эскадр, с которыми ты сам непосредственно сталкивался.

Лопес пыхнул сигарой при этих словах, лицо диктатора скривилось — он даже не раз сам вел переговоры, и прекрасно знал, как эти две державы умеют «выкручивать руки». Янки до сих пор требуют полмиллиона долларов штрафа за своих «пострадавших» бизнесменов, головокружительная сумма, превышенная в сотню раз, и тогда отправили для «выбивания долга» полтора десятка вымпелов, вот только корабли пройти по реке не смогли. Но сейчас ситуация принципиально иная — эстуарий Ла-Плата хотя и мелководен, но глубины идут местами до двадцати футов, а потому Буэнос-Айрес могут раздолбать с моря в щебенку, если он присоединится к «обновленному», так сказать по итогам кампании «Тройственному альянсу». Как и Монтевидео — тот вообще на берегу океана расположен, он то и станет первой целью в акции устрашения Королевского Флота. И предупреждаю твой вопрос — оная неизбежно последует, как только ты примешься за олигархов и финансовых воротил, и начнешь конфискации. Такого никому не простят…

Последние слова Алехандро проговорил с трудом, они словно упали тяжелыми камнями, вернее зажглись на стене — «мене, текел, фарес». Это звучало как приговор — с парагвайскими порядками никто из соседей примириться не мог, страна, в которой вот уже два с половиной века существовали и процветали порядки далекие от мира капитала, должна была быть уничтожена и поделена, в полном соответствии с данной надписью.

— Ты сможешь что-либо сделать при нападении неприятельского флота? Вообще — можно ли им дать такой урок, чтобы отбить у них охоту диктовать нам свои условия?

— Защитить два уязвимых города не так и сложно — работы по торпедам продвинулись, их массированное использование в ночных атаках наших катеров отобьет охоту любому флоту входить в эстуарий Ла-Платы. Можно выставить мины на фарватерах, тоже весьма действенно, а если встанут на якоря то будет им полный «капец», — Алехандро закончил «смачным» русским словом, смысл которого раньше объяснял «хефе». И Лопесу оно понравилось и теперь вошло в обиход.

— У нас теперь есть гуарани, подготовленные как «боевые пловцы». А других не будем готовить, во избежание измены. Кроме того, если купим у Круппа восьмидюймовые казнозарядные пушки и к ним бронебойные снаряды, то набеги вражеских крейсеров перестанут представлять угрозу. Да и вообще — особой опасности они не представляют, если морская торговля не имеет решающего значения, а такое возможно только при автаркии, развитии собственной промышленности и разумного хозяйствования на имеющихся ресурсах и полезных ископаемых. И главное…

Алехандро остановился, раскуривая сигару. Странно, но после бессонной ночи он чувствовал прилив физических сил, будто все утраченное быстро восстанавливалось. Вероятно такова сила искренней женской любви, а то что случилось не имеет другого объяснения.

— Нас могут атаковать с моря, но кораблям нужны для стоянки порты. Если рухнет бразильская империя, то здесь Ройял Нэви ждет неприятный «сюрприз» — ближайшие стоянки в Африке. А мы предупредим «соседей», что враждебные действия против нас из их портов есть прямой «казус белли», со всеми вытекающими последствиями. Понятно, что местным олигархам на это будет наплевать, а потому в каждой стране у нас должны быть союзники в толще народа, с помощью которых можно устроить пронунсиаменто, или революцию, что сметет режим…

— Не ходи вокруг и около, — мрачно произнес Лопес. — Я не мальчишка и если принял решение, то всю эту самую компрадорскую буржуазию с банкирами «пущу под мачете», как ты любишь приговаривать, и плакать по предателям не стану. Именно изменникам, что продают собственные народы иностранному капиталу с потрохами, откладывая сворованные у него деньги по банковским счетам в Лондоне и Нью-Йорке. Эту заразу истребить надобно, выжечь каленым железом, чтобы духа не осталось. У капиталистов нет совести, ее деньги заменяют, и они кому угодно за них служить будут!

От слов Лопеса Алехандро «припух» — такой вспышки искренней ярости он от него никак не ожидал. И теперь понял, что пойдет до конца — с подобной неистовостью он сталкивался у Фиделя, хотя тот уже был стар, и у даже смертельно больного Уго. И можно представить какими были другие «революсионарио», которые погибли за идеалы «светлого будущего». А в том что мир капитала растлевает и «выхолащивает» народы, паразитируя на них, он и сам прекрасно знал — жил в таком.

— Хватит ли у тебя решимости, брат?

— У тебя позаимствую, если устану, — отшутился Лопес, и пыхнул сигарой. Затем отпил кофе, эту привычку он перенял у моряка, хотя практически все парагвайцы предпочитают матэ. И продолжил говорить дальше намного спокойнее, даже хладнокровно, без излишних эмоций — так рассуждают люди, которые очень долго думали над своим решением.

— Мелкая буржуазия очень нужна, даже крестьяне по своей сущности ими являются. Практика советских колхозов меня не привлекает, а вот совхозов очень даже. Возникло ощущение, что Ленин ее списал у нас — у инков они были, у отцов-иезуитов, и у нас сейчас «поместья родины» приносят в казну большие доходы. А это означает правильность их создания, подобные хозяйства проверены практикой длительного времени и полностью раскрыли свою состоятельность. Ты на латифундии посмотри — там тоже самое происходит, только доходы идут в карман владельца, а тот не делится деньгами с теми, кто их реально заработал. С такой порочной практикой нужно кончать, чтобы и впредь не было наглого присвоения индейских земель, и порабощения труда свободных людей. Конфисковать все неправедно нажитое, и пусть будет «поместий родины» больше, и люди жить станут лучше. Все люди, а не одни владельцы огромных угодий, что возомнили себя «вершителями судеб» многих сотен жизней простых людей.

Последние слова прозвучали уже приговором, окончательным и беспристрастным, не подлежащим отмене или «смягчению». Алехандро стал быстро просчитывать последствия такого решения, причем делал это вслух, приводя доводы по давней методике «про» и «контра».

— Хм, ну ты даешь, брат. Парагвайцы поголовно только «за», за тобой симпатии всех индейцев, негров и мулатов, а также огромного числа безземельных работников. То есть где-то три четверти населения Уругвая и Аргентины — это так, навскидку подсчитано. Мелкая буржуазия только «за» — лавочники и «мелочные» торговцы ненавидят сетевые магазины, как ремесленники заводчиков. «Мелкий бизнес» только обрадован будет, как и пролетарии с маргиналами. Это где-то еще пятая часть населения, в поддержке которой можно не сомневаться. Я говорил с пленными аргентинцами — они жаждут свести счеты со своими продажными политиками и властителями. Остается около пяти процентов тех, у кого реальная власть с землями и деньгами, и теми, кто им прислуживает — всякие там владельцы газет с репортерами, полиция, купленные с потрохами депутаты, чиновники, присосавшиеся как клопы к казне, и прочая прислуга, без которой любая «демократическая власть» просто существовать не может. И генералитет — особенно те из них, кто за войну против нас ратовал, и сейчас по их приказу индейцев-гаучо истребляют. А вот эти персонажи под рукой войска имеют. И учти — я не касался собственно столицы и всей окружной провинции — эти воевать будут, там не пять процентов, а все пятьдесят наберется — им головы задурят…

— Задавим потихоньку — Уркис с войсками подойдет, ты с флотом в Ла-Плате. И выводы сделают, когда мы начнем «давить» их политиканов. Но лучше это сделать руками Уркиса — за это его и убьют, пусть раньше, чем на самом деле убили. Но позже, чем мы новый «Тройственный альянс» создадим официально, уже против Бразильской империи, а затем общую «Конфедерацию». В которой полностью «зачистим» олигархов, латифундистов и банкиров — мне не нужны те, кто реально управляет своими странами, покупая оптом и в розницу, как ты сказал, своих политиков. Они вредоносны для нации, гангрена в ее крови, паразиты на теле.

Лопес остановился, он хрипло дышал — и с такой неистовой убежденностью произносил слова, что Алехандро осознал — «хефе» действительно многих «зачистит», крови он совершенно не боится, ни своей, ни чужой. Но раз так говорит, то хорошо понимает, что иначе с «самосятами» никак не обойтись — или они прикончат республику, либо раздавить кубло ядовитых змей раньше, чем они высунут зубы…

Правительство на начало войны — в центре Франциско Лопес, президент, крайний справа его младший брат Венансио, военный министр. Слева направо глава казначейства Марио Гонсалес, вице-президент Доминго Санчес и министр иностранных дел Хосе Бергес…

— Дон Доминго, вы совершили невероятный подвиг, на который я надеялся, но никак не ожидал — захватили флагмана бразильского флота да еще с таким вызывающим именем. Это деяние дорогого стоит. Так что вам по праву надлежит им и командовать — согласно традиции!

— После того как вы сказали мне, сеньор альмиранте, перед выходом в море где и когда найти этот броненосец, захватить его было просто. Но меня до сих пор мучит вопрос — не знаетесь ли вы с колдунами? Причем не теми, что по нашим городкам ходят, привычными по жизни гуарани, а с другими, сильными по-настоящему, с которыми никто и никогда не ищет встреч, и даже «Доктор» их сторонился.

Голос капитана де фрегата Ортиса заметно дрогнул, удачливый офицер не мог не знать, что такие вопросы не принято задавать. И если сейчас отделается шуткой, то его правильно поймут, и тема будет закрыта. Вот только вопросы останутся — а как иначе, если сами бразильцы не знали когда они доберутся до берегов страны, а командующий вражеским флотом уже за месяц дал удивительно точную дату и порт, куда зайдет на стоянку недавно построенный во французском Тулоне броненосец с громким говорящим названием «Бразил». И при этом специально сказал, что французские мастеровые будут доканчивать необходимые работы в плавании, и сойдут только на Мадейре, где их будет дожидаться пароход.

И как тут не поверить в дьявольщину обычному морскому офицеру, которые и без того отличаются изрядным суеверием, особенно те из них, кто прошел через шторма, когда не знаешь останешься ли ты в живых и в это время желудок подкатывает к самому горлу!

Алехандро налил в бокал на два пальца каньи себе и моряку, не пить же из калибаса матэ или из чашечки кофе. Только крепкий ром, и тут лучше обойтись без всяких пошлостей, добавляя сок или выжимая фрукты. И лишь потом внимательно посмотрев глаза негромко спросил:

— Вы знаете водопады на Игуасу? Бывали там? Видели 'задницу дьявола? Так вот — я прошел через нее, как и было предсказано!

Ортис коротко кивал на каждый задаваемый ему адмиралом вопрос, но заметно побледнел, когда Мартинес так их подытожил. А сам Алехандро выпил ром «тычком», как учили его русские друзья — и это тоже произвело определенное впечатление, которое наслоилось. Ортис последовал примеру, выпив ром полностью — но глотком у него не получилось с непривычки, а потому одолел дозу в несколько приемов. Но, судя по пробежавшей по лицу судороге, капитан все понял правильно, и по тому восхищенному взгляду, который бросил на Мартинеса, адмирал уверился, что приобрел адепта, так сказать, который все сам домыслит в нужном ракурсе.

— Броненосец начнем немедленно вооружать, причем штатной артиллерией, благо сами бразильцы решили здесь укрепить свои позиции с моря и доставили пушки с порохом, снарядами и бомбами. Так что ваш броненосец будет тем кораблем, что в состоянии уничтожить любого врага, что зайдет в Ла-Плату. А своими пушками сможете разрушить весь порт Буэнос-Айреса, оставаясь неуязвимым от обстрела. Так что можно еще раз выпить за флагмана нашего флота, который именуется «Бразилия». Это второе слово названия, а первое можно не упоминать, оно подразумевается.

— И какое же оно, сеньор альмиранте?

— Когда мы наедине, дон Доминго, то называйте меня по имени, так будет удобнее. Мы ведь не обсуждаем план баталии, а лишь рассматриваем трофей, который скоро станет сильнейшим кораблем парагвайского флота в здешних водах. Надеюсь, его мощь скоро ощутят все наши враги. Корабль действительно полезный во всех отношениях.

Алехандро пребывал в оптимизме — броненосец действительно впечатлял. Небольшой, всего в полторы тысячи тонн водоизмещения, он в центре имел каземат, в стенках которого с каждого борта было по четыре пушечных амбразуры. Подобные строили «конфедераты», но этот имел намного меньшую надстройку и куда более высокий борт, а потому лучшую мореходность, которая позволила небольшому кораблю пересечь Атлантику, достичь берегов Бразилии, где у Ресефи его терпеливо поджидали два парагвайских крейсера, захватившие без единой потери столь ценный приз. И все потому, что французы не установили вооружение, они торопились передать корабль заказчику, а сами пушки должны были установить в Рио-де-Жанейро. А так в каземате устанавливались восемь дульнозарядных орудия, четыре нарезных 70-ти фунтовых системы Уинтворта и столько же гладкоствольных 68-ми фунтовых бомбических пушек. Но сейчас артиллерия этого монстра будет усилена шестью четырехфунтовыми полевыми пушками на морских лафетах — благодаря скорострельности оны забросают врага гранатами и шрапнелью с расстояния в двадцать кабельтовых. Конечно, на таком расстоянии в корабль не попадешь, зато бить по береговым целям одно удовольствие.

Сам «Бразил» был защищен великолепно — вдоль всего борта листы кованного железа толщиной в три с половиной в оконечностях и четыре с половиной дюйма в середине. Каземат прикрыт в четыре дюйма брони — такую защиту собственные пушки не пробивали и в упор, лишь 120-ти фунтовые орудия того же Уитворта специальными снарядами могли разбить плиты, но только вплотную сойдясь, и сделав немало точных попаданий. Три мачты несли паруса, корабль мог под ними передвигаться, но очень медленно. Зато паровая машина выдавала две с половиной сотни лошадиных сил и обеспечила на испытаниях ход почти в двенадцать узлов. Но на такую цифру не стоит рассчитывать — ведь если установить орудия, принять боезапас и все припасы, загрузить полтораста тонн угля, то ход снизится на полтора, а то и два узла. Плохо, что корабль одновинтовой, случись рулю заклиненным и хана — «отбегался». Зато осадка меньше четырех метров, что позволяет надеяться, что при необходимости броненосец сможет дойти до Асунсьона, хотя гонять туда такой корабль, постоянно опасаясь, что он усядется на мель, не стоит. Для него самый подходящий «бассейн» Ла-Плата, и даже войди в нее британские броненосцы, можно уйти в Парану, а там множество протоков, да еще Уругвай впадает. И полудюжина речных корветов с канонерскими лодками, и «пироги» с шестовыми минами, и еще кое-что припасено, чтобы заблокировать вход в реку любому флоту мира, даже знаменитому и могущественному Ройял Нэви. И нужен месяц, даже две недели, чтобы ограничить любому неприятелю действия и в Ла-Плате. На паровые катера устанавливают торпедные аппараты, их сняли с трех флагманских «пирог», да уже начали изготавливать, и в количествах серьезных, по местным меркам, разумеется. Всего несколько штук в месяц, но к концу года можно рассчитывать на десяток настоящих миноносок, с двумя торпедными трубами на каждой. И ночью ни один вражеский корабль не будет чувствовать себя в безопасности, если встанет в огромном эстуарии на якорь.

— «Амазонас» выйдет из ремонта через месяц. Решили просто заделать пробоину деревом, будет такая вот заплатка, поверху поставим железные листы. В океанские плавания колесному фрегату лучше не выходить, но пару броненосцу в заливе составит. А там, бог даст, свои броненосцы вернем, хотя их англичане бразильцам перепродали. Но ведь задатки у нас приняли, а возвращать не желают. Ничего, мы с императора Педру их как неустойку возьмем, только победить надобно.

— Я согласен с вами, сеньор альмиранте. Позвольте удалиться, мне необходимо отдать распоряжения. Раз я назначен командиром броненосца, то нужно поторопиться с его вооружением.

— И чем быстрее вы это сделаете, капитан де навио, тем будет лучше! Учтите, через две недели маршал Лопес будет здесь, он приедет вместе с генералом Уркисом поздравить президента Агирре с возвращением на свой пост. Интервенция Бразильской империи против Уругвая и Парагвая провалилась, да и территориальные притязания президента Митре, ныне покойного, тоже получили от нас достойный отпор. Так что и мне следует заняться делом — а вам надлежит немедленно заняться броненосцем. Оставьте на нем свои людей с «Асунсьона», они на корабле уже освоились. Командование крейсером передайте своему старшему помощнику, моряков в экипаж он получит, как и вы на свой броненосец. Это я вам говорю не как командующий флотом — неделю назад маршал Лопес подписал указ о назначении меня военным и морским министром.

— О, поздравляю, сеньор министр, — капитан почтительно наклонился, и провожал его дотрапа, счастливый донельзя — получил повышение в звании. Но и порядком озабоченный — времени мало, а ставший маршалом по решению парламентариев Лопес известен всем своей суровостью…

Алехандро остановился, подошел к столику, присел — он просто устал. Хотел пройтись пешком до президентского дворца, и махнул коляске уехать вперед. Но немного не рассчитал сил, да и выпитый ром дал о себе знать обильным потом. Тент прикрывал от не по-зимнему жаркого солнца, но с океана шла ощутимая прохлада. На набережной гуляли люди, красиво нарядные женщины приветливо улыбались парагвайскому адмиралу, но он сохранял лицо каменным, памятуя насколько ревнива молодая жена — рисковать не хотелось, если «стуканут», проблемы будут, весьма нежелательные. Рядом шли адъютанты, впереди и сзади драгуны Эскольты — без охраны он теперь никуда, категорический приказ Лопеса приходилось выполнять.

— Воды с лимонным соком, — коротко приказал подскочившему официанту с белой повязкой — все жители Монтевидео сменили «ориентацию», став сторонниками «бланкос». Впрочем, короткое правление бразильцев многих уругвайцев озлобило, и теперь сторонники «алых», что ориентировались на империю, были вынуждены бежать туда как можно быстрее. Зато на улицах сейчас много военных в парагвайской форме.

Всю дивизию полковника Рескина на пароходах и баржах перебросили вниз по реке Паране, и она вломилась на уругвайскую территорию как кабан в камыши, но скорее как слон в фарфоровую лавку, моментально сокрушив вялую попытку оставшихся малочисленных гарнизонов оккупационных войск империи и немногочисленных сторонников «алых». Да оно и понятно — главные силы бразильской армии и все уругвайское воинство из четырех батальонов и трех эскадронов попали в «котел» под Итапиру, и сдались в плен. Защищать занятые земли было некому — пара тысяч ополченцев и мало куда пригодных солдат, ошивавшихся в тылу, даже толком не сопротивлялись, когда экспедиционная дивизия стала бодро продвигаться к столице. Хотя дивизия слишком громкое название — соединили по две прежних бригады и добавили полк отмобилизованной кавалерии, едва шесть тысяч солдат и офицеров, но по местным меркам силища неимоверная. На подкрепление экспедиционных войск двигалась дивизия генерала Роблеса, а вот батальоны и полки из дивизии генерала Барриоса располагались в Россарио и Паране, в лагерях «федералистов», что хотели в очередной раз покончить с «унитариями» в Буэнос-Айресе. Вообще, весь этот век в Аргентине беспрерывно шли внутренние войны, процесс формирования централизованного государства только при президенте Митре закончился.

Окинул ленивым взглядом прекрасную набережную уругвайской столицы и пробормотал себе под нос:

— Да, истории свойственно повторяться, то трагедия, то фарс. И если централизация не состоялась, то посмотрим, как будет проходить децентрализация. И что скажут на это жители Буэнос-Айреса, когда увидят торчащие из амбразур пушки этого броненосца…

Англия и Франция негласно поддержали «Тройственный альянс» — парагвайские порядки им сильно не нравились. Потому поставки оружия и постройку броненосцев для «коалиции» не прекратили, не желая придерживаться политики нейтралитета. И в том же Тулоне спешно закончили постройку броненосца «Бразилия» и постарались побыстрее передать заказчику…

— «Унитарии» победили федералистов в Аргентине, «алые» при помощи Бразилии одолели «белых» в Уругвае, а мы для них стали ритуальной жертвой, на которую накинулись втроем. Я ошибся в расчетах, хотя понимал, что война неизбежна. Но представить не мог, что президент Аргентины сговорится с бразильским императором за наш счет.

— Ничто так не сближает врагов как одна общая жертва, которую можно растерзать и сожрать, причем совершенно безнаказанно, — усмехнулся Алехандро, с интересом поглядывая на Лопеса — диктатор прибыл в Монтевидео явно в хорошем настроении.

— Ты прав, зато теперь я знаю, что необходимо сделать. Разобщать их максимально, как только можно. Федералисты обязательно должны победить унитаристов, и мы им поможем это сделать, пусть генерал Уркис становится президентом. Агирре уже у власти, «бланкос» уже одолели с нашей помощью «Колорадо», но это первый шаг, теперь нужно делать второй. Закрепить статус децентрализации, пусть латифундисты радуются, что я помог им взять власть. Как только они увязнут в конфликтах между собой, тогда настанет наш час — мы их всех одним разом и «замирим».

В голосе диктатора прозвучала даже не угроза, а непоколебимая решимость добиться результата, пусть даже ценой жестокости и коварства. Но то была политика, и весьма разумная — ослаблять врагов, разобщая их, и натравливая друг на друга, и когда одни покончат с другими, сделать так, что и сами «победители» передерутся между собой, окончательно обескровив друг друга. А там попросту перебить уцелевших, поднять против них народные массы, и подкрепить инсургентов регулярной парагвайской армией — начать «экспорт революции» как раз в тот момент, когда война империалистическая полностью переросла в гражданскую.

— Нужно спровоцировать выступления в Бразилии — многим там не нравится ни власть императора, ни централизация страны. И нам это незачем — пусть увязнут в раздорах, и мы тем самым надолго обезопасим нашу Конфедерацию. Поддержав республиканцев, и освободив негров от рабства, мы закрепились в Мату-Гросу. Теперь надо делать второй выпад — поднять мятеж, что продолжит восстание Фаррапус, и тем самым восстановить «республику Риу-Гранди». Пока есть возможность, ее необходимо использовать — генерал Антониу ди Соза Нету, один из руководителей той революции согласился возглавить выступление армии республики Риу-Гранди против императора Педру, благо семь батальонов и эскадрон вполне надежных войск мы набрали м вооружили, благо оружия больше чем достаточно. Там две трети негров, все бывшие рабы — им стоит доверять. У тебя все готово к наступлению?

— Не знал политической подоплеки, составлял чисто военный план, — покачал головой Алехандро, в который раз удивившись чрезвычайной энергии и предусмотрительности диктатора — знания, если их правильно осваивают и в прикладном значении дают поразительный результат.

— Так что вторжение начнется на днях — наступать будем с двух направлений. От провинции Мисьонес нанесем отвлекающий удар бригадой подполковника Эстигаррибии, пройдя по самым верховьям реки Уругвай, и выйдя к морю. Отсюда пойдем сразу двумя нашими дивизиями, да выходит, могу рассчитывать еще на семь батальонов. Думаю, эту так называемую «армию Риу-Гранди» лучше использовать для занятия провинции гарнизонами, пусть местные жители видят, что пришли «свои», а мы не оккупанты и помогаем свергнуть власть императора. За две-три недели, не могу сказать точно, но займем всю провинцию, возможно, пройдем и дальше — надо пользоваться моментом, и устраивать революцию.

— Отлично, если будет продвижение на север, то посмотрим, стоит ли нам восстанавливать «республику Жулиана» или нет. Хорошие у вас революционеры в будущем — научили, как пользоваться слабостями врагов. А тут как раз, будто по лекалам чертеж начертили.

Алехандро сидел ошарашенный — вот научил Лопеса читать флешки, тот и занялся изучением богатейшего «наследия». И на то у дона Франциско были основания — в живых его не оставят, как и страну, тут надо вопрос ребром ставить, причем со всеми горшими последствиями для врагов. И зная о собственной участи обреченного на заклание, Лопес сейчас пойдет на крайности, чтобы победить в войне любой ценой.

— Если Мату-Гросу и Рио-Гранду станут независимыми от бразильской империи «республиками», то мы ими отгородимся от докучливого соседа раз и навсегда. К тому же они станут самыми надежными союзниками — в этих двух образованиях еще много гаучо. Хватает и агрегадус — а какой же батрак не мечтает о собственном наделе земли.

— «Хефе», таково положение во всех странах — тут народ везде готов к выступлению. За революцию беспросветная нищета лучше всего агитирует. Так что нет сомнения, что создание этих «республик» пойдет на пользу. Они нас по крайней мере временно отделят от империи.

— Идея «буфера» этим и хороша, Алехандро — она мне понравилась, когда про нее прочитал. Страна «прокладка» может послужить неплохим плацдармом в случае успеха для будущего наступления. Как и соглашение со своими противниками, чтобы они сделали за тебя всю грязную работу. А там будет, как правильно написал один классик насчет мавра, который исполнил все, что требовалось и ему пора уходить!

Улыбка Лопеса стала зловещей, хотя с Агирре они вчера чуть ли не лобзались, радостные. И это все обман — дон Франциско обнимал своего союзника, освобожденного из плена, а на самом деле уже отрывает для него яму, в которую и столкнет, когда настанет час выполнения собственных планов. Цинично до крайности, но политика такова и есть, тут нет места благородству, если только себя погубить не хочешь. Однако Лопесу простительно хотя бы в одном — у него нет личных своекорыстных интересов.

— А там организуем Конфедерацию — и эти две «республики» в нее привлечем обязательно, но уже в «Боливарианский Союз».

— Ты будешь строить социализм?

Алехандро был удивлен планами диктатора, а потому решился уточнить, все ли он правильно понял. Но Лопес хладнокровно пожал плечами, и ответ стал обескураживающим.

— Деньги это капитал, все взаимосвязано, особенно когда в ходу золото. Капитализм и социализм тут не могут сочетаться, если деньги в обороте и являются главной ценностью для людей.

— Но ведь и в древнем мире были деньги, но там не было капитализма…

— А разве там жили при социализме? Насколько я помню, процветало махровое рабовладение — я даже видел их дороги и акведуки. И все стоило денежек, отнюдь не маленьких, раз простояло много веков.

Ответ обескураживающий — действительно, деньги всегда существовали. А дон Франциско негромко произнес:

— Вопрос только в том, какую роль капитал выполняет, и какое место занимает в жизни народа. Без развития капитализма нет развития страны, это я еще при правлении «Доктора» понял, когда был мальчишкой. А чтобы противостоять промышленно развитым странам, надо быть такой же, ни в чем не уступая. Вопрос только в том, как правильно и справедливо воспользоваться доходами. Наши соседи экспортируют намного больше, чем Парагвай, но при этом вся наша выручка идет в казну, и распределяется на необходимые нужды, а у них же вульгарно растаскивается по карманам богатеев. Так что установленный моим отцом режим справедлив куда более, чем в любой стране мира, где только говорят о «демократии», чтобы скрыть власть, что находится в руках кучки олигархов. Вопрос не в деньгах, а в тех социальных благах, что гарантируются государственной властью. А у нас они вот уже полвека распределяются правильно, и по справедливости.

Президент говорил без всякого пафоса, просто констатируя данность, в которой он прожил с детства. И принялся перечислять, машинально постукивая согнутыми пальцами по столешнице.

— У нас детей бесплатно учат в школах, при этом обучение обязательное для всех. При отце средние школы открылись, училища разные, а при мне этим летом и университет. И обучение бесплатное, только отработать нужно пять лет там, где необходимо стране. Да, врачей мало — но за лечение денег не нужно платить, хотя сами люди врачам всякие подарки дарят — то тут другое, это традиция, обычная благодарность. В стране давно не голодуют, вообще забыли, что это такое, когда купить детям лепешку не могут. Да, у нас бедность, но так мы в долг не живем, никаких займов не берем, обходимся собственными силами, и живем в достатке при этом, что главное. А потому весь народ никаких перемен не желает, кроме тех, что на справедливости держатся, на честности, на труде. Но это не значит, что не будет богатых людей — отец недаром разрешил частные школы открывать. Будут, пусть предприятия открывают и ведут себя честно. Но латифундий не появится, как и дельцов с банкирами — их не нужно.

Лопес разошелся, Алехандро даже не удивлялся — «природный социализм» у каждого жителя Нового Света в крови, особенно у индейцев, за которыми права людей лишь в двадцатом веке признали. Опять же, за исключением Парагвая — на гуарани тут почти все говорят. На испанском языке примерно половина жителей общается, что само по себе о многом свидетельствует. И вот теперь Лопес старательно обзаводится репутацией именно у индейцев, требуя для них равных прав с потомками конкистадоров и переселенцев, что само по себе является миной чудовищной силы — войны с индейцами сейчас ведут власти Чили и Аргентины. Тот же покойный Митре с нескрываемой злостью относился к гаучо, вообще не считая их за людей, фактически призывая к уничтожению. Такова политика устроения любого государства унитаристов — с народами в них не считаются, занимаясь зачастую геноцидом, вспомнить можно как поступили французы с бретонцами, как опустошили Вандею, буквально залив ее кровью. И это при самой «демократичной» конституции, продекларированной на весь мир.

— Франциско, ты только не вздумай проговориться, — осторожно произнес Мартинес. — Если в войну вмешаются англичане и французы, что уже не раз посягали на Уругвай с Аргентиной, то плохо придется. Мы пока действуем быстро, потому нет вмешательства, но как только уяснят, что новый «Тройственный альянс» может превратиться в «Конфедерацию», то немедленно заговорят пушки. Лондон и Париж и так не соблюдают нейтралитет, поддерживают Бразилию. А потому нужно начать переговоры с ними о займах, всячески обещать преференции всевозможные… Подожди, не кипятись — вести переговоры не значит заключить договор, или на самом деле взять заем, просто нужно выиграть время, чтобы они не спохватились. А ставку делать на пруссаков и проигравших конфедератов — последних вообще можно пригласить на постоянное жительство. Раз ты строишь «капитализм с человеческим лицом» у нас им самое место…

Строительство этого однобашенного речного монитора, вооруженного парой мощных нарезных дульнозарядных 120-ти фунтовых пушек началось на английской верфи в 1864 году по парагвайскому заказу, под именем «Минерва». Но спущен корабль был на воду в июне следующего года уже как «бразильский штат», так сказать, «Байя», а спустя еще полгода уже спешно введен в строй флота Бразильской империи — соблюдать нейтралитет Лондон не собирался, как и упускать выгоду. Монитор принял активное участие в войне против Парагвая, наполовину оплаченный золотом этой страны, которое англичане реквизировали в свою пользу, резонно рассудив, что «труп» страны возврата денег не потребует. А заодно"спихнули" корабль по двойной цене, бразильцы взяли под это дело кредит, а проценты по нему были «конские». Как любят приговаривать янки — «ничего личного, это бизнес»…

— Да, историю придется пересматривать, и серьезно — поражение под Риачуэло и образование Риу-Гранди внесло существенные коррективы в развитие бразильского флота. Торопится император, сильно спешит, поторопились с постройкой мониторов. Видимо, на троне некомфортно сидеть, что на раскаленной сковороде, и «филей» сильно «подгорает».

Алехандро пошутил сквозь зубы, продолжая внимательно рассматривать в бинокль дымящие трубами бразильские мониторы и броненосцы, что вошли в Ла-Плату в силе тяжкой — пятерка боевых вымпелов, плюс еще полтора десятка разнообразных пароходов, даже колесных — империя собрала все, что смогла, выставив в качестве последнего козыря броненосцы. И этот «довод» следовало воспринимать предельно серьезно — перевес в силах был куда более серьезный, чем в сражении при Риачуэло.

Закончилось почти полтора года войны с Бразильской империей, и ровно год с момента объявления войны Парагваю президентом Митре, умершим от горячки в окруженном Итапиру. Но только столица Аргентины с округом отказалась подчиняться генералу Уркису, армия раскололась, но так как жители Буэнос-Айреса составляли в ней «львиную долю», то большая ее часть стала воевать с федералистами, причем всерьез. И нанесла воинству генерала Уркиса несколько поражений, что немудрено — ополчение провинций, пылко поднявшееся на войну, имело малую боевую ценность, да и с вооружением было напряженно — Лопес даже передал им захваченное при Итапиру оружие. Понятно, что отдал только те образцы, что имели другой калибр, чем у мушкетов «Энфилда». Эти нарезные ружья в целях унификации приняли для парагвайской армии, переделывая в Асунсьонском арсенале в однозарядные винтовки, заряжаемые с казенной части. Сбагрили «федералистам» и бразильским «республиканцам» даже гладкоствольные ружья, настолько была высока потребность в стрелковом вооружении, но не просто так, а за «острова» по Паране, которые генерал Уркис вульгарно запродал, как и право «вечно и беспошлинно» ходить от низовий к Парагваю. А заодно отказался от притязаний на занятую парагвайцами южную часть провинции Мисьонес, и теперь с «республикой Риу-Гранди» имелась общая граница, с выходом на первый уругвайский речной порт. Хотя плавание на порожистой в верховьях реке практически невозможно, только сплав на лодках или плотах. Зато можно проложить в будущем железную дорогу, понятно, что только в том случае если Риу-Гранди сохранит независимость от Бразилии.

Хоть что-то, да урвали, пусть пока и не закреплено юридически. Теперь только одна головная боль, чтобы федералисты не потерпели поражение от «унитаристов». Иначе все эти договоренности накроются «медным тазом», и война пошла серьезная. Для ликвидации центра сопротивления сторонников Митре под Буэнос-Айрес двинули две дивизии генералов Роблеса и Барриоса, и столицу бы взяли решительным штурмом, если бы не вмешалась англо-французская эскадра, что прибыла для «защиты интересов» этих могущественных колониальных держав. Заволновался и бразильский император Педру, осознавший, что если потеряет даже такого союзника, но единственного, шансов переломить ситуацию не будет, хотя сама империя гораздо больше по населению, и куда значительней по развитию собственной промышленности. Так что под прикрытием англо-французских пушек в Буэнос-Айрес вскоре прибыли «союзники» под зеленым флагом империи, и в достаточном числе — несколько тысяч человек с современными орудиями.

Флот готов был дать бой, напасть ночью миноносцами, а там вывести «Бразил», чтобы тот учинил вылазку наподобие той, что проделал «Мерримак» у конфедератов. Но маршал Лопес приказал уходить в Парану, и боя с англо-французами, не принимать, но в реку не пропускать, а если попытаются пройти вверх, то топить без всякой жалости. Знали о том европейцы или нет, сам Алехандро не ведал, но по действиям было видно, что кое-какой информацией располагали, и отнюдь не рвались воевать. А так могли бы попытаться прорваться до столицы федералистов Росарио, и разнести город в щебенку, но не рискнули, ограничились плотной блокадой. Зато два сунувшиеся бразильских парохода были обстреляны, получили повреждения и один утонул — так что противнику стало понятно, что без броненосцев в реку лучше не соваться, слишком рискованное выйдет занятие.

Плохо было то, что в море тогда находились только три крейсера, которые сейчас могли время от времени прорываться в Монтевидео, по крайней мере, оба «города» смогли это сделать и прийти на ремонт. А вот «Эсмеральда» пропала, возможно погибла в шторм. Но шороха три парагвайские «алабамы» навели изрядно, недаром от Лопеса в категорической форме потребовали прекратить каперство — маршал уступил настойчивым «пожеланиям» европейских «союзников», связываться с ними было рано. Тем более, собственно бразильских пароходов было мало, вся торговля велась под флагами Британской и Французской империй. Однако «уступчивость» Лопеса требовала и ответных шагов — Лондон с Парижем «прикрыли глаза» и пропустили в Парану две винтовые шхуны, что привезли «прусский заказ» — полевую артиллерию с боеприпасами и прочее военное имущество, и выпустили несколько пароходов с нужными для европейцев грузами. В тех же германских землях значительно вырос спрос на травяной напиток мате, «парагвайский чай», потому-что цену на нормальный чай англичане держали неимоверно высокую, дорожа положением монополиста. И так продолжалось девять месяцев, и стало понятно, что европейцы пусть в такой форме, но поддержали Бразилию, опутанную ими кредитами, и империя получила свои броненосцы, значительную часть которых сама построила, а еще пара как раз из «парагвайского заказа», перепроданного англичанами бразильцам. Но вот французы поступили иначе — они продолжали строить башенный броненосец «Немезида», отказавшись продавать его Бразилии, видимо, император наполеон решил сохранить личные отношения с Лопесом как дружественные. Корабль уже достраивался и вооружался, вот только тут «нейтралитет» соблюдался — передача броненосца откладывалась до окончания войны. А жаль — броненосец имел тысячу четыреста тонн водоизмещения и пару башен с двумя нарезными 70-ти фунтовыми орудиями в каждой.

— Из нашего заказа «Лима Баррозу» и «Байя» — первый с двумя башнями, второй с одной, — негромко произнес капитан де навио Ортис, ставший начальником штаба флота. — На первом четыре, на втором пара 120-ти фунтовых пушек — он разнесут мой броненосец. Дальше два корабля с центральной батареей — эти строились сами бразильцами, при помощи англичан. «Тамандаре» и «Барозу» одинаковы, вдвое меньше по водоизмещению, и вооружены также «половинчато» — по паре 70-ти и 68-ми фунтовых пушек. На «Баррозо», что в честь их адмирала назван, что у нас в плену умер, тот же набор орудий, добавили лишь одну 120-ти фунтовую пушку.

Ортис говорил уверенно — дон Доминго наладил военно-морскую разведку, имел довольно толковых агентов даже в бразильском флоте, и был в курсе многих приготовлений противника. Кроме того, удалось сделать фотографические снимки построенных броненосцев, их по прибытию фотографировали все кому не лень, а нет лучшего «прикрытия» для агента, чем работа газетным репортером. В эти времена нравы стоят почти патриархальные, так что система разведки или шпионажа, кому какое слово понравится, развертывалась в относительно «тепличных» условиях.

— Эти пять броненосцев все, что сейчас есть боеспособного у императора Педру, сеньор альмиранте. Но в Англии уже завершается постройка еще двух броненосцев из «нашего заказа», и к ним пара броненосных корветов, с сильной носовой батареей. И на собственных верфях в этом году заложили сразу полудюжину небольших мониторов где-то в четыреста тонн, и с деревянным набором с установкой поверху плит. Вооружение из одной 70-ти фунтовой пушки, которую будут ставить в башне.

— Десять кораблей еще, к тому же шесть специально для речных сражений. Нет, восемь — если на корветах огонь концентрируется в носовом залпе, то они строятся специально для боя на встречных курсах, что характерен именно для речных столкновений. Серьезная заявка, чтобы мы к ней легкомысленно отнеслись. Но раз это все что имеет Бразилия, и сейчас перед нами все их действующие силы, то определенные перспективы вырисовываются. Если мы им нанесем поражение этой эскадре, утопив два-три броненосца, то новые броненосцы и мониторы появятся только в следующем году.

— Вы правы, дон Алехандро — гибель даже трех кораблей не заставит императора отказаться от войны и заключить мир. Республиканцы и так объявили две провинции «независимыми», власть держится только на обещаниях скорой победы, а ее все нет и нет.

— И вряд ли будет, ведь Уругвай сейчас на нашей стороне, там наша дивизия, а вот бразильцы потерпели от генерала Рескина поражение. А без поражения нашей флотилии и захвата господства, в Ла-Плате они не удержатся, и после ухода Буэнос-Айрес мы, скорее всего, возьмем…

Зародившаяся в голове мысль серьезно озадачила Мартинеса, он потянулся за сигарой и очень долго ее раскуривал. Маршал Лопес в условиях войны освободил его от ноши военного министра, став им сам, а заодно и главнокомандующим, объединив в своих руках всю полноту власти. Просто его брат Венансио отвечал за Парагвай, став командующим местными войсками, Алехандро отвечал за флот и оборону с моря Уругвая с Риу-Гранди, чтобы неприятель не высадил десант. Но теперь как раз та ситуация как и при Риачуэло — победа над бразильской эскадрой теперь точно покончит с войной, благо европейские корабли покинули эстуарий, и теперь сами ожидали чем закончится «заварушка».

— Скажи мне, как ты смотришь на то, чтобы перетопить все броненосцы противника? И не просто так, а постараться захватить два-три из них в относительно приличном, мало поврежденном состоянии. Так что можно было бы их ввести в состав нашего флота в самые ближайшие месяцы.

— Это стало бы грандиозной победой, какой не знали никогда здешние воды, сеньор альмиранте. А вы ведь сможете, о том наши моряки и говорят между собой. И война после этого сразу закончится — если у нас будет три-четыре броненосца, то действуя вместе с корветами, мы блокируем Буэнос-Айрес и быстро принудим его принять наши условия. Ведь у нас есть флот, а у них его нет — да и армия у маршала не уступит по силе.

— Это хорошо, остается только подумать над тем, как провернуть это дело. Перетопить хотя бы половину кораблей противника, мы сможем в ближайшие дни, но нам нужно другое — захватить их как «Амазонас». И желательно в неповрежденном состоянии.

— Захватив ночью на абордаж? Это было бы здорово!

Начальник штаба воодушевился, пылкий как все парагвайцы он «загорелся» идеей. А вот Алехандро покачал головой, прекрасно зная, что тогда бразильцы ожидали именно такие действия, а сейчас после горького урока под Риачуэло они будут ожидать от парагвайцев именно ночной абордаж, и заранее подготовятся к нему, устроят «горячую встречу».

— Хотелось бы, но лучше подумать, как их заманить в ловушку…

Во время войны против «Тройственного альянса» парагвайцы пытались взять на абордаж бразильские броненосцы. Вот только противник под прикрытием брони расстреливал картечью и из винтовок отчаянных храбрецов, из которых мало кто возвращался после таких «безумных предприятий». И хотя Элиза Линч пообещала за победу пить с героями канью и курить сигары, но вот только это ее желание ни разу не сбылось…

— А ведь поверили имперцы, что мы через Уругвай обратно уходим, поверили. Ну да, я бы тоже «купился», загнав часть вражеской эскадры в тупик, в котором любой маневр исключен. И разделил бы силы без опаски — ведь каждая из двух частей сильнее одного единственного броненосца противника. Но как горит-то, зрелище вышло действительно эпохальное.

Алехандро тихонько бормотал себе под нос, будто творя молитву, но при этом внимательно рассматривая в бинокль происходящее. Пароход действительно был объят пламенем, расстрелянный в упор двумя бразильскими броненосцами. Тяжелые 68-ми фунтовые бомбы с легкостью сокрушали не такой и толстый деревянный борт бывшего бразильского корвета, уже как год носящего на флагштоке парагвайский триколор.Вместе с обреченным кораблем погибала и парочка с умыслом подставленных под удар противника барж «чато». Это была уже вторая группа парагвайских кораблей, которыми он умышленно пожертвовал, чтобы вражеские броненосцы увлеклись истреблением слабейшего противника, и прошли по Уругваю как можно выше по течению. И замысел удался, пусть и не в полной мере — три небольших казематных броненосца поперли вверх, сокрушая подставляемые под обстрел 70-ти и 68-ми фунтовых орудий пароходы и суда. А сам Мартинес испытывал неимоверную горечь — на его глазах гибли парагвайские моряки, героически сражавшиеся, и не знающие, что это он сознательно отправил их на смерть, хладнокровно определив в жертву.

А вот башенные броненосец с монитором остались в Паране, в которую левым притоком вливался многоводный Уругвай. При этом корабли перекрывали главное русло вместе с пароходами, хотя противник у них был слабый — три парагвайских колесных корвета, с флагманским фрегатом «Амазонас», что оказались отсеченными от «Бразил» и небольшого отряда уходящих вверх пароходов. Вот только главных участников сражения еще не было видно, «пироги» прятались в протоках и скрывались в прибрежных зарослях, прикрытых отмелями — дельта Параны была обширна, не такая как на Дунае, но проток имелось немало, а по ним можно было выйти в тыл неприятелю. Необходимо только время — еще час и начнет темнеть, так что на месте бразильского адмирала надо возвращаться в Парану, и вставать на якорь, выставив вокруг дозоры из колесных пароходов, потому что возвращение в Ла-Плату займет много времени, да и не принято плавать ночью по реке.

Все же азарт для командира страшная штука — обо всем можно забыть, видя, как гибнут один за другим вражеские корабли. Сам Мартинес заскрежетал зубами, когда пылающий корвет взорвался с ужасающим грохотом, исчезнув в клубах черного дыма. Хорошо, что успел заметить, как прыгали за борт моряки, как вплавь добирались до берега — хоть кто-то спасся. До слез было жаль хорошо подготовленных офицеров и матросов — за полтора года войны они многому научились, и даже сейчас, сражаясь против трех вражеских кораблей, ухитрились попасть в них больше, чем те в корвет. Но что могли сделать 68-ми фунтовые бомбы и 32-х фунтовые ядра железной броне, в которую были закованы, как рыцари в латы, эти броненосцы.

Жители маленького городка давно покинули свои дома, и только от пристани продолжали стрелять по бразильским броненосцам пара 70-ти фунтовых пушек, прикрытых наскоро возведенными земляными шанцами. Бой продолжался, хотя причинить ущерба хорошо бронированным кораблям не могли даже нарезные орудия — снаряды не раз попадали в борта, в бинокль были видны многочисленные вмятины, что покрывали «леопардовыми пятнами» стенки хорошо защищенных казематов.

Но прах подери — они отскакивали, не в силах пробить преграду, тут нужен или серьезный калибр, вроде 120-ти фунтовых пушек, либо специальные бронебойные снаряды из стали. Они были, но немного — на «Амазонасе» и «Бразиле» к таким же нарезным орудиям, но по десятку на ствол. И эта береговая батарея единственная, что тоже палила из таких пушек, вот только со снарядами на нее было не лучше. Слишком сложной формы приходилось делать отливки, да еще индивидуально подгонять к каждому стволу — англичане слишком перемудрили со своими пушками. Нынешние «изделия» Круппа куда совершеннее, вот только маловат калибр для нарезных пушек — будь те же 120-ти фунтовые не с гладким стволом, а с нормальной нарезкой, то все броненосцы были бы давно в развалины превращены, дистанция в три кабельтова совершенно убойная. В принципе в это время орудия можно нарезать, но нет оборудования, это не мушкеты, к тому же стволы придется скреплять дополнительными кольцами, иначе разорвет после нескольких выстрелов. Сейчас с корабельной артиллерией сплошные проблемы, началась индустриальная эпоха, и системы меняются чуть ли не каждый год. На «Ла-Росаде» даже монстров отливали в десять тонн весом, пусть штучно, понятно, что сейчас этой дурью маяться не станут — зачем нужен чудовищный расход металла без всякой пользы.

Да и против Бразилии нет необходимости в таких пушках — война с империей идет на равных, да и трофеи захвачены изрядные. Тех же 70-ти фунтовых орудий «Уитворта» восемь штук имеется — четыре на броненосце, пара на «Амозонас», и вот две штуки в специальной батарее, предназначенной исключительно для таких засад на реке…

— Есть, попали! Смотрите, это на «Тамандаре» полыхнуло! А ведь досталось «маркизу», горит, горит, сеньор альмиранте!

Эмилиано схватил его за локоть — шурин просто не научился сдерживать свой юношеский пыл, импульсивный как Аделина, слишком горячий. В общем, два сапога пара, кровь родная и гены одинаковые — и дури в голове столько же. Ничего — море и не такие головы «остужало», особенно когда гидрокостюм с аквалангом на тебе, а ты гребешь по течению, а рядом кайманы с тобой проплывают — вот где экстрим.

Понятно, что до таких новшеств, как акваланг, имеющиеся здешние технологии не дошли, хотя в принципе единичные экземпляры сделать можно. Пока же обошлись паллиативом, благо людей подобрал лучших из лучших, и полтора года для подготовки имелись.

— В каземат попали, или в амбразуру точно, либо броню все же пробили, хотя это практически невозможно. Или «бронебоем» все же попали, а раскаленная болванка картуз с порохом подпалила. Сейчас пока не ясно, что именно произошло, но будем ждать взрыва — к этому все идет!

Алехандро сохранил спокойствие, хотя от вида горящего броненосца хотелось запрыгать на месте и радостно кричать во все горло. Из амбразуры вылетали клубы дыма и длинные языки пламени, внутри небольшого каземата заполыхал пожар. Если огонь доберется до погреба, то станет всем «весело» — броненосец просто рванет с ужасающим грохотом. И теперь Мартинес ждал именно внутреннего взрыва — он заметил, как из каземата выскочило несколько человек, причем двое в горящей одежде, сразу бросившиеся в воду. А вот сам броненосец с резко заложенным рулем пошел к противоположному берегу, стремясь как можно быстрее увеличить дистанцию, чтобы не находится под губительным огнем нарезных орудий.

— Он ведь на срубы идет, Алехандро, — парень крепко сдавил его за локоть, но то простительно, пребывает в волнении. Как допустил бестактность — сейчас он адмирал, а не зять, и субординацию соблюдать положено. Но шурин понял, что допустил бестактность, и сразу же поправился:

— Виноват, сеньор альмиранте — срубы ведь специально там поставили, с расчетом, что на них напорются?

— Именно так, и корвет вроде приманки. Но и не так — все мои замыслы тебе знать рано, смотри и учись. Там не только срубы, есть и плавующие рогатки, и мины установлены. Главное, предугадать реакцию и действия противника, и его «нормальные ходы», хотя если дурак стоит на мостике, тут непредсказуемо. Но флот не армия, у нас на глупцов система отсева имеется. Это само море — оно никчемных сразу же выявляет первым штормом.

Мартинес сохранял внешнее спокойствие, хотя внутри все клокотало. Он рассчитывал, что противник будет обходить батарею по дальнему правому берегу, прорываясь мимо нее, но потерявший ход корвет внес коррективы — его принялись добивать. И все это время он проклинал себя за допущенную ошибку, то, что не принял в расчет яростное желание моряков империи добиться наглядного результата, потопить парагвайские корабли. Но береговые пушки сыграли свою роль — все же пробили броню противника, и сразу с большим ущербом, раз корабль быстро отвалил, не желая «продолжения банкета». И вместе с ним отходили и два других «собрата» — или им тоже досталось, а может просто капитаны не стали искушать судьбу.

— Если они сейчас начнут отходить назад, то и это для нас определенный успех — скоро начнет смеркаться, и эскадра не сумеет уйти. И мы тогда атакуем ночью все пять броненосцев. Тогда будем топить неприятеля, абордажа не выйдет — большой кусок в горло не пролезет.

Алехандро раскурил сигару, продолжая внимательно смотреть за броненосцами. И то, что происходило, ему сильно не понравилось — на «Тамандаре» прекратился пожар, видимо погреба успели закрыть или залили водой. А имеющиеся у орудий, а их всего четыре в каземате, пороховые картузы не взорвались, а сгорели — отсюда языки пламени. Понятно, что пара десятков канониров превратились в головешки, но сам корабль уцелел. Подобное, и как раз с этим же кораблем, в той реальности произошло — погибли многие из команды, но броненосец даже толком не выгорел, и после ремонта снова вошел в строй бразильского флота. Видимо, сама история имеет слишком большую силу инерции, и всячески сопротивляется попыткам изменить ее. Война продолжается, хотя императору было бы выгодней заключить мир, но не стал — и причины этого достаточно веские, не хочет, чтобы монархия в республику превратилась, а такое более чем возможно.

— Есть! Он подорвался, тонет!

Теперь запрыгали все парагвайцы — у борта идущего вторым броненосца, отошедшего почти к самому берегу, почти прижавшись к нему, вспенился белопенный султан, взметнувшийся ввысь высоченным столбом. А такое возможно только при подрыве на мине. А ведь он не хотел их выставлять, жалко было пороха — находясь в воде, тот неизбежно отсыревает. «Жаба» давила на горло, но он выделил десяток, и как в «воду глядел» — на одной подорвался броненосец, что сейчас стремительно уходил под воду. Вот только глубоко не сядет, там четырех метров нет.

— Ах, твою мать, и осьминога…

Смачно выругался, и еще раз присмотрелся — в груди екнуло. Тонул броненосец «Рио-де-Жанейро», которой в его истории лежал на дне реки, но уже под толщей ила — за полтора века занесло. И пусть сейчас совершенно другое место, но история в определенной степени повторилась. От потрясения Мартинес покачал головой и негромко сказал:

— От судьбы не уйдешь…

Броненосец «Рио-де-Жанейро» стал первым в длинном перечне подобных кораблей, что были перетоплены на южном континенте Нового Света. В те времена там жили очень «весело» в бесконечной череде войн, интервенций. мятежей и пронунсиаменто…

— Спокойней, ты плаваешь лучше бойцов, хоть и старше…

Было тяжело, все же возраст начинал сказываться. Но также как под Риачуэло он организовал «торпедную атаку», так и сейчас повел на диверсию подготовленных за полтора года «боевых пловцов». Для нынешнего времени это были настоящие «коммандос», наличие которых являлось секретом государственной важности. После тщательного отбора в состав отряда зачислили всего три десятка человек, но после полугода подготовки, когда состав сократился на треть, добавили снова тридцать бойцов, из морской пехоты, все участники ночного нападения на бразильскую эскадру у города Коррьентес. И хотя Алехандро сам готовил первую партию бойцов, а затем они уже занялись пополнением, но потери во время обучения случались — хотя река не море, но «жертвоприношения» происходили достаточно регулярно. Двух бойцов покалечили напавшие кайманы, один не пережил нападение анаконды, трое утонули, несколько пострадали от ядовитых укусов, еще с десяток нахлебались водички, и были списаны — с заболеваниями ЖКТ много не поплаваешь. Вполне обычные потери во время обучения, отнюдь не больше тех, которые случались в будущие времена, так что грех сетовать.

Зато четыре десятка коммандос, что пошли в атаку на вражеские броненосцы, являлись профессионалами по нынешним временам — хорошо плавали и ныряли, знали минное дело, отлично стреляли, двигались ловко где угодно, от палубы до сельвы. Привычным мачете орудовали намного лучше, чем британский аристократ вилкой на королевском приеме. Мины научились цеплять разными способами, шесть зарядов должны прицепить попарно к форштевню «уздечками» — «наглухо» топить броненосцы можно только в одном случае, если затея окончится крахом. Тогда ни один из броненосцев не должен уйти в Ла-Плату, они останутся на речном дне, а там как повезет. Если глубины небольшие, а у острова так полосой и идет, то попытаться поднять и отремонтировать. В противном случае броненосцам уготована участь металлолома, ржавеющего под слоем ила…

— Вот они, голубчики, «сладкая парочка — гусь и цесарочка». Тьфу, подошли вроде, теперь бы выбрать момент.

Плыть было тяжело — гидрокостюмы сплошная импровизация, хотя из Боливии прошлым летом доставили застывшие шары сока гевеи — каучук. Как с ним работать знали немногие, хотя вулканизацию местные умельцы уже осилили. В своем времени он бы от этих «поделок» только фыркнул, но тут, если кто узнает, то наступит фурор. Вот и сейчас подрабатывая самодельными ластами он старался не попадать на лунную дорожку, что предательски протянулась по реке. Вроде уже целый месяц тренировались в условиях, приближенных к боевым, но мандраж никуда не денешь, слишком опасным было нападение. Именно нападение — целью был абордаж с последующим захватам сразу двух вражеских броненосцев, а при неудаче их немедленный подрыв. При себе Алехандро имел прорезиненный мешок с оружием и необходимыми приспособлениями, который играл роль «поплавка», замаскированного под корягу — на Паране множество всякого мусора, даже бревна плывут вниз по течению, и стоит прозевать такую «торпеду», можно получить ее в борт, бывает, что лодки тонут, получив пролом.

— Ай-ай, нельзя же так службу нести, бестолочи.

Сердце адмирала взыграло — на корме стали заметны алые огоньки, так всегда бывает, когда вахтенные курят. Однако сейчас такое небрежение службой было как раз на руку — курящий часовой на воду обычно не смотрит, к тому же сейчас, когда о комплексе противодиверсионных мероприятий никто понятия не имеет. Абордаж штука знакомая, поэтому караульные смотрят не плывут ли где лодки, о «миноносцах» неприятель знает, а вот коряга у самого борта не вызывает ровным счетом никаких опасений.

Борт броненосца нависал над самой водой — речным кораблям мореходность ни к чему, если их только изначально не строят как корабли береговой обороны для плавания в прибрежных водах, заливах, озерах. Тогда высота бортов от ватерлинии может быть полтора, а то и два метра, но даже большие океанские мониторы, которые строили американцы, особой мореходностью не отличались, хотя переходы через океан совершали. Зато низкие борта, возвышавшиеся над водой на три-четыре фута, можно было прикрыть толстой броней на всем протяжении, способной выдержать прямые попадания не только из любых полевых пушек, но даже из куда более мощных орудий береговой и корабельной артиллерии.

Алехандро застыл, «прилепившись» к подбойному борту — на палубе слышались голоса. Мало того что курят на вахте, так они еще беседы ведут, совсем расслабились, «салаги». Адмирал знал, что сейчас корабль потихоньку «обложил» десяток «боевых пловцов», трое из которых уже накидывают «упряжь» на форштевень. При взрыве корабль получит пробоины в «скулах» и быстро затонет, а вот ремонт будет менее трудоемким, как и поднятие затопленного броненосца. Но то на крайний случай, если дела на палубе пойдут совсем плохо, и «абордажную партию» истребят.

Вдесятером, пусть неплохо подготовленных и вооруженных, настоящих бойцов, овладеть двух башенным броненосцем, где находится полторы сотни матросов с офицерами, то еще предприятие, из разряда совершенно безумных. Вот только сейчас ночь, большая часть команды спит под палубой, и выбраться на нее будет проблематично. К тому же есть самодельные «спецсредства», имей такие в той реальности парагвайцы, взятие броненосцев на абордаж не стало бы столь кровопролитной, и при этом полностью провалившейся операцией. Ведь прикрытые броней бразильцы просто расстреливали из ружей и револьверов, высадившихся на их корабли отчаянно храбрых солдат Лопеса, а те никак не могли проникнуть за броню через задраенные двери и люки. Впрочем, подобное случилось и в сражении при Риачуэло, где парагвайские абордажные партии, имевшие на вооружении в основном мачете, банально перестреляли из винтовок.

Сейчас Мартинес подстраховался, имея весомую поддержку в виде двух десятков «пирог», которые по сигналу произведут нападение на броненосцы. А там, с рассветом появятся и корветы с «Амазонасом» и займутся вражескими пароходами, которые совершенно беззащитны под огнем 68-ми и 32-х фунтовых орудий. Главное, что удалось сделать — это разделить вражеские броненосцы на две пары, и при этом на мине погиб еще один корабль. Одно удачное попадание в «Тамандаре», и этот броненосец сейчас стоит на якоре, бразильцы стараются за ночь привести его в порядок. Но и там два десятка «боевых пловцов» произведут нападение — ими командует капитан де корвета Аневито Лопес, совершивший с началом войны головокружительный карьерный «прыжок» на три «ступеньки». Так что есть определенные надежды взять трофеи не тут так там, и хотя бы один захваченный неповрежденным броненосец серьезно усилит парагвайский флот. Конечно, цитадельные и казематные бронированные корабли, что сейчас повсеместно строят в европейских странах, имеют по два, а то и три десятка тех же 68-ми фунтовых бомбических пушек, но так эти броненосцы втрое-вчетверо больше по водоизмещению, и предназначены для океанских плаваний. Корабль значительно меньшего водоизмещения не значит что он хуже — у каждого свое предназначение, для эстуария Ла-Платы и местных рек эти маленькие мониторы почти идеальное оружие. Да и состояли в строю флота вплоть до первой мировой войны — противопоставить что-либо столь серьезным речным кораблям ни один из «соседей» Бразилии ничего не смог…

Алехандро ловко поднялся на палубу броненосца, присел у носовой башни, из которой торчали два массивных, но коротких ствола. За броней слышались приглушенные голоса — комендоры дежурной смены коротали ночь разговорами, без которых просидеть до рассвета очень трудно. Да и спать хочется, если сидишь молча, а палуба под задницей чуть покачивается, как колыбелька младенца. Тут стоит прикрыть глаза, казалось бы, на одну секундочку, как ухнешь в пучину сна, и не заметишь этого. Поэтому и говорят между собой канониры, чтобы не заснуть одновременно.

На палубу один за другим без всплесков и шума поднимались бойцы — все девять, черные силуэты, измазанные сажей лица — словно ниндзя из фильмов. Десятый «пловец» остался в воде минером, чтобы при необходимости произвести подрыв броненосца, если его не удастся захватить. Сбрасывали ласты, расстегивали ремни, быстро распаковывали мешки, доставая оружие и спецсредства. Последние были цилиндрами в несколько фунтов веса — вставляли в них короткие стеклянные трубки, что являлись обычными запалами. Все делали ловко, отработанно, без лишних движений — доведенными до автоматизма действиями. Вооружение каждого из двух револьверов, в основном американских и французских моделей. Единственным отличием, совсем нехарактерным для этой эпохи, являлись вполне сносные глушители, в Асунсьоне целая мастерская работала на нужды флота. Имелись и «дробовики», куда без них — два ствола заряженных картечными патронами при стрельбе в упор были убийственным в прямом смысле оружием. И первые вполне нормальные осколочные гранаты, с начинкой из пироксилина — приготовление этой взрывчатки уже унесло несколько жизней. Но риск того стоил, порох слишком слаб, а динамитные шашки не всегда можно использовать, к тому же нитроглицерин не менее опасен в изготовлении. Так что десяток диверсантов, забравшихся на вставший броненосец, буквально набитый экипажем, представлял для последнего немалую угрозу, как волки, забравшиеся в сарай и приготовившиеся резать овец.

— Туда и туда, — прошептал Алехандро, показав пальцы — «ниндзя» понятливо кивнул, уводя группу из двух бойцов, второй сержант также увел своих диверсантов. При адмирале осталась третья «тройка», что должна была овладеть орудийной башней, и всей носовой частью корабля. То, что предстояло сделать, могло ужаснуть любого обывателя, да и бывалые военные содрогнулись бы, как любой нормальный человек при виде потоков крови. Перебить полтораста человек задача нетривиальная — слишком велико неравенство в численности, если экипаж опомнится, то просто задавят массой. Но после захвата башен с погребами, чтобы кто-то из офицеров броненосца не успел взорвать боезапас, в действие пойдут «спецсредства», которые сами парагвайцы именовали не без оснований «вонючкой». Если эту гадость использовать как гранату, забрасывая в замкнутое помещение, а под палубой таких уйма, то все находящиеся там люди забудут о сопротивлении, и в жизни у них останется одно-единственное желание…

— Бестолочи — нужно люки закрывать, — Мартинес был поражен — корабль не приведен в боевую готовность, стоять во враждебных водах не перекрыв доступы во внутренние помещения, а только выставив вахтенных, безумие. Тело заколотого матроса уже аккуратно отволокли в сторону — пока нельзя «шуметь», и парагвайцы начали действовать ножами и мачете…

Филиал ада на море — или стрельба из тяжелых орудий, установленных в наглухо закрытом каземате. Тут моряки глохли и задыхались, а порой просто сходили с ума от грохота. Тоже самое что оказаться в колоколе, по которому бьют билом. Непередаваемые ощущения…

«Кольт» дважды дернулся в руке Алехандро, но звук револьверного выстрела приглушался качественно, к тому же в закрытой броней башне. Семеро бразильцев даже толком не успели сообразить, что за ними пришла смерть — двое, что вели беседу, застрелены первыми, не успев закричать, и тем поднять шум, а пятеро убиты спящими. В душе было пакостно — слишком поганое это ремесло убивать людей, к тому же вот так хладнокровно, не испытывая никаких эмоций в душе. Но парней направили на завоевание этой земли, но фактически погнали на убой.

— «Зачищайте» остальных, начнется шум — стреляйте. Я на крышу башни — чуть-что отступайте и держите палубу. Все, парни, действуйте, и пусть Эмилиано вылезает из воды, и поднимет наверх боеприпасы с оружием. Теперь подрывать броненосец нет необходимости — самим пригодится. К тому же вернем ему данное нашим маршалом имя — «Белона».

Троица диверсантов, практически невидимая в темноте, исчезла, не проронив ни звука. Да и к чему разговоры — есть приказ, отработаны на учениях необходимые действия, и теперь предстояло просто исполнить свой долг. А о моральных аспектах будет время подумать после войны, сейчас просто нет времени предаваться рефлексии.

— Да, тут прямо царство Аида, со всеми атрибутами, — пробормотал Алехандро, поморщившись. В башне пахло непередаваемой смесью сгоревшего пороха и свежей пролитой крови — тот еще «аромат» тошнотворный. Тяжелый люк вверху был открыт, и по железным скобам Мартинес быстро вскарабкался наверх, и, оказавшись на крыше, быстро осмотрелся, определяя позицию с секторами обстрела. Башня была высоченной, из нее торчали два коротких и толстых ствола 120-ти фунтовых пушек, а сама крыша была чуть выше небольшой надстройки «Лимы Барроса», перед которой торчала дымовая труба. Высокий, но короткий полубак, как и полуют, не давали никакой возможности вести огонь прямо по носу и корме, но вот бортовой залп из четырех стволов калибром в семь дюймов, или 178 мм был убийственным — снаряды весили почти семьдесят килограмм.

Да и 70-ти фунтовые пушки, доставшиеся парагвайцам трофеями на бразильских кораблях и в арсенале Монтевидео, пусть и имели вдвое меньший вес снаряда, но так и калибр в пять с половиной дюйма, или 140 мм. Но стрельба из орудий убийственно точная при достаточной выучке канониров, вот только из-за неимоверной дороговизны самих пушек и особенно боекомплекта к ним — цены не просто «кусались», они прямо-таки «заоблачные». Снаряды, пролетая в воздухе, издавали характерный звук, а потому парагвайцы именовали их «пэу». И будь эти орудия еще казнозарядными, как полевая 12-ти фунтовая пушка англичанина, то их эффективность возросла бы в разы, а так загнать снаряд сложной шестигранной формы в ствол было муторно. Но сами пушки парагвайцам пришлись по душе — их именовали «Криолло», и сами снаряды сейчас научились делать в «Ла-Росаде», хотя допуски при их изготовлении были самыми минимальными, и отход от них означал неизбежный разрыв ствола.

Одно плохо — мало было этих орудий, маловато до прискорбия. Пара дюжин полевых и десяток 70-ти фунтовых морских на станках, которые распределяли по кораблям попарно, да еще две штуки с берега вчера выбили «Тамандаре». И вот еще добавились четыре ствола, в том, что кормовая башня будет также захвачена, Алехандро не сомневался. И хотя на корме был натянут тент, где команда могла отдохнуть днем от палящего солнца, вот только спать ночью на открытой палубе никто не будет. Экстремальное это занятие, подставлять свое тело под укусы насекомых, к тому же вся одежда будет влажная, а по местным меркам уже осень наступила, и погода стоит холодная — половина экипажа в лазарет сляжет после первых таких «ночевок», чего ни один командир просто не допустит.

— Сеньор альмиранте, вот, примите.

Из темноты донесся еле слышный голос Эмилиано, скорее шепот, да и слова больше угадывались, чем слышались. Алехандро первым делом принял ракетницы, затем пару двух ствольных «пистолетов», потом появилась связка гранат, именуемых «колотушками» из-за длинных рукояток. Но уже с ударным взрывателем, с накалыванием капсюля, а не со смертельно опасными стеклянными трубочками с серной кислотой. С последними тот еще аттракцион, работа с химическими детонаторами чревата «сложностями» для собственного долголетия, а минеры и так живут не очень много, химия делает только первые важные шаги в военном деле.

— Раскладывай все под рукой, если из «нутра» полезут, их можно остановить только быстрой стрельбой. Если попрут массой, то метай гранаты. И не давай лезть на мачты — нас на крыше тогда запросто перестреляют сверху. А так у нас доминирующая высота, поди еще попади в нас с палубы. Даже с мостика бесполезно стрелять, они будут у нас как на ладони. Шевелись парень, и заряди красные ракеты. И проверь, что именно красные, а то в суматохе мало чего не случается!

Хотя все это оговаривалось не один раз, Алехандро повторил для парня как магическое заклинание — не хотелось привезти маршалу его первенца убитым, но еще хуже увидеть жене своего брата «холодным». Да, и отец и дочь будут гордиться этим, что не удивительно — для парагвайца умереть за страну в бою великая честь, недаром все время кричат «патриа о муэрте». Но лучше, чтобы враг умирал за свою родину. Да и парня не отправил на абордаж «Байи» по этим же соображениям — лучше уж сам приглядит за ним, как прошлый раз, при подрыве и взятии «Амазонаса». И сейчас раскладывая заряженное оружие в пределах досягаемости рук, он подумал, что наступил решающий момент — один броненосец можно «затрофеитб», как и монитор, и если Аневито Лопесу удастся захватить на Уругвае еще пару казематных броненосцев, то войне наступит конец, как бы не захотел воевать дальше император Педру. И все дело как раз в этих бронированных кораблях — полдесятка броненосцев, пусть даже таких небольших, означают одно — «унитаристы» в Буэнос-Айресе запросят мира, ведь после установления блокады в Ла-Плате их «песенка спета». С суши армия Лопеса и Уркиса, с моря флот — в тисках осады без поставки припасов город с многочисленным населением сражаться не сможет — через пару недель банально наступит голод. А это для политиканов конец — их собственное население разорвет в клочья. К тому же все прекрасно понимают, что очередная гражданская война достала до печенок, к тому же со стороны хунты совершено предательство, а таковым является желание воевать на стороне Бразилии.

— Победа, нужна победа, но не любой ценой, — пробормотал Алехандро, поглядывая на палубу и надстройки броненосца. В том что «коммандос» уже полностью «зачистили» их сомнений не было, все действия были отработаны до автоматизма на макете корабля, его примерные контуры были выложены из земли и бревен с досками, причем засекалось время по секундомеру. Да и на стоящем в кабельтове мониторе «Байи», что заказан был Лопесом два года тому назад как «Минерва», тоже стояла тишина — там действовали, судя по всему, также спокойно. Да и само время для ночного нападения было выбрано с умыслом — когда человеку больше всего спать хочется.

— Оп-па на — началось веселье. Вот стоит только подумать…

Громыхнул взрыв, потом второй — на мониторе началась стрельба. И тут в небо взметнулась алая ракета, и Алехандро живо повернулся к Эмилиано, срывающимся голосом бросил:

— Живо две красные ракеты в небо — мы тоже захватили башни!

Парень тут же схватил две заряженные ракетницы, и с двух рук сделал под углом в черноту ночи два выстрела. Другого сигнала подавать не требовалось — светящиеся алые шары были видны далеко, и теперь можно было не сомневаться, что их заметили на «пирогах», что прятались в протоках и зарослях выше по течению. Так что через четверть часа подоспеют на помощь три сотни морских пехотинцев, и с этой силой совладать экипажи бронированных кораблей просто не смогут, потому, что верхняя палуба захвачена диверсантами, и выпускать никого из «утробы» броненосца они не намерены. И как бы подтверждая его мысли, громыхнули взрывы и на «Лиме Барросе», и где-то внутри, слишком приглушенно. И тут же стали суматошно стрелять в надстройке, и вскоре там прогремели взрывы — из-под палубы стал подниматься серный дым, обеспечить полную герметизацию от такой напасти еще не умели. Порыв ветерка донес запах невыносимой гадости — Алехандро сморщился, сетуя, что нужно было заранее озаботиться противогазами.

— Вонючки' вниз закинули, полдесятка, сеньор альмиранте, люки держим, пусть хорошо надышаться!

Снизу донесся приглушенный голос одного из сержанта, причем злорадный — прорезались эмоции. И оно понятно — внутри нет отсеков, ядовитый дым распространится по всем помещения броненосца, и команде хана, в переносном смысле — адский запашок вызовет повальную рвоту, а слезы начнут лить «крокодиловы». В таком состоянии человек просто физически сражаться не может, у него одно лишь желание остается — глотнуть свежего воздуха и выблевать то чем надышался. Современное «ноу-хау» изготовленное исключительно из местных средств — в поле применять бесполезно, зато сегодняшний случай самый подходящий. На мониторе, судя по всему, тоже применили это ОМП, такой же дымок поднимался, и вскоре кто-то из своих стал размахивать зажженным фальшфейером.

— Эмилиано, зажигай наши, маши ими — там надышались гадостью, монитор захвачен. Удачное начало, а вон и «пироги». Шустро они прибыли, выложились полностью, как «папа» Карло.

Действительно, из темноты стали подплывать лодки, на которых бешено работали веслами. И будь сейчас олимпийская гребля, был бы установлен не один рекорд. На палубу броненосца посыпались вооруженные до зубов морские пехотинцы, раздались ликующие вопли, причем и с монитора орали так, будто там от счастья все с ума сошли.

— Патриа о муэрте! Родина или смерть!

Внизу полевая 12-ти фунтовая пушка Джозефа Уинтворта, заряжаемая с казенной части, и снаряды к ней. Изготовление подобных боеприпасов в середине 19-го века требовало серьезного технологического напряжения. Так что для вооружения массовых армий она не годилась — слишком дорого, хотя по своей эффективности и точности превосходила даже ставшие знаменитыми орудия Круппа. Вверху самое настоящее «ноу-хау» тех времен, которым вооружали броненосцы, фрегаты с корветами и даже береговые батареи — 70-ти фунтовое орудие того же конструктора, которые с удовольствием выставили победители в той далекой от нас Парагвайской войне…

— Стоит только хорошенько прижать любого ярого «унитариста», который заставлял жить других по своим жестким правилам, как он тут же превращается в рьяного сепаратиста. Желает оставить себе привилегии, которые он раньше отбирал у других, преследуя собственные корыстные интересы. Так ведут себя «истинные борцы за демократию»…

Алехандро усмехнулся, разглядывая освещенный утренним солнцем Буэнос-Айрес. Как он рассчитывал, при одном виде парагвайских броненосцев, хунта сразу же пошла на попятную, и в ставку немедленно прибыла делегация. Генерал Уркис требовал капитуляции у строптивой столицы, только маршал Лопес демонстративно объявил, что не желает навязывать аргентинцам свое видение мира, и предпочел бы жить со столичной провинции в добром согласии, по «справедливости», так сказать. А лучше воссоздать своего рода реинкарнацию вице-королевства Ла-Плата, в виде конфедерации, основанной на самостоятельности всех государств, входящих в нее. Только выступающих заедино при любой внешней угрозе, и ведущих экономическую жизнь без ущерба для какой-нибудь страны учреждаемого «альянса». И это можно было бы только принять за благие призывы, каких и до него слышали немало, если бы не одно весьма существенное «но». И оно сильно озадачило пришедших к власти федералистов, хотя мир уже сотрясали социальные катаклизмы, а по странам прокатывались мутной волной революции. Лопес в категорической форме потребовал полное равенство всех граждан Конфедерации перед законом, без ущемления по национальным или расовым признакам, с автономией коренных народов, если индейцы не пожелают принудительно жить вместе с потомками испанцев и европейскими переселенцами. Понятное дело, что рабство как таковое отменялось повсеместно, и любой из них, оказавшийся на землях «Конфедерации Ла-Платы» должен был незамедлительно обрести вожделенную свободу.

Многим влиятельным деятелям Аргентины такая идея пришлась не по «вкусу» — «декларация» была принята ими в штыки. Ведь тогда придется прекратить завоевание Патагонии, где индейцы отчаянно отбивались от новых колонизаторов во имя идеи «великой, объединенной и свободной Аргентины». Но с Лопесом и его парагвайцами связываться не хотелось — ведь гуарани стали первым индейским народом, что вместе с потомками конкистадоров взял на себя управление страной. К тому же свою роль сыграла и политика «Доктора Франсии», что напрямую запретил привычные браки между испанскими семьями, требуя смешанных, где были бы представлены два главных народа — а перечить властному диктатору не решились. Вернее, пытались встать в оппозицию, только для недовольных, которых было немного, скажем так, эти демарши плохо закончились.

Так что «Декларацию» приняли, при этом как унитаристы, так и федералисты, не были ее сторонниками. Но «процесс» пошел, и выступать против народа, поддержавшего идеи Боливара, никто не решился, к тому же все прекрасно понимали, что за парагвайским диктатором стоят не только люди, но и внушительная сила, способная его немедленно поддержать. Именно ее сейчас продемонстрировали всем жителям Буэнос-Айреса, наглядно и выпукло. И было на что посмотреть — на рейде стояли пять бронированных кораблей, два из которых имели самые мощные 120-ти фунтовые пушки. Да и остальные были вооружены не менее достойно — «наборами» из 70-ти и 68-ми фунтовых орудий. Вмести с ними стоял под адмиральским флагом фрегат «Амазонас» и семь корветов разного типа, включая те, что еще недавно окаянствовал у берегов Бразилии. Плюс целая прорва различных пароходов и паровых катеров, поставленных ради наглядности — впечатления у горожан от вида эскадры в полусотню вымпелов были незабываемые.

— Генерал Уркис сообразил, что мы его провели, только вида не подает, понимает, что сделать ничего не сможет. Не в том он положении чтобы мне навязывать свои условия — в «своих» провинциях его уже не слушаются.

Лопес усмехнулся, но очень зло — в диктаторе не наблюдалось особого добродушия. Вообще, за эти полтора года дон Франциско сильно изменился, стал менее вспыльчив и более замкнут, и только оставаясь с ним наедине, становился сам собою. Видимо считал Мартинеса самым близким для себя человеком, которому можно всецело доверять. В принципе так оно и было — оба нуждались в поддержке друг друга. И не только стали друзьями, что само по себе значит много, но еще при этом и родичами — причем сам дон Франциско оказался тестем, а он ему зятем, женившись на его незаконнорожденной дочери, но вполне официально признанной президентом. Женитьба обеспечила Алехандро серьезный статус среди гуарани, относящихся к маршалу как к «отцу нации», несмотря на его относительно молодой возраст. Но таковы нравы не только индейцев, но и потомков испанских конкистадоров — парагвайцы серьезно отличались от жителей соседних стран. Так что Мартинес, став зятем Лопеса, занял такое же положение как его родной брат, и при этом сам диктатор частенько, вполне серьезно и на людях именовал его «братом», не делая никакой разницы между ними, даже более выделяя именно моряка, отдавая ему первенство. Но тут все объяснимо — именно с Алехандро парагвайцы связывали все победы флота над бразильцами, следствием чего стал благополучный исход войны против «Тройственного альянса», каковой как говорили в старину, «приказал долго жить».

— Мы ведь отрезали Аргентинскую «федерацию» от моря, и она в точно таком же положении, что моя страна до начала этой войны, — улыбка у Лопеса была зловещей. — Теперь в альянсе с Уругваем и Буэнос-Айресом мы ее можем задавить в любой момент — схватим за горло так, что ножками засучат в конвульсиях. И генерал Уркис это осознал, посматривая вчера на твою эскадру — она на всех производит неизгладимое впечатление. В Новом Свете только две страны сильны на море — янки и мы, хотя у нас и меньше броненосцев. Но зато у меня есть ты…

Лопес взял бутылку каньи, разлил в бокалы на два пальца рома. Лимоны каждый выдавил для себя, как и добавили воды — утром можно принять «коктейль», а вот по вечерам оба старались не портить «старый напиток». И отхлебнув, президент продолжил говорить, снизив голос — хотя к натянутому над головами тенту никто из моряков «Такаури», снова ставшего персональной яхтой Лопеса, никто не приближался. Команде корвета дон Франциско полностью доверял, по крайней мере, рассчитывал на ее лояльность.

— Не буду я их давить, по крайней мере, в ближайшие несколько лет, пусть пребывают в «спокойствии», — Лопес махнул головой в сторону большого города, раскинувшегося на берегу. — Это ворота в европейские страны, тут интересы банкирских домов Англии и Франции переплетены. Но отдавать им другие провинции на откуп не стану — пусть Буэнос-Айрес будет «зоной свободной торговли», как у тебя написано. Потому не стоит резать курицу, что несет золотые яйца. Но «крылышки» ей обязательно нужно обрезать, чтобы никому из политиков не пришла в голову мысль, что они снова смогут взяться за старое, обмануть меня им не получится. Как и сделать марионеткой — я не Митре, чтобы стать для них податливой «куклой».

Президент затейливо выругался, причем щедро применяя слова, которые сам Мартинес знал с рождения — как шутил дед, русские должны осваивать их с рождения, «ибо важно знать, откуда и благодаря чему ты появился на свет». И это немало удивляло Алехандро — Лопес не только отличный лингвист, знает полдюжины языков, он принялся при этом осваивать русскую речь, но и хорошо образован — много ли найдется президентов, знающих тригонометрию и умеющих высчитывать логарифмы. А без этого артиллеристу делать нечего, для него это основа профессии — а дон Франциско прошел годичный курс академии Сен-Сир.

— Мы заняли не только всю Мисьонес, но и Коррьентес — отдавать эти провинции не стану. Да и зачем, если они вместе с Энтре-Риос не собираются примыкать ни к «унитаристам», ни к «федералистам». Зато войдя с ними в альянс, мы получим прямой выход к Ла-Плате, и тогда вся Парана будет под нашим полным контролем. Как и Росарио — их нынешняя столица.

— Не стоит действовать прямолинейно, Франциско, исподволь нужно — связать общими интересами все междуречье, к тому же раз есть общая «конфедерация», то внутренние барьеры совсем ни к чему. А Буэнос-Айрес со временем прижмем, не стоит настолько привлекать иностранный капитал — в заложниках и должниках не только мы, но и наши дети останутся. Как и латифундистов — ограничим их власть, со временем перейдем к земельной реформе. А сейчас не стоит пугать европейские страны революционными преобразованиями. Политику надо вести потихоньку, но жестко. Да, а кто станет главой Конфедерации, уже определились?

— Да, мне предложено стать пожизненным председателем, — на губах Лопеса появилась странная улыбка, — а потому я больше не могу быть президентом Парагвая. И предложу вместо себя парламенту тебя, брат. Лучшей кандидатуры просто не найти, и не смотри на меня так.

Это даже не предложение, прямое приказание, причем давно обдуманное — Алехандро понял сразу. И нисколько не удивился — подобные мысли озвучивали ему многие. Как не странно, он сейчас не ставленник Лопесов, а сам является одним из них. А отдавать власть кому-либо другому дон Франциско категорически не намерен, продолжая соблюдать идущую от «Доктора» преемственность правления. Против командующего флотом и герое еще идущей войны никто не возразит — в Парагвае нет политических партий, так что никаких дебатов просто не будет. К тому же добрая треть избирателей, побывавших на флоте или под ружьем, за его персону не только свое горло драть будет, но любому оппоненту шею свернет. Нравы тут простые и бесхитростные, чуть-что за мачете хватаются.

— Тогда сразу делай флот подчиненным лично тебе как главе Конфедерации — иначе нельзя. У аргентинцев и уругвайцев его нет, корабли только у нас — это будет для тебя мощнейшая поддержка, способная сломить любого внутреннего врага. И присягать будут служить именно Конфедерации, тому образу «светлого будущего», что ждет всех нас. А потом и армия с военными училищами — их надо вырывать из-под влияния местных «царьков». Они станут самой надежной опорой объединенной страны, если должным образом будут «сплавлены» воедино. Ведь нас связывает не только общая история и язык, но и образ жизни с религией — это немаловажно. А если будет установлен и отлажен механизм какой-никакой, но действенной социальной справедливости, то народы тебя поддержат. К тому же ты не старик еще, относительно молод, и лет тридцать сможешь спокойно править, хотя будет нелегко. Желающие убить тебя найдутся, или застрелить, либо отравить, но такова цена власти, и за все приходится платить…

Этот башенный броненосец был заложен в Англии по парагвайскому заказу как «Белона», но был перепродан Бразилии уже как «Лима Баррос» и за полную цену под огромные, фактически неподъемные проценты. Уплаченные деньги Лопесам «джентльмены» возвращать не собирались, они их вульгарно прикарманили. Бразильской империи парагвайские корабли, а их было четыре, настоятельно требовались, потому за них министры императора Педру II заплатили кредитом, взятым в английских банках. Удачная сделка — продать по двойной цене каждый из кораблей, и при этом вогнать страну-должника в бесконечные выплаты по процентам, которые продолжались почти столетие. Такое потрясающее предвидение и заблаговременное планирование будущего…

— Все это больше на провокацию, сэр. Фрегаты и корветы не могут сражаться с броненосцами, они обречены в таком бою, несмотря на то, что на их палубах больше пушек. Дерево и даже железо не держит попадания ядра, а тем более снаряда, а вот забронированным кораблям страшны только те попадания, которые сделаны в упор, когда корабли сошлись на дистанцию меньше кабельтова. Поверьте, я знаю, о чем говорю — имел возможность сразиться с янки несколько раз. Но, к моему сожалению, мы свою войну проиграли, а то время как вы, сэр, одержав несколько побед на реке, одолели гораздо более сильного противника. Так что не думаю, что англо-французская эскадра пришла сюда сражаться — иначе тут стояли бы броненосцы.

Алехандро с интересом посмотрел на сидящего перед ним пожилого моряка в парагвайском мундире — это был недавно принятый на военную службу контр-адмирал Джон Рэндольф Такер, который прибыл вместе с двумя другими офицерами флота Конфедерации кэптеном Дэвидом Портером Маккормиком и коммандером Уолтером Рейли Баттом. Вся троица пришлась ко «двору», как говорится — Такер принял на себя командование эскадрой броненосных кораблей из пяти кораблей — трех казематных броненосцев, собственно бразильской постройки, башенных броненосца и монитора. На вооружение отряда было шесть 120-ти и восемь 70-ти фунтовых нарезных пушек «Уитворта», а также восемь 68-ми фунтовых бомбических гладкоствольных пушек, способных причинить серьезные повреждения, а то и утопить любой корабль, не имеющий броневой защиты.

«Конфедераты» оправдали его надежды — люди дельные, энергичные, и главное понявшие, что от них хотят. Тем более, что все трое приняли самое активное участие в создании флота Конфедеративных Штатов Америки, а это не только корабли и подготовка команд, но сложная и разветвленная инфраструктура, с базами, верфями, ремонтными мощностями, арсеналами и мастерскими. Тот же кэптен Маккормик всю войну отвечал за производства вооружения, и уже увлекся созданием совершенных образцов торпед, мгновенно оценив перспективы этого оружия. Адмирал воевал на броненосцах, потому принял командование эскадрой главных сил, одновременно занимаясь гидрографией — изучение рек и прибрежных вод нужно было поставить на научную основу. Третий офицер занялся крейсерами, настаивая, что подготовку к возможной войне с англо-французами, если на нее решаться в Лондоне и Париже, следует начинать именно с них. Ожидалось прибытие еще десятка офицеров флота КША и до полусотни специалистов из нижних чинов — гальванеров, минеров, комендоров — все они согласились принять парагвайское гражданство и стать патриотами новой «Конфедерации». Более того, Такер добровольно согласился найти толковых людей, чтобы помогли с налаживанием и развитием парагвайской промышленности и особенно сельского хозяйства, которое было основой экономики «южных штатов». И это полностью отвечала долгосрочным планам самого маршала Лопеса, продолжавшего политику отца в развитии заводского и фабричного производства. Но катастрофически не хватало опытных и образованных кадров, которые было решено привлечь со всего света, и в первую очередь «южан», что покидали свои штаты под давлением янки, стремясь обрести надежное пристанище на новой родине. Но сейчас, после победоносной войны, поток эмигрантов резко усилился, и можно было не сомневаться, что экономическое развитие будет серьезно ускорено.

Одна беда — в Парагвае не имелось серьезных месторождений полезных ископаемых, зато они имелись в Аргентине, и этим обстоятельством требовалось немедленно воспользоваться. Часть рудников была передана в государственную собственность, чтобы стать основой для производства, и в первую очередь всевозможной техники от паровых машин до сельскохозяйственного инвентаря. Требовалось только проложить железные дороги для перевозки сырья в сам Парагвай, к которому «привязывались Параной и Ла-Платой аргентинское 'междуречье» и Уругвай. Аргентинцы пока пусть выкручиваются, как смогут — набрались кредитов, влезли в непосильные долги, так за них никто платить не будет. Пусть к автаркии переходят, потихоньку рассчитаются, а если избежать в будущем чилийско-аргентинского морского противостояния, то не будут впустую потрачены огромные деньги, ведь счет на многие миллионы фунтов, а такие огромные средства лучше использовать рациональнее, и с великой пользой.

Сейчас Лопес вел переговоры и с Боливией — за два года войны контакты с этой страной окрепли. А там масса месторождений полезных ископаемых, причем в огромном количестве, к разработке многих вообще не приступали — Мартинес внимательно пересмотрел, и ни один раз имеющиеся в айфоне и на флешках материалы, включая детальные карты. Плохо с логистикой, нужно от «республики Мату-Гросу» проложить через равнину Гран-Чако до самых гор железную дорогу. А там продолжить ее через горы, благо дальнейший маршрут известен, до самого побережья, через пустыню Атакама. Страна имеет достаточно протяженный участок, который будет потерян через пятнадцать лет, после второй тихоокеанской войны, когда Чили начала войну против Боливии и Перу, нанеся им поражение и оккупировав стратегически важные провинции с залежами гуано. Причем выгодами воспользовалась Британия, фактически присвоившая себе все огромные запасы селитры. Сейчас это пытается сделать Испания, захватившая острова Чинча, только в Мадриде еще не знают, что уже есть сила способная остановить эту европейскую страну в ее войне за утерянные колонии. Да и чилийцы, подстрекаемые англичанами не рискнут воевать с резко усилившийся коалицией, чтобы там им не посулили в Лондоне. И вообще, странам Нового Света пора становится по-настоящему независимыми, а не пребывать в качестве «заднего двора» в стремящихся пока к континентальной гегемонии США. И главное сейчас не впасть в долги кредиторам, и момент наступил очень важный — сейчас подводятся итоги войны, Бразилия запросила мира, пусть через посредников, отправивших для убеждения несговорчивого Лопеса эскадру из десятка пароходов — фрегатов и корветов, утыканных пушками как дикобраз иголками. С позиции силы решили поговорить, но так на их силу может найтись и другая, с которой даже они в не будут в состоянии справится. Адмирал Такер им «объяснит», что к чему, и как на самом деле обстоит — вот с ним будут считаться, так как латиноамериканских «маринеро» англичане и французы сейчас не воспринимают всерьез…

— Они ведь сбежали, Алехандро, как трусливые собаки сбежали, поджав хвосты. А наши броненосцы их сопровождают, как караульные ведут на расстрел преступника. Занятное зрелище, думаю, сегодня уже многие аргентинцы сделают вывод за кем сейчас сила.

Маршал Лопес откровенно злорадствовал, с нескрываемым удовлетворением наблюдая, как удаляется англо-французская эскадра, на которой отбывали министры, что являлись посредниками на переговорах. Бразильская империя войну проиграла с треском, потеряв кадровую армию в болотах у Умаите, и две эскадры целиком — корабельную у Риачуэло, и броненосцы у Ла-Платы. Последним «аккордом» стала капитуляция бразильского воинства в Буэнос-Айресе, пусть небольшого отряда, но все же знаковое событие. И теперь нужно было выходить из войны, финансы расстроены, полыхают внутренние мятежи, «республиканцы» винят в поражениях окружавшую императора Педру камарилью. «Маленькой и победоносной войны против Парагвая не вышло — 'Тройственный альянс» потерпел сокрушительное поражение, распался, и к власти в Аргентине и Уругвае пришли сторонники Лопеса. Полнейшее фиаско, с учетом того, что две провинции объявили о независимости — Мату-Гросу и Риу-Гранди — и заключили тесные союзнические обязательства с Лопесом. А сам Парагвай, к изумлению всех «великих держав» в одночасье превратился в могущественную региональную державу, имеющую великолепно подготовленную и за счет захваченных у неприятеля трофеев хорошо вооруженную армию.

Но главную роль в победе сыграл речной флот, вот этот факт произвел на всех потрясающее впечатление. И после того, как представители «владычицы морей» сообразили, что в Ла-Плате им делать нечего, и прошли те времена когда они могли долгими месяцами блокировать побережье и Буэнос-Айрес. Теперь могут быть и крепко побиты, наткнувшись на броненосцы и корветы, не только не уступающие им по силе, но имеющие опыт побед. К тому же Лопес потребовал возвращения задатков и авансов за броненосцы, перепроданные Бразилии, привел министра в смущение — обычно открыто старались не обвинять Лондон в нечистоплотной «игре», а тут такой афронт, да еще под хихиканье французов. Так что пришлось принимать заказ на три новых корвета, да на поставки нарезных пушек и винтовок, однако англичане выставили новый «ценник», они ведь тоже хотели извлечь дополнительную прибыль. А вот Бразилия была выставлена главным виновником всего произошедшего, ведь именно империя ввела свои войска в Уругвай.

Хотя Лопес обошелся с императором вполне гуманно, потребовав запрета рабства, признания независимости двух отделившихся «республик», ставших своего рода «буферными» государствами в конфедерации с Парагваем, и возвращения четырех броненосных кораблей, что строились, или были только заказаны Парагваем. После их получения, и прихода из Франции достроенного броненосца, у «Конфедерации Ла-Плата» будут две эскадры из пяти кораблей каждая. Да, содержание такого флота обойдется дороговато, но именно он позволит прекратить для европейцев их «политику канонерок». Соваться в эстуарий Параны теперь никто не рискнет, даже наглые янки, которые продолжают требовать полмиллиона долларов репараций, но сейчас притихнут — прекрасно осознали, что присутствия иностранных эскадр в своих водах «Конфедерация Ла-Плата» не потерпит. И у нее есть инструмент, с помощью которого она выпроводит восвояси «нахальных гостей».

— Педру не усидит на престоле, в Бразилии начнется гражданская война, в которой губернаторы со своими провинциями пойдут друг на друга — отмена рабства станет взрывом огромной силы.

Лопес фыркнул, прошелся по терассе. Внимательно посмотрел на маневрирующие в заливе броненосцы — маленькие корабли в голубоватом море терялись щепками. Но во время драки размер собаки не важен — паре таких кораблей вполне по силам справится с более крупным по водоизмещению противником. К тому же все перевооружат исключительно на нарезные пушки, пока 120-ти и 70-ти фунтовые. Но Крупп уже начал производство своих 210 мм стволов — а более крупные калибры на парагвайские броненосцы не поставишь. Так что еще лет двадцать они послужат, а то и больше — выбрасывать прорву денег на флот Лопес не собирался, как и на армию. Трофейного оружия хватит, чтобы до начала нового века не думать о перевооружении, именно военные расходы и загоняют страны в вечную кабалу к «продавцам смерти», что больше всех говорят о «мире и демократии». Но теперь история может пойти по другому пути…

Крепость Умаите два года героически сопротивлялась, но гладкоствольные пушки остановить броненосцы не смогли…

— Вижу, что ни о сеньорах, ни сеньоритах, ты не думал. А вот к путанильям мог бы, и сходить пару раз, или даже на службу взять, чтоб под рукой была. Только своим врачам показать, чтобы не больная оказалась.

Молодая супруга к нему прижалась всем крепко сбитым телом, что отдавала жаром как протопленная печь в парилке. Сам же Алехандро лежал подобно вытащенной на берег рыбе, уже уставшей биться за свою жизнь, а только беззвучно разевавшей рот в отчаянной попытке сделать перед неизбежной смертью последний глоток воздуха. Аделина за эти двое суток по приезду в Асунсьон устроила ему незабываемое время, которое точно будет запечатлено в его памяти навечно.

Это как сплав по порожистой реке после обильного паводка — вроде все знакомо, но нет, то тут, то там водоворот неожиданно появился, потом бросает в стремнину так, что лодка переворачивается, а ты отчаянно цепляешься за нее, чтобы не лишится последнего средства к спасению. А только выбрался к бережку, чтобы чуток передохнуть, как тебя неожиданно накрывает волной, и спустя секунды мощное течение уволакивает непонятно куда, а ты сам можешь только надеяться на благополучный для себя исход столь опасного на острые ощущения путешествия.

Недаром говорят — зато потом есть что вспомнить!

— Как я люблю тебя, мой адмирал, и проживу с тобой всю свою жизнь. А потому ты мой, только мой…

На него обрушились ласки, то страстные, то очень нежные, и Алехандро потихоньку пришел в себя — сейчас его не теребили, он ощущал себя как смертельно измотавшийся моряк, которого бушующее море, наконец, выбросило на спасительный берег подальше от волн. И можно просто лежать, наслаждаясь жизнью, и чувствуя, как уходит свинцовая усталость, что разливалась по всему телу непереносимой тяжестью.

— Вот, испей, — нежная, но крепкая рука приподняла его под спину, и его напоили апельсиновым соком, перемешанным с холодной водой. О такой заботе можно вспоминать с умилением на старости лет, но пока до нее далеко — молодая любящая жена долго не даст ощутить ее приближения. В том, что эта фурия все прекрасно знает о его похождениях, Алехандро понимал, не первый год на службе — а старшая дочь маршала как раз в папеньку и пошла — контрразведка в платье, и та же методика изматывающих допросов. Вроде девчонка была, но за два года изменилась кардинально — теперь молодая женщина, цветущая и прекрасно знающая в отличие от других не только что она хочет, но и как получить необходимый результат. И при этом мозг «выклевывает» местами, и только в постели, стоит начаться утру, как совершенно преображается — о таких трудолюбивых и умных помощниках другим можно только мечтать, а у него она всегда под рукой. Единственный недостаток, но он присущий всем местным женщинам — ужасно ревнива, и хотя прекрасно знает, что никаких «проступков» ты не совершал, то все равно тебя обнюхает словно розыскной овчаркой стала. При этом в мозгах какая-то градация — «изменой» не считают короткие адюльтеры со служанками или путанами, то вроде как обычное дело, лишь бы заразу не подцепить. Все прекрасно понимают, что не стоит мужчине на войне «постится», и хотя бы раз в неделю у него должна быть женщина, если он вдалеке от дома. Таковы местные традиции, которые разделяет общество. Но вот все другое, вполне обыденное для европейцев даже этих времен, рассматривается исключительно при отягчающих вину обстоятельствах.

— Вроде ничего, отошел, — пробормотал Алехандро, и поцеловал жену, которая с готовностью ему ответила, даже чуток приласкала, но тут же налила немного вина — обычной «каньи вьехо», которую он предпочитал другим «напиткам», в супружеской спальне не было. Весьма предусмотрительная особа, что тут скажешь — ее дом, ее и правила, хотя его право командовать и распоряжаться никто не отменял, до наступления феминизма еще полтора века. А между тем жена раскуривала для него сигару — в Парагвае ими дымят все, и никто не считает это дурной привычкой, особенно когда тебя донимают всякие летающие кровососы.

— Привыкай, моя любовь, теперь ты дома, и так будет каждый раз, — хихикнула супруга, вкладывая дымящуюся сигару в его пальцы. Сделав пару коротких затяжек, Алехандро почувствовал, что наступает благодать, и непонятно откуда появляются силы. И тут же краем глаза поймал выражение лица дражайшей женушки — та моментально оценила его кондиции, и улыбалась. Вот только улыбка была немного хищной, как у кошки, что «играет» с мышкой, оттягивая «пиршество» до самого последнего момента. И ведь не скажешь что чертовке всего семнадцатый год идет, по меркам его времени сопливая девчонка, но здесь совсем иной счет, состоявшаяся женщина, и единственное, на что здешнее общество смотрит косо, так отсутствие детей — ей по самому статусу положено иметь уже не меньше двух, и до что Аделина прекрасно понимает это, и крайне огорчена хорошо видно.

— Мне нужно подарить тебе сына, и дочь… А потом еще двух сыновей — ты ведь не станешь их прятать, когда война начнется, и я этого не позволю. Так что нужно рожать как можно больше, Парагваю нужны воины.

Голос жены звучал спокойно и твердо, и он в который раз удивился созвучию их мыслей. Посмотрел на нее — нагое тело матово блестело, привлекая внимание и возбуждая кровь, хотя еще совсем недавно казалось, что еще немного, то испустит дух прямо на любимой женщине.

— Стране нужны не только воины — важны работники, нам необходима собственная промышленность, передовая в мире, пусть на привозном сырье. И на это все необходимое есть, включая знания, которых в мире ни у кого нет — подобная информация только у нас, и делиться ни с кем не будем, это оружие пострашнее броненосца, если подумать.

Алехандро подошел к столику и отпил вина, пыхнул сигарой — ему стало благостно. Открыл дверь в кабинет — войти в него можно было только из спальни, и не иначе, да и любому человеку кроме их двоих, Эмилиано и самому маршалу вход сюда был заказан, как и служанкам — убиралась тут сама Аделина. Посмотрел в сторону поставленного в углу секретера — вся нижняя полка была плотно уставлена картонными папками, на каждой из которых уже проставлены коды из цифр. А вот картотека уже в самом столе, в выдвижных ящиках — вот в ней можно легко разобраться, в какой папке можно найти ту или иную важную информацию. Все продумано и распределено — здесь супруга трудилась каждый день, и если обычная сиеста была временем для отдыха, то для нее работой, благо солнечная батарея продолжала заряжаться, срок годности еще далеко не вышел — специально так подбирали «товарищи», как и айфон. Вроде на вид обычные вещицы в его времени, вот только индивидуальной сборки по спецзаказу, и могли выдержать нешуточные жизненные потрясения. Но работников всего двое, Элиза Линч постоянно трудилась над переписыванием текстов, он с Эмилиано и сам Лопес последнее время заняты были войной.

— Ты молодчинка у меня, любимая — столько уже всего исписала, вторая полка начала заполнятся. Пару флешек, я вижу, одолела.

— За два года всего пару, начали третью. Поначалу казалась, что голова распухает от такого объема информации, но теперь стало намного легче. Сама привыкла узнавать что-то новое, а когда увидела какую пользу в больницах стали приносить лекарства, что по этим рецептам сделаны, то стараюсь еще утром и вечером посидеть, и переписать нужное. Я ведь еще на занятия хожу в военно-медицинский класс — учится очень интересно, мне понравилось. И это все перечитала ни по одному разу…

Жена прижалась к нему сзади, обхватив руками живот. Но тело уже не обдавало жаром, оно стало прохладным, приносящим нежность. Аделина снова принялась его ласкать, и стала шептать:

— Тут себя жалеть нельзя, как и ты себя не жалеешь, и на палубу броненосца первым лезешь. Ты адмирал, и тебе не обязательно так рисковать. Но ты знаешь что делать, имеешь опыт, а твои офицеры не могут — вот и учишь их на своем примере. Так и я — прочитала про тропические заболевания, расспросила докторов, а они сами мало что знают. И поняла, что самой надо учиться, и врачом становится, как и другим сеньоритам, что мечтают и желают пользу родине принести делом.

— Потому я и приказал целый класс набрать, и на врачей готовить, а не только акушерскому делу и «женским болезням», — спокойно произнес Алехандро, прижав пальчики жены своими ладонями. — Пока еще в университете раскачаются, да кадры подготовят, сколько времени пройдет. А военное училище вот оно, под рукою, все есть, да и болтать много не будут, прекрасно понимают, что нужно держать язык за зубами. На каждый корабль два врача нужно с фельдшером, да еще береговой госпиталь — это добрая сотня подготовленных специалистов. А в армию сколько нужно, а по городам и селениям — мы с Лопесом подсчитали потребность в медицинских работниках не менее двух тысяч человек. А когда действовать надлежит спешно, тут без концентрации усилий всего государства не обойтись.

Мартинес только вздохнул — тут, за что не возьмись, все нужно и необходимо. Но есть жирный такой плюс — поголовная грамотность населения, над внедрением которой приложили усилия и «Доктор» и покойный толстяк Лопес-старший. Их достижения налицо — ни одна страна в мире подобным похвастаться не могла. И когда учеба станет приоритетом, а среднее, а то и высшее образование всеобщим и обязательным, то страна со временем, не таким и долгим, взрастит собственные кадры, одни из лучших в мире. И так понятно, что парагвайский «учитель» позволил стране шесть лет сопротивляться интервентам, но сейчас пришли другие времена, не поражение, а достигнута победа, и уже получен сумасшедший толчок развитию.

— Главное — междоусобных войн избежать в дальнейшем, и чтобы тихоокеанская война не получила «числительное». А испанцев мы на Филиппины выпроводим, и скоро — Такер поведет пять броненосцев, и в войну Боливия вступит, и мы, и чилийцы. Колонизаторам нужно наглядный урок дать, чтобы их все возрастающие аппетиты урезонить костью в горле.

Он попытался пошутить, но почувствовал, как дрогнули пальчики женушки. Аделина хорошо знала, что может произойти в мире — исторической информации хватало с избытком, он собирал знания впрок. Ведь не знаешь, сколько придется прожить без интернета, а тут бездна всевозможной информации, мозг, как и желудок должен получать «питание» постоянно.

— Тебе здесь найдется много дел, мой президент, чтобы плавать по океанам. Лучше мной займись, у меня как раз благоприятные дни.

Жена жарко задышала ему в спину, и стала тискать его с такой неистовой страстью, что он еще раз мысленно поблагодарил тот водопад, что «вынес» его в прошлое, в этот новый мир, который, возможно, станет другим, ведь первый результат уже получен…

Еще раз приведем карту Латинской Америке в середине 1860-х годов. Огромная территория толком не освоена, «белых пятен» многовато, людей проживает мало, зато ресурсов достаточно, даже сверх меры, как и дешевого сырья. Но тут вовремя в европейских странах начались революции и в Новый Свет хлынули переселенцы в поисках лучшей доли. Да и «великие державы» прибегли к колонизации, пусть и «скрытой» в отношении вроде бы заселенных потомками конкистадоров, испанцев и португальцев — опутать всех долгами на много лет вперед. А чтобы в них продажные политики влезли, и вовлекли свои народы, необходимо было начать внутренние войны за «передел» территорий…

— Наворотил дел, и что интересно — до сих пор жив. Хотя сколько покушений пережил столько, Что сразу и не подсчитаешь…

Алехандро сидел в кресле, ноги были прикрыты пледом — все же возраст брал свое, три четверти века исполнилось, для местных жителей очень почтенный возраст, недаром его именуют «отец народа». Вот так и дожил до легенды при жизни, став третьим президентом Парагвая, фактически пожизненным — тут уход на пенсию не практикуется для руководителей государства, а также генералов и адмиралов, служат, пока есть силы. Да и пенсия положена только от государства, подавляющее большинство жителей даже понятия о таковой не имеют. О стариках, кто трудиться не может, заботятся дети и внуки, а потому семьи большие, и родичи живут сплоченно, прекрасно понимая, что только объединенными усилиями можно изменить и превозмочь жизненные сложности и трудности. Он сейчас вроде патриарха не только многочисленного клана Лопесов, но и всего народа Парагвая. Хотя, если подумать, то и всего «Боливарианского союза», как ни странно, вполне процветающего объединения, в котором после той злополучной войны начисто прекратились внутренние междоусобицы, пусть не сразу, но все же прекратились — тут надо отдать должное тестю, маршал Лопес во многих случаях проявлял железную хватку. И крови дон Франциско совершенно не боялся, потому, наверное, и дожил до солидных шестидесяти семи лет, и скончался в собственной кровати — все же доконали болезни. Но вот его бывшие противники к тому времени были давно на небесах, сдавая отчеты о греховной жизни ангелам — с врагами лучше не церемонится, и поступать с ними также, как они с тобой планировали, тут не до сопливого гуманизма.

— Ты как себя чувствуешь, мой хороший?

Женушка как всегда неожиданно подошла сзади, обняла, приласкала, поцеловала в ухо. Последнее время она все чаще и чаще стала пользоваться моментом, чтобы показать свою любовь. Только его ведь не обманешь, он ведь по этим прикосновениям давно понимает, что «личный врач» постоянно проверяет его физическое состояние, а вот сердцебиение вообще держит под неусыпным контролем. Но не обижался, наоборот, каждый раз старался показать свою любовь, и от его прикосновений эта статная красивая женщина буквально «расцветала», глаза начинали искриться, а на губах появлялась загадочная улыбка, до сих пор будоражащая кровь. А ведь ей поклоняются не меньше, чем ему, а женщины от Тихого до Атлантического океана чуть ли не боготворят. Да и ученые мужи с профессорскими званиями учтиво раскланиваются первыми, а как иначе, если она понимает куда больше них в лечении больных, и создала множество лекарств, за многие из которых ее при жизни осыпали всевозможными наградами, и даже поставили памятники. И по делу — конечно, информация из будущего сыграла свою весомую роль, но ведь надо обладать и собственными талантами с чрезвычайным трудолюбием, чтобы самому добиться ее внедрения в жизнь. Ведь мало знать о том же пенициллине, нужно ведь его сделать, а там внедрить в жизнь. Да и сохранить в тайне многие наиболее ценные препараты, к чему заниматься их распространением по всему миру. А для этого всегда весомые отговорки были, мол, лекарства создаются на основе многих местных трав и минералов, которые нигде не встречаются. Но хотите избавиться от терзающих вас недугов, приезжайте в Асунсьон, заплатите — и последние годы от толстосумов было не протолкнуться. Люди, сколотившие огромные богатства, в таких ситуациях начинают понимать, что состояние, которым они гордились, не приносит избавления, наоборот, очень плохо влияет чисто психологически — бедному в таких случаях умирать гораздо проще.

— Лучше чем было, но хуже чем в наш «медовый месяц». Но люблю тебя также как тогда и даже больше, хотя это и кажется невозможным.

Он сграбастал жену в объятия и усадил к себе на колени — Аделина покраснела, будто девчонка, вот только отстраняться не стала, наоборот, прильнула, сама сцепила объятия на его шее. И через какое-то время, удивленно на него посмотрела, ахнув:

— Да, до старости тебе далеко, муж мой. Я уже чувствую, что меня ожидает сегодня волшебная ночь.

Оба прыснули смехом — жена тут же поцеловала его, но не мимоходом, а по-настоящему крепко, причем, явно не желая отрываться от этого занятия. И с видимым сожалением встала, с улыбкой сказав:

— Можешь покурить сигару, даже канью принять — ты в отличной форме. А вечером никакой работы — мы с тобой отдыхать будем, как в первые наши денечки. Вернее, ноченьки…

Засмеялись оба, причем супруга выглядела настолько обольстительно, что он даже задохнулся. Но она продолжала его ревновать, что странно — все же у них пятеро детей, единственную дочь родила двенадцать лет назад, они ее ждали долго. Зато теперь это юное чудо вила с папеньки веревки, зато строгую матушку почитала, и тоже хотела стать врачом.

— Я пошла в университет, у меня там лекции, затем в военную академию. Но вернусь скоро, нигде не задержусь — и буду скучать. А ты накапливай силы, они тебе потребуются — до капельки истратишь.

Она обдала его таким жарким взглядом, обещающим райское блаженство, что он сам сконфузился. Аделина поцеловала супруга и отправилась по делам — всю жизнь была поглощена медициной, но при этом постоянно помогала мужу во всех делах и начинаниях, и порой давала дельные советы даже своему отцу — маршал ценил свою дочь.

А вот все четверо сыновей Алехандро стали военными, причем первенец моряком, двойняшки подались в морскую пехоту, зато младший служит при Хунте, в контрразведке, при шурине, что уже генерал и глава «почтенного учреждения». Вообще, Лопес при жизни озаботился тем, чтобы везде пристроить родичей, или выдать замуж дочерей, племянниц и внучек за влиятельных в своих странах людей — такое в здешних краях сплошь и рядом. Но с одной разницей, весьма существенной и страшной — порядки внутри как в мафии, или скорее масонской ложе — все клялись в верности идеям «Боливарианского союза» и отказывались от стяжательства в жизни, включая зятьев. И клятву пока сдержали, никто не обзавелся капиталом и владениями. Впрочем, олигархов в странах почти не осталось, извели, как и латифундистов после введения «земельного максимума». Да, случались мятежи, устраивались покушения, которые готовили банкиры, вот только Лопесу откровенно везло, зато потом он неоднократно пользовался террором в своих ответных действиях, чем запугал богатеев основательно. Они осознали, что есть какая-то мерка, выше которой «расти» нельзя, неизбежная смерть. Да и у самого Алехандро не раз возникало ощущение, что диктатор иной раз сам на себя устраивал покушения инсценировки, но это было не так, к таким вещам дон Франциско не прибегал, и если кого-то наказывал, то за конкретные вещи, причем страшно, с конфискацией всего имущества. И добился своего — вначале в Аргентине и Уругвае осознали, что возврата к прошлому нет, потом в Боливии, и как ни странно в Чили. Теперь присоединились Перу и Эквадор — парагвайские порядки распространились на все эти страны.

Да, власть имущим, особенно связанным с иностранным капиталом, они категорически не нравились. Вот только шли на их распространение под страхом неизбежной революции, боясь собственных сограждан. Этим и пользовался Лопес, снимая с «шахматной доски» мешавшие «фигуры» одну за другой. Теперь ему прибегать к постоянной жесткости не приходится, маршал навел жуткого страха на компрадорскую буржуазию. Зато сам Алехандро стал «жупелом» для «великих держав», после того, как они с Такером перетопили испанский флот в войне за «дерьмо». И позже выпроводили британскую крейсерскую эскадру, что решила устроить чилийцам демонстрацию — за месторождения селитры «туманный Альбион» уцепился мертвой хваткой. Но свои «когти» пришлось все-таки разжать «английскому льву». Выставили нахальных бриттов, пусть не пинком, но настойчиво, с соблюдением «политеса». Это одной стране они могли диктовать свои кабальные условия, но не целой же коалиции, причем во главе с промышленно развитым Парагваем, что всячески притормаживал индустриализацию в других странах сложившегося «альянса», пользуясь тем, что они задолжали по кредитам. И правильно делал — народ стал косо посматривать на правителей, благо посетить Парагвай мог каждый, и посмотреть на устройство страны, где нет олигархов и латифундистов, зато есть коммуны, и немыслимые ни в одной стране социальные гарантии, где все люди имеют доступное среднее, и даже высшее образование. И абсолютно нет бедняков, как и карикатурных образов «буржуев» — выпячивать богатство считается не просто плохим тоном, а поводом к его конфискации — скромнее надо жить, господа, скромнее. Тут нет бьющейся в глаза нищеты и грязи, и любой гражданин «Боливарианского союза» может получить бесплатное образование. Они с Лопесом потому и сделали ставку на молодежь, которая по своему духу ищет новое и не терпит лжи и несправедливости. И сейчас в Парагвае студентов больше, чем во всех странах Латинской Америке вместе взятых. А это как раз те, кто воспринимает идеи всем сердцем и возвращается после учебы на родину принести пользу своему народу — идеи подвижничества никогда не были чужды латиноамериканцам. И недаром всегда Парагвай называли «сердцем» Южной Америки — он и сейчас разгоняет «кровь» по всем уголкам континента.

И это нравится народу, приветствуют избавление от диктата «великих держав», особенно «дядюшки Сэма», который пытается силой навязать свое видение мира, только номер сейчас не проходит, и броненосцами не напугаешь, свои имеются, намного лучше. Но больше крейсеров, и появились субмарины — даже «владычица морей» теперь не решается говорить свысока. Да и как связываться сразу с коалицией стран, где очень плохо относятся к колонизаторам, даже в Бразилии, что до сих пор не может выйти из кризиса после падения монархии, опутанная кредитами. Ее пример стал очень поучительным и выводы все сделали. Да и создание «союза» позволило избежать конфликтов между странами, на предмет принадлежности тех или иных земель, которые в этих случаях Хунта объявляла свободными от диктата любой страны, и тамошние индейцы сохраняли полную автономию, как случилось в той же Патагонии, или арауканами…

— Еще бы лет пять прожить и быть в здравом уме, — вздохнул Алехандро, поднимаясь с кресла. Преемника он себе подобрал, все члены Хунты с его кандидатурой согласились, как и страны. Таковы правила, из того же «союза» любая страна может выйти, но с неустойкой, и обязана возместить все траты. Народу такое не понравится, а люди здесь горячие, порой президентами и министрами «украшали» фонарные столбы. И теперь все в обратном порядке пошло — в европейских странах скоро пойдет второй вал революций, подобно тому, что произошел полвека тому назад…

Олха, 2024 год.

Благодарю читателей — тема очень интересная, тот Парагвай, который порой именуют «социалистическим», существовал два с половиной века, но погиб под ударами интервентов. Однако остался в памяти народа — это боль целого континента, а победа оказалась «пирровой»…

«Великие державы» умело пользовались раздором и претензиями друг другу латиноамериканских стран. И до сих пор нанесенные при их помощи раны на континенте кровоточат…

Десятидюймовая пушка «Кристиано» в бразильском военном музее — артефакт говорит многое о парагвайских временах Лопеса…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Patria o muerte