Давным-давно в провинции О́ми жил человек по имени Тота́ро. Его дом стоял неподалёку от известного буддийского храма на берегу большого озера Би́ва. Тотаро владел приличным наделом земли и жил на широкую ногу. Но вот беда: в свои двадцать девять лет он всё ещё оставался холост. Причина была только одна: он хотел жениться на красавице и никак не мог найти такую девушку, которая полностью отвечала бы его представлениям об идеале.

Однажды, прогуливаясь по длинному мосту Сета́ на озере, он присел на парапет и тут заметил в воде странное существо. В первый момент Тотаро показалось, что тело существа принадлежит мужчине, только оно было чёрным, как тушь. А вот лицом существо напоминало демона: с зелёными, точно изумруды, глазами и бородой, как у дракона. Тотаро испугался. Но зелёные глаза смотрели на него так жалобно, что он слегка приободрился и спросил чудище, кто он.

– Я самэбито́, человек-акула. Ещё недавно я служил восьми великим королям-драконам в чудесном дворце на дне моря. Но однажды я оставил пост, и за этот проступок меня изгнали из Дворца Драконов и из моря. С тех пор я скитаюсь по этому озеру, а здесь нет для меня подходящей пищи.

Жуткое существо проговорило это так жалобно и так смиренно, что Тотаро расчувствовался.

– Пойдём со мной, – предложил он. – У меня в саду есть большой и глубокий пруд, можешь жить там сколько угодно. А морскую еду я тебе достану. Ты не откажешься от свежей рыбы и моллюсков?

Самэбито с радостью последовал за Тотаро. Он устроился в пруду и, казалось, чувствовал себя там вполне удобно. Так прошло шесть месяцев. Тотаро каждый день приносил своему гостю морскую живность, которую покупал на рынке.

На седьмом месяце того же года ожидался большой праздник. Женщины собирались совершить паломничество в великий буддийский храм Мии-дэра в городе Оцу. Отправился туда и Тотаро. И вот среди множества собравшихся там женщин он приметил молодую девушку ослепительной красоты.

На вид ей было не больше шестнадцати лет; лицо её было белое и чистое, как снег, губы столь совершенны, что, казалось, способны произносить только сладостные звуки, подобные песням соловья в ветвях сливового дерева. Тотаро влюбился безоглядно. Дождавшись, когда девушка выйдет из храма, он последовал за ней на почтительном расстоянии. После чего узнал, что девушка вместе с матерью уехала на несколько дней в соседнюю деревню Сета́. Он отправился туда же и стал расспрашивать крестьян. Так он узнал, что зовут её Тамана́, то есть «драгоценный камень». Она не была замужем, потому как родители не хотели отдавать её за обычного человека и требовали с будущего мужа очень богатый свадебный подарок – шкатулку с десятью тысячами рубинов.

Тотаро вернулся домой. Он чувствовал себя очень несчастным. Виной тому был тот странный свадебный подарок, который требовали родители Таманы. Он постоянно думал о нём, но чем больше думал, тем больше приходил к выводу, что его желание жениться на Тамане неисполнимо. Можно предположить, что в стране найдётся десять тысяч рубинов, но кто тогда, кроме могущественного принца, может собрать их все?

И всё же Тотаро никак не мог забыть даже на час образ красивой молодой девушки. Он стал совсем как одержимый, не мог ни есть, ни спать. Кончилось тем, что Тотаро заболел, да так сильно, что не мог поднять голову от подушки. Послали за лекарем. Тот внимательно осмотрел молодого человека и покачал головой.

– Можно вылечить любую болезнь, – сказал он, разводя руками, – любую, кроме той, которая приключается от любви. Нет лекарства от этой напасти. В древности от любви умер Роя-О Хакиго. Похоже, и вас ждёт та же участь. – И доктор ушёл, не оставив ни лекарств, ни распоряжений.

Человек-акула, живший в пруду Тотаро, узнал о болезни своего хозяина. Он выбрался из воды и пришёл в дом к молодому человеку, чтобы его поддержать. Из него получилась прекрасная сиделка, он заботился о Тотару день за днём, видимо, стремясь вернуть долг гостеприимства, а может быть, проникшись к своему хозяину подлинным состраданием. Но никто не назвал ему ни причины болезни, ни её серьёзности. Неделю спустя Тотаро решил попрощаться со своим необычным другом, объявив, что скоро умрёт…

Едва Тотаро выговорил это признание, самэбито издал горестный вопль и горько заплакал. Из его зелёных глаз покатились крупные кровавые слёзы, они стекали по чёрным щекам и падали на пол. Но стоило им коснуться земли, как слёзы морского существа приобретали удивительный блеск и превращались в драгоценные камни, изумительные рубины.

Обессиленный Тотаро с грустью наблюдал, как горюет его друг. Но вскоре он заметил чудесное превращение слёз. В голове его молнией сверкнула мысль о рубинах, и он вдруг ощутил, как к нему возвращаются силы. Он вскочил с постели и принялся собирать и считать камни, в которые превращались слёзы человека-акулы. Пересчитав же, воскликнул:

– Я спасён! Я буду жить!

Ошеломлённый монстр перестал плакать и попросил Тотаро объяснить ему столь чудесное исцеление. Тотаро рассказал ему о Тамане и необычном условии, выдвинутом её родителями. А потом добавил:

– Ты же понимаешь, я был уверен, что мне никогда не собрать десяти тысяч рубинов. Моя любовь к Тамане безнадёжна. От осознания этого я заболел и чуть не лишился жизни. Но теперь благодаря твоим слезам у меня уже есть много драгоценных камней, и я уверен, что скоро смогу жениться на самой красивой девушке. Но, надеюсь, ты меня простишь? Камней пока маловато. Ты не мог бы ещё поплакать, чтобы набралось нужное количество?

Самэбито покачал головой и сказал с удивлением и упрёком:

– Ты что же, думаешь, я похож на куртизанок, которые плачут, когда их попросят? Так вот! Пусть куртизанки и плачут, когда захотят, и обманывают ни в чём не повинных людей, а мы, морские обитатели, плачем только тогда, когда испытываем искреннюю печаль! Я плакал, потому что мне было больно думать, что ты умрёшь. Но раз ты говоришь, что исцелился, зачем же мне плакать теперь?

– И что же мне делать? – воскликнул растерянный Тотаро. – Если у меня не будет десяти тысяч рубинов, я никогда не смогу жениться на девушке, которую полюбил всем сердцем.

Самэбито долго молчал, а потом промолвил:

– Послушай! Сегодня я не смогу выжать из себя ни одной слезинки. Но завтра мы с тобой вместе пойдём к мосту Сёта… Я буду смотреть в сторону Дворца Драконов. И, конечно, вспоминая счастливые дни, испытаю сильную тоску по прошлому. Надеюсь, это поможет мне немного поплакать… для тебя.

Тотаро с радостью принял это предложение.

На следующий день они вышли очень рано, взяв с собой запас провизии. Дойдя до моста, они решили перекусить. Выпив немного вина, самэбито обратил взор в сторону моря, туда, где находилось королевство Драконов. В нём немедленно пробудилась память о прошлом. И мало-помалу, отчасти под действием вина, отчасти из-за воспоминаний о счастливых днях, сердце его наполнилось печалью, он так остро ощутил тоску по дому, что расплакался. Большие красные слёзы так и посыпались на мост, словно рубиновый дождь. Тотаро собирал камни, считал и складывал в мешочек. Вскоре счёт дошёл до десяти тысяч, и молодой человек закричал от радости.

Тотчас же послышалась тихая восхитительная музыка. Из моря медленно, как мираж, заполняющий весь горизонт, вставал величественный дворец цвета заходящего солнца.

Самэбито вскочил на парапет моста. Он не отрываясь смотрел на чудесный дворец и смеялся от радости. Затем, повернувшись к Тотаро, произнёс:

– Видишь, в Королевстве Драконов объявили всеобщее помилование. Короли-драконы помнят обо мне. Я прощаюсь с тобой, друг мой. Я счастлив, что мне представилась возможность отплатить тебе за твою доброту.

С этими словами он бросился в воду и скрылся из глаз. Тотаро вернулся домой, переложил рубины в шкатулку и преподнёс её родителям Таманы, а они вручили ему руку той, кого он любил всем сердцем.

Каппы – это водяные демоны. Живут они в реках, но иногда встречаются и в море, однако всегда поблизости от устья рек.

Неподалёку от Мацуэ, в небольшой деревне Кавачи-Мура, на берегу реки Кава́чи, стоит скромный храм под названием «Кава́ко-но-мия» или «Мия Каппы», что в переводе означает «речной ребёнок» или кавако.

В этом храме хранится документ, якобы подписанный когда-то каппой.

Предание гласит, что с незапамятных времён каппа, жившие тогда в реке Кавачи, охотились на жителей деревни, и даже на их домашних животных.

Но однажды каппа, попытавшись схватить лошадь, забредшую в воду напиться, сам оказался в неволе. Желая утащить лошадь на дно, он вцепился ей в брюхо. Бедное, бедное животное в ужасе выскочило из воды и выволокло каппу с собой.

Хозяин лошади нашёл её в поле и вместе с другими крестьянами сумел поймать каппу и крепко связать.

Посмотреть на диковину сбежались все жители деревни. Их глазам предстало несчастное существо, униженно молившее о пощаде.

Сначала каппу хотели убить на месте, но хозяин лошади, оказавшийся старостой деревни, воспротивился и сказал: «Пусть этот ёкай поклянётся никогда больше не нападать на жителей и животных Кавачи-Мура».

Клятву составили и зачитали каппе. Поскольку тот не умел писать, ему предложили заверить клятву, приложив отпечаток пальца внизу листа. И после того, как каппа это сделал, его освободили.

С этого дня каппа больше не трогал ни жителей деревни, ни их животных, ни даже человеческих детей, которые бесстрашно подходили к воде.

Жил в провинции Муцу́ охотник по имени Сёндзё. Однажды он целый день провёл на охоте, но так ничего и не добыл. Вечерело. Охотник устал и пребывал в печали. Повернул он к дому и вскоре вышел на берег реки. В тумане подступающей ночи он заметил пару осидо́ри[1], мирно плывущих бок о бок.

Считалось, что убить одну из этих птиц – к несчастью. Но Сёндзё сильно проголодался. Так что поднял он лук и прицелился. Стрела пронзила селезня… Уточка метнулась в сторону и исчезла в тростнике на другом берегу реки… Сёндзё принёс добычу домой, сварил и съел.

Той ночью увидел он странный сон.

Снилось ему, что в комнату вошла очень красивая молодая женщина и встала возле его постели. Она рыдала, да так горько, что сердце Сёндзё, казалось, вот-вот разорвётся от сострадания!

Прекрасная незнакомка промолвила сквозь слёзы:

– Зачем, ну зачем ты его убил? Что он тебе сделал? В чём он виноват? Мы были так счастливы на Акануме… А ты убил его… Ты хоть понимаешь, что наделал? Нет, ты даже не представляешь, какой подлый и жестокий поступок совершил! Ты убил моего мужа, мою любовь, и меня обрёк на смерть!.. Я не переживу такого горя. Слушай, что я скажу тебе, – и она срывающимся от слёз голосом запела:

А потом воскликнула:

– Ах!.. Не ведаешь ты, что натворил!.. Но завтра, когда придёшь к Акануме, всё поймёшь!

Ещё раз посмотрев на Сёндзё с укоризной, она исчезла.

Проснувшись следующим утром, охотник вспомнил свой сон, и на душе у него стало тревожно. Он хорошо запомнил слова: «Но завтра, когда придёшь к Акануме, всё поймёшь!» – и решил пойти туда немедленно. Он хотел убедиться, что сон ничего не значил.

Итак, он отправился к Акануме… Первое, что он увидел, добравшись до реки, была одинокая уточка осидори. Завидев охотника, она даже не пыталась скрыться. Наоборот, поплыла к нему навстречу, не сводя с него глаз!.. Подплыв к самым ногам Сёндзё, осидори ударила себя клювом в грудь и умерла на глазах перепуганного охотника…

Сёндзё побрил голову и стал монахом.

В Вакего́ри, в провинции Иё, растёт очень старое вишнёвое дерево, известное как Дзю-року-Сакура, или «Вишня шестнадцатого дня». Каждый год оно цветёт строго на шестнадцатый день первого месяца (по старому лунному календарю). Таким образом, время его цветения совпадает со временем Великой стужи, хотя, как правило, фруктовые деревья ждут, пока придёт весна и потеплеет. Но Дзю-року-Сакура живёт своей особой жизнью, потому что в ней обитает душа человека.

Он был самураем из Иё, а вишнёвое дерево росло у него в саду и цвело в обычное время, то есть в конце марта или в начале апреля… В детстве будущий воин часто играл в тени вишни. Уже больше века его родители, деды и прадеды развешивали на ветвях дерева яркие полоски цветной бумаги со стихами и молитвами.

Самурай постарел. Он прожил очень долгую жизнь, пережил всех своих детей и, в конце концов, в мире для него не осталось ничего, достойного любви – только это дерево. И вот однажды летом оно вдруг засохло и погибло!

Старик горько оплакивал потерю. Добрые соседи нашли для него молодое красивое деревце и даже посадили ему в утешение. Он поблагодарил добрых людей, сделав вид, что рад подарку. Но в сердце у него была только боль – он любил старое дерево так, что эту потерю ничем нельзя было восполнить.

Но вот однажды утром ему пришла в голову счастливая мысль: он вспомнил способ, которым можно спасти обречённую вишню.

По древнему поверью, человек по милости богов может пожертвовать жизнь ради другого человека, животного или даже дерева. Для этого достаточно при совершении ритуала произнести священную формулу: migawari-ni-tatsu – «жизнь взамен»…

На шестнадцатый день первого месяца старый самурай вышел в сад. Он склонился перед засохшей вишней и обратился к ней с такими словами:

– О прекрасное вишнёвое дерево, друг моей юности, соблаговоли зацвести снова. Пусть вместо тебя умру я!

Воин расстелил у корней дерева белую ткань, сел, принял надлежащую позу, произнёс мантру и совершил сэпукку.

Его дух вошёл в дерево. День ещё не успел склониться к закату, как сакура стояла вся осыпанная лёгкой розовой дымкой цветов.

С тех пор на шестнадцатый день первого месяца года сакура покрывается цветами, несмотря на лежащий вокруг снег и зимние холода.

Было это в эпоху Бунмэ́й (1469–1487). Молодой самурай по имени Томота́да служил правителю Но́то.

Томотада родился в Эчидзэн, но ещё в детстве его отдали на службу во дворец даймё Ното. Князь оказал ему покровительство и помог начать военную карьеру. Томотада оказался хорошим учеником, а позже и хорошим воином. Господин всё больше благоволил ему. Обаятельный молодой человек, красивый и разговорчивый, заслуженно пользовался любовью своих товарищей.

Самураю исполнилось двадцать лет, когда его отправили с ответственным поручением ко двору великого даймё Киото. Путь Томотады лежал через его родные места, и молодой воин испросил разрешение навестить мать. Господин милостиво позволил ему заехать к родным.

В путь пришлось отправляться зимой. Стояли холода, всю страну засыпало снегом. Конь у самурая был хорош, но даже ему приходилось тяжело, так что ехали они медленно.

Дорога проходила через горную страну, деревни здесь встречались редко и располагались далеко друг от друга. На второй день пути, после особенно трудной дороги, самурай расстроился, когда понял, что до места ночёвки ещё ехать и ехать. Началась метель, задул сильный холодный ветер. Лошадь устала и едва переставляла ноги.

И тут на вершине очередного холма, в зарослях плакучих ив Томотада приметил небольшой домик. Он долго уговаривал своего коня потерпеть, но наконец они оказались возле спасительного жилья. Воин громко постучал в ставень, закрытый по случаю метели.

Открыла ему пожилая женщина. Завидев красивого статного незнакомца, она запричитала:

– Вот беда! Понесло же молодого человека куда-то в такую погоду! Пожалуйста, входите, господин.

Томотада спешился и отвёл коня под навес у задней стены дома. Войдя внутрь, он сразу увидел старика и молодую девушку, гревшихся у очага с бамбуковыми поленьями. Его с почтением пригласили к огню, и старшие засуетились, стараясь приготовить для гостя вкусной еды, чтобы он перекусил с дороги.

Девушка скрылась за ширмой, но Томотада успел заметить, что она красавица, хотя и одета бедно. Его удивило, что эти люди живут в таком захолустье.

Тем временем старик обратился к нему:

– Почтенный господин, снег идёт всё сильнее, а ближайшая деревня далеко. Ветер поднялся не слабый, и дорога совсем плохая. Неразумно продолжать путешествие на ночь глядя. Домик наш убогий, высокие гости у нас никогда не останавливались, да и удобств здесь никаких нет, но не посчитаете ли вы разумным переночевать под нашей крышей? О вашей лошади мы позаботимся.

Томотада с радостью принял это предложение. В глубине души он надеялся увидеть девушку ещё раз.

Перед ним поставили простую еду, тут же из-за ширмы вышла и девушка, чтобы поднести гостю вина. Теперь она была в платье из грубой шерсти, с причёсанными и уложенными волосами. Она наклонилась к самураю, чтобы наполнить его стакан, и в этот миг он понял, что она превосходит красотой любую из виденных им женщин! А как грациозно она двигалась! Даже самые простые её жесты приводили молодого человека в восторг.

Старики смущённо представили гостю дочь.

– Вот, господин, это наша дочь Аоя́ги[3]. Она выросла здесь и не знает, как надо служить знатным особам. Вы уж извините её неловкость и невежливость.

Томотада ответил, что считает за честь принять заботы такой красавицы. Он даже о еде забыл, только во все глаза смотрел на девушку, красневшую под его восхищённым взглядом.

Тогда хозяйка сказала:

– Господин, наша еда простая, но всё же съешьте хотя бы немного и выпейте вина. Вы же устали в дороге и продрогли на ветру.

Итак, чтобы угодить хозяевам, Томотада попытался отдать должное скромной еде, но единственное, что он чувствовал при этом – удивительное по силе обаяние Аояги.

Он заговорил с ней и понял, что речь её столь же мелодична, сколь нежно её лицо. Хотя росла она в горах, её родители, должно быть, принадлежали некогда к знатному сословию, если судить по одежде и тому, как она говорила.

Не иначе как под влиянием обуревавших его чувств, молодой самурай обратился к ней со стихами, в которые постарался вложить одновременно и своё восхищение, и вопрос, не дававший ему покоя.

ТазунецуруХана ка тоте косо,Хи во курасэ,Акену ни оторуАкане сасуран?[На пути к материнскому домуВстретил я дивный цветокИ, забыв обо всём, гадаю,Уж не от наших ли чувствТак алеет рассветное небо?]

Без малейшего смущения она ответила:

Изуру хи ноХономека иро воВага содэ ниЦуцумаба асу моКимия томаран.[Если на алом рассветеРукавом я прикроюЛицо своё,Сможет ли мой господинОстаться ещё ненадолго?]

Из этих слов Томотада понял, что девушка принимает его восхищение. Он поразился, как искусно она сообщила ему о своих чувствах, и восхитился обещанием, заключённым в её словах.

Вне всякого сомнения, ему нигде и никогда не встретить девушку красивее Аояги, да ещё так тонко чувствующую и способную стихами выразить свои переживания. Внутренний голос говорил ему: «Не упускай случай, который боги предоставили тебе»… он был так очарован прекрасной девушкой, что в тот же вечер без излишних церемоний попросил стариков отдать ему её в жёны. Тогда же он сообщил им своё имя и положение, которое занимал при дворе даймё Ното.

Старики-родители пали перед ним ниц, они могли только восклицать от благодарности и удивления, но по прошествии нескольких минут отец девушки ответил:

– Почтенный господин, вы принадлежите к очень высокому званию и, без сомнения, будете призваны на ещё более высокое служение. Милость, оказанная вами, слишком велика, и мы не в состоянии выразить вам всю глубину нашей благодарности. Наша дочь – просто скромная крестьянская девушка. Она не получила образования, вряд ли она справится с ролью жены знатного самурая! Нам и думать не следует о такой возможности! Однако, если вам нравится наша дочь, если вы простите её невежество и простоту, мы с радостью вручим её вам как верную служанку. И поступайте с ней впредь так, как вам благоугодно!

К утру буран утих, небо было ясным и безоблачным. Томотада не мог больше медлить, хотя рукав Аояги скрывал великолепие рассвета от его глаз. Но и с мыслью о расставании с молодой девушкой он смириться не мог. Уже собравшись в путь, он обратился к родителям Аояги:

– Вы дали мне так много, что с моей стороны было бы неблагодарным просить о чём-то ещё. И всё же я опять прошу вас отдать мне вашу дочь замуж. Не могу я расстаться с ней теперь. Она не станет возражать, если мы уедем вместе, если вы позволите. Согласитесь, и я буду дорожить вами, как своими родителями. Но, в любом случае, примите это скудное подношение за ваше сердечное гостеприимство.

С этими словами он положил на стол перед хозяином кошелёк, наполненный золотом. Но старик отодвинул кошель и веско произнёс:

– Господин, нам ни к чему золото, а вам оно, скорее всего, понадобится в трудном путешествии. Мы ничего не покупаем и нам в жизни не потратить эти деньги. Что касается нашей дочери, то мы уже отдали её вам… Она ваша! Нет нужды спрашивать нашего согласия, чтобы забрать её. Она ведь уже сказала нам, что надеется последовать за вами и останется в качестве покорной служанки до тех пор, пока вы будете терпеть её присутствие. Мы только рады, что вы соблаговолите принять наш дар, ибо мы не можем ни справить ей приданое, ни даже подходящую одежду. Да и жить нам осталось недолго, так что всё равно придётся расставаться. Это просто милость богов, что вы готовы взять её с собой.

Напрасно Томотада уговаривал стариков принять любой подарок. Он понимал, что они не заботятся о деньгах, но рады доверить ему счастье и будущее своей дочери. Наконец он решился, посадил Аояги на лошадь и попрощался со стариками, ещё раз выразив им свою сердечную признательность. На это отец девушки ответил:

– Почтенный господин, это мы должны благодарить вас. Теперь мы уверены, что дочь в хороших руках, общение с вами пойдёт на пользу нашей девочке, и нам больше нет нужды беспокоиться о ней[4].

Самурай не может жениться без согласия своего господина, и Томотада не надеялся получить такое разрешение, пока не выполнит свою миссию. Он справедливо опасался, что красота Аояги привлечёт излишнее внимание, и как бы тогда её не отняли у него.

Добравшись до Киото, он постарался скрыть девушку от посторонних глаз. Но кто-то из придворных киотского даймё увидел её и узнал об отношениях, связывавших Аоягу с Томотадой.

Придворный доложил своему господину, который, кстати, был молод и любил красивых женщин, и даймё, конечно, приказал доставить Аоягу во дворец. Приказ исполнили неукоснительно.

Томодата очень огорчился, но поделать ничего не мог. Он был всего лишь посланником на службе у далёкого даймё и сейчас находился во власти гораздо более могущественного господина, чьи малейшие желания исполнялись мгновенно. Более того, Томотада понял, что поступил опрометчиво и сам навлёк на себя несчастье, когда пошёл на нарушение воинского кодекса самураев и завёл тайную жену. Вот разве что Аояги согласится бежать с ним? После долгих размышлений он решил послать девушке письмо; это был опасный шаг, потому что любое послание, адресованное молодой девушке, могло попасть в руки даймё. Да и сам факт написания такого письма одной из дворцовых женщин считался весьма предосудительным. И всё же он рискнул.

Письмо он составил в стиле китайского стихотворения и попытался передать его Аояге. Стихотворение получилось очень коротким, но оно вместило в себя всю боль, которую Томотада испытал, потеряв Аояги[5].

Коси о-сон годзин во оу,Рёкудзи намида вотарете ракин во хитатару,Комон хитотаби иритэ укаки кото уми но готоси,Корэ йори соро корэ рёдзин.[Рядом с моей жемчужиной молодой господин,Влажен от слёз рукав её кимоно,Но желанья его – закон.Я же вдали от неёОдиноко бреду по жизни…]

На следующий день к вечеру, после того как стихотворение было отправлено, Томотаду вызвали к даймё Киото. Молодой человек понял, что письмо перехватили и прочитали, и теперь его ждёт суровое наказание.

«Не иначе, как мне огласят указ о казни, – подумал он. – Но на что мне жизнь, если не вернут мою Аояги. А если уж всё равно смерть, то не попробовать ли мне убить даймё?» С этими мыслями он сунул за пояс меч и поспешил во дворец.

В зале для аудиенций Томотада увидел даймё на троне в окружении самураев самого высокого ранга, в парадных одеждах и высоких шапках. Неподвижно, как статуи, стояли они справа и слева. Томотада шагнул вперёд, намереваясь пасть ниц. Напряжённая тишина, висевшая в зале, произвела на него зловещее впечатление затишья перед бурей!

Неожиданно даймё сошёл с трона и, положив руку на плечо Томотады, начал декламировать его стихотворение: «Рядом с моей жемчужиной молодой господин…» Томотада в удивлении поднял голову и увидел, что глаза принца полны слёз.

Даймё сказал:

– Раз уж вы так сильно любите друг друга, я решил заменить моего родственника, даймё Ното, и выдать тебе разрешение на брак. Свадьбу сыграем прямо здесь, у меня во дворце. Гости на месте, и подарки готовы.

По сигналу даймё ширмы, скрывавшие соседнюю комнату, раздвинули, и Томотада увидел Аояги, стоявшую среди придворных в свадебном наряде.

Вот так ему вернули его невесту.

Свадьба получилась радостной и роскошной, а владыка Киото и его бесчисленные придворные преподнесли молодой паре богатые подарки.

Пять лет молодые прожили вместе в довольстве и согласии. Но однажды утром, посреди разговора с мужем о каких-то домашних делах, Аояги вдруг вскрикнула, страшно побледнела и замерла. Несколько секунд спустя она еле слышно вымолвила:

– Прости, дорогой, я не смогла сдержаться, мне было очень больно. Мой супруг, мой драгоценный муж, видно, наш счастливый брак определён кармой не только в этом, но и в прошлых воплощениях. Я очень надеюсь, что и в будущих рождениях мы будем вместе. Но здесь и сейчас пришла пора расставаться. Очень прошу тебя, прочти для меня мантру перерождения, нембу́цу, потому что я умираю!

– Ну что за странные фантазии! – вскричал ошеломлённый Томотада. – Подумаешь, нехорошо стало! Надо полежать, отдохнуть, и всё пройдёт.

– Нет, – тихим, но твёрдым голосом произнесла Аояги. – Я действительно умираю. Теперь нет смысла скрывать от тебя правду. Послушай, я не человек и человеком никогда не была. Я – ива, дух дерева. Потому меня так и зовут, Аояги, Зелёная Ива. Душа дерева – моя душа, сердце дерева – моё сердце, живительные соки в стволе ивы – моя жизнь. В этот страшный миг кто-то рубит моё дерево – и мне придётся умереть. Я даже плакать не могу, сил нет. Скорее, скорее читай нембуцу! Скорее, прошу тебя!

Она ещё раз вскрикнула, словно от нестерпимой боли, склонила голову и попыталась закрыться широким рукавом. В тот же миг контуры её фигуры начали терять чёткость, вся она словно опадала… Томотада бросился вперёд, хотел поддержать жену, но было поздно! Нечего было поддерживать. На циновках лежала только одежда и заколки для волос. Тело чудесного существа исчезло.

Томотада обрил голову, принял буддистские обеты и стал странствующим монахом. Он обошёл все провинции империи, и во всех святых местах, где ему случалось останавливаться, заказывал заупокойные службы по Аояге. Он даже отправился по той же дороге в Этидзен, намереваясь отыскать дом родителей своей возлюбленной, но не нашёл ни следа бедного строения. И ничто вокруг не говорило, что когда-то здесь стояло человеческое жильё. Разве что пни трёх ив указывали на то, что человек всё же бывал здесь. Три пня… Две старых ивы и одна молодая… Деревья срубили задолго до его прихода.

Рядом с этими пнями Томотада поставил надгробье, покрытое священными сутрами, и отслужил множество треб во имя душ Аояги и её родителей.

В провинции Хондо на обочинах дорог, на околицах деревень, в старых лесах и рощах, на вершинах холмов можно встретить небольшие синтоистские святилища; у входа в них, справа и слева, обязательно установлены каменные изваяния лис. Обычно эта пара сидит, повернув головы ко входу, но в некоторых случаях их больше, чем две: можно встретить и дюжину, и несколько десятков, а то и сотни лис, правда, в этом случае они поменьше размерами.

Иногда и в крупных городах, на территории богатых храмов можно встретить множество фигурок этих животных, величиной от нескольких дюймов до огромных изваяний на высоких постаментах.

Все эти небольшие святилища и богатые храмы посвящены Инари, божеству изобилия. Если вам случалось подолгу путешествовать по Японии, на память обязательно придут и эти пары лисиц, и другие их изображения, гармонично дополняющие красоту многих мест. Правда, у многих лис обломаны носы. Во всяком случае, мне так запомнилось, а я много путешествовал и много повидал.

Вокруг столицы, да и в самом Токио, чаще всего на кладбищах, встречаются порой изваяния удивительной красоты: стройные, элегантные лисы, идеализированные, конечно, похожие на породистых борзых, с зелёными глазами из окрашенных полупрозрачных камней, чаще всего из кварца. Такое массовое почитание говорит о глубокой мифологической укоренённости образа в народном сознании.

В провинциальных районах Японии изваяния лис погрубее, а иногда они и вовсе примитивны, как в Идзумо, например. Но среди множества изображений ками нельзя не отметить преобладающее количество и бесконечное разнообразие лис.

Тот, кто прокладывал дорогу Токайдо[6], умел привносить в свои работы нотки традиционного искусства, наделяя изваяния светлой грацией и некоторой таинственностью; в деревнях Идзумо такого, конечно, не увидишь, там лисы грузные и позы у них неуклюжие. Такими видел их автор: отсюда смешение разных стилей, иногда страшноватых, иногда гротескных. Лисы предстают то игривыми, то мечтательными, то любознательными, то угрюмыми, с глазами лукавыми, мудрыми или саркастическими. Некоторые сидят в засаде, другие ловят ветер, уши торчком, пасть приоткрыта. Как правило, лиса – это личность, часто довольно ироничная. А то, что носы обломаны… ну что же, бывает.

Пока старые лисы со своих пьедесталов прислушиваются к приливам и отливам веков, посмеиваясь над человечеством и странно поглядывая на него, время любовно обхаживает их, наделяет красотой, неведомой их современным соплеменницам в Токио: их мраморные тела обретают мягкие, насыщенные оттенки; мох набрасывает на них тончайший покров зелёного бархата, таблички, деликатно размещённые возле лап или на кончиках хвостов, добавляют изваяниям благородство блеском древнего золота или потускневшего серебра…

Для них выбирают самые красивые места: высокие деревья отбрасывают на них таинственные тени, придавая облику лис загадочность, соловей поёт на вершине уединённого храма, а каменные львы у ворот вырастают из земли в моховых покровах, словно грибы в лесу.

Я тщетно пытаюсь понять странную закономерность, обрекающую, по крайней мере, девятьсот из тысячи этих необычных животных на потерю носов, ведь их обломками можно было бы вымостить главную улицу города Мацуэ!.. Но вот единственное слово даёт мне ключ к разгадке. Посмотрев на моё недоуменное лицо, приятель, сопровождавший меня, пожимает плечами и говорит:

– Дети! Что с ними поделаешь?

* * *

Инари, имя лисьего божества, означает «Мера риса». Но когда-то в древности оно означало «Августовский Дух Пищи». Это Ука-но-ми-тама-но-Микото из Кодзики[7]. Название Инари применили к нему гораздо позже. Именно оно связывает его с культом лисы: Микецу-но-Ками или Тройной Бог-Лис.

Действительно, представление о лисе как о сверхъестественном существе, по-видимому, укоренилось в Японии только в десятом или одиннадцатом веках; и хотя алтарь этого божества с изваяниями лисиц можно увидеть в большинстве крупных синтоистских храмов, любопытно отметить, что во многих старых святилищах этого культа в Японии – Кизуки – никогда не встретишь одинокое изображение лисы. Только в работах Тоёкуни и других художников позднего времени Инари изображён в образе бородача, едущего на белой лисе[8].

Инари почитается не только как бог риса: существует множество Инари, точно так же, как в древней Греции многие божества звались Гермесом, Зевсом, Афиной или Посейдоном. Как правило, учёные имеют в виду одного и того же бога, но для обычных людей это разные божества. Множество Инари возникло благодаря различным свойствам, которые ему приписывали. В частности, в Мацуэ мы видим Камия-сан-но-Инари-сан, бога холода и голода, а также серьёзных болезней, распространённых в провинции Идзумо. Ему посвящён храм в Камачи, и там ему поклоняются под именем Казэ-но-Ками или, что более уважительно, Камия-сан-но-Инари. Верующие, идущие к нему за исцелением, не упускают возможности совершить подношения тофу в его храме.

В Оба, например, есть особый храм, посвящённый Инари. На стене храма закреплён большой ящик, наполненный маленькими глиняными лисами. Паломники, приходящие сюда, уносят в рукавах маленькую фигурку лисы, и потом она хранится у них дома до исполнения просьбы, ради которой они совершали паломничество. Когда же это случится, фигурку надлежит вернуть в храм, положить обратно в коробку, присовокупив по возможности небольшой подарок.

Инари поклоняются ради здоровья, но чаще потому, что ему приписывают способность даровать состояние – возможно, потому, что некогда богатство Японии исчислялось в мерах риса. Поэтому лисы часто держат в зубах ключ, это ключ к благосостоянию. Благодаря этой особенности в некоторых местах Инари почитали в первую очередь дзёро́ в весёлых кварталах[9]. Один из его храмов (не простой алтарь, коих много, а настоящий храм) расположен в окрестностях Ёсивара в Иокогаме, во внутреннем дворе храма богини моря Бенте́н[10].

Храмовое пространство организовано последовательно установленными воротами тории. Они расположены одни за другими так, что расстояние между ними и высота ворот последовательно уменьшаются по мере приближения к святилищу. По сторонам каждых ворот стоят лисы: первая размером с борзую, потом всё меньше и меньше, в соответствии с уменьшением тории, и, наконец, у подножия деревянной лестницы, ведущей к храму, пришедшего встречает пара каменных лис, тёмно-серых с изящным узором, с красными нагрудниками. На ступенях лестницы толпятся лисы из белого дерева, чем выше, тем меньше размером. Последние, совсем крошечные, всего несколько дюймов в высоту, восседают с поднятыми вызолоченными хвостами на постаментах небесно-голубого цвета.

Если заглянуть внутрь храма, слева на длинном столике перед вами предстанут тысячи лис, ещё меньше тех, что у входа, но у этих хвост чисто белый. А вот изображения самой богини Инари нет, я вообще не видел его ни в одном из храмов. На алтаре привычные синтоистские символы, а впереди, напротив двери, укреплён особый фонарь в окружении зеркал. Деревянное дно фонаря утыкано шипами – на них удобно крепить свечи, подносимые верующими, как в любом храме мира.

Именно сюда частенько захаживают разодетые женщины с накрашенными губами, в таких нарядах, которые никогда не наденет ни молодая девушка, ни почтенная женщина. Красотки подходят к подножию лестницы и бросают монетки в коробку возле двери. Коробка при этом издаёт характерный звук, словно кто-то произносит «О-росо́ко!» («Свеча подношения!»). Из внутреннего помещения появляется старец. В руках у него горящая свеча. От неё он зажигает свечу в фонаре и уходит. Подношения обычно сопровождаются просьбами к Инари об удаче. Надо сказать, что в этом качестве Инари находит поклонников и поклонниц не только среди дзёро. Красные нагрудники лис – это всегда подношения по обету.

Кажется, что в Идзумо всевозможных изображений Инари больше, чем в остальных провинциях. Ничего удивительного. Многие крестьяне видят в Инари нечто большее, чем божество риса. Но старые взгляды на Инари как на божество-покровителя рисовых полей с течением времени затуманились, а на смену им пришёл причудливый культ Лисы, в общем-то, чуждый синтоизму.

Первоначально лиса считалась животным-атрибутом Инари, как черепаха – атрибут бога Компира, олень – Великого Божества Касуги, крыса – Дайкоку, красный лещ – Эбису, сороконожка – богини войны Бисямон, но потом, за прошедшие века, лиса потихоньку вытеснила своего божественного хозяина и заняла его место, воистину, слуга стал господином.

Каменные изображения Инари – не единственное видимое проявление этого культа. Почти во всех кумирнях Инари, поднятых, как правило, над землёй на высоту одного-двух футов, есть круглое отверстие, закрытое деревянной заслонкой или открытое – это лисья нора.

Внутри – обычное подношение тофу или другой еды, предпочитаемой Инари, и, конечно, зёрна риса, которые надо бросить в «нору» перед тем, как хлопнуть в ладоши и прочитать короткую молитву, а потом – взять два-три рисовых зёрнышка и съесть. Тогда можно излечиться от болезни и быть уверенным, что хвори минуют тебя и в дальнейшем.

Все верующие уверены, что в «норе» живёт незримая лиса, этакий призрак лисы, которой крестьяне поклоняются, уважительно называя О-Кицунэ-сан. Призрак может и явиться глазам почитателя, и тогда он окажется белым, как снег.

Насчитывается несколько разновидностей сверхъестественных лисиц; два основных вида – Лиса Инари (О-Кицунэ-сан) и Дикая лиса (Кицунэ). За ними следуют наделённые большой силой Бьякко, Кокко, Дженко и Рэйко. А ещё различают лису полевую, лису-оборотня и лису Инари. Но их часто путают между собой: например, отождествляют лису-оборотня с полевой или дикой лисами, затем уже – с Инари.

В деревнях почти невозможно понять, кто и во что верит, к тому же от деревни к деревне формы верований меняются. После четырнадцати месяцев жизни в Идзумо, где суеверия укоренились особенно глубоко и отмечены уникальными чертами, я вряд ли могу сделать подробный обзор тамошних представлений о том, кто кого олицетворяет.

Все лисы, и плохие, и хорошие, наделены сверхъестественной силой. Плохие боятся хорошего лиса Инари. Самая плохая репутация у «Нинко» (или Хито-Кицунэ), Человека-Лисы, настоящей демонической сущности. Размером оно примерно с ласку, и выглядит так же, за исключением обычного лисьего хвоста. Он редко показывается на глаза, предпочитая оставаться невидимым для всех, кроме тех, к кому он привязан. Любит жить в мужских домах и, если его почитают, способен принести в дом удачу. Благодаря его заботе на рисовых полях не будет недостатка в воде, а в горшочке – риса. Но горе семье, которая обидит его, тогда, считай, урожай пропал.

Дикий лис (Ноги́цунэ) ничем не лучше. Он тоже способен овладевать людьми, но действует колдовскими методами. Это лис-чародей. Он способен принимать любой облик, и никто, кроме собак, не может его распознать. Так что собак он побаивается.

У него есть одна интересная особенность: если его тень падает на воду, в воде отразится обычный лисий облик. Крестьяне стараются его убить, несмотря на опасения быть зачарованными сородичами убитого и стать призраками. Бытует мнение, что тот, кто отведал плоти лисы, навсегда избавлен от чар.

Ногицунэ, как и Нинко́, селятся в домах. Семьи, которые их содержат, стараются не заводить других животных. Изредка можно услышать о том, что в каком-то доме поселились оба вида. Некоторые говорят, что лиса, достигшая возраста ста лет, становится полностью белой и, следовательно, входит в число лис Инари. Все эти верования полны противоречий.

Исследователю разобраться в них не просто. Перед ним предстанет полная мешанина из самых разных идей, состоящих из разных элементов. Особенно если учесть, что культ Инари имеет китайское происхождение, но в синтоизме Инари часто путают с местным божеством, а потом к его почитанию добавляются элементы буддизма и магии. Но для простых людей почитание лис объясняется обычным страхом: крестьянин всегда уважает то, чего боится.

Едва ли придёт время, когда возникнет чёткая классификация разных видов лис, когда удастся определённо разграничить Лис-демонов и Лис Инари, но в работах древних учёных все эти сведения содержатся. Можно сослаться на хранящееся в храме Тадайдзи в Наре послание, адресованное генералом Хидэёси лисьему божеству Инари. Это послание показывает, что во времена Тайко[11] Лисы Инари и лисы-демоны уже считались практически идентичными.

Его светлости Инари.

Киото, 17-й день 3-го месяца.

Мой господин,

Имею честь сообщить вам, что одна из ваших лисиц только что околдовала одну из моих родственниц, причинив ей и всем окружающим глубокие страдания. Я прошу вас провести тщательное расследование, а также приложить все усилия, чтобы выявить причины, побудившие вашу подданную действовать таким образом, а затем сообщить мне результат вашего расследования.

Если выяснится, что у лисы нет внятного объяснения своего поведения, вам придётся её наказать. Если вы не захотите принять это справедливое решение, я буду вынужден отдать приказ уничтожить всех лис в стране.

Более полный рассказ о том, как всё происходило, предоставит вам верховный жрец Исида.

Прошу прощения за несовершенство этого письма, имею честь быть

Ваш покорный слуга,

Хидэёси Тайко.

Следует отметить определённые отличия в культе Инари, практикуемом военной кастой.

Инари, Бог риса, по основательным причинам был весьма популярен среди самураев Идзумо, и во всех садах сидзоку[12] Мацуэ до сих пор можно найти небольшой алтарь, посвящённый ему, с каменными лисами, сидящими по бокам.

При каждой самурайской семье – по крайней мере, так считалось, – обязательно жили лисы; но их никто не боялся, поскольку это были «добрые лисы».

Злокозненность Нинко (Хито-кицунэ), похоже, не оказала отрицательного влияния ни на одну из этих семей в старые времена. Только после упразднения военной касты, получившей название «сидзоку» и приравненной к простым представителям высшего среднего класса, некоторые самураи вступали в браки с женщинами-тёнинами[13], а там исстари бытовали суеверия, и очень основательные.

Таковы, например, даймё из семьи Мацу-дайра из Идзумо. Окрестные крестьяне считали их величайшими повелителями лис, а один из них, как упоминалось, использовал их в качестве курьеров для передачи посланий в Токио. Общеизвестно, что эти таинственные существа способны за несколько часов преодолевать расстояние, равное пути от Иокогамы до Лондона[14]. Великий храм Фуси́ми Инари-тайся́, возведённый на территории замка, с его тысячами каменных лисиц, для деревенских жителей являлся ярким доказательством преданности семьи Мацудайра не Инари, но самим лисам.

Однако сегодня уже невозможно разобраться в этой фантастической зоологии, где виды растут и множатся, переплетаясь друг с другом. Мы испытываем замешательство, пытаясь разграничить ки[15] и Августовский Дух Пищи. Неотчётливые представления верующих во всех концах страны о божестве по имени Инари делают эту задачу безнадёжной.

Старая синтоистская мифология чётко описывает Августовский Дух Пищи и совершенно ничего не говорит о лисах. Но крестьянин в Идзумо, как и крестьянин-католик в Европе, создаёт для себя собственную мифологию: если вы зададите ему вопрос, кем он видит Инари – добрым или злым божеством – он ответит, что вообще-то Инари, как правило, доброжелателен, а его лисы благосклонны. А дальше он поведёт речь о белых и чёрных лисах; о лисах, достойных уважения, и лисах, которых можно и нужно убивать; о честном лисе, который кричит «кон-кон» и о злых демонах, которые кричат «квай-квай»; о том, что человек, одержимый лисой, всегда кричит: «Я Инари».

* * *

Лис-демонов в Идзумо опасаются из-за того, что они толкают людей на злобные поступки: на первом месте стоит месть либо просто желание вести себя не должным образом: пользоваться злыми чарами или обманывать людей.

Лис обвиняют в том, что они защищают семьи, для всей округи ставшие притчей во языцех. Наконец, их упрекают – и это худшее из обвинений – в том, что они способны управлять сознанием людей, доводя их до безумия всяческими муками, причинять которые они мастера. Лисья одержимость называется «Кицунэ-цуки».

А ещё они толкают мужчин на измену. Лиса-демон легко принимает облик обворожительной женщины; гораздо реже встречается обратный способ, когда красивые юноши сбивают женщин с праведного пути. Существует огромное количество историй о женщинах-лисах, об их уловках и хитростях, так что со временем возникло тяжкое оскорбление в адрес женщины: «Кицунэ!» Адресуют его только женщинам определённого сорта, сделавшим своей профессией искусство соблазнения мужчин и жизнь за их счёт.

Некоторые утверждают, что лиса на самом деле не меняет форму тела, но заставляет людей магической силой поверить в изменение и держать человека в заблуждении.

Не всегда маска женщины, используемая лисой, ведёт к худу. Есть, например, известная и красивая история о том, как в память об оказанных услугах лиса превратилась в очаровательную молодую девушку, вышла замуж, родила детей, и в доме царило семейное счастье, а некоторые плотоядные наклонности потомства не очень беспокоили главу семейства.

Но для достижения дьявольских целей превращение в женщину нельзя считать самым удачным: есть мужчины, совершенно нечувствительные к женскому обаянию… А ещё лиса никогда не испытывает боли. Подобно Протею, она легко меняет формы, может «отвести глаза», заставить слышать то, чего нет, создаёт правдоподобные виде́ния во времени и пространстве. Даже привнесение на японскую почву западных веяний не подорвало мощь этих суеверий. Все помнят случай, когда кицунэ породили поезда-призраки, курсировавшие по железной дороге Токайдо, напугав инженеров компании и совершенно сбив их с толку.

Тем не менее, по своему призрачному обычаю, лисы всегда предпочитают глухие, уединённые места. Ночью они с удовольствием зажигают призрачные огни[16], скользящие и кружащиеся над опасными местами. Для защиты от этого морока научитесь складывать руки так, чтобы между скрещёнными пальцами оставался просвет в виде ромба, и дышите через него с обязательным произнесением определённой буддийской мантры. Если посмотреть так на таинственный огонёк, он сразу исчезнет независимо от расстояния.

Обычно лисы демонстрируют свои злые силы по ночам, но могут навредить и средь бела дня, либо подталкивая туда, где поджидает вас гибель, либо повергая в ужас страшным призраком или воображаемым землетрясением. Вот почему крестьяне, приверженные старинным верованиям, не спешат поверить любому неожиданному зрелищу, считая его мороком.

Грандиозное извержение вулкана Бандай-сан в 1888 году опустошило площадь примерно в семьдесят квадратных километров, засыпало пеплом леса, изменило русла рек, сожгло десятки деревень. Известен рассказ одного из местных крестьян, наблюдавшего извержение от начала до конца с вершины соседнего хребта.

Он видел тёмный столб пепла и дыма, поднявшийся на высоту двадцати тысяч футов и раскрывшийся подобно огромному зонтику, затмившему солнце; он помнил, как пошёл дождь, и вода была горячей, чем в бане[17], а потом внезапно наступила ночь… Гора содрогнулась до самых корней с гулом, напоминавшим цунами. Однако крестьянин сохранял бесстрастное спокойствие, полагая, что страшное зрелище, представшее его глазам, всего лишь морок, наведённый злонравной лисой.

Странное безумие временами охватывает одержимых лисой. Некоторые с громкими криками выбегают на улицу обнажёнными, другие лежат на земле и тявкают, как лисы. В какой-то момент на их телах возникает нечто вроде подвижного комка, живущего собственной жизнью. Попробуйте проколоть его иглой – он мгновенно перетечёт в другое место. Попытайтесь взять его, и он проскользнёт сквозь пальцы.

Говорят, что одержимые могут говорить и писать на языках, неизвестных им ранее. Они едят лисью еду: тофу, абураге, адзукимэси[18] и другие, и готовы есть много, потакая не аппетиту, а прожорливости лисы.

Нередко несчастных одержимых избивают родители, иногда даже сжигают в надежде уничтожить лису. Так случается, если на помощь призывают хоина или ямабуси[19]. Он разговаривает с лисой, и человек отвечает не своим голосом. Если удаётся заставить лису замолчать с помощью религиозных аргументов, доказывающих позорность поведения одержимого, лиса обычно соглашается уйти, но при условии, что тофу или другую еду немедленно отнесут в один из храмов Инари, это если лиса объявляет, что служит Инари или даже сама и есть это божество!

Стоит одержимому освободиться от наваждения, как он тут же впадает в обморок, а потом долго пребывает в прострации, и уже никогда не будет есть тофу, абураге, адзукимэси или любую другую пищу, которую любят лисы.

* * *

Человек-Лис невидим; но в тихой воде видна его отражённая «тень», поэтому семьи, где завелись призраки, избегают селиться вблизи прудов и рек.

Незримый лис – это добровольный хранитель. Как и японский слуга, он является частью дома. Но если девушка из этого дома покидает его, чтобы заключить брак, лис не только последует за ней в новую семью, но также возьмёт под своё покровительство и её мужа, и всех его родственников.

Известно, что потомство такого лиса насчитывает семьдесят пять – не больше, не меньше – особей, и все они хотят есть. Хотя призраки не очень прожорливы, для семьи, в которой они поселились, прокормить всю эту ораву – немалое бремя. Поэтому кицунэ-моти[20] обслуживают их регулярно и в первую очередь. Как только в ка́ме[21] готов семейный рис, повар сильно стучит по одной стороне котла. К нему немедленно сбегаются лисы и лисята. Они жуют незримо и бесшумно, но уровень риса в котле уменьшается. Так что для бедняка это настоящее наказание.

Но это ещё меньшее зло, вызванное их присутствием. Дело в том, что лисы не признают никаких этических кодексов, так что полагаться на них нельзя. Они вполне способны создавать и долгое время поддерживать процветание дома; но случись серьёзная беда, и все семьдесят пять защитников могут смыться, прихватив с собой всё имущество семьи – особенно если учесть, что дары, принесённые ими хозяевам, в своё время были украдены у других!

Следовательно, держать лис аморально и опасно для общественного спокойствия.

Лиса, будучи просто умным животным, лишённым человеческой деликатности, и думать не думает о мерах предосторожности. Она не станет испытывать угрызений совести, забрав ночью кошелёк у соседа, она просто возьмёт его и положит на порог хозяйского дома. И если утром сосед выйдет первым и увидит свой кошелёк на соседском пороге, ссоры не избежать.

Того же порядка беспардонность лис в обращении с конфиденциальной информацией. Лиса не будет думать о том, какой скандал может из-за этого приключиться. К примеру, лиса, привязанная к семье Кобаяси-сана, подслушает, как хозяин жалуется на своего соседа Накаяма-сана, которого втайне презирает. Она тут же помчится в дом Накаямы-сана, лишит его воли и будет мучить, приговаривая: «Я слуга Кобаяси-сана, которому ты сделал то-то и то-то. Буду тебя мучить, пока мой хозяин за тебя не заступится».

Есть и ещё одна опасность от лис, пожалуй, похуже остальных: можно ведь, даже случайно, навлечь на себя гнев этих коварных существ. Лиса – не человек, её мотивы и чувства не человеческие, а демонические. Допустим, лисе угодно принести благоденствие в семью, в которой она поселилась. Но она в любой момент может обидеться, и мы не будем знать, на что. А почему? Потому что лиса обладает Всевидением и Всеслышанием[22]; способна проникать в мысли людей[23], ведает прошлое[24]; постигает глубины Вселенной[25] и, наконец, владеет силами Трансформации и Трансмутации; так что, даже не говоря о лисьих чарах, можно считать кицунэ всемогущими, беда только в том, что они злые.

[…]

* * *

Однако временами Лисий бог являет себя в более привлекательной форме.

На одной из тёмных улочек Мацуэ, куда не рискуют забредать чужие, расположен храм под названием Дзигёба-но-Инари[26] или Кодомо-но Инари[27]. Это маленький храм, но один из самых известных.

Совсем недавно храму преподнесли двух новых каменных лисиц, огромных, с золотыми зубами и очень выразительными озорными мордочками. Теперь по обе стороны от двери самец сидит с открытой пастью, а самка скромно держит рот закрытым[28].

Во дворе толпа старых лис с отломанными головами, носами или хвостами. Два больших «каменных льва» Кара́сити, перед ними – обувь: вото, вараджи или соломенные сандалии, – оставленная несчастными, пришедшими просить Карасити-саму исцелить больные ноги. И, наконец, алтарь бога Кодзина, усыпанный детскими куклами[29].

Решётчатые двери храма Дзигёба-но-Инари, как и двери храма Яэгоки, почти скрываются под слоем множества прикреплённых к ним маленьких бумажек. Это странные и особые молитвы! Вверху, справа и слева от дверей, на стенах нанесены причудливые ритуальные рисунки. На многих – дети в ванной или в процессе бритья головы; некоторые заняты игрой. Я постараюсь объяснить эти символические изображения.

Думаю, вам известна японская привычка ежедневно принимать горячую ванну. Это делают и дети, и взрослые. С бритьём головы совсем маленьких мальчиков и девочек сложнее. Несмотря на природное терпение и склонность к соблюдению древних обычаев, младенцам не нравятся ни бритва, ни горячая ванна. Их нежные тельца плохо переносят подобные процедуры. Если учесть, что температура воды в японской бане поддерживается около 55 градусов по Цельсию, понятно, что даже взрослые иностранцы не сразу привыкают к ней, не говоря уже о том, чтобы оценить её прелести.

Японская бритва попроще нашей, но и от неё бывают неприятности, особенно если она в неумелых руках.

Поскольку японские родители снисходительны к детям, у них в ходу, в основном, ласки и уговоры, крайне редко – принуждение или угрозы; так что часто склонить ребёнка принять ванну или побрить голову – серьёзная проблема. Вот тут-то родители, исчерпав другие способы, прибегают к помощи Дзигёба-но-Инари и горячо просят его послать одного из своих слуг, чтобы развлечь ребёнка и примирить его с неприятными вещами.

К Инари обращаются и в случае сложного характера ребёнка или его болезни. Когда прошение удовлетворяется, в храм приносят настоящие панно: обычно это незатейливая картина, с дверь величиной, которая изображает результат исполнения просьбы. Судя по количеству изображений, Кодомо-но-Инари, похоже, заслуживает свою популярность.

За те несколько минут, что я проходил по двору, я заметил трёх молодых матерей с детьми на спинах, идущих к алтарю, чтобы помолиться и совершить приношения; только одному ребёнку, очаровательной девчушке, никогда не брили голову. Наверное, характер ребёнка оказался покрепче характера родителей.

После посещения храма я возвращался домой, и мой местный слуга, он же – проводник, рассказал мне об удивительном случае с сыном его соседа. Однажды утром этот семилетний мальчик играл поодаль от дома и внезапно исчез на целых два дня. Отец и мать поначалу не очень волновались, решив, что ребёнок отправился к родственникам, где иногда проводил по нескольку дней. Но к вечеру второго дня, когда выяснилось, что ребёнка нет нигде, началось расследование. Оно не принесло результата.

Глубокой ночью в дверь дома легко постучали. Мать выскочила за дверь и увидела на пороге своего маленького потеряшку, крепко спящего… Но кто же стучал? Утром ребёнок проснулся весьма довольный и поведал, что в день своего исчезновения встретил ровесника с очаровательными глазами. Новый знакомый играл с мальчиком в лесу целый день, потом ночь и ещё день, и был удивительно изобретателен по части новых игр. Но в конце концов дети устали, захотели спать, и тогда товарищ отвёл ребёнка домой. Странно, что мальчик совсем не проголодался. Он сказал, что его новый приятель обещал вернуться на следующий день.

Но больше никто не видел ясноглазого мальчишку, и по соседству не было никого, кто подходил бы под это описание. Родители пришли к выводу, что компанию их ребёнку мог составить только лис, который просто решил развлечься. А ребёнок долго ждал своего весёлого товарища…

* * *

В Мацуэ около тридцати лет назад жил бывший борец по имени Тобикава. Вот уж кто был заклятым врагом лис. Он на них охотился, убивал бедных животных десятками. Старые крестьяне говорили, что Тобикаве не суждено умереть своей смертью. Так и произошло. Тобикава погиб довольно странным образом.

Он был склонен ко всяким розыгрышам, и вот однажды оделся так, словно он тэ́нгу[30], и отправился в священную рощу Ракусан. Залез на дерево и стал ждать. Вскоре отовсюду начали собираться крестьяне, они несли подношения полубогу.

Тогда Тобикава расхохотался, довольный тем, как удачно ему удалось разыграть доверчивых селян. Он сорвал с себя большой накладной нос и стал скакать с ветки на ветку, демонстрируя завидную ловкость. Но в какой-то момент потерял равновесие, сорвался с дерева, рухнул на землю и сломал себе шею.

* * *

Старые верования постепенно сходят на нет. Разрушаются храмы Инари, всё меньше становится каменных лис, скульпторы больше не вдохновляются пушистыми плутовками. Меньше становится «одержимых», теперь их лечат в клиниках врачи, говорящие по-немецки. Но дело не в упадке изначальной веры: суеверия переживают религию.

Ни при чём и европейские миссионеры, им самим часто видятся демоны вокруг. Всё дело в образовании. Могучий враг суеверий – это государственная школа, где преподают современные науки, свободные от предрассудков и фанатизма; дети из самых бедных семей начинают впитывать и понимать западный рационализм; уже не найдёшь четырнадцатилетних ребят или девчонок, не знающих, кто такие Тиндаль, Дарвин, Хаксли или Герберт Спенсер.

Шаловливые ручонки, которым нравится обламывать носы изваяниям Лисьего Бога, пишут эссе по эволюции растений или по геологии Идзумо. В величественном здании природы, открывающемся новому поколению, больше нет места призракам; грядёт новый всемогущий заклинатель и реформатор – ребёнок.

Жил-был когда-то в провинции Харима очень набожный и весьма знающий священник по имени Сёку Сёнин. Много лет он каждый день медитировал на главу о Фугэн Босацу (Бодхисаттву Самантабхадру) из Лотосовой Сутры, а каждое утро и каждый вечер молился, чтобы ему дозволили когда-нибудь узреть Фугэн Босацу живьём и таким, как он описан в священном тексте: верхом на белом слоне[31]. Однажды вечером, читая сутру, он впал в транс, опираясь на свой кёсоку[32]. Во сне услышал он голос, повелевший отправиться в дом некой куртизанки, известной как Ёдзё-но-Тёдзя[33], в городе Канзаки. Проснувшись, он тут же решил идти в Канзаки, и уже к вечеру следующего дня добрался до города.

Когда он вошёл в дом ёдзё, он обнаружил там много людей, в основном молодёжи из столицы; в Канзаки их привлекла молва о красоте этой женщины. Они пировали, а ёдзё, подыгрывая себе на маленьком бубне-зумо, пела старинную японскую песню об известном храме в городе Муродзуми. Были там такие слова:

С удивлением и наслаждением внимали собравшиеся сладостному голосу певицы. Священник, притулившийся в сторонке, тоже слушал как зачарованный. Внезапно девушка остановила на нём взгляд, и в тот же миг он узрел, как она превратилась в Фугэн Босацу, из её лба исходил луч света, пронзающий всю вселенную. И сидела она при этом на слоне с шестью бивнями, белыми как снег. Преобразилась и песня. Ушей священника достигли слова:

Ослеплённый божественным лучом, священник закрыл глаза; но и сквозь опущенные веки всё ещё продолжал видеть дивную картину.

Когда же он снова открыл глаза, видение рассеялось. Перед ним осталась только девушка с бубном, и пела она о сосудах в храме Муродзуми. Но священник понял, что отныне, стоит ему лишь прикрыть глаза, сможет он видеть Фугэн Босацу на слоне с шестью бивнями и слышать волшебную песню о благословенном сосуде, митараи, в котором растворяются все человеческие чувства. Перед глазами остальных собравшихся оставалась только ёдзё; видение было недоступно для них.

А потом певица исчезла, и никто не мог сказать, как и когда это случилось. Праздник кончился, на смену радости пришла печаль. Напрасно ждали, а потом искали девушку, и, наконец, помрачневшие люди разошлись. Священник ушёл последним, сбитый с толку испытанными чувствами. Но едва он миновал ворота, явилась перед ним ёдзё со словами:

– Друг, прошу, не рассказывай никому о том, что ты видел этим вечером.

И она снова исчезла, оставив в воздухе восхитительный аромат.

Монах, рассказавший эту легенду, так прокомментировал её: «Положение ёдзё низкое и жалкое, поскольку она обречена потакать желаниям мужчин. Кто мог представить, что такая женщина может быть реинкарнацией или нирманакайей бодхисаттвы? Но следует помнить, что будды и бодхисаттвы могут появляться в этом мире в бесчисленных формах, выбирая для проявления божественного сострадания даже самые презренные. Но и эти формы могут служить людям путеводной нитью, чтобы вести истинным путём и спасать их от заблуждений».

Некогда молодой крестьянин жил со своей женой в провинции Бишу префектуры Тояма. Их хозяйство неприметно располагалось в уединённом месте среди холмов.

Однажды ночью жене крестьянина приснилось, что к ней пришёл недавно умерший свёкр и сказал:

– Завтра меня подстерегает большая опасность; прошу тебя, спаси меня, если сможешь.

Утром она рассказала сон мужу; они поговорили о том, что бы это могло означать. Оба сошлись на мнении, что покойный что-то хотел от них, но вот что именно – так и не решили.

После обеда мужчина ушёл в поле, а женщина осталась дома за ткацким станком. Вдруг громкие крики снаружи заставили её подскочить. Она выбежала к воротам и увидела, что к дому подъезжает сам дзито́[35], и с ним – охотники.

Пока она стояла и смотрела на кавалькаду, мимо неё прошмыгнул фазан и спрятался под лавкой. В этот момент она вспомнила свой сон. «Может, это мой свёкр? – подумалось ей. – Надо попытаться спасти его!»

Она быстро вернулась в дом, схватила красивого петуха-фазана и сунула в пустую корзину из-под риса, а сверху прикрыла крышкой.

Скоро в дом вошли люди дзито и спросили, не видела ли она фазана. Женщина без малейшего колебания ответила «нет», но один охотник заявил, что своими глазами видел фазана, прошмыгнувшего в дом. Мужчины обыскали жилище, заглядывая в каждый укромный уголок, но никому из них и в голову не пришло открыть старую корзину.

Убедившись в тщетности поисков, они решили, что птица сбежала через какую-то дыру, которых в доме хватало, и ушли.

Когда крестьянин вернулся домой, жена рассказала ему о фазане и о том, как впопыхах сунула его в корзину.

– Удивительное дело, – сказала она, – когда я схватила его, он совсем не сопротивлялся, и вот так и сидит до сих пор в этой корзине. Теперь я не сомневаюсь, что это мой свёкр.

Крестьянин открыл корзину и достал птицу. Та сидела у него на руках, словно домашняя, и доверчиво смотрела на человека одним глазом.

– Смотри-ка, точно! – воскликнул крестьянин. – У него нет правого глаза! Отец ведь потерял правый глаз! Теперь и я думаю, что, скорее всего, это мой отец. И глядит на меня точно так же, как при жизни. – Он немножко подумал и произнёс: – Если это и правда мой бедный отец, наверное, он решил, что раз он теперь птица, то уж лучше отдать себя детям, пусть съедят, чем стать добычей охотников. И тогда всё получается, как в твоём сне! – С этими словами он одним махом свернул фазану шею.

При виде такого жестокого поступка женщина заплакала и стала кричать:

– Ты злой, недобрый человек! Ты демон! У тебя сердце демона, иначе ты бы никогда так не сделал! Лучше я умру, чем буду жить с таким человеком!

С этими словами она выскочила за дверь, даже не надев сандалии. Муж схватил её было за рукав, но она вырвалась и убежала, рыдая. Так, босая, она и промчалась до самого города и остановилась лишь у ворот дома дзито.

Правитель заинтересовался плачущей женщиной и расспросил её. Она поведала господину обо всём случившемся: о том, что привиделось ей во сне, о том, как спрятала фазана, чтобы спасти его, и, наконец, о том, как её муж жестоко поступил с бедной птицей.

Правитель ласково говорил с ней и приказал, чтобы с женщиной хорошо обращались. Потом он послал воинов схватить её мужа. Уже на следующий день тот предстал перед судом.

Крестьянина заставили признаться в убийстве, и настало время вынесения приговора. Судья сказал:

– Только человек со злым сердцем способен сделать то, что сделал ты. Такой человек – позор для общества, в котором он проживает. Люди в моей префектуре почитают родителей, живых или усопших, и тебе не место среди них.

В результате крестьянина изгнали и под страхом смерти запретили возвращаться. А его жене дзито пожаловал землю, а позже нашёл ей прекрасного мужа.

Некогда в домене Тоити провинции Ямато жил го́си[36] по имени Мията Акиносукэ.

Дом его окружал прекрасный сад, украшением которого был очень старый кедр. Под ним хозяин любил отдыхать в жаркие летние дни.

Вот однажды сидел он в тени большого дерева с двумя друзьями, и внезапно одолела его дремота. Он попросил у друзей прощения, если вдруг заснёт в их присутствии, прилёг у подножия кедра, и привиделся ему сон.

Казалось ему: по склону ближайшего холма спускается процессия явно благородного даймё. Он встал, чтобы рассмотреть происходящее получше, и тут же понял, что более богатой и важной процессии видеть ему не приходилось… И направлялась она прямо к его дому! Возглавляли процессию пышно одетые молодые люди, впряжённые в большой лакированный паланкин госё-гурума, обтянутый голубым шёлком.

Процессия двигалась неторопливо и остановилась возле дома Акиносукэ. Из паланкина вышел мужчина в роскошных одеждах. Он подошёл к Акиносукэ, низко поклонился и сказал:

– Почтенный господин, перед вами кэрай кокуйо Токойо[37]. Господин мой король приказал мне приветствовать вас от его имени и поступить в ваше распоряжение. Кроме того, он просил меня сообщить, что желает видеть вас у себя во дворце. Нижайше прошу вас сесть в паланкин и проследовать с нами во дворец.

Акиносукэ хотел было ответить надлежащим образом, но от волнения не смог говорить. Он вообще чувствовал себя так, словно лишился воли и мог делать только то, что говорил ему кэрай[38]. Он сел в паланкин: вассал уселся рядом с ним и хлопнул в ладоши. Молодые люди тотчас подхватили шёлковые постромки, развернули тяжёлый паланкин на юг и двинулись в том направлении.

Так началось путешествие.

К изумлению Акиносукэ, длилось оно недолго. Вскоре паланкин остановился перед огромными двухэтажными воротами – «ромори» – в китайском стиле. Акиносукэ не мог припомнить, чтобы раньше видел в окрестностях что-либо подобное. Кэрай вылез и ушёл со словами:

– Я доложу о вашем почётном прибытии…

Спустя короткое время из ворот вышли два господина с благородными лицами и направились к нему. Пурпурные шелка и высокие шапки указывали на их высокое положение. Они почтительно поклонились и помогли Акиносукэ выйти из паланкина. Затем его провели через обширный сад ко входу во дворец, фасад которого простирался с запада на восток на несколько лиг в длину. Акиносукэ проследовал в богато украшенный зал. Сопровождавшие подвели его к почётному месту, отошли и расселись поодаль, а слуги в парадных ливреях предложили гостю напитки. Акиносукэ освежился, господа в пурпурных одеждах очень низко поклонились ему, встали и заговорили, строго чередуясь, согласно придворному этикету:

– Наша почётная обязанность, – заявил один,

– …назвать причину вашего вызова во дворец правителя, – продолжил другой.

– Наш господин желает сделать вас своим приёмным сыном…

– …и повелевает вам безотлагательно жениться на его дочери, принцессе.

– Свадьба состоится сегодня. Сейчас мы отведём вас в приёмный покой…

– …его величество уже ждёт.

– Но прежде вам надлежит принять вид, подобающий предстоящей церемонии[39].

Проговорив всё это, они сопроводили Акиносукэ в комнату, где стоял большой лакированный комод.

Из ящиков явились одежды и пояса из дорогих переливающихся шёлков, а также королевский головной убор. Акиносукэ одели, как подобает жениху, и повели его в зал для аудиенций.

Там в высокой чёрной церемониальной шапке и жёлтой шёлковой мантии сидел на дайдза[40] сам кокуйо Токойо.

Справа и слева от него выстроилась орда сановников, неподвижных и величественных, словно идолы в храме.

Акиносукэ прошёл по этому коридору и приветствовал короля, по обычаю трижды пав перед ним ниц.

Король милостиво кивнул и произнёс:

– Тебе уже сообщили, зачем мы вызвали тебя. Мы решили, что ты станешь мужем нашей единственной дочери. Мы собираемся провести свадебную церемонию прямо сейчас.

Едва король кончил говорить, послышалась приятная музыка; явилась длинная свита очаровательных придворных дам. Они отвели Акиносукэ в зал, где ждала его благородная невеста.

Огромное помещение вполне могло вместить множество гостей, собравшихся на свадьбу. Все кланялись Акиносуке, а он, в свою очередь, преклонил колени перед королевской дочерью. О, она была прекрасна, как Дочь Неба, а её платье напоминало нежные краски заката погожим летним вечером.

Свадьбу отпраздновали пышно и весело. Затем молодую пару отвели в предназначенные для них покои в другом крыле дворца. Молодые принимали поздравления и бесчисленные подарки сановников двора.

Несколько дней спустя Акиносукэ снова вызвали к кокуйо Токойо, и приём ему был оказан ещё более любезный, чем в первый раз.

Король сказал ему:

– На юго-западе наших владений есть остров Райшу. Мы назначаем тебя губернатором этого острова. Ты увидишь, что тамошние жители лояльны и послушны, но их законы не совсем согласуются с законами Токойо, а обычаи ещё не сложились. Тебе надлежит улучшить их жизнь и управлять мудро и с добротой. К твоему отъезду уже всё готово.

Акиносукэ с молодой женой в тот же день покинули дворец Токойо. До порта их сопровождала свита сановников. Там будущий губернатор сел на корабль, предоставленный в его распоряжение королём, и с попутным ветром отплыл на Райшу. Все жители острова собрались на берегу, чтобы приветствовать их.

Акиносукэ немедленно приступил к своим новым обязанностям, которые, впрочем, нельзя было назвать обременительными. В течение первых трёх лет своего правления он занимался главным образом созданием и установлением законов. Помогали ему в этом мудрые советники. Когда с этой задачей было покончено, у него не осталось других обязанностей, кроме присутствия на церемониях и обрядах, предписанных традициями страны. Земли острова оказались настолько плодородными, а погода – здоровой, что на Райше не знали ни нужды, ни болезней. Жители были честны и никогда не нарушали закон.

Акиносукэ оставался на Райше на протяжении двадцати трёх лет, и за это время ничто не омрачало его жизнь.

На двадцать четвёртом году пребывания на острове его постигло великое горе: скончалась жена, подарившая ему семерых детей. Её торжественно похоронили на вершине горы Ханрёко. На могиле поставили великолепный памятник…

После кончины любимой жены Акиносукэ пришёл в такое отчаяние, что больше не хотел жить.

Когда истекло установленное законом время траура, на Райшу прибыл от Токойо королевский курьер. Он вручил Акиносукэ послание с соболезнованиями, а затем сказал:

– Передаю слова, которые мой августейший господин, король Токойо, повелел мне передать вам: «Теперь пришло время отправить тебя обратно в твою страну… Не беспокойтесь о судьбе детей. Они внуки и внучки короля, и мы будем сами заботиться о них».

Получив недвусмысленное распоряжение, Акиносукэ со всем смирением приготовился к отплытию. Он завершил дела и попрощался с верными советниками, которые помогали ему во время долгого правления. Затем его с почётом препроводили в порт. Он взошёл на корабль и поплыл по необъятному морю под чистыми небесами!.. Вскоре остров Райшу окутался голубой дымкой, а потом и вовсе исчез навсегда!

Акиносукэ очнулся в своём саду, в тени большого кедра. Рядом весело болтали двое его друзей.

Он посмотрел на них с удивлением и воскликнул:

– Странно!

– Эй, Акиносукэ, тебе, должно быть, что-то приснилось, – сказал один из госи. – И что такого странного ты увидел?

Акиносукэ рассказал им свой сон… сон о двадцатитрехлетнем правлении на острове Райшу в королевстве Токойо. Друзья очень удивились, ведь по их представлениям Акиносукэ проспал совсем недолго. Один из них сказал:

– Вот уж действительно любопытный сон! А мы тоже видели кое-что странное, пока ты спал. Прилетела маленькая жёлтая бабочка и некоторое время порхала над твоим лицом; мы внимательно за ней наблюдали. Она села на землю, рядом с тобой, вот здесь, возле ствола… Почти сразу же из норы вылез огромный муравей, схватил бабочку и утащил её в своё убежище. Перед тем, как тебе проснуться, она снова появилась и опять порхала вокруг твоего лица… А потом вдруг исчезла, и мы не знаем, куда она делась.

– А вдруг эта бабочка – душа Акиносукэ? – предположил второй приятель. – Может, мне показалось, но, по-моему, я видел, как она залетела к нему в рот… Нет, даже если это душа нашего друга, сон это всё равно не объясняет, – он растерянно замолчал.

– А мне кажется, всё дело в муравьях, – задумчиво произнёс первый го́си. – Это такие странные существа… может, духи, может, феи, кто их знает? В любом случае, в корнях этого кедра находится большой муравейник.

– А давайте осмотрим! – воскликнул заинтригованный Акиносукэ и побежал за лопатой.

Действительно, вокруг кедра земля оказалась изрыта муравьиными ходами. В ходе раскопок друзья нашли целый город: крошечные постройки из стеблей, листьев, сена и мха выглядели почти как настоящие. В центре довольно большого сооружения, явно важнее других, копошилось множество мелких тварей; они суетились вокруг очень крупного муравья с желтоватыми крыльями и удлинённой чёрной головой.

– Наверное, это и есть король из моего сна! – воскликнул Акиносукэ. – А вот и дворец Токойо… Как странно… Тогда Райшу должен располагаться где-то на юго-западе… Да, вот здесь примерно… Точно! Вот гора Ханрёко и могила принцессы!

Он порылся в разорённом муравейнике и, наконец, обнаружил крохотный холмик, на котором лежал истёртый камешек, формой напоминавший буддийское надгробие!

Под ним покоилось тело самки муравья.

На этом рисунке спрятаны ёкаи. Найдите их и освободите кота, но будьте осторожны, ёкаев найти не так-то просто!

К концу эпохи Эдо появились первые наборы рисунков с изображениями ёкаев. Они способствовали популярности этих колоритных персонажей по всей Японии.

В этот же период были изобретены первые приёмы печати рисунков на разных материалах. Подобная техника породила новые игры.

Асоби-э (забавные кратинки) и омоча-э (печатные картинки) предназначались для детей и взрослых и отображали юмористическое видение, свойственное той эпохе.

Игры в слова, ребусы, скрытые идеограммы требуют определённого знания литературы; а более простые игры или бумажные игрушки предназначались для самых маленьких.

Мы приводим здесь некоторые старые игры и рисунки.

Амабиэ ()

Легенда гласит, что весной 1846 года (эпоха Эдо) амабие должна была явиться градоначальнику и передать ему пророчество: «Если в твой город придёт болезнь, покажи мой образ или изваяние тем, кто заболеет, и они исцелятся». На этом условии амабие могла бы вернуться в море.

Губернатору предоставлялось самому решать, в каком виде он представит амабие, чтобы отразить напасть. Чиновник так описывал явившееся существо: «У неё были длинные волосы, рот, похожий на клюв птицы, три ноги и до шеи она была покрыта чешуёй».

Рёменсо (двуликие)

Известные маски, которыми пользовались духи.

ПРАВИЛА ИГРЫ

Les lois Yôkai

Игра начинается с клетки 4. Игрок бросает две кости и продвигает свою фишку на количество клеток, эквивалентное сумме очков. Если игрок получает 9 с 6 и 3, он переходит на клетку 14. Если у него выпадает 9 с 4 и 5, он переходит на поле 28.

Когда фишка оказывается на поле, занятом другой фишкой, последняя возвращается на поле, которое было занято только что передвинутой сюда фишкой.

Квадраты 3, 6, 9 и 18 дают игроку возможность сделать второй ход.

Квадраты 4, 10, 16 и 22 вынуждают игрока пропустить очередной ход.

Если во время игры выпадает фазан, игроку количество его очков удваивается.

Побеждает тот, кто первым достигнет 33-й клетки.

1. Hiyodori: Ушастый Бюльбюль[41]

2. Fukuro: Сова

3. Torisashi: Ястреб

4. Furidashi: В начало

5. Mimizuku: Сова

6. Yoshikiri: Восточная славка

7. Inko: Попугай

8. Kawasemi: Зимородок

9. Yamadori: Блестящий Фазан

10. Ahiru: Домашняя Утка

11. Niwatori: Петух

12. Mukudori: Серый Скворец

13. Shigi: Болотный Бекас

14. Mejiro: Японский Белоглаз

15. Uso: Снегирь

16. Onagatori: Сорока

17. Uguisu: Длиннохвостая Славка

18. Hibari: Полевой Жаворонок

19. Chidori: Ржанка

20. Suzume: Воробей

21. Tsubame: Ласточка

22. Shijûkara: Китайская Синица

23. Kanariya: Канарейка

24. Hato: Голубь

25. Tsuru: Журавль

26. Kiji: Фазан

27. Gan: Дикий гусь

28. Kamo: Дикая утка

29. Sagi: Цапля

30. Uzura: Перепел

31. Goyônin: Советник

32. Tonosama: Лорд

33. Agari: Arrivée

34. Gokinjû: Лейтенант

Маленькая Сэн должна очистить поле от недовольных ёкаев.

Найдите число, чтобы освободить её…