Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Максим Коробов

Научный редактор: Илья Альтман, канд. ист. наук

Редактор: Наталья Нарциссова

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Кaзакова

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Бубликова, Ирина Панкова

Верстка: Андрей Ларионов

Иллюстрация на обложке: United States Holocaust Memorial Museum, courtesy of Michael O'Hara

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Christopher Browning, 1992, 1998, 2017

The original publisher is Avid Reader Press, an Imprint of Simon & Schuster, Inc.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

⁂

К середине марта 1942 года погибли 20–25% всех жертв Холокоста, но 75–80% были еще живы. Однако всего через 11 месяцев, к середине февраля 1943 года, процентное соотношение изменилось на прямо противоположное. В ходе короткой, но интенсивной волны массовых убийств произошли главные события Холокоста, и основной их ареной стала Польша. К марту 1942 года, после двух с половиной лет невыносимых тягот, лишений и гонений, там все еще сохранялись крупные еврейские общины. По прошествии 11 месяцев уцелеют лишь жалкие остатки польского еврейства, чудом выжившие в нескольких еще функционирующих гетто и трудовых лагерях. Иными словами, немецкая агрессия против евреев в Польше представляла собой не последовательную программу действий, поэтапную и растянутую во времени, а блицкриг – массированную атаку, потребовавшую мобилизации большого количества ударных соединений. К тому же эта атака развернулась именно тогда, когда в войне на Восточном фронте произошел перелом, – в период, начавшийся с нового броска немцев в направлении Крыма и Кавказа[1] и закончившийся разгромным поражением под Сталинградом.

Но если наступление немецкой армии в 1942 году в конечном итоге потерпело неудачу, то блицкриг против евреев, особенно в Польше, достиг своей цели. Нам давно известно, как именно их убивали в крупных гетто, прежде всего в Варшаве и Лодзи. Но большинство польских евреев проживало в небольших городках и поселках, где они зачастую составляли более 30%, а в некоторых случаях даже 80 или 90% жителей. Каким же образом нацистам удалось организовать истребление столь широко распространенного еврейского населения? И откуда в решающий период войны они смогли взять людские ресурсы для реализации этой масштабной задачи? Личный состав, обслуживавший лагеря смерти, был совсем немногочислен. Для «зачистки» небольших гетто – для того чтобы изолировать, а затем либо депортировать, либо расстрелять основную массу польского еврейства, – требовалось гораздо больше исполнителей{1}.

Поиск ответов на эти вопросы привел меня в городок Людвигсбург, расположенный неподалеку от Штутгарта. Здесь находится Федеральный центр расследования преступлений национал-социализма (Zentrale Stelle der Landesjustizverwaltungen). Просматривая обширное собрание обвинительных заключений и приговоров, вынесенных почти по каждому процессу о нацистских преступлениях в отношении польских евреев, я впервые наткнулся на судебное решение, касающееся 101-го резервного полицейского батальона – одного из подразделений германской полиции порядка.

До этого я почти 20 лет изучал архивные документы и протоколы судебных заседаний по делам о Холокосте, но именно этот обвинительный акт произвел на меня особенно сильное впечатление. Никогда прежде я не сталкивался с тем, чтобы человеческий выбор сопровождался столь драматическими событиями и столь откровенными свидетельствами, по крайней мере некоторых из преступников. Никогда прежде я не наблюдал картину ужасающих преступлений Холокоста, сквозь которую столь явно проглядывали человеческие лица убийц.

Из обвинительного акта, содержавшего весьма обширные дословные цитаты из протоколов досудебных допросов членов батальона, сразу же становилось ясно, что дело основано на необычайно большом количестве свидетельских показаний. Более того, многие из этих свидетельств заставляли буквально «ощущать» прямоту и искренность, которые отсутствовали в потоке самооправданий, отговорок и лжи, столь часто встречающихся в документах подобного рода. Следствие по делу 101-го резервного полицейского батальона длилось целых десять лет (с 1962 по 1972 год) и велось Государственной прокуратурой (Staatsanwaltschaft) города Гамбург. Это ведомство, пожалуй, одна из самых усердных и преданных своему делу прокуратур Федеративной республики, занимающихся расследованием нацистских преступлений, – по-прежнему хранило в своем архиве судебные протоколы по этому процессу, и мне удалось получить разрешение на ознакомление с ними.

В отличие от очень многих подразделений нацистских убийц, личности которых удается установить далеко не всегда, в случае 101-го резервного полицейского батальона в распоряжении следователей оказался полный список кадрового состава. Поскольку большинство этих людей были уроженцами Гамбурга (а во время расследования многие из них по-прежнему проживали в городе), мне удалось изучить протоколы допросов 210 из почти 500 человек, числившихся в подразделении в июне 1942 года, когда оно в полном составе было направлено в Польшу. Это собрание протоколов давало вполне представительный набор статистических данных, касавшихся возраста, членства в партии и в СС, а также социального происхождения подсудимых. Кроме того, примерно 125 свидетельств содержали информацию, позволяющую сделать подробную сюжетную реконструкцию событий и проанализировать взаимоотношения внутри этого подразделения.

На самом базовом уровне Холокост представлял собой процесс, в ходе которого одни люди на протяжении длительного периода времени совершали массовые убийства других людей. Низовые исполнители превращались в профессиональных убийц. Пытаясь писать о подразделении, состоявшем из таких людей, историк сталкивается с многочисленными трудностями, в том числе с проблемой источников. В отличие от многих других истребительных подразделений, действовавших на территории СССР, в случае со 101-м резервным полицейским батальоном имеется слишком мало современных событиям документов, и ни один из них не касается непосредственно массовых убийств, совершенных его членами{2}. Рассказы горстки уцелевших евреев помогли установить даты и масштаб карательных акций в некоторых из населенных пунктов, где действовал батальон. Но, в отличие от свидетельств тех, кому удалось выжить в гетто и лагерях и кто благодаря длительному контакту с преступниками мог указать на самых заметных из них, очевидцы мало что могли рассказать нам о кочующем подразделении, таком как 101-й резервный полицейский батальон. Неизвестные люди приезжали, выполняли свою кровавую работу, а затем уезжали. Нередко выжившие не могли вспомнить даже отличительный зеленый цвет униформы полиции порядка, чтобы можно было установить род войск, к которому относилось участвовавшее в акции подразделение.

Поэтому, рассказывая о 101-м резервном полицейском батальоне, я в значительной степени опираюсь на протоколы следственных действий и допросов, проведенных в 1960-х годах в отношении примерно 125 человек. Историк, стремящийся к определенности, может смутиться, читая об одних и тех же событиях, пережитых 125 разными людьми и представленных в том виде, в котором они преломились в их памяти спустя 20 лет. Каждый из этих людей играл свою особую роль. Каждый наблюдал разные события и детали и поступал по-разному. Каждый позднее забыл или постарался забыть определенные аспекты деятельности батальона или же запомнил их по-своему. Таким образом, показания с неизбежностью складываются в запутанный набор разных точек зрения и индивидуальных воспоминаний. Парадоксально, но у меня была бы иллюзия лучшего понимания того, что происходило с батальоном, если бы я прочел подробные воспоминания одного-единственного человека, а не 125.

Помимо различий в оптике восприятия и воспоминаниях, необходимо учитывать обстоятельства, в которых давались эти показания. Некоторые из допрашиваемых откровенно лгали, поскольку опасались юридических последствий, в случае если расскажут правду так, как они ее помнили. Не только подавленные или искаженные воспоминания, но и сознательная ложь определенно влияли на рассказы свидетелей. Кроме того, следователи задавали вопросы, руководствуясь своей главной задачей – сбором фактов по конкретным подсудным преступлениям, совершенным конкретными людьми. Они не занимались систематическим расследованием более широких, нередко более психологичных и субъективных сторон деятельности полицейских, которые представляют ценность скорее для историка, чем для юриста.

Как это всегда бывает при использовании множества источников, весь массив свидетельств необходимо было тщательно просеять и взвесить, оценив надежность каждого из них. При этом значительную часть показаний приходилось частично или полностью отвергать в пользу противоречащих им. Во многих случаях выбор был однозначен и очевиден, но в некоторых сделать его было довольно трудно. Притом что я всегда старался сохранять максимальную объективность, временами выбор совершался инстинктивно, хотя и безотчетно. Вероятно, другие историки, работая с тем же материалом, пересказали бы эти события в несколько ином виде.

В последние десятилетия интерес профессиональных историков все чаще направлен на то, чтобы писать историю «снизу вверх», реконструировать жизнь и переживания людей, чему доминировавшая прежде история большой политики и высокой культуры почти не уделяла внимания. В Германии, в частности, эта тенденция вылилась в практику написания Alltagsgeschichte («истории повседневности»), что достигалось путем «насыщенного описания» событий, затрагивавших народные массы. Но когда такой подход применялся к эпохе Третьего рейха, некоторые критиковали его как уход от ответственности и стремление отвлечь внимание от ужасов нацистской политики геноцида, направив его на те аспекты повседневной жизни, которые почти не претерпели изменений при новом режиме. В этом свете сама попытка написать тематическое исследование или микроисторию отдельно взятого батальона могла бы вызвать у некоторых людей возражения.

Однако с методологической точки зрения «история повседневности» нейтральна. Она становится попыткой «нормализовать» Третий рейх лишь в том случае, если не удается в рамках этой истории показать, до какой степени преступная политика режима пронизывала ежедневное существование людей под властью нацистов. В частности, для немецких оккупантов на территории завоеванных стран Восточной Европы – а это были буквально десятки тысяч людей из всех слоев общества – проводимая режимом политика массовых убийств не была чем-то из ряда вон выходящим и исключительным, чем-то, что почти не имело отношения к обычной жизни. Как показывает история 101-го резервного полицейского батальона, массовые убийства и обычный житейский распорядок сливались воедино. Сама нормальность стала совершенно ненормальной.

Еще одно возможное возражение против подобного рода исследований касается уровня сопереживания по отношению к преступникам, что неизбежно при попытке понять их. Совершенно ясно, что написание подобной истории требует отказа от демонизации. Полицейские батальона, проводившие массовые расправы и депортации, а также те немногие из их числа, кто отказывался или уклонялся от участия, были человеческими существами. Приходится признать, что, оказавшись в аналогичной ситуации, я стал бы либо убийцей, либо уклонистом. Это необходимо для того, чтобы наилучшим образом понять и объяснить поведение и тех и других. Такое признание действительно означает попытку сопереживания. Но чего я не принимаю, так это старых клише о том, что объяснить – значит оправдать, а понять – значит простить. Объяснение не равно оправданию, понимание не равно прощению. Без попытки понять преступников как людей невозможным было бы не только это исследование, но и любой рассказ о виновниках Холокоста, претендующий на что-то большее, чем одномерная карикатура. Незадолго до гибели от рук нацистов французский историк еврейского происхождения Марк Блок писал: «…в наших трудах царит и все освещает одно слово: “понять”»{3}. Именно этой заповеди я пытался следовать, работая над книгой.

Доступ к протоколам допросов был предоставлен мне с одним условием, и о нем необходимо сказать. Правила и законы в отношении защиты частной жизни в Германии становятся все более жесткими, особенно в последние несколько лет. Федеральная земля Гамбург и ее судебные архивы здесь не исключение. Поэтому, прежде чем получить разрешение на ознакомление с делом 101-го резервного полицейского батальона, я должен был пообещать, что не стану использовать подлинные имена подсудимых. Имена командира батальона майора Вильгельма Траппа и трех ротных командиров – капитана Вольфганга Хоффмана, капитана Юлиуса Волауфа и лейтенанта Хартвига Гнаде – фигурируют в других документах, хранящихся в архивах за пределами Германии. Я использовал их подлинные имена, поскольку в этом случае о конфиденциальности, которую можно было бы нарушить, речи уже не идет. Однако для всех других бойцов батальона, появляющихся на страницах этой книги, мне пришлось использовать псевдонимы (при первом упоминании они обозначены звездочкой). В примечаниях авторы показаний обозначаются просто по имени и первой букве фамилии. Но хотя соблюдение конфиденциальности и использование псевдонимов кажется мне прискорбным ограничением, налагаемым на историческую достоверность, я не думаю, что это мешает исследованию быть честным и полезным в качестве исторического труда.

В своих изысканиях и работе над книгой я получил неоценимую помощь от целого ряда лиц и организаций. Оберштатсанвальт (старший прокурор) Альфред Штрайм предоставил мне доступ к необыкновенно богатому собранию немецких юридических документов, хранящихся в Людвигсбурге. Старший прокурор Хельга Грабиц подвигла меня на исследование судебных протоколов в Гамбурге, поддержала мою заявку на получение доступа к ним и великодушно помогала мне во время моего пребывания в этом городе. Тихоокеанский Лютеранский университет профинансировал две мои поездки в Германию для работы в архивах на начальном и завершающем этапах исследования. Фонд Александра фон Гумбольдта, со своей стороны, помог совершить еще одну рабочую поездку в Германию. Основной объем исследовательской и писательской работы был выполнен во время творческого отпуска, предоставленного Тихоокеанским Лютеранским университетом, и при поддержке научного гранта по программе Фулбрайта. Дэниэл Краускопф, исполнительный секретарь Американо-Израильского образовательного фонда, заслуживает особой благодарности за содействие моим научным изысканиям как в Израиле, так и в Германии.

Питер Хейс из Северо-Западного университета и Сол Фридлендер из Калифорнийского университета дали мне возможность представить первые результаты исследований на конференциях, организованных ими в своих образовательных учреждениях. Множество друзей и коллег терпеливо выслушивали, высказывали замечания и морально поддерживали меня во время работы над книгой. Отдельного упоминания заслуживают Филип Нордквист, Деннис Мартин, Одри Юйлер, Роберт Хойер, Ян Кершоу, Роберт Геллатли, Иегуда Бауэр, Дина Порат, Майкл Маррус, Беттина Берн, Джордж Мосс, Элизабет Домански, Гитта Серени, Карло Гинзбург, а также покойный Уве Адам. Я в особом долгу перед Раулем Хильбергом. В 1982 году он привлек внимание к тому, насколько важную роль в «окончательном решении еврейского вопроса» сыграла полиция порядка, чем в очередной раз задал повестку для дальнейших исследований Холокоста{4}. Позднее он выразил личную заинтересованность в публикации этого исследования. Посвящая ему эту книгу, я не претендую на то, чтобы в полной мере выразить все мое уважение и признательность за столь действенную помощь – как сейчас, так и на прежних этапах моей карьеры. За неустанную поддержку и понимание я особенно благодарен своей семье, которая терпеливо перенесла период созревания еще одной моей книги.

Ранним утром 13 июля 1942 года личный состав 101-го резервного полицейского батальона, казармы которого размещались в большом кирпичном здании школы в польском городке Билгорай, был поднят с коек. Это были семейные мужчины среднего возраста, уроженцы Гамбурга, представители рабочего и низших слоев среднего класса. Их сочли слишком старыми для службы в вермахте, поэтому они были призваны в полицию порядка. По большей части это были новобранцы без малейшего опыта службы на оккупированных территориях. В Польшу они прибыли менее чем за три недели до описываемых событий.

Когда полицейские залезали в ожидавшие их грузовики, было еще темно. Каждому выдали дополнительный боезапас, а кроме того, в грузовики загрузили какие-то коробки{5}. Батальон направлялся к месту проведения своей первой крупной акции, но о том, что им предстоит, никто из новобранцев не знал.

В темноте колонна грузовиков выехала из Билгорая и двинулась на восток по тряской гравийной дороге. Ехали медленно, и прошло полтора-два часа, прежде чем они прибыли к месту назначения – деревне Юзефув, расположенной всего в 30 километрах от Билгорая. Уже начинало светлеть, когда колонна остановилась на окраине Юзефува. Это была типичная польская деревенька со скромными белыми домами, крытыми соломенными крышами. Среди ее жителей было 1800 евреев.

В деревне царила полная тишина{6}. Бойцы 101-го резервного полицейского батальона высадились из грузовиков и выстроились полукругом перед своим командиром майором Вильгельмом Траппом – 53-летним опытным полицейским, которого подчиненные с любовью называли «папа Трапп». Наступил момент, когда Трапп должен был обратиться к бойцам и разъяснить им задачу, поставленную перед батальоном.

Трапп был бледен и нервничал, его голос дрожал, а в глазах стояли слезы. Было заметно, каких усилий ему стоило держать себя в руках, пока он говорил. Батальону, произнес он удрученно, предстоит выполнить крайне неприятную задачу. Лично ему эта задача совершенно не по нраву, и, разумеется, все это весьма прискорбно, но приказ поступил с самого верха. Если бойцам станет от этого легче, пусть вспомнят о том, что прямо сейчас в Германии бомбы падают на головы женщин и детей.

Затем он перешел непосредственно к делу. Евреи подбили американцев объявить бойкот, нанесший ущерб Германии, – так вспоминал слова Траппа один из полицейских. В деревне Юзефув были евреи, связанные с партизанами, – об этих его словах позже свидетельствовали еще два человека. Батальону приказано схватить этих евреев. Трудоспособных мужчин нужно отсортировать и направить в рабочий лагерь. Остальных – женщин, детей и пожилых – батальон должен расстрелять на месте. Объяснив, что предстоит его подчиненным, Трапп затем сделал им необычное предложение: если кто-то из старших по возрасту бойцов чувствует, что не способен выполнить поставленную перед ним задачу, он может сделать шаг вперед{7}.

Как же случилось, что батальон, сформированный из немолодых резервистов, летом 1942 года оказался в польской деревне Юзефув, имея приказ расстрелять около полутора тысяч евреев? Чтобы ответить на этот вопрос, вначале необходимо пояснить, как именно была учреждена полиция порядка (Ordnungspolizei, Orpo – орпо) и какую роль она сыграла в нацистской политике уничтожения евреев в Европе.

Полиция порядка возникла в Германии в результате третьей попытки в период между двумя мировыми войнами создать крупные полицейские формирования с армейской подготовкой и вооружением{8}. После поражения в Первой мировой в Германии разразилась революция. По мере разложения армии боевые офицеры и государственные чиновники, опасаясь, что их вот-вот сметут революционные силы, занялись организацией контрреволюционных военизированных подразделений – фрайкоров (Freikorps – свободный корпус, добровольческий корпус). После того как в 1919 году ситуация в стране стабилизировалась, многие из фрайкоровцев влились в ряды обычной полиции, став основой крупных полицейских формирований, которые находились на казарменном положении и были всегда под рукой на случай возникновения новой революционной угрозы. Однако в 1920 году Союзные державы потребовали распустить эти полицейские части, видя в них угрозу нарушения статьи Версальского договора, согласно которой численность регулярной немецкой армии не должна была превышать 100 000 солдат.

После того как в 1933 году в стране установился нацистский режим, была создана «полицейская армия» (Armee der Landespolizei), насчитывавшая 56 000 человек личного состава. Эти подразделения размещались в казармах и проходили полноценную военную подготовку в рамках программы скрытого перевооружения. Когда в 1935 году Гитлер открыто отказался от соблюдения пунктов Версальского договора, предусматривавших разоружение Германии, и вновь ввел призыв на военную службу, эта «полицейская армия» влилась в состав быстро растущей регулярной армии, обеспечив ее офицерскими и унтер-офицерскими кадрами. «Полицейская армия» сыграла совсем не малую роль в деле подготовки будущих армейских офицеров. По состоянию на 1942 год не менее 97 генералов вермахта имели опыт службы в «полицейской армии» в 1933–1935 годах{9}.

Решение о сохранении в составе полиции крупных военизированных формирований было принято не раньше 1936 года. В тот год Генрих Гиммлер, на тот момент уже занимавший должность главы СС, был назначен шефом германской полиции. Гиммлер разделил ее на две части, командование обеими осуществлялось из Берлина. Главное управление полиции безопасности (Sicherheitspolizei) возглавил Рейнхард Гейдрих, под его началом находились печально известная тайная государственная полиция (Geheime Staatspolizei, или гестапо), предназначенная для борьбы с политическими противниками режима, и криминальная полиция (Kriminalpolizei, или крипо), занимавшаяся главным образом расследованием неполитических преступлений. Другая служба германской полиции получила название «полиция порядка». Ее главой стал Курт Далюге. В состав полиции порядка вошли муниципальная полиция охраны (Schutzpolizei, или шупо), сельская жандармерия (Gendarmerie), более или менее соответствующая окружным полицейским в США, а также «общинная» полиция (Gemeindepolizei), действовавшая в небольших поселках.

К 1938 году в распоряжении Далюге находилось свыше 62 000 полицейских. Примерно 9000 из них служили в составе полицейских рот, называемых «сотнями» (Polizei-Hundertschaften), по 108 человек в каждой. В каждом из десяти крупных городов Германии три полицейские роты были сведены в еще более крупные «подготовительные отряды полиции» (Polizei-Ausbildungsabteilungen).

В 1938 и 1939 годах численность полиции порядка стремительно росла. Угроза войны подталкивала потенциальных призывников поступать на службу в орпо, ведь молодых полицейских не призывали в армию. Кроме того, полицейские батальоны – подобно частям Национальной гвардии в США – организовывались по региональному принципу, и это, казалось, гарантировало, что альтернативная регулярной армии служба пройдет не только в более безопасных условиях, но и недалеко от дома.

К сентябрю 1939 года – когда война началась – численность полиции порядка достигла 131 000 человек. Разумеется, возникли серьезные опасения, что ее крупные военизированные формирования вольются в германскую армию. Этого удалось избежать, пойдя на компромисс, за который полиция порядка заплатила высокую цену. Многие из ее лучших подразделений были переведены в состав полицейской дивизии, насчитывавшей примерно 16 000 человек и подчиненной армейскому командованию. Впоследствии эта дивизия сражалась в 1940 году в Арденнах, участвовала в наступлении на Ленинград в 1941-м и лишь в 1942-м, став 4-й полицейской гренадерской дивизией СС, вернулась под командование Гиммлера. Два полицейских полка, набранные в недавно захваченном Данциге, в октябре 1939 года также были переведены в состав вермахта. И наконец, полиция безопасности передала более 8000 человек в состав армейской военной полиции, или полевой жандармерии (Feldgendarmerie). В обмен на это остальные полицейские сохранили отсрочку от призыва в армию.

Для пополнения рядов полиции порядка разрешили завербовать 26 000 молодых немцев. Из них 9000 были добровольцами 1918–1920 годов рождения, а 17 000 – добровольцами более старшего возраста, родившимися в 1909–1912 годах. К ним прибавились 6000 так называемых «этнических немцев», или Volksdeutsche, которые до 1939 года проживали за пределами Германии. Кроме того, полиция порядка получила разрешение призвать в свои ряды 91 500 резервистов 1901–1909 годов рождения. Эта возрастная группа на тот момент еще не подлежала призыву в армию. Постепенно призыв в полицию порядка распространялся на людей все более старшего возраста, и к середине 1940 года ее численность выросла до 244 500 человек{10}.

В планах мобилизации, составленных до войны, полиция порядка почти не учитывалась. Никто не задумывался о возможности использовать ее в военное время, но успехи Германии на полях сражений и стремительная территориальная экспансия очень скоро потребовали увеличения количества оккупационных войск за линией фронта. С началом войны в Германии на базе различных полицейских рот и учебных подразделений был сформировал 21 полицейский батальон, каждый из которых насчитывал примерно 500 человек. Тринадцать батальонов были приданы армиям, вторгшимся в Польшу. Их задействовали для задержания польских солдат, отрезанных наступающими немецкими войсками, для сбора оружия и военного снаряжения, брошенного поляками при отступлении, а также для других задач по обеспечению безопасности тыловых районов.

К середине 1940 года, после того как из 26 000 молодых призывников и большого количества мобилизованных резервистов старшего возраста были сформированы дополнительные подразделения батальонного уровня, общее количество полицейских батальонов резко увеличилось до ста одного. Тринадцать батальонов были размещены в занятых немцами центральных районах Польши, ставших Генерал-губернаторством, а семь – в аннексированных Третьим рейхом западных польских землях, на так называемых «присоединенных территориях». Еще десять батальонов дислоцировались на оккупированных чешских территориях Богемии и Моравии, получивших название «Протекторат». Кроме того, шесть батальонов были направлены в Норвегию, а четыре – в Нидерланды{11}. Полиция порядка стремительно превращалась в важный источник живой силы, с помощью которой немцам удавалось удерживать контроль над оккупированной Европой.

Новые батальоны создавались двумя способами. Во-первых, опытные полицейские и набранные до войны добровольцы, из которых состояли первоначальные батальоны, направленные в 1939 году в Польшу, получали повышение по службе и распределялись по вновь формируемым частям, укомплектованным призывниками старших возрастов, что позволяло обеспечить эти части необходимыми унтер-офицерскими кадрами. Эти подразделения стали называться «резервными полицейскими батальонами». Во-вторых, из 26 000 молодых добровольцев, набранных осенью 1939 года, создавались отдельные батальоны (получившие номера от 251-го до 256-го и от 301-го до 325-го), которые стали новыми элитными формированиями полиции порядка{12}.

В каждый из четырех округов, на которые было разделено Генерал-губернаторство, – Краков, Люблин, Радом и Варшава (в 1941 году к ним добавился пятый округ – Галиция)[2], – был назначен постоянный полковой командир полиции порядка (Kommandeur der Ordnungspolizei, KdO) со своим штабом. Каждый окружной полк состоял из трех батальонов, которые постоянно менялись, по очереди выезжая из Германии в командировки. Кроме этого, всю территорию Генерал-губернаторства опутывала тонкая сеть небольших подразделений полиции порядка. Во всех крупных польских городах разместились управления охранной полиции (шупо). Их главной задачей был контроль над польской муниципальной полицией. В более мелких городах каждого округа имелось от 30 до 40 небольших постов жандармерии. И охранная полиция, и подразделения жандармерии, и командиры трех батальонов подчинялись окружному командующему полиции порядка – KdO. К концу 1942 года общая численность подразделений полиции порядка, размещенных в Генерал-губернаторстве, достигла 15 186 человек. Польская полиция, действовавшая под контролем полиции порядка, насчитывала 14 297 человек{13}.

Окружной KdO, в свою очередь, подчинялся командующему всеми силами полиции порядка в Генерал-губернаторстве (Befehlshaber der Ordnungspolizei, BdO), чья штаб-квартира находилась в столичном Кракове, и далее Главному управлению в Берлине, которое возглавлял Далюге. Эта командная цепочка функционировала тогда, когда дело касалось только местных подразделений полиции порядка. Однако параллельно с ней существовала и другая – для руководства мероприятиями и операциями, предусматривающими совместные действия полиции порядка, полиции безопасности и других частей СС. Старшим руководителем СС и полиции (HSSPF) в Генерал-губернаторстве и своим личным представителем Генрих Гиммлер назначил Фридриха Вильгельма Крюгера. В круг его обязанностей входила координация всех мероприятий, которые предусматривали участие нескольких ведомств гигантской гиммлеровской империи, объединявшей СС и полицию. В каждом округе Генерал-губернаторства имелся свой глава СС и полиции (SSPF) с той же зоной ответственности и полномочиями на окружном уровне, что и у Крюгера на уровне всего Генерал-губернаторства. В округе Люблин, где в 1942–1943 годах размещался 101-й резервный полицейский батальон, обязанности SSPF исполнял безжалостный и безнравственный человек – Одило Глобочник, закадычный друг Гиммлера, ранее снятый с поста гауляйтера Вены за коррупцию. Таким образом, подразделения полиции порядка в Люблине могли получать приказы либо от Далюге и Главного управления в Берлине через BdO в Кракове и окружного KdO, либо от Гиммлера через HSSPF Крюгера и окружного SSPF Глобочника. Поскольку в программе по истреблению польских евреев были задействованы все службы СС и полиции, именно вторая цепочка командования сыграла ключевую роль в участии полиции порядка в «окончательном решении».

Начало участию полиции порядка в реализации «окончательного решения» – в массовом истреблении европейских евреев – было положено не в Польше, а в Советском Союзе летом и осенью 1941 года. В ходе подготовки к вторжению в СССР и к «войне на уничтожение», которую Гитлер намеревался там вести, в конце весны 1941 года были сформированы и обучены четыре специальных мобильных отряда СС – айнзацгруппы. Ядро этих подразделений составляли сотрудники подчинявшейся Гейдриху полиции безопасности (гестапо и крипо), а также его разведывательного аппарата (Службы безопасности, или СД). Им были приданы небольшие подразделения Ваффен-СС (военная составляющая гиммлеровских СС). Но вдобавок к этому три из четырех айнзацгрупп были усилены одной из трех рот 9-го батальона полиции порядка{14}. Таким образом, из 3000 человек, распределенных по четырем айнзацгруппам, примерно 500 были сотрудниками полиции порядка.

Относительно немногочисленные айнзацгруппы были всего лишь авангардом немецких подразделений, принявших участие в массовых убийствах советских граждан, нежелательных в политическом и расовом отношении. В начале июля на территорию СССР была направлена пятая айнзацгруппа, набранная специально для этого случая из личного состава полиции безопасности в Генерал-губернаторстве. Бо́льшая часть этих людей стала постоянным контингентом полиции безопасности на территориях бывшей Восточной Польши, оккупированных Советским Союзом в 1939–1941 годах. Что касается четырех первоначальных айнзацгрупп, то они, следуя за наступавшими германскими армиями, продвинулись далеко вглубь советской территории.

Для реализации задач, связанных с оккупацией СССР, Гиммлер назначил трех старших руководителей СС и полиции, каждому из которых был определен свой район – на севере, в центре и на юге страны соответственно. Этим людям поручалось координировать все операции СС на оккупированной советской территории. В середине июля 1941 года, когда после ошеломляющих первоначальных успехов вермахта в Германии царила эйфория от предвкушения скорой победы, Гитлер приказал усилить мероприятия по усмирению территорий, оказавшихся в тылу стремительно продвигавшейся вперед германской армии. 16 июля он заявил, что Германия никогда не покинет недавно захваченные на востоке земли. На них фюрер собирался создать «райский сад», и для этого он пообещал принять все необходимые меры. По словам Гитлера, приказ Сталина о развертывании партизанской войны был очень кстати: «…он дает нам возможность уничтожить всех, кто настроен по отношению к нам враждебно. Естественно, умиротворение этого огромного пространства должно быть проведено как можно быстрее; лучше всего добиться этого, расстреливая всякого, кто хотя бы косо на нас посмотрит»{15}.

Гиммлер не замедлил откликнуться на призывы своего хозяина. Не прошло и недели, как он направил в распоряжение высшего руководителя СС и полиции в Центральной России и Белоруссии Эриха фон дем Бах-Зелевского и высшего руководителя СС и полиции на юге оккупированной советской территории Фридриха Еккельна еще по одной бригаде СС. Таким образом, к участникам эсэсовской кампании уничтожения было добавлено еще 11 000 человек{16}. Сверх того, троим высшим руководителям СС и полиции, действовавшим на территории СССР, было передано как минимум 11 полицейских батальонов. Номера девяти из них начинались с 300, и это значит, что они состояли из недавно поступивших на службу молодых добровольцев. Это добавило еще пять с половиной тысяч человек к уже распределенным по айнзацгруппам 500 служащим полиции порядка{17}. В период с конца июля до середины августа Гиммлер ездил на Восточный фронт, лично требуя от своих подчиненных приступить к массовому истреблению советских евреев.

Однако первые шаги в своей кровавой карьере на территории СССР полиция порядка сделала еще до того, как во второй половине июля произошло массированное наращивание ее сил. Это случилось в городе Белостоке, где почти половину жителей составляли евреи. Накануне вторжения в Советский Союз, названного «операция “Барбаросса”», майор Вайс из 309-го полицейского батальона провел совещание со своими ротными командирами. Он ознакомил их с несколькими приказами, которые те должны были устно передать личному составу. То же самое происходило во всех прочих подразделениях германской армии и полиции, которым предстояло двинуться в СССР. Первым приказом был печально известный Kommissarbefehl («Приказ о комиссарах»), согласно которому так называемые политические комиссары – политработники, находившиеся в рядах Красной армии, а также гражданские партийные работники, заподозренные в антинемецких настроениях, – лишались статуса военнопленных и подлежали казни{18}. Вторым был указ «О военном судопроизводстве в районе Барбаросса и об особых мерах войск», который выводил действия германских солдат по отношению к гражданскому населению из-под юрисдикции военно-полевых судов и прямо оправдывал коллективные расправы над жителями целых деревень{19}. Фактически это была «лицензия на убийство» мирных советских граждан. Майор Вайс пошел еще дальше. Он заявил, что война ведется против евреев и большевиков и он хочет донести до сознания бойцов батальона, что по отношению к евреям они обязаны действовать беспощадно. По его мнению, смысл приказов фюрера заключался в том, что все евреи независимо от пола и возраста подлежали уничтожению{20}.

27 июня, после вступления в город Белосток, майор Вайс приказал своему батальону прочесать еврейский квартал и схватить евреев мужского пола. При этом он не стал уточнять, что нужно с ними сделать. Очевидно, инициатива была отдана ротным командирам, до которых на предварительном совещании были доведены его мысли на этот счет. Начало акции напоминало погром: евреев избивали, унижали, жгли им бороды, в некоторых стреляли, пока полицейские гнали их на рыночную площадь и в синагогу. Когда несколько лидеров еврейской общины явились в штаб 221-й дивизии безопасности под командованием генерала Пфлюгбайля и упали перед ним на колени, умоляя взять их под защиту армии, один из полицейских 309-го батальона расстегнул ширинку и помочился на них, а генерал просто повернулся к ним спиной.

То, что начиналось как погром, быстро переросло в систематические массовые убийства. Собранных на рыночной площади евреев вывозили в парк, выстраивали вдоль стены и расстреливали. Так продолжалось до темноты. В синагоге, куда согнали не менее 700 евреев, выходы облили бензином. Затем внутрь здания бросили гранату, из-за чего начался пожар. Полиция расстреливала каждого, кто пытался выбраться наружу. Огонь распространился на соседние здания, в которых прятались евреи, и они тоже сгорели заживо. На следующий день к месту массового захоронения вывезли 30 подвод с трупами. По оценкам, всего было убито от 2000 до 2200 евреев. Когда генерал Пфлюгбайль отправил вестового к Вайсу, чтобы узнать о причинах пожара, тот нашел майора пьяным. Вайс сделал вид, что ничего не знает о произошедшем, а позднее вместе со своими офицерами составил и направил Пфлюгбайлю рапорт, в котором события были искажены{21}.

Если первая расправа полиции порядка над евреями в Белостоке была инициативой отдельного командира, верно угадавшего и предвосхитившего желания своего фюрера, то вторая, состоявшаяся в середине июля, стала результатом четкого и систематического подстрекательства со стороны представителей самых высших эшелонов СС, а именно Эриха фон дем Бах-Зелевского, Курта Далюге и Генриха Гиммлера. 309-й полицейский батальон был переброшен на восток, а в Белосток ему на смену вошли 316-й и 322-й батальоны. Официальный журнал боевых действий (Kriegstagebuch), а также различные донесения и приказы по 322-му батальону – редкие примеры документов, касающихся полиции порядка, которые сохранились в советских архивах и стали доступны на Западе. По ним мы можем восстановить дальнейший ход событий в Белостоке.

Задачи, поставленные перед 322-м полицейским батальоном, по-видимому, не были столь кровожадными, как у 309-го батальона, но, разумеется, и его бойцы не остались без идеологической обработки. 10 июня в Варшаве генерал-майор Рецлафф произнес перед батальоном напутственную речь. Каждый полицейский, наставлял он, должен стараться «быть в глазах славянских народов господином и показать им, что он немец»{22}. Перед отправкой на советскую территорию 2 июля личному составу объявили, что любой «политический комиссар подлежит расстрелу» и что полицейские должны быть «стойкими, решительными и беспощадными»{23}.

5 июля батальон прибыл в Белосток, а двумя днями позже получил приказ «тщательно прочесать город… в поисках большевистских комиссаров и коммунистов». Запись в журнале боевых действий за следующий день проясняет значение этих слов: «обыски в еврейском квартале» якобы с целью обнаружить то, что евреи успели награбить до прихода немцев. За время обысков германская полиция сумела вывезти 20 повозок с добычей. К 8 июля бойцами батальона был расстрелян 21 человек. «Речь шла… почти исключительно о евреях»{24}.

8 июля, в тот же день, когда состоялись обыски, в расположение батальона с неожиданным визитом прибыл рейхсфюрер СС и шеф германской полиции Генрих Гиммлер, а также глава полиции порядка Курт Далюге. Вечером высший руководитель СС и полиции в Центральной России и Белоруссии Бах-Зелевский устроил в честь Гиммлера званый ужин, на который был приглашен и командир батальона майор Нагель. На следующее утро Далюге в присутствии Гиммлера провел смотр полицейских батальонов, дислоцированных в Белостоке. Выступая с речью, Далюге особо подчеркнул, что полиция порядка «может гордиться своим вкладом в борьбу с врагом всего мира – большевизмом. Никакая другая военная кампания не имела такого значения, как та, что ведется сейчас. Теперь большевизм наконец-то будет уничтожен во благо Германии, Европы и всего мира»{25}.

11 июля, два дня спустя, полковник Монтуа из полка полиции тылового района группы армий «Центр» (в который входили 316-й и 322-й полицейские батальоны) издал следующий приказ:

Журнал боевых действий странным образом умалчивает о том, что происходило в Белостоке после приказа Монтуа о проведении казней, но послевоенные судебные процессы в Германии пролили свет на то, как развивались события{27}. Разумеется, в отношении так называемых «грабителей», подлежавших расстрелу по законам военного времени, не было никакого расследования, суда и приговора. Евреев-мужчин, которым на вид было от 17 до 45 лет, 12 июля просто схватили и привезли на стадион в Белостоке. Когда он заполнился почти до отказа, на место прибыл Бах-Зелевский, и у евреев изъяли все ценности. В тот день стояла страшная жара, и все это время евреям не давали воды и не разрешали ходить в туалет.

В тот же день или на следующее утро грузовики из автопарка обоих полицейских батальонов начали перевозить евреев, курсируя между стадионом и противотанковыми рвами, расположенными в лесу за городской чертой. Бо́льшая часть 316-го и одна рота 322-го батальона были выделены для охраны территории, где должны были состояться казни. Из них же были сформированы расстрельные команды. На сцене вновь появился Бах-Зелевский – чтобы произнести оправдательную речь. Расстрелы затянулись до темноты, а потом полицейские попытались проводить казни при свете фар грузовиков. Эта затея оказалась неудачной, и акцию приостановили, чтобы продолжить на следующий день. По заключению германских судов, в ходе акции было расстреляно не менее 3000 евреев (при этом нужно помнить, что в юридическом процессе такие цифры всегда представляют неоспоримую минимальную оценку количества жертв, а не их наиболее вероятное число, чтобы исключить этот вопрос из предметов судебных споров).

В конце лета и осенью 1941 года кампания по истреблению советских евреев ускорилась, и, как показывает журнал боевых действий 322-го батальона, полицейские продолжили в ней участвовать. 23 июля батальон был официально выведен из подчинения армейскому командующему тыла. «В целях выполнения ближайших задач, стоящих перед батальоном, он переходит под непосредственное командование группенфюрера фон дем Баха»{28}. В течение августа три роты 322-го полицейского батальона были переведены из Белостока в Минск. По пути убийства евреев продолжились, и особенно отличилась 3-я рота лейтенанта Рибеля. 2 августа она прочесывала лесной массив вокруг Беловежа, после чего в журнале боевых действий появилась запись: «Перед отправлением 3-я рота должна провести ликвидацию евреев»{29}. Позже Рибель доложил: «Ранним утром 10 августа 3-й ротой была произведена ликвидация евреев, размещенных в Беловежском сборном лагере. Расстреляно 77 евреев мужского пола в возрасте от 16 до 45 лет. Акция прошла без происшествий. Ни одной попытки сопротивления не было»{30}. На этом казни не закончились, уже через пять дней Рибель докладывал: «15 августа 1941 года 3-я рота провела акцию против евреев в деревне Малая Наревка. Находившиеся в ней 259 женщин и 162 ребенка перевезены в Кобрин. Все лица мужского пола в возрасте от 16 до 65 лет расстреляны. Всего за 15 августа 1941 года расстреляно: один поляк за мародерство и 232 еврея. Казнь евреев прошла гладко и без происшествий»{31}.

К концу августа батальон был уже в Минске. 29-го числа здесь состоялась встреча Бах-Зелевского и Далюге{32}. Как и в Белостоке, она предшествовала участию полиции порядка в еще одном массовом убийстве евреев. 30 августа командира батальона майора Нагеля пригласили для обсуждения деталей карательной акции, запланированной на 31 августа и 1 сентября. Батальон должен был выделить две роты{33}.

31 августа 1-я и 3-я роты 322-го полицейского батальона (теперь обозначаемые как 7-я и 9-я роты полка полиции «Центр») выдвинулись в Минское гетто, где схватили около 700 евреев, в том числе 74 женщины. На следующий день 9-я рота Рибеля приняла участие в казни более чем 900 евреев, включая всех схваченных накануне. Автор боевого журнала посчитал нужным представить оправдание этому первому случаю расстрела большого количества еврейских женщин. По его словам, их расстреляли потому, «что во время облавы они были задержаны без еврейских звезд… Кроме того, в Минске выяснилось, что именно еврейки часто спарывают метку со своей одежды»{34}. Стремясь, по обыкновению, получить заслуженную похвалу за количество казненных его ротой, Рибель добросовестно докладывал: «Во время акции, проведенной 1 сентября, были расстреляны евреи, захваченные 31 августа. Всего 9-й ротой расстреляно 290 мужчин и 40 женщин. Казни прошли гладко. Сопротивления никто не оказал»{35}.

После следующей массовой казни, проведенной в начале октября в Могилеве, потребности объяснять расстрелы еврейских женщин уже не возникло. Запись в журнале боевых действий от 2 октября сообщает: «9-я рота. С 15:30 рота в полном составе. Акция против евреев в Могилевском гетто, проводимая совместно со штабом высшего руководителя СС и полиции по центру России и украинской вспомогательной полицией: схвачено 2208 евреев обоих полов, 65 расстреляно на месте при попытке к бегству». На следующий день: «7-я и 9-я роты, действующие совместно со штабом высшего руководителя СС и полиции по центру России. Проведена ликвидация в общей сложности 2208 евреев и евреек за городской чертой Могилева, недалеко от лесного лагеря (расстреляно 7-й ротой – 378, 9-й ротой – 545)»{36}.

Участие полицейских батальонов в событиях, происходивших в центральных районах СССР, не было чем-то из ряда вон выходящим. Немногочисленные сохранившиеся документы указывают на то, что подобное же происходило на юге и севере. Глава СС и полиции на оккупированных территориях юга России Фридрих Еккельн, под командованием которого находилось целых пять полицейских батальонов (помимо полка полиции «Юг», состоявшего из 45, 303 и 314-го батальонов, в его распоряжении были 304-й и 320-й батальоны – судя по номерам, все они, кроме одного, состояли из недавно принятых на службу молодых добровольцев), внимательно следил за тем, чтобы в своих ежедневных донесениях воздать должное отличившимся подразделениям. Из неполного собрания этих донесений вырисовывается следующая картина{37}:

Осенью 1941 года, когда Полиция порядка уже не столь активно участвовала в истреблении советских евреев, Далюге взялся за выполнение новой и крайне важной для «окончательного решения» задачи. Это была охрана поездов с депортируемыми «на восток». В конце сентября 1941 года Гитлер дал согласие на начало депортации евреев из Третьего рейха. Организацией процесса предстояло заняться Рейнхарду Гейдриху, который мог рассчитывать на своего главного «специалиста по евреям» в Берлине Адольфа Эйхмана и сеть региональных отделений полиции безопасности, раскинувшуюся по всей Германии{46}. Единственными исключениями на местном уровне стали Вена и Прага, где депортации должны были проводиться под контролем Центральных бюро еврейской эмиграции, созданных Эйхманом еще до войны и укомплектованных сотрудниками, которых он подбирал лично. Почти сразу Гейдрих заключил с Далюге соглашение о разделении обязанностей. Полиции порядка Далюге предстояло заняться охраной транспорта, а полиции безопасности Гейдриха – организовывать саму перевозку. Перед каждой новой волной депортации местные сотрудники полиции порядка получали указание согласовать с полицией безопасности число охранников, требуемых для перевозки. Обычно на каждую перевозку выделялся один офицер и 15 подчиненных{47}.

Каков был масштаб этих операций? Всего с осени 1941 по весну 1945 года было сформировано более 260 депортационных поездов, которые перевозили немецких, австрийских и чешских евреев либо прямиком в гетто и лагеря смерти «на востоке» (т. е. в Польше и СССР), либо в транзитное гетто Терезиенштадт, располагавшееся к северу от Праги, а уже оттуда – дальше «на восток»{48}. Как минимум 147 поездов из Венгрии, 87 из Голландии, 76 из Франции, 63 из Словакии, 27 из Бельгии, 23 из Греции, 11 из Италии, 7 из Болгарии и 6 из Хорватии, т. е. еще почти 450 поездов из Западной и Южной Европы, на каком-то этапе пути следовали в сопровождении немецкой охраны{49}. Количество поездов с депортируемыми евреями, перевозивших их из польских городов в ближайшие лагеря смерти, даже не пытались подсчитать, но ясно, что речь шла о многих сотнях. Почти все они охранялись полицией порядка.

Что это значило для тех, кто в ней служил? Одно выразительное донесение, составленное лейтенантом Паулем Залиттером, касается охраны поезда с депортируемыми, который прибыл из Дюссельдорфа в Ригу 11 декабря 1941 года. Текст донесения уже публиковался на английском и немецком языках{50}. Два других донесения – о поездах с депортируемыми из Вены в Собибор и из галицийской Коломыи в Белжец – очень информативны с точки зрения понимания, чем именно более тысячи раз занимались подразделения полиции порядка во время войны. Сначала поезд из Вены.

Депортация ничего не подозревавших венских евреев, в большинстве своем пожилых людей и/или женщин, сопровождалась столь малым количеством происшествий, что лейтенант Фишман мог сосредоточиться на таких тяготах службы, как вагон третьего, а не второго класса, недостаточных пайках и летней жаре, из-за которой испортилось масло. Разумеется, ни слова не было сказано о том, какие страдания за время 61-часовой поездки переносили евреи, запертые без еды и воды в вагонах для перевозки скота. Однако Фишман, доставив 949 евреев в якобы рабочий лагерь в Собиборе, прекрасно знал, что отобранные для работы евреи, багаж и съестные припасы не последовали вслед за ними. В Собиборе газовые камеры располагались глубоко в лесу и не были видны с разгрузочной платформы. Но, вопреки отрицаниям большинства полицейских, Фишман и его команда, по-видимому, все же заходили на территорию лагеря и наблюдали за разгрузкой.

Полицейские, охранявшие поезд с депортируемыми, который следовал из Коломыи в Галиции, сочли свою работу гораздо более утомительной по сравнению с беспроблемной перевозкой евреев из Вены. Еще бы, ведь в Галиции, где летом и осенью 1941 года происходили уличные расправы над евреями, а весной 1942 года прошла первая волна депортаций, многие жертвы явно догадывались о своей судьбе, когда в августе 1942-го депортации возобновились. В середине сентября 1942 года капитан 133-го резервного полицейского батальона 24-го полка докладывал о своих впечатлениях от одной недели депортационных мероприятий:

Этот документ проливает свет на многое. Отчаянные попытки депортируемых евреев сбежать с поезда смерти, нехватка охранников у немцев (всего 10 человек на более чем 8000 евреев), невообразимо ужасные условия – многокилометровые пешие переходы, страшная жара, целые дни без еды и воды, забитые вагоны по 200 человек в каждом… Не менее 25% депортируемых умерли во время поездки от удушья, перегрева и голода, и это помимо тех, кто был застрелен (стреляли так много, что охранники истратили весь имевшийся у них боезапас и дополнительные патроны). Плюс дежурное упоминание о том, что еще до начала депортации в ходе каждой акции расстреливали сотни евреев, признанных слишком старыми, ослабленными и больными. Кроме того, из документа со всей очевидностью следует, что эта акция была лишь одной из многих, в которых в конце лета – начале осени 1942 года принимал участие личный состав 133-го резервного полицейского батальона совместно с полицией безопасности в Галиции.

Однако такие документы почти не рассказывают нам о тех, о ком хотелось бы знать подробнее, а именно – «низовых» исполнителях «окончательного решения еврейского вопроса». Эти люди не были кабинетными убийцами, отделенными от своих жертв расстоянием, скрывающимися от реальности массового уничтожения за служебным распорядком и бюрократическими эвфемизмами. Эти люди смотрели жертвам в лицо. Их товарищи уже расстреляли всех евреев, которых сочли непригодными для депортации, а они сами часами неустанно трудились над тем, чтобы не дать обреченным спастись, избежать ожидавших их в Белжеце газовых камер. Никто из задействованных в событиях, описанных в этом документе, не мог иметь ни малейших сомнений относительно того, в чем именно он принимает участие. Они стали действующими лицами спланированной кампании массовых убийств, призванной полностью истребить евреев Галиции.

Но как же эти люди превратились в массовых убийц? Что пережили бойцы подразделения, совершив первое убийство? Какой у них был выбор (если он вообще был) и что они выбрали? Что происходило с людьми на протяжении тех долгих недель и месяцев, пока продолжались убийства? Описание транспортировки в Коломыю и другие подобные документы дают нам яркую картину отдельных эпизодов, но они не раскрывают внутреннюю динамику того, как группа обычных немцев среднего возраста превращалась в массовых убийц. Чтобы узнать это, нам придется вернуться к истории 101-го резервного полицейского батальона.

Когда в сентябре 1939 года Германия вторглась в Польшу, 101-й батальон из Гамбурга оказался в числе первых полицейских подразделений, прикрепленных к группировке немецких войск и направленных в эту страну. Он выдвинулся из силезского Оппельна, пересек границу и через Ченстохову вошел в польский город Кельце. Здесь батальон принимал участие в задержании польских солдат и захвате оружия и военной техники в тылу наступающих немецких войск, а также охранял лагерь военнопленных. 17 декабря 1939 года он вернулся в Гамбург, после чего около 100 опытных полицейских из его состава были переведены в новые формирующиеся подразделения. На замену им пришли военнообязанные среднего возраста, призванные осенью 1939 года{53}.

В мае 1940 года после периода боевой подготовки батальон направили из Гамбурга в Вартегау – одну из четырех аннексированных Третьим рейхом территорий на западе Польши. До конца июня он базировался в Познани (нем. Позен), а затем в Лодзи (которую немцы переименовали в Лицманштадт) и в течение пяти месяцев был задействован в «мероприятиях по переселению». Эти акции были частью большой демографической программы Гитлера и Гиммлера по «германизации» недавно аннексированных территорий, в ходе которой предполагалось заселить их «расово чистыми» немцами. Все поляки и прочие так называемые «нежелательные элементы» – евреи и цыгане – должны были быть изгнаны из присоединенных областей в Центральную Польшу. По условиям договора, заключенного между Германией и Советским Союзом, проживавшие на советской территории этнические немцы подлежали репатриации и переселению в освободившиеся хутора и городские квартиры изгнанных поляков. «Расовая чистка» присоединенных территорий, к которой стремились Гитлер и Гиммлер, так и не была завершена, но в погоне за их мечтой о расово реорганизованной Восточной Европе сотни тысяч людей были перемешаны подобно фигурам на шахматной доске.

В итоговом рапорте батальон хвалился своим ревностным участием в мероприятиях по «переселению»:

Всего батальоном было эвакуировано 36 972 человека из намеченных 58 628. Около 22 000 человек удалось спастись от эвакуации бегством{54}.

Бруно Пробст[5], один из призванных на службу резервистов, вспоминал об участии батальона в этих акциях:

Другие полицейские батальона тоже вспоминали акции по переселению, но никто из них не упоминал такие расправы и не признавался в них{56}. Один полицейский тем не менее вспомнил, что во время нахождения в Познани из состава батальона были сформированы расстрельные команды, которые казнили от 100 до 120 поляков{57}.

После пятимесячной кампании по переселению батальон занялся проведением «акций по очистке». Прочесывая деревни и лесопосадки, полицейские поймали 750 поляков, уклонившихся от эвакуации. Эта задача осложнялась тем, что даже новоприбывшие этнические немцы не всегда сообщали о нелегальном присутствии поляков, поскольку рассчитывали использовать их как дешевую рабочую силу{58}.

28 ноября 1940 года батальон заступил на охрану территории, прилегающей к Лодзинскому гетто, выход из которого был перекрыт семью месяцами ранее, в конце апреля 1940 года. Тогда 160 000 евреев Лодзи оказались отрезаны от остального города забором с колючей проволокой. Охрана гетто стала основной обязанностью 101-го полицейского батальона: ему был дан приказ «без лишних слов» стрелять в любого еврея, проигнорировавшего запрещающие знаки и подошедшего слишком близко к ограждению. Приказ неукоснительно исполнялся{59}.

Однако никто из 101-го батальона не смог вспомнить ничего подобного тому, что происходило в то же время в 1-й роте 61-го полицейского батальона, охранявшей Варшавское гетто. Там ротный капитан открыто поощрял стрельбу по стенам гетто. Самых рьяных стрелков не переводили на другую службу, а оставляли в постоянном составе охранников. Ротную комнату отдыха украшали расистские лозунги, а над буфетом висела шестиконечная звезда. На входной двери делали специальные отметки за каждого застреленного еврея, а в рекордные по числу застреленных дни, как рассказывали, шумно «отмечалась победа»{60}.

Поскольку батальон размещался за ограждением, с нееврейским населением бойцы контактировали чаще, чем с запертыми в гетто евреями. Бруно Пробст вспоминал, как на оживленной улице, разделявшей гетто на две части, охранники иногда развлекались: переводили стрелки своих часов вперед, чтобы хватать и избивать поляков якобы за нарушение комендантского часа. Еще он вспоминал, как пьяные охранники, собравшиеся в канун Нового года убить какого-нибудь поляка, по ошибке застрелили этнического немца. Это удалось скрыть, подменив удостоверение личности убитого{61}.

В мае 1941 года батальон вернулся в Гамбург и был «практически распущен». Всех призванных до войны и имевших звание ниже унтер-офицерского распределили по другим подразделениям, а ряды батальона пополнили призванными из запаса. Теперь, по словам одного полицейского, батальон стал «действительно резервным»{62}.

Весь следующий год, с мая 1941-го по июнь 1942-го, батальон переформировывался и проходил всестороннюю подготовку. В памяти бойцов осталось лишь несколько событий этого периода. Одним из них была бомбардировка Любека в марте 1942 года, ведь сразу после нее соединения батальона были направлены в пострадавший город{63}. Другим стало участие в депортации евреев из Гамбурга.

С середины октября 1941 до конца февраля 1942 года более 53 000 евреев и 5000 цыган было вывезено на 59 поездах из Третьего рейха «на восток», в данном случае в Лодзь, Ригу, Ковно (Каунас) и Минск. Отправленных на пяти поездах в Ковно и на первом поезде в Ригу расстреляли непосредственно по прибытии{64}. Остальные были «ликвидированы» не сразу. Депортированных поначалу поместили в Лодзинское гетто (туда же отправили 5000 австрийских цыган), а также в гетто Минска и Риги.

Среди избежавших немедленной смерти были и те, кто прибыл на четырех поездах из Гамбурга. Первый, с 1034 евреями, 25 октября 1941 года отправился в Лодзь. Второй, с 990 евреями, 8 ноября выехал в Минск. Третий, с 408 евреями из Гамбурга и 500 из Бремена, выехал туда же 18 ноября. Четвертый, с 808 евреями, отправился из Гамбурга в Ригу 4 декабря{65}.

Личный состав 101-го резервного полицейского батальона принимал участие в нескольких этапах депортаций из Гамбурга. Сборный пункт для депортируемых размещался в конфискованном полицией безопасности здании масонской ложи на Моорвайденштрассе. Нельзя сказать, что сборный пункт находился в неприметном для горожан месте, ведь здание стояло по соседству с университетской библиотекой и многоквартирным домом и всего в нескольких сотнях метров от оживленного вокзала Даммтор. Часть 101-го полицейского батальона обеспечивала охрану бывшей масонской ложи, где евреев собирали, регистрировали и сажали в грузовики для отправки на железнодорожную станцию Штерншанце{66}. Другие бойцы охраняли саму станцию, где депортируемых грузили в поезда{67}. И наконец, 101-й батальон обеспечивал сопровождение как минимум трех из четырех поездов: 25 октября в Лодзь, 8 ноября в Минск и 4 декабря в Ригу{68}. По словам Ганса Келлера*, конвойная служба на поездах с депортируемыми считалась «весьма завидной» из-за возможности попутешествовать и ее обычно поручали тем немногим, кто был «на хорошем счету»{69}.

Бруно Пробст, сопровождавший поезд от 8 ноября в Минск, вспоминал:

Не желая в этом участвовать, командир конвоя лейтенант Хартвиг Гнаде решил не оставаться в казармах. Вместо этого он со своими подчиненными вернулся на станцию и сел на ночной поезд из Минска{70}.

Мы не располагаем описанием того, как проходило сопровождение поезда из Гамбурга в Ригу, но из рапорта Залиттера о сопровождении силами полиции порядка поезда с евреями, который 11 декабря выехал в Ригу из Дюссельдорфа, нам известно, что, прибыв на место, эти полицейские узнали примерно то же самое, что и гамбургские полицейские в Минске.

В июне 1942 года 101-й резервный полицейский батальон отправили в очередную командировку в Польшу. К тому времени в нем оставалось лишь несколько унтер-офицеров, участвовавших в первой польской акции, и менее 20% личного состава имели за плечами опыт участия во второй акции в Вартегау. Некоторые ранее уже были свидетелями, как они выразились, «перегибов» в Познани и Лодзи. Еще несколько человек сопровождали один из поездов с гамбургскими евреями на пути в Лодзь, Минск или Ригу. В последних двух случаях, как мы видели, было сложно не узнать о массовых убийствах евреев на территории СССР. Но теперь 101-й резервный полицейский батальон состоял в основном из людей, совершенно незнакомых с методами «работы» на оккупированных немцами восточноевропейских территориях, а то и вовсе не имевших опыта военной службы (за исключением нескольких самых возрастных, ветеранов Первой мировой войны).

В батальоне насчитывалось 11 офицеров, 5 тыловых снабженцев (отвечавших за денежное довольствие, питание, размещение на постой и т. д.) и 486 унтер-офицеров и рядовых{72}. В последний момент батальон доукомплектовали полицейскими из близлежащих Вильгельмсхафена и Рендсбурга (в Шлезвиг-Гольштейне), а также из далекого Люксембурга, но подавляющее большинство составляли уроженцы Гамбурга и его окрестностей. Эта гамбургская «составляющая» и местный дух преобладали настолько, что не только люксембуржцы, но и полицейские из Вильгельмсхафена и Рендсбурга чувствовали себя чужаками{73}.

Батальон подразделялся на три роты, каждая численностью примерно в 140 человек. Двумя ротами командовали капитаны полиции, третьей – обер-лейтенант запаса. Каждая рота делилась на три взвода: два под командованием лейтенантов запаса, третий – взводного гауптвахмистра. И каждый взвод в свою очередь состоял из четырех команд в подчинении вахмистров или обер-вахмистров. Бойцы батальона имели на вооружении карабины, у унтер-офицеров были пистолеты-пулеметы. Кроме того, каждой роте был придан тяжелый пулемет. В батальонную штабную службу, помимо пяти сотрудников тылового обеспечения, входили врач со своим адъютантом, а также водители, писари и связисты.

Командовал батальоном 53-летний майор Вильгельм Трапп – ветеран Первой мировой, награжденный Железным крестом первой степени. После войны он пошел работать в полицию и вскоре поднялся по служебной лестнице. Будучи капитаном 2-й роты, недавно он получил повышение и впервые принял командование батальоном. Хотя в НСДАП Трапп вступил еще в декабре 1932 года и формально считался «старым бойцом» (Alter Kämpfer) партии, его так и не приняли в СС и даже не дали соответствующего эсэсовского звания, и это на фоне всех усилий Гиммлера и Гейдриха по слиянию и переплетению государственной и партийной составляющей их империи СС и полиции. Траппа явно не считали подходящим для СС. Вскоре у него случился конфликт с двумя капитанами батальона, которые состояли в СС. В показаниях, спустя больше 20 лет, те даже не пытались скрыть своего пренебрежительного отношения к командиру: они считали его слабаком, человеком невоенным и раздражались из-за того, что он постоянно вмешивался в сферу деятельности подчиненных ему офицеров{74}.

Обоим капитанам полиции, имевшим звания гауптштурмфюреров СС, было под тридцать. Вольфганг Хоффман родился в 1914 году. В 1930 году, в 16 лет, он вступил в Национал-социалистический союз школьников (Nationalsozialistischer Schülerbund), в 1932 году, в 18, стал членом гитлерюгенда, а год спустя был принят в СС. Все это произошло еще до того, как он окончил в 1934 году старшую школу. В 1936-м Хоффман пошел служить в полицию Бреслау, а в следующем году вступил в НСДАП. Тогда же он окончил офицерские курсы и получил звание лейтенанта охранной полиции. Весной 1942 года он начал службу в 101-м резервном полицейском батальоне. В июне того же года в возрасте 28 лет был повышен до звания капитана{75}. В батальоне он командовал 3-й ротой.

Юлиус Волауф родился в 1913 году. В 1932-м окончил старшую школу. В апреле 1933 года вступил в НСДАП и СА. В 1936 году был принят в СС и тогда же начал подготовку на курсах офицеров полиции. В 1938 году получил звание лейтенанта охранной полиции. В начале 1942 года он также был переведен на службу в 101-й резервный полицейский батальон, а уже в июне, перед самой отправкой в Польшу, его повысили до капитана{76}. Волауф командовал 1-й ротой и был заместителем командира батальона. В отличие от пожилого Траппа, Хоффман и Волауф были хорошо образованными офицерами полиции, давними идейными сторонниками национал-социализма и молодыми эсэсовцами. Именно такое сочетание качеств Гиммлер и Гейдрих считали идеальным для своих подчиненных.

Адъютантом Траппа был обер-лейтенант Хаген*, о котором мало что известно, кроме того, что он погиб весной 1943 года. Помимо этого, в батальоне служили семь лейтенантов запаса. Эти люди не были профессиональными полицейскими, как Хоффман или Волауф, но, учитывая их принадлежность к среднему классу, образование и успехи в гражданской жизни, после призыва в полицию порядка их выбрали для прохождения офицерской подготовки. Вот их список, от старшего к младшему:

Как видим, возраст лейтенантов – от 33 до 48 лет. Пятеро были членами партии, но никто не состоял в СС.

Из 32 унтер-офицеров, о которых у нас есть информация, 22 состояли в партии и семеро в СС. Возрастом от 27 до 40 лет, в среднем 33,5, они не были мобилизованы из запаса, а поступили на службу в полицию еще до войны.

Рядовые и сержанты, как уже говорилось, в подавляющем большинстве были уроженцами Гамбурга и его окрестностей. Около 63% происходили из рабочего класса, но лишь немногие были высококвалифицированными рабочими. Большинство имело типичные для Гамбурга рабочие профессии: особенно много было докеров и водителей грузовиков, а кроме них немало кладовщиков и строителей, механиков, моряков и официантов. Около 35% принадлежало к нижней прослойке среднего класса, почти все – белые воротнички. Три четверти из них трудились в сфере торговли, еще четверть занималась канцелярской работой как в государственном, так и в частном секторе. Ремесленников и мелких предпринимателей было очень мало, и всего 2% относились к среднему классу, да и те до войны имели скромные профессии аптекаря и учителя. Средний возраст бойцов батальона составлял 39 лет, почти половине было от 37 до 42. Эта возрастная группа считалась уже негодной для службы в армии, но начиная с сентября 1939 года таких людей стали активно призывать в резервную полицию{78}.

Среди рядовых полицейских около 25% (43 человека из исследованных 174) на 1942 год были членами НСДАП. Шестеро были Alte Kämpfer («старыми бойцами»), вступившими в партию еще до того, как Гитлер пришел к власти. Другие шестеро вступили в нее в 1933 году. Несмотря на внутрипартийный запрет на прием новых членов, действовавший с 1933 по 1937 год, еще шесть человек, работавших на дальних морских рейсах, были приняты в зарубежное отделение НСДАП. Шестнадцать вступили в 1937 году, когда запрет на прием новых членов был снят. Оставшиеся девять стали партийными в 1939 году или позже. Среди представителей нижней прослойки среднего класса партийных было лишь немногим больше (30%), чем среди выходцев из рабочего класса (25%){79}.

Полицейские 101-го резервного батальона принадлежали к низшим слоям немецкого общества. Они не воспользовались ни социальной, ни географической мобильностью. Очень немногие были экономически независимы. Не считая ремесленных или профессиональных курсов, почти никто из них, окончив в 14 или 15 лет восьмилетнюю среднюю школу, не продолжил образование. К 1942 году среди них был удивительно высокий процент вступивших в партию. Однако мы не знаем, сколько из них до 1933 года были коммунистами, социалистами и/или членами профсоюзов, поскольку следователи, проводившие допросы, такую информацию не фиксировали. Учитывая социальное происхождение этих полицейских, можно предположить, что таких среди них было немало. Разумеется, по возрасту все они сформировались как личности еще в донацистские времена. Это были люди, знакомые с ненацистскими политическими стандартами и нормами морали. Родной город большинства из них – Гамбург – имел репутацию одного из наименее нацифицированных в Германии, а общественный класс, к которому они принадлежали, по своей политической культуре всегда был антинацистским. Эти люди не выглядели самой перспективной группой для набора массовых убийц, с помощью которых нацисты рассчитывали воплотить в жизнь свою расовую утопию.

Где-то летом 1941 года, когда истребление советских евреев уже началось, Гиммлер довел до руководителя СС и полиции в округе Люблин Одило Глобочника намерение Гитлера истребить евреев по всей Европе. Более того, Гиммлер назначил Глобочника ответственным за реализацию самой важной части «окончательного решения еврейского вопроса» в Европе[6] – уничтожение их в Генерал-губернаторстве, где проживала основная масса польского еврейства. Однако, в отличие от расстрельных команд, орудовавших на территории СССР, для истребления европейских евреев требовался иной метод. И он должен был быть более эффективным, менее публичным и не столь обременительным для убийц в психологическом плане.

В ответ на эту потребность стали создаваться лагеря смерти, где в условиях относительной секретности жертв можно было уничтожать газом. Конвейерная организация процесса требовала очень ограниченных людских ресурсов, бо́льшую часть которых можно было набрать из заключенных. Подготовительные мероприятия по использованию отравляющего газа начались осенью 1941 года сразу в трех местах: в лагере Аушвиц-Биркенау (Освенцим), расположенном недалеко от города Катовице в Силезии, в лагере Хелмно в Вартегау недалеко от Лодзи (и тот и другой находились на присоединенных к рейху территориях), а также в Белжеце в округе Люблин, где процессом руководил сам Глобочник[7]. В Хелмно массовое применение газа началось в декабре 1941 года, а в Биркенау – в середине февраля 1942 года{80}. В лагере Глобочника в Белжеце газ стали использовать только с середины марта 1942 года.

Перед Глобочником стояла задача огромного масштаба, но для ее реализации ему почти не выделили людских ресурсов. В качестве специалистов, способных оказать помощь в постройке и функционировании лагеря в Белжеце, он привлек персонал, ранее задействованный в проводившейся в Германии «программе эвтаназии». Но этого было недостаточно, поскольку даже в период самой активной реализации программы в ней было задействовано не более ста человек. Их не хватило бы, чтобы обеспечить кадрами даже один лагерь смерти, а Глобочнику предстояло построить еще два – в Собиборе и Треблинке. Но лагеря были не самой большой проблемой, стоявшей перед Глобочником. Гораздо важнее было найти людей для зачистки гетто: жертв нужно было схватить и загнать в поезда смерти. В одном только округе Люблин проживало около 300 000 евреев, а во всем Генерал-губернаторстве их было около 2 млн!

В критическом для немецкой армии 1942 году, когда ее судьба висела на волоске, где можно было взять людей для выполнения столь масштабной задачи в тылу? Гиммлер не дал Глобочнику ничего, кроме самого задания, и тому пришлось импровизировать. Используя уже имевшиеся у него ресурсы и прибегнув к изобретательности, он должен был создать несколько «частных» армий, чтобы с их помощью выполнить доверенную ему миссию.

Для координирования кампании по массовому истреблению польских евреев – названной «операция Рейнхард» в честь убитого в июне 1942 года в Праге Рейнхарда Гейдриха – Глобочник сформировал штаб, во главе которого поставил своего заместителя и земляка-австрийца Германа Хефле. В число ключевых фигур штаба входили Кристиан Вирт со своим адъютантом Йозефом Оберхаузером, отвечавшие за лагеря смерти, Гельмут Поль (тоже уроженец Австрии), ответственный за доставку туда евреев, Георг Михалсен, Курт Клаазен и Эрнст Лерх (еще один австриец), контролировавшие и часто лично проводившие операции «на местах», а также Георг Випперн, которому были поручены сбор, сортировка и утилизация имущества жертв, изъятого в лагерях смерти и в ликвидированных гетто.

В качестве главы СС и полиции в округе Люблин Глобочник отвечал за координацию совместных действий смешанных подразделений СС на вверенной ему территории. Таким образом, в его распоряжении была вся сеть СС и полиции округа. Эти силы включали, с одной стороны, обе службы полиции безопасности (гестапо и крипо), а с другой – подразделения полиции порядка. Помимо штаб-квартиры в Люблине, на территории округа имелось еще четыре филиала полиции безопасности, и в каждом был отдел гестапо по «делам евреев».

Полиция порядка в округе Люблин имела следующую структуру: во-первых, в каждом крупном городе округа имелось свое управление охранной полиции. В его обязанности входил, в числе прочего, надзор за польской муниципальной полицией. Во-вторых, в сельских поселениях действовали небольшие отряды жандармерии. И наконец, в округе размещались три батальона полиции порядка. Отделения полиции безопасности вместе с частями охранной полиции и жандармерии могли предоставить некоторое количество полицейских, знакомых с местными условиями. Самым значительным ресурсом, на который мог рассчитывать Глобочник, оставались как раз три батальона полиции порядка общей численностью в полторы тысячи человек. Они были совершенно необходимы, однако и их оказалось недостаточно.

Поэтому Глобочник привлек также «особую службу» (Sonderdienst), состоявшую из небольших подразделений этнических немцев, которые были мобилизованы и прошли военную подготовку после немецкой оккупации Польши. Летом 1940 года их перевели в подчинение главам гражданской администрации в каждом районе округа{81}. А другим и гораздо более важным ресурсом живой силы стали так называемые травниковцы. Глобочник сумел добиться от Гиммлера разрешения на формирование вспомогательных частей из непольского населения приграничных районов СССР. Ключевую роль в этом процессе сыграл сотрудник штаба «операции Рейнхард» Карл Штрайбель. Он со своими людьми объезжал лагеря военнопленных и вербовал украинских, латышских и литовских «добровольных помощников» (Hilfswillige, или «хиви»). Отбирали тех, кто имел антикоммунистические взгляды (а значит, почти всегда – и антисемитские), предлагали им спасение от перспективы голодной смерти в лагере и обещали, что не станут отправлять их на фронт воевать с Красной армией. Для прохождения подготовки этих «добровольцев» направляли в учебный лагерь СС в деревне Травники[8]. Сформированными из них по национальному признаку подразделениями командовали немецкие офицеры СС и унтер-офицеры из этнических немцев. Это был один из двух, наряду с полицией порядка, главных источников, из которых Глобочник мог набирать исполнителей для кампании по ликвидации гетто.

Первый этап массового истребления люблинских евреев начался в середине марта 1942 года и продлился до середины апреля. Из 40-тысячного населения Люблинского гетто погибло около 90%. Людей либо депортировали в лагерь смерти Белжец, либо расстреливали на месте. Еще от 11 000 до 12 000 евреев отправили в Белжец из близлежащих городков Избица, Пяски, Любартув, Замосць и Красник. За тот же месяц из соседнего округа Галиция, находившегося восточнее Люблина, в Белжец было депортировано еще около 36 000 евреев.

В период с середины апреля до конца мая организованные массовые убийства в Белжеце временно приостановились. Небольшое деревянное строение с тремя газовыми камерами снесли, а на его месте возвели просторное каменное здание, в котором имелось шесть газовых камер большей вместимости. В конце мая убийства в Белжеце возобновились. Теперь в лагерь прибывали евреи в основном не из Люблина, а из соседнего округа Краков, находящегося западнее.

При этом уже в начале мая заработал второй лагерь смерти, построенный Глобочником, – Собибор[9]. На протяжении следующих полутора месяцев он принимал депортированных из разных городов округа Люблин: из Замосци, Пулав, Красныстава и Хелма. К 18 июня, всего через три месяца после начала депортаций из Люблинского гетто, было убито уже около 100 000 евреев округа Люблин, а также 65 000 евреев из округов Краков и Галиция. Почти все они погибли в газовых камерах Белжеца и Собибора{82}.

Депортации в лагеря смерти были лишь частью масштабных мероприятий по перемещению евреев Центральной Европы. В то же самое время, когда польских евреев отправляли в газовые камеры, в округе Люблин выгружались поезда с евреями из Германии, Австрии, Протектората Богемии и Моравии и марионеточного государства Словакия. Некоторые из этих поездов, как, например, поезд, выехавший 14 июня из Вены под охраной лейтенанта Фишмана и его людей, следовали прямиком в Собибор. Другие же разгружались в гетто, где иностранные евреи временно занимали места только что убитых.

19 июня эта масштабная перетасовка, а также массовые убийства в Белжеце и Собиборе были приостановлены. Нехватка подвижного состава вызвала двадцатидневную задержку всех поездов с евреями в Генерал-губернаторстве{83}. 9 июля движение возобновилось, и с этого момента из округа Краков в Белжец стали еженедельно прибывать по два поезда смерти. С 22 июля непрерывным потоком пошли поезда из Варшавы в только что открывшийся лагерь смерти Треблинка[10]. Однако на основной железнодорожной ветке в Собибор проводились ремонтные работы, из-за чего поезда не ходили. По этой причине в самом округе Люблин в начале июля депортации так и не возобновились.

Как раз во время этой вынужденной паузы в реализации «окончательного решения» на территории Генерал-губернаторства 101-й резервный полицейский батальон прибыл в округ Люблин. 20 июня 1942 года он получил приказ о проведении «специальной акции» в Польше{84}. Суть ее в приказе не разъяснялась, однако у личного состава создалось впечатление, что им предстоит выполнять охранные функции. Все указывает на то, что даже офицеры не догадывались, что им предстояло делать.

Батальон погрузился в поезд на железнодорожной станции Штерншанце{85} – на той самой станции, откуда прошлой осенью гамбургских евреев депортировали на восток в сопровождении нескольких полицейских батальонов. 25 июня полицейские прибыли в польский город Замосць, находившийся на юге округа Люблин. Через пять дней батальонный штаб переместился в Билгорай, а роты разместились в близлежащих городах: во Фрамполе, Тарногруде, Улянуве, Туробине и Высоке, а также в более отдаленном Закшуве{86}.

Несмотря на временную паузу, глава СС и полиции Одило Глобочник и члены штаба операции «Рейнхард» не собирались позволять новоприбывшему полицейскому батальону бездельничать. Если нельзя продолжать убийства, можно, по крайней мере, заняться процессом уплотнения жертв в транзитных гетто и лагерях. У большинства полицейских 101-го резервного батальона жгучие воспоминания о карательной акции в Юзефуве вытравили из памяти менее значительные события, произошедшие ранее во время их четырехнедельного пребывания южнее Люблина. Однако некоторые из них все же вспомнили о своем участии в процессе уплотнения: евреев собирали по небольшим поселкам и отправляли в крупные гетто и лагеря. Иногда хватали только трудоспособных, сажали их в грузовики и увозили в лагеря под Люблином. В других местах производили облаву на все еврейское население. Схваченных также отправляли на грузовиках или пешком. Иногда на их место переселяли евреев, собранных по близлежащим мелким деревням. Во время этих акций массовые казни не устраивали, хотя старых, больных, непригодных для транспортировки в некоторых случаях расстреливали. Полицейские, как правило, не могли вспомнить населенные пункты, из которых они депортировали евреев, а также названия мест, куда их переселяли. Никто не мог назвать Избицу и Пяски, хотя это были два крупных «транзитных» гетто к югу от Люблина, которые использовались как сборочные пункты{87}.

По-видимому, Глобочник устал от этого процесса уплотнения и решил поэкспериментировать с новыми способами убийства. Поскольку депортация в лагеря смерти в тот момент была невозможна, массовые расстрелы показались ему приемлемой альтернативой. Подразделением, которому предстояло проверить это на практике, стал 101-й резервный полицейский батальон.

Вероятно, 11 июля Глобочник или кто-то из его штаба связался с майором Траппом и сообщил ему, что перед 101-м резервным полицейским батальоном поставлена задача провести облаву на 1800 евреев в городке Юзефув, что примерно в 30 километрах на юго-восток от Билгорая. Однако на этот раз бо́льшую часть евреев не нужно было никуда перевозить. В один из лагерей Глобочника в Люблине следовало отправить лишь мужчин трудоспособного возраста. Женщин, детей и стариков нужно было расстрелять на месте.

Трапп отозвал подразделения из ближайших населенных пунктов. 12 июля в Билгорае весь батальон был в сборе. Отсутствовали только размещавшийся в Закшуве 3-й взвод 3-й роты, включая капитана Хоффмана, а также несколько полицейских из 1-й роты, которые на тот момент уже находились в Юзефуве. Трапп встретился с командирами 1-й и 2-й рот – капитаном Волауфом и лейтенантом Гнаде – и довел до них приказ{88}. Остальных офицеров батальона, вероятно, проинформировал адъютант Траппа обер-лейтенант Хаген, так как лейтенант Хайнц Бухман тем же вечером узнал от него подробности предстоящей операции.

Бухман, которому в то время было 38 лет, в Гамбурге руководил семейной фирмой по производству лесоматериалов. В НСДАП он вступил в мае 1937 года. В 1939 году был призван в полицию порядка и служил в Польше водителем. Летом 1940 года Бухман подал прошение об отставке, но вместо этого его отправили на офицерские курсы, откуда он в ноябре 1941 года вышел лейтенантом запаса. В 1942 году его назначили командиром 1-го взвода 1-й роты.

Узнав о предстоящей расправе, Бухман дал понять Хагену, что как гамбургский предприниматель и лейтенант запаса он «ни в коем случае не станет участвовать в расстреле беззащитных женщин и детей», и попросил дать ему другое задание. Хаген устроил так, что Бухмана назначили ответственным за конвоирование трудоспособных мужчин, которых предстояло отделить от остальных и отправить в Люблин{89}. Капитану роты Волауфу сообщили о том, что Бухман получил новое задание, но не о том, по какой причине это произошло{90}.

Рядовых полицейских официально ни о чем не оповещали, кроме того, что рано утром их поднимут для участия в крупной акции, проводимой силами всего батальона. Некоторые, правда, слышали кое-какие намеки на то, что им предстоит. Капитан Волауф рассказал группе своих подчиненных, что на следующий день их ждет «крайне интересная задача»{91}. Еще одному полицейскому, который жаловался, что его оставляют охранять казармы, ротный адъютант сказал: «Радуйся, что тебе не надо идти. Увидишь, что там будет»{92}. Гауптвахмистр Генрих Штайнмец* предупредил своих подчиненных из 3-го взвода 2-й роты, что «он ни от кого не потерпит трусости»{93}. Личному составу раздали дополнительный боезапас{94}. Один полицейский рассказывал, что его группе выдали плети, отчего пошли слухи о предстоящей «акции против евреев» (Judenaktion){95}. Правда, никто другой про плети позже не вспомнил.

Выехав около двух часов ночи из Билгорая, колонна грузовиков прибыла в Юзефув, когда только начинало светать. Трапп собрал людей полукругом и обратился к ним с речью. Объяснив бойцам батальона, какое кровавое дело им предстоит, он затем сделал им крайне необычное предложение: если кто-то из людей старшего возраста чувствует, что ему это не по силам, он может выйти из строя. Трапп замолчал, и через несколько мгновений один полицейский из 3-й роты, Отто-Юлиус Шимке*, сделал шаг вперед. Капитан Хоффман, прибывший в Юзефув вместе с 3-м взводом 3-й роты прямиком из Закшува и не принимавший участия в совещании офицеров, которое состоялось в Билгорае днем ранее, пришел в ярость из-за того, что первым строй нарушил один из его подчиненных. Хоффман обрушился на Шимке с упреками, но Трапп осадил его. После того как Трапп взял Шимке под свою защиту, из строя вышло еще 10 или 12 человек. Они сдали свое оружие и получили приказ ожидать дальнейших распоряжений майора{96}.

Затем Трапп созвал командиров рот и поставил каждому из них задачу. Приказы 1-й роте передавал гауптвахмистр Каммер*, 2-й и 3-й – Гнаде и Хоффман. Два взвода 3-й роты должны были окружить деревню{97}. Полицейским приказали расстреливать всех, кто попытается бежать. Остальные должны были провести облаву на евреев и собрать их на рыночной площади. Тех, кто слишком болен и слаб, чтобы самостоятельно дойти до рынка, малолетних детей, а также всех, кто окажет сопротивление или попытается скрыться, также приказали расстреливать на месте. После этого нескольким бойцам из 1-й роты предстояло сопровождать отобранных мужчин, а остальная часть роты в это время должна была проследовать в лес для формирования расстрельных команд. 2-й роте и 3-му взводу 3-й роты поручалось грузить евреев на грузовики и перевозить их с рыночной площади в лес{98}.

Распределив задачи, Трапп провел бо́льшую часть дня в городе – в школьном классе, переоборудованном в его штаб, в домах польского бургомистра и местного священника, на рыночной площади и на дороге, ведущей в лес{99}. Но в самом лесу его не было, он не присутствовал при расстрелах. Это не осталось без внимания. Как горько заметил один полицейский, «майор Трапп там так и не побывал. Вместо этого он сидел в Юзефуве, потому что якобы не мог вынести этого зрелища. Нас это очень неприятно поразило, и мы заявили, что для нас оно тоже невыносимо»{100}.

И действительно, терзания Траппа не стали ни для кого секретом. По воспоминаниям одного полицейского, на рыночной площади Трапп, прижав руку к сердцу, воскликнул: «О боже, зачем мне это приказали!»{101} Другой полицейский видел его в здании школы: «И сегодня у меня стоит перед глазами майор Трапп. Он ходил по комнате из угла в угол, заложив руки за спину, и выглядел очень подавленным. Мне он сказал что-то вроде: “Парень… такая работа не для меня. Но приказ есть приказ”»{102}. По воспоминанию третьего очевидца, «Трапп, оставшись наконец один в комнате, сел на стул и заплакал. По его щекам текли слезы»{103}. Свидетель поведения Траппа в штабе рассказывал: «Майор Трапп возбужденно бегал вокруг меня, а затем резко встал передо мной, посмотрел мне в глаза и спросил, согласен ли я с этим. Глядя ему прямо в лицо, я ответил: “Нет, герр майор!” Потом он снова начал носиться кругами, рыдая, как дитя»{104}. Ассистент врача встретил рыдающего Траппа на дороге, ведущей с рыночной площади в лес, и спросил, нужна ли ему помощь. «Он ответил что-то вроде того, что все слишком ужасно»{105}. Позднее, говоря о Юзефуве, Трапп сказал своему водителю: «Если за все, что мы сотворили с евреями, когда-нибудь будет возмездие, да смилуется небо над нами, немцами»{106}.

Пока Трапп жаловался на приказы и рыдал, его подчиненные выполняли поставленную перед батальоном задачу. Унтер-офицеры сформировали несколько поисковых команд по два, три или четыре человека и отправили их в еврейский квартал Юзефува. Другим было приказано патрулировать улицы, ведущие к рыночной площади, и саму площадь. Евреев выгоняли из домов, тех, кто не мог идти, расстреливали, повсюду звучали выстрелы и крики. Как отметил один полицейский, город был маленьким, и они слышали всё{107}. Многие из полицейских признавались, что видели трупы застреленных во время облавы, но только двое сознались в том, что стреляли сами{108}. Точно так же некоторые из них говорили, что слышали, будто в еврейской не то «больнице», не то «доме престарелых» всех пациентов расстреляли на месте, но никто не признался, что лично видел расстрел или принимал в нем участие{109}.

Отвечая на вопрос, какова была первоначальная реакция бойцов батальона на расстрелы малолетних детей, свидетели давали самые противоречивые показания. Некоторые утверждали, что их расстреливали точно так же, как стариков и больных, и оставляли лежать в домах, в подъездах и на улицах города{110}. Другие же особо подчеркивали, что на первой акции в ходе облавы и зачистки полицейские еще не решались стрелять в детей. Один полицейский настаивал на том, «что среди евреев, расстрелянных в нашей части города, не было ни одного младенца или ребенка младшего возраста. Я хочу сказать, что каждый из нас негласно воздерживался от стрельбы по детям». В Юзефуве, а позднее и в других местах он видел, как «даже перед лицом смерти матери-еврейки не расставались со своими детьми. Поэтому мы не препятствовали тому, что матери брали детей с собой на рыночную площадь в Юзефуве»{111}. Другой полицейский тоже отмечал, что «почти все участники акции с молчаливого взаимного согласия не убивали младенцев и маленьких детей. Все утро я видел женщин, которые шли с младенцами на руках и вели детей рядом»{112}. По словам обоих свидетелей, никто из офицеров не вмешивался, когда детей приводили на рыночную площадь. Но, как вспоминал еще один полицейский, после проведения зачистки капитан Хоффмана устроил разнос бойцам его подразделения (3-й взвод, 3-я рота): «Мы действовали недостаточно энергично!»{113}

Когда облава уже подходила к концу, полицейских 1-й роты отозвали с поисков евреев, чтобы проинструктировать относительно того, что им предстояло делать дальше. Инструктаж проводили батальонный врач и ротный гауптвахмистр. Один полицейский, который любил музицировать и часто вместе с врачом, «замечательным аккордеонистом», играл на скрипке во время вечерних посиделок, вспоминал:

Когда 1-я рота была проинструктирована и отправлена в лес, адъютант Траппа Хаген стал руководить отбором трудоспособных мужчин. Директор находившейся поблизости лесопилки уже передал Траппу список с фамилиями 25 работавших у него евреев, и Трапп разрешил отпустить их{115}. Через переводчика Хаген потребовал, чтобы квалифицированные рабочие и все мужчины трудоспособного возраста вышли из толпы. Около 300 работников были отделены от их семей, и толпа заволновалась{116}. Мужчин погнали пешком из Юзефува, и в этот момент из леса донеслись первые выстрелы. «После первых залпов этих евреев охватила тревога. Некоторые из них, рыдая, бросались на землю… В тот момент они, должно быть, догадались, что это стреляют по их оставшимся в городе семьям»{117}.

В сопровождении лейтенанта Бухмана и люксембуржцев из 1-й роты отобранные для работ мужчины прошли несколько километров до грузовой железнодорожной платформы. Там их уже ждали несколько вагонов, включая один пассажирский. Заключенных отправили на поезде в Люблин, а оттуда Бухман доставил их в лагерь. По словам Бухмана, вместо печально известного концлагеря в Майданеке[11] он привез их в другое место. Евреев там не ждали, сказал он, но администрация лагеря охотно согласилась их принять. В тот же день Бухман и его подчиненные вернулись в Билгорай{118}.

Тем временем гауптвахмистр Каммер с первоначально набранной командой стрелков из 1-й роты направился в лес, находившийся в нескольких километрах от Юзефува. Грузовики остановились на грунтовой дороге, шедшей вдоль опушки. В этом месте в глубь леса уходила тропа. Люди слезли с грузовиков и стали ждать.

Когда прибыл грузовик с первой группой евреев (примерно 35–40 человек), вперед вышло столько же полицейских. Каждый из них встал напротив своей жертвы, лицом к лицу. Потом, следуя за Каммером, полицейские и евреи двинулись по лесной тропинке. Они свернули с нее там, где указал капитан Волауф, который до этого весь день занимался поиском подходящих для расстрелов мест. Затем Каммер приказал евреям лечь на землю в ряд. Сзади к ним подошли полицейские. Приставив, как их учили, штыки ближе к затылку, они по команде Каммера одновременно выстрелили.

В это время на опушку леса прибыли другие полицейские 1-й роты, которым предстояло составить вторую расстрельную команду. Когда первая команда вышла из леса к месту выгрузки, вторая тем же путем повела своих жертв в лес. На этот раз выбранное Волауфом место находилось дальше по тропе, чтобы следующая группа обреченных не видела трупы расстрелянных до них. Евреев снова заставили лечь в ряд лицом вниз, и процедура расстрела повторилась в точности.

«Хождение» двух расстрельных команд в лес и из леса продолжалось весь день до темноты. Перерыв был сделан только на обед. После обеда кто-то «организовал» подвоз алкоголя для стрелков. К концу дня полицейские совершенно потеряли счет убитым. По выражению одного из них, так или иначе это было «огромное количество»{119}.

Когда рано утром Трапп делал свое предложение, о подлинной сути акции только-только объявили и времени на то, чтобы обдумать ответ, было очень мало. Буквально десяток полицейских воспользовались этой неожиданной возможностью, вышли вперед, сдали винтовки и, таким образом, легально избавили себя от участия в последующих убийствах. Возможно, многие просто не успели в полной мере осознать реальность того, что им предстоит – в частности, что их самих могут назначить в расстрельную команду. Но когда бойцов 1-й роты собрали на рыночной площади, проинструктировали относительно «правильного» выстрела в затылок и отправили в лес убивать, некоторые из них попытались воспользоваться упущенной возможностью. Один полицейский обратился к гауптвахмистру Каммеру, которого хорошо знал. Он честно признался, что полученное задание ему «отвратительно», и попросил поручить ему что-нибудь другое. Каммер пошел ему навстречу, приказав дежурить на опушке леса, где тот и провел весь день{120}. Еще несколько полицейских из числа хороших знакомых Каммера получили задание охранять дорогу, по которой двигались грузовики{121}. Спустя какое-то время после начала расстрелов к Каммеру обратилась другая группа полицейских, заявивших, что они так больше не могут. Он отпустил их из расстрельной команды, переведя в команду сопровождения грузовиков{122}. Двое полицейских совершили большую ошибку, обратившись вместо Каммера к капитану (и гауптштурмфюреру СС) Волауфу. Они сказали, что у них самих есть дети, поэтому они не могут дальше участвовать в расстрелах. Волауф резко отказал им, намекнув, что они могут лечь рядом с жертвами. Но во время обеденного перерыва Каммер освободил от расстрельных обязанностей не только этих двоих, но и еще нескольких полицейских старшего возраста. Их отослали обратно на рыночную площадь в сопровождении унтер-офицера, который доложил обо всем Траппу. Трапп отстранил их от дальнейшего участия в операции и разрешил раньше срока вернуться в казармы в Билгорай{123}.

Некоторые полицейские, не пытаясь отпроситься, искали другие способы уклониться. Унтер-офицерам, вооруженным автоматами, пришлось поручить так называемые «выстрелы милосердия», «потому что из-за волнения, а также намеренно [выделено мною. – К. Б.]» отдельные полицейские «стреляли мимо»{124}. Другие попытались уклониться еще раньше. Во время операции по зачистке некоторые бойцы 1-й роты спрятались в саду у католического священника и сидели там до тех пор, пока не испугались, что их отсутствие могут заметить. Вернувшись на рыночную площадь, они запрыгнули в грузовик, который отправлялся за евреями в соседнюю деревню. Так они надеялись объяснить свое отсутствие во время расстрелов{125}. Некоторые, не желая участвовать в облаве, просто околачивались на рынке{126}. Другие же, наоборот, старались максимально затянуть обыски домов, лишь бы не присутствовать на рыночной площади, где, как они опасались, их могут назначить в расстрельную команду{127}. Водитель, которому поручили отвозить евреев в лес, сделал только один выезд, после чего попросил освободить его от этого задания. «Вероятно, у него были слишком слабые нервы, чтобы и дальше возить евреев на расстрел» – так сказал другой шофер, который принял его грузовик, а вместе с ним и обязанность транспортировать жертв к месту их гибели{128}.

После того как полицейские из 1-й роты отправились в лес, 2-я рота осталась, чтобы завершить облаву и посадить евреев в грузовики. Когда из леса послышался первый залп, по рыночной площади пронесся ужасный вопль – люди поняли, какая участь им уготована{129}. Однако затем воцарилось безмолвие. По словам наблюдавших за этим немцев, жертвы проявили «невероятное» и «потрясающее» самообладание{130}.

Тем временем немецкие офицеры, напротив, начали нервничать. Становилось ясно, что, если они собираются завершить работу в тот же день, темп казней нужно ускорить. «Неоднократно слышались замечания вроде “Ничего не выходит!” или “Все идет слишком медленно!”»{131}. Трапп отдал новые распоряжения. 3-я рота снималась с постов оцепления вокруг деревни и направлялась на охрану рыночной площади. Полицейским 2-й роты лейтенанта Гнаде было приказано отправиться в лес и оказать помощь стрелкам. Гауптвахмистр Штайнмец из 3-го взвода еще раз дал своим людям возможность доложить, если они чувствуют, что не справятся. Этим предложением никто не воспользовался{132}.

Лейтенант Гнаде разделил свою роту на две группы и приказал им занять разные участки леса. Затем он посетил расположение 1-й роты Волауфа, чтобы воочию увидеть процесс казни{133}. Тем временем лейтенант Шеер и гауптвахмистр Хергерт* взяли 1-й взвод 2-й роты и нескольких полицейских из 3-го взвода и повели их к определенному месту в лесу. Шеер разделил своих людей на четыре группы, указал каждой участок для проведения расстрелов и отправил их обратно за евреями, которых им предстояло убить. На место прибыл лейтенант Гнаде и вступил с Шеером в жаркий спор, доказывая, что участки находятся недостаточно глубоко в лесу{134}. Каждая группа успела совершить три или четыре похода к сборному пункту и обратно и провести несколько расстрелов, прежде чем Шееру стало ясно, что процесс идет слишком медленно. Он спросил совета у Хергерта. «Тогда я предложил, – вспоминал Хергерт, – выделить двух человек из каждой группы, чтобы отводить евреев с пункта сбора к месту проведения казни, а остальные стрелки команды за это время могут перемещаться к следующей точке расстрела. Кроме того, эта точка каждый раз немного сдвигалась и, таким образом, становилась все ближе к пункту сбора на лесной дороге. Именно так мы и поступили»{135}. Предложение Хергерта заметно ускорило процесс казни.

В отличие от 1-й роты, полицейские из 2-й роты не получали никаких инструкций относительно того, как проводить расстрелы. Вначале они не использовали штыки для того, чтобы прицеливаться максимально точно, и, по замечанию Хергерта, было «много промахов», что «вело к ненужным ранениям у жертв». Один полицейский из взвода Хергерта также отметил сложности, мешавшие бойцам правильно целиться: «Сначала мы стреляли с руки. Если целились слишком высоко, череп просто разрывало. В результате мозги и кости разлетались во все стороны. Поэтому нас проинструктировали, что нужно приставлять острие штыка к шее»{136}. Однако, если верить Хергерту, использование примкнутых штыков не решило проблему: «При выстреле в упор, который требовался при таком методе, пуля попадала в голову жертвы по такой траектории, что часто весь череп или по крайней мере задняя часть черепной коробки разлеталась вдребезги, и повсюду разбрызгивалась кровь, осколки костей и мозги, пачкая самих стрелков»{137}.

Хергерт особо подчеркивал, что никому в 1-м взводе не предлагалось заранее отказаться от участия в акции. Но как только начались расстрелы, к нему и к Шееру стали обращаться полицейские, которые не могли стрелять в женщин или детей, и им давали другие задания{138}. Это подтвердил один из его подчиненных: «Во время казней распространился слух, что любой, кто больше не в состоянии это выносить, может доложить об этом. …Я сам принял участие примерно в десяти расстрелах, и мне пришлось убивать мужчин и женщин. Я просто не мог и дальше стрелять в людей, и это стало очевидно командиру моего взвода Хергерту, потому что под конец я раз за разом стрелял мимо. По этой причине он освободил меня от обязанностей стрелка. Других моих товарищей рано или поздно тоже освободили, так как они были просто не в силах продолжать»{139}.

Второй взвод лейтенанта Друккера и бо́льшая часть 3-го взвода гауптвахмистра Штайнмеца были направлены в другую часть леса. Как и в отряде Шеера, их разделили на маленькие группы от пяти до восьми человек, а не на большие по 35 или 40 человек, как в 1-й роте Волауфа. Полицейским приказали приставлять дула карабинов к позвонкам у основания шеи, но и здесь расстрелы вначале производились без использования штыков для прицеливания{140}. Результат просто ужасал. «Стрелки самым отвратительным образом оказались забрызганы кровью, мозгами и осколками костей. Все это было у них на одежде»{141}.

Разделяя подчиненных на небольшие группы, Друккер оставил около трети из них в резерве. В конечном счете в расстрелах должен был поучаствовать каждый, но он хотел обеспечить частую смену стрелков и разрешить «перекуры»{142}. Из-за постоянного хождения туда-сюда от грузовиков и обратно по пересеченной местности и частого чередования состав групп неизбежно перемешивался{143}. Неразбериха давала возможность снизить темп или даже избежать участия в расстрелах. Те, кто спешил выполнить приказ, успели расправиться с гораздо большим количеством жертв, чем те, кто всеми силами старался не торопиться{144}. После двух заходов один полицейский просто «ускользнул» из своей группы и остался у грузовиков на опушке леса{145}. Другому удалось и вовсе пропустить свою очередь побыть стрелком.

Подавляющее большинство участников расстрелов в Юзефуве, допрошенных после войны, служило в 3-м взводе 2-й роты. Именно благодаря их показаниям мы можем получить самое полное представление о том, как казни влияли на исполнителей и какова была доля тех, кто отказывался от участия в расстрелах уже в ходе акции.

Ганс Деттельман*, 40-летний парикмахер, был назначен Друккером в расстрельную команду. «На первой казни я просто не мог выстрелить в свою жертву, поэтому я отошел в сторону и попросил… лейтенанта Друккера найти мне замену». Деттельман заявил лейтенанту, что у него «очень слабая натура», и Друккер его отпустил{147}.

Вальтер Нихаус*, бывший торговый представитель табачной компании «Реемтсма», в свой первый заход был поставлен в пару с пожилой женщиной. «После того как я застрелил эту женщину, я пошел к Тони [Антону] Бентхайму* [своему гауптвахмистру] и сказал ему, что не могу проводить дальше казни. Мне нельзя было больше участвовать в расстрелах… мои нервы были измотаны до предела этим единственным расстрелом»{148}.

Августу Цорну* в качестве первой жертвы достался очень пожилой мужчина. Цорн вспоминал, как этот старик…

Георг Кагелер*, 37-летний портной, справился только при первом заходе. «После того как я произвел первый расстрел, в точке выгрузки мне в качестве жертв для следующего расстрела выделили мать с дочерью. Завязав с ними разговор, я узнал, что они немцы из Касселя, и после этого я решил больше не участвовать в казнях. Все это дело теперь казалось мне настолько отвратительным, что я вернулся к командиру взвода, сказал ему, что я болен, и попросил освободить меня от участия в акции». Кагелера отправили охранять рыночную площадь{150}. Ни его разговор с жертвами перед казнью, ни полученная им информация о том, что в Юзефуве находятся немецкие евреи, не были чем-то единичным. Шимке – тот, кто первым отказался участвовать в расстрелах, – на рыночной площади наткнулся на еврея из Гамбурга. То же самое случилось еще с одним полицейским{151}. А еще один вспоминал, что первый расстрелянный им еврей был ветераном Первой мировой войны из Бремена, имел боевые награды и тщетно умолял пощадить его{152}.

Франц Кастенбаум*, который ранее на допросе утверждал, что ничего не помнит об убийствах евреев в Польше, неожиданно явился без вызова в Государственную прокуратуру Гамбурга, ведущую расследование деятельности 101-го резервного полицейского батальона. Он рассказал, что был одним из семи или восьми участников расстрельной команды. Они отводили жертв в лес и в упор стреляли им в затылок. Эта процедура повторялась, пока дело не дошло до четвертой жертвы.

Затем Кастенбаум вернулся на опушку, сел за руль пустого грузовика и поехал обратно на рыночную площадь. Он не получил никакого взыскания. Его отсутствие осталось незамеченным, так как расстрельные команды уже перемешались и их состав был произвольным. Как он объяснил следователю, он пришел дать эти показания, потому что после того, как попытался скрыть свое участие в расстрелах, совершенно потерял покой{153}.

Большинство тех, кому расстрелы казались невыносимыми, прекращали свое участие еще на ранней стадии{154}. Но так было не со всеми. Стрелки одной из команд успели расстрелять по 10–20 человек каждый, прежде чем попросили сменить их. Как пояснил один из них, «я попросил о замене в первую очередь потому, что тот, кто стоял рядом со мной, стрелял просто ужасно. Судя по всему, он каждый раз задирал мушку слишком высоко, из-за чего его жертвы получали страшные раны. Очень часто у них целиком отрывало заднюю часть черепа, и повсюду разбрызгивались мозги. Я просто не мог больше на это смотреть»{155}. В точке выгрузки гауптвахмистр Бентхайм наблюдал, как люди выходили из леса, покрытые кровью и ошметками мозгов, взвинченные и морально надломленные. Тем, кто просил о замене, он советовал «потихоньку» вернуться на рыночную площадь{156}. В результате там полицейских становилось все больше{157}.

Как и в случае с 1-й ротой, оставшимся в лесу полицейским под командованием Друккера и Штайнмеца, которые продолжали расстрелы, привезли алкоголь{158}. Долгий летний день подходил к концу, начинало темнеть, а смертоносное задание еще не было выполнено. Стрельба становилась все более неорганизованной и лихорадочной{159}. Лес был завален трупами, и все труднее становилось найти свободное место для новых партий расстреливаемых{160}. Когда в районе девяти вечера (примерно через 17 часов после того, как 101-й резервный полицейский батальон прибыл на окраины Юзефува) наконец стемнело и были убиты последние жертвы, полицейские вернулись на рыночную площадь и приготовились ехать в Билгорай{161}. Никто не составил планов по захоронению трупов, и убитых просто оставили лежать в лесу. Официального сбора одежды и ценностей не проводилось, хотя как минимум некоторые из полицейских смогли разжиться часами, ювелирными украшениями и деньгами, принадлежавшими их жертвам{162}. Груду вещей, которые евреям приказали оставить на рынке, просто сожгли{163}. Перед тем как полицейские залезли на грузовики, чтобы покинуть Юзефув, откуда-то появилась десятилетняя девочка. На голове у нее была кровь. Ее привели к Траппу, тот взял ее на руки и сказал: «Ты останешься в живых»{164}.

В казармы полицейские вернулись подавленными, злыми, ожесточенными и потрясенными{165}. Они мало ели, но много пили. Командование не поскупилось на алкоголь, и многие полицейские сильно напились. Во время обходов майор Трапп пытался успокоить и приободрить их, вновь перекладывая ответственность на вышестоящее начальство{166}. Но ни выпивка, ни утешения Траппа не могли смыть переполнявшее этих людей ощущение позора и ужаса. Трапп просил подчиненных не разговаривать о произошедшем{167}, но в такой просьбе не было нужды. Те, кто не был в лесу, не желали ничего знать{168}, а те, кто там был, не имели желания рассказывать – ни тогда, ни позднее. По молчаливому соглашению бойцы 101-го резервного полицейского батальона просто не обсуждали события в Юзефуве. «На эту тему было наложено табу»{169}. Но попытки подавить воспоминания днем не могли избавить от кошмаров ночью. В первую же ночь после возвращения из Юзефува один полицейский проснулся от того, что во сне выстрелил в потолок казармы{170}.

Через несколько дней после Юзефува батальон, можно сказать, чудом избежал участия в еще одной массовой казни. Части 1-й и 2-й рот под командованием Траппа и Волауфа вошли в Александрув – «деревню одной улицы», дома которой вытянулись на 12 километров вдоль дороги западнее Юзефува. В результате облавы было схвачено некоторое количество евреев, и полицейские, как и сами евреи, боялись, что вот-вот состоится новая казнь. Однако после некоторых колебаний акцию свернули, и Трапп разрешил схваченным вернуться в свои дома. Один полицейский в красках описывал, «как некоторые евреи упали на колени перед Траппом, пытаясь поцеловать ему руки и ноги. Но Трапп не допустил этого и отвернулся». Полицейские вернулись в Билгорай, так и не получив объяснения этому странному повороту событий{171}. 20 июля, ровно через месяц после отправления из Гамбурга и спустя неделю после массового убийства в Юзефуве, 101-й резервный полицейский батальон отбыл из Билгорая. Его передислоцировали на север округа Люблин.

Из почти 500 человек, действовавших в Юзефуве, лишь десяток инстинктивно откликнулись на предложение Траппа выйти из строя и не участвовать в предстоящем массовом убийстве. Почему же людей, в самом начале заявивших о своем нежелании участвовать в расстрелах, оказалось так мало? Отчасти это объясняется внезапностью. Полицейских не предупредили заранее и не дали времени все обдумать, карательная акция в Юзефуве стала для них неожиданностью{172}. Те, кто оказался неспособен мгновенно отреагировать на предложение Траппа, упустили этот шанс{173}.

Не менее важную роль, чем отсутствие времени на размышление, сыграло стадное чувство – глубинное самоотождествление людей в униформе со своими товарищами и мощная потребность не отрываться от коллектива, нарушая строй. Батальон лишь недавно был полностью укомплектован, и многие бойцы плохо знали друг друга. Узы боевого братства еще не сформировались полностью. Несмотря на это, тем утром в Юзефуве сам факт выхода из строя означал дезертирство и признание себя «слабаком» или «трусом». Кто бы «осмелился», как выразительно заявил один из полицейских, «потерять лицо» перед всем строем?{174} «Если меня спросят, почему я вообще стрелял вместе со всеми, – сказал другой полицейский, который после нескольких заходов попросил отстранить его от убийств, – я отвечу, что никто не хочет прослыть трусом». «Одно дело, если ты отказываешься в самом начале, – добавил он, – и совсем другое, если ты уже начал стрелять, а потом не смог продолжить»{175}. Еще один полицейский – видимо, лучше понимающий, в чем заключается истинная смелость, – просто сказал: «Я струсил»{176}.

Большинство допрошенных полицейских утверждали, что у них не было выбора. Ознакомившись с другими показаниями, многие не стали отрицать того, что Трапп действительно сделал такое предложение, но при этом они говорили, что не услышали эту часть речи или не помнили ее. Некоторые попытались подойти к вопросу о выборе, но не смогли подобрать слова. Это было совсем другое время и место. Они как будто находились на другой политической планете, и политические ценности и лексикон 1960-х годов были бесполезны для объяснения ситуации, в которой они пребывали в 1942 году. Один полицейский, признавшийся в том, что успел убить 20 человек, прежде чем отказался от дальнейшего участия в расстрелах, описывал свое душевное состояние тем утром 13 июля совершенно нетипичным образом: «Я думал, что смогу справиться с ситуацией и что без меня евреи все равно не избегнут своей участи… По правде говоря, в тот момент мы вообще об этом не задумывались. Лишь спустя годы некоторые из нас по-настоящему осознали, что там произошло… Лишь много позже меня впервые посетила мысль, что все это было неправильно»{177}.

Помимо очень простой рационализации – индивидуальный отказ от участия в расстрелах в любом случае не повлиял бы на судьбу тех евреев, – полицейские придумывали и другие оправдания своим действиям. Пожалуй, самое поразительное объяснение представил 35-летний металлург из Бремерхафена:

Весь смысл этого заявления и значение слов, подобранных бывшим полицейским, невозможно до конца оценить, если не знать, что немецкое слово «избавить» (erlösen) в религиозном контексте также означает «искупить» или «спасти». Тот, кто «избавляет», тот Erlöser – Спаситель или Искупитель!

В том, что касается мотивации и осознанности действий, самым вопиющим упущением во время допросов был отказ от какого-либо обсуждения антисемитизма. Следователи по большей части не углублялись в эту тему. Точно так же и сами допрашиваемые, будучи потенциальными обвиняемыми, по понятным причинам не спешили с откровенными комментариями. За редкими исключениями тема антисемитизма в целом не поднималась. Что совершенно ясно, так это то, что репутация в глазах товарищей значила для полицейских гораздо больше, чем ощущение какой-либо человеческой связи с жертвами. Евреи находились вне круга их человеческих обязательств и ответственности. Разумеется, такое четкое разделение на «мы» и «они», на товарищей и врагов – совершенно обычное дело на войне.

Складывается впечатление, что полицейские 101-го резервного батальона если и не полностью усвоили антисемитские идеи режима, то как минимум согласились с расхожим отождествлением еврея с образом врага. Майор Трапп в своей утренней речи воззвал именно к этому обобщенному представлению о евреях как о представителях вражеской стороны. Расстреливая еврейских женщин и детей, бойцы должны помнить, что во время бомбежек Германии враг убивает немецких женщин и детей.

Да, в самом начале из строя вышел десяток полицейских, решивших избежать участия в предстоящем массовом убийстве, но гораздо больше было тех, кто либо постарался найти менее заметный способ уклониться от участия в расстрелах, либо попросил отпустить их из расстрельных команд уже после начала акции. Точно подсчитать, сколько полицейских оказались в этих двух категориях, невозможно, но оценка в 10–20% от общего числа направленных в расстрельные команды выглядит вполне разумной. Гауптвахмистр Хергерт, например, признался, что отпустил не меньше пяти человек из своей команды численностью в 40 или 50 стрелков. В группе Друккера – Штайнмеца, из состава которой после войны было допрошено больше всего участников, мы можем назвать по именам шестерых, сделавших не более четырех заходов, а затем отказавшихся продолжать, а также целое отделение численностью от пяти до восьми человек, которых освободили от участия значительно позже. Таким образом, число уклонистов и отказников нельзя назвать незначительным, но оно не должно затмевать тот факт, что по меньшей мере 80% назначенных в расстрельные команды продолжали расстреливать до тех пор, пока полторы тысячи евреев Юзефува не были убиты.

Подавляющее большинство тех, кто отказался уже в ходе акции, даже по прошествии 20 или 25 лет основным своим мотивом называли физическое отвращение от того, что им приходилось делать. При этом они ничего не говорили об этических или политических принципах. Учитывая образовательный уровень этих призванных из запаса полицейских, от них и не следовало ожидать формулирования абстрактных принципов. Однако это не означает, что их отвращение не было обусловлено инстинктивным гуманизмом, которому нацизм радикально противоречил и который он стремился преодолеть. Но сами эти люди, по-видимому, не осознавали противоречия между своими чувствами и сутью режима, которому они служили. Слабость, проявившаяся в неспособности продолжать расстрелы, разумеется, сказывалась на «производительности» и моральном духе батальона, но она не ставила под вопрос базовые дисциплинарные требования полиции и авторитет режима в целом. И действительно, выступая перед руководством СС в Позене (Познани) 4 октября 1943 года, Генрих Гиммлер лично санкционировал терпимое отношение к подобной слабости. Превознося повиновение как одну из главных добродетелей каждого члена СС, он в качестве исключения прямо отметил тех, «у кого нервы не выдержали, кто оказался слаб. В таком случае можно сказать: хорошо, уходите на пенсию»{179}.

Возражения по политическим или этическим мотивам, четко осознаваемым полицейскими как таковые, были относительно редки. Один полицейский заявил, что он решительно отвергал нацистские меры против евреев, так как был активным членом Коммунистической партии и, следовательно, противником национал-социализма в целом{180}. Другой сказал, что он выступал против расстрелов евреев, так как на протяжении многих лет был социал-демократом{181}. Третий рассказал, что нацисты считали его «политически ненадежным» и «недовольным режимом», но своих политических взглядов не уточнил{182}. Несколько человек обосновали свою позицию, в частности, враждебным отношением к антисемитизму правящего режима. «Такое отношение у меня сложилось еще в Гамбурге, – сказал один бывший садовник, – потому что из-за уже проведенных там антиеврейских акций я потерял большую часть своих клиентов»{183}. Еще один полицейский, не вдаваясь в подробности, просто назвал себя «большим другом евреев»{184}.

Два человека, которые подробнее других объяснили свой отказ от участия в акции, подчеркивали тот факт, что они не питали никаких карьерных амбиций и поэтому имели бо́льшую свободу действий. Один полицейский легко смирился с возможными негативными последствиями своего поступка, потому что, по его словам, он не был профессиональным полицейским и не собирался им становиться. «Я был самостоятельным квалифицированным мастером, и дома у меня было свое дело… меня совершенно не заботило то, что моя карьера полицейского не удастся»{185}.

Лейтенант Бухман в обоснование своего отказа сослался на этическую позицию. Будучи офицером запаса и гамбургским предпринимателем, он просто не мог стрелять в беззащитных женщин и детей. Однако и он, объясняя отличие своего положения от положения других офицеров батальона, делал акцент на экономической независимости. «Я был несколько старше остальных и к тому же числился офицером запаса, так что новое звание или продвижение по службе не имели для меня особого значения, ведь дома у меня была процветающая фирма. Ротные командиры… напротив, были молодыми людьми и профессиональными полицейскими, желающими чего-то достичь». Но, кроме того, Бухман признался во взглядах, которые нацисты, без сомнения, заклеймили бы как «космополитические» и проеврейские. «Благодаря своему опыту в бизнесе, особенно с учетом международных связей, я приобрел более широкий кругозор. Вдобавок, занимаясь предпринимательством, я познакомился со многими евреями»{186}.

Горечь и возмущение от того, что их заставили сделать в Юзефуве, испытывали почти все в батальоне, даже у те, кто участвовал в расстрелах весь день. Полицейский, выкрикнувший в лицо гауптвахмистру первой роты Каммеру: «Я сойду с ума, если мне придется снова этим заниматься», выразил то, что чувствовали очень многие{187}. Но лишь немногие решились на что-то большее, чем жалобы, чтобы впредь избежать исполнения подобных приказов. Несколько полицейских старшего возраста, имевших очень большие семьи, воспользовались предписанием, по которому от них требовалось письменное согласие на несение службы в боевых условиях. Один из тех, кто не успел поставить подпись, теперь отказался это делать, а другой аннулировал свое согласие. Обоих в итоге отправили обратно в Германию{188}. Особенно резкой была реакция лейтенанта Бухмана. Он обратился к Траппу с просьбой о переводе в Гамбург и заявил, что без прямого личного приказа самого Траппа впредь не станет принимать участие в карательных акциях против евреев. В конце концов он написал прошение об отзыве в Гамбург, ссылаясь на то, что «не подходит» для выполнения определенных, «чуждых полиции» задач, поставленных перед его подразделением в Польше{189}. Бухману пришлось ждать до ноября, но его старания в конечном итоге увенчались успехом: его перевели.

Таким образом, проблема, с которой столкнулись Трапп и его вышестоящее начальство в Люблине, заключалась не в этических или политических возражениях со стороны отдельных полицейских батальона, а во всеобщей деморализации, охватившей как тех, кто расстреливал до конца, так и тех, кто не смог этого выдержать. Прежде всего это была реакция на ужас самого процесса убийств. Если 101-й резервный полицейский батальон и дальше планировалось использовать в качестве живой силы для реализации «окончательного решения» на территории округа Люблин, психологическую нагрузку на его бойцов необходимо было учитывать и каким-то образом облегчать.

В дальнейшем в их деятельность были внесены два важных изменения, которые (с некоторыми заметными исключениями) стали регулярной практикой. Во-первых, последующие операции 101-го резервного полицейского батальона по большей части ограничивались зачистками гетто и депортациями, а не расправами на месте. Благодаря этому полицейские были избавлены от кошмара непосредственного участия в массовых убийствах, которые теперь проводились в лагере смерти в Треблинке (именно туда отправляли депортированных из северной части округа Люблин). Во-вторых, притом, что процесс депортации сам по себе сопровождался насилием, без которого невозможно было бы загнать людей в поезда смерти, а также убийством тех, кто не мог самостоятельно дойти до места погрузки, такие акции, как правило, проводились совместными силами 101-го резервного полицейского батальона и травниковцев – прошедших подготовку в СС вспомогательных отрядов из граждан СССР, которых набирали в лагерях военнопленных и которым во время зачисток и депортаций обычно поручали самую неприглядную работу.

Озабоченность психологическим состоянием личного состава после акции в Юзефуве представляется самым правдоподобным объяснением загадочного инцидента в Александруве, который произошел через несколько дней. Возможно, Траппа заверили, что в этот раз расстрелами займутся травниковцы, а когда в назначенное время те не появились, он приказал отпустить евреев, схваченных его подчиненными в ходе облавы. Если кратко, то психологическая поддержка, необходимая для включения 101-го резервного полицейского батальона в процесс массовых убийств, должна была заключаться в разделении обязанностей: большую часть жертв убивали в лагере смерти, а самая неприятная часть «грязной работы» на месте поручалась травниковцам. Этих изменений оказалось достаточно, чтобы дать личному составу 101-го резервного полицейского батальона постепенно привыкнуть к своей роли в «окончательном решении». Когда вновь пришло время убивать, полицейские уже не «сходили с ума». Напротив, они стали еще более эффективными и бесчувственными палачами.

Еще до 13 июля, когда произошло массовое убийство в Юзефуве, был отдан приказ о передислокации полицейских батальонов, размещенных в округе Люблин{190}. Округ делился на три «сектора безопасности» – северный, центральный и южный. 101-й резервный батальон был направлен в северный, включавший районы (Kreise) Пулавы, Радзынь и Бяла-Подляска. 2-ю роту направили в Бялу-Подляску, где ее командир лейтенант Гнаде устроил свой штаб прямо в здании районной администрации. 1-й взвод распределили по деревням Пищац и Тучна к юго-востоку, 2-й взвод разместился южнее, в Вишнице, а 3-й взвод – на юго-западе в Парчеве, который, строго говоря, относился уже к соседнему Радзыньскому району.

К «окончательному решению еврейского вопроса» в Бяло-Подляском районе приступили 10 июня 1942 года: в тот день 3000 евреев из Бялы отправили в Собибор. Сотни евреев из более мелких поселений собрали в деревне Ломазы, находившейся на полпути между Бялой и деревней Вишнице{191}. После этого массовые убийства временно приостановились, пока на место не прибыла 2-я рота лейтенанта Гнаде. Евреям из деревни Ломазы предстояло стать жертвами первой карательной акции, порученной 101-му резервному полицейскому батальону и подразделению травниковцев. 2-я рота должна была обеспечить проведение облавы, а травниковцы – предоставить стрелков, чтобы таким образом снизить психологическую нагрузку на немецких полицейских, которую те уже испытали в Юзефуве.

В первые дни августа непосредственно в Ломазах разместилось одно отделение 3-го взвода (числом от 15 до 18 человек) под командованием гауптвахмистра Генриха Бекемайера*. Группа Бекемайера (ставшая известной под этим названием) провела несколько небогатых событиями недель в деревне, население которой наполовину состояло из поляков, а наполовину из евреев. Хотя евреи жили отдельно от поляков, их часть деревни не была огорожена и не охранялась{192}. Немецкие полицейские были расквартированы в здании школы, находившейся в еврейской части.

16 августа, всего за день до предстоящей карательной акции, Генриху Бекемайеру позвонил лейтенант Гнаде и сообщил ему, что следующим утром состоится «переселение» евреев, так что к 4 часам его люди должны быть наготове. Бекемайеру было ясно, что это значит{193}. В тот же день Гнаде вызвал в Бялу лейтенантов Друккера и Шеера. Их он также известил (как утверждается, в присутствии офицера СД) о назначенной на следующий день акции, которую предстояло провести совместно с СС. Всех проживавших в деревне евреев необходимо было расстрелять{194}. Полицейским 2-го взвода в соседней деревне Вишнице выделили грузовики, которые утром должны были заранее – за полчаса – доставить их на место{195}. На 1-й взвод грузовиков не хватило, поэтому у польских крестьян реквизировали конные подводы, и полицейские ехали на них всю ночь, чтобы успеть к раннему утру в Ломазы{196}.

В Ломазах Гнаде провел встречу со своими унтер-офицерами, которым было дано распоряжение зачистить еврейскую часть и собрать всех евреев в школьном дворе. Им сообщили, что расстрелами займутся «хиви» из числа травниковцев, а полицейские по большей части останутся в стороне. При этом облаву требовалось проводить «так, как это делалось раньше», т. е. тех, кто был не в состоянии добраться до сборного пункта, – малолетних детей, стариков, больных и немощных, – расстреливать на месте. Однако, по словам командира одного отделения, родители и на этот раз привели бо́льшую часть детей на сборный пункт. Как и в Юзефуве, в процессе зачистки полицейские то и дело сталкивались не просто с немецкими евреями, а конкретно с евреями из Гамбурга. Евреи быстро заполнили школьный двор и часть прилегающей к нему спортивной площадки. Облава, сопровождавшаяся стрельбой, но нечастой, завершилась всего за два часа{197}.

Собранным в Ломазах 1700 евреям приказали сесть на землю и ждать. Из них отобрали группу в 60–70 молодых мужчин, выдали им лопаты и заступы, посадили в грузовики и отвезли в лес. Несколько молодых евреев сумели выпрыгнуть из грузовиков на ходу и убежать. Еще один напал на немецкого унтер-офицера, чемпиона батальона по боксу, но тот быстро отправил своего отчаянного противника в нокаут. В лесу евреев заставили рыть могилу под массовое захоронение{198}.

В Ломазах же обреченные евреи и охранявшие их полицейские продолжали ждать, и это затянулось на несколько часов. В это время в город вступил отряд из 50 травниковцев-«хиви» под командованием немецкого офицера СС. «Я до сих пор помню, – рассказывал на допросе один полицейский, – что сразу по прибытии эти травниковцы устроили привал. Я видел, как вместе с едой они достали из вещмешков бутылки водки и начали их распивать». Эсэсовский офицер и Гнаде тоже выпили немало. Алкоголем несло и от прочих унтер-офицеров, но они, в отличие от двух командиров, не выглядели пьяными{199}. Для полицейских приготовили бутерброды{200}.

Когда могила была почти выкопана, а «хиви» и полицейские закончили трапезу, начался километровый марш смерти в сторону леса{201}. Часть полицейских уехала в лес на крестьянских подводах и снова оцепила местность{202}. Другие погнали туда евреев группами по 200–300 человек. Падавших на дороге просто расстреливали{203}. Но процесс затянулся, и было принято решение отправить всех оставшихся евреев в лес одной большой группой. У польских крестьян взяли веревки, связали их вместе и положили на землю вокруг собранных вместе евреев. Затем им приказали встать, поднять окружавшую их длинную веревку и двигаться в сторону леса.

Гауптвахмистр Тони Бентхайм рассказал о том, что было дальше:

Когда колонны пеших евреев оказывались в лесу, их разделяли на мужчин и женщин и направляли к одному из трех сборных участков. Там им приказывали раздеться. Женщинам разрешалось оставить на себе нижние рубашки. На одних участках мужчины были полностью раздеты, на других им позволяли остаться в исподнем. На каждом участке присутствовали полицейские, которым было поручено собирать одежду и ценные вещи. Их предупредили, что после акции они будут обысканы. Евреи подходили со своими узелками с одеждой и клали их в груду для досмотра. Затем складывали ценные вещи в большой ящик или клали их на расстеленное одеяло, после чего получали команду лечь лицом вниз и опять ждать, иногда часами, а в это время их неприкрытую кожу жгло жаркое августовское солнце{205}.

Из показаний большинства свидетелей следует, что лейтенант Гнаде был «нацистом по убеждениям» и антисемитом. К тому же он был непредсказуем – то учтивый и дружелюбный, то жестокий и пышущий злобой. Под влиянием алкоголя его худшие черты проявлялись особенно ярко, а по всем отзывам в тот день в Ломазах Гнаде был в стельку пьян. За время пребывания в Польше он превратился в алкоголика{206}. Растущая зависимость от спиртного у Гнаде не была чем-то из ряда вон выходящим. Как заметил один непьющий полицейский о других бойцах батальона, «большинство моих товарищей пили так много исключительно из-за частых расстрелов евреев, ведь такую жизнь просто нельзя было выносить на трезвую голову»{207}.

Если к пьянству Гнаде все успели привыкнуть, то склонность к садизму, которую он начал демонстрировать в Ломазах, была чем-то новым. Предыдущей осенью Гнаде посадил своих людей в Минске на уходящий ночной поезд, чтобы они не стали участниками казни евреев, которых он доставил туда из Гамбурга. В Юзефуве он тоже не выделялся на фоне других офицеров батальона особой жестокостью. Все изменилось в лесу у деревни Ломазы. Дожидаясь, пока евреи закончат копать могилу, Гнаде стал искать себе развлечение.

Когда к расстрелу все было готово, Гнаде начал выгонять евреев с участков для раздевания к могиле{209}.

Жертв небольшими группами заставляли пробежать сквозь строй охранников расстояние примерно в 30–50 метров{210}. Над могилой с трех сторон была высокая насыпь, а с четвертой к ней вел уклон, по которому и гнали людей. Придя в состояние опьяняющего возбуждения, «хиви» начали расстреливать их еще у спуска в могилу. «В результате тела евреев, которых убили первыми, завалили спуск. Поэтому некоторым евреям пришлось залезть в могилу и освободить проход от трупов. Туда тотчас загнали большое количество евреев, а “хиви” заняли позиции на земляных насыпях. Оттуда они принялись стрелять по своим жертвам»{211}. Могила постепенно заполнялась. «Евреям из следующих партий приходилось забираться все выше, а вскоре даже карабкаться через тех, кого расстреляли раньше, так как могила наполнилась трупами почти до краев»{212}.

«Хиви», нередко с бутылками в руках, а также Гнаде и офицер-эсэсовец напивались все сильнее и сильнее{213}. «Обер-лейтенант Гнаде стрелял из пистолета с насыпи, рискуя при этом свалиться в могилу, а офицер СД [так в тексте] сам полез в нее, как “хиви”, и стрелял оттуда, поскольку был так пьян, что уже не мог стоять на земляном валу». В могиле стала подниматься грунтовая вода, смешанная с кровью, и вскоре уже «хиви» стояли в ней по колено. Стрелков становилось все меньше, поскольку «хиви» один за другим впадали в пьяное оцепенение. Гнаде и офицер-эсэсовец начали пререкаться, причем так громко, что их слышали все в радиусе 30 метров от могилы. Эсэсовец кричал: «Твоя дерьмовая полиция вообще не стреляет!» Гнаде отвечал: «Отлично, тогда мои люди сейчас тоже начнут стрелять»{214}.

Лейтенанты Друккер и Шеер созвали своих унтер-офицеров и передали через них приказ сформировать расстрельные команды и приступить к казням так же, как это делали «хиви». По словам гауптвахмистра Хергерта, унтер-офицеры отказались от методов травниковцев, «потому что грунтовая вода уже поднялась выше чем на полметра. К тому же по всей площади могилы уже лежали – а точнее, плавали – трупы. Из того, что я помню, самым ужасным было то, что многие евреи при расстреле не получили смертельных ранений, но оказались погребены под телами следующих жертв, так и не дождавшись, пока их добьют из милосердия»{215}.

Унтер-офицеры решили, что казнь следует продолжить, разместив две расстрельные команды на противоположных краях могилы. Евреев заставляли ложиться рядами по обоим краям могильной ямы, а полицейские расстреливали их с противоположной стены. Из состава всех трех рот были сформированы команды численностью от восьми до десяти человек, которые чередовались друг с другом через каждые пять или шесть выстрелов. Часа через два «хиви» вышли из ступора и вновь приступили к расстрелам, сменив немецких полицейских. Около 19 часов стрельба закончилась, и евреи, которые выкопали могилу и которых все это время держали отдельно, засыпали ее. Затем расстреляли и их{216}. Тонкий слой земли над переполненной могилой какое-то время продолжал шевелиться{217}.

1-й и 2-й взводы вернулись в свое расположение в тот же вечер, но группа Бекемайера осталась в Ломазах. Через пару дней она провела в еврейской части деревни зачистку. Обыскивая подвалы, ища под половицами тайники, полицейские схватили еще около 20–30 евреев. Бекемайер доложил об этом по телефону Гнаде, и тот отдал приказ о расстреле. В сопровождении трех или четырех польских полицейских Бекемайер и его люди отвели евреев на опушку леса, заставили лечь на землю и убили выстрелами в затылок, вновь использовав штык для более точного прицеливания. Каждый сделал как минимум по одному выстрелу, кто-то стрелял дважды. Польскому старосте было приказано позаботиться о захоронении тел{218}.

Казнь в Ломазах – второй расстрел с четырехзначным количеством жертв, проведенный силами 101-го резервного полицейского батальона, – отличалась от расправы в Юзефуве несколькими важными особенностями. В Ломазах со стороны жертв, как кажется, было гораздо больше попыток к бегству{219}. Предположительно это объясняется тем, что молодых и крепких мужчин казнили вместе со всеми, а жертвы с самого начала яснее понимали, что их ждет. Но несмотря на все старания евреев укрыться или спастись бегством, процесс убийства, по сравнению с Юзефувом, стал гораздо эффективнее. Втрое меньше полицейских за вдвое меньший отрезок времени смогли расправиться с еще большим количеством жертв (1700 человек). Кроме того, удалось собрать ценные вещи и одежду, а от тел избавились, устроив массовое захоронение.

С точки зрения психологических последствий нагрузка на убийц сильно снизилась. Бо́льшую часть расстрелов проводили «хиви», которые не просто выпили после казни, чтобы забыться, но были пьяны с самого начала. По словам гауптвахмистра Бентхайма, его подчиненные были «вне себя от радости» оттого, что на этот раз им не пришлось стрелять самим{220}. Те, кому удалось избежать прямого участия в казни, кажется, вовсе не чувствовали себя соучастниками убийств. После Юзефува облава и охрана задержанных, которых предстояло убивать совсем другим людям, казались относительно невинными занятиями.

Но даже те полицейские, которым ближе к вечеру все-таки пришлось заменить «хиви» и в течение нескольких часов расстреливать самим, вспоминали об этом без тени того ужаса, который преобладал в их описаниях событий в Юзефуве. На этот раз полицейских не заставляли становиться лицом к лицу с жертвами. Личные узы, связывавшие жертву и палача, были разорваны. В Ломазах, в отличие от Юзефува, лишь один полицейский запомнил имя еврея, которого он застрелил{221}. Процесс казни стал обезличенным, к тому же из-за чередования стрелки избежали того ощущения непрекращающегося, бесконечного убийства, которое возникло у многих из них в Юзефуве. Прямое участие в убийствах было не только менее личным, но и более ограниченным по времени и масштабу. Сыграло свою роль и привыкание. Убив однажды, люди во второй раз уже не испытывали такого потрясения. К убийствам, как и ко многому другому, можно привыкнуть.

И еще один фактор резко отличал Ломазы от Юзефува, и, вполне возможно, он стал дополнительным психологическим «утешением» для полицейских. Дело в том, что на этот раз над ними не довлело «бремя выбора» – того выбора, который Трапп столь откровенно предложил им перед первой расправой. Никто не предоставлял возможности выйти из строя тем, кто чувствовал себя неспособным стрелять в людей. Никто не освобождал от этой работы тех, кто выглядел слишком потрясенным, чтобы продолжать. Каждый участник расстрельных команд выполнял свою часть работы согласно приказу{222}. Таким образом стрелявшим не пришлось жить с четким осознанием того, что у них была возможность уклониться от участия в казни.

Это не значит, что у людей совсем не было выбора, просто этот выбор им не предложили столь открыто и недвусмысленно, как в Юзефуве. Теперь, чтобы избежать соучастия в убийствах, им приходилось предпринимать усилия. Даже гауптвахмистр Хергерт, больше других настаивавший на том, что добровольцев не вызывали и что стрелять по очереди пришлось почти каждому полицейскому роты, допускал, что, возможно, некоторым удалось «незаметно удрать» в лес{223}. При этом, судя по всему, общее число уклонистов было невелико, ведь, в отличие от Юзефува, лишь двое во время допросов показали, что смогли найти способ не участвовать в казнях. Георг Кагелер утверждал, что входил в группу, которая дважды конвоировала евреев по пути из деревни в лес, после чего он «в общем-то “смылся”, чтобы не получить нового задания»{224}. Паулю Мецгеру* было приказано стоять во внешнем оцеплении на опушке леса. Его задачей было перехватывать евреев, которые в надежде спастись убегали с площадок, отведенных для раздевания. В Юзефуве после двух заходов на расстрел Мецгер «удрал», спрятавшись среди грузовиков. Теперь же, в Ломазах, ему навстречу внезапно выбежал еврей, и он пропустил беглеца. По воспоминаниям Мецгера, «обер-лейтенант Гнаде, который… к тому моменту был уже пьян, пытался выяснить, кто из часовых позволил еврею сбежать. Я не стал признаваться, и никто из моих товарищей не донес на меня. По причине опьянения обер-лейтенант Гнаде не смог провести расследование, так что к ответственности меня так и не привлекли»{225}.

Определенный риск в поступках Кагелера и Мецгера присутствовал, однако ни тот ни другой в результате никак не пострадали. Но большинство полицейских, похоже, даже не пытались избежать участия в расстрелах. В Ломазах исполнение приказов укрепляло естественное стремление не выделяться среди сослуживцев. Тут ситуация была намного проще, чем в Юзефуве, где полицейским позволили принимать решение об участии или неучастии, но тот, кто отказывался убивать, отделял себя от коллектива и считался «слабаком».

Трапп не только предложил выбор, но и задал тональность происходящего. «Нам поручена задача расстрелять евреев, а не избивать или мучить их», – объявил он{226}. Его собственные терзания в Юзефуве были очевидны для всех. Однако последующие карательные акции, как правило, проводились силами одной роты или взвода, а не всего батальона. Таким образом, именно командиры рот – в Ломазах это был Гнаде, – а не Трапп определяли стиль поведения, которого они ждали и требовали от своих подчиненных. Проявленный Гнаде беспричинный и чудовищный садизм был лишь одним примером его представлений о том, как должны проводиться подобные акции, но вскоре таких примеров стало больше. После казни Гнаде и эсэсовец, командовавший травниковцами, все еще пьяные, встретили на школьном дворе в Ломазах Тони Бентхайма, и Гнаде спросил: «Ну и сколько евреев ты застрелил?» Когда гауптвахмистр ответил, что ни одного, Гнаде презрительно бросил: «Другого я и не ждал. В конце концов, ты же католик»{227}. С таким командиром и с такими «помощниками», как травниковцы, полицейские из 2-й роты сделали в Ломазах важный шаг на пути превращения в закоренелых убийц.

Ломазы – небольшой населенный пункт, отстоящий далеко от железной дороги. К июню 1942 года там собралось много евреев, но вывезти их оттуда было сложно. Это и стало причиной массовой казни 17 августа. Однако же большая часть евреев с севера округа Люблин проживала в городках Радзынь, Лукув, Парчев и Мендзыжец, имевших железнодорожное сообщение. Поэтому в рамках реализации «окончательного решения» 101-й резервный полицейский батальон направили на зачистку гетто и депортацию евреев в лагерь смерти Треблинка, находившийся примерно в 110 километрах к северу от Радзыня, где размещался штаб батальона.

Первый поезд в Треблинку выехал из Варшавы вечером 22 июля 1942 года и прибыл в лагерь смерти утром следующего дня. С этого момента перевозка евреев из самой Варшавы и округа Варшава происходила ежедневно. В промежуток с 5 по 24 августа в Треблинку было также доставлено около 30 000 евреев из Радома и Кельце. Лагерь смерти работал уже на пределе, но нетерпеливый Глобочник принял решение о начале депортаций и с севера округа Люблин. Первыми жертвами стали евреи Парчева и Мендзыжеца, городков, находившихся в самом центре сектора, где действовал 101-й резервный батальон.

В Парчеве разместился 3-й взвод 2-й роты под командованием Штайнмеца (за исключением группы Бекемайера, которую откомандировали в Ломазы). В еврейском квартале Парчева, который не был огорожен колючей проволокой или стеной, проживало более 5000 человек. Однако отсутствие ограждения не означало, что местная еврейская община не подверглась дискриминации и унижениям со стороны немецких оккупационных властей. Как вспоминал Штайнмец, еще до прибытия полицейских в город главная улица была вымощена надгробиями с еврейского кладбища{228}. В начале августа от трех до пяти сотен парчевских евреев погрузили в конные подводы и под охраной полиции вывезли на пять или шесть километров в лес. Там их передали в распоряжение группы эсэсовцев. Полицейские уехали еще до того, как раздались выстрелы, и судьба этих евреев осталась им неизвестна{229}.

В городе прошел слух, что предстоит гораздо более массовая депортация, и многие евреи бежали в леса{230}. Однако большая их часть по-прежнему находилась в Парчеве, когда рано утром 19 августа, всего через два дня после карательной акции в Ломазах, туда прибыли полицейские 1-й и 2-й рот 101-го резервного полицейского батальона вместе с подразделением «хиви». Трапп сообщил подчиненным, что евреев нужно доставить на железнодорожную станцию, расположенную в двух-трех километрах от города. Не прямо, но и недвусмысленно он дал понять, что старых и слабых, неспособных самостоятельно дойти до станции, и в этот раз надлежит расстреливать на месте{231}.

2-я рота встала в оцепление, а 1-я провела облаву в еврейском квартале{232}. К полудню от рынка в направлении железнодорожной станции выдвинулась длинная колонна. В тот день было депортировано около 3000 проживавших в Парчеве евреев. Через несколько дней операция повторилась, но уже без участия «хиви», и остававшиеся в городе 2000 евреев были также отправлены в Треблинку{233}.

У полицейских депортации из Парчева не оставили особо ярких воспоминаний. Все прошло гладко, стрелять пришлось мало, а участие «хиви» в первой акции, похоже, не сопровождалось обычным для них пьянством и жестокостью. Их даже не посчитали нужным привлечь ко второй депортации – предположительно потому, что предстояло совсем немного «грязной работы». Полицейские не могли знать наверняка, куда отправляют евреев и что собираются с ними сделать, но «всем было ясно, – как признался Генрих Штайнмец, – что для евреев эти депортации означали смерть. Мы догадывались, что их убьют в каком-нибудь лагере»{234}. Избежав прямого участия в убийствах, полицейские 101-го резервного батальона, по всей видимости, не сильно переживали о дальнейшей судьбе этих евреев, хотя количество жертв депортаций из Парчева было больше, чем в Юзефуве и Ломазах, вместе взятых. Как говорится, с глаз долой – из сердца вон. И действительно, для некоторых полицейских из взвода Штайнмеца самым ярким воспоминанием было то, как их поставили в охранение на болотистом лугу к северу от Парчева, где они и простояли весь день с мокрыми ногами{235}.

Гораздо более запоминающимся событием для 101-го резервного полицейского батальона стала депортация 11 000 евреев из Мендзыжеца в Треблинку 25–26 августа{236}. В августе 1942 года Мендзыжец был самым крупным гетто Радзыньского района. Здесь проживало более 12 000 евреев, притом что в Лукуве их было 10 000, а в самом городе Радзынь – всего 6000. В июне 1942 года гетто на территории округа Люблин были выведены из-под управления гражданских властей и переданы в ведение СС. Отныне их судьбу решали люди, присланные из Радзыньского отделения полиции безопасности{237}.

Подобно Избице и Пяскам на юге округа Люблин, Мендзыжец стал «транзитным» гетто, куда собирали евреев с прилегающих территорий для последующей отправки в Треблинку. Чтобы принимать все новые партии депортируемых, гетто в Мендзыжеце нужно было периодически освобождать от проживающих. Первая и самая крупная такая «чистка» состоялась 25–26 августа в ходе совместной акции, в которой принимали участие 1-я рота, 3-й взвод 2-й роты и 1-й взвод 3-й роты 101-го резервного полицейского батальона, а также отряд «хиви» и полиция безопасности Радзыня{238}.

После того как в конце июля штаб батальона был переведен из Билгорая в Радзынь, полицейских 1-й роты разместили там же и, кроме того, в Коцке, Лукуве и Комарувке. Помимо них, в Радзыньском районе находился 1-й взвод 3-й роты (в городе Чемерники) и 3-й взвод 2-й роты (в Парчеве). Эти пять взводов были мобилизованы для участия в акции в Мендзыжеце. Часть полицейских прибыла туда еще ночью 24 августа (в том числе подразделение, сопровождавшее подводы с дополнительной партией евреев){239}. Большинство же под руководством гауптвахмистра Каммера собралось в Радзыне ранним утром 25 августа. Первоначальное отсутствие капитана Волауфа разъяснилось, когда колонна грузовиков остановилась у занимаемого им дома на выезде из города. Волауф и его молодая жена – на четвертом месяце беременности – в наброшенной на плечи шинели и в фуражке, вышли из дома и забрались в один из грузовиков. «Капитан Волауф сел впереди рядом с водителем, – вспоминал один полицейский, – а мне пришлось уступить свое место его жене»{240}.

До вступления в ряды 101-го резервного полицейского батальона капитан Волауф пережил несколько сложных моментов в своей карьере. В апреле 1940 года он в составе 105-го полицейского батальона был направлен в Норвегию, но через какое-то время их командир потребовал вернуть Волауфа на родину. Он отзывался о Волауфе как об энергичном и сообразительном, но совершенно недисциплинированном офицере с непомерным самомнением{241}. Волауфа отправили назад в Гамбург. Его следующий командир охарактеризовал его как человека, начисто лишенного интереса к службе в тылу, которого к тому же необходимо держать под строгим контролем{242}. Именно тогда, весной 1941 года, Волауф был направлен на службу в 101-й полицейский батальон, который только что вернулся из Лодзи. С этого момента его профессиональная карьера сделала крутой поворот. Всего через несколько месяцев Трапп – новый командир батальона – рекомендовал повысить Волауфа в звании и поручить ему командование ротой. Волауф по-солдатски храбр, энергичен, полон жизни и обладает лидерскими качествами, писал Трапп. Более того, он стремится действовать в соответствии с принципами национал-социализма и в том же духе воспитывает своих подчиненных. Он «готов в любое время безоговорочно идти до конца во имя национал-социалистического государства»{243}. Волауфу присвоили звание капитана, он возглавил 1-ю роту и стал заместителем командира батальона Траппа.

Подчиненным Волауф представлялся весьма напыщенным. По воспоминаниям одного из полицейских, он ездил в машине стоя, как генерал. Другой запомнил, что Волауфа пренебрежительно называли «маленький Роммель»{244}. Главный писарь 1-й роты упоминал о его энергичности, стремлении лично контролировать каждую мелочь в зоне своей ответственности и о способности во что бы то ни стало достигать поставленной цели{245}. Его строптивый взводный, лейтенант Бухман, признавал его гораздо более «прямой и искренней» личностью, чем лейтенант Гнаде (по общему мнению, не самый высокий образец для сравнения), и не считал его ярым антисемитом. Это был офицер, серьезно относившийся к своим обязанностям, но в первую очередь это был молодой человек, который совсем недавно женился и был поглощен романтическими чувствами{246}.

Внезапная отправка 101-го резервного полицейского батальона в Польшу застала Волауфа врасплох и расстроила свадьбу, назначенную на 22 июня. В конце месяца, едва прибыв в Билгорай, он принялся упрашивать Траппа разрешить ему короткую поездку назад в Гамбург, чтобы жениться, тем более что невеста уже была беременна. Трапп сперва отказал ему, но позднее все же предоставил специальный отпуск. 29 июня Волауф женился и успел вернуться в Польшу как раз к акции в Юзефуве. Когда его роту разместили в Радзыне, Волауф позаботился о том, чтобы молодая жена смогла приехать к нему на медовый месяц{247}.

Возможно, Волауф просто не мог вынести расставания с женой в самый разгар их медового месяца и поэтому привез ее с собой в Мендзыжец наблюдать за депортацией – во всяком случае, так предположил Бухман. Однако претенциозный и самовлюбленный капитан мог просто захотеть произвести впечатление на свою молодую жену, представ перед ней человеком, распоряжающимся жизнью и смертью польских евреев. Подчиненные явно склонялись ко второму, и их единодушной реакцией было возмущение и негодование оттого, что женщине позволили стать свидетельницей всех тех ужасов, которые они творили{248}. Полицейские 1-й роты, в отличие от своего капитана, все еще были способны испытывать стыд.

Когда колонна грузовиков с Волауфом, его женой и большей частью 1-й роты прибыла в Мендзыжец, находившийся менее чем в 30 километрах к северу от Радзыня, акция уже шла полным ходом. До полицейских донеслись звуки стрельбы и крики: «хиви» и полиция безопасности начали облаву. Полицейские остались ждать, а Волауф пошел получить распоряжения. Через полчаса он вернулся и раздал приказания личному составу роты. Некоторых отправили во внешнее оцепление, но большинству было велено заняться зачисткой гетто совместно с «хиви». Был отдан дежурный приказ расстреливать всех, кто попытается бежать, а также больных, старых и немощных – тех, у кого не было сил дойти до железнодорожной станции, находившейся сразу за городской чертой{249}.

Пока полицейские ждали возвращения Волауфа, им навстречу вышел офицер полиции безопасности, который, несмотря на ранний час, был уже в стельку пьян{250}. Очень скоро выяснилось, что «хиви» тоже пьяны{251}. Они вели настолько частый и беспорядочный огонь, что полицейским то и дело приходилось укрываться, чтобы не попасть под пули{252}. Полицейские «видели трупы застреленных евреев, которые валялись повсюду – на улицах и в домах»{253}.

Тысячи евреев, подгоняемых «хиви» и полицейскими, устремились на рыночную площадь. Здесь им пришлось сидеть на земле или на корточках, не имея возможности пошевелиться или встать на ноги. В тот очень жаркий августовский день, в разгар позднего лета, после нескольких часов ожидания многие теряли сознание и падали. Кроме того, избиения и расстрелы не прекращались и на рынке{254}. Как только стало припекать, фрау Волауф скинула шинель и осталась в платье, поэтому ее было хорошо видно: она с близкого расстояния наблюдала за происходящим на рыночной площади{255}.

Около двух часов дня охранникам из внешнего оцепления приказали явиться на рыночную площадь, а еще через час или два начался марш в сторону железнодорожной станции. «Хиви» и полицейские в полном составе были заняты тем, что гнали тысячи евреев к пункту назначения. И в этот раз то тут, то там слышались выстрелы. Евреев «с больными ногами», которые не могли идти дальше, расстреливали и оставляли валяться на обочине. Вдоль улицы, ведущей к станции, грудами лежали трупы{256}.

В самом конце обреченных ждало еще одно испытание, ведь им предстояла погрузка в поезд. Пока «хиви» и сотрудники полиции безопасности утрамбовывали по 120 или 140 человек в каждый вагон, полицейские резервного батальона стояли в охранении и наблюдали. Один из них позднее вспоминал:

После того как все вагоны были закрыты, полицейские 101-го батальона покинули место погрузки, не дожидаясь отправления поезда.

Очистка Мендзыжецкого гетто была крупнейшей операцией по депортации, проведенной батальоном за все время своего участия в реализации «окончательного решения». Лишь тысяче евреев Мендзыжеца выдали временные разрешения на работу и позволили остаться в гетто до тех пор, пока их не заменят поляками{258}. Следовательно, под депортацию подпадало 11 000 человек. Полицейские знали, что во время операции были застрелены «многие сотни» евреев, но, разумеется, не знали точных цифр{259}. Однако те из выживших, кто собирал и хоронил трупы, насчитали 960 человек{260}.

Даже по нацистским меркам 1942 года депортация из Мендзыжеца проводилась с исключительной жестокостью. В период с 22 июня по 21 сентября того года из Варшавы было депортировано около 300 000 евреев. За те же два месяца общее количество евреев, погибших от огнестрельных ран, официально составило 6687 человек{261}. Таким образом, в Варшаве соотношение расстрелянных на месте и депортированных составляло приблизительно 2 к 98. В Мендзыжеце это соотношение выглядело как 9 к 91. Евреи Мендзыжеца не были «овцами, покорно бредущими на бойню». Их туда гнали с поистине невообразимой беспощадностью, что отпечаталось в памяти даже у все больше черствевших участников акции из 101-го резервного полицейского батальона. Это был не тот случай, о котором можно было бы сказать «с глаз долой – из сердца вон».

Чем же объясняется такая разница между относительно спокойными и потому незапомнившимися депортациями из Парчева и акцией в Мендзыжеце, притом что их разделяла всего неделя? Со стороны немцев ключевым фактором было численное соотношение преступников и жертв. На более чем 5000 евреев Парчева у немцев приходилось две роты полиции порядка и подразделение «хиви» численностью от 300 до 350 бойцов. В Мендзыжеце для депортации вдвое большего числа евреев немцы задействовали пять взводов полиции порядка, силы местного отделения полиции безопасности, а также подразделение «хиви» – всего 350 или 400 человек. Чем выше была нагрузка на участников зачистки гетто, тем больше жестокости и насилия они проявляли при выполнении задания.

Поспешная попытка Глобочника начать депортации в Треблинку из северных районов округа Люблин на фоне продолжающихся депортаций из округов Варшава и Радом привела к тому, что пропускная способность лагеря смерти была превышена. В конце августа там скопилось огромное количество заключенных, которых еще только предстояло убить, и трупов, от которых невозможно было быстро избавиться. Перегруженная машина смерти вышла из строя. Депортации из округов Варшава, Радом и Люблин были временно приостановлены, в частности отменен поезд, который начиная с 28 августа должен был совершить две поездки из Лукува в Треблинку{262}. Глобочник вместе с подчиненным ему инспектором лагерей уничтожения Кристианом Виртом срочно прибыл в Треблинку для проведения реорганизации лагеря. Из Собибора (который из-за ремонта железнодорожной ветки практически бездействовал, принимая евреев только из ближайших к нему населенных пунктов) вызвали Франца Штангля и назначили новым комендантом. 3 сентября, после продлившейся целую неделю реорганизации, депортации в Треблинку возобновились – сначала из Варшавы, а в середине сентября и из Радома. Тем временем личный состав 101-го резервного полицейского батальона наслаждался короткой передышкой. На севере округа Люблин массовые убийства возобновятся лишь в конце сентября.

Незадолго до возобновления программы депортаций в округе Люблин 101-й резервный полицейский батальон принял участие в нескольких массовых расстрелах в северной части сектора. Первой стала карательная акция в деревне Серокомля, расположенной примерно в девяти километрах к северо-западу от Коцка. В мае 1940 года Серокомля уже пережила одну расправу, бывшую делом рук этнических немцев из отрядов так называемой «самообороны» (Selbstschutz). Эти подразделения создавались на территории оккупированной Польши осенью 1939 и весной 1940 года под руководством Людольфа фон Альвенслебена, близкого друга Генриха Гиммлера. Проведя серию карательных операций, включая ту, что произошла в Серокомле, «самооборона» была преобразована в «особую службу» (Sonderdienst) и передана под начало местных районных глав гражданской администрации{263}.

В сентябре 1942 года немцы вновь наведались в Серокомлю. Взвод лейтенанта Бранда из 1-й роты базировался в близлежащем Коцке. Бранд приказал гауптвахмистру Гансу Келлеру с десятью бойцами провести облаву на евреев на выселках вокруг Серокомли и доставить их в деревню{264}. Рано утром 22 сентября взвод Бранда выехал из Коцка и остановился в ожидании на перекрестке к северо-западу от города. Вскоре к ним присоединились другие части 1-й роты под командованием капитана Волауфа, прибывшие из Радзыня, что в 20 километрах к северо-востоку, а также 1-й взвод 3-й роты под командованием лейтенанта Петерса, размещавшийся в Чемерниках, в 15 километрах восточнее. Общее командование принял Волауф, и полицейские резервного батальона двинулись в Серокомлю.

Перед самой деревней Волауф остановил колонну и раздал приказы. На двух холмах на окраине поселения, откуда можно было держать под наблюдением всю территорию, установили пулеметы. Нескольким полицейским из взвода Бранда поручили оцепить еврейскую часть деревни, а остальных отправили проводить облаву{265}.

На тот момент Волауф еще ничего не сказал о казнях, кроме того что действовать нужно как обычно – непрямое, но понятное указание на то, что всех пытающихся спрятаться или бежать, а также неспособных самостоятельно передвигаться следует расстреливать на месте. Однако же взвод лейтенанта Петерса, который до этого держали в резерве, был отправлен меньше чем за километр от деревни на участок, где добывали гравий и куда сваливали отходы. Гауптвахмистру Келлеру, который мог наблюдать за перемещениями частей с высоты пулеметных точек на холмах, стало очевидно, что евреев Серокомли собираются расстреливать, хотя Волауф говорил полицейским лишь о «переселении».

К 11 утра все еврейское население Серокомли – около 200–300 человек – было собрано в одном месте. Разгорался теплый солнечный день, и тут «внезапно» Волауф объявил, что всех евреев необходимо расстрелять{266}. К гравийному карьеру на помощь стрелкам из взвода лейтенанта Петерса отправили полицейских из 1-й роты под командованием гауптвахмистра Юриха*. Около полудня остальные полицейские 1-й роты приступили к конвоированию евреев, выводя их из деревни группами по 20–30 человек.

Во время акции в Юзефуве взвод лейтенанта Петерса стоял в оцеплении, поэтому его бойцы не попали в расстрельные команды. Не было их и в Ломазах, где расстрелы производила 2-я рота. Но в Серокомле пришел наконец их черед.

Без помощи опытных «хиви», как это было в Ломазах, Волауф организовал процесс по образцу расстрелов в Юзефуве. Евреев группами по 20–30 человек поочередно отводили к гравийным ямам, где их принимали такой же численности специальные команды Петерса и Юриха. Таким образом, каждый полицейский опять стоял лицом к лицу с тем, кого ему предстояло застрелить. На этот раз евреев не заставляли раздеваться, сбор ценных вещей не проводился. Не было и отбора пригодных к работе. Всех, независимо от возраста и пола, нужно было расстрелять.

Полицейские из расстрельных команд отводили назначенных им жертв на гребень одного из мусорных холмов, разбросанных по территории карьера, и выстраивали у края двухметрового обрыва спиной к себе. По команде полицейские с близкого расстояния стреляли им в затылки. Тела падали с обрыва вниз. После расстрела на то же место приводили следующую группу евреев, и тем перед смертью приходилось смотреть на растущую внизу гору трупов своих родственников и друзей. Лишь после какого-то количества расстрелов стрелки переходили на другое место.

Казни шли своим чередом, когда гауптвахмистр Келлер спустился с холма, где находились пулеметные гнезда, чтобы поговорить с гауптвахмистром Юрихом. Пока они вдвоем, стоя вблизи, наблюдали за расстрелами, Юрих жаловался на Волауфа. Капитан, отдав приказ начать это «дерьмо», сам «слинял» в Серокомлю и сейчас отсиживается в отделении польской полиции{267}. Лишенный возможности покрасоваться перед молодой женой, которая на этот раз с ним не поехала, Волауф, судя по всему, не горел желанием присутствовать при казнях. Впоследствии Волауф утверждал, что у него не сохранилось ни малейших воспоминаний об акции в Серокомле. Возможно, его мысли тогда уже были заняты предстоящей поездкой домой, в Германию, куда он хотел вернуться вместе с женой.

Расстрелы продолжались до 15 часов. Никто не озаботился захоронением трупов, и мертвецов просто оставили лежать в гравийных ямах. В Коцке полицейские сделали остановку, чтобы пообедать. Вечером, по возвращении в места расположения, им раздали выпивку{268}.

Через три дня после расправы в Серокомле гауптвахмистр Йобст* из 1-й роты, переодевшись в штатское и взяв в сопровождение только польского переводчика, отправился из Коцка на тайную встречу, которая должна была стать ловушкой для участника польского движения Сопротивления, скрывавшегося где-то между деревнями Серокомля и Тальчин. Ловушка успешно захлопнулась, и Йобст смог задержать разыскиваемого. Однако на обратном пути в Коцк через Тальчин полицейский попал в засаду и был убит. Польскому переводчику удалось спастись, и поздно ночью он добрался до Коцка с известием о гибели Йобста{269}.

Около полуночи гауптвахмистр Юрих по телефону связался со штабом батальона в Радзыне и доложил об убийстве Йобста{270}. У Келлера, разговаривавшего с Юрихом после звонка, сложилось впечатление, что в штабе не собираются проводить никаких карательных мероприятий в деревне. Однако вскоре из Радзыня перезвонил майор Трапп, сообщивший, что из Люблина поступил приказ расстрелять в качестве возмездия 200 человек{271}.

Ранним утром 26 сентября на том же самом перекрестке на окраине Коцка собрались те же самые подразделения, которые четырьмя днями ранее отправились с этого места в Серокомлю. На этот раз ими командовал не капитан Волауф, который к тому моменту отбыл в Германию. Вместо него операцией руководил лично майор Трапп, прибывший в сопровождении своего адъютанта лейтенанта Хагена и офицеров штаба батальона.

По прибытии в Тальчин всем полицейским 1-й роты показали тело гауптвахмистра Йобста, брошенное на улице на окраине поселка{272}. Все выходы из населенного пункта перекрыли, а его жителей-поляков заставили выйти из домов и собраться в здании школы. Многие мужчины успели покинуть деревню{273}, но оставшихся привели в школьный спортзал, после чего Трапп приступил к отбору жертв.

Очевидно, перед Траппом и лейтенантом Хагеном стояла задача не обострять слишком сильно отношения с местным населением, поэтому при проведении отбора они советовались с польским старостой. В результате их внимание привлекли лишь две категории поляков: прибывшие из других мест и временные жители Тальчина, с одной стороны, и «не имеющие достаточных средств к существованию» – с другой{274}. Как минимум один раз Трапп отправлял полицейского, чтобы успокоить женщин, которых держали в соседних классах, откуда доносились их рыдания и отчаянные крики{275}. В результате было отобрано 78 поляков мужского пола. Их отвели за пределы поселка и расстреляли. Как вспоминал один из немецких полицейских, жертвами стали только «беднейшие из бедных»{276}.

Часть полицейских с лейтенантом Бухманом вернулась прямиком в Радзынь, а другие остановились перекусить в Коцке. Посреди обеда они узнали, что убийства на сегодня еще не закончились. Судя по всему, Траппу, которому до выполнения нормы возмездия в 200 человек было еще далеко, пришла в голову остроумная мысль, как достичь нужной цифры, не испортив вконец отношения с местным населением. Вместо того чтобы расстрелять еще больше поляков в Тальчине, лучше расстрелять евреев из Коцкого гетто{277}.

Один из немецких полицейских – водитель, следовавший в Радзынь, – утверждал, что остановился у гетто на окраине города, чтобы предупредить о предстоящей акции{278}. Но для запертых в гетто людей такие предупреждения, конечно же, были совершенно бесполезны. Поисковые команды немецкой полиции вошли в гетто и стали хватать всех, кто им попадался, независимо от возраста и пола. Пожилых евреев, неспособных дойти до места казни, расстреливали тут же. Один полицейский позднее показал в суде: «Я должен был участвовать в облаве на евреев, но у меня и тут получилось просто слоняться по улицам. Мне совершенно не по душе были эти акции, и поэтому я не выдал на расстрел ни одного еврея»{279}.

Однако, как и прежде, те немногие, кто уклонился от участия в расправе, не могли помешать тем, кто отнесся к поставленной задаче со всей ответственностью. Пойманных обитателей гетто выводили из него и собирали в большом доме, который торцевой стороной выходил в обнесенный стеной двор. Группами по 30 человек евреев отводили во двор и заставляли лечь у стены. По приказу лейтенанта Бранда расстрел производили вооруженные автоматами унтер-офицеры. Тела оставили лежать до следующего дня, когда из гетто доставили рабочих, чтобы те похоронили покойников в братской могиле{280}. Майор Трапп немедленно доложил в Люблин о том, что в качестве возмездия за предательское нападение на Йобста в Тальчине казнено трое «бандитов», 78 польских «пособников» и 180 евреев{281}. По-видимому, человек, который рыдал во время массового убийства в Юзефуве и которого по-прежнему смущали неизбирательные казни поляков, больше не чувствовал никаких препятствий к тому, чтобы расстрелять почти две сотни евреев ради перевыполнения поставленной нормы.

Но если майор Трапп постепенно смирялся с ролью палача польского еврейства, лейтенанту Бухману это не удавалось. После Юзефува он сообщил Траппу, что впредь не будет участвовать в карательных акциях без прямого приказа от самого Траппа. Кроме того, он попросил о переводе. По сравнению с остальными у Бухмана было важное преимущество, позволявшее ему надеяться на удовлетворение своих просьб. Дело в том, что еще прежде, чем пройти офицерские курсы и стать лейтенантом запаса, Бухман служил у Траппа водителем. Это было в 1939 году, во время первой командировки батальона в Польшу. Таким образом, Бухман был личным знакомым Траппа и полагал, что тот «понимает» его и не станет «возмущаться» его позицией{282}.

Траппу не удалось сразу же выхлопотать для Бухмана перевод обратно в Германию, но он обеспечил лейтенанту защиту и удовлетворил его просьбу о неучастии в акциях против евреев. Бухман квартировал в Радзыне в том же здании, где размещался штаб батальона, так что было несложно изобрести такую процедуру взаимодействия, которая исключала бы случаи прямого «неисполнения приказа». Всякий раз, когда планировалась очередная карательная акция, приказы из штаба передавались непосредственно заместителю Бухмана гауптвахмистру Грунду*. Грунд спрашивал Бухмана, желает ли тот быть вместе со взводом во время очередной акции, лейтенант понимал, что предстоит очередная расправа, и отказывался. Таким образом, его не было в составе 1-й роты ни в Мендзыжеце, ни в Серокомле. Но события в Тальчине начинались не как акция против евреев, и Бухман находился в школе, когда Трапп проводил отбор среди поляков. Правда, последний не случайно отослал Бухмана обратно в Радзынь перед тем, как начались расстрелы евреев из Коцкого гетто.

В Радзыне Бухман не пытался скрывать свои чувства. Напротив, он «был возмущен тем, как обращались с евреями, и при каждой возможности открыто высказывал это»{283}. Окружающим было очевидно, что Бухман – «закрытый», «тонко чувствующий» человек, «типичный гражданский» без малейшей склонности к военной службе{284}.

Тальчин стал для Бухмана последний каплей. Вечером, когда он вернулся в расположение, дежурный хотел доложить ему, но Бухман «сразу же ушел в свою комнату и заперся в ней». Дежурный вспоминал: «Он не разговаривал со мной несколько дней, хотя мы хорошо друг друга знали. Он был очень зол и горько сетовал, говоря что-то вроде: “Больше я не стану заниматься этим дерьмом. Я сыт им по горло”»{285}. Но жалобами Бухман не ограничился. В конце сентября он подал рапорт напрямую в Гамбург, прося срочно перевести его на другое место службы. Он не мог больше заниматься этой «чуждой полиции» работой, которая поручалась его подразделению в Польше{286}.

Если Трапп терпел поведение Бухмана и защищал его, то реакция других полицейских батальона была смешанной. «Среди моих подчиненных многие понимали мою позицию, прочие же отпускали в мой адрес пренебрежительные замечания и смотрели на меня свысока»{287}. Но некоторые последовали его примеру и заявили ротному гауптвахмистру Каммеру, «что больше не могут и не желают принимать участие в подобных акциях». Каммер не стал составлять на них рапорт. Вместо этого он наорал на них, назвав «засранцами», которые «ни на что не годны». Однако по большей части он все же освободил их от участия в дальнейших карательных акциях{288}. Поступая так, Каммер следовал примеру Траппа, который тот показал с самого начала. Пока людей, готовых заниматься порученной им кровавой работой, хватало, гораздо проще было пойти навстречу Бухману и его подражателям, чем делать из этого проблему.

К концу сентября 1942 года 101-й резервный полицейский батальон успел принять участие в расстреле примерно 4600 евреев и 78 поляков. С его помощью около 15 000 евреев было депортировано в лагерь смерти в Треблинке. Эти цифры – результат восьми кровавых акций, проведенных на протяжении трех месяцев. В трех случаях – во время первой депортации из Парчева, расстрела в Ломазах и депортации из Мендзыжеца – полицейские действовали совместно с подразделениями «хиви» из числа травниковцев. Остальные пять акций – Юзефув, вторая депортация из Парчева, Серокомля, Тальчин и Коцк – проводились полицейскими самостоятельно.

В памяти участников эти акции не смешались: полицейские могли в подробностях описать каждую из них и довольно точно указать дату. Однако в период с начала октября по первые числа ноября 101-й резервный полицейский батальон резко активизировал деятельность. Акции следовали одна за другой, и в ходе операций по зачистке гетто Радзыня и окрестностей депортировались десятки тысяч евреев. Поэтому события этих недель очень сложно реконструировать. В воспоминаниях полицейских одна акция накладывалась на другую, границы между ними стирались. Они еще помнили какие-то особо яркие происшествия, но уже не могли встроить их в хронологическую последовательность отдельных операций. Моя реконструкция этой стремительной череды событий, с которой приходилось соотносить запутанные воспоминания полицейских, основана в первую очередь на исследованиях, проведенных сразу после войны польско-еврейским историком Татьяной Брустин-Беренштейн и Еврейским историческим институтом в Варшаве{289}.

В начале сентября в схему дислокации полиции порядка в округе Люблин были внесены изменения. Был создан четвертый сектор безопасности, включавший три района на восточной границе округа: Бяла-Подляска, Хрубешув и Хелм. Это позволило перевести 1-й и 2-й взводы 2-й роты Гнаде из района Бяла-Подляски в поселки Мендзыжец и Комарувка на севере Радзыньского района{290}.

В последнюю неделю сентября большая часть оставшихся в Бяла-Подляске евреев отправилась вслед за 2-й ротой: их схватили и перевезли в теперь уже почти пустое Мендзыжецкое гетто{291}. В сентябре и октябре «транзитное гетто» в Мендзыжеце «пополнялось» также за счет поселков Радзыньского района и, кроме этого, Комарувки, а также Вохыня и Чемерников маршрутом через Парчев{292}. Из всех этих перемещений полицейским запомнилась только Комарувка, где постоянно дислоцировался 2-й взвод 2-й роты{293}. Среди евреев Комарувки была женщина из Гамбурга, ранее владевшая кинотеатром – «Миллертор-Кино», в который часто ходил один из полицейских{294}. Вторым «транзитным пунктом» служило гетто в Лукуве, куда свозили евреев из других небольших поселений Радзыньского района{295}. Этот процесс, разумеется, был всего лишь зловещей прелюдией к новым поездам смерти, идущим в Треблинку, и началом систематической кампании по превращению северной части округа Люблин в территорию judenfrei – «свободную от евреев».

Координационным центром октябрьской «операции» в гетто Радзыньского района было местное отделение полиции безопасности под командованием унтерштурмфюрера Фрица Фишера. В июне 1942 года управление Радзыньским, Лукувским и Мендзыжецким гетто перешло в руки офицеров полиции безопасности{296}, но людские ресурсы на местах были крайне ограниченны. Радзыньское отделение и его филиал в Лукуве в общей сложности насчитывали около 40 сотрудников германской полиции безопасности и их «помощников» из числа этнических немцев. Помимо этого, в распоряжении Фишера на постоянной основе находилось подразделение из 20 «хиви», а общая численность жандармерии в Мендзыжеце, Лукуве и Радзыне составляла от 40 до 50 человек{297}. Очевидно, что, когда дело касалось депортации евреев из местных гетто, при столь ограниченных силах полиции безопасности и жандармерии Фишер даже с учетом подчиненных лично ему «хиви» полностью зависел от внешней помощи. 101-й резервный полицейский батальон и в этот раз предоставил большую часть исполнителей, без которых зачистить гетто было бы невозможно.

Депортации в Треблинку возобновились 1 октября, когда из Радзыньского гетто было отправлено 2000 евреев. 5 октября в Треблинку депортировали 5000 евреев из Лукува, а 8 октября еще 2000. Параллельно с этим 6 и 9 октября несколько тысяч евреев было депортировано из Мендзыжеца. Возможно, поезда из Лукува и Мендзыжеца после погрузки сцеплялись друг с другом, хотя никто из свидетелей этого прямо не подтверждает. С 14 по 16 октября была проведена зачистка Радзыньского гетто, завершившаяся перемещением от 2000 до 3000 евреев в Мендзыжец. Они пробыли там недолго, ведь 27 октября и 7 ноября состоялись новые депортации из Мендзыжеца. 6 ноября последних 700 евреев Коцка перевезли в Лукув. На следующий день, одновременно с зачисткой Мендзыжецкого гетто, 3000 евреев из Лукува отправили в Треблинку{298}. Параллельно с депортациями происходили расстрелы, в ходе которых уничтожали тех, кто сумел спрятаться в гетто при зачистках, а также тех, кого оставили сознательно – либо потому, что в поездах им не хватило места, либо для работ по окончательной уборке территории. За все время кампании личный состав 101-го резервного полицейского батальона принял участие в депортациях в Треблинку более чем 27 000 евреев. Вероятно, еще около 1000 евреев полицейские убили во время облав и как минимум четырех «заключительных» расстрелов.

Воспоминания полицейских о каждой из этих акций сильно отличались друг от друга. Самая первая операция – депортация 2000 евреев из Радзыня 1 октября – проводилась совместно личным составом 1-й роты и 20 «хиви» унтерштурмфюрера Фишера. Судя по всему, расстрелов на месте было немного, хотя «хиви» часто делали предупредительные выстрелы, загоняя людей на железнодорожную станцию{299}. На следующий день, 2 октября, 3-й взвод 2-й роты гауптвахмистра Штайнмеца завершил ликвидацию Парчевского гетто, расстреляв – по прямому приказу Гнаде – более сотни человек, которых, по-видимому, доставили туда слишком поздно для отправки в Мендзыжец{300}.

Затем были проведены одновременные депортации из двух транзитных гетто в Лукуве и Мендзыжеце силами 1-й и 2-й рот соответственно. В начале сентября лейтенант Гнаде перенес штаб своей роты в Мендзыжец. Избегая сложностей польского языка, полицейские 2-й роты дали поселку немецкое название «Меншеншрек» (Menschenschreck, т. е. «страхолюд»). Альфред Хайльман*, служивший у Гнаде водителем, вспоминал, как однажды вечером отвозил лейтенанта на пятичасовое совещание к зданию на главной площади Мендзыжеца, которое использовалось в качестве штаба полиции безопасности, а также тюрьмы. Во время совещания из подвала раздался страшный крик. Двое или трое офицеров СС вышли из здания и разрядили свои пистолеты-пулеметы в окна подвала. «Теперь у нас будет тихо», – сказал один из них, заходя обратно в здание. Хайльман осторожно приблизился к окну подвала, но оттуда несся отвратительный запах, и он отошел. Шум с верхних этажей все усиливался, пока около полуночи не появился совершенно пьяный Гнаде, который сказал Хайльману, что следующим утром будет проводиться зачистка гетто{301}.

Личный состав 2-й роты, размещавшийся в Мендзыжеце, был поднят на ноги около пяти утра. Вскоре на соединение с ними прибыл 2-й взвод Друккера из Комарувки, а также довольно большой отряд «хиви». По-видимому, люди Друккера оцепили гетто, а «хиви» и остальные полицейские тем временем сгоняли евреев на главную площадь. Гнаде и другие использовали плети, чтобы заставить толпу вести себя тихо. Некоторые умерли от побоев еще до того, как колонны двинулись к железнодорожной станции{302}. Хайльман наблюдал, как вытаскивали наружу и уводили евреев, которые до этого содержались в тюремных подвалах штаба полиции порядка. Они были испачканы экскрементами, и их явно не кормили несколько дней. После того как требуемое количество евреев было собрано, их повели на станцию. Тех, кто не мог идти, расстреливали на месте. Кроме того, охранники безжалостно стреляли в колонну всякий раз, когда ее движение замедлялось{303}.

На станции уже находился небольшой отряд полицейских, задачей которого было отгонять зевак-поляков. Погрузкой евреев в поезд руководил Гнаде. Чтобы набить в вагоны для скота максимальное число людей, немцы прибегали к стрельбе и избиениям. Двадцать два года спустя один гауптвахмистр, служивший под началом Гнаде, сделал признание, которое, учитывая явное нежелание свидетелей критиковать своих бывших сослуживцев, выглядело крайне необычным: «К своему сожалению, я должен сказать, что обер-лейтенант Гнаде произвел на меня впечатление человека, получающего огромное удовольствие от происходящего»{304}.

Но даже самое необузданное насилие не могло компенсировать нехватку железнодорожных вагонов, и когда двери наконец еле-еле захлопнули, на платформе осталось примерно 150 евреев – по большей части женщин и детей. Гнаде вызвал Друккера и приказал ему отвести их на кладбище. Там, у входа, полицейские разогнали «зевак»{305} и стали ждать, пока на грузовике не прибыл гауптвахмистр Остман* с запасом водки для стрелков. Остман обратился к одному из своих подчиненных, который до этого избегал участия в расстрелах, и устроил ему выволочку: «Давай пей, Пфайффер*! На сей раз ты не отвертишься, потому что этих жидовок обязательно нужно расстрелять. До сих пор у тебя получалось отлынивать, но теперь тебе придется поработать». Расстрельную команду из 20 человек отправили вглубь кладбища. Евреев приводили группами также по 20 человек – вначале мужчин, потом женщин и детей. Их заставляли лечь лицом вниз у кладбищенской стены, а затем убивали выстрелами в затылок. Каждый полицейский произвел семь или восемь выстрелов{306}. У ворот кладбища один еврей бросился на Друккера со шприцем, но его быстро обезвредили. Остальные сидели тихо, дожидаясь своей участи, и не двигались даже после того, как начались расстрелы. «Они были сильно истощены и выглядели полумертвыми от голода», – вспоминал один охранник{307}.

Число жертв депортации 6 октября из Мендзыжеца и следующей депортации тремя днями позже не поддается точной оценке. Показания свидетелей сильно расходятся{308}. В любом случае в середине октября гетто снова пополнилось: туда доставили евреев из Радзыня – около 2000–3000 человек. Ранним утром 14 октября их собрали и погрузили в обоз из более чем сотни конных подвод. В сопровождении охраны из польской полиции, этнических немцев из зондеркоманды и нескольких полицейских 1-й роты обоз медленно двинулся в сторону Мендзыжеца, находившегося в 29 километрах к северу. На место прибыли после наступления темноты. Позднее пустые подводы вернулись в Радзынь{309}.

В ходе последующих акций, проведенных 27 октября и 7 ноября, Мендзыжецкое гетто было зачищено почти полностью, за исключением примерно тысячи евреев-рабочих. Эти акции должны были быть меньшего масштаба, чем акции начала октября, потому что для помощи полицейским не привлекались ни подразделения «хиви», ни радзыньское отделение полиции безопасности. Теперь всем заправлял Гнаде. Судя по всему, он ввел дополнительный элемент в процедуру депортации – «обыск с раздеванием». Собрав депортируемых на рыночной площади, их загоняли в два барака, где заставляли снять одежду, и обыскивали на предмет имеющихся ценностей. Несмотря на холодную осеннюю погоду, потом им разрешали надеть только нижнее белье. Затем, едва одетых, гнали на железнодорожную станцию и утрамбовывали в вагоны для перевозки скота. Пунктом назначения поезда была Треблинка{310}. Всего с конца августа и до завершающей акции 7 ноября подразделения 101-го резервного полицейского батальона успели депортировать из «Страхолюда» в Треблинку по меньшей мере 25 000 евреев.

В то время как Гнаде проводил депортации Мендзыжеца, 1-я рота делала то же в Лукуве. Но там командовал уже не капитан Волауф. Его отношения с Траппом становились все хуже, и майор открыто высказывал недовольство по поводу эпизода в Мендзыжеце, когда Волауф привез свою молодую жену понаблюдать за зачисткой гетто{311}. После расправы в Серокомле Волауф отвез жену в Гамбург, где провел с ней несколько дней. Вернувшись в середине октября в Радзынь, он заболел желтухой. В начале ноября погиб его единственный брат, пилот люфтваффе, а всего через несколько дней в Дрездене умер его отец. Волауф отправился на похороны в Дрезден, доложил о своей болезни и снова вернулся в Гамбург для прохождения амбулаторного лечения. Уже идя на поправку, он получил сообщение о том, что его ходатайство о переводе с фронта в тыл как единственного оставшегося сына в семье удовлетворено. Он ненадолго вернулся в Радзынь лишь в январе 1943 года, чтобы забрать вещи{312}.

Волауфу удалось вырваться из рядов 101-го резервного полицейского батальона, но его подчиненные не получили даже передышки. Совместно с полицейскими Штайнмеца из Ломазов и Парчева (3-й взвод, 2-я рота) и отрядом «хиви» они провели две депортации из Лукува: 5 октября в лагерь было отправлено 5000 человек, а 8 октября – еще 2000. Воспоминания об этих событиях резко разнятся. По словам некоторых полицейских, они стреляли лишь изредка и почти никого не убили{313}. Другие вспоминали, что стрельба была частой{314}. Одному из полицейских едва удалось спастись от случайной пули{315}. Во время первой депортации на сборном пункте (который назывался Schweinemarkt, или «свиной рынок») были убиты глава юденрата («еврейского совета»), а также несколько других влиятельных представителей еврейской общины. Многих из тех, кому удалось спрятаться при первой депортации, обнаружили и депортировали три дня спустя{316}. Кто-то из полицейских посчитал, что депортация из Лукува была «гораздо более дисциплинированной и гуманной», чем августовская депортация из Мендзыжеца, но это мало о чем говорит, учитывая беспрецедентную жестокость последней{317}.

После первых депортаций взвод Штайнмеца вернулся в Парчев, а штаб батальона был переведен из Радзыня в Лукув. 6 ноября лейтенант Бранд и гауптвахмистр Юрих следили за отправкой последних 700 евреев из Коцка в Лукув. Юрих, обнаружив, что многие обитатели гетто сумели спрятаться, прямо на месте выстрелил главе юденрата в голову. Как и во время отправки из Радзыня в Мендзыжец, в качестве транспорта использовались конные подводы, которые добрались до Лукува лишь поздней ночью{318}.

Завершающая депортация от 3000 до 4000 евреев из Лукува началась на следующее утро, 7 ноября. Вся операция заняла несколько дней{319}. Угоняемые евреи, у которых больше не было никаких сомнений относительно ожидавшей их участи, пели: «Мы едем в Треблинку». В отместку за то, что еврейская полиция гетто не сообщила о спрятавшихся людях, немецкие полицейские расстреляли от 40 до 50 человек{320}.

Судя по всему, во время этой последней депортации многие упорно пытались спрятаться. После того как поезда уехали, полиция безопасности прибегла к хитрости, чтобы выманить оставшихся евреев из их укрытий. По всему гетто объявили, что будут выдаваться новые удостоверения личности. Всем, кто явится за удостоверением, сохранят жизнь, а те, у кого при проверке этих документов не окажется, будут тут же расстреляны. Надеясь получить пусть и короткую, но передышку между депортациями, отчаявшиеся люди выбирались из укрытий и шли регистрироваться. 11 ноября, когда набралось не менее 200 евреев, их вывели на окраину Лукува и расстреляли. Еще одну группу собрали и расстреляли 14 ноября{321}.

Личный состав 101-го резервного полицейского батальона оказался причастен как минимум к одному, а может, и к обоим расстрелам. Поскольку Трапп с основным составом 1-й роты, по-видимому, находился где-то в другом месте, Бухман временно остался без покровителя. Его, как и почти весь нестроевой состав – писарей, связистов и водителей, которым прежде удавалось избегать прямого участия в массовых расправах, – внезапно мобилизовали сотрудники местной полиции безопасности. В отличие от ветеранов карательных акций, у которых к осени чувства уже притупились и потому воспоминания были расплывчатыми, у тех, кто участвовал в казни впервые, события того дня в Лукуве врезались в память{322}. Один полицейский вспоминал, что слухи о предстоящем расстреле распространились еще ночью.

На следующее утро Бухман вернулся с совещания командиров и повел своих людей к зданию полиции безопасности, находившемуся у входа в гетто. Полицейские встали в охранение по обеим сторонам улицы. Железные ворота гетто распахнулись, и оттуда выгнали несколько сотен евреев. Полицейские повели их за город{324}.

Для следующей колонны евреев требовались новые охранники. Нестроевой состав батальона получил приказ прибыть в штаб полиции безопасности. Несколькими днями ранее из окон школы, в которой их разместили, они наблюдали за тем, как мимо них в сторону железнодорожной станции конвоировали евреев Лукува. Теперь настала их очередь делать то же самое. Полиция безопасности передала им группу евреев численностью от полусотни до ста человек, и их тем же маршрутом повели из города{325}.

Тем временем первая колонна свернула с дороги и по тропе вышла на открытую поляну с песчаной почвой. Офицер СС дал сигнал остановки и приказал заместителю Бухмана Гансу Пруцману* приступить к расстрелу. Пруцман сформировал расстрельную команду численностью от 15 до 25 человек, в основном добровольцев из концертной бригады. В батальоне их обеспечили оружием. Евреев заставили раздеться – мужчин полностью, женщин до нижнего белья. Они складывали свою обувь и одежду в кучу, после чего их группами отводили на место казни, находившееся примерно в 50 метрах. Там они ложились на землю лицом вниз, и полицейские, как обычно, стреляли в них, используя для прицеливания штыки. Бухман вместе с несколькими офицерами СС стоял поблизости{326}.

Когда нестроевые военнослужащие батальона добрались до поляны, расстрелы были в самом разгаре. Подойдя к ним, Бухман сообщил, что им нужно сформировать расстрельную команду для казни евреев, которых они привели. Один завхоз, заведовавший выдачей обмундирования, попросил освободить его от участия, «потому что среди приведенных нами евреев были дети, а на тот момент я сам был отцом с тремя детьми. Я сказал лейтенанту что-то вроде того, что я не в состоянии стрелять, и спросил, нет ли у него для меня другого задания». Тут же с подобной просьбой обратилось еще несколько человек{327}.

Итак, Бухман оказался в том же положении, что и Трапп в Юзефуве, и отреагировал, по сути, так же. Получив от вышестоящих офицеров СС из полиции безопасности прямой приказ о проведении массового расстрела евреев имеющимися в его распоряжении силами полиции порядка, он подчинился. Но, столкнувшись с тем, что подчиненные прямо попросили дать им другое задание, о чем он и сам просил в Юзефуве, Бухман согласился и отпустил четверых. Пока шли расстрелы, он предпочел удалиться. В компании старшего представителя нестроевого контингента – человека, которого он хорошо знал и просьбу которого об исключении из расстрельной команды только что удовлетворил, – Бухман отошел далеко от места казни.

Через какое-то время штабные связисты и водители получили приказ об участии в еще одном расстреле евреев, собранных полицией безопасности в Лукуве. На этот раз Бухман не присутствовал{328}. Его неоднократные ходатайства о переводе в Гамбург наконец-то удовлетворили. По возвращении он вначале был назначен на должность офицера противовоздушной обороны. С января по август 1943 года Бухман служил адъютантом полицай-президента в Гамбурге. Затем ему позволили вернуться к делам своей лесозаготовительной фирмы, и в последние годы войны он побывал в командировках во Франции, Австрии и Чехословакии. Перед самым увольнением из полиции порядка он получил звание обер-лейтенанта запаса{329}. Очевидно, что Трапп не только уберег Бухмана от участия в карательных акциях в Польше (за исключением лукувского расстрела), но и позаботился о том, чтобы в его личном деле имелась весьма положительная характеристика, которая никоим образом не могла помешать его карьере.

До осени 1942 года 3-я рота 101-го резервного полицейского батальона, которой командовал капитан и гауптштурмфюрер СС Вольфганг Хоффман, наслаждалась беззаботным существованием. Убийства, постепенно становившиеся основной работой прочих соединений батальона, по большей части миновали 3-ю роту стороной. В Юзефуве два взвода роты с самого начала были выставлены во внешнее оцепление, и ни один из бойцов не был направлен в расстрельные команды, действовавшие в лесу. Когда батальон перевели на север округа Люблин, 2-й и 3-й взводы 3-й роты были размещены в Пулавском районе. 3-й взвод под командованием самого Хоффмана разместился непосредственно в Пулавах, а 2-й взвод лейтенанта Хоппнера встал неподалеку – сначала в Куруве, а затем в Вандолине. Основную массу живших в Пулавском районе евреев отправили в Собибор еще в мае 1942 года – это были первые евреи, убитые в том лагере, – а остатки еврейского населения оказались сосредоточены в «сборном гетто» в селе Коньсковоля, расположенном примерно в 6 километрах к востоку от Пулав. Таким образом, в депортациях августа и расстрелах конца сентября был задействован только 1-й взвод лейтенанта Петерса, который дислоцировался в соседнем Радзыньском районе. Польское движение Сопротивления поначалу также не тревожило покой 3-й роты в Пулавах. Позднее Хоффман докладывал, что район был «относительно спокойным» и что до октября не было зафиксировано ни одного столкновения с «вооруженными бандитами»{330}.

Однако в начале октября счастливая пора для 3-й роты закончилась. Гетто Коньсковоли, где содержалось от 1500 до 2000 евреев{331}, попало в программу зачисток, как и гетто соседнего Радзыня. Северная часть округа Люблин должна была стать judenfrei. Для выполнения этой задачи были собраны значительные силы: все три взвода 3-й роты, включая взвод Петерса из Чемерников, местное отделение жандармерии из 12 человек под командованием обер-лейтенанта Яммера* (чьей основной задачей было контролировать работу местной польской полиции), моторизированная рота жандармерии под командованием обер-лейтенанта Мессмана*, а также около сотни «хиви» с тремя эсэсовцами из Люблина{332}. 3-я рота была собрана в Пулавах, где Хоффман по бумажке зачитал перед строем поставленную задачу. Гетто предстояло прочесать, а всех евреев доставить на рыночную площадь. Тех, кто не мог самостоятельно передвигаться, – старых, слабых и больных, а также всех малолетних детей – нужно было расстреливать на месте. Эта процедура уже давно стала стандартной, добавил он{333}.

Полицейские выехали в Коньсковолю. Хоффман, будучи старшим по званию офицером полиции, посоветовался с Яммером и Мессманом и распределил назначения. Вопреки обычной практике, «хиви» с несколькими полицейскими были выставлены в оцепление. Поисковые команды, первыми вступившие в гетто, состояли из бойцов 3-й роты и моторизированной жандармерии Мессмана. Каждой команде определили свой участок домов{334}.

Незадолго до этого в гетто разразилась эпидемией дизентерии, и многие из его обитателей были не в силах дойти до рынка или даже просто встать с постели. Поэтому во время первого прочесывания отовсюду слышалась стрельба. Один из полицейских вспоминал: «Я лично застрелил шестерых стариков прямо в их домах; они были прикованы к постелям и сами попросили меня об этом»{335}. После того как первый этап облавы завершился, а большая часть евреев была собрана на рыночной площади, на обыск гетто отправили тех, кто стоял в оцеплении. Они уже слышали звуки частой стрельбы; теперь же, обыскивая дома, они то и дело натыкались на лежащие повсюду трупы{336}.

Многим участникам особенно запомнилось здание, служившее в гетто больницей. По сути, это была одна большая комната с тремя или четырьмя ярусами кроватей. Запах в ней стоял ужасный. Группе из пяти или шести полицейских поручили зайти в эту комнату и ликвидировать находившихся там пациентов – от 40 до 50 человек, большинство из которых страдали от дизентерии. «Так или иначе, почти все они были крайне истощены и давно не ели досыта. Можно сказать, что это были сплошные кожа да кости»{337}. Без сомнения, торопясь как можно скорее спастись от вони, полицейские, войдя в палату, сразу же открыли беспорядочный огонь. Под градом пуль тела с верхних коек стали падать вниз. «Это было настолько отвратительно, и мне стало так стыдно, что я немедленно развернулся и вышел из комнаты», – рассказывал один полицейский{338}. Другой вспоминал: «При виде больных евреев я не смог выстрелить ни в одного из них, и все пули намеренно направил мимо». На эту его «меткость» обратил внимание гауптвахмистр взвода, лично участвовавший в расстреле: «После того как акция завершилась, он отвел меня в сторону и стал ругать меня, называя “предателем” и “трусом” и угрожая доложить о произошедшем капитану Хоффману. Однако он так и не доложил»{339}.

На рыночной площади евреев разделили: мужчин отвели в одну сторону, женщин и детей – в другую. Провели отбор мужчин в возрасте от 18 до 45 лет, обращая особое внимание на квалифицированных рабочих. Возможно, для работы отобрали и некоторых женщин. Этих людей вывели из гетто на железнодорожную станцию, расположенную в 5 километрах от села, для последующей отправки в трудовые лагеря округа Люблин. Они были настолько ослаблены, что многие из них не осилили путь до станции. По оценкам свидетелей, для работы было отобрано от 500 до 1000 евреев, но 100 из них расстреляли по дороге после того, как они упали от истощения{340}.

Пока пригодных для работы уводили из села, оставшихся, среди которых было от 800 до 1000 женщин и детей, а также много пожилых людей, одной группой погнали к месту расстрела, которое находилось в лесу. 1-й взвод Петерса и несколько жандармов Мессмана были назначены в расстрельные команды. Сначала в лес отвели евреев-мужчин. Их положили лицом вниз и застрелили. Затем настал черед женщин и детей{341}. Один полицейский разговорился с главой юденрата – немецким евреем из Мюнхена, – пока того тоже не увели на расстрел{342}. Когда полицейские, конвоировавшие евреев-рабочих на станцию, вернулись на рыночную площадь Коньсковоли, она была пуста, но из леса доносились выстрелы. Им поручили еще раз обыскать гетто, после чего разрешили разойтись и отдохнуть. К тому времени уже вечерело, и некоторые полицейские нашли себе симпатичный деревенский домик, где сели играть в карты{343}.

Четверть века спустя Вольфганг Хоффман утверждал, что совершенно ничего не помнит об акции в Коньсковоле, в ходе которой полицейские под его командованием за один день убили от 1100 до 1600 евреев. Возможно, его амнезия была обусловлена не только юридической целесообразностью, но и проблемами со здоровьем, которые он испытывал во время командировки в Пулавы. Тогда Хоффман винил в своей болезни прививку от дизентерии, сделанную им в конце августа. В 1960-х годах ему показалось выгоднее связать свое плохое самочувствие с психологическим стрессом, испытанным в ходе расправы в Юзефуве{344}. Какой бы ни была истинная причина, в сентябре и октябре 1942 года у Хоффмана начались диарея и резкие спазмы в желудке. По его собственным словам, заболевание – диагностированное как хронический колит – обострялось из-за тряски при поездках, будь то на велосипеде или на машине, и поэтому в тот период он очень редко командовал ротой лично. Тем не менее, охваченный «солдатским рвением» и надеждой на скорую поправку, он до самого конца октября отказывался доложить о своей болезни. В военный госпиталь Хоффман был отправлен только 2 ноября по приказу врача.

Подчиненные Хоффмана все как один придерживались другого объяснения. По их наблюдениям, «мнимые» приступы желудочных колик, гарантированно укладывавшие его в постель, слишком часто случались именно тогда, когда роте предстояла какая-нибудь неприятная или опасная работа. Услышав накануне вечером о предстоящей операции, они уже могли с уверенностью предсказать, что утром командир роты не сможет подняться с постели.

Было еще два обстоятельства, из-за которых поведение Хоффмана сильно раздражало его подчиненных. Во-первых, он всегда был строг и неприступен – этакий типичный «штабной офицер», обожавший свой белый воротничок и перчатки, носивший на мундире эсэсовские знаки различия и требовавший подчеркнутого уважения к своей персоне. Его показная робость накануне акций стала казаться подчиненным вершиной лицемерия, и они за глаза высмеивали его, называя словом Pimpf, обозначавшим члена младшей возрастной группы гитлерюгенда.

Во-вторых, Хоффман стремился компенсировать свое отсутствие на месте событий усиленным контролем над действиями подчиненных. Лежа в постели, он настаивал, чтобы все делалось по его приказу, действуя во всех смыслах не только как командир роты, но и как командир взвода. Перед каждым выходом на патрулирование или на акцию унтер-офицеры были обязаны явиться в спальню Хоффмана для получения подробных инструкций, а затем лично докладывали ему об исполнении. В 3-м взводе, размещавшемся в Пулавах, не было своего лейтенанта, и его обязанности исполнял гауптвахмистр Юстман*. Ему в особенности не разрешалось распоряжаться личным составом без одобрения Хоффмана. Юстман и другие унтер-офицеры чувствовали себя так, будто их понизили в звании{345}.

Со 2 по 25 ноября Хоффман находился в госпитале в Пулавах. Затем он уехал в Германию, получив оздоровительный отпуск до окончания новогодних праздников. На короткий период, всего на месяц, он вернулся к командованию ротой, а затем вновь убыл в Германию на повторный курс лечения. Во время второго отпуска, находясь в Германии, он узнал, что Трапп снял его с должности командира роты.

Отношения между Траппом и Хоффманом испортились еще в январе, когда командующий батальоном приказал всем офицерам, унтер-офицерам и рядовым подписать заявление, в котором они брали на себя торжественное обязательство не красть, не грабить и не присваивать вещи, не заплатив за них. Хоффман написал Траппу испепеляющее послание, в котором прямо заявлял о своем отказе выполнять этот приказ, поскольку это глубоко оскорбляет «его честь»{346}. Кроме того, до Траппа дошли слухи о бездействии Хоффмана в Пулавах, автором которых был его временный заместитель обер-лейтенант Мессман, командовавший моторизированной ротой жандармерии во время акции в Коньсковоле. Трапп обратился к гауптвахмистру Карлсену* из 3-й роты, который подтвердил, что Хоффман то и дело «болеет». 23 февраля 1943 года Трапп отправил ходатайство о снятии Хоффмана с должности командующего ротой, так как накануне важных акций тот постоянно сказывался больным и такой «недостаток служебного рвения» отрицательно влиял на моральное состояние его подчиненных{347}.

Гордый, обидчивый Хоффман резко отреагировал на отстранение его от командования ротой. Он вновь заявил, что его «честь офицера и солдата была глубоко задета», и обвинил Траппа в том, что тот действует из личной неприязни{348}. Трапп составил подробный ответ и нашел поддержку в верхах. Командующий полицией порядка в округе Люблин пришел к выводу, что поведение Хоффмана было «совершенно неудовлетворительным», что если он действительно был болен, то проявил безответственность, не доложив об этом согласно инструкциям, и что ему следует дать возможность реабилитировать себя на службе в другом подразделении{349}.

Хоффмана действительно перевели в полицейский батальон, который осенью 1943 года участвовал в боевых действиях на Восточном фронте. Там Хоффман заслужил Железный крест 2-й степени. Позднее его назначили командующим белорусским вспомогательным батальоном, размещавшимся под Минском, а затем батальоном кавказских «добровольцев». Войну он закончил старшим офицером штаба командующего полицией в Познани{350}. Одним словом, глядя на дальнейшую карьеру Хоффмана, сложно прийти к выводу, что его поведение осенью 1942 года объяснялось трусостью, как подозревали его подчиненные и Трапп. Он на самом деле был болен. Невозможно установить, были ли первопричиной его болезни зверства 101-го резервного полицейского батальона, но у него имелись признаки психогенного «синдрома раздраженного кишечника». Служебные обязанности Хоффмана, само собой, усугубляли его состояние. К тому же хорошо видно, что вместо того, чтобы использовать заболевание как предлог для своего неучастия в операциях по истреблению польских евреев, Хоффман всеми силами старался скрыть его от начальства и избежать госпитализации. Если массовые убийства и в самом деле вызывали у Хоффмана внутренние боли, то он явно этого стыдился и изо всех сил старался превозмочь.

В результате массовых расправ в Юзефуве, Ломазах, Серокомле, Коньсковоле и других местах, ликвидаций гетто в Мендзыжеце, Лукуве, Парчеве, Радзыне и Коцке к середине ноября 1942 года личным составом 101-го резервного полицейского батальона было расстреляно не менее 6500 польских евреев. Еще как минимум 42 000 было депортировано в газовые камеры Треблинки. Но на этом участие полицейских в кампании уничтожения не завершилось. После того как города и гетто северной части округа Люблин были «очищены» от евреев, 101-му резервному полицейскому батальону дали задание выслеживать и уничтожать всех, кто сумел спастись от предыдущих облав и теперь находился на нелегальном положении. Иными словами, на полицейских была возложена ответственность за превращение этой территории в полностью judenfrei.

Годом ранее, 15 октября 1941-го, глава Генерал-губернаторства Ганс Франк объявил, что любого еврея, пойманного за пределами гетто, нужно доставить в специально созданный для этого суд, где его приговорят к смерти. Этот указ, по крайней мере отчасти, был ответом на неоднократные просьбы работников немецкого здравоохранения на территории оккупированной Польши. Те еще раньше пришли к выводу, что лишь самые суровые наказания могут удержать голодающих евреев от вылазок из гетто за едой, а таким образом они распространяли тиф, эпидемия которого свирепствовала в гетто. К примеру, руководитель системы здравоохранения в округе Варшава доктор Ламбрехт выступал за принятие закона, по которому евреям за пределами гетто грозила бы «смерть через повешение», страх перед которой мог быть «сильнее страха смерти от голода»{351}. Вскоре, однако, стали поступать жалобы, связанные с выполнением указа Франка. Охраны для конвоирования схваченных евреев не хватало, расстояния, на которые их нужно было транспортировать, были слишком велики, а юридические процедуры специальных судов выглядели слишком сложными и занимали много времени. Проблему решили просто: все юридические процедуры отменили, а евреи, обнаруженные за пределами гетто, теперь подлежали расстрелу на месте. На встрече Франка с губернаторами округов, которая состоялась 16 декабря 1941 года, заместитель губернатора округа Варшава отметил, с какой «благодарностью был воспринят приказ от командующего полицией порядка, по которому можно расстреливать евреев, пойманных в сельской местности»{352}.

Одним словом, еще до начала систематических депортаций в лагеря смерти польским евреям за пределами гетто грозила казнь без суда. Однако в округе Люблин этот «приказ о расстрелах» применялся довольно непоследовательно, так как по сравнению с остальной территорией Генерал-губернаторства гетто здесь было меньше. До сентября-октября 1942 года евреи, проживавшие в небольших городках и деревнях на севере округа, еще не были собраны в транзитных гетто Мендзыжеца и Лукува. 306-й полицейский батальон, действовавший на севере округа Люблин до прибытия Траппа и его людей, время от времени действительно расстреливал евреев, которые попадались за пределами местечек{353}. Но систематическое их выслеживание началось только после завершения процесса перемещения в гетто. А после ликвидации гетто уцелевших стали искать особенно активно.

В конце августа Парчев стал первым полностью зачищенным гетто в секторе, где действовал батальон. По словам гауптвахмистра Штайнмеца, командира размещенного там 3-го взвода 2-й роты, евреев в Парчеве и окрестностях продолжали находить и позднее. Всех их сажали в местную тюрьму. Гнаде приказал Штайнмецу расстрелять заключенных. «Этот приказ лейтенанта Гнаде прямо распространялся и на все последующие случаи… Передо мной была поставлена задача держать свою территорию свободной от евреев»{354}. Лейтенант Друккер также вспоминал, что в конце августа из штаба батальона он получил приказ о том, «что свободно перемещающихся между деревнями евреев при задержании следует расстреливать на месте». Но систематически этот приказ стал выполняться только после того, как прошли последние депортации евреев из небольших деревень в транзитные гетто.

По-настоящему приказ заработал к октябрю{355}. Вывешенные объявления гласили, что все евреи, не успевшие отправиться в гетто, будут расстреляны{356}. Полицейским о нем напоминали регулярно, особенно перед тем, как они отправлялись на патрулирование{357}. В зоне ответственности батальона не должно было остаться в живых ни одного еврея. Выражаясь официальным языком, батальон проводил «патрулирование лесных массивов» в поисках «подозрительных лиц»{358}. Но поскольку оставшихся евреев предстояло выслеживать и отстреливать, как зверей, полицейские 101-го резервного батальона между собой окрестили эту фазу «окончательного решения» Judenjagd – «охота на евреев»{359}.

Эта «охота» принимала разные формы. Больше всего личному составу батальона запомнились две акции по прочесыванию Парчевского леса, проведенные осенью 1942 и весной 1943 года. В последней участвовали и подразделения вермахта. Целью облав были не только евреи, но также партизаны и сбежавшие советские военнопленные, хотя во время первой акции в октябре 1942 года основными жертвами, судя по всему, стали именно евреи. Георг Леффлер* из 3-й роты вспоминал:

Полицейские из других подразделений батальона также вспоминали об обнаружении подземных убежищ и расстреле евреев группами от 20 до 50 человек{361}. Один из полицейских оценил общее количество жертв октябрьских облав в лесу в 500 человек{362}.

К весне ситуация несколько изменилась. Немногочисленные оставшиеся в живых евреи большей частью смогли присоединиться к отрядам партизан или военнопленных. В ходе весенней облавы был обнаружен «лесной лагерь» беглых русских и евреев, они оказали вооруженное сопротивление. От 100 до 120 из них были убиты. Батальон потерял как минимум одного человека: адъютант Траппа лейтенант Хаген был случайно застрелен собственными подчиненными{363}.

Какое-то количество евреев было отправлено на принудительные работы в крупные поместья, конфискованные после оккупации и теперь управлявшиеся немцами. В Яблони недалеко от Парчева несколько полицейских из взвода Штайнмеца посадили 30 еврейских работников на грузовики, вывезли в лес и казнили привычным уже выстрелом в затылок. Немецкий управляющий, которого не предупредили о предстоящей ликвидации его работников, тщетно пытался жаловаться{364}. С противоположной проблемой столкнулся немецкий управляющий поместья Паннвиц недалеко от Пулав – еврейских работников у него оказалось слишком много. Его поместье стало пристанищем для евреев, которые бежали из гетто в лес, а затем в поисках укрытия и еды влились в ряды тех работников, которые уже были в Паннвице. Управляющий созвонился с капитаном Хоффманом, и команду немецкой полиции отправили на ликвидацию лишних работников{365}. После того как Хоффман оказался в госпитале, заступивший на его место лейтенант Мессман сформировал летучий эскадрон, который занялся систематическим истреблением небольших партий еврейских работников в радиусе 50–60 километров от Пулав. Водитель Мессмана Альфред Шперлих* описал, как это происходило:

Однако, если дорога на скотный двор хорошо просматривалась, полицейские подкрадывались пешком, стараясь не спугнуть своих жертв. Там, где место работы находилось недалеко от леса, полиция обычно обнаруживала гораздо больше евреев, чем ожидалось{366}.

Некоторые евреи сумели уцелеть, спрятавшись не в лесу, а в городе, но и их постепенно выслеживали{367}. Самый памятный случай произошел в Коцке, где работавший на немцев польский переводчик сообщил о подвале, который служил тайным убежищем. Было схвачено четверо евреев. В ходе «допроса» они выдали местоположение еще одного убежища, которое располагалось в подвале большого дома на окраине города. Ко второму убежищу, не ожидая никаких трудностей, отправился один-единственный немецкий полицейский в сопровождении польского переводчика. Но это был тот редкий случай, когда у евреев оказалось оружие, и полицейский был встречен огнем. На место прибыло подкрепление, завязалась перестрелка. В итоге четверо или пятеро евреев были убиты при попытке прорваться, а в самом подвале убитыми или тяжело раненными обнаружили еще от восьми до десяти человек. Невредимыми удалось захватить лишь четверых или пятерых: их тоже подвергли «допросу» и в тот же вечер расстреляли{368}. Затем немецкие полицейские отправились на поиски владелицы дома – польки, успевшей вовремя скрыться. Ее выследили в доме ее отца в соседней деревне. Лейтенант Бранд поставил мужчину перед страшным выбором – его жизнь или жизнь дочери. Отец выдал дочь, и ту расстреляли на месте{369}.

Стандартным способом «охоты на евреев» стали небольшие патрули, отправлявшиеся в лес на ликвидацию отдельных подземных убежищ, о которых стало известно. Батальон создал сеть информаторов, которые разыскивали места, где скрывались евреи, и докладывали о них. Многие поляки добровольно сообщали о прячущихся в лесах евреях, которые воровали еду с близлежащих полей, из хуторов и деревень в отчаянных попытках выжить. Получив такую информацию, командиры полиции на местах отправляли небольшие патрули для обнаружения прячущихся. Раз за разом с минимальными отклонениями разыгрывался один и тот же сценарий. Полицейские вслед за своими польскими проводниками подбирались прямо к подземным укрытиям и метали внутрь гранаты. Тех, кто не погибал от взрывов и выбирался из убежища, заставляли лечь лицом вниз и стреляли в затылок. Трупы обычно оставляли на месте, рассчитывая, что их закопают местные польские крестьяне{370}.

Такие рейды происходили настолько часто, что основная масса полицейских не запомнила, в скольких они лично принимали участие. «Для нас это был почти что хлеб насущный», – сказал один из них{371}. Выражение «хлеб насущный» применительно к «охоте на евреев» употребил и другой полицейский{372}. По поведению начальника патруля полицейские могли сразу понять, предстоит ли им акция против партизан, или они ищут евреев, о которых донесли и которые предположительно не вооружены{373}. По словам как минимум одного полицейского, преобладали карательные акции против евреев. «Они были нашей основной работой и, по сравнению с нападениями на партизанские отряды, происходили гораздо чаще»{374}.

С этими рейдами 101-й резервный полицейский батальон, описав почти полный круг, вернулся к тому, что было в Юзефуве. В ходе крупных операций по депортации почти всем полицейским приходилось нести службу в оцеплении. Они загоняли толпы людей, как скот, в поезда, но при этом могли не задумываться о том, что в конечной точке маршрута эти люди будут убиты. Ощущение непричастности к дальнейшей судьбе депортируемых было непоколебимо.

Но «охота на евреев» была совсем другим делом. Здесь они вновь смотрели своим жертвам в лицо, и убийства носили личный характер. Что еще важнее, каждый полицейский опять получил некоторую свободу выбора. То, как именно он распорядился этой свободой, показало, до какой степени батальон был разделен на «стойких» и «слабаков». За несколько месяцев, прошедших после Юзефува, многие очерствели, стали безразличными, а то и азартными убийцами. Другие старались максимально ограничить участие в убийствах. Они уклонялись от роли стрелка, когда это не стоило им больших издержек и не создавало очевидных неудобств. И лишь меньшинство идейных отказников сумело отстоять свою моральную свободу, которая давала им силы использовать все возможности и уловки, чтобы не становиться палачами.

Что касается азартных убийц, то жена лейтенанта Бранда ярко описала эпизод, произошедший в то время, когда она навещала мужа в Польше:

Растущее очерствение заметно и в том, как полицейские вели себя после расстрелов. Из Юзефува и после первых массовых казней стрелки возвращались в казармы потрясенными и ожесточенными, они не могли есть и не хотели говорить о том, что только что сделали. По мере продолжения массовых убийств их чувствительность притуплялась. Один из полицейских вспоминал: «За обеденным столом некоторые из моих товарищей шутили о пережитом ими во время операции. Как я понял из их рассказов, они только что вернулись с карательной акции. Мне запомнилось одно особенно грубое замечание – кто-то сказал, что сейчас мы едим “мозги убитых евреев”»{376}. Эта «шутка» показалась смешной всем, кроме самого свидетеля.

В подобной атмосфере офицерам и унтер-офицерам было очень легко набирать людей в патрули для «охоты на евреев» или в расстрельные команды, просто вызывая добровольцев. Самое выразительное свидетельство об этом оставил Адольф Биттнер*: «Прежде всего я должен заявить, что обычно по призыву ответственного за проведение акции офицера в команды палачей вызывалось достаточное количество добровольцев… Еще я должен добавить, что довольно часто добровольцев было так много, что некоторым из них приходилось отказывать»{377}. Другие не были столь категоричны, отмечая, что, помимо вызова добровольцев, офицеры или унтер-офицеры иногда выбирали будущих участников из просто стоявших рядом, обычно из тех, кто был известен как любитель пострелять. Как сообщил гауптвахмистр Бекемайер, «для небольших акций, не требовавших большого количества стрелков, добровольцев всегда хватало. Для более масштабных акций, когда требовалось очень много стрелков, добровольцев тоже было немало, но если их оказывалось недостаточно, то другие тоже привлекались в приказном порядке»{378}.

Кроме Бекемайера, на разницу между большими и малыми расстрелами указывал и Вальтер Циммерман*. Относительно последних он замечал:

Те, у кого не было желания выходить на «охоту на евреев» или становиться участником расстрельных команд, либо не скрывали своего отвращения к процессу убийств, либо никогда не вызывались добровольцами, либо старались держаться подальше от офицеров и унтер-офицеров, когда те формировали патрули и расстрельные команды. Некоторых так ни разу и не выбрали просто потому, что их отношение к происходящему было общеизвестно. Отто-Юлиус Шимке – тот, кто первым вышел из строя в Юзефуве, – часто привлекался к участию к операциях против партизан, но ему никогда не предлагали вступить в число «охотников». «Не исключено, – говорил он, – что из-за того случая я был освобожден от других акций против евреев»{380}. Адольф Биттнер также считал, что его не привлекали к участию в карательных акциях против евреев, потому что он не скрывал своего неприятия этих акций:

Зато Биттнера ни разу не включили в расстрельную команду.

Густав Михаэльсон*, который, несмотря на издевки сослуживцев, в Юзефуве все время оставался у грузовиков, благодаря своей репутации также приобрел определенную неприкосновенность. Что касается частых «охот на евреев», то, как вспоминал Михаэльсон, «никто никогда не обращался ко мне по поводу этих операций. На такие акции офицеры брали с собой “настоящих мужчин”, а я в их глазах был не таким. Тех моих товарищей, кто разделял мое отношение и вел себя так же, как я, к подобным акциям тоже не привлекали»{382}.

Тактику «стой подальше» упомянул Генрих Фойхт*, объясняя, как ему удалось избежать участия в расстрелах, кроме одного-единственного раза: «Всегда можно было свободно передвинуться на пару метров, а из наблюдений я очень скоро понял, что командир взвода почти всегда выбирает тех, кто стоит к нему ближе всего. Так что я всякий раз старался встать как можно дальше от эпицентра событий»{383}. Другие, чтобы не участвовать в расстрелах, тоже старались держаться на заднем плане{384}.

Иногда расстояние и репутация не помогали, и для того, чтобы не стать соучастником убийств, требовался прямой отказ. Лейтенант Хоппнер, служивший во 2-м взводе 3-й роты, стал одним из самых усердных «охотников на евреев» и через какое-то время попытался установить такие порядки, чтобы стрелять пришлось каждому. Некоторые из тех, кто до этого ни разу не участвовал в расстрелах, именно тогда в первый раз совершили убийство{385}. Но Артур Рорбаух* не мог стрелять в беззащитных людей. «Лейтенанту Хоппнеру тоже было известно, что я на это не способен. До этого он уже несколько раз говорил мне, что я должен стать тверже. Как-то раз он сказал, что и я когда-нибудь научусь стрелять в затылок». Однажды, патрулируя лес вместе с цугвахмистром Хайденом* и еще пятью полицейскими, Рорбаух наткнулся на трех евреек с ребенком. Хайден приказал подчиненным расстрелять их, но Рорбаух просто отошел в сторону. Хайден выхватил у него карабин и сам застрелил евреев. Рорбаух не получил взыскания, чем, по его мнению, он был обязан Траппу. «Думаю, что у меня не было неприятностей благодаря старику»{386}.

Другие вели себя осторожнее и отказывались стрелять только тогда, когда рядом не было офицера, а сами они находились среди сослуживцев, которым можно было доверять и которые разделяли их взгляды. Как вспоминал Мартин Детмольд*, «на небольших акциях часто бывало так, что, поймав евреев, мы их отпускали. Это случалось, когда мы были уверены, что никто из старших по званию ничего не узнает. Со временем мы научились оценивать своих товарищей и понимать, можно ли пойти на риск и отпустить пойманных евреев, вместо того чтобы расстрелять их согласно приказу»{387}. Связисты батальона тоже утверждали, что во время прокладки линий в отсутствие посторонних они делали вид, что не замечают случайно встреченных за городом евреев{388}. Как минимум один полицейский, когда расстрел производился не в упор в затылок, а с расстояния, просто стрелял «в воздух»{389}.

Сколько же всего сотен – а вероятно, что и тысяч – евреев было расстреляно 101-м резервным полицейским батальоном в ходе «охоты»? Документы с указанием точных цифр по этому подразделению до нас не дошли. Однако из сохранившихся донесений трех других действовавших в Польше формирований мы можем получить общее представление о том, насколько важной частью реализации «окончательного решения» была «охота на евреев».

В период с мая по октябрь 1943 года, когда основную массу евреев, бежавших от облав и пытавшихся спрятаться, уже давно выследили и расстреляли, командующий полицией порядка в округе Люблин ежемесячно докладывал своему непосредственному начальнику в Кракове о количестве евреев, расстрелянных его подчиненными (следовательно, эти цифры учитывают вклад 101-го резервного полицейского батальона). За эти шесть месяцев, когда пик массовых убийств на территории округа Люблин давно миновал, общее число жертв расстрелов составило 1695 человек, т. е. в среднем примерно по 283 в месяц. Особенно выделились два месяца: август, когда была проведена еще одна масштабная облава в лесу, и октябрь, когда удалось выследить группу евреев, совершивших побег из лагеря смерти Собибор{390}.

Еще более показательно иллюстрируют масштаб убийств в разгар «охоты на евреев» донесения взвода жандармерии, размещавшегося в Варшаве. Этому подразделению численностью всего в 80 человек, было поручено патрулировать близлежащие населенные пункты и окрестности города. Командовал взводом лейтенант Либшер, известный как энергичный и активный участник реализации программы «окончательного решения». Его ежедневные отчеты в период с 26 марта по 21 сентября 1943 года дают общую цифру убитых его подразделением евреев в 1094 человека – в среднем почти 14 жертв на одного полицейского. Пиковыми месяцами ожидаемо стали апрель и май. Именно тогда, во время окончательной ликвидации Варшавского гетто, его жители отчаянно искали пути спасения и вынуждены были пробираться через территорию, контролируемую Либшером. В его отчетах имеются подробные описания самых разных происшествий в течение дня. В завершение всегда стоит дежурная фраза: «Взвод действовал согласно существующему распорядку», а за ней идут только дата, место и количество жертв – мужчин и женщин. Но под конец даже эта фраза стала опускаться за ненужностью, и указывались лишь дата, место и количество убитых еврейских мужчин и женщин без каких-либо дополнительных пояснений{391}.

Пожалуй, наиболее близкую к реальности оценку деятельности 101-го резервного полицейского батальона можно сделать на примере роты 133-го резервного полицейского батальона, которая дислоцировалась в Раве-Русской на территории соседнего округа Галиция, к востоку от Люблина. Согласно шести еженедельным донесениям, представленным с 1 ноября по 12 декабря 1942 года, эта рота казнила 481 еврея из тех, кто либо спрятался во время депортации, либо спрыгнул с поезда по пути в Белжец. Следовательно, за этот недолгий период в полтора месяца каждый полицейский роты убил в среднем трех человек, и это на территории, которая уже была зачищена в ходе депортаций и считалась judenfrei{392}.

Хотя «охоте на евреев» до сих пор уделялось мало внимания, это была важная фаза «окончательного решения еврейского вопроса». Ее жертвы составили заметную часть убитых евреев на территории Генерал-губернаторства. Если же отбросить статистику, «охота на евреев» дает важный ключ к пониманию психологии преступников. Многие немцы во время оккупации Польши могли становиться свидетелями или участниками облав в гетто – по сравнению с целой жизнью это лишь несколько коротких эпизодов, воспоминания о которых легко можно подавить. Но «охота на евреев» не была коротким эпизодом. Это была упорная, безжалостная, непрерывная кампания, в ходе которой «охотники» выслеживали и убивали свою «добычу» в прямом и личном столкновении с ней. Это было не мимолетное наваждение, а экзистенциональное состояние постоянной готовности и желания убивать каждого еврея, которого удастся найти.

28 октября 1942 года старший руководитель СС и полиции Генерал-губернаторства Вильгельм Крюгер издал распоряжение о том, что в округе Люблин должны остаться только восемь еврейских гетто{393}. Четыре из них размещались в секторе 101-го резервного полицейского батальона. Это были гетто Лукува, Мендзыжеца, Парчева и Коньсковоли. Правда, на самом деле после осенних депортаций еврейскими оставались только первые два гетто. Кроме того, на территории округа Люблин гетто были в Пясках, Избице и Влодаве. Постоянно находясь под угрозой погибнуть от голода и холода или от рук предателей и палачей, многие из тех, кто бежал в леса во время октябрьских и ноябрьских депортаций, впоследствии вернулись во вновь открытые гетто Лукува и Мендзыжеца. Зима делала жизнь в лесу все более трудной и рискованной: любое передвижение оставляло на снегу следы, и как минимум в одном случае замерзшие фекалии помогли немцам обнаружить евреев, нашедших убежище в стогу сена{394}. Поэтому, когда депортации как будто бы подошли к концу, многие беглецы решили, что шансы на выживание в одном из разрешенных гетто у них будут выше, чем в лесу в качестве добычи, на которую ведется охота.

Депортации из Радзыньского района на какое-то время действительно прекратились, но жизнь в Лукувском и Мендзыжецком гетто не стала безопаснее. В Лукуве начальник немецкой администрации гетто эсэсовец Йозеф Бюргер в декабре приказал расстрелять 500 или 600 евреев просто для того, чтобы снизить плотность населения{395}. В Мендзыжеце 30 декабря 1942 года 500 евреев – работников кисте-щеточной фабрики, которые не попали под осеннюю депортацию, были отправлены в лагерь принудительного труда Травники{396}. Следующей ночью около 23:00, в самый канун Нового года, пьяные из полиции безопасности соседней Бяла-Подляски заявились в Мендзыжецкое гетто и начали «ради развлечения» стрелять по оставшимся его жителям. Это продолжалось, пока на место не прибыла радзыньская полиция безопасности и не увела «коллег» из гетто{397}.

После четырех месяцев относительного покоя наступил финал. В ночь на 1 мая Мендзыжецкое гетто было окружено полицейскими 2-й роты, которые прошлой осенью уже проводили массовые депортации отсюда. На этот раз они вновь действовали совместно с подразделением травниковцев. Утром они вошли в гетто и согнали евреев на рыночную площадь. Количество депортированных в ходе этой акции, по оценкам самих полицейских, составило от 700 до 1000 человек, хотя один из них признавал, что звучала цифра 3000{398}. Свидетель из числа жителей гетто оценивал количество жертв примерно в 4000 или 5000{399}. В устроенных Гнаде бараках для раздевания евреев вновь тщательно обыскали и изъяли все ценности, после чего так плотно утрамбовали людей в вагоны, что двери едва закрылись. Некоторых отправили в лагерь принудительного труда Майданек, расположенный на территории округа Люблин, но большую часть увезли в газовые камеры Треблинки. На этом завершилась так называемая «пятая акция» в Мендзыжеце{400}. «Шестая акция» состоялась 26 мая, когда в Майданек было отправлено еще 1000 евреев{401}. После этого в гетто оставалось всего 200 обитателей. Некоторым удалось бежать, но последние 170 человек были расстреляны полицией безопасности в ходе «седьмой» и окончательной акции 17 июля 1943 года, после чего Мендзыжец был объявлен judenfrei. 2 мая, одновременно с началом новых депортаций из Мендзыжеца, которые проводились силами 2-й роты Гнаде, эсэсовские подразделения из Люблина совместно с украинскими вспомогательными частями травниковцев ликвидировали Лукувское гетто, депортировав в Треблинку еще от 3000 до 4000 евреев{402}.

Многих из тех, кто в июне 1942 года прибыл в Польшу в составе 101-го резервного полицейского батальона, постепенно перевели в другие места службы. В течение зимы 1942/43 года полицейских старших возрастов (всех, кто родился до 1898 года) отправили обратно в Германию{403}. Одновременно с этим из каждого взвода батальона отобрали людей, которые вошли в специальный отряд под командованием лейтенанта Бранда. Их отправили в Замосць на юге округа, где им предстояло принять участие в изгнании из окрестных деревень поляков. Это было частью разработанного Гиммлером и Глобочником плана по созданию во внутренних районах Польши территории для расселения чистокровных немцев{404}. В начале 1943 года группа молодых унтер-офицеров батальона была переведена в состав Ваффен-СС и направлена на прохождение специальной подготовки{405}. Некоторое время спустя лейтенанту Гнаде приказали прибыть в Люблин для формирования особой охранной роты. В качестве заместителя он взял с собой гауптвахмистра Штайнмеца{406}. Правда, в мае Гнаде все же вернулся ненадолго в Мендзыжец для проведения депортаций. Наконец, лейтенант Шеер также был переведен в Люблин, где принял командование одним из двух специальных «взводов преследования» (Jagdzüge), сформированных для борьбы с партизанскими отрядами. Для пополнения личного состава в батальон прибыло какое-то количество людей, в том числе группа берлинцев, вошедшая в состав 2-й роты{407}. Но и после этого 101-й резервный полицейский батальон оставался по большей части недоукомплектованным.

Из-за текучки состава к ноябрю 1943 года в батальоне служила лишь небольшая часть полицейских, участвовавших в самой первой массовой расправе в Юзефуве. Но именно сейчас участие батальона в программе «окончательного решения» достигло апогея. Это произошло в ходе «Праздника урожая» (Erntefest) – самой масштабной за всю войну операции нацистов по истреблению евреев. По количеству жертв, которое составило 42 000 человек, «Праздник урожая» в округе Люблин превзошел даже массовый расстрел в Бабьем Яре на окраине Киева, где было убито более 33 000 евреев. Он уступает лишь бойне, устроенной в Одессе в октябре 1941 года, когда от рук румын погибло более 50 000 евреев.

«Праздник урожая» стал кульминацией крестового похода Гиммлера против польского еврейства. В 1942 году, когда кампания истребления набрала обороты, руководители промышленных и военных предприятий начали жаловаться Гиммлеру на то, что у них забирают еврейских рабочих, нужных военному производству. По мнению Гиммлера, эти жалобы были не более чем отговорками, но тем не менее он согласился пощадить некоторое количество евреев-рабочих при условии, что те будут проживать в лагерях и гетто под надзором СС. Это позволило Гиммлеру ответить на прагматические аргументы, апеллировавшие к нуждам военной экономики, и в то же время сохранить власть над судьбами евреев. Ведь в конечном итоге убежище в виде лагерей принудительного труда и рабочих гетто было лишь временным. Как выразился сам Гиммлер, «находящиеся там евреи однажды тоже должны будут исчезнуть в соответствии с пожеланиями фюрера»{408}.

Размещенным на территории округа Люблин рабочим гетто в Мендзыжеце, Лукуве, Пясках, Избице и Влодаве позволили продолжить существование и пережить зиму 1942/43 года. Последние три гетто были ликвидированы в марте и апреле 1943 года, а в мае, как мы уже видели, та же судьба постигла Мендзыжецкое и Лукувское гетто{409}. Отныне в округе Люблин единственными евреями, которым с согласия немцев сохранили жизнь, оставались около 45 000 рабочих в империи лагерей принудительного труда Одило Глобочника. Среди них было некоторое количество уцелевших жителей люблинских гетто, а также рабочие, депортированные из ликвидированных гетто Варшавы и Белостока.

К осени 1943 года Гиммлеру стало очевидно, что, если он хочет выполнить свою миссию до конца, евреев, работающих в лагерях принудительного труда, тоже придется уничтожить. К тому же на протяжении последних шести месяцев в Варшаве (в апреле), Треблинке (в июле), Белостоке (в августе) и Собиборе (в октябре) вспыхивали очаги еврейского сопротивления, так как находившиеся там узники утратили надежду на спасение. До самой весны 1943 года польские евреи цеплялись за мысль, что даже нацисты не могут быть настолько иррациональны, чтобы вопреки практической целесообразности убить рабочих, вносящих важный вклад в военную экономику Германии. Поэтому они рассчитывали на «спасение через труд»: это казалось единственной надеждой на сохранение остатков еврейского народа. И поэтому они так долго проявляли покорность. Но постепенно иллюзии рассеивались. И когда немцы попытались провести окончательную ликвидацию Варшавского и Белостокского гетто, их встретило сопротивление. В лагерях смерти Треблинка и Собибор вспыхнули восстания, когда их узники осознали, что лагеря вот-вот закроют[12]. Гиммлеру не приходилось рассчитывать на то, что лагеря принудительного труда удастся ликвидировать постепенно, один за другим, не столкнувшись вновь с сопротивлением, порожденным отчаянием. Следовательно, заключенных лагерей, расположенных на территории округа Люблин, нужно было уничтожить в ходе одной крупномасштабной операции, которая застала бы их врасплох. Такова была подоплека акции Erntefest – «Праздника урожая»{410}.

Массовое убийство таких масштабов требовалось спланировать и подготовить. Недавно назначенный преемник Глобочника на посту руководителя СС и полиции Якоб Шпорренберг выехал в Краков, где провел совещание со своим начальником Вильгельмом Крюгером. Он вернулся со специальной папкой и приступил к составлению инструкций{411}. В конце октября евреев-заключенных в Майданеке, Травниках и Понятове отправили за территорию лагерей копать траншеи. Глубина траншей составляла три метра, а ширина – от полутора до трех, но тот факт, что они прокладывались зигзагом, помогал поверить, что они предназначены для защиты от воздушных налетов, как заявляли немцы{412}. Затем по всему Генерал-губернаторству началась мобилизация сил СС и полиции. Вечером 2 ноября Шпорренберг встретился с командующими частей, среди которых были подразделения Ваффен-СС из округов Краков и Варшава, 22-й полицейский полк из Кракова, собственно люблинский 25-й полицейский полк (в состав которого входил 101-й резервный полицейский батальон) и полиция безопасности округа Люблин. На встрече присутствовали коменданты лагерей Майданек, Травники и Понятова, а также сотрудники личного штаба Шпорренберга. Совещательная комната была набита битком. Шпорренберг раздал присутствующим инструкции из папки, с которой он вернулся из Кракова{413}. Операция по массовому истреблению началась на следующее утро.

Личный состав 101-го резервного полицейского батальона участвовал в массовой расправе Erntefest в округе Люблин буквально на каждом этапе. В столицу округа эти полицейские прибыли 2 ноября (так что Трапп, вероятно, присутствовал на совещании у Шпорренберга) и там же разместились на ночлег. Ранним утром 3 ноября они приступили к своим обязанностям. Часть полицейских помогала конвоировать евреев из небольших трудовых лагерей в окрестностях Люблина в концентрационный лагерь Майданек, располагавшийся в нескольких километрах от центра города, если следовать по главной дороге на юго-восток{414}. Самая большая группа полицейских батальона стояла в пяти метрах друг от друга по обе стороны улицы, которая вела с основной дороги мимо дома коменданта ко входу во внутренний лагерь. Мимо них тянулся бесконечный поток евреев, пригнанных с разных рабочих площадок округа Люблин{415}. Женщины-охранницы на велосипедах сопровождали примерно 5000 или 6000 женщин-заключенных из «старого лагеря на аэродроме», где их заставляли сортировать груды одежды, собранной в лагерях смерти. За день по этой же дороге прогнали 8000 евреев-мужчин. Учитывая, что в лагере уже находилось от 3500 до 4500 заключенных, общее количество жертв существенно увеличилось, составив примерно 16 500–18 000 человек{416}. Все время, пока евреи двигались вдоль полицейского оцепления в лагерь, из громкоговорителей, установленных на двух грузовиках, грохотала музыка. Но, несмотря на попытку заглушить любой другой шум, из лагеря постоянно доносились звуки стрельбы{417}.

Евреев заводили в бараки последнего ряда, где заставляли снять с себя всю одежду. С поднятыми руками, с ладонями, сцепленными за головой, полностью раздетых, их группами выводили из бараков через специально сделанный проход в ограждении и подводили к вырытым за лагерем траншеям. Эту дорогу также охраняли полицейские 101-го резервного батальона{418}.

Генрих Бохольт*, которого поставили всего в 10 метрах от могилы, наблюдал за происходящим:

Шпорренберг наблюдал за расстрелами с большего расстояния – он кружил над лагерем в самолете «Физелер “Шторх”». Польские зеваки смотрели с крыш{420}.

В тот же день и точно таким же способом другие немецкие подразделения расправились с еврейскими заключенными в лагере Травники, расположенном в 40 километрах к востоку от Люблина (количество жертв, по разным оценкам, составило от 6000 до 10 000) и в ряде небольших лагерей. На тот момент в живых оставалось еще 14 000 евреев в Понятове (в 50 километрах к западу от Люблина) и 3000 в лагерях Будзынь и Красник. Заключенные последних двух лагерей не подлежали уничтожению: Будзынь производил детали для авиастроительной компании «Хейнкель», а Красник обеспечивал личные потребности главы СС и полиции Люблина. Что касается большого трудового лагеря в Понятове, его не ликвидировали 3 ноября потому, что у немцев просто не хватило исполнителей. Лагерь тем не менее полностью изолировали, а телефонные линии перерезали, чтобы туда не просочились известия о событиях в Майданеке и Травниках. Расправа, назначенная на следующий день, 4 ноября, должна была стать неожиданностью.

В показаниях многих полицейских 101-го резервного батальона два подряд массовых убийства в двух лагерях, смешавшись, превратились в одну-единственную операцию, занявшую два или три дня и проводившуюся в одном-единственном лагере – в Майданеке или в Понятове. Но некоторые свидетели – как минимум по одному из каждой роты – запомнили расстрелы именно в двух лагерях{421}. Таким образом, можно считать доказанным, что ранним утром 4 ноября полицейские батальона действительно проделали путь в 50 километров на запад из Люблина в Понятову.

На этот раз силы батальона не распылялись. Полицейских расставили между бараками для раздевания и зигзагообразными рвами, где должны были проходить расстрелы, а также вокруг самих рвов{422}. Они образовали линию оцепления, вдоль которой прогнали 14 000 евреев Понятовы. Те шли на смерть полностью раздетые, держа руки за головами, а из громкоговорителей вновь раздавалась жизнерадостная музыка, тщетно пытаясь заглушить звуки автоматных очередей. Мартин Детмольд с близкого расстояния наблюдал за происходящим:

Другие полицейские уже давно привыкли к массовым убийствам, и кошмарный «Праздник урожая» мало на кого произвел столь же сильное впечатление, как на Детмольда. Что действительно было для них ново, так это необходимость избавиться от огромного количества трупов (прежде эта проблема решалась в обстановке относительной секретности в лагерях смерти). Вильгельм Гебхардт*, служивший под командованием Гнаде в особой охранной роте, которая после завершения акции осталась в Люблине, вспоминал: «В самом Люблине несколько дней стояла ужасная вонь. Это был характерный запах горелых трупов. Любой мог догадаться, что в лагере Майданек сожгли огромное количество евреев»{424}.

Жители Люблина чувствовали запах сжигаемых тел на расстоянии, но многим полицейским 3-й роты в Понятове довелось гораздо ближе познакомиться с процессом ликвидации трупов. Понятова располагалась всего в 35 километрах к югу от Пулав, и полицейские этой роты время от времени заезжали туда. Теперь же некоторым из них поручили охранять евреев, занятых страшной работой по выкапыванию и сжиганию тел. Полицейские во всех подробностях наблюдали за тем, как рабочие извлекали трупы из траншей, отволакивали с помощью лошадей к месту сожжения, складывали на стальную решетку, а затем сжигали. Всю прилегающую территорию окутала «безобразная вонь»{425}. Как-то раз прямо во время сожжения у лагеря притормозил грузовик с полицейскими. «Некоторым из моих товарищей стало так плохо от запаха и вида полуразложившихся трупов, что их стошнило прямо в грузовике»{426}. Новый командир 3-й роты капитан Хаслах*, выслушав донесения вернувшихся полицейских, счел их «неправдоподобными» и обратился к гауптвахмистру Карлсену со словами: «Давай съездим туда и сами посмотрим». Когда они прибыли на место, работа уже была завершена, но один любезный офицер СС показал им могильные рвы и сделанную из стальных перекладин «решетку для гриля» размером примерно четыре на восемь метров{427}.

По завершении операции «Праздник урожая» округ Люблин стал считаться judenfrei. Кровавое участие 101-го резервного полицейского батальона в «окончательном решении еврейского вопроса» подошло к концу. 6500 евреев (по консервативным оценкам) было расстреляно в ходе акций в Юзефуве, Ломазах и других местах, 1000 человек стали жертвами «охоты на евреев», и еще как минимум 30 500 погибли в Майданеке и Понятове. Если сложить эти цифры, получается, что батальон непосредственно участвовал в ликвидации путем расстрела не менее 38 000 евреев. После того как в начале мая 1943 года в лагерь смерти было депортировано как минимум 3000 евреев из Мендзыжеца, общее количество тех, кого полицейские батальона погрузили на поезда в Треблинку, достигло 45 000. Окончательное число жертв батальона, личный состав которого насчитывал менее 500 полицейских, составило как минимум 83 000 человек.

Внеся свой вклад в реализацию «окончательного решения еврейского вопроса», на фоне меняющейся обстановки на фронтах личный состав 101-го резервного полицейского батальона все чаще участвовал в боях с вооруженными партизанами и солдатами противника. Весной 1943 года батальон понес одну из немногих своих потерь: обер-лейтенант Хаген случайно попал под огонь своих же полицейских и был убит. Но в последний год войны потери среди офицеров резко возросли. Лейтенанты Гнаде, Хоппнер и Петерс погибли в бою, а лейтенант Друккер был демобилизован по ранению{428}. В начале 1944 года в Германию вернулся и майор Трапп{429}. Часть полицейских попали в плен к наступающей Красной армии, но большинству удалось вернуться домой накануне поражения Третьего рейха.

Многие возвратились к своим довоенным занятиям. Для обоих гауптштурмфюреров СС – Хоффмана и Волауфа, – как и для 12 из 32 унтер-офицеров, чьи судьбы удалось отследить, это означало продолжение службы в полиции. Из 174 полицейских рядового состава еще 12 успешно воспользовались своим опытом службы в батальоне и после войны сделали карьеру в полиции. Это не удивляет, но протоколы допросов дают очень мало информации о том, почему эти 26 человек с легкостью смогли остаться на полицейской службе. Из числа резервистов партийными были лишь двое, но из унтер-офицеров – 9 человек, при этом трое из них были еще и членами СС. Хоффман и Волауф, разумеется, состояли и в НСДАП, и в СС. Хоффман упоминал о том, что из-за принадлежности к СС он на короткий период был задержан британцами. Его допрашивали и польские власти, но тем не менее он был освобожден и незамедлительно вернулся к работе в полиции Гамбурга{430}.

По иронии судьбы за действия 101-го резервного полицейского батальона в Польше ответили после войны не убежденные эсэсовцы, а майор Трапп и лейтенант Бухман. На одного полицейского из состава расстрельной команды в Тальчине донесла его бывшая жена. На допросе он назвал имена командира батальона Траппа, командира своей роты Бухмана и своего взводного гауптвахмистра Каммера. Всех их в октябре 1947 года экстрадировали в Польшу. 6 июля 1948 года они предстали перед судом в городе Седльце. Процесс занял всего один день. Суд сосредоточился исключительно на акции возмездия в Тальчине, где было расстреляно 78 поляков, а не на гораздо более кровавых и страшных преступлениях против польских евреев. Полицейского из расстрельной команды и самого Траппа приговорили к смерти и казнили в декабре 1948 года. Бухман был приговорен к восьми годам заключения, а Каммер – к трем{431}.

Вплоть до 1960-х годов деятельность 101-го резервного полицейского батальона больше никто не расследовал. В 1958 году для возбуждения дел по фактам нацистских преступлений и координации судебного следствия был образован Федеральный центр расследования преступлений национал-социализма со штаб-квартирой в городе Людвигсбурге. Из сотрудников Федерального центра было сформировано несколько оперативных групп, каждая из которых занималась расследованием «совокупностей преступлений». Лишь проведя первоначальное изучение отдельно взятой совокупности преступлений и установив местонахождение главных подозреваемых, они передавали дело в ведение Государственной прокуратуры той федеральной земли, на территории которой эти подозреваемые проживали. Именно в ходе расследования целого ряда преступлений, совершенных нацистами в округе Люблин, следователи из Людвигсбурга впервые вышли на нескольких свидетелей из состава 101-го резервного полицейского батальона. В 1962 году дело было передано полиции и судебным органам Гамбурга, где по-прежнему проживало большинство ветеранов батальона.

С конца 1962 по начало 1967 года было допрошено 210 бывших полицейских 101-го резервного, многие не по одному разу. Обвинения были предъявлены 14 из них: капитанам Хоффману и Волауфу, лейтенанту Друккеру, гауптвахмистрам Штайнмецу, Бентхайму, Бекемайеру и Грунду, цугвахмистрам Графману* и Мелеру*, а также пяти рядовым полицейским. Судебные заседания начались в октябре 1967 года, а в апреле следующего года был вынесен приговор. Хоффман, Волауф и Друккер были приговорены к восьми годам заключения, Бентхайм – к шести, Бекемайер – к пяти. Графмана и пятерых полицейских признали виновными, но особым решением суда (в соответствии с действовавшим на тот момент положением Уголовного кодекса 1940 года, чтобы не бросать тень на Нюрнбергский трибунал в части, касающейся применения обратной силы закона) они были освобождены от наказания. Грунд, Штайнмец и Мелер не были включены в окончательный вердикт, поскольку по состоянию здоровья их дела были выведены из-под юрисдикции суда. Долгий процесс рассмотрения апелляций завершился только в 1972 году. Приговоры Бентхайму и Бекемайеру остались в силе, но от наказания их тоже освободили. Хоффману срок заключения сократили до четырех лет, Друккеру – до трех с половиной. Расследование в отношении других полицейских батальона было прекращено по инициативе стороны обвинения из-за того, что в ходе первого процесса ей удалось добиться приговоров только для трех подсудимых.

Сколь бы несоразмерным ни выглядело на первый взгляд наказание, нужно учитывать, что дело 101-го резервного полицейского батальона было одним из немногих, закончившихся судом над бывшими сотрудниками полиции порядка. В большинстве случаев расследование преступлений полицейских батальонов не доходило даже до стадии предъявления обвинений. Лишь в нескольких случаях дело дошло до суда, но и тогда приговорить удалось лишь горстку обвиняемых. В сравнительной перспективе расследование и суд над 101-м резервным полицейским батальоном были редким успехом германских судебных органов, пытавшихся расследовать деятельность этих подразделений.

Протоколы допросов 210 полицейских 101-го резервного батальона хранятся в архиве Государственной прокуратуры Гамбурга. Они стали основным и незаменимым источником для моего исследования. Остается надеяться, что выдающиеся усилия, предпринятые стороной обвинения в процессе подготовки дела, послужат истории лучше, чем они послужили правосудию.

Разумеется, к показаниям, которые дали полицейские 101-го резервного батальона во время следствия и в зале суда, нужно подходить с большой осторожностью. Каждый свидетель или обвиняемый был озабочен проблемами собственной выгоды, особенно когда речь заходила о признании собственной вины или обвинениях в адрес товарищей. Существенно и то, что за прошедшие после совершения преступлений 25 лет воспоминания могли стереться или исказиться, даже если к этому не прилагались сознательные усилия. Механизмы психологической защиты, в особенности подавление и проекция, также решающим образом влияли на показания. Все эти уточнения относительно надежности свидетельств особенно проблематичны в связи с роковым треугольником немецко-польско-еврейских отношений. Проще говоря, авторы показаний рисуют немецко-польские и немецко-еврейские отношения исключительно в духе самооправдания; отношения же между поляками и евреями изображают с чрезвычайным осуждением. Если мы вначале внимательно рассмотрим первые две пары отношений, как их описывают бывшие полицейские, то сможем лучше увидеть асимметрию и искажения, присутствующие в их описании третьей пары.

Что касается немецко-польских отношений, то больше всего здесь обращает на себя внимание почти полное отсутствие каких-либо комментариев. Свидетели то и дело упоминают о партизанах, бандитах и грабителях, но не делают акцента на специфически антинемецком характере этих явлений. Напротив, они описывают бандитизм как неискоренимую проблему Польши, которая существовала и до немецкой оккупации. Таким образом, их отсылки к наличию партизан и бандитов преследовали две цели: во-первых, дать понять, что немцы всего лишь защищали поляков от сугубо местной проблемы беззакония, а во-вторых, затушевать периодичность и масштаб действий батальона против евреев, изобразив дело так, будто главной заботой полицейских было не истребление евреев, а борьба с партизанами и бандитами.

Некоторые из свидетелей указывали на конкретные шаги по установлению хороших отношений между немцами и поляками. Капитан Хоффман откровенно хвастался тем, как его рота ладила с местным населением в Пулавах. Он утверждал, что подавал жалобу на лейтенанта Мессмана, потому что тактика «стрельбы без предупреждения», используемая его мародерствующей моторизированной жандармерией, вызывала сильное раздражение поляков{432}. Лейтенант Бухман отметил, что во время карательной акции в Тальчине майор Трапп проводил отбор жертв для расстрела по согласованию с польским старостой. Полицейские проследили за тем, чтобы под расстрел попали только чужаки и бедняки, а не добропорядочные жители{433}.

Этой довольно благостной картине немецкой оккупации Польши противоречили лишь два свидетельства. Бруно Пробст вспоминал о действиях батальона в Познани и Лодзи в 1940–1941 годах, где полицейские безжалостно выгоняли жителей из их домов и развлекались, издеваясь над ними. Еще более критично он высказался о том, как немцы обращались с поляками в 1942 году.

Вторым свидетелем, поставившим под сомнение благостную картину немецко-польских отношений, стал не ветеран-полицейский, а жена лейтенанта Бранда, которая ненадолго приезжала к нему в Радзынь. По ее словам, в то время даже для немецких гражданских лиц – не говоря уже о полицейских в форме – совершенно обычным делом было вести себя по отношению к полякам как «раса господ». К примеру, когда в городе немцы шли по тротуару, поляки должны были уступать им дорогу; когда немцы заходили в магазин, ожидалось, что польские покупатели выйдут. Однажды в Радзыне несколько враждебно настроенных польских женщин преградили ей путь, и фрау Бранд со спутником удалось пройти, лишь пригрозив позвать полицию. Когда об инциденте узнал майор Трапп, он страшно разозлился. «Полек нужно расстрелять на рыночной площади на глазах у всех», – заявил он. По словам фрау Бранд, это происшествие хорошо иллюстрирует отношение немцев к полякам{435}.

Относительно сексуальных контактов между немецкими полицейскими и польками имеются лишь два намека. Хоффман утверждал, что защитил одного из своих подчиненных, не став докладывать о случае заражения венерическим заболеванием в результате запретной связи с полькой{436}. Другому полицейскому повезло меньше. Он провел год в «штрафном лагере» за нарушение запрета на сексуальные отношения с польскими женщинами{437}. Разумеется, само существование подобного запрета многое говорит о реальных немецко-польских отношениях – то, о чем основная масса свидетелей предпочла умолчать.

Могли ли немецкие полицейские поступать с поляками так же, как они поступали с евреями? Хоть и в гораздо меньшем масштабе, но здесь шел тот же процесс: постепенно немцы черствели и относились к жизням поляков со все большим безразличием. В сентябре 1942 года в Тальчине батальон еще учитывал возможную реакцию на карательные расстрелы большого количества польских граждан. Казнив 78 «бесполезных» поляков, Трапп добрал установленную квоту, расстреляв евреев. По воспоминаниям Бруно Пробста, к январю 1943 года отношение к полякам успело измениться. В Ополе полицейские из 2-го взвода 3-й роты под командованием Хоппнера как раз собирались пойти в кино, когда получили сообщение о том, что в результате нападения поляков был застрелен немецкий полицейский. Хоппнер со своими людьми двинулся в деревню Нездув для проведения карательной акции. Однако по прибытии на место они обнаружили, что жители деревни, за исключением стариков, успели бежать. Уже в ходе акции пришло известие, что немецкий полицейский не убит, а всего лишь ранен, но Хоппнер тем не менее приказал расстрелять всех обнаруженных поляков (от 12 до 15 человек, главным образом женщин), а деревню сжечь. После этого полицейские вернулись в кинотеатр в Ополе{438}.

Свидетельские показания, касающиеся отношения немцев к евреям, изобилуют такими же «умолчаниями». Одна из причин этого лежала в юридической плоскости. По немецким законам, в список критериев, определяющих убийство человека как преступление, входит наличие «преступного умысла», такого как расовая ненависть. Любой полицейский батальона, открыто признавшийся в антисемитизме, серьезно ухудшил бы свое положение; любой заговоривший об антисемитских взглядах других рисковал оказаться в неприятном положении человека, свидетельствующего против бывших товарищей.

Но, кроме того, нежелание касаться темы антисемитизма было частью более общей и распространенной стратегии умолчания в обсуждении феномена национал-социализма и собственной политической позиции полицейских, а также позиции их товарищей в тот период. Признать политическую или идеологическую подоплеку своего поведения, допустить, что морально извращенный мир национал-социализма – столь далекий от политической культуры и стандартов 1960-х – казался им в то время совершенно нормальным, было бы равнозначно признанию в том, что сами они были политическими и моральными импотентами и приспособленцами. Это была такая правда, которую многие просто не хотели или не могли принять.

Капитан Хоффман, который в 16 лет вступил в нацистский Союз студентов, в 18 – в гитлерюгенд, а в 19 – в партию и в СС, совершенно типичным образом отрицал наличие политической и идеологической подоплеки. «Мое вступление в мае 1933 года в ряды СС объясняется тем, что в то время это было сугубо оборонительное формирование. Никакие особые идеологические убеждения не были причиной моего вступления в эту организацию»{439}. Гораздо более честным, хотя и не лишенным увиливания оказалось объяснение лейтенанта Друккера – единственного подсудимого, который всерьез попытался разобраться с проблемой своего прошлого мироощущения.

В нескольких случаях, когда полицейские в своих показаниях упоминали о жестокости и антисемитизме других, речь обычно шла о высказываниях рядовых в адрес отдельных офицеров. Например, свидетели с некоторой неохотой признавали, что Гнаде был садистом и пьяницей, а также нацистом и антисемитом «по убеждениям». В нескольких показаниях негативные комментарии высказывались в отношении двоих гауптвахмистров. Рудольф Грунд, занявший место Бухмана, когда того освободили от участия в акциях против евреев, получил прозвище «ядовитый гном», так как свой низкий рост он компенсировал тем, что постоянно орал на подчиненных. Его характеризовали как «особенно грубого и громогласного», «настоящего проныру» и «стодесятипроцентного нациста», проявлявшего «непомерное служебное рвение»{441}. Генриха Бекемайера описывали как «весьма неприятного человека», который постоянно с гордостью носил нацистские знаки отличия. Его не любили подчиненные и особенно боялись поляки и евреи, по отношению к которым он был «жесток и беспощаден». Один из его людей рассказывал, как в окрестностях деревни Ломазы Бекемайер заставил группу евреев ползти через лужу и при этом петь. Когда один старик в изнеможении упал и протянул к Бекемайеру руки, умоляя о пощаде, гауптвахмистр выстрелил ему в рот. Генрих Бекемайер, заключает тот же свидетель, был «грязным псом»{442}. Однако осуждение даже не пользовавшихся популярностью командиров, не говоря уже о своих товарищах, было со стороны полицейских крайне редким.

Диапазон взглядов по отношению к евреям проявляется в менее прямых и менее осмотрительных высказываниях во время допросов. Например, когда полицейских спрашивали, как они могли отличить поляка от еврея за городской чертой, некоторые из них указывали на одежду, прическу и внешний вид в целом. Некоторые же употребляли слова, которые по-прежнему отражали нацистские стереотипы 25-летней давности: евреи были «грязными», «неопрятными» и «не такими чистыми», как поляки{443}. В замечаниях других полицейских отражался иной настрой, заставлявший видеть в евреях страдающих человеческих существ: они были одеты в лохмотья и полумертвы от голода{444}.

Такая же двойственность заметна в рассказах о поведении евреев на местах расстрелов. Некоторые подчеркивали их пассивность, иногда даже в самооправдательном тоне, который, казалось, подталкивал к мысли о том, что евреи были соучастниками своей собственной гибели. Не было никакого сопротивления, ни одной попытки к бегству. Евреи соглашались со своей участью; они чуть ли не сами ложились под пули, не ожидая, пока им прикажут{445}. В других описаниях, напротив, отмечалось чувство собственного достоинства жертв: самообладание евреев было «поразительным» и «невероятным»{446}.

Редкие упоминания отношений сексуального характера между немцами и еврейками рисуют картину не запретной любви или хотя бы мимолетного сексуального удовлетворения, как это происходило между немецкими полицейскими и польками, а исключительно доминирования над беззащитными, проявления власти – речь идет об изнасиловании и вуайеризме. Человеком, застигнутым за попыткой изнасиловать еврейку, оказался тот самый полицейский, на которого позднее оккупационным властям донесла его жена. Его экстрадировали в Польшу и судили вместе с Траппом, Бухманом и Каммером. Унтер-офицер, ставший свидетелем преступления, не стал докладывать о насильнике{447}. Второй случай касался лейтенанта Петерса, который по вечерам напивался и устраивал ночные патрули в гетто. Он входил в дома евреев, срывал одеяла с женщин, разглядывал их, а потом уходил. К утру он вновь был трезв{448}.

По большей части в рассказах немцев евреи оставались безликой массой. Но было два исключения. Первое – полицейские часто упоминали о встреченных ими немецких евреях и почти всегда могли вспомнить, из какого те города: ветеран Первой мировой войны с боевыми наградами из Бремена, мать с дочерью из Касселя, владелица кинотеатра из Гамбурга, глава юденрата из Мюнхена. На фоне привычного отношения к евреям как к врагам-иностранцам такие встречи должны были быть довольно неожиданными и вызывать острый диссонанс, поэтому они так ярко запечатлелись в памяти у полицейских.

Второе исключение: те, кто работал у немецких полицейских, в частности на кухне, обретал в их глазах индивидуальность. Один полицейский вспоминал, как доставал дополнительные пайки для группы евреев, работавших под его присмотром в Лукуве, потому что «они не получали почти никакой еды, даже если им приходилось трудиться на нас». Он же утверждал, что позволил сбежать жене командира еврейской полиции гетто, когда в самом гетто проводилась зачистка{449}. В Мендзыжеце одна кухарка во время зачистки обратилась к другому полицейскому с просьбой спасти ее мать и сестру, и тот позволил ей взять их с собой на кухню{450}. В Коцке во время расстрелов конца сентября полицейский наткнулся на плачущую еврейку и тоже отправил ее на кухню{451}.

Но те хрупкие связи, которые возникали между полицейскими и их кухонной обслугой из евреев, в конечном итоге редко спасали жизни. Во время депортации из Лукува один полицейский пошел на сборный пункт в поисках двух своих кухарок, не явившихся на работу. Там он нашел обеих, но заправлявший всем эсэсовец позволил уйти только одной. Через некоторое время ее опять забрали{452}.

Наиболее ярко полицейским запомнились те случаи, когда они не только не могли спасти своих еврейских работников, но и лично должны были участвовать в их казни. В Пулавах болеющий капитан Хоффман вызвал к себе в спальню цугвахмистра Неринга*, подарил ему бутылку хорошего вина и приказал отправиться в поместье, которое тот ранее охранял, и расстрелять еврейских работников. Неринг попытался отказаться от задания, так как «лично знал» многих из работавших там евреев, но безуспешно. Помимо его подразделения, в акции участвовали офицер жандармерии и четыре или пять полицейских, также находившихся в Пулавах. Неринг сообщил офицеру, что многие из евреев – его хорошие знакомые и что он не может участвовать в их расстреле. Офицер оказался более сговорчивым, чем Хоффман, и распорядился, чтобы его подчиненные расстреляли группу из 15–20 евреев самостоятельно, так что присутствие Неринга не потребовалось{453}.

В Коцке две кухарки-еврейки, Блюма и Рут, попросили помочь им бежать. Один полицейский попытался переубедить их, сказав, что это «бессмысленно», но другие помогли им скрыться{454}. Через две недели группа полицейских обнаружила Блюму и Рут, прятавшихся в подземном убежище вместе с десятком других евреев. Один из немцев узнал их и попытался уйти, так как знал, что будет дальше. Вместо этого ему приказали расстрелять их. Он отказался и как-то смог покинуть это место, но евреев из убежища, в том числе бывших кухарок, все равно казнили{455}.

В Комарувке у 2-го взвода 2-й роты под командованием Друккера на кухне работали двое евреев, которых звали Ютта и Хайнрих. Однажды Друккер сказал, что они не могут больше находиться при взводе, поэтому остается только расстрелять их. Несколько полицейских отвели Ютту в лес и завязали с ней разговор, прежде чем выстрелить в нее со спины. Вскоре после этого Хайнриха убили выстрелом в затылок из пистолета, пока тот собирал ягоды{456}. Полицейские явно шли на дополнительные ухищрения, стараясь застрелить своих жертв неожиданно, ведь эти евреи в течение нескольких месяцев готовили им еду и они знали этих людей по именам. По меркам немецко-еврейских отношений 1942 года быстрая смерть без мук ожидания была проявлением сострадания!

Показания полицейских содержат мало информации об отношении немцев к полякам и евреям, но при этом в них очень часто встречаются весьма осуждающие высказывания об отношении к евреям со стороны поляков. При оценке этих свидетельств нужно учитывать как минимум два фактора. Во-первых, немецкая полиция совершенно естественным образом поддерживала активные контакты с теми поляками, которые сотрудничали с немцами в реализации «окончательного решения» и помогали им выслеживать евреев. Само собой, такие поляки старались заслужить благосклонность немецких оккупантов своим ревностным антисемитизмом. Точно так же ясно, что те поляки, которые оказывали помощь евреям, изо всех сил старались остаться для немцев незамеченными. Таким образом, в симпатиях и поведении поляков, с которыми немецким полицейским приходилось иметь дело, явно присутствовала пристрастность.

Во-вторых, можно с уверенностью предположить, что в высказываниях немцев о польском антисемитизме большую роль сыграла проекция. Избегая выступать с обвинениями в адрес своих товарищей или рассказывать правду о себе, эти люди должны были испытывать сильное психологическое облегчение, перекладывая часть вины на поляков. О злодеяниях поляков они могли говорить совершенно откровенно, тогда как при обсуждении немцев были крайне осторожны. И действительно, чем больше вины ложилось на поляков, тем меньше оставалось немцам. Оценивая их свидетельства, нужно иметь это в виду.

Поток обвинений немцев в адрес поляков начался – как и сами массовые убийства – с акции в Юзефуве. По словам одного полицейского, польский глава города снабдил немцев на рыночной площади флягами со шнапсом{457}. Другие вспоминали, как поляки помогали вытаскивать евреев из домов и показывали немцам их укрытия, вырытые в садах или расположенные между двойными стенами. Даже после того, как немцы закончили облаву, поляки весь вечер продолжали приводить отдельных евреев на рыночную площадь. Они заходили в дома и начинали грабить, как только евреев уводили; по окончании расстрелов они обыскивали трупы{458}.

Типичное обвинение выдвинул капитан Хоффман – человек, утверждавший, что не помнит абсолютно ничего о расправе, устроенной его ротой в Коньсковоле. Зато событие, последовавшее за этим, он запомнил во всех подробностях. Когда внешнее оцепление было снято и его 3-я рота переместилась в Юзефув, двое польских студентов пригласили его к себе домой выпить водки. Молодые поляки обменивались с Хоффманом поэтическими строками на греческом и латыни, но не стали скрывать и своих политических взглядов. «Оба были польскими националистами и гневно высказывались насчет того, как с ними обращаются. По их мнению, в Гитлере было хорошо только то, что он освобождает их от евреев»{459}.

Почти ни одно описание «охоты на евреев» не обходилось без упоминаний о том, что укрытия и подземные убежища чаще всего обнаруживались польскими осведомителями и обозленными крестьянами. Но слова, которые выбирали полицейские, раскрывают не просто информацию о поведении поляков. В их показаниях то и дело звучало слово «предать», явно подразумевающее высокую степень морального осуждения{460}. Самым откровенным в этом отношении был Густав Михаэльсон: «В то время меня очень беспокоило то, что польское население предавало этих спрятавшихся евреев. Евреи очень хорошо маскировались в лесу, в вырытых в земле убежищах или в других укромных местах, и их никогда не нашли бы, если бы не предательство со стороны поляков»{461}. Михаэльсон относился к тому меньшинству «слабаков», кто никогда не стрелял и поэтому мог критиковать окружающих с моральных позиций, не впадая при этом в отъявленное лицемерие. Этого нельзя сказать о большинстве других полицейских, которые обвиняли поляков в «предательстве», но ни разу не упомянули о том, что немцы сознательно подбирали таких людей и поощряли подобные поступки.

Более объективную картину представил Бруно Пробст с его беспощадной честностью по отношению к себе. Он сказал, что очередная «охота на евреев» часто начиналась с наводки, полученной от польских осведомителей. Но при этом добавил: «Еще я помню, что в то время мы стали более систематически, чем раньше, расстреливать поляков, приютивших евреев. Почти всегда мы при этом сжигали их хутора»{462}. Помимо полицейского, рассказавшего о польской женщине, которую выдал ее отец и которую расстреляли за то, что в Коцке она прятала евреев у себя в подвале, Пробст был единственным из 210 свидетелей, признавшим существование немецкой политики расстрелов местных жителей за укрывательство евреев.

Кроме этого, Пробст рассказал еще одну историю. Патруль, которым командовал лейтенант Хоппнер, обнаружил подземное убежище с десятью евреями. Один юноша вышел вперед и сказал, что он поляк и спрятался там, чтобы быть вместе со своей молодой женой. Хоппнер предоставил ему выбор: уйти или быть расстрелянным вместе с женой-еврейкой. Поляк остался, и его расстреляли. По мнению Пробста, Хоппнер сделал свое предложение не всерьез. Если бы поляк решил уйти, его «совершенно точно» расстреляли бы «при попытке к бегству»{463}.

Немецкие полицейские описывали и другие примеры соучастия поляков. В Коньсковоле к одному полицейскому, стоявшему в оцеплении, обратилась женщина, одетая как польская крестьянка. Находившиеся рядом поляки сказали, что это переодетая еврейка, но полицейский тем не менее пропустил ее{464}. Некоторые из полицейских рассказывали, как поляки хватали евреев и удерживали их, дожидаясь прибытия немцев, чтобы те расстреляли пленников{465}. В нескольких случаях евреев до приезда немцев сильно избивали{466}. Однако нашелся лишь один свидетель, который показал, что польские полицейские сопровождали немецкие патрули и принимали участие в двух расстрелах{467}. Для сравнения: Тони Бентхайм рассказывал о том, что произошло, когда польская полиция в Комарувке доложила об аресте четырех евреев. Друккер приказал Бентхайму расстрелять их. Тот отвел евреев на кладбище, где и собирался самостоятельно исполнить приказ, но тут его автомат заклинило. Тогда Бентхайм спросил сопровождавшего его польского полицейского, «не желает ли он сам сделать это». «Однако тот, к моему удивлению, отказался». Тогда Бентхайм воспользовался своим пистолетом{468}.

Описывая случаи соучастия со стороны поляков, немцы не лгали. К огромному сожалению, это подтверждается рассказами других людей. В конце концов, Холокост – это история, в которой очень мало героев и очень много преступников и жертв. Недостаток немецких описаний в том, что они дают искажение общей перспективы. Полицейские предпочитали умалчивать о поляках, помогавших евреям, и о том, как немцы карали за такую помощь. Почти ни слова не было сказано о роли немцев в поощрении польских «предателей», которых полицейские столь лицемерно осуждали. И никто не обратил внимания на тот факт, что крупные вспомогательные формирования убийц – пресловутые «хиви» – комплектовались отнюдь не из польского населения, что резко выделяет его на фоне других национальностей Восточной Европы с ее глубинным антисемитизмом. И поэтому высказывания немецких полицейских о поляках в известной степени дают не меньшее представление о них самих.

Почему же большинство полицейских 101-го резервного батальона превратились в убийц и лишь меньшинство – может быть, 10% и, во всяком случае, никак не больше 20 – сумели избежать этого? Ранее я уже предлагал несколько объяснений: ожесточение военного времени, расизм, разделение общей задачи на подзадачи и превращение их в рутину, специальный подбор исполнителей, стремление к продвижению по службе, подчинение приказам, уважение к авторитету, идеологическая обработка и нежелание выделяться на общем фоне. В разной степени применимы все эти факторы, но для каждого из них требуется уточнение.

Войны всегда сопровождались злодеяниями. Как заметил Джон Дауэр в своей замечательной книге «Безжалостная война: Раса и сила в войне на Тихом океане»[13], «военная ненависть» приводит к «военным преступлениям»{469}. А если ко всеобщему ожесточению, неизбежному, когда вооруженные люди начинают массово убивать друг друга, добавляются глубоко укоренившиеся негативные расовые стереотипы, хрупкая система международных конвенций и правил ведения войны нарушается всеми сторонами еще чаще и грубее. Отсюда разница между более или менее традиционной войной – например, войной между Германией и западными союзниками – и «расовыми войнами» новейшей истории. От нацистской «войны на уничтожение» в Восточной Европе и «войны против евреев» до «безжалостной войны» на Тихом океане и войны во Вьетнаме – повсюду солдаты истязали и массово убивали мирных жителей и беззащитных военнопленных и совершали другие зверства. Дауэр рассказывает о целых подразделениях американской армии на Тихом океане, бойцы которых откровенно бравировали тем, что «не берут пленных», и коллекционировали части тел японских солдат в качестве сувениров с поля боя. Такое чтение способно потрясти любого, кто самодовольно считает военные зверства монополией нацистского режима.

Война, а в особенности расовая война, приводит к ожесточению, которое в свою очередь приводит к зверствам. Можно утверждать, что эта общая черта прослеживается от Бромберга[14]{470}, и Бабьего Яра до Новой Гвинеи[15], Манилы[16] и Милая[17]. Но если война, и особенно расовая война, была тем контекстом, в котором действовал 101-й резервный полицейский батальон (на чем я, конечно же, буду настаивать), то насколько полно поведение полицейских в Юзефуве и позднее объясняется военным ожесточением? Где проходит граница между различными видами военных преступлений и особенностями психологии людей, их совершающих?

Многие самые известные злодеяния военного времени – Орадур[18] и Мальмеди[19], зверства японцев в Маниле, массовые убийства американцами военнопленных и надругательства над трупами на многих островах Тихого океана, резня в Милае – совершались под воздействием «ярости в бою». Солдаты, привыкшие к насилию, забывшие о ценности человеческой жизни, ожесточенные потерями и обозленные упорством врага, утратившего в их глазах человеческий облик, иногда попросту выходили из себя, а иногда преисполнялись мрачной решимости отомстить при первой же возможности. Но хотя представители командования слишком часто терпели, не замечали или скрыто (а иногда и явно) поощряли такого рода злодеяния, это не было официальной политикой властей{471}. Несмотря на преисполненную ненависти пропаганду каждой воюющей страны и кровожадную риторику многих политических лидеров и боевых командиров, такие зверства по-прежнему считались нарушениями дисциплины и армейской иерархии. Они не были «стандартной практикой».

Зверства другого рода, в которых не было спонтанной боевой ярости и которые полностью выражали официальную политику властей, несомненно являлись «стандартной практикой». Ковровые бомбардировки немецких и японских городов, принуждение к рабскому труду и жестокое обращение с иностранными рабочими в лагерях и на заводах Германии или на строительстве Тайско-Бирманской железной дороги, расстрелы сотен заложников из числа гражданского населения за каждого убитого партизанами немецкого солдата в Югославии и других странах Восточной Европы – все это было не стихийными взрывами ярости или местью со стороны ожесточившихся людей, а методично проводимой государственной политикой.

Зверства и того и другого вида происходят в ожесточающем контексте войны, но те, кто совершает их «из политических соображений», находятся в ином состоянии ума. Действиями таких людей руководит не бешенство, злоба или отчаяние, а холодный расчет. Совершенно ясно, что полицейские 101-го резервного батальона, реализовавшие нацистскую политику уничтожения европейского еврейства, относятся ко второй категории. За исключением некоторого количества самых старших по возрасту, ветеранов Первой мировой войны, и нескольких унтер-офицеров, переведенных в Польшу с территории СССР, полицейские батальона не участвовали в боевых действиях и не встречались лицом к лицу с вооруженным противником. Они ни разу не убивали из мести и не бывали под обстрелом, а тем более не теряли в бою товарищей. Таким образом, ожесточение военного времени не было для полицейских результатом личного опыта, прямо повлиявшим на их поведение в Юзефуве. Однако, начав убивать, они ожесточались все больше. Как и в боевой обстановке, постепенно убийства превращались в рутину, а совершать их с каждым разом становилось все легче. В таком случае приходится признать, что ожесточение было не причиной, а следствием поведения этих людей.

Тем не менее ясно, что контекст войны необходимо учитывать в более широком смысле, а не только как непосредственную причину ожесточения и ярости. Война, борьба между «нашим народом» и «врагом», создает поляризованный мир, в котором «враг» легко превращается в объект и исключается из сферы взаимных человеческих обязательств. Война – самая благоприятная среда для того, чтобы правительство согласилось со «зверствами из политических соображений» и свело к минимуму препятствия на пути к их совершению. Как заметил Джон Дауэр, «расчеловечивание Чужого в огромной мере способствует психологическому отстранению, что делает процесс убийства легким»{472}. Отстранение, а не ярость или ожесточение – вот один из ключей к пониманию действий 101-го резервного полицейского батальона. В этом отстранении война и негативные расовые стереотипы были двумя факторами, которые взаимно усиливали друг друга.

Многие исследователи Холокоста – в частности Рауль Хильберг – особо выделяли бюрократический и административный аспекты процесса истребления{473}. Такой подход высвечивает, насколько современная бюрократия благоприятствует функциональному и психологическому дистанцированию, точно так же, как война и негативные расовые стереотипы способствуют созданию психологической дистанции между убийцей и жертвой. И действительно, многие из виновников Холокоста были так называемыми кабинетными убийцами, чье соучастие в массовом уничтожении людей значительно облегчалось бюрократической сутью их работы. Их функции часто заключались в крохотных шажках в общем процессе убийств, и они совершали их в дежурном порядке, так ни разу и не увидев людей, становившихся жертвами их действий. Разбитая на решение отдельных задач, превращенная в рутину и обезличенная работа бюрократа или компетентного чиновника – шла ли речь о конфискации имущества, расписании поездов, законодательных инициативах, отправке телеграмм или составлении списков – могла выполняться без соприкосновения с реальностью массовых убийств. Полицейские 101-го резервного батальона, разумеется, были лишены подобной роскоши. Они в самом буквальном смысле были пропитаны кровью своих застреленных в упор жертв. Никто не соприкоснулся с реальными массовыми убийствами ближе, чем полицейские в лесу под Юзефувом. Разделение задач и рутинизация, обезличивающий подход – все, что отличает бюрократизированное убийство, – не объясняют поведения полицейских в ходе той акции.

Однако снижение психологического давления, достигаемое за счет разделения труда между убийцами, нельзя назвать незначительным фактором. Да, в ходе расстрелов в Серокомле, Тальчине и Коцке, а также в ходе бесчисленных «охот на евреев» полицейские батальона действовали самостоятельно, но более масштабные акции требовали совместных действий и распределения обязанностей. Полицейские каждый раз обеспечивали оцепление, а многие непосредственно участвовали в изгнании евреев из их домов и конвоировании их к точкам сбора и далее к поездам смерти. Но во время самых массовых расстрелов убийствами занимались приглашенные «специалисты». В Ломазах «хиви» могли бы и сами провести расстрел, если бы не оказались слишком пьяны для того, чтобы довести работу до конца. В Майданеке и Понятове во время операции «Праздник урожая» стрелков предоставила люблинская полиция безопасности. В депортациях в Треблинку имелось дополнительное психологическое преимущество. Здесь убийства не только были возложены на других, но и сам процесс происходил вне поля зрения полицейских, которые зачищали гетто и загоняли евреев в поезда смерти. После откровенного ужаса Юзефува отстраненность полицейских, отсутствие у них ощущения соучастия и ответственности за то, что происходило уже после выполнения ими своих обязанностей, ярко свидетельствуют о том, что разделение обязанностей вело к снижению восприимчивости.

В какой степени, если об этом вообще можно говорить, личный состав 101-го резервного полицейского батальона представлял собой результат специального отбора исполнителей для решения конкретной задачи – реализации «окончательного решения»? Согласно недавнему исследованию, проведенному немецким историком Гансом-Генрихом Вильгельмом, отдел кадров Главного управления имперской безопасности Рейнхарда Гейдриха тратил немало времени и сил, отбирая и назначая офицеров в айнзацгруппы{474}. Гиммлер, всегда внимательно относившийся к тому, чтобы правильный человек оказался на правильном месте, тщательно следил за отбором кандидатов на должности старших руководителей СС и полиции и на другие ключевые посты. Этим объясняется упорство, с которым он продолжал держать Глобочника на его должности в округе Люблин, несмотря на тянущийся за тем шлейф коррупции и на протесты против его кандидатуры, раздававшиеся даже из среды нацистской партии{475}. В книге Into That Darkness («В эту тьму») – исследовании личности коменданта Треблинки Франца Штангля – ее автор Гитта Серени приходит к выводу, что требовалась особая тщательность, чтобы из 400 участников «программы эвтаназии» в Германии отобрать для перевода на работу в лагеря смерти в Польше всего 96 человек{476}. Не был ли кадровый состав 101-го резервного полицейского батальона результатом такого же тщательного отбора людей, особо подходивших на роль массовых убийц?

Относительно рядового состава ответ будет однозначно отрицательным. Фактически по большинству критериев все обстояло прямо противоположным образом. По возрасту, месту рождения и социальному происхождению личный состав 101-го резервного полицейского батальона выглядел наименее подходящим материалом для формирования будущих палачей. На основании этих критериев рядовые батальона – люди среднего возраста, в большинстве своем из рабочего класса, уроженцы Гамбурга – не представляли собой результат специального или даже случайного отбора. В сугубо практическом смысле это был скорее отрицательный отбор для той работы, которая им предстояла.

Однако же в одном-единственном отношении отбор мог производиться, но несколько раньше. Высокая доля (25%) членов партии среди рядовых батальона, довольно непропорциональная для выходцев из рабочего класса, заставляет думать, что при первоначальном призыве резервистов – задолго до того, как их стали использовать в качестве палачей при реализации «окончательного решения», – выборка не была совсем уж случайной. Если в самом начале Гиммлер рассматривал призванных из запаса как резерв сил внутренней безопасности, логично предположить, что он с большим подозрением отнесся бы к людям сомнительной политической надежности. Возможным решением было призывать на резервную службу больше партийцев соответствующей возрастной категории. Но это всего лишь предположение, поскольку не обнаружено ни одного документа, доказывающего, что при наборе в резервные подразделения полиции порядка предпочтение сознательно отдавалось членам НСДАП.

Еще сложнее доказать факт специального отбора на офицерские должности. По стандартам СС майор Трапп был немецким патриотом, но при этом традиционалистом и чрезмерно сентиментальным – одним из тех, кого в нацистской Германии пренебрежительно называли «слабаками» и «реакционерами». Весьма показательно, что при всех усилиях Гиммлера и Гейдриха, направленных на слияние СС и полиции, и несмотря на то, что Трапп был ветераном Первой мировой войны, отмеченным боевыми наградами, профессиональным полицейским и «старым бойцом», вступившим в НСДАП в 1932 году, его так и не приняли в СС. Командование 101-м резервным полицейским батальоном, дислоцированным в округе Люблин, было поручено ему явно не потому, что он выглядел подходящим кандидатом на роль массового убийцы.

Остальные офицеры батальона также вряд ли могут служить доказательством политики тщательного отбора. И Хоффман, и Волауф, несмотря на свой безупречный послужной список в партии, по меркам СС были переведены на долгие карьерные рельсы. Служба Волауфа в полиции порядка была отмечена посредственными и даже отрицательными отзывами. По иронии судьбы самым беспощадным убийцей и садистом, получавшим удовольствие от своей работы, оказался не один из молодых гауптштурмфюреров СС, а относительно пожилой (48 лет) лейтенант запаса Гнаде. И наконец, лейтенант запаса Бухман вряд ли получил бы назначение в 101-й батальон, если бы кто-то сознательно подбирал будущих убийц.

Одним словом, батальон был отправлен в округ Люблин убивать евреев не потому, что состоял из людей, которых специально отобрали или сочли особо подходящими для такой работы. Напротив, батальон представлял собой «отбросы» кадрового резерва, имевшегося в распоряжении командования на этом этапе войны. Уничтожение евреев было поручено батальону потому, что это был единственный вид полицейских формирований, который можно было задействовать для выполнения подобных задач в тылу. Вероятнее всего, Глобочник попросту решил, что любой подвернувшийся ему под руку батальон, независимо от состава, сгодится для этой кровавой работы. Если так, то он, вероятно, был бы разочарован реакцией полицейских на акцию в Юзефуве, но в долгосрочной перспективе события доказали его правоту.

Во многих исследованиях, посвященных нацистским убийцам, высказывалось предположение о существовании другой формы отбора, а именно «самоотбора», в ходе которого в партию и в СС вступали люди, особо предрасположенные к насилию. Вскоре после войны Теодор Адорно и другие авторы выдвинули понятие «авторитарная личность». Полагая, что ситуационный фактор и влияние окружения уже получили достаточное освещение в литературе, они сосредоточились на психологическом факторе, которому до этого уделялось мало внимания. Они начали с гипотезы о том, что определенные, глубоко укоренившиеся черты личности формируют «потенциально фашистских индивидуумов», особо восприимчивых к антидемократической пропаганде{477}. В ходе своих исследований авторы этой школы составили список важнейших черт «авторитарной личности» (определяемых тестированием по так называемой «шкале Ф»): жесткая приверженность общепринятым ценностям (конвенционализм), преклонение перед авторитетами, агрессивность по отношению к находящимся вне группы, враждебное отношение к интроспекции, рефлексии и творческому самовыражению, склонность к поддержанию предрассудков и стереотипов, озабоченность властью и «крутизной», деструктивность и цинизм, проективность («предрасположенность к вере в то, что в мире происходят неконтролируемые и опасные вещи» и «проецирование вовне собственных неосознанных эмоциональных порывов»), а также преувеличенная озабоченность сексуальной сферой. Авторы пришли к выводу, что антидемократически настроенный индивидуум «таит в себе мощные агрессивные импульсы» и фашистские движения дают ему возможность излить эту агрессию путем официально разрешенного насилия в отношении идеологически маркированных аутсайдеров{478}. Зигмунт Бауман резюмировал этот подход следующим образом: «Нацизм был жесток потому, что жестокими были нацисты, а нацисты были жестокими потому, что жестокие люди вообще склонны становиться нацистами»{479}. Он весьма критически отнесся к методологии Адорно и его коллег, которые не учитывали влияние со стороны общества, и к следующему из их теории выводу о том, что обычные люди не совершают зверств.

Позднейшие сторонники психологического объяснения скорректировали подход Адорно, более четко объединив психологические и ситуационные (социальные, культурные и институциональные) факторы. Изучая группу людей, добровольно вступивших в СС, Джон Стайнер пришел к выводу, что «процесс самоотбора по признаку жестокости, судя по всему, действительно существует»{480}. Он выдвинул понятие «спящего»: у склонных к насилию людей имеются определенные личностные характеристики, которые обычно пребывают в латентном состоянии, но в определенных условиях могут активизироваться. В хаосе, разразившемся в Германии после Первой мировой войны, люди с высокими отметками по «шкале Ф» в непропорционально больших количествах втягивались в национал-социализм как в «субкультуру насилия» и в особенности в СС, где обретали мотивацию и поддержку для полной реализации своего насильственного потенциала. После Второй мировой такие люди вновь стали законопослушными гражданами. Из этого Стайнер заключает, что «окружающая обстановка нередко была тем фактором, который самым непосредственным образом определял поведение СС», потому что она пробуждала в некоторых людях «спящего».

Эрвин Стауб согласен с идеей о том, что «некоторые люди становятся преступниками благодаря складу своей личности; они “самоизбранные”». Но он полагает, что стайнеровский «спящий» – это очень распространенная человеческая черта и что при определенных обстоятельствах большинство людей оказываются способны к экстремальному насилию и уничтожению других людей{481}. Более того, Стауб настаивает на том, что «обычные психологические процессы, как и нормальные, общечеловеческие мотивации и некоторые базовые, но не неизбежные тенденции в мыслях и чувствах людей» выступают «главными источниками», питающими способность одних людей к массовому уничтожению других. «Зло, проистекающее из обычного мышления и совершаемое обычными людьми, является нормой, а не исключением»{482}.

Если Стауб лишает стайнеровского «спящего» ореола исключительности, то Зигмунт Бауман идет еще дальше и отвергает само это понятие как «метафизический костыль». По мнению Баумана, «жестокость в гораздо большей степени является продуктом общества, чем индивидуального характера»{483}. Бауман доказывает, что большинство людей «соскальзывают» в те роли, которые им предлагает социум, и жестко критикует любые намеки на то, что причина человеческой жестокости кроется в «пороках личности». Для него исключением – истинным «спящим» – является тот редкий тип индивидуума, который обладает способностью сопротивляться давлению авторитета и утверждать собственную моральную автономию, но который редко осознает в себе эту скрытую силу, пока не приходит время испытаний.

Те, кто настаивает на относительном или абсолютном приоритете ситуационных факторов над индивидуальными психологическими характеристиками, неизменно указывают на Стэнфордский тюремный эксперимент Филипа Зимбардо{484}. Проведя целую серию психологических тестов, в частности оценивающих «жесткую приверженность общепринятым ценностям и безропотное, некритичное отношение к авторитету» (т. е. «шкалу Ф» на определение «авторитарной личности»), и отсеяв всех, кто выходил за пределы нормы, Зимбардо случайным образом разделил свою однородную «нормальную» группу участников тестирования на охранников и заключенных, а затем поместил их в условную тюрьму. Хотя прямое физическое насилие было запрещено, сама внутренняя структура тюремной жизни – в которой охранники, работавшие сменами по три человека, должны были изобрести способы контроля над более многочисленными заключенными – всего за шесть дней привела к стремительному росту случаев жестокого обращения, унижения и дегуманизации. «Самым драматичным и тревожным наблюдением для нас стало то, с какой легкостью можно добиться садистского поведения от людей, не принадлежащих к “типичным садистам”». Тюремная обстановка, по мнению Зимбардо, сама по себе была «достаточным условием для того, чтобы вызвать девиантное, антисоциальное поведение».

Пожалуй, самым важным в контексте исследования 101-го резервного полицейского батальона является поведенческий спектр, выявленный Зимбардо на материале его группы из 11 охранников. Около трети из них проявили себя «жестокими и грубыми». Они постоянно изобретали новые формы издевательств и получали удовольствие от новообретенной власти, дающей простор жестокости и произволу. Охранники из второй группы были «жесткими, но справедливыми». Они «играли по правилам» и не выходили за рамки в обращении с заключенными. И лишь двое (т. е. меньше 20% от общего количества) показали себя «добрыми охранниками» – они не наказывали заключенных и даже оказывали им небольшие услуги{485}.

Спектр поведения охранников у Зимбардо демонстрирует необычайное сходство с группировками, возникшими в 101-м резервном полицейском батальоне: ядро убийц-энтузиастов, добровольно вступавших в расстрельные команды и в ряды «охотников на евреев»; более многочисленная группа полицейских, участвовавших в расстрелах и зачистках гетто, когда им это приказывали, но не искавших возможности убивать (а в некоторых случаях и уклонявшихся от совершения убийств вопреки действующему приказу, когда над ними не было прямого надзора); и небольшая группа (менее 20%) отказников и уклонистов.

Помимо этого поразительного сходства между охранниками Зимбардо и полицейскими 101-го резервного батальона, при оценке роли «самоотбора» по признаку психологической предрасположенности требуется учесть еще один фактор. Батальон состоял из лейтенантов запаса и тех, кого просто призвали с началом войны. Унтер-офицеры, вступившие в полицию порядка еще в довоенное время, рассчитывали либо продвинуться по службе (в данном случае в городской полиции Гамбурга, а не в политической полиции и не в гестапо), либо избежать призыва в армию. При таких обстоятельствах сложно представить себе некий механизм «самоотбора», посредством которого резервные батальоны полиции порядка смогли привлечь в свои ряды необычайно высокий процент склонных к насилию людей. И действительно, если нацистская Германия открывала перед соискателями аномально много возможностей для санкционированного и поощряемого насилия, то произвольный набор призывников из оставшегося населения – уже отфильтрованного на предмет наиболее склонных к насилию – по идее должен был дать процент «авторитарных личностей» ниже среднего. Иными словами, «самоотбор» на основании черт личности мало помогает объяснить поведение полицейских 101-го резервного батальона.

Если специальный отбор играл небольшую роль, а «самоотбор», по-видимому, не играл ее вовсе, то как насчет корысти и карьеризма? Те, кто признавал, что был одним из стрелков, не пытались оправдать свое поведение карьерными соображениями. Зато наиболее четко вопрос карьеры проговаривали некоторые из тех, кто не стрелял. Лейтенант Бухман и Густав Михаэльсон, объясняя свое особенное поведение, отмечали, что у них, в отличие от других офицеров и рядовых батальона, удачно сложились карьеры в мирной жизни и к ним можно было вернуться. Соответственно, им не приходилось беспокоиться о том, как их поведение скажется на продвижении по службе в полиции{486}. Бухман явно не хотел, чтобы сторона обвинения использовала его пример против подсудимых, поэтому он мог особо подчеркивать карьерный фактор как то, что позволяло ему вести себя иначе. Но показания Михаэльсона были свободны от подобных расчетов или намеренного умолчания.

Помимо показаний тех, кто чувствовал себя независимым от карьерных соображений, есть слова тех, для кого эти соображения явно имели значение. Капитан Хоффман – классический пример человека, одержимого карьерой. Будучи прикован к постели желудочными коликами – отчасти, если не полностью, психосоматической природы на фоне кровавых злодеяний батальона, – он упорно старался скрыть свою болезнь от начальства, вместо того чтобы попытаться воспользоваться ею, чтобы изменить свое положение. Пытаясь сохранить за собой должность командира роты, он подвергал себя риску быть заподозренным в трусости собственными подчиненными. Когда же его наконец освободили от должности, он резко протестовал против этого, ведь это угрожало его карьере. Учитывая, сколько полицейских из 101-го резервного батальона осталось в полиции после войны, для многих из них карьерное честолюбие было весьма значимым фактором.

Разумеется, сами исполнители для объяснения собственного поведения чаще всего традиционно ссылались на приказы. Авторитарная политическая культура нацистской диктатуры, нетерпимая к открытым проявлениям несогласия, вкупе с банальной военной необходимостью подчиняться приказам и беспощадным насаждением дисциплины создавали ситуацию, в которой у отдельных людей не было выбора. Приказ есть приказ, настаивали они, – и в сложившемся политическом климате ни от кого нельзя было требовать отказа исполнять его. Неподчинение гарантированно означало концентрационный лагерь, а то и расстрел на месте, и эта же участь могла постигнуть их семьи. Исполнители находились в безвыходной ситуации «давления» и поэтому не могут нести ответственность за свои действия. Так, по крайней мере, раз за разом говорили обвиняемые на послевоенных процессах в Германии.

Однако же у подобных объяснений есть одна общая проблема. Если совсем просто, за последние 45 лет ни один адвокат или подсудимый ни на одном из сотен послевоенных процессов не смог документально подтвердить хотя бы один-единственный случай, когда отказ от выполнения приказа об убийстве мирных жителей повлек за собой якобы неизбежное суровое наказание{487}. Время от времени какое-то наказание за подобное неповиновение действительно налагалось, но оно никогда не было соизмеримо с тяжестью преступлений, к совершению которых призывали этих людей.

Разновидностью ссылки на приказ, которому невозможно было не подчиниться, можно назвать «страх предполагаемого наказания». Даже если последствия неподчинения не были очень уж суровыми, те, кто подчинялся, в тот момент не могли об этом знать. Они искренне верили в то, что после получения приказа об убийстве у них не оставалось выбора. Без сомнения, во многих подразделениях слишком усердные офицеры стращали своих подчиненных всевозможными карами. Мы уже видели, что в 101-м резервном полицейском батальоне некоторые офицеры и унтер-офицеры, такие как Друккер и Хергерт, в начале акции пытались заставить стрелять всех, даже если потом они освобождали от этой работы тех, кто был не в состоянии продолжать. Другие офицеры и унтер-офицеры, такие как Хоппнер и Остман, специально выискивали тех, кто был известен в батальоне своим нежеланием стрелять, и буквально принуждали их к участию в убийствах. Иногда им это удавалось.

Но в случае 101-го резервного полицейского батальона даже давление предполагаемого наказания, как правило, не выдерживает проверки. С того момента в Юзефуве, когда майор Трапп предложил выйти из строя тем, кто «считает себя неспособным на такое», и защитил от гнева капитана Хоффмана того, кто первым принял его предложение, в батальоне больше не нужно было опасаться предполагаемого наказания. Дальнейшее поведение Траппа, который не только освободил лейтенанта Бухмана от участия в карательных акциях против евреев, но и открыто взял под защиту человека, не скрывавшего отрицательного отношения к этим акциям, еще более явно прояснило ситуацию. Внутри батальона возник набор неписаных «базовых правил». Для формирования малочисленных расстрельных команд вызывали добровольцев либо же выбирали стрелков из числа тех, кто был известен своей готовностью убивать или просто поленился отойти подальше. Когда же предстояли крупные акции, тех, кто не хотел убивать, к участию не принуждали. Даже если офицеры пытались давить на отдельных уклонистов, они все равно могли отказаться, поскольку знали, что офицеры не смогут апеллировать к майору Траппу.

Всем, кроме самых откровенных критиков вроде Бухмана, приходилось участвовать в оцеплениях и облавах, но и в этих обстоятельствах каждый самостоятельно принимал решение, стрелять ему или нет. В протоколах допросов полно историй о том, как в ходе операций в гетто полицейские отказывались выполнять действующие приказы и не стреляли в малолетних детей и в тех, кто пытался спрятаться или скрыться. Даже те, кто признавал факт участия в организованных расстрелах, утверждали, что в неразберихе, царившей при облавах, или во время патрулирования не стреляли, если в тот момент за ними никто не наблюдал.

Если подчинение приказам из страха перед суровым наказанием не может считаться удовлетворительным объяснением, то как насчет «подчинения авторитету» в том более общем смысле, в котором это выражение употреблял Стэнли Милгрэм, – уважения к власти как обычного продукта социализации и эволюции, «глубоко укорененной поведенческой тенденции» подчиняться указаниям тех, кто стоит выше в социальной иерархии, вплоть до совершения безобразных действий в нарушение «общепринятых» моральных норм{488}. В серии экспериментов, которые в наше время получили большую известность, Милгрэм тестировал способность индивидуума сопротивляться давлению авторитета, не подкрепленному никакой внешней силовой угрозой. В рамках мнимого эксперимента по обучению ничего не подозревавшие участники из числа добровольцев получали команды от «научного авторитета» произвести серию электрических ударов все более высокого напряжения по изображавшему жертву актеру, который в ответ выдавал тщательно продуманную «голосовую реакцию» – жалобы, крики боли, просьбы о помощи и, наконец, роковое молчание. В стандартном эксперименте Милгрэма с использованием голосовой реакции две трети испытуемых вели себя «послушно» вплоть до причинения крайней степени боли{489}.

Несколько вариантов эксперимента дали заметно различающиеся результаты. Если изображающий жертву актер находился в изолированном помещении, так что испытуемый не мог слышать или наблюдать его реакцию, степень подчинения была значительно выше. Если же у испытуемого была и визуальная, и голосовая обратная связь, готовность выполнять экстремальные команды снижалась до 40%. Если испытуемому приходилось дотрагиваться до изображающего жертву актера, насильно прикладывая его руку к металлической пластине под напряжением, послушание снижалось до 30%. Если команды отдавал человек, не являющийся авторитетом, послушание падало до нуля. Если ничего не подозревающий испытуемый выполнял вспомогательную или второстепенную задачу, но не наносил удары током лично, послушание было почти стопроцентным. Для сравнения: если специально подобранный актер изображал тщательно спланированный отказ от дальнейшего выполнения указаний авторитета, подавляющее большинство остальных испытуемых (90%) присоединялись к нему и тоже отказывались продолжать. Если испытуемому предоставлялась полная самостоятельность в выборе силы электрического тока, почти все, за исключением пары садистов, последовательно применяли самый слабый удар. Оказываясь вне прямого наблюдения ученого, многие испытуемые «хитрили», применяя меньшее напряжение, чем предписывалось, даже если не находили сил открыто выступить против авторитета и прервать свое участие в эксперименте{490}.

Для объяснения столь удивительно высокой степени потенциально смертоносного послушания авторитету, не использующему прямое принуждение, Милгрэм изучил несколько факторов. Некоторая выработанная в ходе эволюции черта благоприятствует выживанию людей, способных адаптироваться к иерархическим ситуациям и организованной социальной деятельности. Социализация посредством семьи, школы и военной службы, а также целый спектр вознаграждений и наказаний в рамках общества в целом закрепляет и заставляет усвоить склонность к послушанию. Добровольное на вид вхождение в систему авторитета, власть которого «воспринимается» как легитимная, создает сильное ощущение взятых на себя обязательств. Находящиеся внутри иерархии усваивают точку зрения авторитета, его «определение ситуации» (в данном случае то, что они участвуют в важном научном эксперименте, а не в причинении физических страданий другим людям). Идеи «верности, долга, дисциплины», требующие правильных, по мнению авторитета, действий, становятся моральными императивами, перевешивающими любое потенциальное сочувствие к жертве. Нормальные личности входят в «состояние исполнителя», в котором они становятся инструментами чужой воли. В таком состоянии они больше не чувствуют персональной ответственности за содержание своих действий, но только за то, насколько хорошо они их выполняют{491}.

Оказавшись в подобной ситуации, люди сразу же сталкиваются с целым рядом «обязывающих факторов» или «цементирующих механизмов», которые еще больше затрудняют неподчинение или отказ. Инерция процесса гасит любую новую или противоположную инициативу. «Ситуативные обязанности» или этикет придают такому отказу вид непристойного, грубого или даже аморального нарушения взятых на себя обязательств. А навязанный обществом страх перед потенциальной карой за непослушание действует как дополнительный сдерживающий фактор{492}.

Милгрэм прямо указывал на сходство между поведением людей в его экспериментах и в условиях нацистского режима. Он сделал следующий вывод: «Людей несложно подтолкнуть к убийству»{493}. Тем не менее Милгрэм отдавал себе отчет в том, что между этими двумя ситуациями имеются значительные различия. Как он сам признавал, участников его эксперимента заверили, что их действия не вызовут серьезного физического ущерба. Сами испытуемые не подвергались угрозам или давлению. И наконец, изображавшие жертв актеры не были объектом «глубокого обесценивания», достигнутого посредством систематической идеологической обработки испытуемых. В Третьем рейхе ситуация была иной: убийцы жили в условиях полицейского государства, где неповиновение могло иметь самые серьезные последствия и где их подвергали всесторонней идеологической обработке, однако при этом им было известно, что они не просто причиняют боль, но лишают людей жизни{494}.

Была ли бойня в Юзефуве разновидностью радикального эксперимента Милгрэма, который проводился в польском лесу с участием настоящих убийц и жертв, а не в лаборатории социальной психологии с участием ничего не подозревающих испытуемых и актеров, изображавших жертв? Можно ли объяснить действия 101-го резервного полицейского батальона, обратившись к наблюдениям и выводам Милгрэма? С объяснением Юзефува как примера подчинения авторитету возникает ряд сложностей, так как ни один из вариантов милгрэмовского эксперимента нельзя соотнести с исторической ситуацией в Юзефуве, а соответствующие различия образуют слишком много переменных, чтобы можно было прийти к каким-либо определенным научным выводам. Тем не менее многие идеи Милгрэма находят наглядное подтверждение в поведении и показаниях полицейских 101-го резервного батальона.

В отличие от лабораторной ситуации, в Юзефуве система авторитета, в рамках которой действовали люди, была довольно сложна. Майор Трапп был фигурой, обладающей не сильным, а, напротив, очень слабым авторитетом. Он сквозь слезы признал страшную суть предстоящей работы и призвал пожилых полицейских батальона отказаться от нее. Но, будучи слабой авторитетной фигурой непосредственно на месте событий, Трапп при этом являлся представителем высшего авторитета, который мог быть каким угодно, но только не слабым. Приказ о проведении массовой расправы был получен с самого верха, заявил Трапп. Сам он и батальон как боевое подразделение были обязаны повиноваться распоряжениям этой отдаленной власти, даже если со своей заботой о подчиненных Трапп допускал исключения для отдельных полицейских.

Что же двигало подавляющим большинством подчиненных Траппа, которые не вышли из строя? Был ли это авторитет, воплощаемый самим Траппом или теми, кто стоял выше? Воспринимали ли они Траппа в первую очередь не как авторитетную фигуру, а как личность – популярного и уважаемого офицера, которого они никогда не оставили бы в беде? И как насчет других факторов? Сам Милгрэм отмечал, что люди гораздо чаще объясняют свое поведение давлением авторитета, а не собственным конформизмом, ведь только первое дает им ощущение освобождения от личной ответственности. «Испытуемые отвергают конформизм и выбирают послушание как объяснение своих поступков»{495}. Но при этом многие полицейские признавались, что действовали под давлением конформизма – мыслей о том, как они будут выглядеть в глазах товарищей, – а не авторитета. По мнению Милгрэма, такое допущение является лишь верхушкой айсберга и этот фактор наверняка оказался еще более значим, чем люди готовы были признать. Если это действительно так, то в Юзефуве главную роль сыграл не авторитет, а конформизм.

Милгрэм тестировал эффект воздействия коллектива на поддержание способности индивидуума противостоять авторитету. Когда актеры, изображавшие сотрудников, отказывались продолжать эксперимент, настоящим испытуемым было гораздо легче последовать их примеру. Милгрэм пытался протестировать и обратное, т. е. влияние конформизма на усиление способности причинять боль{496}. Трое испытуемых – два актера и один ни о чем не догадывающийся участник – получали от ученого/ авторитетной фигуры указание причинить боль минимального уровня на свой выбор. Когда настоящий испытуемый действовал в одиночку и мог выбирать силу электрического удара по собственному усмотрению, он почти неизменно причинял минимальную боль. Но когда двое «сотрудников», всегда действовавших первыми, предлагали раз за разом повышать силу удара, настоящий испытуемый начинал действовать под их заметным влиянием. Хотя диапазон индивидуального варьирования был довольно широк, в среднем выбранная сила электрического удара находилась посредине между отсутствием какого-либо повышения и пошаговым повышением. Этого недостаточно, чтобы по-настоящему оценить воздействие коллектива, компенсирующее слабость авторитета. В эксперименте не было сочувствующего и при этом уважаемого ученого, предлагающего испытуемым покинуть пульт управления электрическим разрядом, в то время как другие – те, с кем испытуемые поддерживали товарищеские отношения и перед кем чувствовали себя обязанными выглядеть мужественно и стойко, – оставались бы в лаборатории и продолжали наносить болезненные удары током. Разумеется, было бы почти невозможно создать экспериментальные условия для проверки такого сценария, ведь это потребовало бы, чтобы между ни о чем не догадывающимся испытуемым и изображающими сотрудников актерами установились по-настоящему приятельские отношения. Тем не менее Милгрэму, кажется, удалось ясно продемонстрировать эффект взаимного подкрепления авторитета и конформизма.

Если многогранная природа авторитета в Юзефуве и ключевая роль конформизма среди полицейских не находят точных параллелей в экспериментах Милгрэма, они по крайней мере поддерживают его выводы, а некоторые из его наблюдений получают явное подтверждение. При непосредственном соприкосновении со всеми ужасами убийств людей, которые отказывались подчиняться, становилось гораздо больше. Но разделение обязанностей и перенесение самого процесса убийства в лагеря смерти освобождало людей от чувства ответственности за свои действия. Как и в эксперименте Милгрэма с испытуемыми вне зоны прямого контроля, многие полицейские отказывались выполнять приказы, когда за ними никто не следил. Они вели себя гораздо мягче, когда имели возможность делать это без риска для себя, но были неспособны открыто отказаться от участия в совершаемых батальоном убийствах.

Два фактора требуют дальнейшего рассмотрения. Один из них – индоктринация, которая не была центральным пунктом экспериментов Милгрэма, а второй – конформизм, рассмотренный лишь частично. Милгрэм делал оговорку относительно «толкования ситуации», или идеологии, – того, что придает социальному взаимодействию смысл и связность, являясь важнейшей предпосылкой уважения к авторитету. Контроль над механизмом, посредством которого люди интерпретируют окружающий мир, – это один из способов контроля над поведением, утверждал Милгрэм. Если они принимают идеологию авторитета, то неизбежно и добровольно будут действовать в соответствии с ней. Следовательно, «идеологическое оправдание совершенно необходимо для обретения добровольного послушания, потому что благодаря ему человек начинает рассматривать свое поведение как средство достижения желаемой цели»{497}.

В экспериментах Милгрэма «всеохватывающее идеологическое оправдание» присутствовало в форме подразумеваемой и не вызывающей сомнения веры в добродетель науки и ее содействие прогрессу. Но систематических попыток «обесценить» фигуру жертвы или внушить испытуемому какую-либо идеологию не было. Милгрэм предположил, что более деструктивное поведение людей в нацистской Германии в условиях гораздо меньшего прямого контроля было следствием интернализации авторитета, достигнутой «путем относительно долгого процесса идеологической обработки такой глубины, которой невозможно достичь за лабораторный час»{498}.

Тогда в какой же степени осознанное насаждение нацистских идей влияло на поведение полицейских 101-го резервного батальона? Стали ли они жертвами потока умной и коварной пропаганды, лишившего их способности к самостоятельному мышлению и чувства ответственности за свои поступки? Было ли сутью этой индоктринации обесценивание евреев и призывы к их убийству? Интенсивную индоктринацию и психологическую манипуляцию часто называют «промывкой мозгов» – это выражение появилось благодаря опыту некоторых американских солдат, попавших в плен во время войны в Корее. Не были ли мозги этих убийц в некотором смысле «промыты»?

Несомненно, Гиммлер считал идеологическую индоктринацию членов СС и полиции своим приоритетом. Они должны были стать не просто хорошо подготовленными солдатами и полицейскими, но и идеологически мотивированными воинами в крестовом походе против политических и расовых врагов Третьего рейха{499}. Объектами индоктринация были не только элитные организации СС, но и полиция порядка, включая даже самую непритязательную резервную полицию, хотя резервисты едва ли отвечали представлениям Гиммлера о новой расовой аристократии нацизма. Например, чтобы стать членом СС, соискателю требовалось доказать, что его родословная не запятнана еврейской кровью на протяжении пяти поколений. Для сравнения: даже «полукровки (Mischlinge) первой степени» (те, у кого во втором поколении было два еврея) и их супруги до октября 1942 года допускались к службе в резервной полиции без ограничений. «Mischlinge второй степени» (с одним еврейским дедушкой или бабушкой), а также их супруги не подпадали под ограничения до апреля 1943 года{500}.

В руководстве по базовой подготовке от 23 января 1940 года Главное управление полиции порядка установило, что в дополнение к физическим тренировкам, обучению владению оружием и полицейским навыкам личный состав полиции порядка должен закалять характер и укрепляться идеологически{501}. Базовая подготовка включала в себя одномесячный курс «идеологического образования». Одной из тем первой недели была «Раса как основа нашего мировоззрения», за которой на второй неделе следовало «Поддержание чистоты крови»{502}. Помимо базовой подготовки, офицеры полицейских батальонов – как действующих, так и резервных – должны были постоянно следить за военным и идеологическим обучением своих подчиненных{503}. От офицеров требовалось посещать недельные семинары, программа которых включала один час идеологического воспитания для них самих и один час практики в идеологическом наставлении других{504}. Принятый в январе 1941 года учебный план из пяти частей включал подразделы «Понимание расы как основы нашего мировоззрения», «Еврейский вопрос в Германии» и «Поддержание чистоты немецкой крови»{505}.

Были даны четкие указания относительно содержания и интенсивности постоянной идеологической подготовки, «мерилом» которой должно было стать национал-социалистическое мировоззрение. Ежедневно или хотя бы через день до полицейских требовалось доводить информацию о текущих событиях и объяснять, как их следует понимать в идеологическом разрезе. Каждую неделю офицеры должны были тратить от 30 до 45 минут на небольшую лекцию либо зачитывание назидательных выдержек из рекомендованных книг и брошюр, специально подготовленных СС. Офицерам надлежало выбрать определенную тему – верность, товарищество, боевой дух, – посредством которой можно было четко выразить основные идеи национал-социалистического воспитания. Кроме того, требовалось проводить ежемесячные собрания, посвященные наиболее важным вопросам современности, где в качестве докладчиков выступали офицеры или воспитательные работники из СС и партии{506}.

Офицеры 101-го резервного полицейского батальона, судя по всему, следовали этим директивам. В декабре 1942 года капитан Хоффман, капитан Волауф и лейтенант Гнаде были отмечены за заслуги «в области идеологической подготовки и заботы о бойцах». Каждого из них наградили книгой, которую им вручил командир{507}. Однако, если оставить в стороне замыслы Гиммлера и взглянуть на сами материалы, использовавшиеся для индоктринации полицейских 101-го резервного батальона, возникают серьезные сомнения в том, что идеологическая обработка в рамках СС может удовлетворительно объяснить феномен превращения полицейских в убийц.

В Федеральном архиве Германии в Кобленце хранятся два вида пропагандистских материалов, предназначенных для полиции порядка. Первый включает в себя две серии еженедельных информационных вестников, выпущенных отделом «идеологического воспитания» полиции порядка в период с 1940 по 1944 год{508}. Несколько передовиц принадлежат перу таких нацистских светил и известных идеологических демагогов, как Йозеф Геббельс, Альфред Розенберг (гитлеровский министр оккупированных восточных территорий) и Вальтер Гросс (глава Управления расовой политики НСДАП). Разумеется, все материалы пронизаны расизмом. Тем не менее на страницах примерно двух сотен выпусков конкретно антисемитизму и еврейскому вопросу уделено сравнительно мало места. Один из выпусков, посвященный теме «Еврейство и преступность» (исключительно тяжеловесный даже по невзыскательным стандартам обеих серий), сообщает, что якобы характерные для евреев черты, такие как «неумеренность», «тщеславие», «любопытство», «отрицание реальности», «бездушность», «глупость», «злонамеренность» и «жестокость», точно совпадают с характеристиками «идеального преступника»{509}. Подобное чтение могло вогнать в сон, но оно точно не превращало в убийц.

Была еще только одна статья, полностью посвященная еврейскому вопросу. Она вышла в декабре 1941 года на последней странице под заголовком «Цель этой войны: Европа, свободная от евреев». Как угрожающе замечает ее автор, «слова фюрера о том, что спровоцированная евреями новая война повлечет за собой не крушение антисемитской Германии, а уничтожение самих евреев, прямо сейчас воплощаются в жизнь». «Безусловное решение еврейской проблемы, т. е. не только лишение евреев власти, но и полное удаление этой паразитической расы из семьи европейских народов», совершенно неизбежно. «Что казалось невозможным еще два года назад, теперь шаг за шагом становится реальностью: к концу этой войны появится Европа, полностью свободная от евреев»{510}.

Напоминание о пророчестве Гитлера, апелляция к его авторитету в связи с конечной целью – созданием «свободной от евреев Европы» – все это, разумеется, встречалось не только в идеологических материалах СС. То же послание несли многотиражные материалы, адресованные широкой публике. Как мало это было нацелено на «промывание мозгов» полицейских запаса и превращение их в массовых убийц, можно увидеть из еще одной статьи от 20 сентября 1942 года – единственной из всех в обеих сериях, посвященной непосредственно резервной полиции. Статья вовсе не призывала их к сверхчеловеческой жестокости во имя великих свершений, а, напротив, исходила из того, что резервная полиция не занимается ничем особо важным. Для поднятия морального духа полицейских, которым, как предполагалось, в первую очередь грозила скука, «пожилых резервистов» пытались убедить в том, что, какой бы безобидной ни казалась им их работа, в тотальной войне «важен каждый»{511}. К тому времени «пожилые резервисты» 101-го полицейского батальона уже успели провести массовые расстрелы в Юзефуве и Ломазах, а также первые депортации из Парчева и Мендзыжеца. Им вот-вот предстояла решающая шестинедельная карательная операция в гетто северной части округа Люблин. Маловероятно, чтобы кто-то из них нашел в этой статье хоть что-нибудь ценное для себя, не говоря уже о том, чтобы она послужила источником вдохновения.

Вторую группу пропагандистских материалов составляла серия специальных брошюр (от четырех до шести в год), предназначенных «для идеологического воспитания полиции порядка». В 1941 году в одном выпуске обсуждались темы «Кровная общность германских народов» и «Великогерманский рейх»{512}. В 1942 году вышел номер с заголовком «Германия реорганизует Европу!», а также «специальный выпуск» под названием «Эсэсовец и вопрос крови»{513}. Начиная со специального выпуска 1942 года о вопросе крови, обсуждение расовой доктрины и еврейского вопроса становится все более основательным и систематическим, но особенно ярко эта тема представлена в выпуске 1943 года о «расовой политике»{514}. Немецкий «народ» (Volk), или «сообщество по крови» (Blutsgemeinschaft), представляет собой смесь из шести близкородственных европейских рас, и самая крупная доля (от 50 до 60%) принадлежит нордической расе. Сформированная суровым северным климатом, беспощадно отсеивавшим слабые элементы, нордическая раса превосходит любую другую расу в мире, что доказывается культурными и военными достижениями Германии. Немецкий Volk втянут в постоянную борьбу за выживание, предопределенную самой природой, по законам которой «все слабые и неполноценные обречены на гибель» и «только сильные и крепкие размножаются дальше». Чтобы победить в этой борьбе, немцам предстоит сделать две вещи: завоевать жизненное пространство как условие дальнейшего роста населения и сохранить в чистоте немецкую кровь. Судьбу народов, которые не наращивали свою численность и не берегли расовую чистоту, можно увидеть на примерах Спарты и Рима.

Главную угрозу здоровому пониманию необходимости территориального расширения и чистоты расы представляют учения, пропагандирующие принципиальное равенство всех людей. Первым таким учением было христианство, распространяемое евреем Павлом. Вторым был либерализм, порожденный Французской революцией – «восстанием расово неполноценных», которую спровоцировали зараженные еврейством масоны. Третья и самая главная угроза – это марксизм (он же большевизм), создателем которого является еврей Карл Маркс.

«Евреи представляют собой расовую смесь, которая, в отличие от всех остальных народов и рас, сохраняет свою сущность прежде всего за счет паразитического инстинкта». Вопреки всякой последовательности и логике, дальше в брошюре утверждалось, что еврей сохраняет свою собственную расу чистой и в то же время подрывает существование расы, на которой паразитирует, посредством расового смешения. Расово сознательный народ и евреи не могут сосуществовать. Между ними возможна лишь борьба, в которой удастся победить только тогда, когда «последний еврей покинет нашу часть света». Нынешняя война является именно такой борьбой – борьбой, которая решит судьбу европейцев. «С уничтожением евреев» исчезнет последняя угроза гибели Европы.

Эта книга была впервые издана в 1992 году. После выхода в 1996 году книги Дэниэла Голдхагена Hitler’s Willing Executioners («Добровольные палачи Гитлера») и последовавшей за этим дискуссии вокруг различий в наших подходах и методологии использования проблемных данных, в 1998 году появилось второе издание «Обычных людей» с послесловием, в котором резюмировались мои аргументы в этом споре. Сегодня, через 25 лет после первой публикации, представляется уместным вновь подвести итоги. Я собираюсь рассмотреть пять областей, в которых плодотворный исторический поиск расширил наши знания и понимание вопросов, затронутых в первом издании. Во-первых, появилось множество исследований, посвященных другим батальонам полиции порядка, что создает гораздо более широкий сравнительный контекст для определения того, насколько 101-й резервный полицейский батальон был показателен для своего типа подразделений и в чем проявлялась его уникальность. Во-вторых, за это время был сделан большой вклад в изучение мотивации «обычных» участников реализации «окончательного решения еврейского вопроса». В-третьих, вышло образцовое исследование о контингенте люксембургских полицейских в батальоне, что позволяет сравнивать поведение немецких и ненемецких бойцов подразделения. И в-четвертых, было проведено более внимательное изучение фотодокументов – как старых, так и новых, – посвященных 101-му РПБ.

В 3-й и 4-й главах «Обычных людей» я кратко упоминал о действиях 309-го и 322-го полицейских батальонов в Белостоке, 45-го резервного полицейского батальона на территории Украины, 11-го полицейского батальона в Слуцке и 133-го резервного полицейского батальона в Восточной Галиции. Дэниэл Голдхаген также писал о 309-м полицейском батальоне в Белостоке и о 65-м батальоне, который в 1941 году действовал в Прибалтике, а в 1942 году – на юге Польши. С 1990-х годов начали наконец появляться новые исследования, посвященные некоторым из этих подразделений, а также многим другим. Первым была книга журналиста Хайнера Лихтенштайна Himmlers grüne Helfer. Die Schutz-und Ordnungspolizei im ‘Dritten Reich’ («Зеленые помощники Гиммлера: Охранная полиция и полиция порядка в Третьем рейхе»), в которой содержался обзор следственных материалов по делам различных подразделений полиции порядка, в особенности батальонов, и обсуждалась неспособность судов в Германии добиться сколько-нибудь значительного количества приговоров по этим делам{519}. Вскоре вышли два исследования, посвященные 322-му полицейскому батальону и основанные на редких сохранившихся журналах боевых действий батальона и его 3-й роты, которые были обнаружены в собрании документов СС в Военном архиве в Праге{520}. Этот батальон начал свой кровавый путь в июле 1941 года в Белостоке, а затем перемещался по территории современной Беларуси, приняв участие в крупных массовых убийствах в Минске и Могилеве, а также во множестве менее масштабных акций.

В 1996 году Винфрид Нахтвей обратил внимание на пять отдельных полицейских батальонов, которые комплектовались в основном из жителей крупных городов Рейнской области. Помимо двух батальонов – 65-го и 309-го, – уже рассмотренных Голдхагеном, он занялся 307-м и 316-м батальонами (которые вместе с 322-м входили в полк полиции под командованием полковника Монтуа во время убийств в Белостоке в июле 1941 года), а также 61-м резервным полицейским батальоном, который «прославился» своим участием в охране Варшавского гетто{521}. Ричард Брайтман в своей книге Official Secrets («Официальные секреты») кратко затронул тему деятельности 322-го и 11-го полицейских батальонов, а также полка полиции «Юг», состоявшего из 45, 303 и 314-го батальонов{522}.

За этими довольно беглыми очерками последовали два особенно важных исследования. В 1998 году Эдвард Вестерман опубликовал работу, посвященную 310-му полицейскому батальону, в которой он сосредоточился на «поразительных отличиях» этого подразделения от 101-го резервного полицейского батальона{523}. 310-й полицейский батальон провел в Польше 16 месяцев (с октября 1941 по февраль 1942 года), учась вести себя как победоносная раса господ, после чего его перевели на советскую территорию, где на Ленинградском фронте он понес тяжелые потери. Рядовой состав батальона (в основном люди, родившиеся в период с 1905 по 1912 год) был набран из гораздо более нацифицированной возрастной категории: более 40% бойцов состояло в партии, а около 10% – в СС. Центральное место в исследовании Вестермана занимает описание (основанное как на сохранившихся донесениях, так и на протоколах следствия) акций по усмирению, которые проводились батальоном с августа по конец октября 1942 года. В ходе этих акций полицейские совершенно непринужденно убивали попадавшихся им на пути евреев, славян («восточных людей», Ostmenschen), «цыган», а также людей, относившихся к разным категориям «антиобщественных элементов», – одним словом, представителей всего спектра идеологических врагов национал-социализма. Утверждая, что историк может «вывести» мотивацию из слов, поступков, членства в партии, возрастной категории и уровня индоктринированности и ожесточения полицейских 301-го батальона, Вестерман приходит к выводу, что в данном случае следует говорить не об «обычных людях», а об «идеологических солдатах».

Всего год спустя, в 1999-м, Клаус-Михаэль Малльман опубликовал исследование, посвященное 307-му полицейскому батальону из Любека{524}. После девятимесячного пребывания на оккупированной польской территории этот батальон в июле 1941 года принял участие в массовой казни взрослых евреев-мужчин в Брест-Литовске, а позднее и в других убийствах на территории Белоруссии. Весной и летом 1942 года полицейские занимались ликвидацией гетто в округе Люблин, а затем, с осени 1942 до лета 1944 года, проводили карательные акции против партизан в Белоруссии. Во время первой казни в Брест-Литовске, как отмечает Малльман, расстрельные команды целиком комплектовались из добровольцев, которых было в достатке. Он считает, что этот факт нельзя удовлетворительно объяснить принуждением, ожесточением и пропагандой. Используя (как и Голдхаген) понятие «когнитивной модели», посредством которой полицейские видели и интерпретировали мир, Малльман ссылается на явление, которое он назвал «ситуационной радикализацией образа врага». Образы биологического, политического, идеологического, а теперь и вполне реального врага, смешиваясь, порождали «виртуальную реальность», в рамках которой убийство евреев становилось вполне легитимной «необходимой самообороной». Уже имевшийся антисемитизм в сочетании с ситуационно обусловленным восприятием немецкой агрессии как самообороны позволил совершить качественный скачок и перейти к массовым убийствам.

В 2000 и 2001 годах появились две книги, каждая из которых представляла собой сборник статей, написанных разными авторами и посвященных разным подразделениям полиции порядка. Эти книги вернули фокус внимания на провал германской судебной системы, которой удалось привлечь к суду лишь очень немногих виновников Холокоста, носивших зеленую униформу, и еще меньшему количеству из них вынести обвинительные приговоры{525}. В плане накопления научных знаний о роли полиции порядка в Холокосте самыми важными были две статьи Штефана Клемпа, в которых речь шла о двух батальонах, рассредоточенных по всему Восточному фронту. Каждая из четырех рот 9-го полицейского батальона была приписана к одной из четырех айнзацгрупп. В январе 1947 года 247 полицейских этого батальона были выданы англичанами советским властям. Их приговорили к стандартным 25 годам заключения, но в 1956 году освободили{526}. Клемп изучал и 69-й резервный полицейский батальон, который был разделен на небольшие отряды, раскиданные вдоль линии Восточного фронта, где они с августа 1941 года занимались охраной строительных площадок «Организации Тодта», но нередко привлекались и к убийствам евреев на прилегающих территориях{527}.

После этого потока статей, в которых внимание большинства авторов было сосредоточено на установлении фактов кровавых преступлений полицейских батальонов во время войны и почти полном отсутствии юридической ответственности за них в послевоенное время, вышло еще пять книг, которые заслуживают особого упоминания. Сравнительно недавно, в 2005 году, Харальд Вельцер опубликовал книгу «Обыкновенные убийцы: Как система превращает обычных людей в монстров»[22] – социально-психологическое исследование, в котором в качестве эмпирической базы были использованы протоколы допросов полицейских 45-го резервного полицейского батальона{528}. В том же году Эдвард Вестерман выпустил книгу Hitler’s Police Battalions: Enforcing Racial War in the East («Полицейские батальоны Гитлера: Принуждение к расовой войне на Востоке»), в которой рассматривались «корпоративная культура» германской полиции порядка и то, как она отразилась на последующем поведении полицейских в Восточной Европе{529}. В 2011 году Карл Шнайдер опубликовал исследование Auswärts eingesetzt: Bremer Polizeibataillone und der Holocaust («Командированы за границу: бременские полицейские батальоны и Холокост»), посвященное 105-му и 303-му батальонам из города Бремена{530}. И наконец, Вольфганг Курилла выпустил два солидных справочника, в которых собраны статьи обо всех подразделениях полиции порядка, дислоцировавшихся на территории Польши, Беларуси и стран Балтии, а также об участии каждого из них в Холокосте{531}. Позже я еще вернусь к книгам Вельцера и Вестермана и их вкладу в дискуссию о мотивации, а сейчас сосредоточусь на работах Шнайдера и Куриллы, расширяющим сравнительную базу для изучения 101-го РПБ.

Карл Шнайдер, тщательно реконструируя процесс формирования 105-го и 303-го батальонов, показывает, что в обоих случаях ситуация сильно отличалась от ситуации со 101-м РПБ. Подразделение, в самом начале обозначенное как 105-й полицейский батальон, было сформировано осенью 1939 года. Его рядовой состав комплектовался из людей 1902–1909 годов рождения (т. е. в возрасте от 30 до 37 лет), которые в период с 1937 по 1939 год уже проходили службу в качестве полицейских запаса. Примерно две трети рядовых имели рабочее происхождение, а одна треть принадлежала к среднему классу или к его низшей прослойке. Накануне войны, будучи ожидавшими мобилизации резервистами, посещавшими курсы выходного дня, они, по крайней мере частично, уже подверглись идеологической обработке и приобщились к германской полиции. В конце 1939 и начале 1940 года они прошли тщательную военную подготовку и получили дополнительную порцию идеологических наставлений, после чего приступили к относительно приятной и вспоминавшейся с ностальгией службе в оккупированной Норвегии. В январе 1941 года их подразделение переименовали в резервный полицейский батальон. Летом – осенью 1941 года он продолжил службу на территории Балтики, где провел множество антипартизанских операций, а с 1942 по 1944 год действовал в Нидерландах, помогая отправлять голландских евреев в Аушвиц{532}.

После начала войны рядовой состав 303-го полицейского батальона комплектовался из добровольцев 1909–1912 годов рождения (т. е. людей в возрасте от 27 до 30 лет), которых СС и полиция набирали на службу взамен подготовленных полицейских, переведенных в армейские части. Как подчеркивает Вестерман, это была довольно глубоко нацифицированная возрастная группа и оба ведомства – как СС, так и полиция, – пользуясь избытком добровольцев, могли проявлять избирательность. После прохождения тщательной подготовки полицейских отправили в Польшу, где они в течение девяти месяцев выполняли функции оккупационных войск. После нападения Германии на СССР в июне 1941 года они принимали участие в многочисленных расправах над евреями на территории Украины, в том числе в Бабьем Яре{533}.

101-й резервный полицейский батальон во время первой и второй командировок в Польшу в 1939 и 1940 годах был укомплектован примерно так же, как 105-й РПБ или любой другой резервный батальон смерти на советской территории в 1941 году, например 45-й РПБ на Украине и 133-й в Восточной Галиции. Но в 1941 году, когда 101-й РПБ вернулся в Гамбург, его бойцы первого поколения, получившие к тому времени большой опыт, были разбросаны по другим частям, и личный состав пополнился за счет резервистов возрастом до 45 лет (т. е. людей, рожденных аж в 1896 году). Соответственно, средний возраст полицейских составлял теперь не 30 с небольшим, а почти 40. Ни о какой избирательности не могло быть и речи. Шнайдер цитирует слова бременского полицай-президента об усиливающейся по ходу войны нехватке людских ресурсов: тот заявил, что город «полностью выкачан»{534}. Гамбург в этом смысле ничем не отличался. На этом этапе подготовка и идеологическая обработка также стали гораздо более формальными. Иными словами, те, кто хочет объяснить кровавый послужной список полицейских батальонов высоким уровнем нацификации соответствующих возрастных категорий, избирательностью при комплектовании, усиленной подготовкой и идеологической обработкой, а также развращающим влиянием многомесячного насаждения нацистской расовой политики в Польше еще до перевода на советскую территорию – факторами, применимыми к большинству полицейских батальонов, – должны понимать, что в случае со 101-м РПБ эти факторы отсутствовали, поэтому они не являются ни необходимыми, ни достаточными для объяснения совершенных полицейскими преступлений.

Как 101-й РПБ со своим счетом убийств выглядит на фоне других батальонов? Благодаря исчерпывающим исследованиям Вольфганга Куриллы теперь мы можем построить таблицу, в которой батальоны будут расположены в зависимости от количества совершенных каждым из них убийств{535}. Верхняя дюжина выглядит следующим образом:

61-й РПБ 1100 убитых, 300 000 депортированных в лагеря смерти

9-й РПБ 187 600 убитых

133-й РПБ 31 900 убитых, 74 000 депортированных

101-й РПБ 38 000 убитых, 45 200 депортированных

53-й РПБ 13 200 убитых, 65 000 депортированных

320-й ПБ 66 700 убитых

45-й РПБ 65 000 убитых

3-й РПБ 62 500 убитых

41-й РПБ 36 8оо убитых, 18 500 депортированных

131-й РПБ 14 900 убитых, 35 500 депортированных

304-й ПБ 44 300 убитых

303-й ПБ 41 600 убитых

Учитывая, что 61-й и 53-й РПБ принимали участие в массовых депортациях из Варшавского гетто, а 9-й и 3-й РПБ были прикреплены к айнзацгруппам, счет убийств, достигнутый 101-м РПБ, еще заметнее выделяется на общем фоне и превосходит любой из «элитных» трехсотых батальонов, укомплектованных тщательно отобранными, глубоко нацифицированными, усиленно подготовленными и идеологически обработанными молодыми людьми. Одним словом, значение 101-го РПБ в качестве объекта исследования отчасти заключается не в том, что это был типичный и показательный полицейский батальон, а в прямо противоположном. Он был нетипичным по возрасту, тщательности отбора, уровню нацификации, подготовки и идеологической обработки, но при этом занял четвертое место по количеству совершенных убийств среди всех полицейских батальонов.

МОТИВАЦИЯ

Многие авторы публикаций о полицейских батальонах пытались, во-первых, задокументировать их участие в Холокосте, а во-вторых, продемонстрировать крайнюю неадекватность юридической расплаты, настигшей виновников после войны. Другой же массив публикаций фокусировался на продолжающемся споре о мотивации{536}. Как историк может объяснить, почему полиция порядка вела себя так, а не иначе? Если полицейских не принуждали действовать против их воли, почему они предпочли убивать? Отчего они стали воспринимать свои действия как неприятные, но необходимые или же как оправданные и даже похвальные?

В этой книге я ссылаюсь на классические работы Стэнли Милгрэма, посвященные послушанию или покорности авторитету, и Филиппа Зимбардо, исследующие ролевую адаптацию. Кроме того, я сделал серьезный акцент на конформизме как ключевом факторе, позволяющем осмыслить поведение полицейских 101-го РПБ и объяснить его групповую динамику. При этом мне стоило сослаться и на работу Соломона Аша. Дэниэл Голдхаген полагал, что обращение к социальной психологии, с одной стороны, не дает ничего существенного, а с другой – снимает с полицейских моральную ответственность за содеянное. Уже после завершения того спора несколько социальных психологов представили свои работы, которые, по моему мнению, особенно важны и могут помочь нам объяснить поведение участников геноцида. В книге Becoming Evil: How Ordinary People Commit Genocide and Mass Killing («Становление зла: Как обычные люди устраивают геноцид и массовые убийства») Джеймс Уоллер попытался использовать «четырехступенчатую модель» для объяснения того, что заставляет «обычных людей» совершать «необычное зло»{537}. Первая ступень – это врожденные и универсальные аспекты человеческой природы, появившиеся в ходе эволюции. Уоллер обозначает их как этноцентризм, ксенофобию и стремление к социальному доминированию. Вторая – это факторы, формирующие наклонности преступников: системы культурных представлений, моральная отстраненность и рациональное стремление к личной выгоде. Третья включает факторы, образующие непосредственный социальный контекст: это профессиональная социализация, привязка к своей группе и слияние роли и личности. И наконец, четвертая ступень – это факторы, влияющие на то, как преступники определяют или воспринимают своих жертв: мышление в категориях «мы – они», дегуманизация и перекладывание вины на жертву. Это явно очень широкий и универсалистский подход, но оставляющий место и для исторической специфики. Это последовательный отказ от любого однопричинного объяснения, наделяющего избыточным весом какой-либо один аспект, который относится либо к национальной системе культурных представлений преступника, либо к социальному контексту (например, конформизм как следствие привязки к своей группе). И это та модель, которая рассматривает культурные и ситуационные факторы как дополняющие и усиливающие друг друга, а не как дихотомические или взаимоисключающие объяснения человеческого поведения.

Второй важнейший вклад со стороны социальных психологов, по моему мнению, сделал Леонард Ньюман{538}. Он подробно останавливается на пренебрежительной оценке социальной психологии у Голдхагена, одновременно обращая внимание на более широкое значение этой дисциплины для объяснения поведения преступников. Как и Уоллер, Ньюман отвергает «ложную дихотомию» когнитивного и ситуационного, или, иначе, диспозиционного и контекстуального, объяснений. Когнитивное объяснение Голдхагена является всего лишь утверждением о «согласованности между отношением и поведением», которое отвечает за некоторые, но определенно не все аспекты человеческого поведения и не может считаться удовлетворительным для понимания такого сложного феномена, как действия виновников Холокоста. Как отмечает Ньюман, существует динамическая взаимосвязь между личностью и ее склонностями, с одной стороны, и ситуационными обстоятельствами – с другой. Если личное отношение может формировать поведение, то верно и обратное. Согласно теории когнитивного диссонанса, люди испытывают дискомфорт, когда оказываются вовлечены в деятельность, противоречащую их убеждениям и взглядам. В частности, оказавшись в ситуации, в которой им трудно изменить свое поведение, они стремятся уменьшить расхождение между поступками и мыслями путем изменения последних, придумывая себе различные оправдания и рационализируя то, что они делают. И они более подвержены этому в ситуации «навязанного согласия» (путем мягкого принуждения, такого как групповой конформизм и товарищество), чем находясь под прямым давлением.

В частности, когда рассматриваемое поведение включает в себя причинение ущерба другим людям, виновник ущерба склонен воспринимать свою жертву как заслуживающую наказания – психологическая реакция, известная как «феномен мировой справедливости». Этот процесс в свою очередь создает порочный круг все большего бессердечия и жестокости в причинении ущерба и дегуманизации/обесценивания жертвы. Вследствие «фундаментальной ошибки атрибуции» люди склонны игнорировать степень воздействия собственных поступков на других и указывать на униженное и несчастное положение жертвы как на еще одно доказательство ее врожденной неполноценности или даже недочеловечности.

Помимо того что поведение может менять личное отношение, еще одним аспектом динамической взаимосвязи между диспозицией и ситуацией является то, что сами ситуации не статичны и не объективны. Они скорее субъективны, так как воспринимаются, истолковываются и интерпретируются находящимися в них людьми. В частности, Ньюман отмечает, что благодаря феномену, названному им «множественным невежеством», большое количество индивидуумов сумели приспособиться к «иллюзорной норме», заключавшейся в том, что почти все их товарищи по батальону поддерживали убийство евреев, даже если сами эти индивидуумы в большинстве своем никогда не стали бы причинять евреям вред по собственной воле. Коллективное поведение группы – это не просто сумма индивидуальных склонностей. Оно формируется тем, как члены группы воспринимают друг друга и группу в целом, а также ситуацией, в которой они все вместе находятся.

Вопрос о том, как именно полицейские воспринимали институциональные нормы полиции порядка и ситуацию, когда они оказались оккупантами и проводниками расовой политики нацистов в Восточной Европе, стал предметом рассмотрения двух исследователей – Эдварда Вестермана и Юргена Маттеуса. Они изучили «корпоративную культуру» полиции порядка и ее практики идеологической обработки. Как указывает Вестерман, «корпоративная культура устанавливает границы приемлемого поведения, определяет институциональные цели и задает стандарты членства в группе»{539}. После проведенной Гиммлером в 1936 году централизации всей германской полиции он вместе с шефом полиции порядка Куртом Далюге попытался провести слияние полиции порядка с СС на уровне институтов, а также трансформацию ее корпоративной культуры путем одновременной милитаризации и нацификации. Важнейшим элементом процесса нацификации было закрепление антисемитизма и антибольшевизма в качестве институциональных норм, в то время как милитаризация создавала этику, основанную на понятиях долга, товарищества и абсолютного повиновения. Вместе они превратили полицейских в «идеологических бойцов» путем расширения «границ приемлемого и желательного поведения», сделав массовое убийство идеологических врагов одновременно «приемлемым и желательным»{540}. Иными словами, если Голдхаген видит причину появления «добровольных палачей» в многовековом систематическом насаждении элиминистского антисемитизма, свойственного немецкой культуре, то Вестерман рассматривает этих «идеологических бойцов» как расчетливо созданный, но скороспелый продукт институциональной культуры нацифицированной и милитаризированной германской полиции.

Юрген Маттеус также доказывал, что идеологическая обработка полиции порядка была недостаточно исследована и слишком поспешно отвергнута в качестве фактора, влиявшего на поведение полицейских{541}. Однако, непосредственно познакомившись с пропагандистскими материалами, он пришел к более комплексному выводу относительно их эффективности, чем предложенная Вестерманом базовая модель «согласованности между отношением и поведением», согласно которой «идеологические бойцы» действовали в соответствии с институционально привитыми идеологическими представлениями. Маттеус отмечает, что уже в 1933 году между полицией и новым режимом существовала «идеологическая близость» и что полиция, как правило, отказывала немецким евреям в защите от нападок со стороны партийных активистов. После централизации германской полиции в 1936 году полицию порядка воспитывали с помощью подготовленных в недрах СС пропагандистских материалов, которые изображали евреев наиболее опасным врагом немецкого народа и возлагали на них вину за либерализм, марксизм/большевизм, эксплуататорский капитализм, масонство, пацифизм и «политизированную» церковь. Нацистскую политику в отношении евреев, понимаемую как вопрос «самообороны», диктовали не эмоции, а «хладнокровная объективность» расовых принципов. На рубеже 1938–1939 годов эсэсовские публикации указывали на необходимость «полного решения» еврейского вопроса путем либо Umsiedlung (переселения), либо Vernichtung (уничтожения). В декабре 1941 года в одной из подобных публикаций предсказывалось, что к концу войны Европа будет свободна от евреев. В то же время другие обучающие материалы пытались поддерживать образ полиции как воплощения корректности, профессионализма, неподкупности, идеализма и порядочности.

Маттеус утверждает, что, за исключением пары особо вопиющих случаев, таких как самые первые зверства 309-го полицейского батальона в Белостоке, историку сложно доказать «прямую причинную связь» между идеологической обработкой и участием в массовых убийствах. Но он тем не менее полагает, что индоктринация во многих отношениях «способствовала» участию полицейских в убийствах. Она ослабляла «сдерживающие механизмы» и обеспечивала «легитимацию» тем, кто пытался рационализировать или оправдать жестокие массовые расправы, поскольку представляла их действия как выполнение «нелегкого долга» и «исторической миссии», которая согласно объективным расовым принципам являлась необходимой самообороной. Для тех, кому этого было недостаточно, она проводила связь между убийством евреев и другими оправданными миссиями, такими как ведение антипартизанской войны или разгром коммунизма. Также она обеспечивала «фасад» или прикрытие для других мотивов – жадности, садизма, возможности безнаказанно мучить и убивать, которые сами полицейские хотели бы скрыть от себя. Одним словом, эти пропагандистские материалы обеспечивали широкий выбор антисемитских лозунгов и утверждений, откуда полицейские могли черпать по своему выбору, чтобы облегчить и сбалансировать когнитивный диссонанс, переживаемый многими из них с началом массовых убийств.

Клаус-Михаэль Малльман в своей статье о полиции порядка как «пехотинцах» «окончательного решения еврейского вопроса» в Восточной Европе также указывает на тесную связь между ситуацией, в которой оказались полицейские на советской территории, и практическим применением нацистской расовой идеологии{542}. Глубина идеологической обработки полиции порядка, по словам Малльмана, была «переоценена». Ее влияние проявлялось не столько в идеологическом фанатизме или в том, что он называет «идеологическим фундаментализмом», сколько в более размытом изменении мышления и взглядов полицейских, выразившемся в том, что христианские ценности стали считаться гуманитарной ахинеей, а традиционные представления о рыцарском поведении солдата – уделом слабаков и трусов. Она стимулировала полицейских мыслить в категориях «расы господ» и «недочеловеков», превосходства немцев и неполноценности местных жителей, что могло включать в себя целый спектр антиеврейских позиций: от отвращения и презрения до ненависти и желания уничтожить, но вдобавок облегчало полицейским проведение массовых убийств нееврейского населения.

Кроме того, Малльман обращает внимание на внутригрупповую динамику, влиявшую на повседневную жизнь полицейских. Понятия о мужественности, основанной на грубой силе, и перекрывающий все страх показаться слабым или малодушным были элементами их общего ментального мира, корни которого уходили в донацистскую эпоху. Будучи членами подразделения – первичной группы, образующей их социальную среду, – они опасались изоляции и жаждали товарищества и чувства общности, ценой чего было приспособление к жестокости, а если точнее – участию в расстрелах вместе с остальными. «Избавление от бремени морали» достигалось путем принятия коллективной идентичности. По мнению Малльмана, лишь «сложное сочетание когнитивных и ситуационных факторов», дополняющих и взаимно усиливающих друг друга, может объяснить поведение полицейских как соучастников Холокоста. Но в конечном итоге он, как и Маттеус, приходит к выводу, что «идеологический фактор… был не изначальной движущей силой, а скорее позднейшим успокоительным, не столько толчком к действию, сколько наркотиком после содеянного»{543}.

В отличие от Вестермана, рассматривавшего корпоративную культуру полиции порядка и ее предполагаемое влияние на поведение полицейских, а также Маттеуса и Малльмана, которые сосредоточились на том, как антисемитская идеология проявляла себя в ситуационном контексте операции «Барбаросса», Харальд Вельцер и Томас Кюне попытались обозначить более широкие, общесоциальные рамки, позволявшие или заставлявшие полицейских ценить и принимать то, чем они занимались. По сути, они утверждали, что Голдхаген правильно ставит вопрос о том, почему участие в реализации «окончательного решения» казалось разумным всему немецкому обществу (а не только подразделениям полиции порядка, подвергавшимся идеологической обработке и воздействию конкретных ситуационных факторов), но дает на него неверный ответ.

Харальд Вельцер, совместив исследование конкретного случая (45-го резервного полицейского батальона) с социально-психологическими теориями и изучением исторического фона, поставил два больших вопроса: как и почему в Германии после 1933 года произошло столь стремительное и полное изменение «нормативных критериев» и почему почти все «обычные люди» в подразделениях типа 45-го РПБ оказались готовы убивать, даже если они делали это с различной степенью энтузиазма, безразличия или отвращения?{544} С точки зрения Вельцера, в результате победы нацистской идеологии произошло переопределение сообщества как совокупности людей, связанных взаимными обязательствами, – от инклюзивного подхода, основанного на представлениях эпохи Просвещения, до исключительности, основанной на расизме и антисемитизме. Эта радикальная перестройка принципов членства в сообществе немцев стала возможна отчасти потому, что исключение евреев и понижение их статуса само по себе приносило психологическое удовлетворение всем включенным в Volksgemeinschaft, «народное единство», и даже тем, кто стоял в самом низу социальной лестницы, ведь оно повышало их собственный статус, а также предоставляло возможность материального обогащения. По мнению Вельцера, важнейшим поворотным пунктом для установления этих новых социальных норм был не 1941 или 1939, а 1933 год. Степень, в которой повседневная социальная практика (помимо любого сознательного усвоения нацистской идеологии и пропаганды) адаптировала исключение евреев из сообщества людей, связанных взаимными обязательствами, определяла широту усвоения новой «нацистской морали». Ключевым элементом этой «морали» было то, что «решение еврейского вопроса» даже путем радикальных мер – «хорошее и важное» дело, что «работа» в этом направлении сложна, но оправдывает усилия и что окончательной целью является создание сообщества без евреев. Каким бы невообразимым это ни казалось в самом начале, в итоге для немцев связь между лишением евреев собственности и их убийством, с одной стороны, и ощущением преступности или аморальности происходящего – с другой, оказалась разорвана.

Затем Вельцер рассмотрел, как «обычные люди» из 45-го резервного полицейского батальона превратились в добровольных убийц. Вслед за Голдхагеном Вельцер утверждает, что при получении приказа убивать исполнители сталкивались с моральными сомнениями, так как к тому моменту они уже глубоко усвоили новый «набор критериев», не связывавший убийство евреев с преступлением. Карательные акции, в которых они участвовали, по существу, были отражением идей, впитанных ими в предыдущие годы. Но им по-прежнему приходилось приспосабливаться к тому, что они делали. Здесь Вельцер обращается к понятиям ситуации и процесса. Получая приказы о массовых убийствах евреев, эти люди пережили процесс профессионализации и нормализации, который превратил массовые убийства в «работу». Многие из них считали эту «работу» неприятной, но при этом необходимой исторической задачей, выполняя которую они не испытывали вины ни тогда, ни позже.

Томас Кюне настаивал на синтезе социально-антропологического и идеологического факторов для объяснения широкого участия рядовых немецких солдат и полицейских в Холокосте{545}. Он не отрицал, что антисемитизм, антибольшевизм и антиславянизм также были значимыми факторами, но он не считал их исчерпывающим объяснением. Ключевое значения для понимания поведения обычных немцев, одетых в мундиры, доказывал он, имеют мифы о Kameradschaft (товариществе) и Volksgemeinschaft (народном единстве). Эти мощные мифы необходимо понять такими, какими их знали немцы, потому что они были теми линзами, сквозь которые немцы видели мир, благодаря которым они конструировали свою реальность и из которых они выводили нормы морали, определявшие в свою очередь их поведение.

Миф о Volksgemeinschaft является производным от чувства эйфории и коллективной памяти о единстве поверх классовых, партийных и конфессиональных различий, провозглашенном германским кайзером в августе 1914 года. В Германии, травмированной поражением 1918 года и Великой депрессией, нацисты сумели поставить себе на вооружение эмоциональную мощь мифа, изменив при этом его суть с политической, социальной и религиозной общности на расовую исключительность. Изгоями оказывались не только евреи и прочие расово чуждые элементы, но и те, чье поведение представляло потенциальную угрозу германской расе. Иными словами, конформизм был существенной составляющей принадлежности. Кроме того, нацисты присвоили себе миф о Kameradschaft, основанный на идеале национального единства немцев в окопах, а не на интернациональном братстве всех солдат, ставших невольными жертвами войны, как об этом писал Ремарк в своей книге «На Западном фронте без перемен». Эмоциональная сила и потребность в чувстве принадлежности, воплощенная в этих двух мифах, дала нацистам возможность произвести «моральную революцию», в ходе которой западная традиция универсализма, гуманизма и личной ответственности, основанная на культуре вины, была заменена на культуру стыда, превозносящую верность группе и принадлежность к ней как новую моральную точку опоры немецкого общества. Будь то Volksgemeinschaft в целом или небольшое подразделение, в составе которого немец участвовал в боях, группа морально довлела над его личностью{546}.

Культура стыда, делая конформизм главной добродетелью, вынуждала обычных немцев, одетых в мундиры, совершать страшные преступления, лишь бы не получить клеймо труса и слабака и избежать «социальной смерти» в изоляции и отчуждении от своих товарищей. Эта динамика дополнительно усиливалась несколькими факторами. Первым было то, что «наслаждение» товариществом и «радость единения», порождаемые обостренным чувством принадлежности, можно было еще усилить, нарушая нормы тех, кто не был членом группы. «Ничто не заставляет людей сильнее держаться друг за друга, чем совершенное совместно преступление», – отметил Кюне{547}. А второй – это пагубное нацистское изобретение, которое Кюне назвал «моралью аморальности»{548}. Как Гитлер, так и армейские командиры всех уровней выдвигали один и тот же моральный аргумент с нулевой суммой: жалость и мягкость по отношению к врагу, как и неспособность преодолеть собственную щепетильность, – это «грех» перед лицом своих товарищей и будущих поколений. Сочетание всех этих факторов приводило к «состязанию в беспощадности» и создавало «культуру жестокости» внутри подразделений{549}. Для немцев в целом «результатом стало общенациональное братство соучастников массовых убийств – сообщество Гитлера»{550}.

К этому мрачному портрету единообразия, конформизма и преступности Кюне добавляет важное уточнение. «Этика не меняется всего за пару лет» у всех без исключения, замечает он. Поэтому «в культуре жестокости бурлили неопределенность и противоречивые убеждения», а ее носителей продолжали мучать «угрызения совести»{551}. При этом Кюне ссылается на показания сотрудника полиции безопасности и СД в Варшаве, который сообщал: «Абсолютные палачи составляли примерно 30 процентов, противоположная группа – около 20 процентов, а была еще группа находившихся посередине, которые следовали методам самых буйных»{552}. Поскольку «две различные системы ценностей» продолжали существовать параллельно друг другу, некоторые немцы в мундирах испытывали сомнения, стыд и замешательство. Многие тем не менее присоединились к массовым убийствам и старались скрывать свои чувства, чтобы избежать демонстративного нонконформизма. Другие – те, кто не участвовал, – соглашались с клеймом слабаков и трусов, утверждая тем самым этику грубой силы среди своих товарищей. Почти никто не осмеливался проявлять солидарность с жертвами, упрекать своих товарищей или критиковать режим, хотя сетовать на порученную подразделению «грязную работу» считалось допустимым{553}.

Несмотря на некоторые расхождения, все эти исследователи согласны с тем, что любая попытка объяснить мотивацию убийц должна быть комплексной и многогранной, а не сводиться к одной-единственной причине. Они сочетают и синтезируют ситуационный и диспозиционный факторы с культурным и идеологическим, вместо того чтобы противопоставлять их друг другу в рамках ложной дихотомии. Так же как искусственно поляризованный «спор интенционалистов и функционалистов» в итоге привел к плодотворным научным результатам и различным формам «консенсусной модели» относительно механизмов принятия решений и выработки политического курса у нацистов, так и резкая поляризация точек зрения в так называемом споре Голдхагена сменилась попытками синтеза.

ЛЮКСЕМБУРЖЦЫ

8 апреля 1996 года на симпозиуме, проходившем в США, в Мемориальном музее Холокоста, Дэниэл Голдхаген представил свою книгу «Добровольные палачи Гитлера», и я был одним из четырех участников завязавшейся дискуссии{554}. В своих комментариях я отметил, что присутствие в 101-м резервном полицейском батальоне 14 полицейских из Люксембурга – молодых людей 20 с небольшим лет, которых мобилизовали в германскую полицию после аннексии Люксембурга Третьим рейхом, – дает возможность оценить влияние одних и тех же ситуационных факторов на людей с разными культурными и национальными корнями. К сожалению, только один немецкий свидетель оставил сколько-нибудь подробное описание участия люксембуржцев в деятельности батальона. Находясь в составе первой роты лейтенанта Бухмана, они присутствовали при событиях в Юзефуве, но сами участвовали только в конвоировании евреев на работы в Люблин. Они были там, когда Трапп выступал с речью, когда шла облава на евреев и проводился процесс селекции, но в тот раз не участвовали в расстрелах. В дальнейшем же, по словам того же свидетеля, люксембуржцев не только не освобождали от участия, но и сознательно выбирали за их молодость и профессиональную подготовку. «Обычно старики оставались позади», а «люксембуржцы присутствовали фактически на каждой акции. В их случае речь шла о профессиональных сотрудниках государственной полиции Люксембурга, и все они были молодыми людьми немногим старше 20 лет»{555}.

Люксембургский историк Поль Достер обратил мое внимание на послевоенные рассказы двоих из этих четырнадцати люксембуржцев, служивших в 101-м РПБ. Оба рассказа были опубликованы в 1986 году. Несколько моментов бросаются в глаза. Во-первых, эти люди представляли себя пострадавшими как от немецкой мобилизации, так и от ужасов войны. Во-вторых, они изображали действия люксембуржцев как последовательный отказ от поддержки деятельности немцев. Рожер Вьетор утверждал, что передавал польскому Сопротивлению информацию о предстоящих облавах и арестах, а также оружие и боеприпасы – все это с большим риском для себя{556}. Жан Энэн заявлял, что люксембуржцы, которым было поручено вести огонь из пулемета, не стреляли во время акций, делая вид, что пулемет заклинило. После июня 1944 года пятеро люксембуржцев успешно дезертировали, еще двое были убиты при попытке перейти к русским{557}. Что самое важное, ни один из них не упоминает о евреях, не говоря уже об участии батальона в их массовом убийстве. Столкнувшись с этими рассказами, я выдвинул два аргумента ex silentio, т. е. основывающихся на том, о чем не было сказано. Во-первых, Вьетор и Энэн в деталях описали различные проявления несогласного поведения, чтобы изобразить себя жертвами, а не соучастниками немцев. Но если они были среди тех, кто не стрелял, разве после войны они не заявили бы и об этом, увеличив тем самым список своих заслуг? Если многие свидетели-немцы 20 лет спустя могли поименно вспомнить своих нестрелявших сослуживцев, но ни разу не упоминали при этом люксембуржцев, то не потому ли, что в 1942 году те вели себя точно так же, как и большинство их немецких товарищей по батальону? Аргументы ex silentio всего лишь наводят на размышления и не дают однозначных ответов. Они образуют косвенные улики, указывающие на вероятность какого-то события, но не доказывающие его. Таким образом, вопрос о роли люксембуржцев в 101-м РПБ остается открытым.

Когда в 1998 году мои комментарии относительно люксембуржцев в составе 101-го РПБ были опубликованы в Германии{558}, о них написали в нескольких люксембургских газетах. Это в свою очередь вызвало энергичную реакцию Жана Энэна, ответившего статьей в Luxemburger Wort{559}. В ней он признал, что первая рота 101-го РПБ расстреливала евреев, но он «не видел, стрелял ли хоть один люксембуржец». Ранее он никак не упоминал об участии своего подразделения в убийствах евреев, так как он «не историк», а еще потому, что «он занимался судьбой группы люксембуржцев, а не несчастной судьбой евреев».

Энэн признавал, что был причастен к двум акциям по депортации, конвоируя евреев из гетто на железнодорожную станцию, но он ни разу не упомянул о привычно жестоком обращении и расстрелах, которыми сопровождались подобные зачистки гетто. В одном случае он был в команде сопровождения поезда, который следовал в неизвестном ему направлении, но «конечным пунктом, возможно, была Треблинка». Поскольку 1-я рота принимала участие в шести депортациях в Треблинку и двух крупных переселениях из Радзыня в Мендзыжец и из Коцка в Лукув, представляется вероятным, что Энэн был причастен к более чем двум акциям по депортации.

Энэн также признал, что присутствовал во время двух массовых расстрелов в ноябре 1943 года, и его описание «Праздника урожая» в Майданеке и Понятове совпадает с показаниями других свидетелей. Он сообщил, что на второй день ненадолго покинул свой пост в оцеплении, чтобы лично посмотреть на то, как расстреливают у края могилы, и на горы трупов. «Ужасы, которые я там увидел, невозможно описать, потому что у меня не хватает слов», – писал он, но отрицал свое присутствие на каких-либо других расстрельных акциях, хотя 1-я рота проводила расстрелы в Серокомле, Тальчине и Коцке, а также в Лукуве. Кроме того, Энэн признал, что участвовал в прочесывании леса в Парчеве в конце 1942 года, когда были убиты сотни бежавших из гетто евреев, но при этом утверждал, что эта облава не являлась «охотой на евреев» и ее целью были партизаны.

Иными словами, Энэн, как и многие свидетели-немцы, признавал, что его подразделение было причастно к убийствам евреев, но отрицал какое-либо личное участие – свое или других люксембуржцев, – с одной стороны, а с другой – вероятно, минимизировал масштаб участия в убийствах всего подразделения. В его письме в редакцию было гораздо больше признаний, чем он или кто-либо другой из люксембуржцев делал прежде, но, несмотря на это, он заявлял, что я «выставил себя дураком», предположив, что прежде имел место некий заговор молчания. Что же это позднейшее расследование добавило к нашим знаниям о люксембуржцах в составе 101-го РПБ и их предыдущем молчании?

Поль Достер выяснил, что после вынесения судом Гамбурга приговора по делу Волауфа, Хоффмана и других, следствие было продолжено в отношении еще нескольких полицейских батальона, в том числе гауптвахмистра Ганса Келлера из 1-й роты. Во время продолжительного допроса в июле 1964 года он заявил, что не помнит о событиях, происходивших до августа 1942 года (таких как акция в Юзефуве), но при этом признал, что его подразделение принимало участие в зачистках гетто в Парчеве и Мендзыжеце и что в ходе последней акции было расстреляно много сотен евреев. Во время убийств в Серокомле и Тальчине – Коцке он стоял в оцеплении и смог очень подробно описать первую акцию. Он также признал, что первые два прочесывания Парчевского леса в конце 1942 года были нацелены на сбежавших евреев и лишь весной 1943 года лесные облавы стали проводиться для борьбы с партизанами-неевреями. Он участвовал еще в трех «охотах на евреев», действуя в соответствии с «приказом расстреливать» всех обнаруженных беглецов{560}. Впоследствии Келлер отказался от всех своих признаний.

В феврале 1973 года он приехал в Люксембург и сумел убедить трех бывших сослуживцев-люксембуржцев подписать заявление, которое он тщательно составил с целью снять с себя (и тем самым также и с люксембуржцев) подозрения в участии в злодеяниях на территории Польши. Первую неделю своего пребывания в Польше они охраняли лесопилку и ничего не знали об акции в Юзефуве. Когда их вновь отправили охранять какой-то дальний объект, до них дошли слухи о большой акции по депортации (возможно, из Парчева). Точно так же они не присутствовали ни в Тальчине, ни в Серокомле, так как их отправили в патрулирование. Не знали они и о депортациях из Коцка (хотя их часть размещалась именно там). А прочесывание леса в Парчеве было облавой на партизан{561}.

В декабре того же года все трое были опрошены судебными органами Германии, где они вновь отрицали свою причастность к расстрелам и депортациям. Двое признали, что их направляли в Мендзыжец, но заявили, что их отрядили охранять кожевенную фабрику, производившую продукцию для вермахта. Там они помогли ее еврейскому управляющему спасти от облавы работавших у него евреев, в благодарность за что каждый из них получил в подарок кусок кожи. Как показал один из люксембуржцев, «нам ни разу не приходилось иметь дело с евреями. Мы не отлавливали их и не перевозили с места на место. Мы лишь постоянно разъезжали на велосипедах по полям и лесам в поисках партизан… Во время патрулирования нам никогда не попадались евреи»{562}. Германские следователи повторно допросили пятерых свидетелей-немцев из той же части, что и люксембуржцы. Те единодушно подтвердили, что люксембуржцев никогда не освобождали ни от каких заданий, в том числе от антиеврейских акций{563}. Более того, один из свидетелей вспомнил, что Келлер долго надоедал ему, уговаривая изменить показания, и в конце концов он перестал открывать Келлеру дверь{564}. Другой заметил, что один офицер в их роте был «особо дружен» с люксембуржцами и что ради развлечения они любили ездить в Коцк с началом ночной светомаскировки, чтобы пострелять по лампам, которые еще горели в домах{565}. Третий утверждал, что по приказу командира взвода Бранда один из люксембуржцев застрелил беременную женщину, которую поймали за укрывательство евреев{566}.

Если факт сговора трех лиц, согласившихся давать очевидно ложные показания, за которым последовало полное отсутствие упоминаний о евреях в рассказах Вьетора и Энэна, нельзя назвать негласным «заговором молчания» среди люксембуржцев, то тогда этот термин и вовсе лишен смысла. Очевидно, что люксембуржцы как группа были вовлечены в деятельность батальона, включая карательные акции против евреев, как позднее признал и Энэн, даже если информация, подтверждающая персональное участие кого-либо из этих лиц, отсутствует. Однако расследование предыстории включения люксембуржцев в германскую полицию, проведенное Достером, показывает, что путь, которым эти люди пришли в 101-й РПБ, настолько отличался от пути их немецких коллег, что любое сравнение становится проблематичным{567}.

Накануне захвата Люксембурга нацистской Германией в мае 1940 года его крошечные вооруженные силы состояли из Freiwëllegekompanie («добровольческой роты»), которая насчитывала 455 человек. Людей, подававших заявку на вступление во Freiwëllegekompanie, было гораздо больше, чем мест, поскольку после трех лет службы они могли рассчитывать на карьеру в полиции. Поэтому прием многих подходящих кандидатов часто откладывался. В сентябре 1940 года Генрих Гиммлер прибыл с визитом в Люксембург, проинспектировал Freiwëllegekompanie и решил, что тех, кого сочтут годным, нужно зачислить либо в СС, либо в немецкую полицию порядка. Значительное количество этих люксембуржцев должно было отсеяться в процессе проверки (где внимание обращалось как на расовое происхождение, так и на политическую благонадежность), так как многих подавших заявки ранее, чей прием был отложен, теперь спрашивали, хотят ли они по-прежнему служить, и приглашали к вступлению.

Личные дела 11 из 14 люксембуржцев, служивших в составе 101-го РПБ, сохранились в Государственном архиве Гамбурга, но одно из них не полностью{568}. Из остальных десяти видно, что пять человек были военнослужащими Freiwëllegekompanie до немецкой оккупации, а остальные пятеро – отложенными кандидатами, которых пригласили вступить в ряды подразделения в сентябре 1940 года. Одним словом, они не были переведены на службу Германии автоматически или вопреки их воле. Они решили вступить в подразделение, которое, как они знали, являлось теперь частью вспомогательной полиции немецких оккупантов, и воспользовались возможностью трудоустройства, возникшей в результате оккупации.

Несомненно, взгляды и реакции люксембуржцев на происходящее были самыми разными. Притом что некоторые из них в сентябре 1940 года сознательно поступили на службу, процент отсева среди прежних военнослужащих Freiwëllegekompanie был высок, как и цена отказа от продолжения службы. Из исходных 455 человек, по подсчетам Достера, 264 оказались в немецких тюрьмах или концентрационных лагерях, где 48 не дожили до конца войны. В период с декабря 1940 по май 1941 года состоявших на тот момент в подразделении люксембуржцев направили в Германию для прохождения подготовки и идеологической обработки в духе национал-социализма. Несмотря на данные ранее обещания, что они будут служить в Люксембурге, туда вернулись только 55 человек. Одну группу из 116 человек (в том числе тех, кто позднее окажется в 101-м РПБ) отправили в Кельн, а затем в Словению на борьбу с партизанами. Многие подали заявления об увольнении из полиции, но получили отказ. Однако после того как это крупное подразделение люксембуржцев показало себя ненадежным в антипартизанской войне, их вывели из Словении и небольшими группами распределили по другим немецким частям. Вот так 14 люксембуржцев в июне 1942 года оказались в 101-м РПБ. Однако еще 44 человека отказались переводиться на новое место службы и приносить дополнительную присягу фюреру, после чего их отправили в концентрационные лагеря Бухенвальд, Заксенхаузен, Нойенгамме и Дахау. Из 14 человек в 101-м РПБ пятеро погибли в последние два года войны, трое дезертировали в 1944 году, не вернувшись с побывки и перейдя на нелегальное положение в Люксембурге, а один закончил службу, совершив сознательное членовредительство в январе 1945 года. Как и представители других стран, оккупированных нацистской Германией, разные люксембуржцы в разное время делали разный выбор и платили за него разную цену. Но, в отличие от немецких рядовых полицейских 101-го РПБ, 14 люксембуржцев не были случайно выбранными мобилизованными среднего возраста, призванными на службу своей стране в разгар войны.

ФОТОДОКУМЕНТЫ: ИХ ПОЛЬЗА И ОГРАНИЧЕННОСТЬ

В конце 1980-х и начале 1990-х годов, когда я собирал материал и приступал к работе над книгой «Обычные люди», я обратился в несколько архивов с запросом, нет ли у них соответствующих фотографий. «Яд ва-Шем» в Иерусалиме, Институт еврейских исследований в Нью-Йорке и Еврейский исторический институт в Варшаве любезно предоставили небольшое количество имевшихся у них фотоснимков (в некоторых случаях это были дубликаты), которые я включил в первое издание, снабдив короткими подписями, но без подробного анализа и комментариев. Отчасти дело было в том, что сами архивы дали очень мало информации об этих фотографиях.

Четверть века спустя ситуация значительно изменилась сразу в трех отношениях. Сотрудники фотоархивов более тщательно изучили свои собрания и исправили некоторые ошибки в подписях, стоявших под фотографиями ранее. Фотоархив Мемориального музея Холокоста США приобрел у частных лиц коллекцию семейных альбомов, в том числе альбом, составленный полицейским 101-го РПБ во время его второй командировки в Польшу в 1940–1941 годах. Кроме того, стали доступны фотографии, собранные гамбургскими следователями по делу 101-го РПБ и прошедшие юридическую экспертизу. В результате к этому изданию было добавлено некоторое количество фотоиллюстраций, часть старых фото была снабжена дополнительными комментариями и удалось исправить одну крупную ошибку.

К сожалению, широко известные, культовые фото часто используются самым небрежным образом{569}. Лучший пример тому – фотография, которую я выбрал для обложки книги из серии с тремя фото, сохранившимися во множестве копий с неуверенной привязкой к месту событий – а именно к Лукуву в Польше – в трех разных архивах: в Еврейском историческом институте в Варшаве, в мемориале «Яд ва-Шем» в Иерусалиме и в Институте еврейских исследований в Нью-Йорке (сейчас копии имеются также в фотоархиве Мемориального музея Холокоста США, который в то время еще не открылся). Фотографии были без дат, и никто из изображенных на них немцев не был идентифицирован. По словам сотрудников Института еврейских исследований, первое фото серии в конце 1940-х годов было передано в дар одним жителем Бронкса, который утверждал, что человек с белой бородой, стоящий в центре слева, – это его родственник Мотл Хершберг из Лукува. По данным «Яд ва-Шем», стоящего на коленях еврея на третьем фото опознали как рабби Изека Веробеля из Лукува, а сама фотография была найдена в Лукуве после войны и передана вернувшимся евреям. Однако, как замечают сотрудники фотоархива «Яд ва-Шем», имеется равноценная версия, что эти фотографии на самом деле из Тарнува, и у них нет достаточных доказательств в пользу одной из этих версий{570}.

В разделе иллюстраций в первом издании «Обычных людей» две фотографии из этой серии были осторожно подписаны так: «Лукув; вероятно, весна 1942 года». Но анализ всей серии из трех фото не был проведен, хотя это следовало сделать{571}. Эти фотографии не использовались в качестве улик на процессе в Гамбурге по делу 101-го РПБ. На изображениях не удалось опознать никого из состава батальона. Давайте рассмотрим эти фото именно как серию. Первое{572} особенно интересно, так как, помимо людей в длинных шинелях, на нем ясно видны двое в форме вермахта (крайний справа и третий слева). Несколько человек еще не смотрят прямо в камеру или не улыбаются, а один из немцев, кажется, указывает рукой – как бы держащей пистолет – на одного из стоящих на коленях евреев, изображая казнь. На втором фото{573} двое в форме вермахта пропали и видны только люди в длинных шинелях. Фотограф явно предупредил собравшихся, что он собирается сделать снимок, так как все они смотрят прямо в камеру, а один из них улыбается. Именно неприлично широкий улыбающийся оскал на лице немца слева приковал к себе мое внимание и заставил выбрать эту фотографию для обложки книги. Была ли эта улыбка выражением злорадства, омерзительного наслаждения видом униженных евреев или всего лишь рефлекторной улыбкой на камеру, мне неизвестно, хотя в тот момент, когда я выбирал фото для обложки, я опрометчиво предположил первое. Третья фотография{574} была сделана, когда постановочная сцена уже рассыпалась. Большинство евреев и некоторые немцы отвернулись, лишь один еврей в своем праздничном наряде продолжает стоять на коленях, и лишь один немец все еще смотрит на фотографа. Мы не знаем, что произошло между вторым и третьим фото, за исключением того, что у стоящего на коленях еврея больше нет головного убора, и это заставляет думать, что он мог подвергнуться грубому физическому обращению. Шесть различных копий этой фотографии были переданы в дар мемориалу «Яд ва-Шем», и еще несколько копий хранятся в Институте еврейских исследований. Что самое жуткое, одна из копий в Институте еврейских исследований представляет собой открытку, на обратной стороне которой оставлено место для адреса, почтовой марки и текста. Совершенно очевидно, что третье фото приобрело «культовый» статус и находилось в свободном обращении в Польше после начала войны.

Конкурирующая версия с Тарнувом – единственная возможная причина, почему никто на этих фотографиях не был идентифицирован как полицейский из 101-го РПБ. Изучив с помощью современных технологий эмблемы на пилотках людей в длинных шинелях, которых раньше принимали за сотрудников полиции порядка, архивисты «Яд ва-Шем» пришли к выводу, что это военнослужащие вермахта{575}. Одним словом, возможно, что по времени (не установлено), месту (Тарнув, а не Лукув) и типу подразделения (вермахт, а не полиция порядка) эти изображения не имеют вообще никакого отношения к 101-му резервному полицейскому батальону. Эти фото показывают то, что нам и так известно, а именно: что в Польше немцы часто проводили ритуалы унижения и делали постановочные фотографии своих подвигов. Но они не являются свидетельствами индивидуального участия в этом полицейских из 101-го РПБ и еще меньше говорят об их мировоззрении и антисемитских убеждениях. Они также преподносят полезный урок, обращая внимание на небрежные и дежурные ошибки, которые нередко встречались в архивной систематизации фотодокументов и их использовании историками четверть века назад.

Надпись на вывеске: 101-й полицейский батальон; 112-й штандарт СС»

Теперь давайте обратимся к трем фотоальбомам, приобретенным фотоархивом Мемориального музея Холокоста США. Они были составлены гамбургской семьей Бернхардта Кольберга, 1900 года рождения, который служил в 101-м ПБ во время его второй командировки в Польшу в 1940–1941 годах. В первых двух альбомах преобладают семейные сцены, но в третьем имеется множество фото, сделанных Бернхардтом во время пребывания в Польше. Это заставляет думать, что он был большим любителем фотографии{576}. На нескольких фото, снятых в период до 1933 года, запечатлены демонстрации «Рейхсбаннера» – союзной социал-демократам организации, выступавшей в поддержку Веймарской республики. К середине 1930-х годов его сын уже был членом «Дойчес юнгфольк» (ступень гитлерюгенда для детей и подростков от 10 до 14 лет). Это может говорить о том, что семья Кольберг, подобно многим другим немцам, вероятно, уже совершила переход от социал-демократической ориентации к примирению с нацистским режимом.

В период с 1 октября 1940 по 7 апреля 1941 года Кольберг проходил службу в 101-м батальоне на территории Польши. На многих постановочных фото он гордо демонстрирует себя в мундире{577}.

В одном случае только он зафиксировал проводившиеся немцами репрессии. Речь о фотографии публичного повешения в присутствии множества зрителей и еще одной фотографии, на которой тела оставлены висеть после того, как все зрители уже разошлись, – совершенно обычная картина в оккупированной нацистами Европе{578}.

Кажется, его завораживали виды поврежденных во время боев и бомбежек зданий. В кадр случайно попали еврейские работники, занятые уборкой{579}.

Несколько снимков евреев с близкого расстояния не показывают их в негативном образе типичных Ostjuden нацистской пропаганды. На одном можно увидеть сильного и симпатичного работника-еврея, на другом – еврейскую семью, расположившуюся передохнуть на обочине дороги{580}.

Пожалуй, наиболее интересны фотографии Кольберга из Лодзинского гетто, где полицейские 101-го батальона охраняли внешний периметр. В отличие от типичных фотографий из «турпоездок в гетто», на которых запечатлены отталкивающего вида евреи, живущие в грязи и голодающие, что соответствовало нацистским стереотипам, Кольберг намеренно фотографировал гетто без евреев. Его интересовало использование ночного освещения и ограждений для фотоэффекта и композиции, а не собственно фиксация жизни в гетто{581}.

На одной из фотографий из гетто у него появляются евреи, и это, по-видимому, редкий случай постановочной сцены: сотрудники еврейской полиции в униформе стоят на коленях в снегу по другую сторону забора от немецких полицейских{582}.

По иронии судьбы на последнем фото в альбоме Кольберга он вновь изображен в полицейской форме, но теперь уже на службе в британской оккупационной зоне на севере Германии. Человек, приспособившийся после 1933 года к нацистам, после 1945 года точно так же приспособился к оккупации союзников.

На грузовике табличка с надписью «Военный патруль»

Теперь давайте обратимся к снимкам из Lichtbildmappe – фотодосье, которое использовалось прокурором на процессе по делу 101-го РПБ в Гамбурге. Некоторые из этих фотографий были предоставлены бывшими полицейскими батальона, вызванными на допрос. Другие были добыты в фотоархивах, в частности в Польше, и изображенное на них получило подтверждение во время допросов. Эти снимки можно разделить на четыре категории: 1) официальные портретные фото офицеров и унтер-офицеров; 2) неформальные, «приятельские» групповые фото полицейских батальона; 3) неформальные снимки, запечатлевшие полицейских за разными занятиями, на первый взгляд совершенно невинными и «нормальными»; 4) снимки (как единичные, так и серийные), на которых зафиксированы эпизоды участия батальона в операциях против евреев.

Типичными и одновременно самыми важными из 32 официальных фотопортретов являются три, на которых изображены старшие офицеры батальона: майор Вильгельм Трапп, капитан Юлиус Волауф и лейтенант Хартвиг Гнаде{583}.

В категории групповых «приятельских» снимков есть обширная коллекция из семи фото группы Бекемайера из роты лейтенанта Гнаде, которая в августе 1942 года находилась в Ломазах{584}. Из двух приводимых здесь примеров второй снимок уникален тем, что показывает эпизод братания с местным населением. Двое из четырех полицейских держат детей, а позади стоит пара (по-видимому, родители), в которой на другом снимке опознали польского повара, готовившего еду для подразделения. Снимок сделан либо до, либо после того, как батальон 18 августа 1942 года провел одну из самых жестоких массовых расправ над местными евреями. В Lichtbildmappe нет данных о фотографе, сделавшем эту серию снимков группы Бекемайера, хотя несколько человек на фотографиях удалось идентифицировать.

Среди прочих групповых фото есть более формальный коллективный портрет майора Траппа с сотрудниками его штаба в Радзыне{585}.

Из снимков батальона в «нормальных ситуациях» выделяется один, на котором запечатлен офицерский обед на открытом воздухе. Среди прочих на нем присутствуют жены капитана Волауфа и лейтенанта Бранда – Вера и Люция{586}. В тыловой зоне округа Люблин жены офицеров имели возможность навещать мужей. Присутствие Веры Волауф на рыночной площади 25 и 26 августа 1942 года во время первой массовой и кровопролитной зачистки Мендзыжецкого гетто (когда почти 1000 человек убили на месте и примерно 10 000 отправили в Треблинку) встревожило многих полицейских{587}. А показания Люции Бранд стали одним из откровенных свидетельств жестокости нравов, уже царившей в батальоне в то время, когда она приезжала к мужу{588}.

Среди «нормальных» фото есть также серия из четырех снимков (два из них показаны здесь) с полицейскими, собравшимися на концерт под открытым небом. Музыканты одеты в форму, а в качестве сцены используется плоская крыша невысокого здания. Странный набор инструментов, включающий два аккордеона, контрабас, скрипку и гитару, заставляет думать, что выступает наскоро собранный ансамбль из бойцов батальона, а не какая-то более профессиональная концертная бригада{589}. Ни время, ни место проведения концерта не указаны. На еще одном одиночном фото водители батальонных грузовиков собираются петь по взмаху дирижера{590}. Для историка эти снимки являются свидетельством попытки создать определенную «нормальность» в среде людей, которые, как мы знаем по другим свидетельствам, были заняты какой угодно, только не «нормальной» деятельностью. В чрезвычайном меморандуме Гиммлера от 12 декабря 1941 года сам рейхсфюрер СС прямо рекомендовал проводить спокойные вечера с культурными мероприятиями в качестве успокаивающего лекарства от стресса массовых убийств. Это должно было стать альтернативой запойному пьянству. «Священным долгом» (heilige Pflicht) офицеров, писал Гиммлер, было добиться, чтобы никто из тех, «кому приходится выполнять эту тяжкую обязанность, ни в коем случае не ожесточился, а его нрав и характер не пострадали» (die diese schwere Pflicht zu erfüllen haben, jemals verroht oder an Gemüt und Charakter Schaden erleidet). С этой целью по вечерам накануне тяжелых заданий нужно было устраивать «совместное времяпрепровождение в духе товарищества» (kameradschaftliches Beisammensein), исключающее «злоупотребление алкоголем», а вместо этого посвященное музыке и представлениям, которые должны были вернуть людей в «прекрасную сферу немецкой духовной и эмоциональной жизни» (die schönen Gebiete deutschen Geistes-und Gemütslebens){591}. Эти фотографии показывают, что в 101-м РПБ призыв Гиммлера приняли близко к сердцу и стали действовать соответственно.

Разумеется, это не предотвратило более привычные формы буйных вечерних развлечений, включая обильное употребление алкоголя (вопреки желанию рейхсфюрера). Один такой вечер запечатлен на фото с полицейскими из 3-го взвода 3-й роты в Чемерниках{592}.

Надпись на плакате на стене гласит: «Девиз дня! Теперь мы вгрызаемся в “Трапп”, и все чувствуют себя “Волауф”»[23]

Огромный интерес как для прокуроров, так и для историков представляют фотографии батальона, занятого своей смертоносной работой. Самой поразительной в этом отношении является серия из пяти снимков, запечатлевших проведение акции в Ломазах 18 августа 1942 года. В ходе этой Aktion на футбольном поле в городе собрали 1700 евреев, которых затем отвели в лес и расстреляли{593}.

Первые два фото из пяти общим и крупным планом показывают евреев, сидящих на футбольном поле. На третьем снимке также видны сидящие евреи, которых собрали на поле в тени деревьев. Четвертый снимок показывает, как девять сильных молодых людей без рубашек копают глубокую прямоугольную яму. На пятом изображены 17 женщин, все еще полностью одетых, которых теснят вперед по направлению к фотографу, а позади группы можно рассмотреть лицо немецкого полицейского в пилотке. У женщины на первом плане хорошо видна нарукавная повязка со звездой Давида. Напряженное выражение лиц женщин говорит о бешеном темпе, в котором их гнали от футбольного поля к месту расстрела. На всех этих фото фокус явно направлен на жертв и саму Aktion, в то время как отдельные немцы на первом, третьем и пятом снимках присутствуют в кадре лишь случайно и в отдалении{594}.

Если на фотографиях из Ломазов изображены события, непосредственно предшествовавшие массовому расстрелу, то единственное фото из Мендзыжеца, где находилось «сборное гетто», которое неоднократно зачищали и вновь заполняли, подтверждает описание массового расстрела, произошедшего там 6 октября 1942 года{595}. В этот день тысячи евреев были депортированы в Треблинку. Несмотря на все усилия, немцы не смогли втиснуть всех намеченных жертв в имевшиеся железнодорожные вагоны, которых просто не хватило, и лейтенант Гнаде распорядился, чтобы оставшихся 150 евреев (в основном женщин и детей) отвели на близлежащее кладбище и расстреляли у кладбищенской стены{596}. Этот снимок – единственный во всей коллекции, на котором действительно показаны трупы людей, убитых полицейскими батальона, – самым ужасным образом подтверждает факт импровизированной казни, для которой заранее ничего не было приготовлено: могила под массовое захоронение не была вырыта и никто не собирал одежду жертв.

После проведенных осенью 1942 года операций по зачистке гетто на севере округа Люблин полицейские 101-го РПБ неоднократно устраивали «охоту на евреев», выслеживая тех, кому удалось убежать или спрятаться{597}. На двух сохранившихся фото мы снова видим лейтенанта Гнаде и полицейских 2-й роты, патрулирующих лес и поля вокруг Мендзыжеца{598}.

После долгого перерыва, тянувшегося всю зиму 1942/43 года, в гетто в Мендзыжеце-Подляском провели «пятую» и «шестую» акции по зачистке. Они состоялись 1 и 26 мая 1943 года. Во время «шестой акции» примерно 1000 человек отправили не в Треблинку, а в концентрационный лагерь Майданек на окраинах Люблина. К этому времени Гнаде построил за городом барак для раздевания, где у депортируемых перед погрузкой в вагоны отбирали ценные вещи и большую часть одежды{599}. На многочисленных фото запечатлены четыре разных этапа акции по депортации из Мендзыжеца: сбор на городской площади, марш из города, обыск с раздеванием в специальном бараке у Гнаде и погрузка в поезд. Две серии снимков – снятые то ли одним, то ли двумя разными фотографами – можно датировать 26 мая, днем «шестой акции». Следователи получили их не от бывших полицейских батальона, а от Еврейского исторического института в Польше, и во время последующих допросов их принадлежность была подтверждена. Ряд других снимков также могут относиться к этой акции, но некоторые, судя по всему, были сделаны в совершенно другое время.

Одна серия из четырех фотографий была снята 26 мая 1943 года в Мендзыжеце на городской площади, где евреев сначала собрали, а затем под конвоем вывели из города{600}.

Еще одна фотография, которая, судя по длинным теням, была сделана рано утром, показывает тепло одетых еврейских женщин, сидящих на городской площади при полном отсутствии в кадре немцев, и вполне может датироваться осенью предыдущего года{601}.

Еще четыре фотографии документируют марш из города. Две, судя по всему, были сняты одним и тем же фотографом{602}. Третья, на которой немцы одеты похожим образом, могла быть сделана в тот же день{603}. На четвертой, где евреи вывозятся из города на крестьянских подводах, единственный присутствующий в кадре немецкий охранник одет теплее, что может указывать на депортацию, проведенную прошлой осенью{604}.

Серия из шести фотографий фиксирует сцены из построенного Гнаде барака для раздевания. Представляется крайне вероятным, что все шесть снимков были сделаны одним и тем же фотографом в одно и то же время, а именно в ходе одной из майских акций 1943 года. На пяти фото из этой серии изображено самое прямое и тесное взаимодействие немецких полицейских со своими жертвами{605}. Фотограф явно сосредоточился не на мужчинах, а на женщинах-еврейках. В серии имеются: 1) одно фото полностью одетой женщины, стоящей перед тремя немцами на фоне барака; 2) два фото женщины, одетой лишь в белую сорочку, которую она прижимает к телу, разговаривая с немецкими офицерами (в них опознали Гнаде и одного офицера жандармерии из Баварии); и 3) одно фото низкорослой и немного сутулой еврейской женщины, стоящей в стороне от барака в окружении немецких полицейских (Гнаде в профиль, а баварец лицом к камере), которые рядом с ней выглядят очень высокими. Кажется, фотографу было совсем неинтересно снимать мужчин-евреев{606}.

Последним этапом депортации была погрузка в вагоны. Сохранились три фотографии, которые не вошли в прокурорские материалы для процесса над 101-м РПБ в Гамбурге. Мемориальный музей Холокоста США получил их позже из Главной комиссии по расследованию преступлений нацистов в Польше. В сделанной в Мемориальном музее архивной подписи говорится, что, «вероятно», это снимки сделаны во время «шестой акции» в Мендзыжеце-Подляском, состоявшейся 26 мая 1943 года{607}. Мне эта датировка представляется весьма сомнительной. Евреи на снимках – в основном женщины и какое-то количество детей, в то время как на других фотографиях этого позднего периода можно видеть много мужчин и ни одного ребенка. А еще евреи одеты гораздо теплее, чем должны были бы быть одеты в конце мая после обыска с раздеванием в бараке у Гнаде. Кроме того, ни одна из этих фотографий не была использована в качестве улики на процессе в Гамбурге, что позволяет предположить, что никто из немецкого персонала не был уверенно опознан как военнослужащий 101-го РПБ.

Отсутствие кадрирования этих снимков, нетвердая фокусировка первого и то, что никто не смотрит на фотографа, позволяют предположить, что эта серия из трех фото, скорее всего, была снята тайно, возможно, польским железнодорожником или другим очевидцем не из немцев. Таким образом, как и в случае с фотографиями из Лукува, мы имеем дело с изображениями, точное время, место и обстоятельства событий на которых, не говоря уже о личности фотографа, сложно установить.

Последней крупной карательной акцией, к которой оказался причастен 101-й РПБ, была масштабная расправа «Праздник урожая» в люблинских принудительных трудовых лагерях в ноябре 1943 года. 101-й РПБ участвовал в ликвидации еврейских узников в Майданеке 3 ноября и в Понятове 4 ноября. Есть серия из 10 фото из Понятовы, на которых не видно ни немцев, ни убийств, но в очередной раз запечатлены этапы зловещей подготовки{608}. Сначала мы видим фабрику, где работали евреи, затем евреев, стоящих на фоне деревянных бараков, где их разместили, потом колонну евреев, несущих узлы с вещами и шагающих по дороге между двумя рядами ограждения со сторожевой вышкой на заднем плане, и, наконец, евреев, которые сидят и стоят на открытом участке, окруженном забором из колючей проволоки, над которым высится сторожевая вышка. Представляется, что эта серия была снята кем-то, кто мог свободно передвигаться и открыто фотографировать людей, которых охранял. Евреи одеты в гражданскую одежду, а не в арестантские робы, поскольку Понятова была лагерем принудительного труда, а не официальным концентрационным лагерем, и только по последним трем фотографиям – с колючей проволокой и сторожевыми вышками – можно понять, где были сделаны снимки. Эта серия выглядит зловещей только потому, что из других источников мы знаем контекст и знаем, чем все закончилось.

Дан Порат утверждает, что для того, «чтобы понять историческое событие, запечатленное на фотографии, необходимо рассказать о нем»{609}. Одним из больших преимуществ фотографий, собранных для судебного процесса, является то, что они объединяют в себе фотоизображение, рассказ об историческом фоне и подтверждение конкретных фактов свидетелями. Что касается исторических фотографий, Джудит Левин и Даниэль Узиэль указали на то, что, помимо времени и места съемки, желательно знать ее предысторию, личность фотографа и людей на фотографии и является ли фото единичным снимком или частью коллекции либо альбома{610}. Немногие фотографии Холокоста документированы так подробно, но в случае этой коллекции можно, по крайней мере для части снимков, найти ответы на некоторые вопросы. В рамках судебного процесса история освещает фотографии, а фотографии освещают историю. Историки почти всегда работают с неполными и сомнительными данными, и фотодокументы не являются исключением.

Левин и Узиэль также пишут: «Ожидаемо, что немецкий фотограф, пропитанный нацистской идеологией, будет фокусироваться не на том, на чем “обычный” немец…» Но даже в отношении «обычных немцев», делавших снимки на оккупированных восточных территориях, Левин и Узиэль «исходили из того, что атмосфера антисемитизма и пропаганда сильнейшим образом воздействовали на все население» и что вследствие этого «на затвор нажимали люди, идеологическое сознание которых проявлялось в фотографиях, которые они делали или собирали»{611}. Можно ли сказать, что фотографии из альбома Кольберга и из этой судебной коллекции отражают атмосферу всепроникающего антисемитизма или даже неосознанные нацистские идеологические установки исполнителей преступлений?

Несомненно, существует множество фото, особенно таких, как инсценированное ритуальное унижение в Лукуве или Тарнуве (о которых рассказывалось в начале этого раздела), которые отражают антисемитские взгляды и чувство расового превосходства тех, кто на них позировал. Но таких постановочных снимков, явно демонстрирующих нацистское мировоззрение, нет среди фотографий, которые можно было бы однозначно идентифицировать как относящиеся к 101-му РПБ{612}. На самом деле не исключено, что некоторые из этих фотографий были сделаны поляками, собиравшими доказательства нацистских преступлений в Польше, а не немцами в память о своих нацистских свершениях. Я подозреваю, что фото мертвых еврейских женщин у стены кладбища в Мендзыжеце, на которой немцев не видно вообще, было сделано после того, как убийцы покинули место преступления. Подозреваю также, что и погрузка в поезд в Мендзыжеце была тайно снята фотографом-поляком. А на некоторых других фотографиях запечатлена мнимая «нормальность» военной жизни, и о том, что она была ненормальна, мы знаем только благодаря дополнительной информации, которую как зрители учитываем при их просмотре.

А что с фотографиями из Ломазов и Мендзыжеца? В примечательной серии из Ломазов в фокусе объектива находятся не убийцы-немцы, а их жертвы-евреи. Это спонтанные снимки, а не постановочные сцены, и в подписи под одним из фото изображенные обозначены просто как «осужденные евреи» без дальнейших уничижительных комментариев. На снимках, запечатлевших сбор евреев на городской площади Мендзыжеца и их конвоирование из города, видно много немцев, но и эти фотографии были сделаны спонтанно и просто фиксируют обстановку. Они не инсценированы и не подписаны, а по своему оформлению не являются подчеркнуто триумфальными, торжественными или идеологическими. Легкость, с которой фотограф мог перемещаться и делать эти снимки, кажется, указывает на то, что он был немцем. На этих фотографиях полицейские запечатлены не в инсценированной праздничной обстановке, а просто за работой. Пожалуй, больше всего тревожит именно прозаичность снятых фотографом приготовлений к массовому расстрелу в Ломазах и депортации из Мендзыжеца.

Серия снимков, сделанных у бараков для раздевания, кроме прочего, потрясает тем, что на некоторых из них запечатлены в непривычной близости друг к другу немецкие офицеры и еврейские женщины. Эти фотографии самым наглядным образом показывают асимметрию власти между немцами и евреями. Имеется также четко выраженное гендерное измерение: одинокие маленькие женщины, стоящие перед группами крупных агрессивных мужчин. По этим снимкам хорошо видно, как именно немцы обращались с еврейками Мендзыжеца. То, что кто-то сделал эти фотографии для дежурной фиксации действий батальона, демонстрирует явное снижение восприимчивости.

Один из спорных вопросов вокруг 101-го РПБ заключался в том, составляли ли усердные, идеологически мотивированные убийцы-антисемиты фанатичное меньшинство или подавляющее большинство членов батальона. Левин и Узиэль пытались доказать, что фотографии даже «обычных» немцев непременно отражают всеобщий антисемитизм и пропаганду режима. Мы, конечно, не знаем, сколько откровенно компрометирующих снимков было сделано, а затем спрятано или уничтожено. Но о чем именно говорит собрание обнаруженных фотографий батальона? Снимки из альбома Кольберга, сделанные в период с 1940 по 1941 год, примечательны тем, что в целом не являются отражением нацифицированного мировоззрения. Фотографии, фиксирующие кровавые подвиги батальона во время его третьей командировки в Польшу, насколько можно судить, лишены явного идеологического или пропагандистского оформления, которое можно заметить на постановочных и праздничных армейских фотографиях из Лукува. Но при этом они отражают притупление моральной чувствительности, рутинизацию насилия как повседневной работы, что говорит не столько о мотивации полицейских, сколько о влиянии совершаемых ими поступков на них самих.

На протяжении шести лет, прошедших с момента выхода первого издания «Обычных людей», книга была объектом пристального изучения и критики другого автора, Дэниэла Голдхагена, который не только сам писал на ту же тему – о том, что двигало «обычными» немцами, ставшими соучастниками Холокоста, – но и в собственных исследованиях отчасти основывался на тех же самых документах, касающихся того же самого подразделения убийц, а именно на протоколах послевоенных допросов бывших служащих 101-го резервного полицейского батальона{613}. Разумеется, нет ничего необычного в том, что разные ученые задают разные вопросы, применяют разные методологии и дают разные интерпретации материала, работая с одними и теми же источниками. Однако редко когда эти различия становятся предметом столь резких споров и облекаются в столь полемическую форму. И редко случается, чтобы работа одного из участников академической полемики одновременно стала и международным бестселлером, и предметом бесчисленных рецензий, спектр которых простирается от восторженно позитивных до остро негативных{614}. Профессор Голдхаген, раскритиковавший мою работу, в свою очередь сам стал мишенью критики. Одним словом, критические замечания Голдхагена к этой книге и последовавшая за этим полемика вокруг его собственного исследования заслуживают ретроспективного «послесловия» к последующим изданиям «Обычных людей».

По некоторым пунктам мы с Голдхагеном не расходимся: прежде всего в том, что касается участия множества «обычных» немцев в массовых убийствах евреев, а также высокого уровня добровольности, который они при этом демонстрировали. Основная масса убийц не были специально отобранными людьми, а представляла собой произвольный срез немецкого общества, и убивали они не потому, что им грозило суровое наказание в случае отказа. Однако ни один из этих выводов не является открытием в области исследований Холокоста. В фундаментальном и основополагающем труде Рауля Хильберга, вышедшем в 1961 году под названием The Destruction of the European Jews(«Уничтожение европейских евреев»), был сделан вывод, что преступники «в моральном отношении ничем не отличались от остального населения. Немецкий преступник не был какой-то особой разновидностью немца». Преступники представляли «характерный срез населения Германии», а машина уничтожения «структурно никак не выделялась на фоне организованного немецкого общества в целом»{615}. Усилиями немецкого ученого Герберта Егера{616} и германских прокуроров еще в 1960-х годах было установлено, что невозможно документально подтвердить ни одного случая, когда отказ убивать безоружных мирных жителей повлек бы для немцев суровые последствия. Голдхаген отдает должное Егеру и германским прокурорам, но совершенно не учитывает заслуг Хильберга в этом отношении.

Помимо различий в тоне, который мы выбираем, говоря о Холокосте, и в отношении, которое каждый из нас демонстрирует к коллегам, работавшим в этой области, мы с Голдхагеном серьезно расходимся в двух важных аспектах исторической интерпретации. Во-первых, мы по-разному оцениваем роль антисемитизма в истории Германии, включая эпоху национал-социализма. Во-вторых, мы по-разному оцениваем движущую силу или силы, превратившие «обычных» немцев в убийц Холокоста. Вот те две темы, на которых мне хотелось бы остановиться поподробнее.

В своей книге «Добровольные палачи Гитлера» Дэниэл Голдхаген утверждает, что в Германии антисемитизм «в той или иной степени направлял идейную жизнь гражданского общества» еще до нацистов{617} и что, когда немцы «выбрали» (sic!) своим главой Гитлера, «центральное место антисемитизма в мировоззрении, программе и риторике партии… зеркально отражало настрой всей немецкой культуры»{618}. Поскольку Гитлер и немцы были «единодушны» в отношении к евреям, фюрер всего лишь «высвободил» или «дал волю» их «уже имевшемуся, накопившемуся» антисемитизму для того, чтобы осуществить Холокост{619}.

В поддержку своей точки зрения, согласно которой нацистский режим следует рассматривать лишь как разрешающую и вдохновляющую силу, позволившую немцам то, чего они и так хотели, и не повлиявшую фундаментально на их позицию и поведение после 1933 года, Голдхаген формулирует тезис, который, как он заявляет, является «новым» в области исследований антисемитизма. Не бывает так, чтобы антисемитизм «появился, исчез, а затем вновь появился в отдельно взятом обществе. Он присутствует в нем всегда, проявляясь то сильнее, то слабее». В зависимости от меняющихся условий «усиливается либо слабеет» не сам антисемитизм, а лишь степень его «выраженности»{620}.

После 1945 года, согласно Голдхагену, эта картина латентной устойчивости и поверхностного колебания резко меняется. Вездесущий и постоянный, нацеленный на истребление немецкий антисемитизм, бывший единственной и исчерпывающей мотивацией убийц Холокоста, внезапно исчезает. Учитывая перевоспитание, смену публичной риторики, законодательный запрет антисемитских проявлений и отсутствие поддержки антисемитизма со стороны государственных институтов, немецкая культура, столетия находившаяся под его властью, неожиданно трансформировалась{621}. Теперь, как нам говорят, немцы такие же, как мы.

То, что до 1945 года антисемитизм был весьма существенным аспектом политической культуры Германии, и то, что в настоящее время германская политическая культура кардинально изменилась и стала значительно менее антисемитской, – это два утверждения, с которыми я легко могу согласиться. Но если политическую культуру Германии в целом и ситуацию с антисемитизмом в частности после 1945 года удалось трансформировать путем изменений в системе образования, публичной риторике, законодательстве и сфере государственной поддержки, как утверждает Голдхаген, то столь же вероятным мне кажется, что точно так же их можно было трансформировать за три или четыре десятилетия до 1945 года, и в особенности за те 12 лет, когда нацисты были у власти.

Во вступительной главе Голдхаген предлагает весьма полезную модель трехмерного анализа антисемитизма, хотя в последующих главах ее не использует. Антисемитизм, доказывает он, варьируется в зависимости от предполагаемого источника или причины отрицательных черт, приписываемых евреям (например, от расы, религии, культуры или окружающих условий). Он варьируется по степени озабоченности им или по тому, какое место он занимает в сознании своего носителя, т. е. насколько важным он является для самого антисемита. Он также варьируется по степени ощущаемой антисемитом угрозы{622}. Тот факт, что антисемитизм может варьироваться, предполагает, что он изменчив во времени так же, как изменчиво любое или все из названных измерений, и кроме того, он может существовать в бесконечно разнообразных проявлениях. Мне кажется, что, даже когда речь заходит об одной стране, такой как Германия, мы должны говорить и думать во множественном числе – об антисемитизмах, а не об антисемитизме.

Однако та концепция, которую Голдхаген на самом деле берет на вооружение, дает противоположный эффект. Она стирает все возможные различия и подводит все проявления антисемитизма в Германии под одну категорию. Все те немцы, которые воспринимали евреев как иных и оценивали эту инаковость как нечто негативное, что должно исчезнуть – путем ли смены религии, ассимиляции, эмиграции или уничтожения, – классифицируются как антисемиты-элиминисты (сторонники элиминации, т. е. истребления), даже если согласно ранее представленной Голдхагеном модели они отличались друг от друга в том, что касается причины, приоритета и интенсивности. Такие различия, разумеется, существуют, но в любом случае они не являются сколько-нибудь значимыми для анализа, так как, по Голдхагену, вариации элиминистских решений вопроса «имеют тенденцию перерастать» в истребление{623}. Используя такой подход, Голдхаген от разнообразия антисемитских проявлений в Германии плавно переходит к единому элиминистскому антисемитизму, который подобно злокачественной опухоли естественным образом перерос в истребление. Итак, вся Германия была «единодушна» с Гитлером в том, что касается справедливости и необходимости «окончательного решения еврейского вопроса».

Если все же попытаться использовать аналитическую модель, предложенную Голдхагеном, вместо той концепции, на которую он опирается на самом деле, то что в таком случае можно сказать об изменчивом спектре антисемитизма в германской политической культуре и его роли в Холокосте? И с чего следует начать?

Давайте начнем с истории Германии XIX века, а точнее с различных толкований предполагаемого «особого пути» Германии, или Sonderweg. Согласно традиционному социально-структурному подходу, неудавшаяся либеральная революция 1848 года в Германии помешала началу одновременной политической и экономической модернизации. В последующем докапиталистические высшие классы Германии сохранили свои привилегии в рамках автократической политической системы, в то время как деморализованные средние классы согласились довольствоваться благосостоянием, достигнутым в ходе стремительной экономической модернизации, воссоединением нации, чего они не смогли добиться собственными революционными усилиями, и в конечном итоге стали жертвами манипуляций со стороны набирающего силу «социального империализма»{624}. Согласно культурно-идеологическому подходу, искаженное и неполное восприятие идей Просвещения некоторыми немецкими интеллектуалами, а затем и охватившее их отчаяние от наблюдений за все более шатким и разлагающимся традиционным миром привели к последовательному отрицанию либерально-демократических ценностей и традиций, с одной стороны, и к выборочному примирению с некоторыми аспектами современности (такими как современные технологии и прагматическая рациональность) – с другой. В итоге возникло то, что Джеффри Херф обозначил как специфически немецкий «реакционный модернизм»{625}. Третий подход, представленный Джоном Вайссом и Дэниэлом Голдхагеном, постулирует существование немецкого «особого пути», который рассматривается в аспекте исключительной широты и вирулентности немецкого антисемитизма, хотя первый автор, в отличие от второго, допускает существование оттенков и аккуратно локализует очаги этого антисемитизма в популистских политических движениях и отдельных группах политической и научной элиты Германии конца XIX века{626}.

Мне кажется, что интерпретация антисемитизма в Германии конца XIX века как «культурного кода», о чем писала Шуламит Волков, представляет собой замечательный синтез основных элементов этих различных, но не всегда взаимоисключающих представлений о немецком «особом пути»{627}. Немецкие консерваторы, занимавшие в нелиберальной политической системе доминирующее положение, но при этом чувствовавшие, что обусловленные модернизацией перемены начинают все сильнее угрожать их ведущей роли, связывали евреев со всем, чего они опасались, – с либерализмом, демократией, социализмом, интернационализмом, капитализмом и экспериментами в области культуры. Провозгласить себя антисемитом означало заявить о приверженности авторитарным и националистическим взглядам, протекционизму, корпоративизму и культурному традиционализму. Волков делает вывод: «К тому времени антисемитизм оказался тесно связан со всем, за что выступали консерваторы. Постепенно он становился неотделим от их антимодернизма…» Но, включив в свою повестку тему антисемитизма, которую консерваторы заимствовали у популистских политических партий, целиком сосредоточенных на нем, и обратившись за поддержкой к псевдонаучным и социал-дарвинистским расовым теориям, консерваторы тем самым согласились использовать для защиты реакционного порядка то, что само по себе носило отпечаток модернизма (подобно тому как одновременно они приветствовали строительство военно-морского флота).

К рубежу столетий немецкий антисемитизм, все более расовый по природе, уже стал неотъемлемой частью консервативной политической платформы и глубоко проник в университеты. Степень его проникновения в политику и государственные институты была выше, чем в западных демократиях, таких как Франция, Великобритания и Соединенные Штаты. Но это не означает, что в Германии конца XIX века антисемитизм полностью доминировал в политической сфере или в мире идей. Консерваторы и партии с антисемитской повесткой в совокупности представляли собой меньшинство. Для принятия дискриминационных законов против католиков в прусском ландтаге в 1870-х годах удалось собрать большинство, и то же самое повторилось в 1880-х годах в рейхстаге с законами против социалистов, но эмансипация немецких евреев, составлявших менее 1% населения и вряд ли способных защитить себя от объединившейся в иррациональной враждебности к ним Германии, так и не была отменена. Если представители левого политического спектра не демонстрировали филосемитизм в той же степени, в которой правые были антисемитами, то прежде всего потому, что для левых тема антисемитизма вообще не была сколько-нибудь актуальной, не находила себе места в их классовом анализе, а вовсе не потому, что они сами страдали антисемитизмом.

Но даже для откровенно антисемитски настроенных консерваторов еврейский вопрос не стоял на первом месте. Предположить, что они считали евреев более опасной угрозой, чем Антанта за рубежом или социал-демократия внутри страны, означало бы серьезно исказить факты. И если даже, по мнению консерваторов, евреи не были ни первоочередным вопросом, ни главной угрозой, то остальной части немецкого общества это касалось еще меньше. Как отметил Ричард Леви, «можно достаточно убедительно доказать, что большую часть времени [евреи] практически не интересовали большинство немцев. Помещать их в центр немецкой истории XIX и XX веков – это крайне непродуктивная стратегия»{628}.

Для некоторых немцев евреи, конечно, были первоочередной проблемой и главным источником опасности. Антисемитизм немецких консерваторов на рубеже столетий хорошо подходит под определение «ксенофобского» антисемитизма, данное Гэвином Ленгмюром: негативный стереотип, составленный из набора утверждений, не описывающих реально существующее еврейское меньшинство, а скорее символизирующих самые разные опасности и угрозы, которые антисемиты не могли и не хотели понять{629}. Ленгмюр также отмечает, что «ксенофобский» антисемитизм создает благодатную почву для роста фантастического, или «химерического», антисемитизма – того, что Сол Фридлендер недавно обозначил как «искупительный» антисемитизм{630}. И если в Германии ксенофобский антисемитизм был важным элементом политической платформы значительной части политического спектра, то «искупительные» антисемиты с их «химерическими» обвинениями – начиная с того, что евреи отравляют арийскую кровь, и заканчивая тайным мировым еврейским заговором, стоящим за двойной угрозой марксистской революции и плутократической демократии, – по-прежнему были маргинальным явлением.

Череда травмирующих событий, пережитых Германией в период с 1912 по 1929 год, – потеря правыми контроля над рейхстагом, военное поражение, революция, неудержимая инфляция и экономический крах – полностью преобразили германскую политику. Центристы уступили свои позиции правым, а в среде последних традиционалисты, или Старые правые, в свою очередь, уступили место радикалам, или Новым правым. Соразмерно с этим вырос и «химерический» антисемитизм, выйдя за рамки маргинального явления и превратившись в идейную основу движения, которое летом 1932 года стало крупнейшей политической партией Германии, а полгода спустя – правящей партией страны.

Одним лишь этим фактом история Германии и германского антисемитизма отличается от истории любой другой страны в Европе. Но и он должен рассматриваться в перспективе. На свободных выборах нацисты никогда не получали больше 37% голосов – меньше, чем общее количество голосов, отданных социалистам и коммунистам. Дэниэл Голдхаген прав, напоминая нам, «что из результатов голосования нельзя сделать вывод о позиции индивидуумов по отдельным вопросам»{631}. Однако крайне маловероятно, что он не ошибается, когда говорит, что большое количество немцев, голосовавших за социал-демократическую партию по экономическим соображениям, тем не менее были единодушны с Гитлером и нацистами в вопросе о евреях. Я сильно подозреваю, хотя и не могу этого доказать, что немцев, голосовавших за нацистов по иным причинам, нежели антисемитизм, было гораздо больше, чем тех, кто считал евреев первоочередной проблемой, но при этом голосовал не за нацистов, а за другую партию. Ни сами итоги выборов, ни любые их толкования не дают оснований полагать, что в 1932 году подавляющее большинство немцев были «единодушны» с Гитлером относительно евреев или что «центральное место антисемитизма в мировоззрении, программе и риторике партии… отражало настрой всей немецкой культуры»{632}.

Начиная с 1933 года все те факторы, которые, по мнению Голдхагена, послужили демонтажу антисемитизма в Германии после 1945 года, – образование, публичная риторика, закон и поддержка государственных институтов – работали в противоположном направлении, усиливая антисемитизм среди немцев и действуя при этом гораздо более согласованно, чем в послевоенный период. Можно ли всерьез сомневаться в том, что это дало значительный результат, учитывая растущую популярность Гитлера и режима на фоне успехов Германии в экономике и внешней политике? Как сжато сформулировал Уильям Шеридан Аллен, даже в таком крайне пронацистском городе, как Нортхайм, большинство людей «стали антисемитами потому, что они стали нацистами, а не наоборот»{633}. Более того, подпольный доклад «Зопаде»[24] 1936 года, на который Голдхаген неоднократно ссылается, – «антисемитизм несомненно пустил глубокие корни в широких слоях населения… Общий антисемитский психоз затрагивает даже мыслящих людей, в том числе наших товарищей»{634} – служит доказательством изменений в отношении немцев к евреям после захвата власти нацистами в 1933 году, но не до него.

Однако даже в период после 1933 года говорить о немецком антисемитизме лучше во множественном числе. Внутри партии действительно имелось значительное ядро, состоявшее из немцев, для которых евреи были страшной расовой угрозой и главной проблемой. Однако эти махровые носители «химерического», или «искупительного», антисемитизма в нацистском движении отличались друг от друга стилем и выбором методов. На одном конце спектра были СА и типы вроде Штрайхера, жаждавшие погромов, на другом – хладнокровные и расчетливые антисемиты-интеллектуалы, описанные Ульрихом Гербертом в его новой биографии Вернера Беста, который выступал за более систематическое, но при этом безэмоциональное преследование евреев{635}.

Союзники Гитлера из числа консерваторов поддерживали отмену эмансипации евреев и их сегрегацию как составную часть контрреволюции и движения за обновление нации. Они стремились покончить с якобы существующим «непомерным» влиянием евреев на жизнь немцев, хотя эта задача едва ли была сравнима по важности с роспуском профсоюзов, запретом марксистских партий и отменой парламентской демократии или же с перевооружением и восстановлением великодержавного статуса Германии. Они часто говорили на языке расового антисемитизма, но не были в этом последовательны. Некоторые из них, такие как президент Гинденбург, хотели сделать исключение для евреев, которые достойно проявили себя, верно служа отечеству. И разумеется, церковь хотела исключений для крещеных евреев. По моему мнению, маловероятно, чтобы консерваторы сами по себе стали выходить за рамки первоначальных дискриминационных мер 1933–1934 годов, после принятия которых евреи удалялись с гражданской и военной службы, изгонялись из некоторых профессий и из культурной жизни.

То, что консерваторы считали достаточными мерами, почти совпадало с тем, что для нацистов было всего лишь первым шагом. Нацисты гораздо лучше консерваторов понимали разделявшее их различие. Консерваторы же, поучаствовав в принятии первых антиеврейских мер в неменьшей степени, чем в разрушении демократии, не могли противостоять дальнейшей радикализации гонений на евреев, равно как и требовать для себя в условиях диктатуры прав, в которых они отказывали другим. Возможно, они скорбели, видя, как все больше привилегий и власти ускользает от них усилиями нацистов, которым они сами помогли прийти к власти, но при этом они, за редким исключением, не испытывали никакого раскаяния или жалости к судьбе евреев. Утверждать, что консервативные союзники нацистов не были «единодушны» с Гитлером, не значит отрицать того, что их поведение было достойно презрения, а груз их ответственности весьма велик. Как и прежде, ксенофобский антисемитизм подготовил благодатную почву для представителей антисемитизма «химерического».

Что можно сказать о немецком населении в 1930-х годах в целом? Была ли основная масса немцев увлечена инициированной нацистами волной антисемитизма? Лишь отчасти, если верить скрупулезным исследованиям таких историков, как Ян Кершоу, Отто Дов Кулька и Дэвид Банкир, которым удалось достичь поразительного консенсуса по этому вопросу{636}. Относительно периода с 1933 по 1939 год эти три историка делают различие между меньшинством партийных активистов, для которых антисемитизм стоял на первом месте, и основной массой немецкого населения, думавшего иначе. В отличие от активистов, подавляющее большинство жителей Германии не участвовали в шумных демонстрациях с требованиями антисемитских мер. Но при этом большинство «обычных немцев» – тех, кого Сол Фридлендер по контрасту с «активистами» назвал «зеваками»{637}, – молча согласились с законодательными инициативами режима, которые привели к сворачиванию эмансипации и изгнанию евреев с общественных позиций в 1933 году, к их социальному остракизму в 1935 году и, наконец, к экспроприации их имущества в 1938–1939 годах. Тем не менее это большинство не одобряло хулиганского насилия партийных радикалов по отношению к тем же немецким евреям, юридическое ущемление которых оно поддерживало. Бойкот 1933 года, вспышки вандализма в 1935 году и тем более погром «Хрустальная ночь» в ноябре 1938 года вызвали у многих немцев негативную реакцию.

Однако самое важное – это та пропасть, которая разверзлась между еврейским меньшинством и остальными жителями страны. Последние, пусть и не сплотившись вокруг крикливого и воинственного антисемитизма, становились все более «апатичными», «пассивными» и «безразличными» к судьбе первых. Антисемитские меры, когда они проводились организованным и законным образом, не вызывали сколько-нибудь широких протестов по двум причинам: во-первых, они внушали надежду на обуздание насилия, которое казалось большинству немцев отвратительным, а во-вторых, большинство немцев к этому времени уже поддерживали идею ограничения, а то и полного избавления от влияния евреев на немецкое общество. Для режима это было крупным достижением, но оно еще не гарантировало того, что большинство «обычных немцев» согласятся поддержать, а тем более принять участие в массовом истреблении европейского еврейства, что «зеваки» 1938 года станут вершителями геноцида 1941–1942 годов.

Что касается военных лет, то Кершоу, Кулька и Банкир расходятся друг с другом по некоторым частным вопросам, но в целом соглашаются с тем, что антисемитизм «истинно верующих» не был идентичен антисемитскому настрою всего населения и что обычные немцы по-прежнему не разделяли зацикленности режима на еврейском вопросе и стремления к геноциду. Банкир, ни в коей мере не преуменьшая масштаб немецкого антисемитизма, писал: «Обычные немцы знали, где пролегает грань между приемлемой дискриминацией… и неприемлемым ужасом геноцида… Чем больше сведений о массовых убийствах доходило до публики, тем меньше она хотела ввязываться в окончательное решение еврейского вопроса»{638}. Тем не менее, как выразился Кулька, «поразительное, бездонное безразличие к судьбе евреев как человеческих существ» «развязывало режиму руки в проталкивании радикального “окончательного решения”»{639}. На том же делал акцент и Кершоу, автор памятной фразы: «Дорога в Освенцим была проложена ненавистью, но вымощена безразличием»{640}.

Кулька и Родриге не уверены в точности термина «безразличие», который они, как и Кершоу, используют. По их ощущению, он недостаточно отражает степень усвоения нацистского антисемитизма массами населения, в частности, в том, что касается согласия с «решением еврейского вопроса» путем некоего неопределенного «устранения». Они предлагают более взвешенный с моральной точки зрения термин «пассивное соучастие», или «косвенное соучастие»{641}. Голдхаген более решителен, когда заявляет, что само понятие «безразличие», которое он приравнивает к «отсутствию собственного мнения» и к «абсолютному моральному нейтралитету по отношению к массовым убийствам», является концептуально ошибочным и психологически неприемлемым. По мнению Голдхагена, немцы были не апатичны и безразличны, а «безжалостны», «бездушны» и «черствы», а их молчание нужно понимать как согласие{642}. Мне не сложно понять желание Кульки, Родриге и Голдхагена использовать более сильный, морально осуждающий язык для описания поведения немцев. Но не думаю, что выбор выражений в данном случае меняет основной смысл того, о чем говорили Кершоу, Кулька и Банкир, а именно то, что, рассуждая о степени зацикленности на антисемитизме и стремлении убивать евреев, полезно и важно разделять нацистское ядро и население в целом. По моему мнению, Голдхаген в своем определении безразличия атакует ложную цель и неверно оценивает то, что значит молчание в условиях диктатуры. Кроме того, он, похоже, забывает о том, что понятие безразличия у Кершоу предвосхищает континуумы в его собственной аналитической модели, когда Кершоу отмечает, что в годы войны немцы вполне могли не любить евреев еще сильнее, а интересоваться ими еще меньше, чем раньше.

Есть еще два пункта, по которым мы с Голдхагеном согласны. Во-первых, необходимо оценивать не только то, что немцы думали и как они вели себя внутри страны, но и то, что происходило с ними на оккупированных территориях Восточной Европы. Во-вторых, получив приказ убивать евреев, большинство находившихся там обычных немцев «добровольно» превратились в палачей. Если на родине они демонстрировали безразличие и апатию, пассивное соучастие и черствость, то в Восточной Европе они стали убийцами.

Однако мы расходимся относительно контекста и мотивов такого жестокого поведения. По Голдхагену, когда эти обычные немцы, «чей культурный багаж вряд ли был шире распространенных в то время (т. е. до 1933 года) в Германии идей», наконец получили возможность реализовать себя, они «захотели стать исполнителями геноцида»{643}. По моему мнению, обычные немцы принесли с собой в Восточною Европу набор представлений, который включал не только различные оттенки антисемитизма, присутствовавшего в немецком обществе и раздуваемого режимом после 1933 года, но и многое другое. Как показали Брестский мир, походы фрайкоров и почти всеобщее неприятие Версальского договора, немецкое общество отказывалось признавать итоги Первой мировой войны, имело имперские амбиции в Восточной Европе, опирающиеся на идеи о расовом превосходстве немцев, и было пронизано антикоммунистическими настроениями. Я готов утверждать, что на этой почве массы простых немцев и нацисты нашли гораздо больше точек соприкосновения, чем на почве антисемитизма.

А в Восточной Европе события и обстановка 1939–1941 годов повлияли на обычных немцев еще сильнее, чем опыт жизни в условиях диктатуры с 1933 по 1939 год. Теперь Германия была в состоянии войны, более того, это была «расовая война» во имя расширения империи. Эти обычные немцы были расквартированы на территориях, где местных обитателей заклеймили как неполноценных, а оккупантов постоянно призывали вести себя как раса господ. Встречавшиеся на этих территориях евреи были странными и чуждыми Ostjuden («восточными евреями»), столь непохожими на ассимилированных буржуазных евреев Германии. В 1941 году к этому добавились еще два важных фактора: идеологический крестовый поход против большевизма и «война на уничтожение». Разве можно хотя бы с минимальной вероятностью предположить, что такая смена обстановки и контекста в военное время не повлияла на образ мыслей и поведение обычных немцев в Восточной Европе и что лишь общий мысленный образ евреев, сложившийся до 1933 года и разделяемый почти всеми немцами, объясняет их готовность, а в некоторых случаях и горячее стремление убивать?

В этом отношении важно отметить, что еще до начала реализации «окончательного решения» (на советской территории к выполнению программы приступили во второй половине 1941 года, а в Польше и других странах Европы – весной 1942 года) нацистский режим смог найти добровольных палачей для уничтожения 70 000 или 80 000 немцев с психическими и физическими отклонениями, десятков тысяч представителей польской интеллигенции, десятков тысяч заложников из числа гражданских в ходе карательных акций и более чем 2 млн советских военнопленных. Ясно, что по состоянию на сентябрь 1939 года режим наращивал свои возможности по легитимации и организации массовых убийств в ошеломляющих масштабах совершенно независимо от наличия у убийц антисемитских мотивов, а у жертв – еврейского происхождения.

Дэниэл Голдхаген недавно написал, что, даже если он «не совсем точен относительно размаха и характера немецкого антисемитизма, это не отменяет справедливости» его «выводов относительно… преступников и их мотивов»{644}. Центральное место в интерпретации Голдхагена занимает мысль, что эти люди были не просто «добровольными палачами», но фактически сами «захотели стать исполнителями геноцида» евреев (выделено мною. – К. Б.){645}. Они «утоляли свою жажду еврейской крови» со «смаком», они «веселились», они убивали «ради удовольствия»{646}. Более того, «количество и качество персонализированной жестокости и кровожадности, проявленных немцами по отношению к евреям, также крайне показательно» и «беспрецедентно»; они по праву «занимают выдающееся место» в «анналах человеческого варварства»{647}. Голдхаген делает заключение: «В том, что касается причин, подтолкнувших к Холокосту, поведение подавляющего большинства его участников легко объясняется лишь одной причиной», а конкретно – «демонологическим антисемитизмом», который «был структурой мышления, общей как для преступников, так и для немецкого общества в целом»{648}.

Аргументируя свою интерпретацию, Голдхаген постоянно обращает внимание на то, что он сознательно придерживается строгой социологической методологии, и это выделяет его книгу на фоне работ других специалистов в этой области и делает ее недосягаемой для критики с их стороны{649}. Мне хотелось бы сосредоточиться на двух аспектах аргументации Голдхагена и оценить их по заданным им самим меркам строгой социологии. Это, во-первых, композиция и структура его аргументации, и во-вторых – методология, применяемая им при использовании имеющихся данных.

Притом что большая часть книги Голдхагена посвящена антисемитизму в истории Германии и обращению немцев с евреями во время Холокоста, ключевое значение при выстраивании им своей аргументации имеют два сравнения{650}. Во-первых, он сравнивает немцев с представителями других народов по тому, как те и другие обращались с евреями. Во-вторых, обращение немцев с жертвами-евреями сравнивается с тем, как они обращались с жертвами-неевреями. Его цель при этом – показать, что резкие различия, которые якобы обнаруживаются путем этих сравнений, могут объясняться только глубоко укоренившимся, элиминистским антисемитизмом, свойственным исключительно немецкому обществу.

У этой конструкции имеется целый ряд слабых мест. Чтобы использовать второе сравнение для убедительной поддержки своей точки зрения, Голдхаген должен доказать не только то, что немцы по-разному обращались с евреями и неевреями (с чем соглашаются почти все историки), но и то, что эта разница в основе своей объяснима антисемитским настроем подавляющего большинства исполнителей, а не другими возможными мотивами, такими как следование линии властей, проводивших разную политику по отношению к разным группам жертв. Второй и третий примеры, анализируемые в «Добровольных палачах Гитлера», имеют целью справиться с бременем доказательств по этим двум пунктам. По утверждению Голдхагена, еврейские трудовые лагеря на улице Липовой и на месте бывшего аэродрома в Люблине демонстрируют, что работники-евреи, в отличие от заключенных других национальностей, подвергались со стороны немцев особо жестокому обращению без учета и даже вопреки экономической целесообразности. А пример марша смерти из концлагеря Хельмбрехтс[25], как он утверждает, показывает, что евреев убивали даже при наличии приказа сохранить им жизнь и, соответственно, убийцами двигало не стремление следовать в русле государственной политики или повиноваться приказам, а глубокая личная ненависть к евреям, которую исполнители впитали вместе с немецкой культурой. И из всех анализируемых им примеров Голдхаген выводит, что беспрецедентная, постоянная и повсеместная жестокость, с которой немецкие соучастники Холокоста обращались со своими жертвами, объяснима исключительно той же самой причиной.

Стремление привлечь внимание к маршам смерти, безусловно, является одним из достоинств книги Голдхагена, но его попытка сделать обобщение на основании одного случая с маршем смерти в Хельмбрехтсе неубедительна. Его мощное описание этого ужасного события не должно затмевать тот факт, что, доказывая повсеместную жажду убивать евреев даже вопреки приказам, он не смог продемонстрировать, насколько представительным являлся этот конкретный случай для других маршей смерти, а также показать, что подобного не случалось с другими жертвами немцев[26]. И, даже разбирая собственный пример, Голдхаген признает, что охранники были вынуждены принимать меры, чтобы удержать местное немецкое население от попыток предоставить евреям еду и кров, а немецких солдат – от попыток оказать им медицинскую помощь. При этом он так и не задался вопросом: не являются ли эти другие немцы столь же типичными представителями немецкого общества в целом, как и кровожадный конвой марша смерти? Естественно, резкое различие в поведении этих групп немцев наводит на мысль о важности ситуационных и институциональных факторов, которые Голдхаген совершенно не учитывает{651}.

Точно так же можно найти контрпример, который подтвердит продолжавшиеся вопреки решениям высшего руководства убийства неевреев и иррационально жестокое обращение с рабочими других национальностей. В октябре 1941 года, почти сразу после принятия решения об уничтожении европейского еврейства, нацистский режим пересмотрел политику обращения с советскими военнопленными. Отныне их следовало использовать для работы, вместо того чтобы просто оставлять умирать от голода, болезней и отсутствия крова. Комендант Аушвица Рудольф Хесс был проинформирован о том, что для строительства нового лагеря в Биркенау (один из приоритетных проектов Гиммлера) в его распоряжение вот-вот поступит большой контингент советских военнопленных. Проще говоря, и по экономическим соображениям, и по прямому приказу сверху этих людей требовалось оставить в живых и использовать их труд. В октябре 1941 года в Аушвиц прибыло около 10 000 советских военнопленных, которых сразу же отправили в Биркенау. К концу февраля – спустя всего четыре месяца – в живых из них осталось всего 945 человек (выживаемость – 9,5%){652}. Приказ Гиммлера об использовании советских военнопленных на приоритетном строительстве не смог моментально изменить ни обычное поведение персонала концентрационного лагеря, привыкшего использовать труд как средство пыток и истребления, ни убийственные условия содержания заключенных в Биркенау.

Майкл Тэд Аллен в своей диссертации, посвященной Главному административно-хозяйственному управлению СС (Wirtschaftsverwaltungshauptamt){653}, обратил внимание на то, что в системе концентрационных лагерей использование труда как средства наказания и издевательств над заключенными, а не как способа производства было элементом общепринятой практики задолго до того, как евреи составили значительную часть узников. Более того, на протяжении всей войны попытки продуктивно использовать рабочую силу концлагерей регулярно наталкивались на сопротивление их персонала, упорствовавшего в своем неприятии экономических соображений. Оказалось, что культуру концентрационных лагерей в этом отношении очень сложно изменить и это не зависело от национальности узников, о которых шла речь.

Так как же в этот период обращались в Биркенау с работниками-евреями? Для сравнения: весной 1942 года на работы в основной лагерь Аушвица было отправлено 7000 молодых евреек из Словакии. В середине августа 6000 оставшихся в живых перевели в Биркенау. К концу декабря, всего через четыре месяца, их было всего 650 человек, т. е., для сравнения, выживаемость составила 10,8%{654}. Если коротко, то институциональные и ситуационные факторы, а также идеология, смертоносный потенциал которой подпитывался не только антисемитизмом, привели к почти одинаковому уровню смертности среди советских военнопленных и словацких евреек за одинаковый отрезок времени в одном и том же лагере, и это несмотря на изменение государственной политики по обращению с советскими военнопленными и на срочность экономической задачи, для выполнения которой требовался их труд.

Голдхаген, конечно, прав в том, что со временем в обращении с советскими пленными произошли перемены, тогда как отношение к работникам-евреям почти не менялось. Но это всего лишь показывает, что, несмотря на институциональную инерцию и первоначальное нежелание отказываться от привычного поведения по отношению к советским военнопленным, в конечном итоге в обоих случаях возобладало подчинение государственной политике. Из этого не следует, вопреки мнению Голдхагена{655}, что разная судьба славян (на примере советских военнопленных) и евреев объяснима в первую очередь различием в культурно обусловленном отношении к этим двум группам жертв. Действия немцев привели к гибели примерно 2 млн советских военнопленных в течение первых девяти месяцев войны – это гораздо больше, чем количество погибших на тот момент евреев. Смертность в лагерях военнопленных была намного выше, чем в польских гетто до начала реализации «окончательного решения». Тот факт, что нацистский режим изменил свою политику в отношении евреев, решив убить их всех, и в отношении советских военнопленных, решив не морить их голодом, в большей степени свидетельствует об идеологии, приоритетах и навязчивых идеях Гитлера и нацистского руководства, чем о мироощущении всего немецкого общества. Ошеломляюще высокая смертность среди советских военнопленных в первые месяцы заставляет думать, что нацистский режим смог бы мобилизовать обычных немцев на убийство бессчетного количества военнопленных, если бы это по-прежнему было его целью. То, что советские военнопленные продолжали массово умирать вплоть до весны 1942 года, показывает, что невозможно мгновенно отключить задействованные в процессе убийств ведомства и заставить их персонал изменить свое поведение даже после того, как изменилась государственная политика.

Одним словом, существует целый ряд возможных переменных – государственная политика и устоявшиеся образцы поведения, а также культурно обусловленные когнитивные образы, – каждая из которых играет свою роль. И, говоря о различиях в отношении немцев к евреям и к неевреям, Голдхаген не учитывает в полной мере множество возможных причинных факторов. Настаивая на том, что «единственными» адекватными рамками является сложившийся у немцев когнитивный образ еврея, он опирается прежде всего на подчеркиваемую им жестокость исполнителей.

Однако аргумент, апеллирующий к беспрецедентной, исключительной жестокости по отношению к евреям, вызывает сомнения по двум причинам. Во-первых, утверждение Голдхагена о ее исключительности основано скорее на эмоциональном воздействии его повествования, а не собственно на сравнении. Он дает множество ярких и леденящих душу описаний жестокости немцев по отношению к евреям, а затем просто заявляет онемевшему от ужаса читателю, что такое поведение беспрецедентно. Если бы это было так на самом деле! К сожалению, рассказы об убийствах, совершенных румынами и хорватами, сполна демонстрируют, что эти коллаборационисты не только не уступали немцам в жестокости, но нередко и превосходили их. И это если отбросить огромное количество примеров, не связанных с Холокостом, – от Камбоджи до Руанды.

При этом Голдхаген преуменьшает жестокость нацистов по отношению к другим своим жертвам, в частности к немцам-инвалидам, убийства которых якобы проводились «хладнокровно», «безболезненно» и не сопровождались ликованием{656}. Тем не менее именно пациенты психиатрических лечебниц стали первыми жертвами расстрелов команды Эйхмана еще до изобретения мобильных душегубок и газовых камер, а малолетних детей часто просто переставали кормить и оставляли умирать от голода. Кричащих, разбегающихся пациентов ловили и волокли к поджидавшим их автобусам. А в Хадамаре убийцы устроили веселую вечеринку, чтобы отметить важную веху – 10 000 жертв!{657}

Во-вторых, Голдхаген как само собой разумеющееся утверждает, что подобная жестокость может объясняться только сложившимся образом еврея, специфическим для немецкой культуры{658}. Он совершенно прав в том, что жестокость Холокоста – оставившая столь яркий след в памяти выживших – так и не стала предметом пристального внимания ученых, но это не означает, что его собственные необоснованные утверждения относительно мотивов преступников верны. Что интересно, красноречивый свидетель Холокоста Примо Леви по крайней мере отчасти соглашается с Францем Штанглем, печально известным комендантом Треблинки, выдвигая иное, чисто функциональное объяснение жестокости преступников. Суть его в том, что тотальное обесценивание и унижение жертвы способствовало ее расчеловечиванию, что в свою очередь было важнейшим элементом подготовки к преступлениям. Требовалось «привести в нужное состояние тех, кому предстояло лично реализовывать эту программу. Сделать их способными делать то, что они делали». Но мы, как и Леви, с разочарованием понимаем, что такое объяснение само по себе если и не целиком неверно, то по меньшей мере недостаточно. «Это объяснение не лишено логики, – продолжает он, – но оно вопиет к небесам; вот единственная польза от бесполезного насилия»{659}.

И действительно, слишком много примеров жестокости не помещается в рамки чисто функционального объяснения. Фрэд Кац предпочел другой подход. Он утверждает, что возникающая в атмосфере убийств «культура жестокости» является «мощным феноменом», удовлетворяющим множество потребностей – зарабатывание личной репутации и повышение мнения о себе в глазах товарищей, избавление от скуки, ощущение праздника и веселья, артистизма и оригинальности – тех, кто щеголяет своей беспричинной и изобретательной жестокостью{660}. Но нерешенным остается еще один вопрос, на который нельзя ответить простой констатацией: является ли культура ненависти необходимой предпосылкой для возникновения подобной культуры жестокости? Голдхаген поставил очень важный вопрос. Я не уверен, что на сегодняшний день нам удалось найти на него удовлетворительный ответ.

Давайте обратимся к другому сравнению – как с евреями обращались немцы и не-немцы. Чтобы оно удовлетворяло принятым в социологии научным стандартам, поведение немцев нужно сравнивать с полным набором или хотя бы с объективной случайной выборкой из представителей стран, вовлеченных в реализацию «окончательного решения». Вместо этого Голдхаген в качестве образца для сравнения выбирает датчан и итальянцев. Такой выбор не является ни случайным, ни объективным{661}. Разумеется, ведь этот его выбор всего лишь ставит вопрос о сравнительной редкости примеров соучастия датчан и итальянцев на фоне способности немцев находить себе соучастников почти по всей остальной Европе. Это не демонстрирует, что немцы обращались с евреями с беспрецедентной жестокостью, и уж тем более не доказывает, что такое обращение было обусловлено специфическим для немецкой культуры антисемитизмом. В другом месте Голдхаген признает, что жители Восточной Европы входили в расстрельные команды, и призывает внимательно изучить «сочетание когнитивных и ситуационных факторов», которые привели этих людей к соучастию в Холокосте{662}. При этом он не поясняет, почему в случае восточных европейцев влияние разных факторов можно и нужно учитывать, а в случае немцев – нет.

Кроме того, как я заметил на состоявшемся в апреле 1993 года симпозиуме в Мемориальном музее Холокоста в США{663}, пример люксембуржцев, служивших в 101-м резервном полицейском батальоне, предоставляет редкую возможность сравнить поведение людей, оказавшихся в одной ситуации, но при этом имевших разный культурный фон. Хотя имеющиеся данные не позволяют сделать однозначных выводов и скорее просто наводят на размышления, я заметил, что 14 люксембуржцев вели себя фактически точно так же, как их товарищи из Германии. Это подразумевает, что влияние ситуационных факторов на самом деле было весьма сильным. Голдхаген ответил, что 14 человек – это слишком мало, чтобы делать огульные выводы, хотя ничто не помешало ему сделать огульные выводы на основании поведения немногочисленных охранников в трудовых лагерях на улице Липовой и на месте бывшего аэродрома в Люблине или во время марша смерти из концлагеря Хельмбрехтс.

Мои претензии к структуре аргументации у Голдхагена не опровергают его интерпретацию как таковую. Они всего лишь показывают, что ему не удалось соблюсти стандарт строгих доказательств с позиций социологической науки, который он сам же задал, неоднократно заявляя при этом, что другие даже не понимают, о чем идет речь. Чтобы продемонстрировать, что его интерпретация страдает не только от нехватки убедительных доказательств, но и от допущенных при их поиске ошибок, нужно рассмотреть, как он использует имеющийся массив данных.

Как подтверждает сам Голдхаген, он начал с предположения, «что к участию в гонениях и убийствах преступников подталкивали сложившиеся у них представления о жертвах»{664}. Первичный источник данных о поведении и мотивации полицейских 101-го резервного батальона, по которым можно было бы проверить эту гипотезу, – корпус показаний, собранных после войны в ходе расследования. Специалисты единодушны в том, что делать выводы, основываясь на послевоенных показаниях преступников, весьма проблематично, поскольку на содержание этих свидетельств влияли вопросы следователей, а также забывчивость, сознательное подавление воспоминаний, искажение фактов, стремление уклониться от ответа и лживость самих свидетелей.

Однако моя позиция такова, что данные в суде показания полицейских 101-го резервного батальона качественно отличаются от основной массы подобных материалов. Сохранился полный список подразделения, и более 40% его состава (по большей части рядовые резервисты, а не офицеры) было допрошено профессиональными и настойчивыми работниками следствия. Большое количество необычайно ярких и подробных свидетельств резко выделяется на фоне сугубо формальных и откровенно нечестных показаний, часто встречающихся в подобных случаях. Отдавая себе отчет в субъективности и возможной ошибочности суждений, которые собираюсь сформулировать, я тем не менее полагаю, что при аккуратном использовании эта совокупность свидетельств дает историку уникальную возможность прикоснуться к проблеме с той стороны, с какой это невозможно сделать, ориентируясь на другие показания. В конце концов, не случайно среди документов, собранных в ходе сотен послевоенных процессов, и я, и Голдхаген, независимо друг от друга, выбрали для изучения именно эти.

Столкнувшись с проблемой оценки показаний преступников в качестве доказательств, Голдхаген утверждает, что «единственный осмысленный методологический подход – это не принимать во внимание все самооправдательные показания, которые не находят подтверждения в других источниках»{665}. Кроме того, Голдхаген отдает себе отчет в том, что «во избежание предвзятости в выводах необходимо сопротивляться искушению выискивать только подходящий материал из большого количества задокументированных случаев»{666}. Он также утверждает, что при его методологии «степень подобной предвзятости крайне незначительна»{667}.

Но избегает ли методология Голдхагена предвзятости на самом деле? Каковы на практике критерии Голдхагена при оценке показаний как самооправдательных и поэтому недостойных внимания в отсутствие иных подтверждений? По мнению Голдхагена, показания «по всей вероятности» носят самооправдательный характер, если свидетели отрицают, что «со всей душой, с внутренним осознанием и моральным одобрением» отдавались процессу убийств{668}. Одним словом, любые свидетельства о душевном состоянии или мотивации исполнителей, расходящиеся с его первоначальной гипотезой, в отсутствие независимых подтверждений исключаются, а найти такие подтверждения душевного состояния – учитывая отсутствие современных событиям писем и дневников – практически невозможно. В результате у Голдхагена остается лишь небольшая часть от общего объема показаний, совместимая с его гипотезой, и выводы практически предопределены. Методология, не способная ни на что, кроме подтверждения гипотезы, для проверки которой она была разработана, не может служить образцом настоящей научной социологии.

Проблема детерминистской методологии усугубляется еще одной ошибкой Голдхагена в использовании имеющихся данных. Речь идет о двойных стандартах, когда он не применяет те же критерии доказательности и высокий порог отсеивания при оценке случаев, в которых жертвами были не евреи, а поляки. Совокупное влияние этих недостатков в обращении с имеющимися данными у Голдхагена можно наглядно проиллюстрировать, сравнив наши с ним описания первых массовых расправ над евреями и поляками, совершенных 101-м резервным полицейским батальоном в Юзефуве и Тальчине соответственно.

Согласно Голдхагену, в Юзефуве майор Вильгельм Трапп произнес «напутственную речь», в которой подстрекал подчиненных к убийствам, оживляя в их сознании и без того хорошо усвоенный почти всеми из них демонический образ евреев. Хотя Трапп терзался «внутренними противоречиями» и «тревогой», его речь выдавала, что он придерживается «нацистских представлений о евреях». Голдхаген допускает, что «многие полицейские были потрясены и даже ненадолго подавлены убийствами», но предостерегает от «искушения» увидеть в соответствующих свидетельствах нечто большее, чем инстинктивную слабость от самого вида кровопролития и бойни{669}.

Что же осталось за рамками этой картины? Голдхаген признает (пусть и не в основном тексте, а лишь в сноске), что один свидетель описал, как Трапп «рыдал». При этом никак не упоминаются еще семь свидетелей, показавших, что Трапп был очевидно сильно расстроен{670}. Голдхаген не включает показания ни тех двух полицейских, по воспоминаниям которых Трапп ясно говорил, что приказ исходит не от него{671}, ни тех четырех из пяти, которые отметили, что Трапп открыто дистанцировался от приказов, передавая их подчиненным{672}. Он не упоминает свидетельство водителя Траппа: «Что касается событий в Юзефуве, позднее он сказал мне примерно следующее: “Если за все, что мы сотворили с евреями, когда-нибудь будет возмездие, да смилуется небо над нами, немцами”»{673}. «Напутственная речь», которая якобы оживляла демонический образ евреев, при внимательном рассмотрении выглядит скорее как жалкая попытка рационализировать предстоящую расправу, апеллируя к бомбам, падающим на головы немецких женщин и детей. Многочисленные свидетельства полицейских о том, что они были ошеломлены, подавлены, озлоблены, удручены, встревожены, возмущены и отягощены произошедшим, сразу же отвергаются Голдхагеном как самооправдательные или отражающие «кратковременную» инстинктивную слабость.

Описывая первый расстрел поляков во время акции возмездия в Тальчине, Голдхаген утверждает: «Этот показательный эпизод позволяет сопоставить отношение немцев к полякам и к евреям». В качестве доказательства он ссылается всего на двух свидетелей – на того, по словам которого в Тальчине Трапп «рыдал», и на другого, показавшего, «что некоторые позднее выразили желание больше никогда не участвовать в таких акциях»{674}. Иными словами, это именно тот тип повторяющихся свидетельств, которые Голдхаген исключает или игнорирует при обсуждении совершенных батальоном убийств евреев в Юзефуве и которые он внезапно принимает в расчет – даже несмотря на то, что они даны всего двумя свидетелями, – как доказательство того, насколько иначе полицейские относились к убийствам поляков.

Более того, такие же двойные стандарты в выборе доказательств можно заметить у Голдхагена и там, где он анализирует мотивы полицейских. Их неспособность выйти из строя и отказаться от участия в акции в Тальчине не преподносится как доказательство их желания убивать поляков, тогда как отказ от выхода из строя в Юзефуве представляется подтверждением того, что они «захотели стать исполнителями геноцида» евреев. Ничего большего, чем «кратковременная» инстинктивная слабость, не усматривается в море свидетельств об угнетенном состоянии полицейских после акции в Юзефуве, тогда как слова одного-единственного свидетеля событий в Тальчине принимаются в качестве убедительного доказательства «очевидного неприятия и нежелания» полицейских убивать поляков{675}.

Двойные стандарты проявляются также, когда Голдхаген приводит многочисленные примеры беспричинного и произвольного убийства евреев как показатель отношения убийц к своим жертвам. Но при этом он обходит молчанием схожий случай беспричинного и произвольного убийства поляков, совершенного полицейскими 101-го резервного батальона. Поступило сообщение о покушении на сотрудника немецкой полиции в деревне Нездув, после чего полицейские, собиравшиеся пойти в кино в Ополе, отправились на проведение акции возмездия. К тому времени в деревне оставались только старики, в основном женщины, так как все молодые убежали. Кроме того, вскоре пронесся слух, что попавший в засаду немецкий полицейский был не убит, а всего лишь ранен. Тем не менее полицейские 101-го резервного батальона расстреляли всех стариков и подожгли деревню, после чего вернулись в кино, чтобы приятно и расслабленно провести вечер{676}. В этом эпизоде сложно увидеть доказательство «очевидного неприятия и нежелания» убивать поляков. Стал бы Голдхаген умалчивать об этом инциденте, если бы жертвы были евреями и можно было бы легко сделать вывод об антисемитских мотивах убийц?

Пристрастность в подборе доказательств{677} проявляется и тогда, когда Голдхаген пишет о почти полном единомыслии, царившем среди полицейских. Лейтенант Хайнц Бухман был одним из тех, кто четко выражал принципиальное несогласие с массовыми убийствами и отказывался участвовать в акциях против евреев. Говоря о различиях между своим поведением и поведением капитанов СС Юлиуса Волауфа и Вольфганга Хоффмана, Бухман не очень охотно заявил, что продвижение по службе не имело для него большого значения, так как у него было свое дело, в то время как Волауф и Хоффман, амбициозные профессиональные полицейские, «желали чего-то достичь». Кроме того, добавлял он, «благодаря своему опыту в бизнесе, особенно с учетом международных связей, я приобрел более широкий кругозор»{678}. Голдхаген быстро проскакивает мимо того, какую важную роль, по утверждению самого Бухмана, играли карьерные соображения, и пытается представить вторую часть его заявления как доказательство того, что Бухман, единственный в батальоне, не находился в плену немецкого антисемитизма{679}.

Но если на Бухмана можно ссылаться как на важнейшего свидетеля, подтверждающего единодушный антисемитизм в рядах батальона, не стоит ли учесть и следующие его заявления? По поводу различных реакций сослуживцев на его отказ от участия в антиеврейских акциях Бухман сказал: «Среди моих подчиненных многие понимали мою позицию, прочие же отпускали в мой адрес пренебрежительные замечания и смотрели на меня свысока»{680}. Что касается отношения полицейских к самому процессу убийств, он заявил, что они «проводили антиеврейские акции без энтузиазма… Все они были очень подавлены»{681}.

Напоследок еще один пример тенденциозности в выборе доказательств. Голдхаген постоянно подчеркивает, что преступники, убивая евреев, «веселились» и что их «описания разговоров, которые они вели, находясь на полях смерти, заставляют предположить… что эти люди в принципе одобряли геноцид и свои деяния»{682}. Типичный пример – его рассказ о команде гауптвахмистра Генриха Бекемайера, проводившей «охоту на евреев» в Ломазах после казней. Голдхаген пишет:

Затем он прямо цитирует фрагмент из показаний полицейского:

На этом месте Голдхаген обрывает цитату и продолжает описание того же инцидента по показаниям, данным на более позднем допросе:

Насколько же иначе звучат эти показания, если свидетеля не обрывают, ведь после рассказа о Бекемайере, застрелившем старика, он продолжил: «Я сказал Хайнцу Рихтеру, который шел рядом: “Хорошо бы навсегда избавиться от этой дряни”». И действительно, по словам того же свидетеля, в «кругу товарищей» Бекемайера считали «мерзкой дрянью» и «грязным псом». Он был общеизвестен своим «насилием и жестокостью» по отношению к «полякам и евреям» и мог наброситься с пинками даже на собственных подчиненных{683}. Иными словами, прибегая к тенденциозной избирательности, Голдхаген встраивает это событие в общую картину повсеместной и однообразной жестокости и ее одобрения, тогда как из полного текста свидетельства видна жестокость одного особенно злобного и не любимого подчиненными офицера СС, чье поведение вызывало у них осуждение.

В отличие от Голдхагена, я представил многослойный портрет батальона. Разные группы полицейских вели себя по-разному. «Азартные убийцы» (число которых постоянно росло) сами искали возможность убивать и отмечали свои кровавые подвиги. Самой небольшой группой в батальоне были те, кто не стрелял вообще. Они, за исключением лейтенанта Бухмана, не выдвигали принципиальных возражений против режима и его кровавой политики и не высказывали упреков в адрес товарищей. Они просто пользовались тем, что Трапп освобождал от участия в расстрелах тех, кто «чувствует, что это дело ему не по силам», и заявляли, что они слишком слабы или что у них есть дети.

Самую большую группу в батальоне составляли те, кто делал все, что скажут, ни разу не рискнув бросить вызов начальству или показаться слабаком. Но при этом они не вызывались добровольцами и не радовались убийствам. Ожесточаясь и становясь все более бесчувственными, они больше, чем расчеловеченных жертв, жалели самих себя из-за того, что им поручалась такая «неприятная» работа. Большинство из них не думали, что занимаются чем-то неправильным или аморальным, ведь убийства были санкционированы законной властью. Собственно, они даже не пытались думать. Как заявил один полицейский, «честно говоря, я должен признаться, что в то время мы не задумывались об этом. Лишь годы спустя мы по-настоящему начали осознавать, что тогда происходило»{684}. Им помогала выпивка: «Большинство моих товарищей пили так много исключительно из-за частых расстрелов евреев, ведь такую жизнь просто нельзя было выносить на трезвую голову»{685}.

То, что эти полицейские стали «добровольными палачами», не означает, что они «захотели стать исполнителями геноцида». Тут, по моему мнению, существует важное различие, которое Голдхаген постоянно пытается размыть. Кроме того, он то и дело переводит спор об интерпретациях в форму ложной дихотомии: убийцы из числа немцев либо были «единодушны» с Гитлером относительно демонической природы евреев и, следовательно, верили в необходимость и справедливость массовых убийств, либо они верили в то, что совершают величайшее преступление в истории. По моему мнению, большинство убийц не укладываются в рамки одного из этих полярно противоположных взглядов.

В дополнение к многослойному портрету батальона я предложил многопричинное объяснение мотивов полицейских. Я отметил важную роль конформизма, давления со стороны сослуживцев и покорности авторитету. Мне также следовало сделать более четкий акцент на легитимирующих возможностях государственной власти. Кроме того, я обратил внимание на «взаимоусиливающие факторы войны и расизма», когда «сказывались годы антисемитской пропаганды… и фактор поляризации в военное время». Я доказывал, что «ничто так не помогало нацистам вести расовую войну, как сама война», когда «противопоставление “расово превосходящих” немцев и “расово неполноценных” евреев, занимавшее центральное место в нацистской идеологии, легко сочеталось с образом Германии, со всех сторон осаждаемой врагами». Для того чтобы устроить геноцид, обычным немцам не нужно было «единодушно» разделять гитлеровский демонологический взгляд на евреев. Сочетания ситуационных факторов и идеологии, совпавших в определении статуса врага и дегуманизации жертв, оказалось достаточно, чтобы превратить «обычных людей» в «добровольных палачей».

Голдхаген утверждает, что у нас «нет иного выбора, кроме как принять» предложенное им объяснение, потому что он «бесспорно» и «однозначно» опроверг другие «расхожие» объяснения (принуждение, подчинение, результаты социально-психологических наблюдений за поведением людей, стремление к личной выгоде, размывание и дробление личной ответственности). Здесь возникает несколько проблем. Во-первых, эти «расхожие объяснения» поведения преступников не привлекаются специалистами в качестве единственных и исчерпывающих. Обычно они являются лишь одним из элементов многопричинного подхода, который высмеивается Голдхагеном как «список Плюшкина»{686}. Поэтому они и не должны соответствовать высоким стандартам якобы «универсального объяснения», которые Голдхаген устанавливает для своей собственной версии. Во-вторых, автор, заявляющий, что он что-то «бесспорно» опроверг, задает планку, до которой сам же недотягивает. И в-третьих, даже исчерпывающее опровержение «расхожих объяснений» не обязательно требует согласия с тезисом Голдхагена.

Давайте присмотримся поближе к голдхагеновскому опровержению двух из так называемых расхожих объяснений: особой склонности немцев следовать приказам и общих свойств человеческого поведения, изученных социальными психологами (послушание власти, ролевая адаптация, подчинение давлению окружающих). Голдхаген отвергает мысль о том, что склонность к выполнению приказов и бездумное послушание властям были важными элементами политической культуры Германии. В конце концов, он сам отмечает, что во времена Веймарской республики немцы дрались на улицах и открыто презирали государство{687}. Но одно событие еще не составляет историю всей страны и не характеризует ее политическую культуру. Утверждать, что политическая культура Германии не демонстрирует никакой склонности к повиновению государству из-за протестов против Веймарской республики, не более справедливо, чем утверждать, что антисемитизм не был частью политической культуры Германии, ссылаясь на эмансипацию немецких евреев в XIX веке, – то, против чего Голдхаген решительно возражает.

Более важен исторический контекст неповиновения во времена Веймара. Голдхаген отмечает, что немцы были послушны только тому правительству и той власти, которые они считали «легитимными». Это действительно крайне важно, поскольку именно демократический, неавторитарный характер Веймарской республики делал ее нелегитимной в глазах тех, кто презирал ее и нападал на нее. Именно проведенный нацистами демонтаж демократии и восстановление авторитарной политической системы, делающей акцент на общих обязанностях в ущерб личным правам, придали им легитимности и принесли популярность среди широких слоев населения Германии. И действительно, многие историки пытались доказать, что незавершенные и нерешительные демократические революции, произошедшие в Германии в 1848 и 1918 годах, подготовили путь для успешной контрреволюции и реставрации авторитаризма и что именно неудавшаяся демократизация, а не антисемитизм резко отличала политическую культуру Германии от Франции, Англии и Соединенных Штатов.

Того же типа доказательства и аргументы, что приводятся Голдхагеном в подтверждение повсеместного распространения в Германии антисемитизма и прививаемой им ненависти к евреям, можно найти и в поддержку тезиса о том, что там имелись сильные традиции авторитаризма, прививавшего привычку к повиновению и враждебное отношение к демократии. Все те элементы, которые сам Голдхаген приводит в качестве определяющих для формирования политической культуры, – образование, публичная риторика, законы и поддержка со стороны государственных институтов{688} – участвовали в насаждении авторитарных ценностей в Германии задолго до того, как нацисты воспользовались ими для безудержного распространения антисемитизма.

Более того, самые откровенные антисемиты в Германии были в то же время противниками демократии и сторонниками авторитаризма. Отрицать важную роль авторитарных традиций и ценностей в политической культуре Германии, одновременно доказывая распространенность антисемитизма, равносильно утверждению, что стакан наполовину полон, отрицая при этом, что он наполовину пуст. Если аргументы Голдхагена справедливы относительно связи между политической культурой Германии и антисемитизмом, то они еще более применимы к связи между политической культурой Германии и подчинением авторитету.

Голдхаген утверждает, что социально-психологическая интерпретация «антиисторична», а ее сторонники «намекают на то, что любую группу людей, независимо от их социализации и убеждений, можно поместить в те же самые обстоятельства и она станет вести себя точно так же по отношению к любой произвольно выбранной группе жертв»{689}. Это серьезно искаженная картина, которая путает экспериментальные условия с последующим применением полученных в ходе эксперимента данных. Например, эксперименты Милгрэма и Зимбардо были направлены на выявление переменных подчинения авторитету и ролевой адаптации именно таким образом, чтобы можно было исследовать и лучше понять динамику этих факторов в человеческом поведении. Устраивать какой-либо из этих экспериментов, выставив сербов против боснийских мусульман или хуту против тутси, было бы нелепо по той самой причине, что исторически обусловленная межэтническая вражда в каждом из этих случаев привнесла бы дополнительную мощную переменную, полностью исказив результаты.

Именно благодаря «антиисторичности» экспериментов полученные в их ходе результаты обладают доказательной силой и ученые теперь знают, что подчинение авторитету и ролевая адаптация являются мощными факторами, формирующими поведение людей. Для специалистов, изучающих мотивацию в конкретных исторических ситуациях, в которых выявить переменные невозможно, а действующие лица сами полностью не осознают комплексное взаимодействие факторов, формирующих их поведение, подобные прозрения, по моему мнению, могут оказаться бесценными для просеивания проблемных данных.

Голдхаген неоднократно заявлял, что лишь его интерпретация исходит из верного предположения, что преступники были уверены в необходимости и справедливости массовых убийств евреев, тогда как «расхожие объяснения» страдают от ошибочного допущения, что убийцы считали свои действия неправильными и их приходилось склонять к убийствам вопреки их воле. Это одновременно искажает позицию других исследователей и создает проблему ложной дихотомии. Применив социально-психологический подход к изучению исторически специфического примера «преступлений повиновения» во Вьетнаме, Келман и Гамильтон отметили целый спектр реакций на фигуру авторитета. Между случаями, когда люди действовали по убеждению, поскольку разделяли ценности режима и его политику, и когда номинально согласные действовали вопреки своей воле в условиях контроля, но не подчинялись приказам, когда за ними не наблюдали, существовали и другие возможности. Многие принимали и усваивали ожидаемую от них ролевую модель, согласно которой солдат должен быть стойким, послушным и проводить государственную политику независимо от содержания конкретных приказов{690}. Солдаты и полицейские могут добровольно выполнять приказы и проводить политику, которую они не отождествляют с их личными ценностями, даже в условиях отсутствия над ними контроля, точно так же, как солдаты и полицейские часто добровольно следуют приказам и погибают на посту, хотя и не хотят умирать. Находясь при исполнении обязанностей в качестве солдат или полицейских, они могут совершать поступки, которые посчитали бы неправильными, соверши они их по собственной воле, но которые не кажутся им неправильными, если их санкционирует государство{691}. А еще люди могут менять свои ценности, усваивая новые, которые не входят в конфликт с их поступками, и превращаться таким образом в убийц по убеждению, когда сами убийства становятся рутиной. Связь между авторитетом, убеждениями и поступками не только сложна, но и нестабильна и со временем может меняться{692}.

Вопреки утверждению Голдхагена, социально-психологический подход не предполагает, что идеология преступников, их моральные ценности и сложившийся у них образ жертв не имеют значения{693}. Но этот подход определенно не сочетается с упрощенным сведением всего перечисленного к одному-единственному фактору, такому как антисемитизм. Я согласен с утверждением Голдхагена о том, что «“преступления повиновения”… зависят от наличия благоприятного социального и политического контекста»{694}. Но социальный и политический контекст неизбежно привносит множество других факторов помимо мышления преступников и личных свойств жертв, и он создает сложный и изменчивый диапазон реакций.

Иными словами, Голдхагену не удалось даже приблизиться к тому, чтобы точно изложить, а затем «бесспорно» опровергнуть некоторые из ключевых «расхожих объяснений»{695}, ни одно из которых само по себе и не претендовало на статус универсального. Даже если пять расхожих объяснений, отмеченных Голдхагеном, действительно были «бесспорно» опровергнуты, это еще не значит, что у нас не осталось «иного выбора, кроме как принять» его собственную интерпретацию. Путь к пониманию мотивации устроителей Холокоста не имеет четко очерченных границ. Научный поиск – не экзаменационный тест с заданными вариантами ответов. В самом крайнем случае всегда должен существовать вариант «ничего из вышеперечисленного».

На протяжении всей полемики Голдхаген утверждал, что с помощью его подхода удалось восстановить моральное измерение, отсутствующее в описании событий у других историков. Например, в своем недавнем ответе критикам на страницах The New Republic Голдхаген заявил, что сумел распознать «человеческую сторону» преступников. Его анализ «основывается на признании того, что каждый человек самостоятельно выбирал, как ему обращаться с евреями», и этот факт «восстанавливает понятие личной ответственности». При этом он утверждает, что такие специалисты, как я, «сохраняют удобную дистанцию между собой и преступниками» и обращаются с ними как с «автоматами или куклами»{696}.

Эти претензии Голдхагена несостоятельны. Во-первых, социально-психологические теории, которые он бесцеремонно отвергает, не относятся к личностям как к механически взаимозаменяемым частям и не отрицают значения культурных и идеологических факторов{697}. Как уже отмечалось выше, утверждение Голдхагена об «очевидной ошибочности»{698} социально-психологического подхода основано на грубой карикатуре. Во-вторых, в том, что касается «человеческой стороны» преступников и удержания их на «удобной дистанции», не кто иной, как сам Голдхаген, убеждает других исследователей похоронить идею о том, что немцы в Третьем рейхе были «примерно такими же, как мы» и что «их восприятие отдаленно напоминало наше собственное»{699}. А его призыв относиться к преступникам как к «лицам, ответственным за свой выбор», сложно примирить с его детерминистским выводом: «В период нацизма и даже задолго до него большинство немцев могло стать носителями чуждых их обществу когнитивных моделей с таким же успехом… с каким они могли бы бегло заговорить по-румынски, ни разу не соприкоснувшись с этим языком»{700}.

Моя же позиция, напротив, состоит в том, что социально-психологические теории – исходящие из существования склонностей и пристрастий, общих для человеческой природы, но не исключающие влияния культурных факторов – дают важное понимание поведения преступников. Я полагаю, что преступники не только обладали возможностью выбирать, но и реализовывали это право выбора многими способами – от восторженного соучастия через подчинение по долгу службы, номинально или с сожалением, до попыток частичного или полного уклонения. Хочется спросить, какой же из этих двух подходов по-настоящему учитывает человеческую сторону и индивидуальность преступников и привносит моральное измерение в анализ совершенного ими выбора?

Мы с Голдхагеном согласны в том, что 101-й резервный полицейский батальон является репрезентативным портретом «обычных немцев» и что «обычные немцы», случайным образом призванные на службу из разных слоев общества, превратились в «добровольных палачей». Но я не думаю, что представительным является его портрет батальона. Он определенно прав насчет того, что в батальоне было много убийц-энтузиастов, которые сами искали возможность убивать, испытывали удовлетворение от совершаемых ими зверств и гордились своими подвигами. И в его, и в моей книге можно найти слишком много пугающих примеров подобного поведения. Но Голдхаген сводит к минимуму или отрицает другие слои поведения, которые важны для понимания динамики занимавшихся геноцидом подразделений убийц, и это заставляет сомневаться в его словах, когда он говорит, что батальон был насквозь пронизан «гордостью» и «принципиальным одобрением» совершаемых им массовых убийств. Его портрет искажен, потому что он путает частное с общим.

Эта ошибка то и дело повторяется в его книге. Например, я согласен с тем, что антисемитизм в Германии XIX века представлял собой мощное идеологическое течение, но я не могу согласиться с утверждением Голдхагена, что антисемитизм «в той или иной степени направлял идейную жизнь гражданского общества» в донацистской Германии{701}. Я согласен, что к 1933 году антисемитизм стал частью «общей платформы» правого политического спектра в Германии, но не делаю из этого вывод, что все немецкое общество было «единодушно» с Гитлером относительно евреев и что «центральное место антисемитизма в мировоззрении, программе и риторике партии… зеркально отражало настрой всей немецкой культуры»{702}. Я согласен с тем, что антисемитизм – создание негативных стереотипов, расчеловечивание и ненависть к евреям – был широко распространен среди убийц 1942 года, но я не согласен, что этот антисемитизм нужно рассматривать как нечто «уже имевшееся, накопившееся» и Гитлеру оставалось всего лишь «высвободить» его, «дать волю»{703}.

Одним словом, основная проблема не в том, чтобы объяснить, почему обычные немцы, будучи представителями народа, который резко отличался от нас и был сформирован культурой, позволившей им думать и действовать именно так, что они захотели стать исполнителями геноцида, радостно принялись убивать евреев, едва представилась такая возможность. Основная проблема в том, чтобы объяснить, почему обычные люди – сформированные культурой, имевшей свои особенности, но при этом остававшейся в рамках западных традиций христианства и эпохи Просвещения – в особых обстоятельствах добровольно согласились стать участниками самого страшного геноцида в истории человечества.

Почему так важно, какой из наших портретов и выводов, касающихся 101-го резервного полицейского батальона, ближе к истине? Было бы большим утешением согласиться с Голдхагеном в том, что лишь очень немногие общества обладают долгосрочными, культурно-когнитивными предпосылками для совершения геноцида и что политические режимы могут устраивать геноцид лишь тогда, когда подавляющее большинство населения страны единодушно соглашается с тем, что это важно, справедливо и необходимо. Если бы Голдхаген был прав, мы жили бы в более безопасном мире, но я не настолько оптимистичен. Я боюсь, что мы живем в таком мире, где война и расизм – повсеместные явления, где возможности государства по мобилизации масс и легитимации собственных действий становятся все шире, где чувство личной ответственности все сильнее размывается специализацией и бюрократизацией и где социальное окружение оказывает мощнейшее давление на людей и устанавливает нормы морали. Я боюсь, что в таком мире современные правительства, решившие прибегнуть к массовым убийствам, едва ли потерпят неудачу в попытках превратить «обычных людей» в «добровольных палачей».

Я чрезвычайно признателен Теодору Рафаэлю, Майклу Маррусу, Солу Фридлендеру, Лоуренсу Лангеру, Аарону Ашеру, Э. Уэйну Карпу и Марку Дженсену за множество вдумчивых предложений по улучшению этой рукописи. Разумеется, за все оставшиеся недостатки ответственность несу только я.

BA – Bundesarchiv (Федеральный архив), Кобленц

BDC – Берлинский центр документации

BZIH – Biuletyn Żydowskiego Instytutu Historycznego (Вестник Еврейского исторического института)

G – Следствие по делу Г. и других. Государственная прокуратура Гамбурга, 141 Js 128/65

HW – Следствие и процесс над Хоффманом, Волауфом и другими. Государственная прокуратура Гамбурга, 141 Js 1957/62

IMT – Trials of the Major War Criminals before the International Military Tribunal (Процессы над главными военными преступниками на Международном военном трибунале), 42 т.

JNSV – Justiz und NS-Verbrechen. Sammlung deutscher Strafurteile wegen nationalsozialistischer Tötungsverbrechen 1945–1966 (Правосудие и нацистские преступления. Собрание немецких приговоров за 1945–1966 гг. по делам о противозаконных убийствах, совершённых национал-социалистами), 20 т.

NO – Документ Нюрнбергского процесса, относящийся к партийным организациям

NOKW – Документ Нюрнбергского процесса, относящийся к вермахту

YVA – Архивы мемориала Яд ва-Шем, Иерусалим

ZStL – Zentrale Stelle der Landesjustizverwaltungen (Федеральный центр расследований преступлений национал-социализма), Людвигсбург