Воспоём же ратные подвиги и восславим героя, что первым, спасшись из сожжённой пожаром Трои, пристал к берегам Италии. Юнона, жестокая и злопамятная царица богов, много лет заставляла его скитаться по земле и по морю, но в конце концов, после многих бедствий и войн, в области Лаций, там, где Тибр впадает в Тирренское море, наш герой и его дети заложили города Лавиний, Альба-Лонга и, наконец, Рим. В этот город они перенесли реликвии своих предков и здесь же дали начало новому народу – народу римлян. С чего всё началось? Почему Юнона так ополчилась на нашего героя, почему насылала на него несчастье за несчастьем? Почему так гневалась на человека, известного своим благочестием и почтительным отношением к богам? Или боги безжалостны к нам безо всякой причины?

Гордый Карфаген, богатый и могучий город, стоял на юге Тирренского моря, на берегу Тунисского залива, и Юнона была его покровительницей. Храм царицы богов здесь был больше и роскошнее, чем на родном её Самосе, здесь хранились её доспехи и колесница. Она мечтала, что когда-нибудь Карфаген станет повелевать всеми другими народами. Но она знала и о пророчестве: что будто бы от поверженного троянского древа произрастёт побег нового народа, и этот народ однажды сровняет Карфаген с землёй. Так предсказали Парки. Юнона вела Троянскую войну на стороне греков и вышла победительницей, но не успокоилась на этом. Троянцев она ненавидела люто и давно, с тех пор, как царский сын Парис признал прекраснейшей не её, а Венеру, с тех пор, как Юпитер пренебрёг ею ради Ганимеда, ещё одного юноши древнего царского рода тевкров. Сам этот род произошёл от другой давней измены её божественного супруга, и её ненависть к этому роду не ослабла и после того, как стены Трои пали, а уцелевшие троянцы, спасаясь от грозной ярости Ахилла, погрузились на корабли и отдались на волю волн. Юнона сделала всё, чтобы они не могли найти дороги в Лаций. Немало горя пришлось хлебнуть будущим основателям Рима, и уже много лет скитались они по волнам.

Обитые медными пластинами носы кораблей взрезали зеленоватые волны – то флот троянцев отчаливал из царства Акеста, от северо-западной оконечности Сицилии в сторону Лация. Видя это, Юнона не могла сдержать ярости:

– Неужели я должна смириться с тем, что они доберутся до Италии? Пусть их ведёт туда судьба, но разве боги не сильнее судьбы? Афина отомстила Аяксу, когда он возвращался из Трои, за то, что в её храме он силой взял Кассандру. Она сожгла корабли греков молнией, а самого Аякса бросила на острые скалы. А я – царица богов, сестра Юпитера и его жена – столько лет не могу справиться с троянцами! Кто же станет после этого почитать меня, кто будет приносить дары в храмы, кто будет мне молиться?

Во мгновение ока Юнона перенеслась на Липарские острова, мрачные и безжизненные вулканические скалы неподалёку в Тирренском море, что были вотчиной повелителя ветров Эола. Здесь, где в глубоких пещерах томились в заточении бури и грозы, сам Эол восседал на скалах, и в руках у него был жезл – символ власти, вручённый ему Юпитером. Из глубин пещер доносились рёв и рокот закованных в цепи стихий.

Юнона стала льстить Эолу, желая подкупить его:

– Ты так могущественен! Одним мановением своего жезла ты смиряешь стихии и заставляешь их вздыматься над морями! Смотри же, вот по тирренским волнам плывут корабли ненавистных мне троянцев, они несут в Италию свои реликвии из проклятой Трои. Обрушь на них бурю, разбросай корабли и утопи людей! А я за это отдам тебе в жёны одну из своих четырнадцати нимф, Дейопею, прекраснейшую из всех, и она родит тебе прекрасных детей!

Эол отвечал ей:

– О царица богов! Ты сделала меня повелителем ветров, ты дала мне силу и власть! Я всего лишь твой слуга, Юнона, и, когда ты приказываешь, моё дело – повиноваться.

Он ударил жезлом в скалу, и тогда, покорные его воле, наружу вырвались бури и ветры. Эвр, Нот и Африк – восточный, южный и юго-западный ветры вместе обрушились на море, вздыбив волны с самого дна до неба. Доски и канаты заскрипели на кораблях, люди завопили; небо затянула чёрная гроза, и стало темно, как ночью. Гремели тучи, и сверкали молнии – сама смерть подступала к троянцам. В ужасе Эней воздел руки к небу и прокричал:

– Блаженны павшие под стенами Трои! Лучше было бы мне умереть там, сражённым Диомедом. Почему я не погиб в битве рядом с Гектором, Сарпедоном и другими товарищами! Воды бурного Ксанфа омывали бы мой щит и мой шлем – вместе с телами других героев!

Ветер рвал паруса, разворачивал корабли боком к волне, и волны нависали всё выше и выше. Три корабля буря бросила на крутые утёсы острова Эгимур, а другие три унесла ещё южнее, в Большой и Малый Сирты, мелководные и опасные заливы у берегов Ливии. Корабль Оронта волна, перекрутив трижды, засосала в пучину. В воронке шторма крутились доски, копья, щиты и люди. Корабли Илионея, Ахата, Абанта и Алета едва держались на плаву, и не было ни одного, в днище которого сквозь щели не хлестала бы вода.

Тогда грохот возмущённых волн достиг ушей владыки Нептуна. С глубин моря он услышал разыгравшуюся бурю и поднялся над поверхностью вод, чтобы обозреть своё царство. Он увидел разбросанные корабли троянцев, увидел почерневшее небо и понял, что это дело рук его не в меру гневливой сестры Юноны. Тогда он призвал к себе разбушевавшиеся ветры и строго сказал им:

– Кто вы такие, чтобы в моём царстве поднимать волны до звёзд и смешивать море с небесами? Своей властью я повелеваю вам угомониться и вернуться к своему хозяину. Передайте Эолу, что власть над морем и трезубец, символ этой власти, вручены мне, а не ему. Голые скалы – его вотчина, темница – его царство! Пусть довольствуется ими да получше вас охраняет!

И Нептун своей рукой успокоил море и разогнал тучи, чтобы открыть небо для ослепительно яркого солнца. Тритон с Кимофоей помогли ему снять одни корабли с острых скал Эгимура и вывести другие с мелей Сиртов. Сам Нептун легко помчался в своей колеснице по тихой глади морских вод.

Так бывает, когда вдруг в толпе вспыхивает бунт, чернь выходит из себя и, ослеплённая гневом, буйствует и убивает, а во все стороны летят камни и факелы. Но стоит появиться на площади человеку, известному своей доблестью и благочестием, как толпа стихает. Он говорит, а остальные, обступив его, молча слушают речь, которая успокаивает людей и заставляет их задуматься. Так же успокоилось море, стоило его повелителю пронестись по волнам, правя своей послушной колесницей.

Эней со спутниками вместо берегов Италии очутились у берегов Ливии. Они нашли тихую бухту, прикрытую от моря островком, с двумя утёсами по бокам. Между ними шумела тенистая роща, посреди неё была поляна, а за ней – пещера, в глубине которой бил родник и стояли скамьи из необработанного камня; в таких пещерах обычно живут нимфы. Водная гладь здесь была так спокойна, что корабли Энея – те семь, которые он сумел собрать, – могли стоять тут даже без якорей.

Троянцы поспешили на берег. Насквозь пропитанные солёной водой, усталые, они повалились на песок. Ахат, верный друг Энея, стал разжигать огонь, другие принесли с кораблей остатки подмоченных зёрен, чтобы просушить их на огне, перемолоть камнями и испечь скудный хлеб.

Эней поднялся на вершину скалы, чтобы взглянуть на море – не видно ли других кораблей с его друзьями. Капис, Антей, Каик… Но море было пустынно. Зато на берегу в отдалении он заметил стадо оленей. Эней замер и позвал к себе Ахата, чтобы тот принёс ему лук и стрелы. Он убил семь оленей – по одному на каждый спасённый корабль, – остальное же стадо врассыпную разбежалось. В гавани он поделил оленей между товарищами и раздал всем кувшины с вином, которые дал ему в дорогу царь Акест, когда они покидали гостеприимные берега Сицилии. Энею было больно смотреть на своих печальных спутников, ему хотелось их ободрить и утешить.

– Друзья! – сказал он. – С нами и прежде случались несчастья. Чего мы только не пережили! Мы проплыли между Сциллой и Харибдой, мы миновали утёсы циклопов – разве новая буря ввергнет нас в уныние? Когда-нибудь мы будем вспоминать о наших несчастьях с радостью, как те, кто всё преодолел и добился цели. Нам судьбой предназначено достичь Италии и там, на мирных пастбищах Лация, основать новое царство, так будем же беречь себя для будущего счастья!

Успокоенные словами Энея, троянцы принялись за мясо и стали разделывать его, жарить жирные куски на весёлом огне, пировать и пить вино. Окончив трапезу, они стали говорить о товарищах и гадать, удалось ли кому-нибудь ещё спастись в шторме. Эней старался не показывать этого, но тревога снедала и его. Оронт, Амик, Лик, Гиас, Клоант – увидит ли он их когда-нибудь ещё?

Тем временем Юпитер с небесных высот озирал моря и земли. Когда взгляд его обратился к берегам Ливии, к нему подошла печальная Венера. Со слезами на глазах она так сказала отцу:

– Ты властен над судьбами людей и богов, твои молнии повелевают миром, чем же провинились перед тобой Эней и троянцы? Почему для них, испытавших столько горя, недоступны берега Италии? Им предназначено было построить Рим и дать в нём начало новому народу, что будет править морями и землями, – ты обещал им это. Или ты передумал? Когда греки разрушили Трою, я утешала себя тем, что однажды судьба снова улыбнётся троянцам, но до сих пор, через столько лет несчастные беглецы не могут найти себе пристанища. Сколько можно? Ведь другие беглецы счастливее их. Антенор ускользнул от ахейцев, пристал к берегам Иллирии, прошёл на север через Либурнское царство, пересёк бурный Тимав и основал Патавий, где его народ наслаждается теперь миром и покоем. И только Эней, мой сын и твой внук, которому ты обещал новое царство, из-за гнева одной-единственной богини опять оказался вдали от италийских берегов. Разве так подобает богам вознаграждать благочестие людей?

Юпитер улыбнулся дочери и поцеловал её.

– Не бойся, дитя моё, я не менял ни своей воли, ни судьбы троянцев. Верь мне, ты увидишь обещанные стены городов и будешь гордиться своим добродетельным сыном. Не мучай себя сомнениями, вот тебе моё пророчество. Эней долго будет вести сражения в Италии, покоряя местные племена, построит Лавиний и установит для него законы. Не пройдёт и трёх лет со дня покорения ру́тулов, как власть перейдёт его сыну, твоему внуку Асканию, которого в новом царстве будут называть Юлом. Он построит Альба-Лонгу, перенесёт туда свою столицу и будет править тридцать лет. Через тридцать лет дочь царя Нумитора, весталка, родит от Марса двоих близнецов. Они будут вскормлены волчицей, и один из них, Ромул, продолжит троянский род и построит город, который назовётся по имени основателя Римом. Могуществу этого рода я не кладу ни предела, ни срока, власть римлян будет вечна. Юнона откажется от своей упорной мести, Юнона, которой боятся и на земле, и в море, и на небе, забудет старые обиды и станет вместе со мной заботиться о народе, облачённом в тогу, – народе повелителей мира.

Таково моё решение, – продолжал Юпитер. – Через много лет род Энея подчинит своей власти Фтию, Микены, Аргос и другие греческие города, а от твоих потомков родится Цезарь Август, чья слава будет ограничена только звёздами и Океаном. Он возьмёт себе имя Юлий в память о своём предке, твоём внуке, он покорит Египет, и однажды ты примешь его в свои объятия в чертогах богов. Жестокие века, полные войн и суровых испытаний, минуют, и настанет время покоя и благоденствия. Богини Веста и Фидес, а с ними Квирин и Ромул, который к тому времени тоже станет богом, дадут законы всем народам. Двери храма Януса будут навсегда заперты на железный засов, и внутри него война, скованная медными цепями, будет бессильно выть окровавленной пастью на грудах бесполезного оружия.

Сказав это, Юпитер призвал Меркурия и направил его в Карфаген, чтобы там приняли беглецов, а царица Дидона не отказала им в убежище, и Меркурий на легкокрылых сандалиях стремительно полетел в Ливию.

Эней не спал всю ночь, тревожась о своей судьбе и о товарищах. С первыми лучами солнца он отвёл корабли в укромное место под тень прибрежных деревьев, под своды скал и, взяв с собой одного Ахата, отправился в глубь берега, чтобы попытаться узнать, в какой стране, на чьей земле они оказались. Держа в руке два копья, он брёл по густому лесу, и там, в чаще, ему явилась Венера. Приняв обличье девы-охотницы, она была похожа на спартанку или на Гарпалику из Фракии, наездницу, что мчалась быстрее ветра: на ней было лёгкое платье, подобранное выше колен, её волосы свободно спадали на плечи, и за спиной у неё был охотничий лук. Она улыбнулась Энею с Ахатом и спросила:

– Эй, юноши! Не видели вы здесь моих сестёр? Они бродят где-то тут, одетые в рысьи шкуры, у каждой лук со стрелами, в этом лесу они охотятся на свирепого кабана.

Эней не узнал своей матери, но видел, что перед ним не простая девушка.

– Увы, я не видал твоих сестёр. Но скажи, как тебя зовут? Ты не похожа на обычную смертную. Скажи, ты богиня? Сама Диана? Или нимфа этих лесов? Кто бы ты ни была, мир тебе! Помоги нам, расскажи, где мы оказались, к каким берегам нас принесло? Мы не знаем ни этих мест, ни людей, которые здесь живут. Нас прибило к этим берегам бурей, и мы в беде. Помоги нам, а мы принесём перед твоим алтарём обильные жертвы.

Венера в ответ рассмеялась:

– О, я недостойна такой чести. Мы, тирские женщины, все ходим с такими колчанами и в охотничьих сапогах. Ты оказался в царстве пунийцев, у города потомков Агенора. Раньше это были земли ливийцев, а теперь здесь правит царица Дидона, бежавшая сюда из Тира. Рассказывать всю её историю было бы слишком долго, а если коротко, то Дидону её отец, царь Тира, отдал замуж за Сихея, богатейшего человека в стране, и она очень его любила. Но потом царствовать стал её брат Пигмалион, прославившийся бесчисленными жестокими преступлениями. Он позарился на богатство Сихея, убил его в родном доме, на алтаре богов, и утаил тело, оставив непогребённым. Ему долго удавалось скрывать своё злодеяние от сестры, но однажды ночью Сихей сам явился Дидоне во сне. С бледным лицом и пронзённой грудью, он рассказал ей обо всём, что произошло, и убедил бежать из страны, а заодно открыл, где спрятаны его сокровища. Безутешная вдова собрала верных людей, ненавидевших тирана Пигмалиона, они тайно подготовили корабли и перенесли на них золото Сихея, а вместе с ним и всю тирскую казну. Дидона возглавила беглецов. Прибыв сюда, они выкупили у местных жителей часть земли, которую можно охватить одной шкурой быка, но одурачили ливийцев, разрезав шкуру на тонкие ленты и обведя ими землю, на которой можно построить крепость. И теперь здесь стоит Карфаген, а в его сердце та самая крепость, которую в память о шкуре быка называют Бирсой. А теперь расскажите и вы, кто вы такие, откуда сюда приплыли и куда держите путь?

Эней тяжело вздохнул:

– Если я буду рассказывать свою историю с самого начала, то не хватит и дня, чтобы поведать обо всём. Мы из Трои. Может быть, и в ваших краях слыхали о ней? Много лет мы скитаемся по морям, а сюда нас принесла буря. Меня зовут Энеем. Я спас от греков реликвии своего рода, изображения богов и предков, а слава нашего рода гремит до самых небес, ведь наш предок – сам Юпитер. Я плыл в Италию, послушный воле своей матери, ибо земли Италии предназначены нам судьбой. От фригийских берегов я отплыл с двадцатью кораблями, а теперь их осталось только семь, да и те потрёпаны волнами и ветрами. И вот, в безвестности и сиротстве мы оказались в Ливии, нам нет пути в Европу, но и в Азию мы вернуться не можем.

Венере было больно слушать жалобы сына, и она остановила его:

– Кто бы ты ни был, раз ты жив и прибыл к берегам тирийцев, значит, на то была всевышняя воля. Меня когда-то учили искусству гадания, так что я предскажу тебе: твои спутники вернутся, попутный ветер принесёт их в надёжную гавань. Гляди: там в небе летит вереница из двенадцати лебедей. Их разогнал орёл, птица самого Юпитера. Но потом они, спустившись к земле, собрались снова, и вот с ликующими криками они вновь плывут по небу. Говорю тебе: это знак того, что корабли твоих спутников уже или стоят на причалах, или входят в устья спокойных рек. А ты ни о чём не беспокойся и следуй прямо этой дорогой, никуда не сворачивая.

Сказав так, Венера развернулась и ушла, и вдруг Эней увидел, что от её тела исходит алое сияние, от волос её исходит запах амброзии, одежды упали с неё, и поступь её больше не была похожа на человеческую, ибо богиня приняла свой обычный облик. Эней тут же узнал мать и, удивлённый, с укором сказал ей вслед:

– Зачем же ты, жестокая, обманула сына поддельным обличьем? Почему не взяла моих рук в свои, не дала услышать своего подлинного голоса?

И он отправился вслед за ней, к стенам Карфагена. Венера скрыла Энея с Ахатом под невидимым покровом – чтобы никто не задержал их и не докучал расспросами, – а сама отправилась на Кипр, в свой храм в Пафосе, полный венков из живых цветов, где на ста алтарях ей приносят жертвы и курятся драгоценные сабейские благовония.

Тропа привела Энея с Ахатом на вершину холма, с которого открывался вид на Карфаген. В изумлении они смотрели на новый, построенный финикийцами город. Они ожидали увидеть деревушку с лачугами, но город был полон громадных каменных домов, и строительство не останавливалось. Толпы народа текли по мощёным дорогам к городским воротам и от них. Одни возводили городские стены, другие выбирали места для домов, углубляли дно в порту, ставили фундамент театра и из мраморных глыб вытачивали для него мощные колонны. Слаженной работой и трудолюбием финикийцы были подобны пчёлам ранней летней порой на цветущих полях, когда одни выводят потомство в его первый полёт, другие собирают пыльцу и несут её к ульям, третьи принимают у сестёр груз и наполняют соты, а четвёртые отгоняют от сладкого нектара бездельников-трутней. Всюду тогда кипит работа, и над полями разносится аромат мёда.

– Счастлив народ, нашедший свой новый дом! – вздохнул Эней, глядя на россыпь городских крыш.

Спутники вошли в ворота Карфагена и оказались посреди бурлящей толпы, но чары Венеры скрывали их от посторонних глаз.

В самом сердце Карфагена шумела древняя роща. В ней когда-то только что приставшие к этим берегам тирийцы нашли череп коня – знак того, что многие столетия их отважный род будет непобедим в бою. На этом священном месте Дидона построила невиданных размеров храм в честь Юноны и наполнила его богатейшими дарами покровительнице города. К входу в него вели медные ступени, блестящей медью были покрыты и балки, подпиравшие кровлю, и петли, на которых держались двери.

Эней подошёл к стенам чудесного храма, и страх покинул его, а сердце наполнилось надеждой. Он вошёл под высокие своды и в ожидании Дидоны восхищался богатством убранства и искусной работой мастеров. В изумлении он рассматривал фрески на стенах; на них одна за другой были изображены все битвы Троянской войны, молва о которой дошла и до этих мест. Вот Агамемнон с Менелаем, вот Приам, а вот ненавистный Ахилл… Эней замер и со слезами на глазах сказал Ахату:

– Есть ли на земле место, где не слыхали о нашей беде! Гляди, тут царь Приам – даже здесь чтут его память. Не стесняйся слёз – горе трогает наши души, это в природе вещей. Пусть слава, которую обрели наши герои, послужит тебе утешением!

Эней переходил от фрески к фреске, рассматривал изображённые сцены и плакал, узнавая памятные ему битвы. Вот троянские юноши теснят ахейское войско, а тут на них налетает в своей быстрой колеснице Ахилл, и шлем его ослепительно блестит на солнце. А вот белые шатры фракийского царя Реса, пришедшего со своей конницей на помощь осаждённому городу. Фракийцы спят, а коварный Диомед меж тем пробирается в лагерь – перерезать во сне людей и увести лошадей, чтобы не дать сбыться пророчеству, по которому город был бы спасён, если бы лошади Реса успели отведать травы в городских стенах и напиться воды из Ксанфа. А вот Троил, сын Приама. Несчастный мальчик обронил щит и спасается от неравного боя с Ахиллом. Он опрокинулся навзничь в своей колеснице и не выпускает вожжей, но голова его уже волочится по земле. Здесь троянские женщины с распущенными волосами, рыдая, идут к храму Афины. Они молятся ей, но богиня не смотрит на них, опустив глаза к земле. Ахилл трижды волочит по земле вокруг стен Трои привязанное к колеснице тело Гектора, а потом продаёт его отцу. Тяжкий стон вырвался из груди Энея: он узнал доспех и колесницу своего друга, а потом и его самого, и Приама, простирающего руки к бездыханному телу сына. На одной из фресок он увидел и себя, ведущего троянцев в бой на ахейцев. А вот союзники Трои: Мемнон, сын Авроры, царь Эфиопии. Вот царица Пентиселея ведёт ряды амазонок со щитами в форме полумесяца. Её обнажённая грудь перевязана золотой повязкой, она бьётся наравне с мужчинами…

Эней рассматривал так хорошо знакомые ему картины, а в храм, окружённая толпой, вошла прекрасная Дидона. Она была похожа на Диану, когда та бродит по берегам Эврота или по холмам Кинфа, и вокруг неё собираются тысячи горных нимф: выше их всех ростом, с луком и колчаном за спиной, она весела и спокойна. Так же и Дидона, полна радостных забот о благополучии своего царства, села на трон, что стоял посреди храма, и её окружила стража. Здесь, посреди храма, она вершила свой царский суд, устанавливала законы и по жребию назначала общественные работы.

Вдруг Эней увидел, как в сопровождении толпы в храм вошли Антей, Сергест, Клоант и другие троянцы, с которыми их разлучила свирепая буря. Поражённые, Эней с Ахатом замерли. Их переполняла радость, им хотелось поскорее обнять своих товарищей, но они не решались, их мучила неизвестность. Оставаясь невидимыми для всех, они хотели сначала узнать, что случилось с друзьями, куда выбросило их корабли и зачем они пришли в Карфаген. Троянцев провели к трону царицы, и Дидона велела им говорить.

Слово взял старейший из троянцев, Илионей.

– О царица, с благословения самого Юпитера ты построила этот город и смирила дикие племена, установив для них законы! Перед тобой несчастные троянцы, которых носит по волнам ветер, и мы молим тебя пощадить нас и наши корабли. Будь благосклонна к нам, ведь мы почитаем богов и пришли сюда с миром, а вовсе не для того, чтобы разорить ваши святилища, ограбить и умчаться с добычей. Нет таких надменных помыслов у нас, побеждённых. Мы плыли на закат, в западные области Гесперии. Там когда-то жило племя энотров, а теперь их потомки взяли имя италийцев – мы направлялись туда, когда нас застигла буря и вынесла кого куда, на скалы и отмели. Лишь немногим удалось спастись. Что за варварские нравы царят в этой стране, если попавшим в беду морякам не дают пристать к берегу, угрожают сжечь корабли и грозятся убить? Если тут презирают людей и не боятся оружия, то пусть хотя бы вспомнят о бессмертных богах, которые по делам воздают за честь и бесчестье!

Нашим царём, – продолжал Илионей, – был Эней, а о его благочестии, справедливости и отваге ходят легенды. Если судьба пощадила его и он жив, то нам бояться нечего. Да и ты не будешь раскаиваться, если поможешь нам в беде. Пусть лишь нам будет позволено привести в гавань разбитые бурей корабли, взять брёвна в лесу, починить суда и вытесать новые вёсла, – и мы тут же направим свой путь в Лаций. Но если наш предводитель, наш отец лежит бездыханный на дне моря, тогда мы отправимся на Сицилию. Её царь Акаст – наш родственник, троянец, мы будем искать убежища у него.

Илионей умолк, и по толпе пронёсся беспокойный ропот. Дидона же со скромным достоинством отвечала тевкру:

– Отбрось страх и забудь заботы. Наше царство молодо, и нам со всех сторон грозят опасности – лишь это оправдывает то, с какой бдительностью мои стражи берегут наши границы. Кто же не слыхал о горестной судьбе Трои, о великой войне и об отважных энеадах! Нет, наши души ещё не настолько черны, солнце ещё ярко светит над Карфагеном. Куда бы вы ни направлялись – в Италию, к благодатным нивам Сатурна, или на Сицилию, к горе Эрикс, в царство Акаста, – я отпущу вас невредимыми и помогу, дав в дорогу все нужные припасы. Но если вы захотите остаться здесь и строить город вместе со мной, то моё царство станет вашим. Приводите корабли сюда – тирийцы и троянцы всегда будут равны как братья в моих глазах. Ах, если бы и ваш царь Эней оказался здесь, принесённый тем же ураганом! Я отправлю людей во все стороны своей страны, чтобы искать его – как знать, может быть, он блуждает в лесах неподалёку.

Ахат с Энеем услышали слова Дидоны, и сердца их наполнились радостью и надеждой.

– Что скажешь, сын богини? – сказал Ахат. – Видишь, мы в безопасности, и наши товарищи здесь. Уцелели все корабли, кроме одного – мы сами видели, как он тонул. А в остальном предсказание Венеры сбылось!

Не успел он договорить, как покров невидимости, скрывавший друзей, рассеялся, и Эней явился собравшимся. От него исходило сияние, лицом и фигурой он был похож на бога – сама Венера даровала блеск его волосам, очарование юности лицу и радостное сияние глазам. Так искусный мастер до блеска полирует слоновую кость и оправляет в золото белоснежный паросский мрамор. Обращаясь к царице и ко всему народу, он сказал:

– Эней здесь! Тот, кого вы ищете, спасён из бурного Ливийского моря и теперь перед вами! Царица, ты одна снизошла к бедам несчастных троянцев, ты одна тронута нашей судьбой – судьбой беглецов, чудом уцелевших в жестоких битвах с данайцами, лишённых всего, скитающихся по морям и землям. И ты принимаешь нас в своём царстве! Нам не хватит ни слов, чтобы выразить свою благодарность, ни сил, чтобы отплатить добром за добро, – даже если бы все рассеянные по свету тевкры собрались бы вместе для этого. Но если в небесах чтут благочестие и если есть в мире справедливость, то боги воздадут тебе за твои благодеяния! Счастлив век, породивший такую дочь! И будут вовек славны твои родители! Покуда реки не повернут вспять, покуда не упадут горы и не затмятся светила – имя твоё будет греметь по всему свету, и мы будем славить его, куда бы ни занесла нас судьба!

Эней бросился обнять друзей – Сергеста, Илионея, Гиаса, Клоанта и других.

Дидона, поражённая явлением Энея и тронутая его тяжкой судьбой, воскликнула:

– Что за злой рок гонит тебя, какая судьба принесла к этим берегам! Эней, сын Анхиза, рождённый на берегах бурного Симоента самой Венерой! Я была ещё маленькой, когда к отцу явился Тевкр Теламонид, брат Аякса, изгнанный с Саламина своим отцом за то, что не сумел уберечь брата от смерти. Тогда мой отец дал ему землю на только что завоёванном Кипре. С тех пор я наслышана о бедах Трои, о тебе и о царях Греции. Тевкр был греком и врагом Илиона, но и он говорил о троянцах с уважением и даже похвалялся, будто сам произошёл от троянских предков и потому носит их имя. Что ж, позволь мне пригласить тебя и твоих спутников в свой дом. Я сама такая же беглянка, как и вы, мне пришлось много скитаться, прежде чем судьба дала мне покой на этих берегах. Мне знакомо горе, и оно учит помогать чужой беде.

Дидона пригласила Энея с друзьями в свой дворец, а в храме приказала принести благодарственные жертвы. К берегу, где пристали троянские корабли, по её приказу отправили двадцать быков, сотню ягнят и овец, сотню жирных поросят и вино.

А во дворце уже кипели приготовления к роскошному пиру. Коврами, расшитыми пурпуром, застлали полы, поставили на столы серебряную посуду и золотые кубки с чеканкой, изображающей славные деяния предков, их битвы и победы.

Пока шли эти приготовления, Эней отправил Ахата к берегу, чтобы тот привёл Аскания: отцовское сердце истосковалось по сыну. Кроме того, он велел принести с кораблей сокровища, которые удалось спасти из гибнущей Трои и которые он предназначил в дар царице Карфагена, – расшитый золотом плащ и шафрановое покрывало с узором из листьев аканта. Их когда-то Леда подарила Елене, которая забрала их с собой, когда бежала из Спарты в Трою. Ещё жезл, принадлежавший старшей дочери Приама, и жемчужное ожерелье с золотым венцом, украшенным драгоценными камнями.

Ахат поспешил к берегу, а Венера уже замыслила новую хитрость. Ибо она опасалась тирийцев, известных своим двоедушием, и знала, что Юнона, покровительница Карфагена, всё ещё лелеет свою злобу к троянцам и не отказалась от мести. Венера решила подменить Аскания Купидоном, принявшим его облик, – чтобы он, передавая Дидоне богатые дары, воспламенил её сердце любовью. Она сказала Купидону:

– Мой божественный сын, в тебе одном моя мощь и моя власть. Ты один не боишься гнева Юпитера, и мне нужна твоя помощь. Ты знаешь о несчастной судьбе своего брата Энея. Много лет он скитается по морям, гонимый злобой Юноны. Ты сам вместе со мной плакал над его страданиями. Дидона хочет удержать его у себя, говорит льстивые слова, но моё сердце неспокойно. Я боюсь гостеприимства города Юноны – как знать, чем оно обернётся? Ведь злопамятная богиня не упустит случая отомстить.

Вот что она повелела сделать Купидону:

– Чтобы предупредить козни Юноны, нам надо внушить Дидоне любовь к Энею, тогда уже никто из бессмертных не сможет изменить её чувства. Вот что я придумала. Царевич Асканий сейчас спешит с берега на зов отца с дарами для царицы. Я нашлю на мальчика сон, унесу его к себе на родину, на Киферу, или к себе домой, в убежище на кипрской горе Идалион. А ты на одну ночь примешь его облик – тебе это несложно, ведь ты и сам мальчик, – и как только Дидона посреди пира посадит тебя на колени и станет целовать, ты тайком вольёшь в нее пламя любви, незаметно отравишь её сердце страстью.

Купидон, известный своей мальчишеской любовью к проказам, без раздумий согласился. Сняв крылья, он принял облик сына Энея и, подражая его походке, отправился во дворец. А Аскания Венера погрузила в сладкую дремоту, взяла на руки и унесла прочь, на Кипр, где он мирно заснул в тени высоких деревьев, овеваемый ароматом душистого майорана.

Купидон же в самом прекрасном расположении духа шагал во дворец вслед за Ахатом и нёс дары для Дидоны. Они пришли как раз вовремя, к началу пира. Дидона заняла место во главе стола на своём царском золотом ложе, убранном коврами. На пурпурных покрывалах рядом с ней возлежал Эней и по сторонам от них другие троянцы. Слуги подали воду для умывания и мягкие полотенца. Пятьдесят рабынь принесли в пиршественный зал угощения и зажгли благовония. Сто рабынь и столько же рабов расставили по столам блюда и чаши. На украшенных резными узорами ложах лежали многочисленные гости. Все дивились богатым дарам, разглядывали золотой плащ и шафрановое покрывало, смотрели на Энея и его мнимого сына. Пристальнее всех смотрела и никак не могла насмотреться несчастная царица: она уже была обречена. Купидон некоторое время был с Энеем и обнимал его за шею, только чтобы насытить отцовскую любовь, а потом поспешил на руки к царице. Та прижимала к себе чудесного мальчика и ласкала его, не зная, что на коленях её могущественный и безжалостный бог. Он же, помня наказ матери, незаметно насылал на неё свои чары, чтобы она забыла о погибшем муже и её сердце освободилось для новой любви.

И вот пир окончен. Рабы проворно унесли столы и принесли крате́ры – большие чаши для смешивания вина. Кубки наполнялись до краёв, шум голосов разносился по чертогам, повсюду были слышны радостные восклицания. С золотых потолков свисали лампады и наполняли залу светом, разгоняя ночую тьму. Царица велела подать золотую чашу, украшенную драгоценными камнями, которая принадлежала ещё её отцу, и наполнила её вином, не разбавляя. Гости умолкли.

– О Юпитер, – сказала она, – ты сам установил законы гостеприимства! Сделай же так, чтобы этот день принёс радость и троянцам, и тирийцам! Пусть память об этом дне сохранят потомки! О благая Юнона и ты, Вакх, отец вина, пребудьте сегодня с нами! Вы же, мои гости, наслаждайтесь пиром!

Она выпила из золотой чаши, её наполнили снова, вслед за ней выпил её военачальник, а за ним и остальные знатные гости. Взял в руки золотую кифару Иопад, который учился игре у самого великого Атланта. Он пел о ходе Луны и Солнца, о происхождении людского рода и о появлении животных, о том, откуда взялись дождь и звёзды. О созвездиях Гиад, о звезде Арктур, о Большой и Малой Медведицах, а также о том, почему так короток зимний день и почему не спешит опуститься на землю летняя ночь. Тирийцы и тевкры рукоплескали Иопаду.

Так, среди шумных гостей, коротая ночь в беседах, несчастная царица Карфагена долго впитывала яд Купидона. Она расспрашивала Энея о Приаме и о Гекторе, какие доспехи носил Мемнон, что за кони были у Диомеда и каков был Ахилл.

– Но, – сказала она, – расскажи нам по порядку о злодеяниях данайцев, о бедах твоего народа и обо всём, что с вами приключилось. Ведь уже седьмой год вы скитаетесь по бескрайним морям и по всем концам земли.

Гости смолкли и приготовились слушать. Приподнявшись на своём ложе, Эней проговорил:

– Царица, ты просишь меня воскресить в памяти те ужасные дни. Невозможно без слёз вспомнить о былом величии царства Приама! Несчастная судьба судила мне собственными глазами видеть, как, сокрушённая коварством данайцев, Троя пала. Кто мог бы сдержать слёзы, рассказывая об этом, – будь он даже воином из стана Ахилла с Улиссом? Росистая ночь покидает землю, звёзды гаснут на небосводе и зовут ко сну, да и сама душа моя бежит памяти о тех ужасных событиях. Но если так сильно ваше желание услышать короткий рассказ о последних днях Трои, я начну.

Мы разбили данайцев в битвах, и удача отвернулась от них. После многолетней осады их вожди сделали вид, будто собираются покинуть наши берега, и стали строить исполинского деревянного коня. Конь был прекрасен – сама Паллада своим искусством помогала обшивать его бока резной елью. Они распустили слух, будто строят его во исполнение обета, данного богине, но это была ложь – в его деревянной утробе они спрятали избранных по жребию воинов, снаряжённых и вооружённых до зубов.

Есть недалеко от Трои остров Тенедос; до войны то был богатый и изобильный край, а теперь там лишь пустынные берега и одичалая бухта – в неё-то враг и отвёл свои корабли, а мы, не веря своему счастью, решили, будто он ушёл в Микены! Радостно распахнув ворота, мы высыпали за стены поглядеть на брошенный лагерь и не могли нарадоваться. Вот здесь была стоянка долопов, тут со своим войском стоял Ахилл, здесь – вражеский флот, а там шли кровопролитные битвы. Но больше всего все удивлялись громадному коню – погибельному дару. Тимет, из злого ли умысла, или по наивности, предложил забрать коня в город. Капис и другие, поосмотрительнее и поосторожнее, предлагали сбросить коня в море, сжечь его или по крайней мере пробить его бока и посмотреть, что у него внутри. Начался спор.

Тогда с крепостного холма спустился в сопровождении толпы горожан жрец Нептуна Лаокоон. Он прокричал нам:

– Несчастные, вы обезумели! Поверили, что враг отплыл? Что данайцы могут обойтись без всякого обмана? Или вы не знаете хитрого Улисса? Либо в этих досках спрятаны ахейцы, либо они построили этого коня, чтобы с высоты наблюдать за нашими домами, – не верьте коню, тевкры, в нём обман и предательство! Чем бы ни был этот дар, бойтесь данайцев, дары приносящих!

Проговорив это, он со всех сил метнул в коня своё тяжёлое копьё – и когда оно впилось в деревянный бок, задрожав, то породило глухой гул в его внутренности. Если бы не воля богов и не ослепление нашего разума, мы бы взломали аргосский тайник, Троя не пала бы, и крепость Приама до сих пор гордо стояла бы на холме.

Вдруг мы увидели, как толпа пастухов с криками ведёт к нам связанного юношу. Только много позже мы поняли, что он сдался им по собственной воле, подстроил собственное пленение, чтобы либо погибнуть от наших рук, либо преуспеть в коварстве и открыть Трою для ахейцев. А тогда мы поспешили к нему – всем не терпелось посмотреть на пленника и бросить ему в лицо насмешку. На какие только хитрости не способны данайцы! О царица, посуди сама об их коварстве!

Наш безоружный пленник стоял на виду у всей толпы, он медленно обвёл нас взглядом и начал говорить:

– О горе мне! Нет ни земли, ни моря, которые дали бы мне приют! Какая участь ожидает меня? Я отвергнут данайцами, нет мне больше места в их рядах – но вот и дарданцы исполнены гневом, жаждут моей крови и требуют казнить меня!

Мы были тронуты слезами юноши и попросили его рассказать, кто он, откуда, какие вести принёс нам и что толкнуло его сдаться в плен.

Обратясь к Приаму, он начал так:

– Тебе, царь, я открою всю правду, ничего не утаив! Да, я грек из Аргоса и сразу признаюсь в этом – ибо если судьба судила мне стать несчастливым, то сделать меня бесчестным лжецом не в силах даже она! Верно, ты слыхал о Паламеде, сыне Бела, славном и мудром воине, которого подлые пеласги облыжно обвинили в измене за то, что он призывал прекратить войну. Моё имя Синон, и я был ему родственник. Наш род небогат, но пока Паламед был жив, мы пользовались пусть малыми, а всё же славой и почётом. Когда же коварный Одиссей сжил со света нашего покровителя – вам, троянцы, известна эта печальная история, – в сердце моём поселилось горе и разум мой омрачила скорбь. Питая гнев за безвинно казнённого Паламеда, я не смолчал и во всеуслышание грозился отомстить за родственника, если только боги судят мне возвратиться в Аргос живым. Эти мои безрассудные речи вызвали злобу Улисса. С той поры он стал искать случая извести меня и не успокоился, пока вместе с Калхантом…

Тут Синон остановился и воскликнул:

– Но что толку ворошить прошлое? Зачем медлить? Ведь ахейцы все на одно лицо для вас и все до единого враги. Довольно вы узнали обо мне, а посему – приступайте к казни! Одиссей жаждет этого, и Атриды щедро заплатят вам за мою смерть!

Но мы хотели узнать больше о судьбе несчастного и, не заподозрив обмана, просили его продолжать. Дрожа от притворного страха, пленник продолжил:

– Все чаще данайцы, устав от многолетней войны, стали задумываться о том, чтобы отступиться от Трои и вернуться домой. О, если бы мы так и сделали! Но свирепый Австр и бушующие в эфире грозы мешали нам покинуть пергамские берега. Даже после того, как мы воздвигли здесь исполинского коня, бури не прекратились, а только, наоборот, обрушились на море с новыми силами. Тогда мы послали Эврипила вопросить оракула, как нам быть, и ответ Феба был печален.

«За то, чтобы смирить ветры и благополучно отплыть к берегам Трои, вам пришлось заплатить кровью невинной девы. Кровью же должны вы заплатить и за возвращение, принеся в жертву бессмертным богам юношу из своих рядов».

Едва прозвучал ответ оракула, по нашим рядам прошёл трепет и у каждого воина замерло в груди сердце. Кто обречён на смерть? Кого из нас выбрал Аполлон? Все молчали, и тогда Одиссей выволок на середину круга Калханта, пророка богов, громким голосом требуя, чтобы тот назвал имя назначенного на жертву. О, коварный итакиец уже тогда готовил свою месть!

Десять дней Калхант оставался нем и скрывался, чтобы своими словами не обречь никого на смерть. Наконец он прервал своё молчание, но к этому времени меж ним и Улиссом уже был уговор – и понуждаемый его криками, как бы против своей воли, он указал на меня!

Тогда войско успокоилось. Ведь когда смерть грозит каждому, все трепещут от страха, но, когда жертва назначена, каждый утешается тем, что жребий выпал не ему. Меня стали готовить к обряду: будто жертвенному быку, посыпали голову мукой пополам с солью и обернули её тугими повязками.

Признаюсь вам, что я вырвался, порвал путы и убежал. Я прятался от смерти в густых тростниках и на болотных озёрах, ожидая, пока, подняв тугие паруса, ахейцы покинут берег, надеясь, что боги всё же позволят им сделать это.

Что ж, теперь у меня больше нет надежды ни увидеть родину, ни обнять родного отца, ни приласкать своих малюток сыновей. С ужасом думаю я о том, что, желая отомстить за моё бегство, ахейцы выместят на них свою злобу и предадут их смерти.

О великий царь, именем бессмертных богов, которым известна вся правда, именем самой верности, если только среди смертных ещё не забыта верность, я молю тебя сжалиться над несчастным. Сжалься над безвинным, кому суждено было вынести столько тяжёлых бед!

Не в силах вынести слёз хитреца, мы даровали ему жизнь. Сам Приам повелел развязать ему руки и ласково сказал:

– Забудь греков, которых ты покинул, и вместе с ними все свои невзгоды, отныне ты будешь гражданином Трои. А теперь поведай нам всю правду о стоящем здесь исполинском коне – кто и для чего воздвиг его здесь? Орудие ли он войны или подношение богам?

Синон, исполненный коварства, воздел освобождённые от пут руки к небесам и сказал так:

– Клянусь сиянием всевидящих звёзд, клянусь ножом и алтарём, которых избег я, клянусь жертвенными повязками, которые надели на меня, чтобы вести на заклание, нет для меня греха в том, чтобы отречься от сородичей, нет бесчестья в том, чтобы порвать узы, связывающие меня с родиной! Закон отчизны более не властен надо мной, и тайны греков более не мои тайны! Лишь ты, устоявшая Троя, храни верность своим обетам, а я щедро отплачу тебе, открыв всю правду!

Залогом победы, – сказал Синон, – всегда была для греков благосклонность Паллады. Но после того как Диомед с Улиссом – вот злодей из злодеев! – с оружием вошли под своды её храма, чтобы выкрасть священный Палладиум, лишили жизни хранителя храма и дерзнули окровавленными руками коснуться девственных повязок богини, гнев Афины обратился на греков, и тотчас счастье наше ушло, надежда стала покидать нас, и силы пошли на убыль. Гнев богини был явлен нам воочию – когда священную статую принесли в лагерь, глаза её сверкали грозным пламенем, на теле проступал солёный пот, и, к нашему ужасу, статуя, как была, вместе со щитом и копьём, три раза подпрыгнула на месте.

Синон продолжал:

– Прорицатель Калхант так трактовал знамения: ахейцы должны немедля бежать морем, ибо аргосские копья бессильны до тех пор, пока, вернувшись в Аргос, они не испросят новых благоприятных знамений. Вот зачем греки спешат в родные Микены – вернуть себе милость богов и с новыми силами обрушиться на Трою.

И Калхант же, – сказал пленник, – повелел построить этого коня во славу Паллады, чтобы искупить нанесённое ей оскорбление. Он повелел сделать его таким огромным, чтобы ваш народ не мог, внеся его в ворота, забрать себе, ибо, стоя в стенах города, конь охранял бы его своей священной силой. Ведь если вы своими руками оскорбите приношение Минерве, страшные кары обрушит она на Трою – о, пусть они обрушатся на врагов ваших! – но если вы внесёте его в город, то удел, когда-то предречённый грекам, достанется вашим потомкам, Троя сама пойдёт войной на Пелопоннес и сокрушит его!

И мы поверили лживым клятвам вероломного Синона. Нас не сломили ни десять лет осады, ни мощь Ахилла с Диомедом – но мы угодили в расставленную данайцами западню.

Новое знамение, страшнее и ужаснее прежних, явилось нам. В то время Лаокоон, жрец Нептуна, готовил перед алтарём в жертву богу быка. Тогда мы увидели, как по глади морских вод, от острова Тенедос, изгибая кольцами мощные тела, плывут две исполинские змеи. Приподняв над волнами головы с кровавыми гребнями и влача за собой громадные хвосты, вспенивая воду, извиваясь, они двигались к берегу. Солёный простор стонал под их тяжёлыми телами. Вот они выползли на берег, глаза их были полны кровью и огнём, и раздвоенные языки облизывали жуткие свистящие пасти. Побледнев от страха, мы разбежались. Но змеи стремились прямо к Лаокоону – первыми они схватили двух его сыновей. Сдавив их в страшных объятиях, они стали душить не успевшие окрепнуть тела, кусать и разрывать зубами нежную плоть. Отец поспешил на помощь, потрясая копьём, но морские гады кинулись на него и огромным двойным кольцом оплели его тело и горло, поднявшись над ним своими чешуйчатыми шеями. Тщетно пытался он руками разорвать живые путы, яд и чёрная кровь заливали ему глаза. Страшный вопль, слышный и небесам, издал перед смертью несчастный, и крик его слился с рёвом жертвенного быка, силящегося вытряхнуть из наполовину пробитой головы топор жреца. Наконец бык освободился и убежал прочь, а оба морских дракона, оставив бездыханные тела, в тишине ускользнули к храму грозной Паллады, чтобы там укрыться под её священным щитом.

Ужас объял нас тогда, все говорили, что Лаокоон поплатился за то, что посмел нечестивым своим копьём поразить тело коня и осквернить заповедный дуб. Стали кричать, что нужно немедленно ввести священный символ в город и молить богиню о прощении. Мы пробили в городской стене брешь, открыли широкий проход и, принеся катки, обвив исполинскую шею верёвками, стали тянуть коня в город. Полный вражьим оружием, конь двигался тяжело, но мы упорно тянули. Юные девы и мальчики вкруг нас пели гимны и ликовали, когда конь приближался к стенам. Трижды, задевая за порог, конь вставал, и внутри него лязгало оружие, но в ослеплении нашего разума мы ничего не замечали и продолжали тянуть. Себе на горе поставили мы роковую громаду посреди священной нашей твердыни. Предрекая нашу судьбу, голосила Кассандра, но её пророчествам мы не верили и раньше – такова была воля богов. В тот день, день, которому суждено было стать для нас последним, мы украшали наши храмы цветами и зелёной листвой, будто в праздник!

Зашло солнце, опустилась ночь, окутав мраком и землю, и море, чтобы скрыть злодеяния данайцев. Уставшие после долгого дня, мы разбрелись по домам и уснули. Тогда корабли аргивян, построившись фалангой, в тишине отплыли от Тенедоса и в неверном свете луны вновь двинулись к знакомому берегу. На царском корабле взметнулось пламя – то был условный знак, и по нему Синон, хранимый враждебной волей богов, откинул сосновый запор и открыл деревянную утробу, выпуская наружу скрытых в ней воинов. Вышли наружу храбрый Фессандр и свирепые Сфенел с Улиссом. Скользнув по канату, спустились Фоант с Акамантом, и сын Ахилла Неоптолем, и врачеватель Махаон, а за ними царь Менелай и, наконец, сам строитель коня Эпей. Напав на одурманенных вином и сморённых сном стражей, они отворили ворота и впустили в город высадившийся с кораблей отряд.

В этот час, о царица, в час, когда первый сон, подарок богов, нисходит на усталых людей, принося им отдых, – в этот час явился мне во сне Гектор. Он был печален и лил слёзы. Как в тот день, когда Ахилл влачил его тело вслед за своей колесницей, он был весь чёрен от крови и пыли, и на стопах его вспухали раны, через которые были продеты ремни. О, как он был не похож на того гордого Гектора, который когда-то вернулся из битвы в доспехах Ахилла, снятых с Патрокла! Или когда он сжёг данайские суда фригийским огнём! Борода его была в грязи, волосы слиплись от крови, на груди его кровоточили раны, которые получил он у родных стен. Мне снилось, что я плачу и говорю ему:

– О свет Дардании! О надежда тевкров! Почему ты медлил? Откуда пришёл ты? И почему ты являешься теперь, когда мы уже похоронили столько твоих родных, а народ и город претерпели столько трудов и бед? Зачем так мрачен твой лик, чем опечален ты? Почему я вижу тебя, покрытого ужасными ранами?

Но Гектор не хотел терять времени, отвечая на мои праздные вопросы. Тяжело вздохнув, он издал глухой стон и промолвил:

– Сын богини, спасайся! Беги из огня, ибо враг уже овладел стенами, и прекрасная Троя рушится. Твой долг Приаму и родине отдан. Только моей десницей мог бы быть спасён Пергам, но ты не силах спасти твердыню. Троя вручает тебе своих пенатов и все святыни – возьми их, чтобы найти для них новые стены. Ибо тебе суждено, обойдя моря и земли, воздвигнуть новый великий город.

И я увидел, как с этими словами он протягивает мне вечный огонь из храма Весты, статую богини и её священные повязки.

В то время город огласился воплями скорби. Дом моего отца Анхиза стоял в стороне, окружённый густыми зарослями, но и до него донеслись уже и лязг мечей, и крики умирающих. Мгновенно поднявшись с ложа, я взбежал на крышу и стоял там, вслушиваясь в ужасные звуки. Так, когда стремительным огнём вдруг занимаются поля или бурный поток уничтожает вспаханную быками пашню, губя плоды усердных трудов, изумлённый земледелец стоит на вершине скалы, не веря своим глазам и ушам. Только тут мне ясны стали козни данайцев, и истина открылась моему взору. Я видел, как, спалённый пожаром, рухнул дом Деифоба, рядом догорал дом его соседа Укалегона, и блеском отражённого пламени пылали воды Сигейской бухты. Отовсюду гремели тревожные трубы и слышались крики воинов. И хоть мало было пользы в моём мече, я всё же схватился за него, я жаждал найти соратников, чтобы, собрав отряд, занять Пергамскую крепость. Ярость и гнев омрачили мой разум, и более всего мне хотелось погибнуть с оружием в руках.

Тут я увидел, как к моему порогу с внуком на руках спешит старец Панф, жрец Аполлона. Я стал расспрашивать его обо всём, что происходит. Он отвечал мне так:

– Пришёл срок дарданскому царству, и настаёт его последний день! Велика была слава Илиона, Троянского царства и тевкров, но днесь всё забирает у нас жестокий Юпитер и отдаёт врагам! Посреди крепости исполинский конь выпускает одного за другим аргивян во всеоружии. Ликуя, поджигает один за другим дома Синон-победитель. Тьмы данайцев отряд за отрядом входят в Трою и занимают тесные улицы, выставив копья и сверкая обнажёнными клинками. Лишь у самых ворот немногие стражи ещё противятся натиску, но тщетны их слепые усилия!

Я слушал Панфа, мрачная богиня мщения овладевала мной, и я ринулся туда, куда она звала меня, – в огонь, на шум оружия, к поднимающимся до неба воплям. При свете луны я встретил отважных Рифея, Эпита, Гипанида и Диманта. Они искали меня, чтобы примкнуть ко мне и сражаться со мной вместе. Был там и Кореб, сын Мигдона. Безрассудно полюбив Кассандру, он лишь недавно явился к нам, чтобы присоединиться к Приаму и фригийцам, и не пожелал внимать пророчествам своей исступлённой невесты.

Увидев соратников, я сказал им:

– О юноши, ваши сердца пылают напрасной храбростью! Вы готовы идти на битву бок о бок с тем, кто уже решился на всё, но исход известен вам заранее! Боги, чьей волей стояла наша держава, покинули свои алтари и храмы и оставили нас! Что ж, если так, пусть мы погибнем в бою, но будем защищать пылающий город! Для побеждённых есть одно спасение – не думать о спасении!

Я зажёг их сердца яростью, и словно стая хищных волков, гонимых неутолимым голодом, пока щенки ждут их в своих норах, мы двинулись вперёд по тёмным улицам прямо в центр Трои – навстречу верной гибели, сквозь лес вражеских копий. Кто сможет рассказать об ужасах той ночи? Найдётся ли у смертного достаточно слёз, чтобы оплакать страдания тевкров? Древний град рушился на наших глазах. По улицам, в домах и в дверях храмов лежали груды бездыханных тел – вперемежку побеждённых и победителей. Всюду мы видели смерть, ужас и скорбь – мир не видел ещё подобной кровавой резни!

Первым, кого мы встретили, был Андрогей со своим отрядом. Обознавшись, он принял нас за своих соратников и обратился к нам с приветственными словами:

– Торопитесь, друзья! Пока вы медлите в праздности, пылающий Пергам разносят без вас! Трою уже грабят, а вы только сейчас спускаетесь с кораблей!

Так он сказал, но не услышал в ответ ни радостных криков, ни ободряющих речей – и тогда он понял, что стоит, окружённый врагами. Он тотчас отпрянул в изумлении, будто тот, кто в колючем терновнике нечаянно потревожил змею и бежит прочь при виде свирепого гада, поднявшего свою раздувающуюся шею. Обуянный страхом, Андрогей стал отступать, но мы шли на него сомкнутыми рядами, и Фортуна была на нашей стороне: мы смяли врага и напоили свои клинки горячей кровью. Тогда, ободрённый мимолётным успехом, воспрял духом Кореб и сказал нам:

– Друзья, сама Фортуна указывает нам путь к спасению, последуем же за ней! Обменяем наши щиты на щиты поверженных врагов и приладим к нашим доспехам данайские знаки! В битве с врагом хитрость нужна так же, как и храбрость. Недруг сам даёт нам оружие против него!

Сказав это, он надел косматый шлем поверженного Андрогея, взял его щит и аргосский клинок. То же сделали Рифей, Димант и другие юноши. И пусть боги не благоволили нам, но мы рыскали по тёмным улицам в поисках врагов, смешивались с их толпами, и многих данайцев в ту ночь мы отправили в мрачную обитель Орка. Враг в постыдном смятении бежал от нас – кто стремился обратно к кораблям, на безопасный берег, а кто спешил снова укрыться в деревянной утробе исполинского коня.

Но что значат доблесть и отвага, если против тебя сами боги!

Вдруг мы увидели, как из храма Минервы греки тащат Кассандру, царскую дочь. Глаза её в мольбе были подняты к небу, руки связаны, и на плечи падали распущенные волосы. Кореб не мог вынести этого зрелища – разъярившись, он бросился на верную погибель прямо в гущу врагов. Сомкнутым строем двинулись мы вслед за ним. Тогда греки с высокой крыши храма стали осыпать нас копьями, и началась страшная бойня: сражённые копьями, один за другим падали на землю и тевкры, и данайцы, ведь на нас были их доспехи и шлемы. На крики сбежалось ещё больше врагов. Спеша защитить добычу, отбить обратно царскую дочь, примчались Агамемнон, Менелай и Аякс, ведущий за собой грозное войско долопов. Так, когда начинают спорить друг с другом встречные ветры, Нот с Зефиром и Эвр, что гонит коней Зари, начинается буря, и стонут леса, и старец Нерей своим трезубцем до глубин вспенивает морские волны. Даже те греки, которых в непроглядной тьме нам удалось перед тем разогнать и рассеять по городу, ободрённые, снова сбегались со всех сторон, но наши подложные щиты и доспехи более не могли их обмануть, они узнавали нас по выговору.

Враг задавил нас числом. Первым, прямо у подножия алтаря копьеносной богини, сражённый рукой Пенелея, пал Кореб. Пал и Рифей, что слыл справедливейшим из тевкров – увы, боги не были к нему справедливы! Пали Гипанид и Димант – их в неразберихе битвы поразили свои же, троянцы. Панфа, жреца, не спасли ни его благочестие, ни священные повязки Аполлона.

Слушай же, царица! Пламя, в котором погибла Троя, и пепел её пожарища да будут мне свидетелями – я не бежал от данайских копий, не искал спасения от грозной участи и готов был пасть вместе с другими, но рок не судил мне погибели, готовя мне иную участь. Вместе с престарелым Ифитом и Пелием, который истекал от раны, нанесённой Улиссом, мы вырвались из кольца врагов и устремились к дому Приама, куда влекли нас новые крики и шум битвы.

У царского чертога шёл такой бой, будто больше нигде уже не осталось греков и все они, никем более не сдерживаемые, стеклись сюда. Одни рвались в двери, прикрывая головы щитами, другие по приставным лестницам взбирались всё выше, уже хватаясь руками за кровлю. Защитники рушили на них сверху черепицу, в последний свой час надеясь хоть таким оружием защититься от неминуемой смерти. Кто вырывал со своих мест тяжёлые золочёные балки и катил их на головы врага, а кто стоял, обнаживши мечи, в дверях, готовясь принять последний бой. Мы воспряли духом и поспешили к царским чертогам, чтобы влиться в ряды защитников.

Позади дворца был потайной ход, который вёл через все покои Приама. По нему когда-то Андромаха, несчастная мать, любила ходить в одиночестве, когда на руках носила к деду младенца Астианакта. Я проник во дворец через этот ход и взбежал на крышу, откуда тевкры метали вниз копья, не причинявшие врагу никакого вреда. С краю дворца была пристроена башня, поднимавшаяся до звёзд, – с неё мы когда-то обозревали всю Трою, наблюдали за данайскими кораблями и за их лагерем на берегу. Мы обступили эту башню, железными орудиями расшатали её основание и с грохотом обрушили на вражеский строй, похоронив под обломками множество греков, но те подступали всё новыми и новыми колоннами, щитами защищаясь от града камней и копий.

Внизу, на пороге царского дворца, ярился Пирр, сын Ахилла, Неоптолем – ещё одно его имя. Доспех его ярко сверкал медью в свете пожара. Так весной, напитавшись ядовитыми травами, выползает из-под земли, где держали её холода, змейка, когда она сбросила старую кожу и блестит новой, и изгибает скользкую спину, и поднимает голову к жаркому солнцу, и в пасти её дрожит раздвоенное жало. Рядом с ним бились великан Перифант, и Автомедонт, возница Ахилла, и с ними всё громадное войско, которое привёл с собой со Скироса Пирр. Все они, обступив дворец, метали на крышу зажжённые факелы и рвались в двери.

Сам Пирр громадным топором рубил обитые медью доски и прорубил дверь насквозь – будто раскрытой пастью зияла прореха, и сквозь неё греки уже видели внутренние покои, палаты наших древних царей, а в них – людей с оружием, стоявших в обороне.

Дворец полнился смятением и горестными криками, по гулким чертогам разносились женские вопли. Объятые ужасом, бродили по комнатам матери и жёны, своими руками держа двери и покрывая их поцелуями. Но натиском и яростью Пирр был подобен своему отцу – любые запоры и стражи были бессильны перед ним. Когда ворота дворца снесли тараном и дверь упала, сорвавшись с шипов, ничто более не могло удержать данайцев – они вломились внутрь, раскидав защитников, и разлились по дворцу, словно вода. В бешеном пенном потоке волн, бурным натиском прорвавшем плотину и заливающем луга и нивы, уносящем скот прочь вместе со стойлами, было бы меньше силы. Я сам видел разъярённого Пирра и обоих Атридов, видел Гекубу в окружении ста дочерей и невесток, и старика Приама, когда он своей кровью заливал алтарь со священным огнём. Полсотни брачных покоев, что были надеждой на обильное потомство, двери, украшенные трофейными щитами и варварским золотом, – всё было разрушено, и лишь то немногое, что пощадило всепожирающее пламя, досталось данайцам.

Но ты, о царица, спросишь о Приаме, какова была его участь? Видя, что в его разрушенный город входит враг, что врата царских палат взломаны и что его собственный дворец занимают данайцы, старец, давно уже отвыкший от битв, облачил своё бессильное тело в доспехи, взял дрожащими руками меч и в поисках смерти устремился к вражьим полчищам.

Во внутреннем дворе дворца, в самом его сердце, под открытым небом стоял большой алтарь, и над ним рос старый густой лавр, укрывая своей тенью и алтарь, и пенатов. Там в тщетной надежде спастись жались друг к другу и обнимали статуи богов Гекуба с дочерьми – будто белые голубки, трепещущие при приближении чёрной бури. Увидев мужа в доспехе, который был бы уместен лишь на юноше, Гекуба сказала:

– Бедный Приам, что за фантазия заставила тебя взять оружие? Куда идёшь ты? Нет, такое подкрепление не спасёт нас, и не таких воинов требует время! Даже если бы здесь был мой Гектор!.. Иди же сюда, и либо этот жертвенник защитит нас своей святостью, либо мы погибнем вместе!

Сказав так, Гекуба привлекла к себе старца и усадила его рядом с собой.

И случилось так, что в ту же минуту, ускользнув от резни, учинённой Пирром, во дворе появился Приамов сын Полит. Раненый, он летел между вражеских копий по колоннадам, по опустевшим залам, а за ним, разъярённый уже пролитой кровью, нёсся Пирр, и казалось, вот-вот или схватит его, или настигнет копьём. Полит же, истекая кровью, добежал до отца с матерью, упал перед ними наземь и испустил дух у них на глазах. Тогда Приам, хотя смерть уже занесла над ним свою руку, поднялся и в гневе так обратился к Пирру:

– За твоё чёрное злодейство и за преступную дерзость да покарают тебя боги! О, если только справедливые небеса ещё карают преступивших их законы, они достойно отплатят тебе за то, что заставил отца быть свидетелем гибели сына, за то, что запятнал взор старика этим страшным зрелищем. Не таков был Пелид! Тот преклонил слух к слезам молящего и не попрал чести, когда отдал своему врагу тело его сына для погребения, а после отпустил невредимого восвояси. Нет, ты лжёшь, будто Ахилл был тебе отцом!

С этими словами старец занёс копьё в слабосильной руке и метнул его в Пирра, но оно лишь застряло в меди щита, не повредив его. Тогда Пирр так ответил царю:

– Так ступай вперёд и там, в царстве мёртвых, найди Ахилла и поведай ему о моём бесчестье, расскажи ему о выродке Неоптолеме!

Сказав так, он поволок Приама, чьи ноги скользили в крови сына, к алтарю. Левой рукой он держал его за волосы, правой же занёс меч и вонзил его в бок старику. Так скончался царь Трои, которому рок судил перед смертью видеть своё царство в огне и свою твердыню, твердыню грозного властителя Азии, повелителя земель и народов, – разрушенной, и бездыханное его тело, отделённое от головы, рухнуло на осиротевшую землю.

Я застыл в ужасе. В это мгновение мне вдруг представился образ моего собственного отца – ведь я только что был свидетелем того, как от страшного удара испустил дух такой же, как он, старик. Я вспомнил о своей супруге Креусе, представил, как враг рушит мой собственный дом и убивает младенца Юла. Я оглянулся кругом в поисках оставшихся воинов, но все уже покинули битву – кто трусливо попрыгал со стен и башен и убежал, а кто в отчаянии бросился в огонь. Я был один.

Так я брёл в одиночестве по пылающему городу, когда вдруг на пороге храма Весты заметил Елену, дочь Тиндара, – она пряталась в этом тёмном убежище, в тишине, но я увидел её в свете пожара. Та, что была рождена на гибель Трое, дрожа, пряталась у алтаря, страшась равно и того, что данайцы покарают её за измену, и того, что тевкры отомстят ей за сожжённый Пергам. В душе моей поднялся гнев, и я готов был уже перед смертью воздать ей за гибель отчизны.

«Значит, – думал я, – она невредимой вернётся в Микены, увидит родную Спарту, проедет в триумфе по улицам города, увидит своих сыновей и обнимет родителей, войдёт в свой дом в окружении толпы илионских рабов – и это тогда, когда Приам убит, когда Троя пылает и берега Азии залиты кровью! Так не бывать же тому! Пусть убийство женщины не прибавит мне славы – подвиг не из тех, которым можно похвалиться, – но как сладко будет покарать её за все преступления, стереть с лица земли эту скверну, утолить дух мщения и хоть немного отплатить за смерть близких!»

Такие мысли одолевали меня, ослеплённого гневом, когда вдруг перед моими глазами явилась мне мать – впервые в жизни так ясно, во всём величии небожительницы, блистая белоснежными одеждами, источая сияние, что разгоняло ночь вокруг неё. Она удержала мою руку и так сказала мне:

– К чему этот безудержный гнев? Зачем отдаёшься охватившей тебя страшной боли и позволяешь безумию завладеть тобой? Или тебе нет уже дела до своей семьи? Что же ты не узнаешь сперва, что с твоим стариком отцом? Жива ли ещё Креуса и юный Асканий? Ведь ты оставил их, а они уже окружены отрядами греков! И если бы не моя надёжная защита, быть им уже в огне или на копьях врагов.

Нет, – продолжала она, – не красота ненавистной тебе дочери Тиндара и не безрассудство Париса погубили Трою, но лишь беспощадная воля богов. Взгляни, сын мой, стоит мне снять пелену с твоих смертных очей и рассеять застилающий твой взор туман, и ты увидишь. Там, где громады башен повержены в прах, где глыба рушится на глыбу, где дым пожара мешается со столбами пыли – то Нептун своим трезубцем сам сотрясает камни, крушит город и с корнем вырывает из земли стены, которые когда-то сам же и воздвиг. Там, в Скейских воротах, сама Юнона, опоясанная мечом, полна ярости, кличет войска с кораблей. Вот на высоком холме заняла крепостную стену Паллада, сияет на её плече чудесная накидка – Эгида, и голова Медузы на её груди готова обратить врагов в камень. Сам Юпитер проходит между данайцами, укрепляя их боевой дух и возбуждая других богов против дарданцев. Спасайся бегством, сын мой! Покинь сражение и спеши к отчему дому, а я буду рядом с тобой, чтобы ты был в безопасности.

С этими словами она скрылась, и снова вокруг меня был непроглядный сумрак ночи, но я воочию видел во тьме грозные лики ополчившихся на Трою богов. Весь пылающий Илион целиком распростёрся предо мною – моя Троя повергалась в прах. Так с вершины горы, подрубленный беспощадным железом, падает старый ясень. Топоры земледельцев чередуют удары, всё учащая ритм, и до поры ствол стоит, всё больше раскачиваясь трепещущей кроной, но наконец, не в силах выдержать всё более глубоких ран, он отрывается от родного хребта и с тяжёлым стоном рушится в пропасть.

И я устремился вниз к старому дому отцов. Ведомый богиней, я невредимым миновал пожары, незамеченным прошёл между рыщущими по городу вражьими полчищами и оказался у родного порога. И тогда мой старик отец, тот, к кому более всех стремилась моя душа, тот, кого я хотел спасти, унести в горы, мой родитель упрямо сказал, что не желает принимать доли изгнанника и что если погибла Троя, то и ему подобает смерть.

– Вас, – сказал он, – ещё не тронула старость, ваши тела крепки и полны сил, вы и бегите! Что до меня, то если бы богам было угодно продлить мой срок на этой земле, они сохранили бы мне мой дом. Но раз уж довелось мне видеть падение отчизны, воочию зреть свой город в руках врагов, то пусть здесь я и лягу. Оставьте меня и бегите! Я же приму смерть от своей собственной руки или от руки врага, позарившегося на богатую добычу. Я не страшусь остаться без могилы! И так я зажился на белом свете, никому не нужный и презираемый богами с тех пор, как Громовержец отметил меня своей молнией!

Отец упрямо повторял это, и тогда я взмолился, а вместе со мной и Креуса, и Асканий, и все домочадцы, чтобы он не губил всех нас своим упорством, но он стоял на своём, отвергал все мольбы и не хотел отказаться от того, что замыслил.

Тогда я вновь решил устремиться в битву и найти в ней смерть – был ли у меня другой выбор?

– И ты мог подумать, – сказал я отцу, – что я и в самом деле убегу, оставив тебя здесь? Как только такие бесчестные слова могли слететь с твоих уст! Что ж, если богам угодно стереть с лица земли этот когда-то могучий город и если ты желаешь к гибели Трои прибавить гибель свою и всех своих потомков, то тут нет никаких препятствий – смерть сегодня широко раскрыла свои двери! Пирр зарезал сына на глазах отца, а потом разделался и с отцом, испачканным в крови сына, и всё это в мирном святилище – нет сегодня законов ни божеских, ни человеческих! О всеблагая мать! Так вот для чего ты провела меня сквозь пламя пожаров и через вражеские копья – чтобы в собственном доме я видел врага и чтобы на моих глазах приняли смерть и отец, и сын, и супруга, чтобы все пали здесь мёртвыми, заливая друг друга кровью! Что ж, несите мне мой меч! Ныне последний рассвет зовёт побеждённых!

Я вновь облачился в доспех, укрепил на левой руке щит и поспешил прочь, в битву, но на пороге меня удержала жена, упав передо мной на колени, протягивая ко мне младенца Юла:

– Если ты идёшь искать смерти, то возьми с собою и нас! Но если ты взял оружие, чтобы подарить нам надежду, то защити сначала свой дом, не покидай отца, сына и ту, которую до сегодняшнего дня ты звал супругою!

Так причитала и оглашала чертог стенаниями Креуса, когда чудо явилось нашим изумлённым взорам – вкруг головы младенца Юла ровным сиянием вдруг разлился свет, и мягкие волосы мальчика, не причиняя им никакого вреда, охватил яркий огонь. Мы в страхе кинулись заливать водой кудри ребёнка, но священное пламя не гасло, и тогда родитель Анхиз простёр руки к небесам и, ликуя, воскликнул:

– О всемогущий Юпитер! Если и вправду ты склоняешься к мольбам нашим, если заслужили мы того своим благочестием, дай нам знамение своего благорасположения! Обрати свой взор на нас, Отец, и подтверди приметы своей воли!

Лишь только успел он произнести эти слова, как раздался гром и в небесах появилась звезда. Ярким блеском она разогнала сумрак ночи, и мы увидели, как, пролетев над нашей кровлей, она прочертила длинный огненный след в вышине, разлила вокруг сияние и серный запах и скрылась в лесах на склоне высокой Иды.

Тогда отец, глядя в небеса, убеждённый этим чудом, вновь обратился к богам:

– Я не медлю более, иду туда, куда боги отцов зовут меня! Лишь только спасите мой род и моего внука. В вашей божественной власти остаётся Троя, но нам дано знамение, и мне надлежит уступить. Веди меня, сын мой, и я буду твоим спутником!

Шум пожара снаружи становился всё громче, и рёв пламени подбирался всё ближе к стенам дома.

– Милый отец, – сказал я, – если так, то садись мне на плечи. Я сам понесу тебя, и ноша эта не будет мне в тягость. Что бы ни случилось с нами в пути – мы либо вместе спасёмся, либо погибнем вместе. Рядом со мной пойдёт маленький Юл и вслед за нами – Креуса. Вы же, – обратился я к слугам, – слушайте внимательно. За городской стеной есть заброшенный древний храм Цереры, рядом с ним растёт кипарис – среди отцов наших он слыл священным. Мы разными путями пойдём к этому дереву и встретимся у него. Ты же, отец, возьми наши святыни и пенатов, статуи богов и неси их, ведь мне не подобает касаться их, ибо руки мои обагрены кровью недавней битвы.

Сказав так, я покрыл плечи львиной шкурой, склонил шею и поднял дорогую ношу. В правую руку вцепился маленький Юл, неровным детским шагом он еле поспевал за мной. Креуса шла позади.

Мы шли, выбирая дорогу потемнее, и я, который только что не боялся ни туч летевших в меня стрел, ни толп преграждающих мне путь врагов, теперь дрожал от каждого ветерка, от каждого шороха, так страшно мне было за свою ношу и за спутника, вцепившегося в мою правую руку. Впереди уже завиднелись ворота, и я уж думал, что опасности миновали, когда вдруг до моего слуха донёсся топот ног. Отец крикнул:

– Беги, мой сын, беги скорее, они уже близко! Горят их щиты, и медь доспехов сверкает во мраке!

Я побежал не разбирая дороги, и тут какое-то злобное божество похитило мой разум, смутило его страхом – и пока я бежал, петляя по знакомым улицам, безжалостная судьба отняла у меня мою супругу Креусу. До сих пор я не знаю – замешкалась она по дороге, заблудилась или упала, выбившись из сил, только с тех пор мы не видели её больше. Я вспомнил о ней и догадался оглянуться назад не раньше, чем добрался до древнего храма Цереры на холме за городской стеной. Все были в сборе под раскидистым кипарисом, и только её одной не хватало.

О царица, кого только из богов и людей я не винил в тот миг! Обезумев, я рвал на себе волосы. Все ужасы, что видел я в поверженной Трое, вдруг померкли перед этим. Тогда я оставил отца, сына и пенатов на попечение слуг, укрыв их за холмом, облачился в блестящий доспех и снова устремился в пылающий город, твёрдо решив пройти его до конца средь смертельных опасностей, вновь испытать превратности боя, но найти супругу.

Я поспешил к воротам тем же путем, каким только что вышел из них. Я озирался, но находил одну лишь пустоту, и сама тишина пугала меня. Я отправился к дому, думая, что, может быть, она воротилась туда, но чертоги уже были полны данайцами, и жадное пламя взмывало по стенам вверх, к кровле, и от кровли к самому небу. Я шёл дальше, к опустевшему Приамову дворцу, к крепости, к храму Юноны. Там, среди пустой колоннады, охраняя собранную добычу, стояли два стража – царь мирмидонян Феникс и Улисс, ненавистный итакиец. Сюда со всего города сносили чаши и утварь с престолов богов, золото из городской казны и серебро из горящих святилищ, литую посуду и груды роскошных одежд. Тут же, дрожа от страха, стояли толпы женщин и детей.

Я решился звать Креусу по имени и снова и снова оглашал улицы печальным стоном, но тщетно. Так без конца рыскал я по городу, вне себя от горя, пока вдруг печальный призрак Креусы не предстал перед мной. Её тень была выше, чем была она сама при жизни, но я сразу узнал её, обомлел, и крик пресёкся в моём горле. Она сказала:

– Что толку, милый супруг, в том, что ты предался безумной скорби? Нет воли богов на то, чтобы тебе в твоём изгнании взять Креусу своей спутницей. Долго ты будешь бороздить гладь морских вод, прежде чем найдёшь Гесперийскую землю, где среди мирных пашен течёт тихоструйный Тибр. Там ты обретёшь счастливый удел, и новое царство, и супругу царского рода. Так не плачь по любимой Креусе! Мне не придётся увидеть дворцы мирмидонян, или войти в гордые дома долопов, или быть рабою данайских жён – внучке Дардана и невестке Венеры суждено остаться здесь. А теперь прощай, тебе одному надлежит сохранить нашу общую любовь к сыну.

Весь в слезах, я так многое хотел сказать милому призраку, но он тут же покинул меня, растаяв в лёгком предутреннем воздухе. Трижды хотел я обнять и удержать её в объятиях, и трижды ускользала из моих сомкнутых рук бесплотная тень – словно дыхание, словно сон.

На исходе ночи я вернулся к родным, туда, где их оставил, но, к своему удивлению, нашёл с ними ещё огромную толпу новых спутников. Отовсюду к нам стекались матери с детьми, уцелевшие мужчины и юноши – целое поколение жалких изгнанников! Они шли со всех сторон, полные сил и решимости вместе со мной плыть туда, куда я поведу их, в любую землю, которую я выберу.

Утренняя звезда взошла из-за вершины Иды, возвещая начало нового дня. Городские ворота уже охраняла данайская стража: надежды вернуться туда у нас не было. Тогда я взял на плечи отца и, покорный судьбе, двинулся в тёмную глубь гор.

О царица! После того как по воле богов был уничтожен род Приама и его царство в Азии низверглось во прах, когда рухнула гордая Нептунова Троя, а нас в многочисленных знамениях боги побуждали к изгнанию, чтобы найти новые, свободные земли, – мы стали строить корабли.

Мы построили их возле Антандры, города с другой стороны горы Иды, в лесах у её подножия. К нам присоединялись всё новые изгнанники, хоть мы и не знали, куда отправимся и где суждено нам найти новый дом. И вот, когда наступила весна, мой отец Анхиз велел поднимать паруса. В слезах я покинул милую гавань, родной берег, землю, где стояла моя Троя, – и отправился в открытое море, увозя с собой друзей, пенатов и статуи богов.

Вдалеке, по другую сторону Фракийского моря, по берегам Струмы пашет Марсовы нивы племя эдонов, среди которых был когда-то царём злосчастный Ликург, сын Дрианта. Было время, когда пенаты этой страны были дружелюбны троянским пенатам. Прибыв туда, на берегах Орфаноса я заложил свой первый город, дав ему своё имя, назвав его Энеадой, – но Фортуна была нам враждебна.

У самого моря поставил я алтарь и там молил небожителей, прося их даровать нам удачу. Я молился своей бессмертной матери и заколол быка в жертву Юпитеру. Рядом же стоял пригорок, на вершине которого росли густые кусты кизила и мирта. Я поднялся на этот холм, но только я хотел вырвать один из кустов, чтобы покрыть алтарь зелёными ветвями, как дивное и устрашающее знамение явилось моим глазам. Стоило мне потянуть из почвы первый росток – сразу же из корней стала сочиться чёрная кровь, заливая землю вокруг. Страх охватил меня, я задрожал и попробовал вынуть из земли ещё одну ветвь, чтобы доискаться причин этого небывалого чуда, – и снова из-под земли стала разливаться кровь. Тогда я взмолился к тамошним нимфам и к повелителю той земли Марсу-Градиву, чтобы они обратили этот зловещий знак нам во благо, но только лишь я налёг на третью ветку, упёршись коленом в песок, как из-под холма услышал я жалобный тяжёлый стон, и прямо из недр земли раздался глухой голос:

– Эней, зачем ты терзаешь меня? Не тревожь погребённых и не оскверняй своих праведных рук. Я не чужой тебе. Знай, что из ветвей в твоих ладонях льётся троянская кровь! О горе мне! Беги же скорее из этой жестокой и алчной земли! Я – Полидор: кустами этими проросли над моим телом и густо переплелись между собой пронзившие меня копья.

Я замер в ужасе. Волосы мои стали дыбом, я не мог произнести ни слова. Я знал Полидора – это его несчастный Приам отправил с богатой казной к своему зятю, фракийскому царю Полимнестору тогда, когда кольцо осады плотно стягивалось вокруг Трои. Но царь, видя, что счастье отворачивается от дарданцев, презрел узы родства, перекинулся к Агамемнону, а Полидора подло убил, силой захватив всё золото. На какие только преступления не толкаешь ты алчные души людей, о проклятая жажда наживы!

Как только ко мне вернулся дар речи, я отправился к отцу и главам родов, чтобы спросить их совета. Общее мнение было – что нужно как можно скорее покинуть преступную землю, осквернившую закон гостеприимства, и поднимать паруса при первом же ветре. Мы сотворили над телом Полидора погребальный обряд, насыпали большой холм и поставили жертвенник манам, украсив его чёрными ветвями кипариса и тёмными повязками. Наши женщины стояли вокруг него, распустив косы, и мужчины несли к нему чаши с парным молоком и жертвенной кровью. Так, в последний раз воззвав к покойному, мы успокоили его душу и после этого решились вновь вверить свою судьбу морским волнам. Австр позвал нас в путь, мы спустили корабли на воду и покинули гавань.

В самом сердце Эгейского моря лежит священный остров Делос, столь любимый матерью нереид Доридой и Нептуном-Эгеоном. Остров этот когда-то долго блуждал по водам вдоль других берегов, пока Зевс не привязал его прочно к соседним Миконосу и Яросу, чтобы ветры больше не могли играть им. Туда, в гавань родины Феба, привели мы свои корабли и там сошли на берег, чтобы поклониться богу. Нас встретил Аний, царь острова и жрец Аполлона. Признав Анхиза, старого друга, и блюдя законы гостеприимства, он повёл нас в свои чертоги, а после мы отправились к древнему храму бога-прорицателя, и там я так молил его:

– О благословенный бог Фимбры, мы спаслись от греческих копий и избежали грозной ярости Ахилла, так подари же нам новый дом, дай новый город для наших потомков! Укажи, где надлежит нам возвести себе новые стены, воздвигнуть новый Пергам? За кем идти нам? И в какую землю плыть? О отец, дай нам знамение, просвети наши души!

Стоило мне вымолвить эти слова, как всё вокруг содрогнулось – и посвящённый богу лавр, и каменные ступени, и соседние горы. Двери храма сами собой распахнулись, треножники зазвенели в его глубине, мы все пали ниц, и из темноты загудел голос:

– Та же земля, которая некогда взрастила ваш род, вас, стойкие внуки Дардана, примет обратно в своё щедрое лоно! Вам надлежит отыскать свою древнюю родину! Там будут править вашей страной потомки Энея – дети его детей, а за ними и внуки, и те, кто народятся от них.

Таково было прорицание Феба, и крики радости поднялись со всех сторон вместе с вопросами – о какой древней родине говорил бог? Куда он зовёт путников? В какую землю велит вернуться? Старец Анхиз, припомнив предания, слышанные ещё от своих дедов, сказал так:

– Друзья! Знайте же, что среди широкого моря лежит Крит, остров Юпитера, – там, где вкруг высокой горы Иды стоит сто городов и лежат обильные царства, там и есть колыбель нашего племени. Из той земли, если верно я помню предания дедов, прибыл наш предок Тевкр к Ретейским пашням в поисках места для нового царства. На высоком Пергаме ещё не был возведён Илион, и люди селились в низине, но Ида Фригийская уже получила своё имя от Иды Критской, и, как и на Крите, люди поклонялись уже Великой Матери, владычице лесов Кибеле, той, что запрягает в свою колесницу львов, уже хранили нерушимое молчание о её таинствах. Так поспешим же туда, куда велит воля богов! Смирим жертвами бурные ветры, и, коли Юпитер будет к нам благосклонен, в три дня мы достигнем гаваней Кносса!

Так он сказал, и мы заклали жертвы богам: одного быка Нептуну и другого – Аполлону; чёрную овцу буре и белую – попутному Зефиру.

Мы слышали, что критский царь Идоменей был изгнан своим народом после того, как вернулся из-под стен Трои, что царство его опустело, и берега Крита безлюдны, а жилища стоят пустыми. Ободрённые пророчеством, мы покинули Делос. Наш путь лежал мимо Наксоса, по берегам которого танцуют вакханки, и мимо Пароса, где берут белоснежный мрамор, сквозь россыпь Кикладских островов и вдоль зелёных берегов Донусы. Гребцы радостно налегали на вёсла, будто соревнуясь друг с другом, и спутники подбадривали их весёлыми криками – мы спешили на родину предков, и попутный ветер налетал с кормы.

Когда мы прибыли к берегам Крита, я стал возводить стены, назвав новый город Пергамеей. Народу полюбилось это имя, и люди стали привыкать к очагам своих новых жилищ. Давно уже наши корабли сушились на берегу, народ распахивал нивы, молодёжь справляла свадьбы, я же строил город и устанавливал законы. Всё было мирно, когда вдруг на нас и наш новый город налетел смертоносный мор. Зараза погубила злаки в полях и деревья в садах, в лугах выгорела трава, и ни одно зерно не давало всхода – люди без сил влачили свои тела, умирая от болезней и голода.

Тогда родитель Анхиз велел мне снова отправиться на Делос и снова искать милости оракула Феба, просить у него ответа – где искать помощи в горькой беде? Где найти конец нашим мытарствам, куда бежать с охваченного заразой острова?

Я уже собирался вновь выйти в море, но ночью, когда сон объял всё живое, мне явились изваяния богов – священные пенаты, что я спас из огня, покидая Трою. Во сне они предстали передо мной как живые, я ясно видел их в свете полной луны, лившей своё сияние в широкие окна. Подойдя к изголовью моего ложа, они сказали мне:

– По воле Аполлона принесли мы тебе ответ, который Феб сам дал бы тебе на Делосе. Мы последовали за тобой из сожжённой Азии, и на твоих кораблях мы отправились в бурное море, не сомневайся же – мы до звёзд возвеличим твоих потомков и городу, в котором они будут жить, даруем вековечную власть. Ты должен возвести стены для этого города, так не отчаивайся и не бросай своих трудов. Но не про эту страну говорил вам Феб, не на Крит велел он вам отправляться. Есть страна на западе, которую греки зовут Гесперией, – в этой древней и плодородной земле жило когда-то племя энотров. Теперь потомки энотров по имени их вождя зовутся италийцами. Там-то и есть ваша родина, ибо там появились на свет Дардан и его брат Иасий, от которых произошли все дарданцы. Так встань и передай наши слова отцу – надлежит вам искать земли Авзонии и древний Корит. Пашни же у подножия Дикти Юпитер уготовил другим!

Вещий голос и видение богов поразили меня – казалось, не во сне, а наяву, вблизи я видел их лица и стянутые священными повязками кудри. Градом катил по мне холодный пот. Я поднялся с ложа и сразу же, взяв неразбавленное вино, совершил возлияние над очагом и стал благодарить небеса, поднимая к ним раскрытые ладони.

После этого я немедля рассказал о видении отцу, и тут Анхиз признал, что ошибся, когда говорил нам о Крите, ведь две ветви предков были у нас, и про вторую он позабыл. Он сказал:

– О сын мой, всё дальше гонит тебя горькая судьба Илиона. Теперь я вспоминаю, как Кассандра предрекала мне всё это – она называла и Гесперию, и край италийцев, но я не слушал её. Кто мог бы тогда поверить, что тевкрам придётся искать берегов Гесперии! Никто не верил Кассандре! Что ж, теперь сам Феб указывает нам путь – так последуем же туда, куда он зовёт нас!

Так он сказал, и мы, ликуя, спустили на воду корабли. Оставив на берегу лишь немногих соотечественников, мы подняли паруса и снова отправились в путь, длинными килями разрезая морские волны.

Едва берег Крита скрылся за горизонтом – только бескрайние небеса и морской простор были вокруг нас, – как над головами нашими стали собираться тучи. Небо потемнело, и волны вздыбились в наступившей среди дня ночи. Ветер поднял валы стеною, разбросал во все стороны наши корабли и погнал их по широкому простору. Молнии разрывали небеса, в темноте мы ослепли, сбились с пути – и даже Палинур, наш кормчий, признал, что потерял дорогу. Три дня мы блуждали в непроглядной мгле и столько же беззвёздных ночей носились по бурному морю – и лишь на утро четвёртого дня увидели землю, горы и поднимающийся у их подножия дым. Тогда мы налегли на вёсла и, вспенивая лазурные воды, поспешили к берегу.

Увы, мы спаслись из пучины, чтобы оказаться на страшных островах посреди Ионийского моря, которые греки зовут Строфадами. Там, после того как из дома Финея во Фракии их изгнали аргонавты, поселились гарпии – чудовище Келено и её ужасные сёстры. Нет гнуснее тварей, и Стигийские воды не рождали монстров омерзительнее. Язва богов, хищные птицы с девичьими головами и крючковатыми пальцами на лапах – щёки их всегда бледны от голода, но всякая пища, которой они коснутся, оказывается осквернена смрадными извержениями их мерзкого чрева.

Войдя в гавань и высадившись на берег, мы увидели на равнине вольно пасущееся стадо коров с другим мелким скотом. Взяв добычу, мы принесли часть её в жертву Юпитеру и великим богам, чтобы они были благосклонны к нам, и сели пировать, поставив столы и ложа на берегу залива. Но только мы расселись, как, к нашему ужасу, с гор слетели гарпии. От взмахов их громадных крыльев поднялся ветер, а воздух мгновенно был отравлен их зловонным дыханием. С гнусными воплями они стали расхищать яства с наших столов, а оставшиеся осквернять касанием своих нечистых лап.

Тогда мы переставили столы в глубь скалы, в надёжное укрытие, вновь разожгли огни алтарей и улеглись, приготовившись к пиру. Но снова откуда ни возьмись, из тайных своих убежищ налетела шумная стая и стала хватать и осквернять нашу пищу. Тогда я приказал спутникам взять оружие и вступить в бой с проклятым отродьем. Повиновавшись мне, тевкры обнажили мечи, спрятались в высокой траве, и стоило мерзкой стае с дикими криками зайти на новый круг над берегом, как Мизен с высокого утёса затрубил в медную трубу, подавая знак воинам. Вступив в небывалую битву, мы набросились на чудовищ – но самый острый меч не мог поразить их оперения, и самый сильный удар не мог даже ранить их. Они унеслись вверх, в поспешном бегстве оставляя за собой гнусный след содержимого своих внутренностей, и только одна Келено, усевшись на высокой скале, заговорила с нами:

– Глядите на себя, потомки Лаомедонта! За быков и за тёлок готовы вы вступить в битву, за кусок мяса готовы вы изгнать ни в чём не повинных гарпий из их дома. Так слушайте же меня и запоминайте! Я скажу вам то, что мне поведал Феб-Аполлон, а ему сказал то всемогущий Отец богов. Вы держите путь в Италию – что ж, однажды, умолив попутные ветра, вы пристанете к её берегам. Но город, обещанный вам пророчеством, вы окружите стенами не раньше, чем жестокий голод заставит вас пожирать сами пиршественные столы, впиваясь в них зубами. Такова будет ваша плата за обиду, нанесённую гарпиям!

Закончив свою речь, Келено расправила крылья и унеслась в непролазные леса. У нас застыла кровь в жилах, ужас охватил упавших духом людей, и один за другим стали говорить они, что не мечом, но мольбой и смиренными просьбами следует нам добиваться мира – будь то хоть нечистые уродливые птицы, хоть бессмертные богини. Отец мой Анхиз, стоя на берегу, простёр к небесам руки, взывая к милости богов.

– О боги! Молим вас отвратить от нас беды! Смягчите гнев свой и ради нашего благочестия спасите нас!

Мы сразу же отвязали канаты и покинули злосчастные берега Строфад.

Нот наполнил наши паруса, и корабли побежали по пенным волнам. Мы держали путь туда, куда звал нас ветер и вёл наш кормчий. Мы миновали лесистый Закинф, Саму и Дулихий, потом увидели вершину Нерита и обошли стороной берега Итаки, проклиная страну, где был рождён беспощадный Улисс. Потом перед нами встал гористый Лефкас, мы увидели на мысу храм Феба, внушающий трепет проходящим мимо морякам, и поспешили к берегу, где наконец бросили якорь.

Выйдя на сушу, мы принесли жертвы Юпитеру, разожгли алтари и совершили очистительные обряды. Там, на мысе Актиум, мы провели игры, будто у себя на родине. Друзья соревновались в честной борьбе, масло стекало с обнажённых тел – и на душе становилось легче. Позади был трудный путь среди опасных земель и вражеских греческих городов.

Меж тем солнце совершило полный круг: прошёл год, как мы покинули родную гавань; миновала ледяная зима, что ураганами вздымает ввысь тяжёлые волны. Тогда я повесил на дверь храма выпуклый медный щит, что когда-то носил пращур Геракла Абант, и велел написать: оружие грека в дар принёс греками побеждённый Эней, – после чего скомандовал вновь занять места на скамьях кораблей и покинуть гавань.

И опять гребцы ударили вёслами по волнам, и мы пустились в путь вдоль берегов Эпира. Скоро мимо нас пронеслись высокие горы Керкиры, острова феаков, но мы держали путь в гавань Хаонии, к твердыне Бутрота, и там остановили бег кораблей.

Там дошли до нас странные слухи. Будто бы греческими городами здесь правит теперь Гелен, сын Приама. Будто у Пирра Неоптолема отнял он и царство, и жену – Андромаха будто бы теперь снова жена троянца. Эти вести разожгли моё любопытство, и я поспешил, оставив флот, в город, чтобы там найти Гелена и обо всём расспросить у него.

Но по дороге в город, в роще на берегу реки, я встретил саму Андромаху – она справляла тризну и погребальные обряды на пустом холме. Праха Гектора не было в нём, но она возвела и посвятила погибшему супругу два алтаря, чтобы плакать над ними. Она увидела нас, узнала троянские доспехи, и тут же холод сковал её тело, она без сил упала на землю, думая, что перед ней не что иное, как смертное видение. Долго молчала она и потом сказала:

– Тебя ли я вижу, сын богини? И какие вести принёс ты мне? Ты жив? И если ты лишь тень из царства мёртвых, то где же, скажи, мой Гектор?

Сказав это, Андромаха залилась слезами.

Меня тоже душили слёзы, и голос мой срывался. Я так отвечал ей:

– Отбрось сомнения, это я, и я жив, хотя жизнь моя и протекает на краю бездны. Но расскажи о себе. Какие ещё горести изведала ты после того, как потеряла величайшего из мужей? Каково делить Пиррово ложе той, кто была женой самого Гектора?

Тогда она опустила взгляд, и голос её стал глуше.

– Только одна из троянских дев была счастлива – та, которой повезло быть принесённой в жертву на могиле Ахилла у троянской стены. Никто не разыгрывал её по жребию, она не была рабой и не всходила невольницей на ложе победителя. Нас же увезли по водной глади кого куда те же самые воины, которые перед тем дотла сожгли нашу родину. Все эти годы я терпела Ахиллесова сына Пирра, этого спесивого и надменного юнца, в рабстве рожая ему детей. Потом он уехал в Спарту, чтобы жениться там на Гермионе, внучке Леды, а меня отдал Гелену, ещё одному своему рабу из числа троянцев. Но случилось так, что мучимый фуриями Орест настиг Пелида и бездыханным поверг его на могилу отца. После его смерти власть здесь перешла Гелену, и эти земли он назвал Хаонийскими в честь троянца Хаона. Город назвал он Илионом, на вершине высокого холма воздвиг твердыню Пергама и эту реку назвал именем Симоента – но родины эта земля мне не заменила. Однако скажи о себе. Какой судьбою заброшен ты сюда? Какой бог привёл тебя к нам, хотя ты и не знал, где нас искать? Где твой сын, Асканий? Жив ли он? Помнит ли свою мать? Знает ли, что братом его матери был сам Гектор? Мысль об этом должна зажигать в его сердце мужество и пробуждать в нём старинную троянскую доблесть.

Так говорила Андромаха и долго рыдала, не в силах унять слёзы. Но вот мы увидели, как от городских ворот, окружённый толпою, спешит к нам Гелен, сын Приама. Он тотчас узнал нас и повёл к воротам – обрадованный, он лил слёзы и болтал без умолку. Подойдя к городу, мы увидели малое подобие великой Трои: небольшой Пергам на невысоком холме и скудный ручей, который назвали Ксанфом. Я в слезах целовал порог, напоминавший о родном пороге, и створы ворот, сделанных в память о Скейских вратах. Вместе мы вошли в город друзей, и царь принял нас в своих просторных палатах. Там, в чертогах Гелена, мы пировали, поднимая чаши с вином и держа золотые блюда с яствами.

Пролетел день, а за ним и другой, и вот уже лёгкие ветры стали звать нас в путь, и Австру не терпелось наполнить паруса наших кораблей. Тогда я обратился к царю-прорицателю с такой просьбой:

– О Приамов сын! Глашатай богов! Тебе дано зреть волю богов в движениях светил, и в огне треножников, и среди лавров священных рощ Аполлона. Тебе ведом язык птиц и ведомы знаки, которые они чертят в небесах. Все приметы сулили мне и моим спутникам удачу. Боги велели нам держать путь к Италийской земле и там пытать счастья. Одна лишь Келено, мерзкая гарпия, сулила нам горе и предсказала небывалый голод. Скажи же, чего нам следует опасаться и как избегнуть грозящих нам бед?

Тогда Гелен совершил священный обряд, принёс жертвы и стал молить богов о мире. После он распустил на лбу жреческие повязки и повёл меня к порогу храма Аполлона, куда заказан путь простым смертным. Я трепетал, когда его вдохновлённые богом уста разверзлись и он молвил:

– О сын богини! Воля великих богов пребывает с тобой, ибо твоя участь суждена тебе Отцом всех богов, и его закон непреложен. Ныне мне дано поведать тебе немногое – лишь то, что поможет пройти по морю и безопасно войти в гавани Авзонии. Остальное сокрыто от меня Парками и великой дочерью Сатурна. От Италии, которую ты мнишь такой близкой, и от гавани, в которую ты надеешься скоро войти, отделяет тебя долгий путь. Прежде чем ты окажешься на безопасной земле, где сможешь воздвигнуть свой город, тебе предстоит гнуть вёсла в морях, омывающих берега Сицилии, пересечь равнину Авзонийского моря, увидеть воды подземных озёр и берега острова Цирцеи.

Далее Гелен сказал:

– Один знак я открою тебе, чтобы ты прочно сохранил его в своём сердце. Твой город тебе надлежит заложить там, где, томимый тревогой, на берегах потаённой реки под сенью прибрежных дубов ты встретишь огромную белую веприцу. Тридцать белоснежных детёнышей будут сосать молоко своей чудесной матери. Там, в основанном тобой городе, ты обретёшь покой. Не бойся предсказанного Келено голода, тебе и твоим спутникам не придётся грызть столы – Аполлон снизойдёт к вашим молениям. Но избегай восточных земель Италии, что лежат так близко, по ту сторону нашего моря. Там построили свои города и обвели их высокими стенами могучие и воинственные греческие цари. Саллентинской равниной овладел критянин Идоменей, Петелию держит Филоктет из Фессалии, а на других землях царит племя локров.

Ещё скажу тебе, – продолжал царственный прорицатель. – Когда корабли твои, измерив моря, остановят свой бег и на берегах обретённой земли ты возведёшь алтари, чтобы у них возносить молитвы богам, в молитве тебе надлежит накрывать волосы пурпурным покровом. Ты, твои друзья и ваши потомки должны свято блюсти этот обычай, который ныне предписывают вам боги.

Далее он говорил так:

– Когда ты покинешь наши берега, ветры отнесут тебя к берегам Сицилии – туда, где перед вами расступятся теснины Пелорского мыса. Берегись Пелора! Держи путь влево, кружным путём, подальше от берега и омывающих его волн. Там землю, которая когда-то была единой, всесильное время обрушило в морскую бездну, отделив Гесперийскую землю от Сицилии. В страшный провал хлынули, кружась в ужасном водовороте, мощные волны, оставив лишь узкую расселину. Справа там ждут тебя скалы Сциллы, а слева – Харибды. Там трижды в день бездна засасывает в себя бурные воды и трижды в день исторгает их из себя, поднимая до самых звёзд. Там, в кромешной тьме огромной пещеры, таится Сцилла – чудовище, высунув голову из щели, влечёт к себе проплывающие мимо корабли. Лицом она прекрасная дева, и у неё нежная девичья грудь. Но ниже груди у неё тело рыбы, мохнатый волчий живот и громадный дельфиний хвост. Чем идти напрямую и хоть раз себе на погибель узреть среди мрачных скал безобразное чудовище, лучше обогни остров с юга, у мыса Пахин.

И ещё скажу тебе, сын богини. Если Гелен и впрямь прозорлив, если можно верить моим пророчествам, если дух мой наполняет истинным знанием сам Феб – верь мне, и я повторю тебе снова и снова одно лишь, но самое важное. Прежде всего духом своим преклонись пред божественной силой Юноны. Твори ей молитвы, приноси жертвы и блюди обеты, чтобы смирить гнев владычицы богов. Только так ты сможешь покинуть берега Сицилии и достичь Италии. Там, у священных озер Аверна, в мирно шумящей роще, под скалой ты найдёшь пророчицу. В вечном исступлении она вещает людям их судьбу, записывая предсказания на листьях растущих вокруг деревьев. Эти листья она оставляет в глухом гроте, складывая один на другой. Они лежат неподвижно по порядку до тех пор, пока ветерок из приоткрывшейся двери не разметает их по всей пещере, но она не заботится о том, чтобы вновь собирать их, и люди, пришедшие к вещунье за предсказаниями, уходят ни с чем, проклиная Сивиллу. Но ты не бойся потерять время и не досадуй на друзей, что будут торопить тебя и звать в дорогу, говоря, что попутный ветер наполняет паруса. Запасись терпением и мольбами добейся, чтобы она добровольно раскрыла уста и дала своё предсказание без угроз и насилия. Она расскажет тебе об италийских племенах, и о будущих войнах, и о том, как вам избежать грядущих бед. Будь почтителен с ней, и она укажет вам безопасный путь. Что ж, теперь отправляйся в дорогу. И возвысь славу великой Трои подвигами!

Вот что сказал мне Гелен, открыв мне мою судьбу. А после велел отнести к кораблям дары, нагрузить их золотом, серебром и резной слоновой костью. Он подарил нам множество медных додонских котлов и оружия, коней и возниц и ещё дал нам новых гребцов. Анхизу он дал доспех Пирра, золотую тройную кольчугу, и его островерхий, увенчанный косматой гривой шлем. Тогда отец велел поднять паруса, чтобы не упустить попутный ветер, и глашатай Феба так обратился к нему с величайшим почтением:

– О муж, удостоенный славного союза с Венерой! Дважды боги спасли тебя из гибнущей Трои – в первый раз, когда она была разрушена Геркулесом, и теперь, когда она сожжена греками. Ныне свершается судьба, которую боги готовили тебе и твоим потомкам. Так близки Авзонийские берега, и тебя тянет повернуть паруса напрямую к ним. Но край, обещанный вам Аполлоном, неблизок, и вам придётся избрать кружной путь. О счастливейший из отцов, гордый сыновней любовью, – в путь! Не дело мне долгой речью мешать крепчающим Австрам!

Но тут на берегу появилась Андромаха. Опечаленная нашим отъездом, она тоже, не желая отставать от мужа, принесла нам дары – множество разноцветных одежд, украшенных золотой пряжей. Чудесный фригийский плащ преподнесла она Юлу, сказав:

– Мальчик, прими этот дар от той, кто когда-то была женой Гектора, твоего дяди. Пусть этот плащ напоминает тебе о руках той, кто его выткала, будет залогом моей любви, последним подарком родных. Твой образ один напоминает мне о моём собственном сыне, Астианакте. У тебя те же кудри, те же руки, глаза и лицо. Он был бы тебе ровесником, если бы был жив.

Отплывая, я, не в силах сдержать слёз, так обратился к ним:

– Будьте счастливы, друзья! Ваша судьба уже свершилась, наша же зовёт нас в путь. Вам нет нужды бороздить просторы морей в поисках убегающих Авзонийских земель. Здесь у вас есть подобие Ксанфа, и город, построенный вами, напоминает об Илионе. Вы возвели его при лучших знамениях, и этим стенам не придётся повстречаться с яростью греков. Если же я достигну Тибра и прилегающих к нему долин, если дано мне будет возвести там стены нового города, что обещан нашему роду, тогда оба наши народа будут вовеки братьями. Ведь у нас один предок, Дардан, и судьба наша всегда будет общей. Пусть же и наши потомки никогда не забудут этого!

Мы вновь вышли в море и держали путь мимо скал Керавнии, ближе к Италии. Солнце зашло, горы окутались тенью, и мы пристали к берегу на ночлег, выбрав по жребию гребцов, чтобы сторожить корабли. Мы устроились на желанной суше, на ложе из сухого песка, и сон освежал наши уставшие тела. Ещё не свершили свой круг Оры, ведущие по небосклону Ночь, а наш кормчий Палинур уже встал. Праздная лень была незнакома ему. Он чутко ловил ток ветров, наблюдал светила, молча скользящие в небе созвездия Гиад, Арктура, двойных Трион и Ориона, несущего свой золотой меч. Увидев безоблачное небо, он дал с кормы звучный сигнал, пробуждая нас к новому дню. Мы сняли лагерь и снова пустились в путь, расправив крылатые паруса.

Вот, прогоняя ночные светила, заалела заря, и мы увидели очертания холмов Италии, её берега.

– Италия! – вскричал юный Ахат, и все мы приветствовали её радостным криком.

Сам родитель Анхиз наполнил чашу до краёв чистым вином и, встав на высокой корме, поднял её, призывая богов:

– О боги, о властители морей, земли и быстрокрылатых бурь! Даруйте нам лёгкий путь и пошлите попутный ветер!

Ветры подули сильнее, и мы подошли к гавани. На вершине холма показался храм Минервы. Сняв паруса, мы повернули корабли к изогнутому дугой берегу и увидели бухту, преградой скал защищённую от пенных и солёных восточных волн. Тогда я увидел знамение: вдали, на высоком берегу, паслись четыре белоснежных коня.

– О приветливый край, – сказал тогда отец Анхиз, – увы, ты сулишь нам войну. Кони грозны в бою, и эти кони грозят нам жестокими сражениями! И всё же порой кони, запряжённые вместе в повозку, покорно терпят узду – лишь в том я вижу надежду на желанный мир.

Сойдя на берег, мы сразу же вознесли мольбы принявшей нас звонкодоспешной Палладе, а затем, помня завет Гелена, покрыли головы фригийскими тканями и заклали жертвы великой Юноне, соблюдя все обряды. Но времени медлить не было, и, окончив моления, мы тотчас же отчалили от берега и повернули паруса к югу, покинув обиталище греков. Вот показался вдали основанный Геркулесом Тарент, за ним мы увидели Лакинийский храм, а затем твердыни Скилакея и Кавлона. Наконец из волн поднялась Этна, и мы услышали грозный грохот волн, с великой силой бьющих в прибрежные скалы, и грохот этот отражался от них стократным эхом. Воды бурлили и клубами поднимали со дна пески.

– Воистину, это Харибда! – воскликнул Анхиз. – Та, о которой говорил нам Гелен. Это её смертоносные утёсы и её обиталище в острых изрезанных скалах. Друзья, держите же вёсла ровнее!

Гребцы налегли на вёсла, со скрипом поворачивая корабль влево, прочь от берега. Следом устремился направленный проворным Палинуром флот. Трижды, вздыбившись, поднимала нас до небес пучина, и трижды схлынувшие валы опускали нас к теням преисподней. Трижды меж сдвинувшихся скал слышали мы стенания утёсов, и трижды морская пена, взлетев, орошала небеса. Мы спаслись от грозных скал с живущими в них страшными чудовищами, но солнце между тем зашло, ветры стихли, и силы покинули нас. Мы сбились с пути, и течением отнесло нас к берегам циклопов.

Там есть огромная бухта, покой которой никогда не тревожат ни ветры, ни бурные волны. Но в вышине над ней непрестанно грохочет грозная Этна. Она то извергает из своего жерла до самого неба тучи чёрного дыма, смешанного с белёсым пеплом, то жарким пламенем лижет светила. То выбрасывает из своей утробы огромные скалы и с силой бросает их ввысь, то с гулким рёвом изрыгает потоки расплавленного камня, и тогда они горячими языками облизывают её крутые склоны. Там, как гласит предание, лежит тело гиганта Энкелада, поверженного самим Зевсом. Придавленный горой, сын Тартара там дышит огнём через горные расщелины. Когда же он поворачивается с боку на бок, вся Сицилия содрогается и небеса застилаются дымом.

До утра мы не сомкнули глаз, спрятавшись в прибрежном лесу и не зная причин ни страшного грохота, ни огненных всполохов, ведь ночь не была озарена ни светом луны, ни даже сиянием звёзд – ненастная тьма скрывала от глаз всё вокруг. Лишь только занялся день и, поднявшись с востока, прогнала тени Аврора, из лесной чащи появился странного вида незнакомец. Худой, измождённый, в жалком рубище, весь в грязи и обросший бородою, он шёл к нам, в мольбе протягивая руки. Плащ его был изорван в лохмотья колючками, но в нём ещё можно было узнать грека – видно, из тех, что когда-то покинули свою отчизну, чтобы воевать у стен Трои. Увидев нас издали и узнав наши доспехи, он сперва замер в испуге, но после, помедлив, ещё быстрее устремился к нам и стал с плачем молить нас:

– Заклинаю вас светилами, властью богов и светом небес, что дарят нам своё дыхание, тевкры, возьмите меня с собой и увезите в любые земли прочь отсюда! Да, я грек и признаю, что был среди данайцев, что шли войною на вас и ваших пенатов! Если обида на наше злодейство и поныне сильна в вас, что ж, тогда бросьте меня в волны и потопите в пучине. Если суждено мне умереть, то пусть я умру хотя бы от человеческих рук!

Сказав так, он склонил колени и долго припадал к нашим ногам, рыдая. Отец Анхиз протянул ему руку и ободрил залогом дружбы. Мы стали расспрашивать его о его судьбе. Тогда он отбросил страх и поведал нам о себе.

– Я рожден на Итаке и был спутником несчастного Улисса. Моё имя Ахеменид, мой отец – Адамаст. Он был небогат и отправил меня в войско, собиравшееся на войну. О если бы я остался под родительским кровом! Мои спутники, спеша покинуть эти страшные берега, забыли меня в пещере циклопа. Своды этой громадной пещеры высоки и темны от запёкшейся крови тех, кто был в ней пожран. Её хозяин ростом до неба, уродлив и не знает человеческой речи. В неизбывной злобе циклоп насыщается кровью и плотью людей. Я сам видел, как двоих наших спутников он взял одной рукой, раздробил их брызнувшие кровью тела о скалы и после жевал истекающие чёрной жижей теплые члены, пока уходящая жизнь ещё трепетала в них.

Он продолжал:

– Хитроумный Улисс решился на месть. Лишь только циклоп, насытившись и напившись неразбавленного вина, заснул, разлёгшись в своей пещере и во сне изблёвывая из себя куски мяса вперемешку с вином, мы, помолившись богам и по жребию назначив, кому что делать, напали на него и огромным заострённым шестом проткнули ему единственное око, бывшее у него посреди лба. Так мы отомстили за друзей.

Вот что поведал нам грек и потом сказал:

– Бегите же отсюда, несчастные! Рвите причальный канат и покиньте берег! Как ни велик лишённый нами зрения Полифем, пастух бесчисленных овечьих стад, но берега этой бухты населяют ещё сто других свирепых циклопов. Они бродят здесь, между холмами, несказанно страшные. Три месяца я влачу здесь свою жалкую жизнь и прячусь между камнями, наблюдая за ними, дрожа от их поступи и голосов. Всё это время я питаюсь лишь твёрдым, как галька, кизилом, оливками и скудными кореньями. Часто с надеждой я всматривался в водную гладь, но сегодня впервые увидел корабли. Что бы вы ни сделали со мной, я отдаю вам себя, лишь бы избегнуть жутких чудовищ. Лучше принять любую смерть от вас!

Лишь только он промолвил это, как на вершине горы мы увидели самого пастуха Полифема. Окружённый своими стадами, он двигался, сам подобный горе, нащупывая дорогу сосновым стволом, который держал, как посох. Безобразный, лишённый зрения, страшный, он шёл к берегу, и за ним шли отары его овец – его единственное утешение в несчастье. Он спустился к воде, вышел на глубокое место и стал обмывать кровь с пронзённого ока. Стеная и скрежеща зубами, он вышел на середину бухты, но глубокая вода не доходила ему и до колена. Мы же молча перерезали канаты и, взяв с собой молящего нас грека, в страхе кинулись прочь, изо всех сил налегая на вёсла. Как ни старались мы быть бесшумны, циклоп услышал нас и устремился на звуки, но, поняв, что ему уже не дотянуться до уносимых лёгкой волной кораблей, взревел. От его крика содрогнулись море и земля и загудели пещеры Этны.

На его зов с окрестных гор сбежалось на берег всё племя циклопов. Мы увидели, как страшные сыны Этны стоят толпой и свирепо смотрят на нас, полные бессильной злобы. Ростом до небес, они стояли, подобно дубам, высоко вознесшим свои кроны в рощах Громовержца, или могучим кипарисам по владениях Дианы. В страхе мы стремились мчаться на всех парусах, доверяясь попутному ветру, но по завету Гелена мы не смели приближаться ни к Сцилле, ни к Харибде и потому повернули паруса. Тут, на наше счастье, от Пелора подул ниспосланный нам свыше Борей, и нам удалось пройти мимо скалистого устья Пантагии, а после миновать равнинный Тапс и Мегарский залив – все эти земли называл нам спутник злосчастного Улисса Ахеменид, идущий вспять по пути своих скитаний.

Мы прошли там, где мыс Племирия разрезает волны, омывающие сицилийские берега, прошли мимо острова Ортигия, где Алфей таинственным подземным ходом течёт под морем и на Сицилии сливается с Аретузой. Почтив местных богов, как велел Гелен, я прошёл мимо тучных земель по берегам илистого Гелора, обогнул Пахин, держась поближе к берегу. Показались города Камарина, Гела и обнесённый мощной стеной Акрагант, славный когда-то своими быстроногими конями. С попутным ветром мы покинули пальмоносный Селинунт, через мели проплыли меж подводных скал Лилибеи и вошли в Дрепанский залив. Там, на его безрадостных берегах, после стольких трудов и бурь, гнавших меня по морям, я утратил отца. Горе мне! Лучший из отцов, моё утешение во всех бедах и заботах, от всех опасностей напрасно спасённый мною Анхиз покинул меня! Не предрёк мне этого горя прорицатель Гелен, как ни много он сказал мне. Даже Келено не была настолько жестока. Эта скорбь стала пределом многолетних скитаний. Я отправлялся от печальных берегов Сицилии, когда посланные богами ветры пригнали к вам наши корабли.

Так благородный Эней вёл рассказ о своих скитаниях среди внимавших ему гостей. Наконец он умолк, и пир был окончен.

Пламя, влитое в царицу беспощадным сыном Венеры, сжигало её изнутри. Из головы у неё не выходил образ царственного гостя, она думала о его мужестве, о древней славе его рода, вспоминала его благородную речь и прекрасные черты лица. Охвачена беспокойством, до утра она не могла уснуть.

Лишь только Аполлон озарил своим светом землю и Аврора прогнала с небес ночные тени, она так сказала сестре:

– О наилучшая из подруг, я не могу спать, ибо сны пугают меня! Что за гость прибыл к нам вчера так нежданно! Как он прекрасен лицом, как могуч и отважен! В жилах его течёт кровь бессмертных. Низких душой обличает трусость, но он прошёл столько страшных битв, и суровая судьба не сломила его! Если б в своей душе не приняла я давно уже твёрдого решения не вступать снова в брак, если бы с тех самых пор, как коварная смерть отняла у меня первую любовь, не были мне ненавистны брачные покои с их факелами, верно, лишь этому искушению я могла бы уступить. О Анна, одной тебе признаюсь: со времени гибели Сихея, когда родной брат запятнал наши пенаты убийством, никто до сей поры не покорил мою душу, лишь вчерашний гость пробудил её к чувствам, и вот меня вновь сжигает знакомое пламя. И всё же прежде земля разверзнется под моими ногами, чем покорюсь я чувству! Пусть всемогущий Отец богов испепелит меня молнией и низвергнет в глубокую ночь преисподней, к бледным теням Эреба, если я переступлю через свою стыдливость. Первый сочетавшийся со мной браком взял всю мою любовь без остатка, и ему же вовеки она принадлежит за гробом!

Так сказала она и залилась слезами. Анна отвечала ей:

– Сестра, ты для меня дороже небесного света! Не хочешь ли ты всю свою молодость провести, не узнав ни счастья материнства, ни сладости Венериных даров? Разве душам погребённых за гробом есть дело до тебя, живой? Пусть никто не склонил тебя к новому браку ни в родном Тире, ни здесь, в Ливии. Пусть ты презрела Ярбу и других славных победами царей Африки, что ж с того? Теперь ты будешь бороться и с той любовью, которая сама пришла к тебе? Или ты забыла, в каких землях поселилась со своим народом? С одной стороны здесь города необоримых в бою гетулийцев, с другой – буйные племена нумидийцев, здесь народы Сиртов, там по жаркой пустыне кочуют баркейцы… Что говорить о войне, которой тебе грозит Тир, о той, что готовит собственный наш брат? Сдаётся мне, не без воли богов, а по провидению самой Юноны ветер принёс к нам сюда корабли илионских беглецов. О, какие великие города и какое славное царство ты построишь здесь в союзе с таким славным мужем! Какие великие дела свершат вместе троянцы и пунийцы, соединив свои силы и оружие! Проси же снисхождения у богов и склоняй их к себе жертвами – а тем временем угождай гостям и уловками задерживай их. Говори, что море неспокойно, что шумят бури, что дожденосный Орион мешает поднять паруса, а сами суда ещё не готовы к отплытию – под любым предлогом не отпускай гостей!

Такими словами Анна рассеяла в Дидоне сомнения и разожгла надежду. Отправившись в храм, сёстры припали к алтарям, моля о мире. Они принесли агнцев в жертву Фебу, Дионису-Лиэю и законодательнице Церере, но прежде всего – Юноне, что освящает брак между людьми. Дидона стала ходить в храм каждый день и творить возлияния, поднимая чашу меж рогов белоснежной телицы. Каждый день обновляла она дары на алтарях и с жадностью смотрела в отверстые тела жертв, силясь угадать судьбу, что сулили ей внутренности.

О слепой разум гадателей! Что пользы в пылких молениях и днях, проведённых в храме, той, в чьих жилах всё больше разгорается любовное пламя, чьё сердце похоже на раскрытую рану! Исступлённая, в безумии бродила Дидона по всему городу, нигде не находя себе покоя. Так подстреленная дикая серна бежит по горам Крита. Беспечную, её издали ранил охотник, сам не зная о том, что оставил в её теле острую стрелу. А она, неся в теле невесомую роковую тростинку, не разбирая дороги мечется по Диктейским лесам и ущельям, не зная, как унять боль.

Царица водила Энея вдоль стен, чтобы показать ему мощь и богатство своего города, но едва только она заговаривала с ним, как голос её в бессилии прерывался. Что ни закат, она вновь и вновь созывала пир, чтобы просить Энея опять рассказать о страданиях Трои, и слушала его рассказ каждый раз с тем же жадным неотрывным вниманием. Стоило же гостям разойтись, она укладывалась на ложе, с которого только что встал он, и в тишине и одиночестве тосковала, лелея его образ. Как если бы любовь могло обмануть сходство с отцом, она усаживала себе на колени его сына Аскания, чтобы ласкать его. Между тем юноши Тира забыли упражнения с оружием, строители башен и гаваней бросили работу, никто не готовился оборонять город, и растущая к самому небу крепость стояла без стражей.

Узнав о злой болезни, что охватила Дидону, Юнона обратилась к Венере, сказав так:

– Вот уж немалую доблесть явили ты и твой крылатый сын и великую стяжали славу: двое богов коварно победили одну женщину! Мне давно известно, что ты страшишься стен моего Карфагена, но где же предел страху? Куда приведёт нас эта глупая распря? Не лучше ли нам заключить мир, скрепив его браком? Ты достигла всего, чего желала твоя душа. Кровь Дидоны кипит от страсти, сама она обезумела от любви – чего ещё тебе нужно? Станем же царить вместе и сольём воедино наши народы: Дидона покорится мужу-фригийцу и приданым принесёт вам своё царство.

Венера знала, что Юнона кривит душой, что не мир между народами заботит её, а слава её царства, и потому ответила так:

– Разве нашёлся бы безумец, который решился бы отвергнуть твою дружбу и предпочесть распрю с царицей богов? О, лишь бы Фортуна была благосклонна к задуманному тобой союзу! Но вот что тревожит меня: согласится ли Юпитер на то, чтобы наши народы слились в союзе и обосновались в одном городе? Ты жена ему, так подступись же к отцу с мольбами – только начни, а там уж и я вслед за тобой.

Тогда Юнона сказала:

– Это уж моя забота. Но подожди, я скажу тебе, как нам лучше свершить задуманное. Эней с Дидоной задумали ехать на охоту. Они отправятся завтра, лишь только солнце встанет над землёй и своими лучами рассеет покров ночи. Когда же конный строй рассыплется у рощи, окружая её облавой, тогда я нашлю на них тучу, несущую град, и разолью её над их головами. Я обрушу на них бурю, всколыхнув всё небо громами. Охотники разбегутся кто куда и растеряются в непроглядной тьме, а троянский царь и Дидона вместе спрячутся в одной пещере. Я буду там, с ними, и если твоё решение твёрдо, там и свершится их союз!

Венера не стала спорить с Юноной и, хотя видела все её уловки, согласилась.

Меж тем Аврора поднялась с ложа Океана, и с первым лучом зари охота выехала из городских ворот. Сверкали на солнце острые пики, прыгала чуткая свора, гарцевали на конях охотники с сетями. Лишь Дидона медлила в своих покоях, томясь предчувствиями. Пунийская знать ждала её, и конь в пурпурной, расшитой золотом сбруе бил звонким копытом и грыз удила. Но вот в окружении толпы вышла и сама царица – в сидонском плаще с расписной каймой, с золотым колчаном за спиной, с золотой повязкой в волосах и в пурпурном платье, заколотом с краю золотой застёжкой.

Следом за ней шли фригийцы, и среди них ликующий Асканий, а впереди шёл, смыкая оба отряда, сам Эней, затмевая всех вокруг красотой лица. Казалось, сам Аполлон, покинув холодный Ликийский край, возвращается на родной Делос, окружённый толпой дриопов, критян и агатирсов с раскрашенными телами, когда он шествует по холмам Кинфа, и на его стянутых золотой повязкой волнистых кудрях лежит венок из мягкой листвы, а в колчане звенят острые стрелы. Исполнен такой же силы, шёл Эней, и лицо его сияло божественной красотой.

Вот они вошли в лесные дебри на склонах гор, и тут же дикие козы прянули вниз со своих скал и быстроногие олени, поднимая пыль, побежали прочь, сбиваясь всё теснее, в страхе покидая родные леса. Верхом на своём лихом скакуне мчался юный Асканий по долинам, обгоняя то тех, то других, страстно моля, чтобы среди мирных зверей повстречался ему лютый вепрь или свирепый лев.

Но тут громкий рокот потряс потемневшие небеса, нависла тяжёлая чёрная туча, неся в себе бурю и град. По горным склонам зарокотали бурные потоки. Свита царицы и троянский отряд, а с ними и юный правнук Дардана, помчались прочь, ища укрытия. Дидона с вождём троянцев остались одни и вдвоём спрятались в тёмной пещере. И тотчас же по знаку Юноны осветился огнями эфир, и горы огласились песнями нимф. Тот день стал причиной бед и первым шагом к гибели. Дидона забыла о могуществе Молвы и о своём добром имени. Безбрачная, она не хотела более слышать о тайной любви и называла свой союз браком, лишь этим словом прикрывая свою вину.

А Молва, стремительная, тотчас же понеслась по городам Ливии. Нет зла проворнее Молвы: в своём полете она только набирает силы. Робкая на первых порах, скоро она становится ростом до неба и, хотя ходит по земле, головою теряется в облаках. Разгневавшись на богов, Гея породила её вслед за гигантами Кеем и Энкеладом. Она подарила ей быстрые ноги и крылья. Молва огромна и страшна. Сколько перьев на её крыльях, столько же у неё и неусыпных глаз и столько же чутких ушей, а равно и говорливых языков. Шумно летает она по ночам между небом и землёй, и сон никогда не смежает её очей. Днём же она словно стражник восседает на вершине высокой кровли или на самой высокой башне, устрашая города. Он алчна до кривды и лжи, хоть иногда и бывает вестницей правды. В те дни она рассыпала среди народов разные толки, смешав в них были и небылицы. Будто явился троянец Эней и был принят Дидоной и удостоен её ложа, и теперь всю долгую зиму проводят они в распутстве, в плену преступной страсти позабыв о своих царствах. Такие речи вложила богиня людям в уста и направила свой путь к царю Ярбе, чтобы разбередить ими его обиду и распалить гнев.

Сын нимфы и отца богов, царь Ярба был рождён в краю грамантов. На своей земле воздвиг он в честь отца сто огромных святилищ, в каждом из которых возжёг негасимый огонь, приставил бессменную стражу, напитал землю вокруг них жертвенной кровью и украсил пороги цветами. В исступлении, оскорблённый горькими речами Молвы, он припадал к алтарям и воздевал руки к небесам, так моля Громовержца:

– О всемогущий Отец, видно, напрасно мавры, пируя на пёстрых ложах, творят тебе возлияния драгоценным вином! И не напрасно ли мы страшимся твоих молний? Или они впустую мелькают в небе, и раскаты грома попусту пугают души людей? Не ослеп ли ты, о Юпитер? Женщина, что блуждала в наших краях, поставила здесь свой ничтожный город. Я принял от неё плату и уступил под её пашни морской берег, и что же – отказавшись вступить со мной в брак, власть в своём царстве она вручила Энею! Этот новый Парис со свитой из полумужчин, с фригийской митрой на умащённых волосах, владеет тем, что похитил у нас! Так зачем мы несём дары в твои храмы и чего ради тешим себя несбыточными мечтами?

Всемогущий Отец внял горячей сыновней мольбе и устремил взор на чертоги царицы Дидоны, где любовники предавались наслаждениям, забыв о своей доброй славе. Тотчас он призвал к себе Меркурия и повелел ему:

– Седлай же, сын мой, быстрых Зефиров и на их крылах мчи к владыке дарданцев. В Карфагене тирийском он медлит, забыв о ждущих его городах и царствах. Передай ему моё слово. Мать его, моля нас за сына, не то обещала и не для того два раза спасала его от ярости греков – не ради наслаждений с царицей тирийцев, но для того, чтобы в Италии он основал вековую державу, правил там средь грома битв и от древней крови тевкров произвёл род, который подчинит мир законам. Если ж уже его самого не прельщают подвиги, если праведными трудами не желает он снискать себе славу, то подумал ли он о сыне? Вправе ли он лишить его будущей римской твердыни? Что замыслил он? Или вместе с пашнями Лавинии он забыл и о своих внуках? Зачем медлит, оставаясь среди враждебного племени? Пусть же скорее отплывает!

Так молвил Юпитер, и тотчас Меркурий, надев золотые крылатые сандалии, что быстрее ветра носят его над землёй и над волнами, полетел среди туч, держа в руке обвитый змеями жезл. Тем жезлом быстрокрылый бог выводит из Орка бледные тени и им же повергает души в мрачный Тартар, им он погружает людей в сон и им же отверзает глаза спящим. Погоняя ветра, Меркурий мчался с небес мимо подпирающего их Атланта. Там, где у высокого темени гиганта клубятся чёрные тучи, где ветер и дождь бьют его крутые бока, где снег пеленой покрывает его широкие ноги и где стынет его вечно скованная льдом борода, а с неё стекают, бушуя, бурные потоки, там лишь на миг задержался бог Киллены и, встрепенувшись всем телом, вновь ринулся вниз, к морю. Покинув деда-титана, стремительно, будто морская птица в поисках добычи, он пронёсся над самыми пенными волнами, мча к песчаным берегам Ливии.

Ступив крылатыми ногами на тирийские крыши, он сразу увидел Энея, что возводил в городе дома и крепостные стены. На боку у него сверкал усыпанный жёлтой яшмой меч, а на плечах пылала пурпурная накидка, дар Дидоны, что сама выткала её, украсив золотым узором. Бог так сказал Энею:

– Что же, теперь ты в Карфагене ставишь опоры для высоких домов, здесь возводишь прекрасный город? Став рабом женщины, ты и думать позабыл об обещанном тебе царстве, о славе и подвигах? Уже сам повелитель богов, тот, кто мановением руки колеблет небо и землю, посылает меня с Олимпа, чтобы вразумить тебя и передать своё слово. Что замыслил ты? Зачем мешкаешь в Ливийской земле? Если самого тебя не прельщают более славные подвиги, вспомни об Аскании и о его потомках – ведь не себя, а их ты лишаешь надежды, для них надлежит тебе добыть Италийское царство и земли Рима. Не медли же!

Сказав это, Меркурий скрылся от смертных глаз, растворившись в лёгком воздухе. Эней же, узрев воочию бога, онемел, смятение охватило его. Волосы дыбом встали у него на голове, и голос пресёкся в горле. Потрясённый упрёками бога, он уже жаждал скорее покинуть милую сердцу страну, но не знал, как ему быть. Что он, несчастный, скажет безумной царице? С какими речами ему подступиться к ней? Мысль его беспокойно металась, не в силах найти выхода. Наконец он решил, что лучше всего будет сделать так. Призвав Мнесфея, Сергеста и храброго Клоанта, он велел им тайно снаряжать флот, сносить на берег оружие и собирать людей. Он же, покуда царица ослеплена любовью и верит ему, найдёт, с какими словами подступиться к ней и какими речами смягчить её горе. Выслушав Энея, тевкры радостно бросились выполнять приказания.

Но возможно ли обмануть любящее сердце? Полна предчувствий, царица раскрыла хитрость Энея, угадав, что он хочет покинуть её. Нечестивая Молва донесла до неё, что троянцы собирают корабли к отплытию. Обезумев, она не находила себе места и металась, будто вакханка, что не помнит себя в буйстве ночного праздника, когда из храма выносят святыни и вкруг Киферонской горы раздаётся призыв лесного бога. Она стала упрекать Энея:

– И ты, нечестивец, надеялся утаить своё вероломство, скрыться незамеченным? Не удержат тебя здесь ни любовь, ни наш союз, ни жестокая смерть, что ждёт Дидону? Не страшась ни бурь, ни холодных ветров, ты наспех снаряжаешь флот, чтобы отплыть под зимней звездой. Неведомые края и новые земли ждут тебя, но если бы и поныне стоял древний Пергам, то, верно, ты стремился бы в Трою? Не всё ли равно куда бежать, лишь бы от меня! Ничего не осталось у меня, кроме моих слёз, ими заклинаю тебя, ими и ложем нашей любви, нашей недопетой брачной песней заклинаю: если хоть чем-то заслужила я твою благодарность и если я была тебе хоть немного мила, не покидай меня! Сжалься, умоляю, надо мной и над моим гибнущим домом. Ты виною тому, что я стала ненавистна царям номадов и народам Ливии, и даже собственным моим тирийцам. Ты сгубил мою добрую славу, что возносилась до небес! На кого меня, обречённую на гибель, ты оставишь, залётный гость? Ведь так теперь называть мне нужно того, кого я звала супругом? Что остаётся мне? Ждать, когда эти стены сокрушит мой брат Пигмалион или когда сама я стану пленницей Ярбы? О если я хотя бы успела зачать от тебя ребёнка, прежде чем ты скроешься! Если бы рядом со мною в высоких чертогах бегал малютка Эней, напоминая мне о тебе, – не было бы мне так горько чувствовать себя соблазнённой и покинутой!

Но, покорный воле Юпитера, опустив взор, тая лежащую на душе тяжкую заботу, так отвечал ей Эней:

– Не стану я отрицать твоих заслуг и перечить всему тому, что сказала ты, Элисса. Покуда душа моя не покинула тела и рассудок не покинул меня, я буду помнить тебя и твою доброту. Что касается дела, скажу тебе кратко. Не думай, будто тайно хотел я бежать от тебя. Никогда не притязал я на священный брачный факел и не вступал в союз с тобой. Если бы сам я был повелителем своей судьбы, если бы мог я по собственной воле избирать себе труды и заботы – никогда не покидал бы я родной Трои, её пенатов и дорогих сердцу могил. Там я снова поднял бы дворец Приама и отстроил бы для своего народа высокий Пергам. Но Гринийский Аполлон и Ликийский оракул не дали мне другого пути, кроме пути в Италию. Там ждёт меня любезное отечество. Тебе мил твой Карфаген, и край Ливийский радует твой взор – разве можешь ты осудить нас, жаждущих поселиться в Авзонийской земле? Финикиянка, ты нашла своё царство за морем, есть такое же право и у тевкров. Каждую ночь, лишь влажный сумрак окутает землю и засверкают на небе звёзды, является мне тень Анхиза, отца, и в тревоге укоряет меня. Мысль о сыновьях гнетёт меня – промедлением я лишаю их надежд на Гесперийское царство и судьбой обещанные им пашни Тибра. Сегодня же, клянусь в том нашей любовью, сам вестник богов, посланец Юпитера, слетел ко мне на лёгких крыльях ветра и принёс мне повеление Громовержца. Не во сне, а среди бела дня узрел я бога и сам слышал его слова. Не мучь же себя и меня причитаниями, знай, что не по своей воле плыву я в Италию.

Так говорил Эней, и Дидона молча смотрела на него пылающим взором. Не сдержав гнева, царица вскричала:

– Неправда, что ты сын богини! И род твой не от благородного Дардана! Тебя, вероломного, породили кручи Кавказа, в Гирканских чащах ты был вскормлен свирепой тигрицей! Теперь я должна смолчать, ожидая другой, ещё большей обиды! Разве мои слёзы вырвали из него стон жалости? Разве, тронутый моей любовью, он дал волю слезам? Или хотя бы потупил взор? Есть ли на свете жестокость страшнее? Ужели царица Юнона и сын Сатурна станут с небес равнодушно взирать на такое коварство? Нет веры никому в целом свете! И я, безумная, сама подобрала его, занесённого бурей к моим берегам, вернула ему флот, спасла друзей его от неминуемой смерти, да к тому же разделила с ним моё царство! Разве могу я совладать с гневом? Так, значит, не сам ты бежишь, а Ликийский оракул гонит тебя, а ещё сам Феб и к тому же посланный самим Юпитером вестник богов! Видно, в заботах о нас не ведают покоя всевышние!

Что ж, – продолжала царица, – я не держу тебя и согласна со всем, что ты сказал! Беги, поскорее уплывай, ищи своё царство в Италии. Пусть средь диких скал, повторяя имя Дидоны, ты найдёшь свой конец, если только живы ещё в небесах благочестивые боги! Месть моя будет преследовать тебя повсюду, а если душа моя расстанется с телом, пусть моя тень будет молить манов загробного царства покарать вероломство Энея!

И, обессилев, царица бросилась прочь от Энея, хотя он хотел ещё о многом сказать ей. Поникшее тело её подхватили служанки и уложили на мягкое ложе.

Эней хотел идти за ней, чтобы успокоить её боль и утешить тревогу, он сам стонал от любви, и душа его колебалась, но, благочестивый и покорный воле богов, царь остался, чтобы готовить отплытие. Тевкры уже сдвинули в воду высокие корабли, и просмолённые кили закачались на волнах. Другие несли из леса дубовые брёвна, не успев очистить их от коры, и свежие вёсла с неоструганными ветвями. Всем не терпелось поскорее отплыть. Со всех сторон, со всех улиц стекались к морю тевкры. Они были подобны муравьям, когда те, готовясь к суровой зиме, усердно собирают в свои жилища припасы. По узкой тропинке среди высоких трав несут они свою добычу. Одни катят крупные зёрна, другие подгоняют отстающих, третьи собирают отряды, и кипит вокруг муравейника работа.

Дидона смотрела на тевкров с высоты своей твердыни и слышала, как гудит на берегу их весёлый гомон. Что пришлось ей вынести, как она стонала! И к чему только не принуждает людей жестокая любовь! Смирив в душе гордость, она вновь решилась в слезах подступиться к Энею с мольбами – в предчувствии гибели она была готова пойти на всё, лишь бы упросить его остаться.

– Анна, – сказала она сестре, – видишь, отовсюду стекаются на берег тевкры, призывают себе в паруса лёгкие ветры и каждую корму украшают венками. О, если б заранее я знала о таком горе, я бы легче снесла его! Одна у несчастной к тебе просьба, Анна. Вероломный гость всегда почитал тебя и тебе поверял свои тайные мысли, ты знаешь, как подступиться к нему и как лучше заговорить с ним. Иди же и проси надменного врага склонить слух к моим мольбам. Ведь я не давала вместе с данайцами в Авлиде клятвы истребить весь троянский народ, я не слала к Пергаму корабли и не тревожила прах его отца Анхиза – отчего же он так жесток ко мне? Зачем так спешит он? Пусть даст своей возлюбленной последний подарок, пусть повременит, дождётся попутных ветров. Я не прошу, чтобы он остался верен нашему союзу, чтобы навсегда остался в Ливийском царстве, я прошу только жалкой отсрочки. Малый срок, за который утихнет безумие страсти, и я притерплюсь к страданию, которое уготовила судьба мне, побеждённой. Сжалься, сестра, окажи мне последнюю милость, и до смертного часа я буду благодарна тебе.

Так она молила Анну, и та вновь и вновь несла к Энею её слёзные моления, но просьбы не поколебали скорбящего сердца, ибо боги и судьба велели ему быть твёрдым. Так на столетний узловатый дуб порой налетают альпийские ветры, мча с разных сторон. Они хотят повалить его, и скрипит его ствол, и, хотя нет-нет да сорвётся с колеблемых ветвей случайный лист, дуб стоит нерушимо: корни его уходят глубоко в недра горы, настолько же, насколько высоко к небесам возносится его крона. Так и к Энею со всех сторон подступали с речами то одни, то другие, и слёзы катились по его щекам, но дух его оставался непреклонен.

Тогда в неизбывном горе и в страхе перед неминуемым роком царица стала призывать смерть. Все знамения звали её исполнить страшный замысел и скорее покинуть белый свет. Возлагая в храме дары на алтарь богов, увидела она, как священная влага потемнела и вино обратилось в кровь. Даже сестре не рассказала Дидона об этом зловещем видении. В её дворце был храм из мрамора, посвящённый покойному супругу Сихею, она всегда чтила его с особенным усердием, украшала его праздничной зелёной листвой и белоснежными шерстяными тканями. Один раз ночью, когда вся земля была окутана тьмой, из этого храма услышала она голос мужа, зовущий её к себе. Часто по ночам на крышу дворца садился филин и оттуда заводил похоронную песню, протяжно плача во мраке. Дидона вспомнила и о пророчествах, суливших ей беду, а в сновидениях ей часто являлся Эней – свирепый тевкр гнался за обезумевшей тирской царицей, а она, брошенная всеми, в отчаянии брела по дороге среди бескрайнего пустынного поля. Так у Еврипида Пенфей видит ряды исступлённых эвменид, видит в небесах два солнца и два семивратных города. Так в театре бежит по сцене обречённый Орест, когда за ним гонится дух матери с клубком змей в руке – он мчит со всех ног, но на пороге дома его уже ждут готовые мстить эринии.

Душа, сломленная болью, не в силах бороться с подступающим безумием. Царица твёрдо решилась расстаться с жизнью, выбрала способ и назначила час своей смерти, но прятала свой замысел от сестры за мнимым спокойствием. С притворной надеждой она сказала ей:

– Анна, порадуйся же вместе со мной, ибо я нашла средство либо вернуть Энея, либо избавиться от пагубной страсти. Там, где солнце погружается в Океан, на краю Эфиопской земли есть место, где на своих могучих плечах держит многозвёздный небосвод неутомимый Атлант. Сказали мне, что там живёт жрица из племени массилийцев. Она охраняла храм Гесперид, она со своих рук кормила дракона, она стережёт плоды на ветвях священных деревьев, текучий мёд она мешает с соком снотворного мака. Своим колдовством она умеет вселять в сердца тяжкие заботы и избавлять от них души. Могущество её таково, что она останавливает течение рек, поворачивает вспять обращение звёзд и по ночам вызывает тени из мрачного Орка. Она заставляет содрогаться землю, и, покорные её воле, сами собой сходят со склонов гор древние ясени.

О сестра, – продолжала царица, – боги свидетели мне, твоей головою клянусь, что не по своей воле прибегаю к чарам и колдовству! Вот о чём я прошу тебя: собери по чертогам дворца оружие Энея, его одежды, его погубившее меня ложе, всё, что он оставил под нашей крышей, и сложи в костёр под открытым небом – так велела сделать массилиянка-жрица, да и мне отрадно будет уничтожить всё, что напоминает о нём.

Анна не могла знать, что странный этот обряд задуман, чтобы скрыть приготовления царицы к своему погребению, не ждала она, что муки её обезумевшей сестры будут сильнее, чем после смерти Сихея. И она исполнила все приказания Дидоны.

Скоро посреди дворца, во дворе, был сложен высокий костёр из дубовых поленьев и смолистой сосны. Погребальная листва и траурные венки украшали его. Сверху на него царица сложила одежду Энея, его меч и его отлитый из воска образ. Вкруг костра стояли алтари, и жрица, распустив волосы, призывала богов. Трижды по сто раз она звала Эреба, Хаос и трехликую Гекату. Она окропила чертоги посвящённой подземным богам водой и воскурила ядовитые травы, что были срезаны медным серпом при полной луне. Она бросила в огонь нарост, прежде матери взятый со лба новорождённого жеребёнка.

Царица стояла рядом, держа в ладонях горстку священной муки. Одна нога её была разута, и завязки на платье распущены. Готовясь к смерти, она призывала в свидетели всевидящие звёзды и молилась справедливым богам – богам, что мстят неверным любовникам и утешают обманутых.

Ночь опустилась на землю, даруя смертным отдых от дневных трудов. Уснули рощи и моря, поля, стада и птицы, прячущиеся в кустах по берегам озёр. Всех погрузила в сон молчаливая Ночь, но Дидона не спала. Не было покоя ни глазам её, ни сердцу, беспощадная любовь сжигала её изнутри, наступая волнами гнева и наполняя душу страстями. В одиночестве царица говорила сама себе:

– Что же мне делать? Снова искать себе мужа, стать посмешищем для женихов? С мольбой идти к номадам Ливии и просить того, что я сама с презрением отвергала? Или бежать к нему на корабль и самой стать рабой тевкров? Они рады были моей помощи, но разве сердца их хранят благодарность? Даже если я и приду к их кораблям, они надменно прогонят меня, ведь они меня ненавидят. О, будто я не знаю вероломного нрава потомков Лаомедонта! Что делать мне? Одной бежать за троянцами? Или собирать отряды верных тирийцев, с таким трудом спасённых из Сидона, и снова вверить их судьбу ветрам? Нет, нечего больше ждать! Я заслужила смерть, так пусть же этот меч оборвёт мои страдания. О сестра моя, ты обрекла меня бедам, ты, когда я рыдала у тебя на груди, ободрила меня и предала врагу. Если бы я не уступила тебе, я жила бы, не ведая брачного ложа, не зная ни вины, ни заботы, как живут дикие звери! Я бы хранила верность праху Сихея, в которой клялась когда-то, и не знала бы всесожигающего пламени страсти!

Так, надрывая сердце слезами, причитала царица.

Эней, всё подготовив к отплытию, мирно спал на корме корабля, когда во сне ему вновь явился Меркурий. Эней сразу узнал его божественный образ, его румяное лицо, пшеничный цвет кудрей и цветущую юность тела. Знакомым голосом бог сказал ему:

– Как можешь ты спать, сын Венеры? Разве не видишь ты, что уже подступает беда, не знаешь, о безумный, что попутный Зефир уже готов наполнить паруса? Царица, решившись предать себя смерти, в нечестивом безумии готовит тебе новые беды. Гнев её бушует, накатывает волнами и скоро захлестнёт тебя. Что же ты не спешишь покинуть берег, пока ещё можно? Скоро берег озарится пламенем, грозно заблестят факелы, и от тирийских вёсел вспенится море, если только лучи Авроры застанут тебя на Ливийской земле. Не медли, спеши командовать отплытие, ибо переменчива и ненадёжна женщина!

Сказав так, Меркурий растворился в предрассветном воздухе, и Эней, устрашённый видением, отряхнул сон и стал торопить спутников, так говоря им:

– Проснитесь, друзья, поднимайтесь и спешите занять места на скамьях! Скорее поднимайте паруса! Посланец богов, вторично спустившись с небес, велит рубить канаты и без промедления отправляться, так повинуемся же велению бога! Будьте благосклонны к нам, боги! Мы последуем вашей воле, лишь даруйте нам чистое звёздное небо!

Промолвив это, Эней взял меч и обрубил причальный канат. Тут же все как один тевкры взялись за дело и налегли на вёсла. Берег вмиг опустел, и корабли заполонили море, торопливо взрезая тёмные волны.

Когда восстала с шафранного ложа Аврора, с первыми лучами рассвета царица с высокой башни увидела строй уплывающих кораблей и опустевшую гавань. Дидона стала бить себя в прекрасную грудь и рвать с головы золотые кудри.

– Услышь меня, Юпитер! Неужели насмеётся надо мной пришелец? Вот он бежит прочь, и нет у нас кораблей, нет оружия, чтобы броситься вдогонку и уничтожить ненавистный флот! Где же мои тирийцы? Скорее несите стрелы и огонь, готовьте корабли, расправляйте паруса, гребите вдогонку!.. Но где я?.. Что говорю?.. Безумие помутило твой разум, бедная Дидона… Только теперь скорбишь ты о его коварстве, а надо было думать о нём раньше, когда ты предавала ему себя. Вот цена клятвам, вот верность того, кто, говорят, на своих плечах вынес из горящего города родного отца. Ведь я могла уничтожить его, растерзать его тело и разметать по волнам, могла погубить всех спутников, могла умертвить юного Аскания и на пиру накормить отца мясом сына! В войне тевкров с тирийцами кто одержал бы верх? Но какая разница, чего бояться теперь мне, раз я решилась на смерть? О, я бы дотла спалила лагерь троянцев, я бы сожгла их корабли, убила бы отца вместе с сыном, истребила бы весь их род, пусть бы пришлось самой погибнуть!

О солнце, – в гневе стонала царица, – ты, что озаряешь своими лучами дела людей, и ты, Юнона, которой я всегда поверяла свои печали, и ты, Геката, к кому по ночам на перекрестиях дорог взывают жаждущие мести! Все божества моей смерти! Смотрите же на меня и внимайте мне! Пусть я заслужила гибель, но ради моих великих мучений внемлите моей молитве. Если суждено коварному Энею достичь берегов Италии, если такова воля Юпитера, пусть не знает он покоя на её берегах! Пусть же идут на него войною отважные племена и народы Италии, пусть разлучат его с сыновьями, пусть он увидит гибель друзей и один изгнанником бродит по земле, пусть униженно просит позорного мира и не получит его! Пусть погибнет во цвете лет и тело его останется без погребения! Лишь с этой последней просьбой обращаюсь я к вам, боги!

Вы же, верные мои тирийцы – продолжала Дидона, – храните ненависть к Энею и его потомкам, и пусть весь ваш род никогда не забывает её! Не нужно моей памяти другого приношения – лишь вечная ненависть! Вовек не будет ни мира, ни любви между нашими народами! Из праха моего родится дух мщения, чтобы огнём и мечом теснить проклятых дарданцев. Отныне и навсегда наш берег будет враждебен их берегу, наше море – их морю и наш меч – их мечу. Так я заповедаю внукам – никогда не бывать миру, лишь вековечная война!

Так пророчила царица, спеша скорее покончить с ненавистной жизнью. Она призвала к себе Барку, кормилицу Сихея, ибо свою кормилицу она схоронила ещё на прежней родине, и сказала ей:

– Милая няня, найди сестру мою Анну и скажи ей, чтобы омыла своё тело водой, чтобы несла овец и всё остальное, что нужно для дела. Сама же затяни повязку на волосах и готовь жертвы, что мы приготовили подземному богу. Скорее нужно покончить с заботой, сжечь на жарком костре образ ненавистного дарданца!

Она отпустила старуху, и та со всех ног поспешила исполнять приказания. Саму же Дидону торопил её страшный замысел. Она мчалась по дворцу, не помня себя, взор её блуждал, глаза были налиты кровью, и на щеках проступали бледные пятна – знак скорой гибели. В глубине дворца она взошла на высокий костёр и обнажила клинок, подарок Энея – кто мог знать, для чего пригодится дар! Увидав на костре знакомое ложе и илионские одежды, Дидона на миг остановилась, сдержала слёзы и в последний раз сказала:

– Вы, одежда и ложе, отрада моих дней, вы свидетели моего счастья, дарованного мне злой судьбой, примите же мою душу и избавьте от мучений! Жизнь прожита, и путь, отмеренный богами, пройден. Ныне скорбной тенью я схожу в подземное царство. Я построила могучий город, обнесла его высокими стенами и могла бы отомстить брату за убитого мужа. Как я могла бы быть счастлива, если бы никогда не касались моих берегов своими кормами корабли троянцев!

Прижимаясь губами к ложу Энея, она молвила:

– Я умру неотмщённой, но умру смертью, которую призвала сама. Пусть же с моря смотрит жестокий дарданец, пусть видит пламя и пусть огонь, пожирающий моё тело, станет для него зловещим знамением!

Так она говорила, и в этот миг служанки увидели, как царица поникла от смертельного удара и кровь обильно обагрила и руки, и клинок. В высоких покоях раздался скорбный вопль, и тут же, беснуясь, Молва полетела по смятенному городу. Дворец наполнился причитаниями, стонами и плачем женщин, и горестные крики вознеслись до неба. Казалось, не то великий Карфаген, не то сам древний Тир рушится под ударом врага, и бурное пламя бушует на кровлях храмов и домов. Заслышав крики, бежала к сестре, задыхаясь, Анна, в кровь царапая лицо и ударяя кулаками в грудь. Найдя Дидону распростёртой на смертном ложе, она простонала:

– Так вот в чём был твой замысел, ты обманула меня! Вот для чего нужны были и костёр, и огонь, и алтари! Ты покинула меня и даже не захотела взять меня с собой! О, если бы ты позвала с собой – клинок оборвал бы две жизни разом! Сама я сложила этот костёр, сама творила молитвы у алтарей – для того ли, чтоб остаться здесь одной? Ты погубила себя, и с собою вместе меня, и наш город, и весь наш народ! Дайте же мне воды, я омою рану сестры и своими губами приму её последний вздох!

С этими словами, стеная, Анна прижимала к груди сестру, и одежды её пропитались тёмною кровью. Дидона тщетно старалась приподнять веки, она пыталась дышать, но воздух со свистом выходил сквозь отверстую рану. Трижды она силилась подняться, опершись на локоть, и трижды падала вновь, ища блуждающим взором небесный свет – и стонала, увидев сияние зари.

Царица богов Юнона, сжалившись над мукой царицы, послала с Олимпа свою служанку Ириду – дать свободу душе, упорно боровшейся со смертью. Ибо вопреки судьбе Дидона погибла до назначенного ей срока, не заслужив гибели, но убитая случайным безумием. И прежде чем Прозерпина успела срезать с её головы золотистую прядь и обречь несчастную душу стигийскому Орку, по воздуху на шафранных крыльях, оставляя в утренних лучах стоцветный след, радугой спустилась Ирида. Встав у тела царицы, она взяла её волосы и сказала:

– Повелением богини да будет эта прядь жертвой Диту! Сим я отрешаю тебя от жизни!

Сказав так, она правой рукой срезала золотой волос, и тело Дидоны охладело, и душа её растворилась в эфире.

Эней тем временем продолжал свой путь. Его флот, рассекая тёмные ночные волны, нёсся вперёд. Оглянувшись, Эней увидел отсвет погребального костра Дидоны – высокий огонь озарял весь город. Он не знал, ни кто зажёг этот огонь, ни для чего, но в его груди теснились мрачные предчувствия, боль и тоска по любви, от которой он должен был отказаться. Он думал о том, на что способна в исступлении женщина, и оставался в печали.

Когда корабли вышли в открытое море и скрылись из глаз и город, и берег, в предутреннем небе поднялась над головами беглецов тяжёлая туча, грозя бурей и тьмой. В море поднялись могучие волны. С кормы прозвучал голос Палинура, кормчего:

– Горе нам! Не к добру застилают небосвод тёмные тучи! Что ты готовишь нам, отец наш Нептун?

Он тут же повелел подобрать снасти и налечь на вёсла, а сам поставил парус наискось к ветру. И сказал Энею:

– Я бы не поверил самому Юпитеру, если бы он сказал нам, что по такой непогоде мы доплывём в Италию. Ветер поменялся и дует нам навстречу, тучи сгустились – не под силу нам ни спорить с ветром, ни выдержать натиск бури. Нам остаётся лишь покориться судьбе и уклониться с дороги. Если правильно читаю я звёзды и если память моя мне верна, то здесь рядом берег Сицилии – братская твердыня Эрикса и его надёжная гавань.

Тогда вождь тевкров сказал:

– Что ж, вижу, не можем мы править против ветра, значит, таково его повеление – снова нам уклониться с прямого пути. Что ж, поворачивай паруса! Для меня нет места желаннее, и нигде с такой радостью я не поставлю утомлённый флот, как в гавани дарданца Акеста, на той самой земле, где покоится прах отца моего Анхиза.

Едва он сказал это, кормчий повернул к суше корабли, и они легко понесли радостных тевкров к знакомым берегам.

Издалека, со своих высоких утёсов увидел Акест подплывающие суда и поспешил в гавань встретить дорогих друзей. В руке он нёс копья, на плечах у него лежала шкура ливийской медведицы. Рождённый от союза смертной троянки и речного бога, Акест не забывал о давнем родстве с царственным родом Приама и с радостью встретил утомлённых тевкров, щедро одарил их и обещал помощь.

Наутро, едва занялся на востоке, прогнав звёзды, светозарный день, Эней собрал тевкров на берегу и, встав на вершине холма, так говорил им:

– Потомки Дардана! Рождённые от крови богов! Исполнился счёт лун, и круг года завершился с того дня, как мы опустили в землю прах Анхиза и освятили алтарь на могиле нашего богоравного родителя. Завтра настаёт день, что навеки, где бы ни застала меня судьба, в изгнании ли у берегов Африки, иль посреди греческих морей, будет для меня горек и свят – на то была воля богов. Завтра я совершу священный обряд, почту отца пышным шествием и возложу к алтарям старца дары.

Знайте же, – продолжал вождь тевкров, – что не случайно ветры принесли нас к этой дружеской нам земле в этот день, не без провидения богов сегодня оказались мы здесь, где покоятся кости Анхиза. Справим же сообща священную тризну и будем молить богов, чтобы они ниспослали нам добрые ветры и на новой земле в другие годы мы справляли печальную годовщину в его собственном храме, в городе, который нам предстоит воздвигнуть.

Ныне же, – говорил Эней, – наш добрый друг Акест дарит нам по три быка на каждый корабль. Будем же пировать, чтобы почтить и наших пенатов, и пенатов нашего радушного хозяина! На девятый же день, когда Аврора озарит мир своими лучами, я объявлю состязания быстроходных судов и другие игры. Будут меряться силой силачи и ловкостью – ловкие. Будут состязаться те, кто искусно мечет копьё и тонкие стрелы, а также те, кто, обвязав кулаки кожаными ремнями, захочет попытать счастья в кулачном бою. Пусть всякий отважный смело приходит на состязания, и каждого по заслугам его будет ждать награда! А сегодня – сомкнём уста и увенчаем наши головы священными венками.

Сказав так, Эней украсил чело благословенным миртом, и так же по его примеру сделали и Гелим, и престарелый Акест, и юный Асканий, и другие. Во главе многолюдной толпы, окружённый тысячами троянцев, отправился Эней к могиле любимого родителя и там совершил возлияния, пролив две чаши Вакховой влаги и столько же чаш молока и жертвенной крови. Возложив на могилу пурпурные цветы, он молвил, призывая дух отца с берегов Ахеронта:

– Привет праху твоему, дорогой родитель, привет и тени твоей, и твоему духу! Понапрасну я спас тебя из горящего града! Не суждено было тебе увидеть ни обетованных италийских нив, ни назначенных роком берегов неведомого Тибра.

Когда же он говорил так, из гробницы появился змей. Изогнув упругое тело в семь мощных колец, семь раз обвил он могильный холм, переползая с алтаря на алтарь. Чешуя его переливалась на солнце золотом и сверкала, как радуга. Эней замер. Змей же, извиваясь длинным телом меж жертвенных чаш, испил из каждой и скрылся в гробнице, не причинив никому вреда.

Тогда Эней продолжил обряд в честь отца, гадая, был ли то гений этих мест или прислужник духа отца. Он заклал родителю двух овец и столько же тучных свиней и молодых чёрных быков. Спутники его также радостно несли дары на алтари Анхиза. После же, зарезав быков для пира, прямо на лугу расставили они котлы, разожгли огонь под вертелами и стали жарить на углях мясо.

Девять раз, горя ярким светом, взошла на конях Фаэтона Аврора, и вот долгожданный день настал. Со всех окрестных земель сошёлся народ, прослышав о состязаниях. Все хотели увидеть славных энеадов, посмотреть на ристания или даже померяться силами с гостями. У всех на виду поставили награды, богатые дары победителям. Тут были и медные треножники, и оружие, и венки из листьев лавра и пальмовых ветвей, пурпурные одежды, талант золота и столько же серебра.

С высокого вала запела труба, возвещая начало игр. Первыми вышли состязаться в своём искусстве гребцы. Четыре больших судна выбрали для игр. На быстроходном «Ките» собрал пылких юношей Мнесфей, предок рода Меммиев. Гиас вёл «Химеру» – огромный, как город, корабль, на котором, сидя в три яруса, дарданцы в три приёма вздымали три ряда вёсел. «Кентавром» правил Сергест – от него получил потом своё имя род Сергиев. Синегрудой «Сцилллой» командовал храбрый Клоант, чьи потомки – римский род Клуентиев.

Вдалеке от берега там высится одинокий утёс. В зимние дни, когда ветры застилают небо тучами, вокруг него бушуют волны, вздымаясь пенными гребнями до самой вершины. В летнем же безветрии мирно выступает он из недвижных вод и манит морских птиц погреться на скале. Там Эней поставил мету из дубовых ветвей – знак мореходу, где должно ему повернуть и, обогнув скалу, возвращаться обратно.

Корабли заняли выпавшие по жребию места. На корме каждого стоял командир. Золотом и пурпуром сверкали их одежды. Молодые гребцы увенчали себя венками из зелёного тополя. Блестели нагие плечи и лоснились натёртые маслом тела. Все сидели на вёслах в ожидании знака, и ликующие сердца, одержимые жаждой славы, трепетали. Но вот пропела звонкая труба, и корабли тут же сорвались со своих мест. Крики соперников вознеслись к небесам. Не жалея рук, гребцы вспенили волны. Кили взрезали морскую гладь, и потянулся за кормой убегающий след.

Упряжки лошадей на конном ристалище не так стремительно мчатся, вырвавшись из-за решётки и натягивая поводы, и их возницы, наклоняясь к самым крупам разгорячённых животных, не так рвутся вперёд, как корабли дарданцев рассекали носами морские воды.

Зрители ободряли своих любимцев криками и плеском рук, шум голосов нёсся по лесистому берегу и отражался от окрестных холмов.

Впереди под ободряющие крики толпы нёсся Гиас, за ним шёл Клоант – хоть гребцы у него и были лучше, но корабль был слишком тяжёл. Позади них спорили друг с другом «Кит» и «Кентавр» – они шли бок о бок, и то один вырывался вперёд, то другой. А «Сцилла» с «Химерой» уже приблизились к утёсу с метой из дубовых ветвей, и тогда Гиас, что летел впереди, предвкушая победу, громко крикнул своему кормчему Меноту:

– Правь ближе к берегу! Бери влево, чтобы вёсла задевали утёс! Пусть другие идут в обход и уходят в открытое море!

Но осторожный Менот, опасаясь подводных скал, всё так же вёл корабль по широкой дуге, и тогда снова вскричал Гиас:

– Куда же ты правишь, упрямый? Поворачивай к скалам!

Гиас обернулся на догоняющего его Клоанта. Тот, догоняя соперника и стремясь обойти его, хотел срезать путь. Вот он круто свернул налево, прошёл меж скалой и громадной «Химерой» и вырвался вперёд, на простор, оставив позади и скалу, и мету. Жгучей обидой переполнилось сердце Гиаса, из глаз его брызнули слёзы, и, забыв о достоинстве командира и об опасностях для друзей, он сбросил в море нерадивого Менота и сам занял его место на корме. Продолжая подбадривать гребцов криками, он круто повернул корабль к берегу.

Насилу вынырнув из пучины, отягчённый намокшей одеждой, престарелый Менот еле доплыл до утёса. О, как потешались над ним тевкры, когда он упал в море и потом неловко плыл, ныряя в волны, и когда он, выбравшись на твёрдый камень, стал извергать из себя струи солёной воды!

Меж тем сердца отстающих зажглись внезапной надеждой обогнать потерявшего время Гиаса. На подходе к утёсу рвался вперёд пылкий Сергест, но не мог обойти Мнесфея и шёл с «Китом» борт о борт. Мнесфей же так ободрял своих гребцов:

– Сильнее налегайте на вёсла, славная рать Гектора! Вы, кого после гибели Трои я выбрал себе в спутники, покажите же ваше мужество и ту силу, что помогла вам одолеть и бури Гетулийских Сирт, и бурные прибои Малеи, и натиск суровой ионийской волны! Не стремлюсь я быть первым и не тщусь победить в состязании, на то пусть будет воля Нептуна, но стыдно быть последними! Так не допустим же такого позора, сыны Трои!

С удвоенной силой налегли на вёсла гребцы. От рывков задрожала корма, и море побежало навстречу. Тяжёлое дыхание разрывало грудь юношам, губы их иссохлись, и по лицам ручьями струился пот. Случай помог им добиться желанной чести, ибо, одержимый неистовым пылом, Сергест стал править корабль ближе к скале. Краток был путь, но и коварен, и «Кентавр» широкой грудью налетел на острые подводные камни. Страшный удар сотряс скалы. Ломаясь, затрещали вёсла, корма задралась и повисла над бездной, и разом вскрикнули гребцы, вскочив со своих скамей. Взяв в руки кто длинный шест, кто острый багор, силились они сняться с мели и ловили обломки вёсел.

Неожиданный успех придал сил Мнесфею, и проворные вёсла его гребцов помчали «Кит» вперёд по волнам. Выйдя на вольный простор, он полетел, подгоняемый ветром, что внял мольбам командира.

Так голубка, что вьёт гнездо и выводит птенцов в полых скалах, если страх выгонит её из глубокой пещеры, сперва громко плещет крылами над пашней, но, поднявшись над домом своим, спокойно и гладко скользит в безмятежном эфире, не шелохнув крылом. Так же Мнесфей, летя, рассекал пенные волны, и отставший было «Кит» словно сам собой летел вперёд.

Оставив позади «Кентавра», на котором Сергест тщетно взывал о помощи и ловил в волнах обломки вёсел, Мнесфей гнался теперь по пятам за огромной «Химерой». Но вот и она, лишённая кормчего, осталась позади, и только Клоант, уже близкий к цели, мчался впереди. Не жалея сил, Мнесфей догонял «Сциллу», и всё слышнее были с берега крики зрителей, что желали ободрить любимцев. Тем, кто уже считал награду своей и готовился к славе, обидно всё потерять. Других воодушевляет внезапный успех, и за честь готовы они заплатить жизнью. Что ж, побеждает тот, кто верит в победу!

Два корабля пришли бы к цели в единый миг и разделили бы награду, но с носа «Сциллы» Клоант простёр руки к небесам и с такой мольбой обратился к пучине и так сказал всесильным богам:

– Владыки морей, о боги, по вашим волнам иду я! Вот мой обет вам! Едва сойду я на берег, в жертву вам принесу белоснежного тельца, брошу его мясо в солёные воды и совершу возлияние вином! Дайте лишь первым дойти мне до берега!

Молитве Клоанта вняли и дева Панопа, и стая нереид, и сам Форкий. Могучий Портумн своей рукой подтолкнул корабль, и тот быстрее ветра, легче оперённой стрелы влетел в глубокую гавань.

После, согласно обычаю, Эней собрал мореходов, глашатай объявил победителя, и вождь тевкров сам увенчал главу Клоанта лавровым венком. Он дал каждому кораблю по три быка, дал вина и дал по таланту серебра. Каждый из капитанов получил сверх того по награде.

Клоант, победитель, был награждён златотканым плащом. Двойным пурпурным узором бежала по кайме плаща вышивка, на которой отрок Ганимед, потрясая копьём, будто живой, гнал по рощам тенистой Иды быстроногих оленей. Обернувшийся орлом Юпитер, вцепившись в него когтями, уносил его ввысь, тщетно старые воспитатели тянули свои руки к небесам, и яростный лай своры собак понапрасну носил лёгкий ветер.

Мнесфею, упорством и отвагой заслужившему второе место, Эней даровал панцирь, тройным слоем сплетённый из лёгких золотых колец. Этот панцирь Эней снял когда-то с Демолея, которого сразил под стенами Илиона на берегу Симоента. Два раба несли на своих плечах тот панцирь, в котором Демолей гнал в беспорядке бегущих с поля боя тевкров, ныне же Эней вручал его, украшение и защиту в битве, командиру «Кита».

Два медных блюда и серебряные кубки, украшенные множеством драгоценных камней, были даром третьему, Гиасу.

Гордые щедрыми наградами, в пурпурных повязках на головах, уже уносили свои награды капитаны, когда Сергест, осыпаемый насмешками, с позором дотащил до берега своё увечное судно. Так змея, когда случайно придавит её колесом телега или прибьёт ударом палки путник и оставит её, полумёртвую, на камнях, пытается ползти и не может. Извивается всем телом, тянет вверх шею, раздувается с шипением и злобно сверкает глазами, но перебитый хвост остаётся недвижен, как ни корчится она и как ни свивается в узлы. Так же плыл к берегу неуклюжий «Кентавр» с вёслами по одному борту. Лишь с поставленным парусом удалось ему войти в гавань. И всё же Эней, радуясь, что корабль удалось вернуть и никто не пострадал, отдал Сергесту обещанный ему подарок – ему досталась Фолоя, рабыня с Крита, мать двоих близнецов и искусная мастерица.

Так завершилось первое состязание, и Эней тотчас поспешил на зелёный луг, туда, где между пологих холмов было устроено ристалище для бегунов. Эней взошёл на холм, где уже расселись зрители, и призвал всех, кто хотел похвастаться своим проворством. Чтобы зажечь сердца юношей, он расставил перед собой награды, и множество тевкров и сиканов сразу явились на его зов. Первыми подошли к нему Эвриал, что блистал свежим лицом и красотой юности, и Нис, любивший его чистой любовью. За ними явился Диор, рождённый от Приамовой крови, вышли акарнанец Салий и тегеец Патрон, старинного аркадского рода. Были и двое тринакрийских юношей – Гелим с Панопеем, из свиты престарелого Акеста. Много было и других, но их имена позабыты.

Эней встал перед ними и сказал:

– Сколько бы ни было вас, храбрецов, никто не уйдёт без награды! Каждый получит в дар по два блещущих сталью кносских копья и по двуострому топору с посеребрёнными насечками. Но три особые награды я приберёг для победителей, тех, кого я увенчаю венком из ветвей оливы. Первый получит коня в драгоценной наборной сбруе, второго ждёт колчан, добытый в стране амазонок и полный фракийских стрел. Золотая перевязь колчана скреплена пряжкой с округлой резной геммой. Этот же аргосский шлем достанется третьему.

Так сказал Эней, бегуны встали по местам, по условному знаку сорвались вперёд и полетели, будто посыпался град из тучи. Первым вырвался Нис. Оставив всех остальных за плечами, быстрее ветра, быстрее крылатой молнии он нёсся вперёд. За ним бежал, отставая от него на много шагов, Салий, а ещё дальше Эвриал. За Эвриалом – Гелим, а за ним проворный Диор. Диор наступал Гелиму на пятки, тот чувствовал его тяжёлое дыхание на своих плечах, и, если бы им пришлось состязаться дольше, Диор обошёл бы его.

Но усталые бегуны уже приближались к цели, когда вдруг несчастный Нис поскользнулся в луже жертвенной крови. Заранее предвкушавший победу, он с разбега рухнул на землю, когда нога его не нашла под собой твёрдой опоры, и покатился, пачкаясь в священной крови и нечистом навозе. Но и тогда Нис не забыл о своём возлюбленном Эвриале и, приподнявшись из грязи, своим телом преградил путь Салию. Споткнувшись, Салий полетел ничком на плотный песок, Эвриал тут же вырвался вперёд. Победитель по милости друга, под плеск и крики толпы он первым пришёл к цели. Следом за ним прибежал Гелим, Диор же пришёл третьим.

Тут перед всей толпой и перед скамьями старейшин встал Салий и поднял крик, требуя признать его победителем. Только-де хитростью был он побеждён, и, если бы не Нис, прийти бы ему первым. Но толпа была благосклонна к Эвриалу, что проливал слёзы радости. Людям вдвое милее доблесть, если доблестный прекрасен телом. Громче же всех кричал за Эвриала Диор, ведь если бы Салий был удостоен первой награды, то Диор лишился бы третьей.

Эней прервал крики, сказавши так:

– Остаются за вами ваши награды, и никто не изменит их порядка. Но позвольте мне явить жалость тому, кто неповинен в своей неудаче.

С этими словами Эней поднёс Салию в дар шкуру льва с золотыми когтями. Тогда сказал ему Нис:

– Если так ты жалеешь упавших и так щедро раздаёшь дары побеждённым, чем же ты наградишь Ниса? Ведь я стяжал бы первый венок, если бы не был, как и Салий, обманут злой судьбой.

Сказав так, он стал показывать всей толпе грязные пятна на лице и на могучем теле. Рассмеявшись, добрый Эней велел принести щит, сработанный искусным Дидимаоном. Когда-то он был сорван с дверей данайского храма Нептуна, теперь же стал наградой юному герою.

Так завершились состязания в беге, и Эней призвал бойцов.

– Все, в ком жива отвага, кто не ведает страха, пусть придут и обвяжут кулаки боевыми ремнями! – сказал он и назначил награды: быка в золотых повязках и лентах победителю, а в утешение побеждённому – драгоценный шлем и меч.

Вперёд сразу же вышел Дарет, похваляясь своей непомерной силой, и толпа встретила его громким ропотом. Некогда он один на один выходил бороться с Парисом, и им же в кулачном бою на свежей могиле Гектора был побеждён до того никому не уступавший Бутес, что звал своим предком Амика, царя бебрикийцев.

Гордо подняв голову, готовый к сражению, Дарет наносил удары по воздуху, чтобы все увидели его могучие плечи и руки. Дарет искал глазами противника себе, но из всей многолюдной толпы никто не посмел выйти к нему и надеть боевые ремни. Тогда он, решив, что победа уже и так, без всякой борьбы, за ним, встал пред Энеем в радостном нетерпении, взял за рог быка в золотых повязках и сказал:

– Что же, сын богини, никто не решается вступить со мной в бой! Долго ли мне стоять и ждать? Вели взять причитающуюся награду!

Дарданцы одобрительно зашумели, желая, чтобы дары были отданы Дарету. А в это время Акест так упрекал Энтелла, сидевшего с ним бок о бок на скамье:

– Зря, видно, почитают тебя храбрейшим из героев, если ты готов стерпеть, чтобы такие дары без боя достались другому! Видно, зря обучал нас Эрикс, сын Посейдона, да и зря я вспоминаю его. Встарь слава Энтелла летела по всей Тринакрии, где же она теперь? И где награды, завоёванные в прежних битвах?

– Нет, – отвечал ему Энтелл, – стремления к славе не прогнал страх из моего сердца. Но бессильная старость уже леденит мою кровь, и былая мощь оставила тело. В прежние дни, если б мог я полагаться на юные силы, как этот надменный, я бы, поверь, не за награду вышел бы на бой, дары не нужны мне!

С этими словами он бросил на землю два ремня, каких ещё не видели тевкры. Когда-то их надевал, выходя на бой, божественный Эрикс. В изумлении все глядели на ремни из семи необъятных бычьих шкур с нашитыми на них свинцом и железом. Изумлённый более всех, Дарет отступил назад. Эней дивился непомерному весу ремней, крутя в руках огромный клубок.

Тогда престарелый Энтелл сказал такие слова:

– Что же сказали бы вы, если б видели ремни самого Геркулеса и видели тот бой на этом берегу? Некогда Эрикс, твой, Эней, брат, сражался с ним, надев эти ремни – видишь, до сих пор на них следы крови и мозгов. После же я носил их, покуда кровь разливала юные силы по жилам и завистница старость не посеребрила виски. Что ж, если троянец Дарет робеет перед этим оружием и если Эней и Акест стоят на том, чтобы мы бились, уравняем борьбу! Я не надену этих кож, не бойся – но и ты снимешь троянские ремни. Уравняем борьбу!

Сказав так, Энтелл сбросил с плеч двойное одеяние, обнажив мощные мышцы рук и могучее костистое тело, и встал посреди песчаного круга. Две пары одинаковых ремней вынесли борцам и обвили ими их кулаки.

Встав друг против друга, бесстрашные Энтелл и Дарет высоко подняли руки, скрестив их, чтобы защитить лицо от ударов, закинули назад головы – и началось сражение между юностью и старостью. Один силён проворством и крепостью ног, другой превосходит весом и мощью рук, но слабые ноги дрожат, и одышка сотрясает тело. Множество ударов они понапрасну нанесли друг другу, раз за разом тяжёлые удары опускались на рёбра, гулко отдаваясь в груди. Кулаки мелькали у висков, и под частым градом ударов трещали скулы. Энтелл стоял крепко, не сдвигаясь ни на шаг, зорко следя за соперником и уворачиваясь от его кулаков. Дарет же, словно воин, что хочет взять неприступный город или осаждает горную крепость, рыскал, пытаясь подступиться то с одной стороны, то с другой. Вот, встав на носки, Энтелл размахнулся и сверху вниз нанёс удар правой. Но Дарет ждал удара, проворно скользнул вправо и ловко увернулся. Энтелл понапрасну истратил силы, ударив по воздуху, и его могучее тело тяжело рухнуло на песок. Так иногда падают старые дуплистые сосны, что ветер с корнем вырывает со скал Эриманфа или лесистой Иды.

Тевкры приподнялись со своих мест, повскакивали в тревоге тринакрийцы, крики взлетели до небес. Старый Акест подбежал к другу и заботливо поднял его с земли. Но от падения герой не утратил ни отваги, ни решимости – он снова рвался в бой, и от гнева только возросла его мощь. Стыд придал ему сил, и память о прежней доблести вселила в сердце отвагу. Напав на Дарета, он погнал его по всему полю. Удары правой и тут же левой сыпались, не отпуская врага ни на миг. Будто частый град на крышу дома, удары Энтелла сыпались и сыпались на Дарета, оглушая его.

Милостивый Эней не мог допустить, чтобы ярость завладела сердцем старика и чтобы его свирепый гнев рос дальше. Прервав неравный бой, он вырвал изнемогавшего Дарета из рук Энтелла и укротил побеждённого такими словами:

– Несчастный, что за безумие овладело тобой? Не видишь ты разве, что силы твои сломлены и что боги отвернулись от тебя? Уступи богам, Дарет!

У Дарета подгибались колени, по лицу лилась кровь, голова его бессильно болталась, и вместе с кровавой слюной он выплёвывал изо рта собственные зубы. Друзья отвели его к кораблю, захватив причитавшиеся ему щит и меч. Бык же остался Энтеллу.

Гордый такой наградой и пальмовым венком, так сказал он:

– Сын богини и вы, дарданцы! Узнайте же, как могуч и силён я был в юные годы и от какой ужасной смерти вы теперь избавили Дарета!

Он повернулся к быку в золотых повязках и лентах и, широко размахнувшись, ударил правой рукой тому меж рогов, проломив ему череп и загоняя в мозг осколки костей. Бык вздрогнул и тут же упал, наповал убитый могучим ударом. Тогда звучным голосом Энтелл произнёс над поверженным телом:

– Не Дарета, но лучшую жертву принёс я тебе, Эрикс! Теперь, после этой победы, я расстанусь со своим искусством!

Следом Эней призвал тех, кто хотел состязаться в стрельбе, показав свою меткость. Назначив стрелкам награды, своей могучей рукой он поставил на земле взятую с корабля Сергеста мачту, к вершине которой на тонкой бечёвке была привязана голубка, чтобы в эту живую мишень направляли свои стрелы соперники.

Вот стрелки собрались, и жребии были опущены в медный шлем. Под одобрительный ропот толпы вынимали свои жребии стрелки. Первым выпал черёд Гиппокоонту, сыну Гертака. Следом вынул свой жребий Мнесфей, что только что был увенчан оливой в состязании гребцов. Третья очередь досталась Эвритиону, брату того Пандара, что велением богов нарушил перемирие под Троей, когда с тетивы его сорвалась стрела в ряды ахейского войска. Последнее имя осталось в шлеме – Акеста, что сам среди юношей решил испробовать свои старые силы.

Могучими руками стрелки изогнули свои луки, и каждый достал из колчана по стреле. Первой с запевшей, как струна, тетивы слетела стрела Гиппокоонта и, пронзив воздух в быстром полёте, глубоко вонзилась в вершину мачты. Ствол вздрогнул, голубка на его вершине в испуге встрепенулась, и толпа огласила долину рукоплесканием. Следом вышел Мнесфей, встал, упёршись ногами в землю, и долго целился, натянув стрелу, но всё же не смог поразить цель. Стрела его острым железом срезала льняные путы, которыми голубка была привязана к мачте, и птица тотчас взмыла, поднимаясь к родным облакам. Но Эвритион уже стоял наготове с натянутым луком. Воззвав с мольбою к брату своему Пандару, он метнул стрелу в небеса, где на воле летела голубка, и среди туч поразил её, трепетавшую крыльями. Тут же расставшись с жизнью, она пала на землю вместе с гибельной меткой стрелой.

Акест остался без победной пальмы, но всё же наугад метнул свою стрелу в вышину, и тогда было явлено собравшимся чудо, что сулило многие беды. Грядущие события доказали это, но пророческий смысл чуда открылся толкователям слишком поздно. Летя меж прозрачных облаков, стрела Акеста загорелась и, оставив за собой пламенный след, растаяла в воздухе лёгким дымом. Так иногда сорванные с небосвода звёзды несутся вниз, оставляя за собой огненные хвосты.

Словно громом поражённые, стояли в молчании тринакрийские мужи и в страхе молились богам. Лишь Эней не просил богов отвратить зловещей приметы. Ликуя, он обнял Акеста и осыпал его дарами, так говоря ему:

– Великий повелитель Олимпа послал нам это знамение, чтобы тебя первого одарил я, так прими же мой дар, отец! Наградой тебе будет кратер покойного Анхиза. Горящий яркими самоцветами, драгоценный этот сосуд когда-то был поднесён ему фракийцем Киссеем на память и в залог нерушимой дружбы.

Сказав так, он увенчал главу старца лавром и объявил Акеста первым среди победителей, и Эвритион ничуть не завидовал этой почести. Свои дары получили и он, и тот, кто срезал льняную нить, и тот, чья стрела пронзила высокую мачту.

Едва завершилось состязание, Эней шепнул Эпитиду, что был воспитателем малолетнего Юла:

– Ступай к сыну и скажи ему: если готов он к конным ристаниям и отряд мальчиков построен, пусть выводит его и покажет себя, чествуя деда.

Толпе, рассевшейся на траве, он велел разойтись, чтобы очистить просторное поле. И вот, радуя взгляды отцов, меж холмов выступил блистающий строй юношей. Глядя на отроков, дивился тринакрийский народ и шумел вместе с троянцами. Коротко остриженные и увенчанные венками мальчики держали по два кизиловых дротика, у каждого за спиной был лёгкий колчан, а стройные шеи обвивали золотые цепи.

Всадники были разбиты на три турмы, каждую из которых вёл юный командир. По двенадцать отроков скакали за каждым, искусно соблюдая ровный строй и не уступая друг другу умением. Первый отряд возглавлял Приам, сын Полита, наречённый в честь деда. Его мчал фригийский скакун весь в белых яблоках, с белой звездой во лбу и белой перетяжкой у бабок. Скоро род его возвысит себя в Италии. Следом ведёт свой отряд друг Аскания Атис, от кого ведут свой род Атии. Прекраснее же всех был сам Юл, гарцевавший перед третьим отрядом. Под ним был сидонский скакун, подаренный Дидоной мальчику в память о ней и в залог её любви. Под остальными же мальчиками были тринакрийские кони, что дал им Акест.

Плеском ладоней встретили дарданцы юных всадников, с радостью узнавая в мальчиках черты отцов. После того как мальчики проскакали мимо рядов зрителей, Эпитид громким голосом подал знак и оглушительно щёлкнул кнутом. Ряды разделились надвое, разъехались и повернулись друг к другу. Потом, наставив друг на друга копья, они съехались, разошлись и съехались вновь. Строй шёл против строя в подобии битвы. То одна сторона убегала и другая гналась за ней, выставив копья, а то они смыкались мирно и летели бок о бок.

Был когда-то на Критских холмах лабиринт, где меж глухими стенами сплетались в хитрый узор сотни путей и в котором никакие путеводные нити не могли помочь блуждавшим вслепую путникам. Такой лабиринт нарисовали на песке следы троянских отрядов, перепутавшись между собой в потешной битве. Словно дельфины, резвящиеся в волнах Ливийского или Карпафского моря, носились по полю мальчишки.

У древних латинян эти ристания ввёл Асканий, после того как опоясал Альба-Лонгу стенами, сам же он обучился этому искусству вместе с другой троянской молодёжью. Альбанцы завещали традицию своим внукам, а от них её взял Рим и хранит доселе как наследие прадедов. Потому и строй этот, и сами игры зовут у нас в память о предках троянскими.

В тот день коварная Фортуна вновь изменила тевкрам, ибо пока они справляли игры на могиле старца Анхиза, Юнону всё так же мучили тревога и боль, и с неба она послала к троянским кораблям Ириду. Спустившись по многоцветной дуге, подгоняемая ветрами, та быстро достигла земли и невидимой для смертных глаз прошла сквозь толпу, мимо пустых кораблей и безлюдной гавани к мысу – туда, где поодаль от всех троянские жёны собрались, чтобы в тишине оплакать Анхиза. Вновь и вновь они озирали безбрежные морские просторы и в слезах восклицали:

– О горе нам! Сколько ещё пучин предстоит одолеть нам, несчастным!

Все молили о городе, мысль о том, что скоро вновь предстоит пуститься в плавание, всех повергала в ужас.

Тогда Ирида, искушённая в злодеяниях, подошла к ним, приняв облик старой Берои, жены Дорикла, некогда славной знатностью рода и обильным потомством. Вступив в круг дарданских матерей, она так повела свою речь:

– О несчастные! Хоть и не увлекли нас на смерть руки ахейцев на родине, хоть и сохранила нам жизнь Фортуна – но сохранила, только чтобы увлечь нас на новую погибель! Седьмое лето миновало с того дня, как была разрушена Троя, семь лет носит нас по морям и землям, среди неприступных скал, и звёздный свет заменяет нам крышу над головой! Мы стремимся достичь италийского берега, но он всё убегает от нас, оставляя нас страдать среди бурных морских волн!

Здесь, – продолжала она, – жил Эрикс, наш соплеменник, здесь радушно встретил нас Акест. Кто же мешает нам здесь построить наш город? О наши понапрасну спасённые от врагов пенаты! Неужто никакой город не станет наследником Трои? Неужто никакие реки не назовём мы в память о родине Симоентом и Ксанфом? Сожжём же корабли, что сулят нам несчастье! Знайте, во сне мне явилась Кассандра и, вручив пылающий факел, рекла: «Здесь ищите Трою! Здесь воздвигайте дома!» За дело же, сёстры! Знамения не дают нам медлить! Вот стоят алтари Нептуна – сам бог даст нам и огонь, и отвагу свершить неизбежное!

Сказав так, Ирида первой схватила горящую головню и, широко размахнувшись, бросила её, наполнив сердца троянок изумлением и страхом.

Тогда старейшая из троянских жён, Пирго, своей грудью вскормившая всех Приамовых сыновей, сказала:

– Нет, не Бероя пред нами, не супруга Дорикла, рождённая в Ретейских горах. Глядите на неё: глаза её горят, речь её вдохновенна! Вслушайтесь в звук её голоса, посмотрите на лицо и на её лёгкую поступь. Я сама недавно ушла от Берои – она была больна и горько сожалела о том, что не может исполнить долг и вместе с нами пойти почтить могилу Анхиза.

Так сказала Пирго, и троянки недобрым взглядом окинули берег и корабли. В душе они колебались между стремлением к новым неведомым землям и жарким желанием остаться на сицилийской земле. Тут Ирида, раскинув крылья, вознеслась к небесам по сияющей радуге и скрылась в облаках. И тогда потрясённые знамением жёны стали разорять алтари, выхватывая из костров горящие ветви, и метать пылающие факелы в корабли, такое безумие обуяло их. И, будто сбросив узду, разбушевался Вулкан, пламенем объемля суда, и вёсла со скамьями, и расписную обшивку.

Весть о том, что горят корабли, принёс к могиле Анхиза Эвмел. Собравшиеся уже и сами видели поднимающийся дым и чёрную тучу золы, что гнал к ним ветер. Асканий тут же развернул строй юных всадников в сторону горящего лагеря, и наставники, тщетно пытаясь удержать его, понеслись следом.

– Что вы творите? – закричал Юл обезумевшим женщинам. – Что за болезнь ослепила вас? Ведь не вражеский лагерь вы хотите спалить, но все наши надежды! Вот я пред вами, Асканий! – И он сорвал с головы шлем, что был надет для конных ристаний, и бросил его на землю.

Тут подоспел и Эней, а за ним и отряды тевкров. Женщины тут же разбежались по берегу, попрятались в страхе по расселинам скал, скрылись в прибрежных лесах. Опомнившись, они узнавали близких, безумие оставляло их, и стыдно стало им глядеть на белый свет, когда Юнона отпустила их души.

Но пожар не утих, и огонь только набирал силу. Внутри сырой древесины, по пакле пробиралось тлеющее пламя и испускало струи дыма, расползаясь по кораблям. Тщетно мужи старались тушить их, и потоки воды не могли помочь.

Тогда благочестивый Эней, разрывая на себе одежды, простёр руки горе и воззвал к небу:

– О всемогущий Отец! Если только не все троянцы как один ненавистны тебе, если есть в тебе жалость к судьбе смертных, не дай огню уничтожить и наши корабли, и всё наше жалкое достояние! Если же я заслужил это, то рази сверкающими молниями всё немногое, что осталось у нас, но не забудь и меня, предай меня смерти!

Только он молвил так, как из тяжёлой, набухшей грозой тучи пролились струи и грянул удар грома, потрясший окрестные горы и долы. Небо заполыхало внезапной грозой, забурлил ливень, и буйные Австры сгустили над морем и землёй мрак, будто ночью.

И корабли доверху наполнились водой, и влага тут же погасила огонь, таившийся в обгоревших досках. Все суда были спасены от пожара, лишь четыре погибли.

Потрясённый бедой, Эней долго не мог ни на что решиться, склоняясь душой то к тому, чтобы позабыть волю судьбы и осесть на сицилийских полях, то к тому, чтобы плыть в земли Италии. Тогда стал утешать его Навт, старец, которого одарила мудростью дева Тритония, научив его открывать всем непреложный порядок судьбы и волю богов, когда они являют свой гнев. Старец так сказал Энею:

– О сын богини! Куда бы ни звал нас рок и какие бы ни готовил напасти, знай, что любую судьбу побеждают терпением. Здесь мы в гостях у дарданца Акеста, рождённого от крови богов. Поделись с ним своей бедой, и пусть он будет твоим союзником. Пусть останутся здесь те, чьи суда уничтожил огонь. И те, для кого великий подвиг уже не по силам, – дряхлые старцы и утомлённые невзгодами жёны. Отбери тех, в ком уже нет сил и кто страшится опасностей, воздвигни здесь для них город, и пусть этот город по твоей милости называется Акестой.

Слова старшего товарища взволновали душу Энея, и вот уже новые заботы завладели его душой. Когда же чёрная Ночь на своей колеснице достигла вершины небес, к сыну слетел дух его отца Анхиза и во сне обратился к нему с такой речью:

– Сын мой, ты, что при жизни был мне дороже всего, гонимый по всей земле злой судьбой Илиона! Я послан к тебе Юпитером. Это он спас твои корабли, ибо теперь он преисполнен жалости к несчастным тевкрам. Последуй же мудрому совету Навта. В Италию ты должен взять только отважных и юных мужей, ибо там, в Лации, тебе предстоит воевать с суровым и диким народом.

Но прежде, – продолжал отец, – тебе предстоит сойти в царство Дита, спуститься в глубины Аверна, чтобы отыскать там меня. Знай, что ныне я обитаю не в мрачном царстве Тартара, но среди душ праведников в светлом Элизии. Путь ко мне тебе откроет Сивилла, когда прольёт кровь чёрных овец. Ты узришь свой род и город, который будет тебе дарован. Но прощай! Половину пути прошла уже росистая ночь, и веет дыхание коней восхода!

Так сказал он, и образ его растаял в эфире, как лёгкий дым. Вслед ему лишь успел сказать Эней:

– Куда бежишь ты? И от кого? Неужто даже обнять сына ты не вправе?

И он оживил уснувший под золой огонь, осыпал жертвенной крупой алтарь пергамского лара и обильно воскурил благовония перед седой Вестой.

После этого он немедля позвал Акеста, созвал своих спутников и поведал им о воле Юпитера и о своём решении. Акест одобрил его намерение, и они без лишних слов стали исчислять тех, кто желал остаться в новом городе, кто не стремился к великой славе. Другие же – хоть было их немного, но все они были полны доблести – стали чинить скамьи для гребцов, менять обгорелые доски, выстругивать новые вёсла и ладить снасти.

Эней сам обвёл плугом границу нового города и по жребию назначил всем гражданам места для их жилища. Так на Сицилийской земле повелел он стоять новой Трое, и Акест, ликуя, дал законы новому царству. Эней также заложил на высоких холмах Эрикса храм Идалийской Венеры, высадил вокруг могилы Анзиха священную рощу и приставил к святыне жреца.

Девять дней пировал народ, отягчая алтари обильными жертвами. Море было спокойно, лишь крепчал Австр, зовя корабли в путь. Горестный плач огласил побережье. День и ночь не могли тевкры разомкнуть прощальные объятия. Дети, жёны и все те, кому внушал ужас вид моря, кто не в силах был более выносить прихотей богов, теперь жаждали отплыть вместе со всеми и готовы были снова терпеть тяготы скитаний.

Эней со слезами на глазах утешил их ласковыми словами и поручил попечениям Акеста. После чего принёс в жертву Эриксу трёх тельцов и овцу – в жертву Бурям и отчалил от берега. С чашей в руках он стоял на носу своего корабля, увенчанный ветвью оливы, бросал в солёные волны части жертвенных животных и творил возлияния вином. Попутный ветер, налетев с кормы, догнал корабли, гребцы, дружно ударяя вёслами, взрыли морскую влагу, и корабли полетели вперёд.

Венеру, что глядела на сына с небес, снедала тяжкая тревога, и, облитая горькими слезами, она так обратилась к Нептуну:

– Гнев Юноны и неутолимая её ярость вынуждают меня, о колебатель морей, молить тебя. Не смягчило царицу богов ни благочестие Энея, ни прошедшие долгие годы. Ни рок её не может смирить, ни даже воля Юпитера. Мало ей было отнять у тевкров город, что претерпел столько мучений и сгублен её злобой, теперь она не даёт покоя даже праху троянцев и гонит по свету тех немногих, кому удалось уцелеть. Ты сам свидетель того, как недавно в Ливийских водах она призвала на помощь бури Эола, вторглась в твоё царство и смешала море и небо. Теперь она, коварно лишив разума троянских женщин, заставила их сжечь флот, и потерявший корабли Эней вынужден был оставить своих спутников на неведомой земле. Молю же тебя, дай безопасный путь тем, кто отплыл вместе с ним! Пусть достигнут они берегов Лаврентийского Тибра, если только то, что прошу я, дозволено, и тогда Парки даруют им город!

Нептун сказал в ответ:

– Ты по праву можешь положиться на моё царство, ведь ты и сама рождена в нём, Киферея. И мне ты можешь довериться, ибо я не раз усмирял для тебя море и небо. О твоём Энее – свидетели мне реки Ксанф и Симоент – я пекусь и на суше. Когда Ахилл отбросил троянские рати к стенам города, когда, преследуя изнемогающих тевкров, он многих из них убил и так наполнил их телами реки, что те стонали, не в силах излить свои воды в море, и когда Эней вступил в неравный бой с самим Пелидом – это ведь я укрыл его облаком и унёс прочь, хотя и жаждал низвергнуть стены, которые сам когда-то воздвиг вокруг клятвопреступной Трои. С тех пор неизменны мои чувства к Энею. Радуйся, ибо я исполню твою просьбу, и он невредимо войдёт в гавань Аверна. Лишь об одном троянце придётся вам плакать, один из них заплатит жизнью за безопасный путь для остальных!

Такими словами Нептун успокоил тревогу богини. Он впряг коней в золотую упряжь, взнуздал пенной уздой и дал им волю, отпустив поводья. Так в лазурной колеснице он полетел по вершинам валов. Они замерли перед ним, гладкой равниной выстелился бурный простор под его колесами, и ушли с неба тучи. Весёлой толпой плескались рядом с ним его спутники: дельфины и сын Ино Палимон, седобородый Главк и Форкий со спутниками, проворные Тритоны и Фетида с девой Панопой, а с ними Ниса, Спио, Талия и Кимодока с Мелитой.

Светлая радость вошла в сердце Энея, разогнав долгие сомнения, и он повелел поставить мачты и скорее поднять паруса. Тевкры взялись за работу: они ослабили канаты, повернули реи направо, слегка опустили паруса и повернули их влево, чтобы поймать ветер. Плотный корабельный строй возглавлял Палинур, остальные неуклонно следовали за ним. Когда же росистая ночь стала приближаться к середине своего пути, покой сковал гребцов, отдыхавших на жёстких скамьях.

Тогда лёгкий Сон слетел со звёзд и, рассекая сумрачный воздух, тихо соскользнул во тьму. Он летел прямо к Палинуру, обречённому без всякой вины, неся ему роковое забытьё. Сев на корму и приняв обличье Форбанта, он так обратился к кормчему:

– О Палинур, сын Иаса! Морское течение само несёт нас, и ровно дыхание ветров. Пора предаться покою! Ляг же, избавь от напрасного труда истомлённые очи! Я сам возьму кормило и заменю тебя, пока ты спишь.

Палинур так отвечал ему, подняв на него взор:

– Мне ли не знать, как обманчиво спокойное море и как переменчивы стихшие волны? И ты велишь мне довериться им? Могу ли я вверить судьбу Энея вероломному ветру? Я, кто столь часто бывал обманут безоблачным небом?

Так сказал Палинур и упрямо продолжал держать кормило, неотрывно глядя на звёзды. Тогда бог взмахнул над его головой ветвью, увлажнённой летейскою влагой и полной стигийской силы, – и сладкая дрёма тотчас сомкнула ему глаза. И как только ослабело его тело, бог напал на него, сокрушил часть кормы и низверг кормчего вместе с кормилом в пучину, а сам тут же вознёсся в небо на лёгких своих крыльях. Тщетно Палинур звал на помощь спутников – в сладкой дрёме они не слышали его. Корабли же, покорные воле Нептуна, продолжали свой путь по волнам.

Незаметно подплыли они к утёсам Сирен – туда, где на скалах белели кости, где, дробясь меж камней, ровно и грозно рокотали волны. Лишь тогда заметил Эней, что, утратив кормчего, флот сбился с пути. И он сам стал править путь в ночном море, горько плача, потрясённый гибелью друга.

– О Палинур, ты слишком доверился безмятежному морю, и теперь останкам твоим непогребёнными лежать в песках на чужбине!

Так сказав, проливая слёзы, Эней замедлил бег кораблей и наконец близ Кум подошёл к Эвбейским берегам. Длинным рядом, кормой к берегу встали суда, и якоря вонзились в морское дно. Тевкры поспешили на сушу – одни разжигали на песке огонь, другие стали валить деревья в густых, обильных дичью дебрях, третьи искали воду. Эней же немедля отправился к пещере Сивиллы – ибо там, в тёмной глубине, вдали от всех скрывалась страшная пророчица, чью душу и разум Феб наполнял видениями грядущего.

Вместе со спутниками он поднялся к роще Гекаты и к её крытому золотом храму. Здесь когда-то остановил свой полёт Дедал, когда бежал с Крита, из царства Миноса, дерзнув подняться в небо и на крыльях держать небывалый путь к студёным созвездиям Медведиц. Здесь, над Кумами, городом, построенном халкидянами с Эвбейи, воздвиг Дедал величавый храм и посвятил Аполлону свои быстромчащие крылья. Дивными росписями украсил он врата того храма. Был там Андрогей и его убийцы, афиняне, что в наказание должны были каждый год семь сыновей и семь дочерей посылать на смерть. Здесь они вынимали жребий из урны, а тут, на другой створке, уже вставали из волн Кносские берега. Тут же была Пасифая, влекомая беспощадной страстью к быку, и плод чудовищной любви – Минотавр. Изобразил Дедал и лабиринт, который когда-то сам построил для жестокого царя и из которого никто не мог найти выхода. Лишь сжалившись над влюблённой Ариадной, строитель сам дал царевне нить, что указала Тесею дорогу. Изобразил бы Дедал и Икара, если бы не сковала его скорбь. Дважды пытался он на золотых пластинах показать гибель юноши, и дважды опускались руки убитого горем отца.

Долго могли бы тевкры рассматривать чудесные врата храма, но навстречу им вышел Ахат, которого Эней посылал вперёд. С ним шла Сивилла, жрица Гекаты и Феба, дочь Главка. Обратившись к Энею, Деифоба сказала:

– Не время, о царь, любоваться золотыми вратами. Теперь же вели принести в жертву семь непорочных, не знавших ярма тельцов и столько же отборных овец.

Тевкры поспешили исполнить приказ жрицы и, принеся жертвы, по её зову вступили в храм.

Сто проходов ведут в громадную пещеру в недрах Эвбейской горы, из ста выходов доносится голос вещей Сивиллы, когда ступает она в глубину и пророчит, одержимая богом. Вот пророчица вошла под своды горы, и тевкры услышали:

– Время вопрошать о судьбе! Вот бог! Бог перед вами!

Так восклицая, Сивилла изменилась в лице, волосы её разметал ветер, и в исступлении часто задышала грудь. Казалось, она стала выше, и голос её звучал не так, как звучит у смертных, стоило божеству войти в неё.

– Что же ты медлишь, Эней? Медлишь вознести мольбы? Лишь мольбы откроют вдохновенные уста великого храма!

Так проговорила дева, и тевкров холодной дрожью пронизал страх. Эней стал изливать сердце в горячей молитве:

– О великий Феб, ты всегда сострадал бедам Трои, ты направил руку Париса и поразил стрелой Ахилла, внука Эака. Ты же многие годы вёл нас по морям, омывающим земли, до пашен, скрытых за грозными Сиртами, где вдали от других народов живут племена массилийцев. Вот я, и я достиг наконец убегающей Италийской земли. Пусть же злая судьба Илиона оставит нас здесь! Время бессмертным богам сжалиться над судьбой моего народа, который своей славой столь долго был им ненавистен!

И ты, вещунья-дева, – продолжал Эней, – дай троянцам осесть на Латинских землях. Ибо царство, о котором прошу я, предначертано мне судьбой. Дай же тевкрам поселить своих бесприютных пенатов здесь, и я воздвигну для Дианы-Тривии и Феба-Аполлона высокий храм из прочного мрамора. И храм, и празднества нареку я твоим именем, Феб! Но и тебя, дева, в моём царстве ждёт величавый дом. Там, окружённые заботой мудрых мужей, будут храниться твои книги, в которых ты откроешь тайны судеб для нашего рода. Так не вверяй же пророчеств листам, что станут игрушками ветра, прошу! Молю тебя, молви сама то, что следует молвить!

И сказав так, Эней благоговейно умолк.

В это время жрица, терзаемая Фебом, всё ещё противилась ему и металась по пещере, будто вакханка, пытаясь изгнать бога из своего тела. Но тот все сильнее терзал её рот и укрощал мятежную душу. И вот наконец сами собой отворились двери святилища, и из всех ста врат понеслись пророчества.

– Ты, Эней, что ныне избавлен от грозных опасностей моря! Больше опасностей ждёт тебя на суше. Дарданцы прибудут в Лавинийский край, но пожалеют о том. Лишь битвы вижу я в грядущем. Грозные битвы и пенный от крови Тибр. В новой земле ждут тебя новые Ксанф и Симоент, и новый Ахилл, враг твой, что так же, как и ты, рождён богиней. Как и прежде, будет гнать дарданцев Юнона, и ты обойдёшь многие города и племена как тяжёлой нуждой удручённый проситель! И новый брак принесёт раздор, и приютившая беглецов жена станет причиной войны… Но не предавайся унынию и смелее иди вослед за своей судьбой, ибо там, где ты не ждёшь спасения – в греческом городе, – откроется путь к нему!

Так возвещала тевкрам грозные тайны судьбы Кумская жрица, и эхом разносились под священными сводами тёмные слова пророчества, пока Феб гнал по пещере одержимую деву, вонзая ей под сердце острые шпоры. Но вот угас пламень безумия, и смолкли исступлённые уста. Тогда сказал Эней ей:

– Что ж, новых бед и нежданных трудов не вижу я впереди, о дева, все они мне знакомы. Я знал о них и прежде и в душе своей уже принял их. Но прошу тебя лишь об одном. Если правда, что здесь, где воды Ахеронта питают мрачные топи, кроется вход в царство преисподней, дай мне сойти туда. Укажи путь и отвори заповедные двери, чтобы я мог увидеть своего дорогого отца. Ведь я на этих плечах вынес его из пылающего города, спас от врагов, что с копьями гнались за нами. Он был моим спутником в скитаниях по морю и наравне со всеми сносил все беды, что готовили для нас небо и пучина. В нём, хоть и был он немощен, было больше сил, чем бывает отпущено старости. И это он наказал мне сойти в твой приют и обратиться к тебе со смиренной мольбой.

Сжалься же, – взмолился вождь тевкров, – над сыном и его любовью к отцу! О благая, я знаю, это в твоих силах, ведь недаром твоей власти поручила Тривия рощи Аверна. Некогда Орфей, славный фракийской кифарой и сладкозвучной игрой, провёл этой дорогой душу жены. И Поллукс каждый год спускается по ней, деля своё бессмертие со смертным братом. Этой дорогой проходили и Тесей с Геркулесом. Но ведь и я веду свой род от Юпитера-Громовержца!

Так молил он Сивиллу, возложив руку на алтарь, и жрица сказала:

– О рождённый от крови богов, о сын Анхиза! Поверь, спуститься в Аверн нетрудно, двери в обиталище Дита открыты и днём, и ночью. Куда труднее повернуть обратно и пробиться к небесному свету! Лишь тем немногим, кого возлюбил справедливый царь богов, тем, кто своей доблестью вознесён к звёздам, лишь им, полубогам, удалось возвратиться оттуда, где лениво течёт сквозь сумрачные леса Коцит. Но если ты так жаждешь дважды пройти по Стигийским водам и дважды увидеть Тартар, если этот безумный подвиг так влечёт тебя, то слушай, что придётся тебе сделать. В чаще этих лесов таится ветвь, вся из золота и с золотыми листьями на ней. Златокудрый побег посвящён Юноне, и таится он в сумраке густой рощи, в тени глубокой лощины. Нелегко найти его, но никто не проникнет в потаённые недра земли, не сорвав заветную ветвь. Всем велит принести сей дар прекрасная Прозерпина, и вместо сорванной ветви на её месте тотчас же вырастает новая, и тем же золотом горят на ней листья. Отыщи золотую ветвь в чаще, среди крон деревьев, и когда найдёшь – смело рви безоружной рукой. Коли судьба призывает тебя к подвигу, ветвь поддастся без усилия. Но если нет – никакой силой не сорвёшь её и не срежешь никаким железом.

Знай ещё, – продолжала Сивилла, – что, пока ты медлишь у моего порога и требуешь ответов, бездыханное тело друга лежит на берегу и ждёт погребения, оскверняя лагерь и корабли. Прежде всего дай ему приют в глубокой гробнице, заколи чёрных овец, пусть они будут искупительной жертвой. Иначе не узреть тебе сень стигийских лесов в царстве, заповеданном для живых.

Так сказав, Сивилла сомкнула уста.

Нахмурив чело, потупив печальный взор, вышел Эней из пещеры пророчицы. Душу его томила неизвестность. За героем шёл неразлучный Ахат, томимый той же тревогой. О чьей гибели возвестила им Сивилла? Кого теперь придётся им хоронить? Так подошли они к побережью и увидели, что их спутник Мизен унесён смертью. Мизен, сын Эола, что не знал себе равных в искусстве звонкой медью созывать мужей на бой и зажигать их сердца Марсовым пылом. Некогда он был соратник Гектора и с ним рядом ходил в грозные битвы, сверкая копьём и трубой. Когда же Ахилл похитил жизнь героя, отважный Мизен стал спутником Энея и следовал в битвах за вождём не менее славным. Теперь же вместо витой трубы он звонко трубил в полую раковину и, оглашая простор, вызывал на состязания богов. Сам Тритон, согласно преданию, сбросил в пенные волны надменного безумца, и вот друзья с печальными восклицаниями окружили его бездыханное тело.

Более всех горевал благочестивый Эней. Со слезами на глазах спешили дарданцы исполнить повеление Сивиллы. Чтобы погребальный алтарь возвышался до неба, они решили возвести его из целых стволов деревьев и отправились за ними в лес, приют диких зверей. Сосны падали, кроны дубов шумели, сотрясаемые топорами. Клинья впивались в стволы ясеней и клёнов, раскалывая их. Катились по горным склонам огромные стволы буков. Никому не уступал Эней в этом труде. Сам взявшись за топор, он подал пример друзьям, а сам про себя лелеял печальную думу.

– О, если бы в этих тёмных дебрях вдруг сверкнула заветная золотая ветвь! Ведь там, на горе, вещая жрица и о тебе, Мизен, предрекла печальную истину!

Только успел он так сказать, как в эту же минуту слетела с неба пара голубок и уселась на зелёной листве. Он тут же узнал пернатых спутниц матери и радостно взмолился:

– Если есть здесь дорога, будьте моими провожатыми! Направьте меня в ту рощу, где бросает на землю тень драгоценный золотой побег! Не оставь же, о бессмертная, своего сына в трудный час!

Сказав эти слова, он поспешил следом за птицами, следя, куда упорхнут они, подавая ему знак. А они перелетали с ветки на ветку, но недалеко, чтобы он не терял их из виду. Скоро очутились они у смрадного устья Аверна, и только тогда птицы, рассекая воздух, взмыли вверх и уселись на вершину раздвоенного ствола. Меж его тёмно-зелёных ветвей сверкал золотой отсвет. Бывает, посреди зимы, в холода, иногда на голом дереве, ещё не украшенном ни зеленью листвы, ни шафранной яркостью плодов, блестит побег омелы, обвивая ствол. Так же на тёмном остролисте дрожали золотые листы, едва колеблемые дуновением ветерка. Эней тотчас же схватил желанную ветвь, в нетерпении потянул её, и она в то же мгновение легко поддалась.

Меж тем на берегу тевкры рыдали по Мизену и правили последний обряд над прахом героя. Из дубовых стволов и смолистых елей сложили они высокий костёр и со всех сторон оплели его зелёными ветвями. Перед костром они поставили печальный ряд кипарисов и сверху на костёр положили блестящие доспехи. После они сняли с огня бурлящие котлы с водой, чтобы омыть бездыханное тело и потом умастить его маслами. Вновь послышались стоны, когда героя подняли на ложе и набросили на него алый покров. Друзья исполнили свой печальный долг: блюдя обычай отцов, они взяли носилки и, глядя в сторону, держа опущенный к земле факел, отнесли их к костру. В жарком пламени сгорели ладан, траурные яства, елей, а после на остывающие угли пролили вино, омывая им останки. Кориней собрал кости и запечатал их в бронзовой урне, и он же трижды обошёл спутников, окропив всех влажной ветвью плодоносной оливы. Так очистив мужей, он произнёс прощальное слово, а благочестивый Эней, насыпав над прахом высокий курган, сам возложил на него медную трубу, весло и доспехи. И поныне тот курган носит имя Мизена.

Окончив печальный обряд, Эней поспешил исполнить приказания Сивиллы. Он отправился туда, где меж скал глубоким провалом зиял вход в пещеру. Путь к нему преграждало озеро, окружённое тёмной рощей. Ни одна птица, мчась на проворных крылах, не могла пролететь над ним и остаться в живых, ибо дыхание чёрной бездны до неба поднималось над ним, отравляя всё вокруг. Сюда жрица привела четырёх чёрных тельцов. Сотворив возлияние вином над их головами, она вырвала у них меж рогов волоски и сожгла их на священном огне, призывая Гекату, могущественную богиню, повелевающую и в Эребе, и на небесах. Тотчас же спутники вонзили ножи в шеи быкам и собрали в чаши тёплую кровь. Сам Эней заклал чёрнорунную овцу богине Ночи и её сестре Земле, а телицу – супруге Дита Прозерпине. Затем он воздвиг алтари самой владычице Стикса и возложил на огонь быков, обильно поливая благовонным елеем пламя, пожиравшее туши.

Вдруг, едва лишь озарился небосвод лучами восхода, склоны холмов вздрогнули, леса на них закачались, и загудела земля. Из тьмы донеслось завывание псов, возвещая приближение богини. Тут воскликнула жрица:

– Ступайте же прочь, чуждые таинствам! Скорее покиньте рощу! Ты же, Эней, обнажи свой меч и отправляйся в путь! Ныне понадобятся тебе вся твоя отвага и твёрдость сердца!

Вымолвив это, она устремилась в пещеру, и следом за ней, ни на шаг не отставая от провожатой, помчался бесстрашный Эней.

О боги, властители судеб людей, и вы, молчаливые тени! О Хаос, о пламя Флегетона и полные мрака безмолвные равнины, дозвольте же мне сказать обо всём, что я слышал! Дайте мне открыть то, что таится во мгле, глубоко под землёй!

Сивилла и Эней шли во мраке, по царству бесплотных теней, по безлюдной обители Дита. Так путник бредёт по лесу при неверном свете луны, когда Юпитер застилает тёмной тенью небеса и ночь крадёт у вещей их цвета. Там, в самом начале пути, в сумрачном преддверии Орка ютится Скорбь и с ней Заботы, грызущие сердце. Там живут бледные Болезни и влачит существование унылая Старость. Там обитают Страх, Нищета, Позор, Голод, там, ужасные видом, поселились Муки и тягостный Труд.

На другом пороге обитают Смерть и её брат Сон. С ними – приносящая гибель Война. Там же сокрыт железный чертог эвменид, и среди них живёт безумная Распря, у которой под кровавой повязкой вьются волосы-змеи. Посреди той пещеры стоит огромный и тёмный вяз, в чьих широких ветвях находит приют лживое племя сновидений. В том же чертоге толпой теснятся тени чудовищ: двуголовые Сциллы и стада кентавров, сторукий Бриарей и Лернейская гидра, там дышит огнём Химера и стаи Гарпий кружат над трёхтелыми великанами.

Охваченный внезапным страхом, Эней обнажил меч и выставил его вперёд, чтобы встретить натиск чудовищ. Он ринулся бы на них, рассекая острым клинком пустоту, если бы многомудрая дева не напомнила ему, что всё это бестелесные тени, сохраняющие лишь видимость жизни.

Дорога вела их дальше, в глубь преисподней, к мутным водам Ахеронта, где, широко разливаясь, его бурные воды выносят в тёмный Коцит ил и песок. Там воды подземных рек стережёт ужаснейший из перевозчиков – мрачный и грязный Харон. Лицо его обросло клочковатой седой бородой, глаза глядят неподвижно. Плащ его завязан узлом и безобразно свисает с плеч. Бог стар, но и в старости хранит он могучую силу. Он сам гонит шестом лодку и правит парусами, когда на утлом челне перевозит мёртвых через тёмный поток.

Между тем к берегу страшной реки стекались густые толпы. Шли мужи и жёны, шли сонмы усопших героев, шли юноши, дети и не познавшие брака девы – те, кого на глазах отцов пожрал погребальный огонь. Не счесть мёртвых – что листьев в лесу, когда падают они наземь в осенний холод, что птиц, когда с морских просторов собираются они и, сбившись в стаи, гонимые злым холодом, отлетают в согретые солнцем края. Все души тянут руки и молят жестокого старца, чтобы он скорее переправил их за реку, но мрачный лодочник забирает с собой одних, а других прогоняет, не давая им ступить на песок.

Эней, удивлённый этим смятением душ, спросил Сивиллу:

– О дева, ответь мне, чего так страстно желает толпа у реки, куда стремятся души умерших? Почему одних Харон увозит с собой по серым волнам, но другие остаются на берегу?

Жрица так отвечала Энею:

– О сын Анхиза, отпрыск богов! Перед тобою раскинулись Стигийские болота и плещут глубокие воды Коцита, их именем клянутся боги, и ни один не смеет нарушить такой клятвы. Жалкие толпы, что видишь ты на берегу, те, что не могут пересечь вод реки, – это души тех, чьи тела не погребены. Лишь тех, кто погребён и лежит, покрытый землёй, Харон перевозит на тот берег. Те, чьи останки не обрели покой в могиле, тенями остаются блуждать здесь, и лишь через сто лет их допустят вновь попытать счастья.

Эней задержал шаг, погрузившись в глубокую думу. Жалостью наполнил его душу жестокий жребий несчастных. И вот он увидел среди тех теней, что скитались по берегу, вождя ликийского флота Оронта и Левкаспида, с ними они вместе плыли из Трои, и оба погибли в день, когда ветры потопили корабль и обоих мужей. Здесь же бродил и Палинур, что лишь недавно держал кормило, направляя бег судов по ночным светилам. Чуть завидев его, Эней бросился к нему:

– Кто из всевышних отнял тебя у нас, о Палинур? Кто бросил тебя в пучину? Расскажи мне всё! Ибо лишь в этом одном обманул нас Аполлон, хотя доселе ни разу не был уличён во лжи. Ведь он предрекал, что ты невредимый переплывёшь море и вместе с нами достигнешь Авзонийского края. Вот цена обещаниям богов!

Но Палинур так сказал ему:

– Предсказание Феба было правдиво, Эней. Я не погиб в пучине по воле злого божества. Ведь в тот несчастный миг, когда я упал в пучину, я держал в руках кормило, которым направлял бег корабля, и с ним оказался в волнах. Клянусь тебе суровым морем, я не так испугался за себя, как за твой корабль: а ну как, лишившись сразу и кормила, и кормчего, корабль не смог бы справиться с натиском волн, что вскипали всё сильнее? Свирепый Нот три долгие ненастные ночи носил меня по бескрайнему морю, и лишь на рассвете четвёртого дня с гребня волны увидал я вдали желанный берег Италии. Я медленно плыл к земле, и прибой более не был мне страшен, но в тот момент, когда, отягчённый намокшей одеждой, я стал цепляться за острые камни и выбрался на скалу, на меня, обнажив мечи, напало дикое племя, жаждавшее добычи. Ныне ветер и волны катают моё тело у берега, и я заклинаю тебя сладостным светом дня и высокими небесами, памятью твоего отца и Юлом, твоей надеждой, – дай мне избавление. Отыщи Велийскую гавань и предай моё тело земле. Или – ведь нет ничего, на что бы ты не был способен, – если всеблагая твоя мать указала тебе путь в царство мёртвых и собираешься ты плыть по широким Стигийским болотам, дай несчастному руку и переправь меня вместе с собой, чтобы хотя бы по смерти обрёл я мирный приют и покой.

Так говорил Палинур, и вещая жрица воскликнула:

– Как посмел ты, Палинур, гонимый нечестивой жаждой, непогребённым подойти к суровым стигийским водам? Как дерзнул, однажды изгнанный, самовольно вернуться к реке эвменид? Не надейся мольбой изменить решение всевышних! Но запомни, что я тебе скажу в утешение. Городам и народам в той земле будут явлены небесные знамения, дабы они искупили вину, воздвигли холм над твоим телом и на том холме стали приносить тебе жертвы. Сам же холм будет вовек носить твое имя.

Этими словами Сивилла изгнала печаль из скорбного сердца, и они двинулись дальше, всё ближе и ближе подходя к реке.

Старик Харон издали увидел их со своей лодки, как они шли меж безмолвных деревьев, и первым окликнул их:

– Ты, человек, что пришёл к нашей реке с оружием в руках! Остановись и скажи, зачем пришёл! Ни шагу дальше! Здесь место лишь теням и ночи, что приносит сон. В этом челне не вправе я перевозить живых. Однажды я взял с собой Геракла, в другой раз перевёз Пирифоя с Тесеем, но хоть были они могучие герои и рождены от богов, горько пожалел я после. Один прямо у царских дверей схватил и связал трёхглавого стража преисподней и вывел его на свет дня. Другие же хотели увести из царских покоев саму царицу. Остановись же и отвечай мне!

Вместо Энея сама Амфризийская дева отвечала свирепому старцу:

– Оставь свои опасения, старик, мы не столь коварны! Сей меч обнажён не для битвы. Пусть трёхглавый сторож вечно пугает бескровные тени своим лаем, и да будет непорочно брачное ложе Плутона! Перед тобой троянец Эней, муж, славный благочестием и отвагой. К теням Эреба сошёл он, чтобы вновь встретить возлюбленного своего родителя. Если же не трогает тебя такая сыновняя преданность – эта ветвь да будет тебе знаком!

Не говоря больше ни слова, она вынула из-под платья скрытую в ткани золотую ветвь и тем укротила гнев в сердце Харона. Любуясь дивным блеском, коего он так давно не видел, старец подвёл лодку потемневшей кормой к берегу, разогнал души умерших, что сидели на длинных скамьях, и принял Энея на борт. Утлый челн застонал под тяжестью героя, и много болотной воды набралось сквозь широкие щели. Но всё же невредимыми бог перевёз Энея и жрицу через бурный поток и высадил в высоких камышах на том берегу.

Громовой лай оглашал молчаливое царство – то в своей тёмной пещере в три чудовищные глотки лаял исполинский пёс Кербер. Три шеи пса ощетинились змеями при виде идущих, но жрица тут же бросила ему лепёшку со снотворной травой, и стоило псу своими голодными пастями схватить угощение, как змеи на загривках поникли, Кербер разлёгся в громадной своей пещере и уснул.

Эней поспешил вперёд, прочь от той реки, с чьих берегов никто не возвращается. У дверей, ведущих в царство мёртвых, он услышал протяжный плач. То рыдали души младенцев, которых печальный рок унёс от материнской груди на рассвете сладостной жизни. Рядом с ними стенали души тех, кто погиб от лживых наветов. В царстве мёртвых не найти им упокоения, прежде чем свершится суд, возглавляемый Миносом: он тянет из урны жребий и вопрошает душу о прожитой жизни. Дальше – унылый приют для душ тех, кто своей рукой предал себя смерти без всякой вины, кто, ненавидя белый свет, сбросил с души тяжёлое бремя. О, как хотели бы они вернуться на землю и терпеть на ней любые труды и лишения! Но нерушимый закон держит их здесь, и девятиструйный поток и унылые болота Стикса не отпускают их.

Эней прошёл ещё немного, и перед его взором простёрлась бескрайняя ширь равнин, что зовутся полями скорби. Здесь, в тайных тропах миртового леса, укрываются души тех, кого извела жестокая язва любви. Ибо и смерть не избавила их от страданий и тревоги. Он увидел здесь и Федру, и Прокриду, и Эрифилу, покрытую ранами, нанесёнными ей свирепым сыном. Здесь были и Эвадна, и Лаодамия, и Пасифая. С ними бродил и Кеней, что был превращён из девы в юношу, но после смерти судьба вернула ему прежний облик. Здесь же тенью в лесу блуждала Дидона, страдая от недавней раны. Разглядев в полумраке неясный образ, Эней поспешил к ней, ещё не веря своим глазам. Так в новолуние путник глядит на небо, не зная, показалось ли ему или и в самом деле мелькнул из-за тучи месяц. Он не смог сдержать слёз и так ласково обратился к ней:

– Так, значит, правдива была долетевшая до нас весть, и нет уж на свете бедной Дидоны, и жизнь её оборвалась от меча? И я был причиной того? Но я клянусь тебе всеми огнями небес и всем, что здесь, в царстве теней, есть священного, что не по своей воле я оставил тебя, о царица! Те же боги, что велят мне сейчас брести тропой мёртвых, заставили меня тогда покинуть твой берег! Не думал же я, что разлука со мной принесёт тебе столько страданий. Постой, от кого ты бежишь? Дай мне ещё поглядеть на тебя! Ведь это в последний раз рок дозволяет мне говорить с тобой!

Так старался он смягчить разгневанную тень царицы и вызвать слёзы в её глазах, но та отвернулась, потупила взор и стояла, не меняясь в лице, будто и не слышала его. Слёзы героя не тронули её, и она оставалась тверда, словно кремень или холодный марпесский мрамор. Наконец она бросилась прочь, не простив и не смирившись, и укрылась в тенистом лесу, где её первый муж Сихей по-прежнему отвечал любовью на её любовь. И Эней долго смотрел вслед убегающей тени, потрясённый её жестокой судьбой, и сердце его разрывалось от жалости.

И он снова пустился в путь и достиг края равнины, где находят себе приют души славных воителей. Здесь встретил он прославленного в битвах Тидея, Партенопея и владыку Адраста. Здесь же были души павших в битвах дарданцев, по ком так долго рыдал он на земле. Эней застонал, когда перед ним длинной чередой прошли тени тевкров. Вот жрец Цереры Полифет, вот Антенориды, три брата, вот Идей все так же одной рукой правит своей колесницей, а в другой держит копьё. Медонт, Главк, Терсилох – со всех сторон обступали тени Энея, всем хотелось подольше побыть рядом с вождём и расспросить его, для чего он, живой, спустился в обитель усопших.

Завидев героя и его сверкающие во мраке доспехи, задрожали вожди данайской рати, тени воинов Агамемнона. Одни бросились бежать, как бежали они когда-то к своим кораблям, другие, объятые страхом, беззвучно кричали, ибо голос не шёл у них из гортани.

Вдруг перед взором Энея предстал Деифоб, сын Приама. То была изувеченная тень: лицо истерзано жестокой пыткой, руки окровавлены, оба уха отрезаны, и на месте ноздрей зияли две безобразные раны. Страшные эти следы несчастный тщетно пытался прикрыть дрожащей рукой. С трудом Эней узнал друга и печально окликнул его:

– О славный в боях Деифоб, благородный сын народа тевкров! Кто посмел так жестоко и гнусно мстить тебе? Кому дозволено было так недостойно надругаться над твоим телом? Молва донесла мне, что в ту последнюю ночь ты немало сразил греков и изнемогший упал на груду поверженных тел врагов. Увы, я не смог найти твоего тела и засыпать его родной землей и вместо этого у Ретейских берегов воздвиг холм над пустой могилой! Трижды громогласно взывал я к твоим манам, друг! Увы, лишь твой доспех и твоё имя пребывают в той гробнице!

Деифоб так сказал в ответ:

– Ты свято исполнил всё, что должно, и ты чист перед тенью убитого друга. Погублен я своим роком и ещё злодейством спартанки, проклятой Елены. Нет нужды напоминать тебе, как в обманчивом ликовании встретили мы ту последнюю ночь – события её слишком памятны! Лишь только роковой конь, нёсший во чреве вооружённых врагов, был поднят на крутые склоны Пергама, Елена собрала жён, будто чтобы справлять оргию Вакха. Меж других жён, вставших хороводом, она встала с ярким факелом в руках и тем подавала данайцам знак. Я же, устав после битвы, с отягчённым дремотою взором, отправился в брачный покой и забылся на ложе сладким, глубоким сном, что подобен безболезненной смерти. А тем временем коварная жена вынесла из дома всё оружие, даже верный мой меч, что всегда висел у изголовья, отворила настежь все двери и призвала в дом Менелая. Верно, тем она думала угодить первому мужу и заставить забыть о прошлых своих преступлениях. Что же рассказывать? В покои ко мне ворвались Одиссей с Агамемноном… О боги! Если не грешно просить вас о мести, воздайте коварным грекам за их бесчестье! Но и ты ответь мне, какие беды тебя, живого, привели к нам? Заблудился ли ты, скитаясь по бескрайним морям? Боги ли прислали тебя? Что за судьба привела тебя сюда, в мрачный край, где никогда не всходит солнце?

Долго беседовали они, а между тем Аврора на четвёрке алых коней уже миновала срединную ось мира. Эней мог бы весь отпущенный срок растратить в разговорах с боевыми товарищами, но Сивилла краткими словами напомнила ему:

– Близится ночь, а часы пролетают в бесполезных стенаниях! Две дороги расходятся отсюда, Эней. Налево отсюда идут те души, которые отправляются на казнь в нечестивый Тартар. Направо же дорога ведёт к стенам великого Дита, и этим путём должны мы идти в Элизий!

– Не сердись, могучая жрица! – сказал Деифоб. – Я ухожу обратно в толпу и возвращаюсь во мрак. Ты же, наша гордость, держи свой путь, и пусть судьба будет благосклонна к тебе!

Так сказал он и отошёл прочь с дороги.

Эней посмотрел налево. Там, внизу, под скалами, широко раскинулся обведённый тройной стеной город. Бурный огненный поток вечно мчится вкруг твердыни Тартара, мощной струёй увлекая за собой обломки скал. За Флегетоном, огненной рекой, на адамантовых столбах стоят высокие врата. Ни людская сила, ни даже оружие богов не могут сокрушить их. На высокой железной башне днём и ночью, одетая в кровавые одежды, сидит Тисифона. Не смыкая глаз, полна ненависти и мести, стережёт эриния преддверия Дита. Там из-за стен слышится немолчный стон и свистят беспощадные плети, лязгают цепи и скрежещет железо. Прислушавшись к этому шуму, Эней замер.

– О дева, поведай мне об обличьях злодейства. Что гудит за теми стенами? Какие казни свершаются там?

– О прославленный вождь тевкров! – начала жрица. – Чистым душам боги воспрещают переступать преступный порог. Но Геката, что отдала мне во власть рощи Аверна, всюду провела меня и показала все возмездия богов. Этим суровым краем правит Радамант, что дал законы критянам. Здесь он казнит всех, заставляя сознаться в преступлениях, что тайно содеяны там, наверху. Напрасно злодеи рады тому, что при свете дня удалось им скрыть свои злодеяния и что воздаяние ждёт лишь в посмертии. Полна мстительным гневом, злобно насмехаясь и призывая сестёр, у самых врат сама Тисифона одной рукой хлещет виновных бичом, а другой подносит к их лицам гнусных гадов. Лишь после этой пытки, скрежеща, распахиваются священные ворота и впускают души в Тартар. Посмотри дальше: видишь ту, что стоит за воротами? Огромная гидра, разинув пятьдесят пастей, сторожит их изнутри. Дальше уходит вглубь тёмная бездна Тартара. До дна ее вдвое дальше, чем от земли до высоких эфиров Олимпа. На дне корчится в муках древнее племя титанов. Их, рождённых Землёй, низвергли в бездну молнии Отца богов. Там видела я и двух громадных сыновей Алоэя, что посягнули руками взломать небесные своды в тщетной попытке изгнать Громовержца и лишить его власти. Видела я и несущего жестокую кару Салмонея – того, кто, подражая громам и молниям Юпитера, на четвёрке лошадей торжественно ездил по столице Элиды, потрясал ярким факелом и требовал, чтобы народ поклонялся ему как богу. Сверкание грозы и раскаты грома он хотел подделать грохотом меди и стуком копыт, но всемогущий Отец низринул с небес огневую стрелу, с которой не смог бы сравниться и пылающий сосновый ствол. Той стрелой он сбросил безумца с колесницы и спалил его в пламенном вихре.

Дано было мне видеть, – продолжала жрица, – и порождённого всеродящей Землёй великана Тития. Девять югеров, девять распаханных полей занял он своим распластанным телом. Коршун терзает его бессмертную печень, и лишь для новых мук каждый раз заново исцеляется она. Ни на миг не даёт жестокая птица покоя отрастающей плоти и, сидя на груди, всё ищет пищи, роясь в утробе крючковатым клювом. О ком ещё сказать тебе? Иксион и Пирифой, надменные лапифы, возлежат там за пиршественными столами, застланными пышно, как в праздник. Чёрный камень, еле держась, нависает над тенями, будто вот-вот упадёт, и роскошные яства, расставленные на столах, стоит потянуться к ним, тут же, громко крича, уносит страшная фурия, не давая притронуться к ним.

Там, – говорила ещё дева, – ждут казни тени тех, кто при жизни преследовал враждой родных братьев, кто ударил отца или был бесчестен с клиентом, кто, нажив богатства, берёг их лишь для себя, ничего не уделяя родным, – о, таких тут бессчётные толпы! Ждут своей казни и те, кто бесчестил брачное ложе, и те, кто, изменив присяге, дерзнул восстать на царя, – но не спрашивай об их участи и об уготованных им наказаниях. Одни катят камни, другие распяты на спицах колёс. Вечно будет сидеть на вершине скалы горемычный Тесей, и вечно будет стенать злосчастный Флегий, громко взывая к теням и повторяя лишь одно: «Не презирайте богов и учитесь блюсти справедливость!» Один за золото продал власть над родиной тирану, другой за мзду произвольно отменял и вводил законы, третий посягнул на дочь, преступно осквернив её ложе, – все захотели свершить и свершили мерзкое злодейство. Имей я сто языков и столько же уст, и тогда не смогла бы я исчислить все преступления и назначенные для них кары!

Заканчивая долгий рассказ, так сказала Фебова жрица:

– Ступай же дальше, ибо нелёгкий твой подвиг близится к концу! Поспешим! Смотри, там, справа, под высокими сводами гор видны ворота, что выкованы в горнах циклопов, – возле них надлежит нам оставить дары, что принесли мы с собой.

Дева умолкла. Они зашагали во мраке и, быстро пройдя оставшийся путь, приблизились к стенам. Здесь у порога Эней омыл своё тело свежей водой и прибил к дверям золотую ветвь, исполнив долг перед богиней умерших.

В радостный край, в обитель блаженных вступили они. Там их взору открылась зелень счастливых дубрав и сверкающий над полями эфир. Сияет там своё солнце и загораются свои звёзды. Там одни упражняют тела в травянистых палестрах, другие затевают борьбу на золотом песке, а третьи в круговом танце бьют стопой о землю и поют песни. Сам Орфей, фракийский пророк, там бьёт по семизвучным ладам плектром из слоновой кости, мерными движениями вторя танцующим. Там увидел Эней и всех прекрасных потомков старинного рода тевкров, славных героев, рождённых в лучшие годы: Ила, Ассарака и основателя могучей Трои Дардана. Эней дивился воткнутым в землю копьям, пустым колесницам и коням, что вольно паслись в просторных лугах. В этом краю, если кто при жизни любил колесницы или разводил резвых коней, всё то же получает за гробом. Эней глядел вокруг – всюду пировали герои, сидя на свежей траве, и ликующие пеаны доносились из рощ благоухающего лавра, по которым бежит многоводный поток Эридана.

Воинам, что погибли в боях за отчизну, жрецам, что при жизни хранили чистоту, пророкам, не осквернившим уста, тем, кто украсил жизнь, создавая для смертных искусства, всем, кто оставил по себе заслуженную память, – всем венчают здесь чело священной белоснежной повязкой.

Тени собрались вокруг пришедших, и тогда Сивилла обратилась к ним и к Мусею, что был выше всех в толпе, с такой речью:

– О величайший из певцов и вы, блаженные души! Прошу вас, укажите, где найти нам Анхиза? Переплыв реки Эреба, пришли мы сюда, чтобы найти его.

Мусей же отвечал ей немногими словами:

– Здесь нет у нас постоянных обиталищ. Тенистые рощи, прохладные ручьи, свежая луговая трава – вот наши дома. Но вам нужно перейти хребет, и я проведу вас пологой тропой.

Так сказал он и пошёл впереди. С вершины горы он показал им даль зелёных равнин, и они стали спускаться к ним.

Меж тем старец Анхиз ревниво озирал души, которым ещё предстоит подняться на землю из зелёной долины, где они ожидают своего срока. Он созерцал сонмы своих потомков и грядущих внуков, узнавая их судьбу и нрав. Но лишь завидев идущего к нему по лугу Энея, он протянул руки к нему навстречу, слёзы полились из его глаз, и так сказал он:

– Так, значит, ты всё же пришёл, и святая твоя верность одолела непосильный путь! Но я и не ждал от тебя другого. Значит, снова дано мне видеть тебя, слышать твои слова и говорить в ответ? О, я неизменно уповал на это и ждал этого мига, считая день за днём, – и надежда моя была не напрасна! Сколько морей проплыл ты, по скольким землям скитался, сколько миновал опасностей – и вот ты снова со мной! О, как тревожился я за тебя, пока ты был в Ливии, о возлюбленный сын!

– Ты сам, отец мой, – отвечал ему Эней, – в печальном образе являлся мне во снах, призывая в эти пределы. Ныне флот мой стоит в Тирренских водах, а я здесь, рядом с тобой. Протяни же мне руку, отец, не беги от сыновних объятий!

Слёзы оросили его лицо. Трижды пытался он удержать отца в объятиях, и трижды бесплотная тень ускользала из сомкнутых рук – легка, словно дыхание, и невесома, словно крылатое сновидение.

В глубине долины Эней заметил урочище, где разрослись кусты и шумели высокие кроны деревьев. Перед той мирной обителью медленно текла Лета, и там без числа витали по кругу бесчисленные души – племена и народы. Так порой пчёлы в безмятежную летнюю пору на заливных лугах перелетают с цветка на цветок и вьются вокруг белых лилий, громким гудением оглашая поля. В изумлении и неведении Эней вопрошал, что за души толпой теснятся в той стороне и что это за река, над которой собрались они? Так ответил ему отец:

– Здесь собрались души, которым суждено вновь вселиться в тела из плоти и крови. Река, которую видишь ты, зовётся Летой. С её влагой пьют эти души забвение, и её поток уносит с собой все заботы. Давно уже жажду я показать тебе эти души, назвав их поименно, чтобы ты видел наших потомков и вместе со мной радовался обретению Италийской земли.

– Но мыслимо ли, отец, чтобы отсюда души стремились снова подняться на землю и облечься тягостной плотью? Видно, злая тоска съедает несчастных и влечёт обратно к смертной жизни!

– Что ж, скажу тебе и об этом, не сокрыв ничего, – сказал Анхиз и приступил к рассказу. – Землю и небесную твердь, водные просторы и блистающий шар Луны, светоч Титана и звёзды – всё на свете питает дух, и, разлитый по частям, он движет весь мир, незримо пронзая его необъятное тело. Из духа порождены и люди, и звери, и птицы, и рыбы, и разные чудовища, сокрытые под мраморной гладью морей. Семя каждой души рождено на небесах и наделено частью их огненной силы, но каждая душа отягчена телом, и земная плоть, обречённая смерти, гасит изначальный жар. Вот что порождает в живых страхи и страсти, радости и страдания. Вот почему из темницы своих тел не видят они света даже тогда, когда настаёт их последний час. Никому не дано при жизни освободиться от зла, от телесной скверны. Но и после смерти то, что так прочно срослось с душой и что так глубоко в неё въелось, не сразу отпадает от неё. Потому-то каждая душа должна нести кару, чтобы мучениями искупить прошлое зло. Одних, чтобы очистить, носит по просторам ветер, других полощут тёмные воды пучины, у третьих огонь выжигает следы преступлений – душа каждого несёт наказание, но лишь немногим дано затем перейти на просторы Элизия. В своё время круг замкнётся, долгий срок минует, и изначальный огонь душ будет избавлен от земной порчи и вновь обретёт чистоту, зажжённый дыханием эфира. И вот когда круговой бег времени отмерит десять столетий – божество призывает души сюда, к Летейским водам, чтобы, испив из них и обо всём позабыв, они вновь возжелали вернуться под светлые небесные своды, вселившись в тела из плоти и крови.

Так говорил Анхиз, а после повёл сына вместе с Сивиллой в гущу теней. Они встали на холме над берегом Леты, чтобы оттуда обозреть всю вереницу душ и вглядеться в их лица.

– Сын мой! Ныне ты узришь и славу, что будет сопутствовать дарданидам, и внуков, которых родит тебе племя италов, и души великих мужей, что от нас с тобой унаследуют свои имена. Всех увидишь ты здесь, и я открою тебе судьбу твоего рода! Вот стоит юноша, опершись о древко копья. Его черёд близок, он первым выйдет к эфирному свету, и в нём дарданская кровь сольётся с италийской. Это твой младший сын, и по-альбански он будет зваться Сильвием, ибо под сенью густых лесов будет он воспитан твоей женой Лавинией. Этот-то поздний твой отпрыск и станет царём и прародителем царей. С этой поры твой род будет править Долгой Альбой.

Следом появится Прока, гордость троянского рода, затем Капис, Нумитор и тот, кто в память о тебе будет зваться Сильвий Эней. Всех затмит он благочестием и доблестью в битвах, когда получит альбанский престол. Вот идёт череда юных мужей! Взгляни на них, могучих! Все увенчаны дубовым венком в знак совершённых подвигов! Они построят города Пометий, Номент, Фидены и Габии, они возведут Коллатинскую крепость, ими будут основаны Инуев лагерь, Кора и Бола, они дадут имена тем местам, что доселе не имеют имён.

А вот и тот, кому суждено навек стать бок о бок с прародителем, – Ромул, рождённый в роду Ассарака от жрицы Илии и Марса. Видишь, на шлеме его высится двойной гребень? Сам божественный отец уже почтил его этой приметой. При нём Рим расширит свою власть на земле и души римлян возвысятся до Олимпа. Семь твердынь на семи холмах обведёт он единой стеной и по праву будет гордиться величием своих потомков не меньше, чем своими детьми гордится Матерь богов Кибела.

Взгляни же на сей гордый род, на твоих римлян. Вот Цезарь и с ним другие потомки Юла. Вот тот муж, о котором столь часто тебе возвещали. Вскормленный божественным отцом, Цезарь Август вернёт золотой век тем землям, в коих некогда царствовал сам Сатурн, и раздвинет пределы державы до границ страны индов и страны грамантов. Уже и ныне прорицания богов возвещают о нём в тех землям, где не увидишь небесных звёзд и над которыми не встает солнце, – до самого края Вселенной, где многозвёздный свод вращает небодержец Атлант. Трепетом наполняя и край Меотийских болот, и Каспийские царства, и семиструйные нильские устья, пройдёт он столько стран, сколько не видел ни Геракл, ни Вакх. Хоть один в долгих скитаниях сразил медноногую лань, устрашил своими стрелами Лерну и вернул покой лесам Эриманфа, а другой виноградной уздой правит запряжённой тиграми колесницей и на ней объезжает кругом поднебесной индийской Нисы.

Что же медлить, умножим славу подвигами! Разве страх помешает нам заселить Авзонийские земли? Кто это там, вдалеке, увенчан оливковой ветвью, держит в руках святыни? Я узнаю его. То Нума Помпилий, жрец и царь римлян, это он дарует Городу первые законы. Из ничтожного рода возвысится он, чтобы принять в свои руки великую власть, а затем он передаст её Туллу, что оторвёт мужей от мирного досуга и вновь двинет в поход отвыкшее от триумфов войско. Вслед за ним воцарится горделивый, дорожащий народной любовью Анк, а вот и Тарквинии, и дальше благородный мститель Брут, что однажды вернёт Риму республиканские фасции. Прияв знаки консульской власти, во имя священной свободы он сам осудит на смерть своих мятежных сыновей и тем обречёт себя на горе. Как бы ни судили его потомки – горячая любовь к отчизне и безмерная жажда славы превозмогут низкую молву!

Взгляни же ещё: вот Декии и Друзы, благородные семьи, что дадут Риму столько преславных воинов и консулов! Вот держит секиру победоносный Торкват, а вот Фурий Камилл – ему суждено спасти честь Рима. Гляди, там бок о бок стоят две души, и друг другу они не уступают сиянием доспехов. Здесь, в царстве теней, они остаются в добром согласии, но коли суждено им подняться к свету дня – о, сколько горя принесёт их распря! Сколько крови прольётся в дни, когда от твердыни Монека с Альпийских валов спустится Цезарь и Помпей встретит зятя во главе войск Востока! Не открывайте же никогда сердца для братоубийственной брани, о юноши, и могучей мощи своей не направляйте в лоно отчизны! Потомку богов подобает явить милость и опустить занесённый над братом меч!

Этот смирит непокорный Коринф и в триумфе поведёт колесницу по склону Капитолия, славя победу над ахейцами. Тот повергнет в прах Микены, что были крепостью Агамемнона, возьмёт Аргос и разобьёт Эакида, потомка великого Ахилла, отомстив за поруганный храм Минервы и за троянских предков. Как не сказать о Коссе и великом Катоне? Можно ли не вспомнить род Гракхов? Или грозных, как молния, Скипионов, несущих гибель Карфагену? Серрана, воина и землепашца? Фабрикия, что был столь могуч и столь скромен? Забуду ли славный род Фабиев? Или спасшего родину Максима Промедлителя!

Одни ваяют из бронзы. Или в мраморе воплощают мужей, как живых. Лучше других ведут тяжбы, или искусно вычисляют движение сфер, или дают имена светилам – но искусство Рима в том, чтобы державно править народами! Устанавливать мир, смирять непокорных, а покорившихся – брать под защиту!

Так говорил Анхиз, и внимали ему изумлённые спутники. И ещё он сказал:

– Вот отягчённый добычей Маркелл. Всех превзошёл он ростом, и во многих сражениях выйдет он победителем, укрепит поколебленный смутой Рим, разгромит пунийцев и галлов и добытый в бою доспех посвятит Квирину…

Эней прервал его, когда увидел рядом с Маркеллом дивной красоты юношу в сверкающих доспехах, что шёл, потупив невесёлый взгляд.

– Кто, скажи мне, отец, идёт рядом с этим прославленным мужем? Сын ли его? Или один из бесчисленных потомков героя? Сколько спутников вокруг него! И каким он полон величием! Но какое горе тенью лежит на его челе?

Слёзы оросили лицо старика, когда отвечал он Энею:

– Сын мой, великое горе уготовано твоему роду. Юношу этого лишь на мгновение явит миру судьба и тут же унесёт его! Ревнивые боги решили, что слишком уж могучим будет Рим, если оставить ему сына Августа! О, сколько стенаний и слёз вслед этому юноше пошлёт великий Город! И какую могилу увидишь ты, Тиберин, когда понесёшь свои воды мимо! Никто из рождённых от троянской крови не сможет возжечь сердца латинян такою надеждой! И подобных сыновей не родит более на славу себе край Ромула! Увы! О благочестие! О верность и мужество! К чему необорная мощь крепкой длани? Никто не мог бы уйти от юноши хоть в пешем бою, хоть конном. О бедный отрок! Когда бы сумел ты превозмочь суровый суд рока, ты был бы новым Маркеллом! О дайте же мне пурпурных роз и лилий, ибо я хочу щедро осыпать душу внука цветами и хоть таким ничтожным даром исполнить свой долг перед ним!

Так бродили они по широким лугам, озирая туманное царство. Перечислив Энею его потомков и тем распалив его стремление к грядущей немеркнущей славе, Анхиз поведал ему о войне, что вскоре ждёт его, и о лаврентийских племенах, и о твердыне Латина, а также о том, какие невзгоды ждут его впереди и как надлежит ему совладать с ними.

Двое врат ведут в царство снов и обратно. Через одни, роговые, приходят к нам в видениях подлинные души умерших. Другие же сверкают полированной слоновой костью, и через них маны посылают нам лукавые грёзы. К этим вторым подвёл Анхиз спутников. Костяные врата распахнулись, и Эней кратчайшим путём вернулся к своим судам и к оставленным товарищам. Тогда без промедления поплыл он вдоль берега в Кайетскую гавань. Там суда остановили свой бег и бросили якоря.

Кормилица Энея Кайета скончалась в той гавани, и там погребён её прах, а сама гавань названа её именем, и все племена чтут это имя – это ли не называется славой? Благочестивый Эней сам совершил погребальный обряд и насыпал холм над могилой, а после, когда успокоилось море, покинул гавань и на всех парусах поспешил в путь.

Ночной ветер легко понёс корабли, луна благосклонно проливала свой белоснежный свет, и он дробился на зыби волн. Флот Энея проплывал мимо берегов, где царствует Цирцея, где в дремучих лесах днём и ночью поёт свою песнь могучая дочь Солнца, где в пышном дворце при свете душистого кедрового факела прядёт она воздушные ткани. Там в тёмной чащобе ярятся и рвутся с цепей львы, наполняя полночные берега рычанием, грозно ревут в клетках медведи, буйствуют, завывая, громадные волки и по хлеву с визгом мечется стадо щетинистых свиней – всех их погубила злобная богиня, силою трав, могучими зельями отняла человеческий облик и обратила в диких зверей. Чтобы волшба Цирцеи не грозила троянцам, чтобы волны не прибили их корабли к опасному берегу, Нептун наполнил паруса энеадов попутным ветром, ускорил бег кораблей и пронёс мимо опасных отмелей.

Вот море зарделось в золотистых лучах, льющихся с небес, где уже мчалась в своей алой колеснице Аврора. Ветер стих, мраморная гладь успокоилась, и Эней увидел заросшие лесом крутые берега, где меж огромных деревьев нёс свои потемневшие от песка воды Тибр. Лаская песнями небо, там носились кругами стаи речных птиц. Тогда Эней повелел повернуть корабли и направить их к берегу. Так, торжествуя, вошёл он в тенистое устье реки.

Эрато, о муза! Дозволь же мне ныне поведать о древних царях и о том, что было в Лации в те дни, когда пристал к Авзонийским берегам пришелец со своим войском, как и с чего началась великая распря между народами! О войне и о том, как с оружием в руках поднялись на битву все народы Гесперии, начинаю я петь. Да будет же мой труд достоин деяний героев!

Городами и землями Лаврентийской земли мирно правил старый Латин. Нимфа Марика родила его от Фавна, а отцом Фавна был Пик, рождённый от самого Сатурна. Боги не дали Латину мужского потомства – единственный его сын был похищен судьбой в младенчестве. Лишь дочь, названная Лавинией, оставалась наследницей богатых владений, и, когда по годам она созрела для брака и стала невестой, многие женихи сватались к ней и из Лация, и со всей Гесперии, а первый из всех – непревзойдённый красотой Турн, потомок могущественного царского рода рутулов.

Из всех других женихов больше других был он по душе престарелой царице, супруге Латина, и она желала как можно скорее назвать его своим зятем, но знамения свыше мешали этому браку.

С древних времён рос посреди высоких чертогов царского дворца священный лавр. Предание гласит, что сам Латин, закладывая основание города, нашёл это дерево, посвятил его Аполлону и город нарёк Лаврентом по имени дерева. Вот какое чудо было явлено у него. Пчелиный рой неизвестно откуда прилетел к лавру, и пчёлы, тесно сцепившись ножками, зависли посреди его ветвей, будто невиданный золотой плод. Прорицатель же так толковал знамение:

– Вижу я иноземного мужа, что явится с той же стороны, откуда прилетел этот рой. В наши края стремится он со своим войском, чтобы здесь воцариться в высокой твердыне!

В другой раз дева Лавиния, стоя рядом с отцом в царских палатах, подносила факел к священным пенатам, и в этот миг привиделось всем, будто кудри её охватило бурное пламя, будто занялся на её челе самоцветный венец, царевну окутало золотым пожаром, и будто Вулканов огонь начал бить от неё во все стороны. Это дивное знамение жрецы толковали так: в грядущем ждёт Лавинию слава и высокий удел, но вместе с тем принесёт она народу большую войну.

Охваченный тревогой, царь поспешил в Альбунейскую рощу к оракулу Фавна, вещего своего отца. Там, где под горой звенит священный источник, где воздух напоен запахом серы, сокрыто древнее святилище бога. Вся Энотрия, все италийские племена сходятся к нему, чтобы разрешить сомнения, вопрошая оракул. Там следует жрецу, принеся богатые дары, расстелить в траве шкуры жертвенных овец и уснуть. Тогда ночью узрит он множество дивных видений и услышит множество голосов, которыми говорят боги и прилетевшие с берегов Аверна тени.

Там искал встревоженный Латин ответа. Своей рукой заклал он сто тонкорунных овец, и лишь только уснул на расстеленных шкурах, как услышал голос божественного отца:

– Не ищи же среди латинян мужа для дочери, сын мой, и не справляй свадьбы с назначенным ей женихом. Жди, когда из далёких краев прибудет другой зять, что своей кровью возвеличит наш род. Ибо к ногам наших внуков боги положат все земли, что согревает в своём неостановимом беге над Океаном Солнце, и весь мир покорится нашему роду!

Этот данный в ночной тиши ответ Фавна Латин не скрыл от народа, и Молва уже несла добрую весть по авзонийским городам тогда, когда флот потомков Лаомедонта причаливал в травянистом устье Тибра.

Меж тем Эней с отроком Юлом и другие вожди троянцев сошли с кораблей и легли отдохнуть в тени высокого бука. Прямо на свежей траве разложили они лепёшки из полбы и на них – принесённые с собой скудные яства и собранные в лесу дикие плоды. Но столь велик был голод путников и столь скудны припасы, что, покончив с ними, энеады принялись и за лепёшки, на которых была разложена трапеза. И вот, только успели они коснуться тех даров Цереры, как Юл воскликнул:

– Горе нам! Ведь мы так голодны, что доедаем столы после пира!

Этой шуткой Юл хотел повеселить всех, но речь его, возвещая конец бесчисленным бедам, была пророческой, и сразу же подхватил его слова отец:

– Привет же тебе, обетованный край! Привет вам, верные пенаты Илиона! Се дом наш и новая родина для народа Трои! Ныне сбывается пророчество гарпии Келено, ибо сказано было, что лишь там обведём мы стенами новый Пергам, где жестокий голод заставит нас вгрызаться зубами в пиршественные столы! Голод этот да будет последним из наших бедствий! Радуйтесь, тевкры, ибо ныне скитаниям нашим положен предел! Поспешим же с первыми лучами солнца разойтись в разные стороны и разузнать о городах и народах, что населяют эти места. Но прежде сотворим возлияние Юпитеру и отцу Анхизу!

Так сказав, Эней увенчал чело зелёной ветвью и обратился с молитвой сперва к духу тех мест, затем к матери-земле и к нимфам водных потоков. Соблюдая древний порядок, он обратился к Ночи и звёздам, почтил Юпитера и Кибелу и воззвал к обоим родителям – к матери в небесах и к отцу в тени Эреба. В этот миг всемогущий Отец богов трижды прорвал эфир громовым знамением и явил в высоком небе сияющее золотое облако. Из уст в уста прошла по троянским рядам весть – сроки исполнены! Настал день, когда будут заложены стены града, обещанного судьбой! Тут же дарданиды начали приготовления к пиру и, радуясь великому чуду, наполнили вином глубокие кратеры.

Лишь только день озарил первыми лучами землю, тевкры отправились исследовать земли вокруг и узнали, что река, в устье которой вошли они накануне, зовётся Тибром, и берега её населяет отважное племя латинов. Тогда Эней выбрал из числа почтенных мужей сто послов и повелел им взять в руки увитые шерстью ветви оливы и идти к чертогам владыки этого края просить милости для пришельцев. Без промедления пустились послы в путь, чтобы исполнить его волю, Эней же стал размечать на берегу места для жилищ и возводить укрепления.

Недолго шли послы и вскоре увидели высокие башни, крутые кровли и стены латинян. У самых городских ворот отроки и юноши в первом расцвете жизни правили колесницами, гнали резвых коней, выгибали тугие луки, метали дроты и состязались друг с другом в беге и борьбе. Тут же седому царю принесли весть о том, что пришли к столице мужи невиданного роста в чужеземных одеждах. Царь велел звать гостей в свои чертоги и стал ожидать их, сидя на отчем престоле.

В сердце древнего града, окружённый священной рощей, на вершине холма стоял царский дворец. Сто исполинских колонн держали высокую кровлю над величавым чертогом. Здесь лаврентийские цари принимали скипетр и фасции, здесь приносили они жертвы богам. Здесь была и курия, и храм, и просторный зал, в котором, блюдя обычай, часто по многим дням пировали достойнейшие мужи города. Вырезанные из древнего кедра, дворец украшали изваяния богов и царственных дедов. В должном порядке стояли правитель энотров Итал и насадитель виноградной лозы Сабин, Сатурн и двуликий Янус, а также образы древних вождей, что стяжали славу в боях за отчизну. Стены покоев были увешаны добытыми в сражениях трофеями: частями колесниц и кривыми секирами, копьями, щитами и гребнями со шлемов, снятыми с вражеских судов рострами и петлями врат покорённых городов. Было там и изваяние Пика, царя и жреца; одетый в пурпурную трабею, в одной руке держал он щит, а в другой – квиринальский жезл. Когда-то его, укротителя коней, горя неразделённой любовью, Цирцея опоила отравой, ударила золотым посохом и превратила в пестрокрылую птицу. Вот как был украшен покой, куда старый Латин призвал троянских послов.

Восседая на отчем престоле, он первый обратился к вошедшим с такой приветливой речью:

– О дарданиды! Нам ведом ваш род и дела ваши, и весть о том, что вы держите путь в наши земли, уже дошла до нас. Поведайте же, с чем пришли вы, какая нужда привела вас? Зачем пересекли вы столько бурных морей и пристали к берегам мирной Авзонии? Сбились ли вы с пути? Буря ли принесла к нам ваши корабли? Ведь нередки же бури в открытых морях. Но уж коли зашли вы в устье Тибра и встали у наших гаваней, не презрите же дружелюбия латинян! Ведь не из страха чтим мы древние законы гостеприимства, но по велению сердца и ещё потому, что прародителем нашим был Сатурн – тот, кто эти законы установил.

И вот ещё что помню я, – продолжал Латин. – Хоть туманны бывают древние легенды, но аврункские старцы говорили мне, будто из наших краёв был родом Дардан, что отплыл на Самос Фракийский и добрался до Иды, будто с Тирренских берегов был родом ваш прародитель, что ныне пирует в чертогах звёздного неба.

На эту речь так отвечал Латину Илионей:

– О царственный сын Фавна! Не волны и не чёрная буря заставили нас подойти к твоим берегам. Мы не сбились с пути, но по своей воле прибыли в твои владения. Ныне мы изгнанники, но было время, когда Солнце, восходя от самого Олимпа, не видело царства, превосходящего наше славой и блеском. От Юпитера ведём мы свой род, и от его же божественной крови рождён пославший нас к тебе царь Эней. О том, какая буря пришла к нам от жестоких Микен и пронеслась над нивами Иды, какой рок столкнул в битве Европу и Азию, слышал всякий, даже живущий на краю Океана, за пределами четырёх поясов Земли. Мы – те, кто сумел спастись от потопа. По бескрайним морям, под палящим солнцем долго скитались мы и ныне просим тебя уделить нам малый клочок безопасной земли, что будет приютом нашим пенатам. Что до воды и воздуха, то ими равно владеют все смертные. О царь! Мы не принесём тебе бесчестья и не будем в тягость, напротив, таким благодеянием ты стяжаешь себе вечную славу. Приняв в свои объятия Трою, не раскается Авзонийский край! Ибо, клянусь судьбой Энея и его могучей десницей, всем известна верность дарданцев, и отвага их не раз испытана в битвах!

Мы пришли, – продолжал Илионей, – с оливковой ветвью в руке и с мольбой на устах, но ошибётся тот, кто станет презирать нас! Многие племена и народы звали нас поселиться в своих краях, но веления богов и властная воля судеб заставляли Энея искать вашу землю среди всех других. Ибо правдивы древние легенды, и в этом краю родина Дардана, которую нам суждено обрести вновь. Такова необоримая воля Феба – найти нам и Тирренский Тибр, и священные берега Нумикия.

Вот, – сказал в завершение посол, – спасённые из горящей Трои, от былых богатств ничтожные дары посылает тебе Эней. Эта чаша служила для возлияний Анхизу, а этот убор надевал Приам, когда, собрав граждан, творил перед ними суд. Здесь священный его жреческий жезл, тиара и одежды, сотканные руками троянок.

Недвижный, склонив голову, внимал Латин словам Илионея. Взор его задумчиво блуждал вокруг, и не занимали его ни наряд с пурпурным узором, ни драгоценный Приамов жезл. Лишь будущий брак дочери владел помыслами старца, и в душе повторял он прорицание Фавна. Вот явился предречённый судьбой зять, прибыл из далёкой земли тот, чьи потомки своей мощью покорят весь обширный круг земель и стяжают немеркнущую в веках славу. Радуясь, так отвечал Латин Илионею:

– Да помогут же нам боги и да исполнятся пророчества! Я не отвергну ваших даров и дам троянцам всё, в чём есть у них нужда! Покуда сидит на престоле Латин, будут у вас и тучные пашни, и богатства, не меньше троянских. Но если Эней желает быть нашим союзником и скрепить узы братства меж нашими народами, пусть без страха прибудет к нам сам и предстанет перед взором друга. Пожатие наших рук будет залогом мира меж нами. Также передайте сыну Анхиза вот что. Дочь моя вступила в возраст невесты, но знамения не велят мне выбрать зятя из племён этой земли. В отчем святилище глас божества предрёк мне, что с чужедальних берегов прибудет муж, которого должно мне наречь своим зятем, и, смешав свою кровь с кровью латинов, он до звёзд вознесёт славу нашего рода. Что ж, если дух мой провидит правду, верю я, что царь ваш и есть тот муж, указанный роком, и значит, этого брака жаждет душа моя!

Так сказав, Латин сам отобрал в своих стойлах сто белоснежных коней. Их, украшенных узорными попонами и пурпурными чепраками, в золотой сбруе и с золочёными удилами, он поднёс в дар послам. Энею же в дар послал он колесницу в упряжке с парой пламенем дышащих скакунов, что вели свой род от тех коней, которых Цирцея вывела, обманом введя кобылу в стойло к своему отцу Солнцу. Послы же, приняв дары и унося с собой весть о мире и царское поручение к Энею, отправились восвояси.

Тем временем Юнона, мчась в своей колеснице над Сицилией, завидела вдали брошенные суда и Энея, что на Авзонийских берегах, ликуя, строил новые жилища для тевкров. Пронзённая болью, Юнона замерла, тряхнула головой и возопила:

– О ненавистный народ! О необоримая воля судьбы Илиона! Почему не пали они на бранных полях Сигея? Почему не попали в рабство? Почему не сгорели в пожаре Трои? Нет, избежали они и огня, и вражеских полчищ! Или я пресытилась враждой и иссякли мои силы? Среди бушующих волн гнала я их, лишённых отчизны, во всех морях преследовала их, но всех сил небес и морей недостало, чтобы сломить тевкров! Не помогли ни страшные Сирты, ни зияющий зев Харибды и Сциллы! Будто насмехаясь надо мной, укрылись они и от моего гнева, и от морской пучины в желанной гавани. Сумел Марс отомстить диким лапифам, и отдал Громовержец Калидон на расправу Диане, хоть не так уж страшна была вина и тех и других, – я же, царица богов, супруга Юпитера, ничем не гнушаясь, испытала все средства, но троянец одолел меня! Что ж, если мало моей власти, если могущества небесных и морских богов недостало, чтобы сломить упрямых, да помогут мне тёмные боги Ахеронта! Пусть не дано мне лишить Энея его царства и не в моих силах изменить судьбу, что сулит деву Лавинию ему в жёны, но всё ещё я могу отсрочить исполнение предречённого и истребить народы обоих царей. Пусть же тесть и зять заплатят мне жизнями своих граждан! Берегись, невеста! Реки крови станут твоим приданым, и в брачный покой введёт тебя богиня раздора! Не одна Гекуба, разрешившись Парисом, родила огонь грядущей войны – о Венера, рождённый тобой станет новым Парисом, и пламень его свадебного факела принесёт гибель народам!

Сказав так, супруга Юпитера устремилась на землю. Там из подземного мрака стала она выкликать Аллекто́ – мрачную эринию, которой так любезны и война, и ярость, и гнев, и все коварные злодейства. И сёстры ненавидят её, и сам отец её Плутон – так гнусны облики, что она часто меняет, так свиреп её вид и так черны змеи, что вьются на её голове. Призвав богиню, Юнона стала распалять её такими речами:

– О ты, от Ночи рождённая! Потрудись же ради меня, ради моей славы и чести! Да не обольстят энеады царя латинян, да не достанутся им ни Лаврентийские пашни, ни дева Лавиния. Ты, могучая, способна свести в поединке любящих братьев, любое царство можешь ты наполнить враждой и в каждом доме зажечь негасимый погребальный пламень. Сотни обликов принимаешь ты, и ведомы тебе сотни способов накликать беду. Так найди же средство разрушить проклятый союз и посеять семена войны. Пусть народы возжаждут битвы, пусть просят оружия и берут его в руки!

И тотчас же Аллекто, напоенная ядом Горгоны, устремилась в Лаций, в высокий чертог владыки Лаврента. Там села она у порога царицы Аматы, что в молчании таила гнев на нежданно явившихся тевкров и обиду на царя, расторгшего помолвку дочери с любезным ей Турном. Вырвав чёрную змею из волос, богиня метнула её несчастной на грудь, чтобы, скрывшись под платьем, та разъярила царице сердце и её безумием возмутила весь дом. Извиваясь, едва касаясь гладкой груди, заскользила змея у царицы под одеждами. Невидимая, стала она наполнять своей злобой сердце Аматы. То золотым ожерельем повисала она на материнской шее, то, словно венец, обвивала чело, то блуждала по телу – и вот влажный яд стал разгораться в крови. Но сердце царицы ещё не пламенело пагубным пожаром. Она лишь кротко повела привычную для каждой матери речь, оплакивая дочь и ненавистный её брак с фригийцем.

– Неужто ты, отец, отдашь нашу дочь этим изгнанникам? Или не жалко тебе ни себя, ни юной Лавинии? Не пожалеешь ты и безутешной матери, от которой разбойник с первым порывом ветра за дальние моря унесёт ее единственную дочь? Разве не так же Парис проник к Менелаю, чтобы выкрасть Елену из Спарты и увезти её в Трою? Где же твоя верность и твоя забота о близких? Чего стоят твои обещания, данные моему племяннику Турну? Если назначен латинянам зять из чуждой земли, если это то, что повелел тебе Фавн, то все земли, не подвластные твоему скипетру, чужды для нас, вот в чём смысл знамения. Ведь род Турна ведёт начало из далёких Микен, где царями были его прадеды Акрисий и Инах.

Но тщетны были речи Аматы, и старик оставался непреклонен. А змеиный яд продолжал разливаться по жилам царицы и наконец помутил её разум. Одержимая буйством, стала она метаться по городу, будто проворный кубарь по двору, когда, играя, его запускают и подстёгивают кнутиками простодушные мальчишки. Так же пронеслась Амата по Лавренту среди людских толп и, будто менада, унеслась в лесные дебри. Всё сильнее разгоралось её бешенство, и уже на новые беззакония толкала её Аллекто. Похитив собственную дочь, она укрыла её в лесах на склонах гор, чтобы расстроить свадьбу, отняв у тевкров невесту.

– Эвоэ, Вакх! – оглашала царица леса безумными воплями. – Ты один достоин сей девы! Для тебя одного взяла она тирс, тебе одному поёт она в хороводе брачную песнь и ради тебя одного срежет длинные кудри!

По всему краю помчалась Молва, отрывая матерей от очагов и зажигая их сердца безумием. То же неистовство, что помутило разум Аматы, прогнало их из своих домов и заставило бродить по лесам, наполняя их воплями, распустив волосы, с посохами из лозы и звериными шкурами на плечах. Меж них, распевая песни, неслась осатанелая царица с факелом в руке и с налитыми кровью глазами. Хриплым голосом возгласила она:

– Ио, латинские жёны! Если, как прежде, жива в ваших сердцах любовь к несчастной Амате, если горе матери, разлучённой с дочерью, трогает вас, сбросьте же с ваших волос повязки и правьте оргию вместе со мной!

Так по лесным чащам, где живут лишь дикие звери, гнала её Аллекто и жалила стрекалами Вакха.

Увидев, что рухнули замыслы царя и самый дом его рухнул, мрачная богиня тотчас взлетела на чёрных своих крылах, и быстрый Нот помчал её в покои храброго Турна, к стенам столицы рутулов, в Ардею, что, по преданию, была основана аргосцами и беглянкой Данаей.

Аллекто нашла Турна в его высоком покое, когда во мраке беззвёздной ночи он мирно вкушал свой сон. Сев у его изголовья, она поспешила изменить свой облик и скрыла пугающий образ под личиной дряхлой старухи. Изрезала гнусный лоб морщинами, вплела оливковую ветвь в седые кудри, перехваченные священной повязкой. Так, в образе жрицы Юноны Калибы, предстала она перед Турном во сне и сказала:

– Стерпишь ли ты, герой, что все труды твои пошли прахом? Допустишь ли, чтобы твой по праву царственный жезл так легко достался дарданским пришельцам? Ибо не желает царь отдать тебе невесту и купленное кровью приданое, теперь ему нужен зять-иноземец! Или ты станешь посмешищем, истребляя тирренские рати, даром идя на смерть, лишь бы сохранить покой латинян? Знай же, что всемогущая дочь Сатурна повелела мне потревожить твой сон и высказать тебе прямо то, что известно всем. Так поспеши же призвать к оружию италийских воинов и смело веди их в бой на фригийских вождей, что разбили лагерь на берегах родной твоей реки, и сожги их расписные корабли! Такова воля богов, и если царь Латин не сдержит обещания и не пожелает отдать тебе прекрасную Лавинию, пусть и он узнает грозную силу рутулов!

Но юноша лишь улыбнулся насмешливо и так отвечал ей:

– Или ты, старая, мнишь, будто до нас не дошла ещё весть о чужеземцах, приведших свои корабли в устье Тибра? Не пугай же пустыми страхами, а царица богов не забудет меня своими милостями! Немощная старость часто слепа к правде, вот и терзает тебя напрасная тревога. Твоя забота – святыни да изваяния богов. Дела же войны и мира подобают мужам, что сражаются в битвах.

При этих его словах фурия разъярилась. Не договорив, Турн прервал свою речь, охваченный ужасом. Увидел он, как на голове у эринии зашипели змеи, и открылся ему подлинный страшный лик богини, что вращала глазами, пылающими яростной злобой. Он хотел говорить, но змеи подняли свои шеи, и Аллекто, щёлкнув бичом, толкнула его в грудь.

– Так узри же немощную старуху, что слепа к правде и пугает пустыми страхами! Ибо перед тобой та, что пришла из обители страха, и мне подобают смерть и война!

В бешенстве прокричав эти слова, она вонзила горящий чёрным пламенем факел в сердце юноши.

В ужасе герой проснулся от беспокойного сна, весь омытый холодным по́том. Крича, он схватил висевший у изголовья меч и стал рыскать по дворцу, обуянный страстью к войне и преступной жаждой стражений. Он буйствовал, преисполняясь гнева, – так вода в котле, когда поднявшееся от хвороста бурное пламя охватывает медь, бурлит, парит и пенится, словно бы котёл ей тесен, и ничем не сдержать её мощного потока. Так Турн, презрев мир и союз, звал друзей в поход, веля всем готовить оружие, чтобы встать на защиту страны и изгнать пришельцев, и сулил победу, обещая, что их сил хватит, чтобы одолеть и тевкров, и латинян. Так говорил он и возносил моления всевышним богам, и рутулы все как один стали жадно браться за оружие. Одних звала в бой сила беспокойной юности, других – честь предков, третьих – жажда прославиться подвигами.

Покуда Турн зажигал сердца рутулов отвагой, Аллекто, не теряя времени, понеслась на стигийских крыльях прочь, к лагерю тевкров, чтобы там затеять новое злодейство. Достигнув места, где отрок Юл над рекой травил зверя, исчадие Коцита стало распалять бешенством свору его собак, касаясь чутких ноздрей знакомым им запахом дичи. Увы! Вот начало всех бед!

Ибо жил в тех местах красавец олень, что ещё сосунком был взят от матери и взращён детьми Тирра. Тирр же пас стада Латина и берёг царские пашни. Дочь царского пастуха Сильвия сама заботилась об олене, обвивала цветами его высокие рога, вычёсывала густую шерсть и купала в чистом источнике. Тот олень не боялся людей, ел с рук и всегда, набродившись в лесах, возвращался к порогу дома, хотя бы и поздней ночью. Его-то и учуяли издали собаки Юла, когда чудесный зверь, спасаясь от зноя, плыл в прохладном потоке, в тени зелёных берегов.

Тогда Юл, разгоревшись охотничьей страстью, согнул роговой лук и направил стрелу в оленя. На беду, богиня помогла неопытной руке отрока, и, сорвавшись с тетивы, звонкая стрела насквозь прошла через брюхо оленя и вонзилась ему в пах.

Истекая кровью, помчался олень под знакомую кровлю, наполнив её и весь дом пастуха жалобными предсмертными стонами. Сильвия, увидав его рану, стала бить себя в грудь, кричать о помощи и созывать соседей-селян. Аллекто же не зря спряталась в лесной чаще – тут же со всех сторон стали стекаться пастухи. Кто бежит с тяжёлой дубиной, кто с обожжённым колом – всё что ни есть вокруг слепая ярость превращает в оружие. Сам Тирр, что рубил в лесу дуб, схватил топор и в безудержном гневе стал собирать людей.

Тёмная богиня, видя, что пришло время для кровавой жатвы, поднялась на кровлю соседнего хлева и затрубила. Глас Тартара исторгнулся из её изогнутого рога, и рощи содрогнулись от адского рёва, и шум пробежал по дремучим лесам, и взвыли поля. Над озером Дианы-Тривии, у берегов Нара и над дальним истоком Велина – по всему Латинскому краю слышен был вой того рога, и, заслышав его, матери в страхе прижимали к себе младенцев. Зычный призыв Аллекто быстро собрал буйную сельскую толпу, и, на ходу хватая оружие, толпа потекла в бой.

Из лагеря тевкров, распахнув ворота, на помощь Юлу поспешили воины Трои, и вот противники встали друг против друга в строю. То была не дикая свалка, и не дубины с обожжёнными кольями столкнулись друг с другом. Засверкали двуострые железные секиры, частоколом клинков ощетинилась чёрная нива, и медь горела на солнце. Так под ветром сперва лишь слегка покрывается море белой пеной, но вскоре всё выше поднимаются волны, и не успеешь заметить, как тёмная пучина уже вздымается до небес.

Первым пал сын Тирра, юный Альмон, – стрела впилась ему в горло, и рана разверзлась, пресекая сразу и голос, и жизнь. Тела повалились наземь одно за другим. Пал и престарелый Галез, что вышел вперёд, чтобы стать посредником мира. Некогда слыл он мужем справедливейшим и богатейшим в Авзонийской земле. Пять отар овец было у него, пять стад коров держал он в хлевах, и сто плугов бороздили его землю.

Не в силах одолеть друг друга, бились на поле брани враги, и Аллекто, исполнив наказ Юноны и напоив распрю первой кровью, взвилась в небо и унеслась от Гесперийской земли ввысь, к крутому своду небес. Там, торжествуя победу, она так сказала Юноне:

– Вот то, что желала ты, – раздор разделил народы, и они идут друг на друга войной. Пусть попробует кто-нибудь теперь связать их дружбой и союзом! Теперь, когда я окропила гостей кровью латинов! Только прикажи, и я сделаю больше того. Все окрестные города подниму я! Я посею слухи и зажгу дух авзонийцев неистовой жаждой сражений, я позову на подмогу все племена и все поля засею неутихающей бранью!

Юнона сказала в ответ:

– Довольно покуда обманов и страхов. Начало войне положено, и враги уже схватились в битве. Случай вложил мечи им в руки, но, отведав крови, клинки уже не вернутся в ножны. Пусть же теперь справляют кровавую свадьбу сын Венеры и вероломный Латин! Однако великий Отец богов, повелитель Олимпа не дозволяет тебе при свете дня рассекать просторы эфира, а потому иди прочь и спрячься. Я сама справлюсь с трудами и заботами, что ждут впереди.

Так сказала дочь Сатурна, и фурия, расправив крылья с шипящими змеями, покинула крутые небесные выси и помчалась в обитель Коцита. Меж высокими горами в самом сердце Италийских земель лежит долина Ампсанкта. Там с обеих сторон нависают покрытые густым лесом кручи над потоком, что гремит по камням и мчится, клубясь воронками, вперёд. Там зияет провалом тёмная пещера, вход в страшное царство Дита, пробитый отравленными водами Ахеронта. Там скрылась эриния, гнусное божество, избавив от себя и небо, и землю.

А дочь Сатурна принялась пуще разжигать пожар войны. Вот толпа пастухов устремилась с поля в город. К порогу Латина несли они тела убитых, юного Альмона и престарелого Галеза, и взывали к богам, обвиняя тевкров в убийстве. Меж смятенной толпы явился Турн и стал устрашать и без того напуганную толпу, говоря, что Латин задумал подарить всё царство фригийцам. И пока, увлекаемые Аматой, охваченные вакхическим буйством, метались по лесам обезумевшие матери, их сыновья, сбившись в толпу, взывали к Марсу и вопреки всем знамениям, презрев веления рока, извращая волю богов, требовали беззаконной войны.

Толпа окружила царский дворец и рвалась в него, но царь оставался незыблем и твёрд, как скала посреди бушующего моря, когда обрушиваются на неё воющие громады волн, и в пене, в растущем гуле стоит она, отражая бешеный натиск, незыблема, и лишь морские травы отрываются с её крутых боков. Не в силах ни противиться воле разгневанной Юноны, ни смирить слепую ярость толпы, царь воздел руки к небесам и воззвал к бессмертным богам:

– Горе! Всесильный рок сокрушает нас и уносит неодолимая буря! О злополучные! Своей кровью заплатите вы за святотатство! Ждёт тебя, Турн, горькая расплата за нечестье, и в запоздалых мольбах ты ещё воззовёшь к богам! Мне же уготован покой, и ждёт меня безмолвная гавань, хоть мирной кончины и не дано мне!

Так сказав, старец заперся во дворце и бросил кормило власти.

В Лации был один обычай, которого держались альбанские города. Державный Рим и доныне держится его, когда приступает к Марсовой брани – собираясь ли в поход на гетов, на арабов или гиркан, шлёт ли войска в край индов или навстречу заре, чтобы отнять у парфян штандарты своих легионов. Двустворчатые врата храма Януса почитаемы всеми как святыня, они всегда надёжно заперты на сто железных засовов, и двуликий бог не отходит от тех врат, охраняя их. Но когда отцы в Сенате твёрдо решат, что война неизбежна, тогда консул, набросив на голову тогу, в квиринальском плаще, отправляется к храму и отворяет скрипучие двери. Он созывает граждан на битву, и тогда мужи идут за ним следом, и вторят друг другу хриплые голоса медных труб. Соблюдая этот обычай, Латин должен был бы так же своей рукой отворить мрачные двери, но погнушался сотворить ненавистный обряд и вместо того скрылся в дворцовых покоях. Тогда царица богов слетела с небес, сбила прочный засов и толкнула створки. Железные шипы повернулись, и двери храма Януса с тяжёлым усилием распахнулись.

Весь мирный и тихий Авзонийский край поднялся тогда на войну. Один готовился идти в пешем строю, другой взметал пыль из-под копыт своего коня, и каждый искал оружие. Одни начищали салом щит или лёгкие стрелы, другие, востря топоры, крутили точильные камни, и все радовались звону походных труб и блеску взметнувшихся ввысь штандартов. В пяти городах стоял звон наковален: Атина, Тибур, Ардея, Крустумерия, высокобашенный Антемн – везде правили мечи, копья и доспехи, сбивали щиты, ковали медные панцири и шлемы, украшали серебром прочные поножи. Иссякла любовь к мирному труду, опротивели людям и серп, и плуг – отцовские мечи вместо них накалялись в горнах. Ревели трубы, и люди повторяли боевые пароли. Тот снимает со стены запылённый шлем, этот запрягает бьющих копытом коней, другой опоясывается верным мечом, а ещё один надевает украшенную золотом броню.

Так расправляй же крыла, геликонская песнь! Пой о царях, что поднялись на бой, и о ратях, что построились для битвы, о мужах, что в древние века цвели в благодатной Италийской земле, и о воспылавших в ней сражениях! Поведайте, музы, о делах старины, что памятны вам, бессмертным!

Первым от Тирренского края вышел на бой во главе своих ратей надменный враг богов, суровый Мезентий. С ним рядом бился его сын Лавз, столь прекрасный, что лишь Турн, герой Лаврента, превосходил его красотой. Тысячу мужей из Агиллы вёл за собой Лавз – увы! Укротитель коней и истребитель лесных зверей, он был достоин иметь лучшего вождя и лучшего отца, чем Мезентий.

Следом в колеснице, украшенной пальмой, летел Авентин – кони его не раз стяжали ему ту пальму во всех состязаниях. Сын Геркулеса, столь же прекрасный сам, в честь отца Авентин украсил свой щит сотней оплетающих Гидру змеев. И поныне Авентийским зовётся холм, на котором Рея, смертная жрица, родила его от бессмертного бога, когда тот, убив Гериона, возвращался из Иберии и купал в тирренской реке стадо добытых в бою коров. Воины его несли копья и сабинские дроты, кривые ножи и кинжалы, сам же Авентин одет был в шкуру льва с ощетиненной гривой, и голова с белозубой пастью служила ему шлемом. Так, внушая страх, в одеждах Геркулеса вступал герой во дворец.

Следом пришли два близнеца, Кор и Катилл. Пылкие потомки аргивян, они прибыли из Тибура – города, что был назван по имени их старшего брата. Впереди всех они неслись сквозь частый строй копий, будто два кентавра, что галопом летят с подоблачной вершины Отриса или с заснеженных склонов Гомолы, когда лес расступается перед ними и под ногами громко трещит кустарник.

Далее шёл Кекул, поднявший твердыню Пренеста. Говорят, что самим Вулканом был он рождён в глуши, среди деревенских стад, и найден был в очаге. За ним строем шагало сельское ополчение. Все, кто только был в Пренесте, вспоённые на берегах Аниена и Амазена, возросшие в любезных сердцу Юноны полях Габий, или в плодоносной Анагнии, или в краю ручьёв, среди Герникских скал, – все шли за Кекулом. Без щитов, без доспехов и без колесниц выступали они, держа в крепких руках пращи и лёгкие дроты. Волчьи шкуры заменяли им шлемы, а левые ноги были босы – лишь на правой ноге у каждого был сыромятный сапог.

Шёл и укротитель коней, сын Нептуна Мессап, – тот, кого никому не дано было ранить ни огнём, ни железом. Весь свой праздный народ и отвыкшее от битв войско поднял он и призвал к оружию. За ним шли рядами фескеннинцы, эквы, фалиски – все, кто был рождён на кручах Соракта, в полях Флавина, в рощах Капены и на Киминийском хребте. Мерно ступали войска и славили своего вождя песней. Так среди дождевых туч летит стая белоснежных лебедей, оглашая окрестности звонким напевом, и Асийские воды вторят той песне. Казалось, то идёт не медью сверкающий строй воинов, но плотная туча пернатых возвращается из морских далей к родным берегам и оглашает их криком.

Вывел свои войска потомок древних сабинян Клавз, который и сам стоил мощного войска. Это от него пошёл род Клавдиев, что поселился в Лации, когда Ромул объединил земли Рима с землями сабинян. С ним шли отряды из Амитерна, Эрета и Мутуски, богатой оливами. Когорта из Курии – древние воины, в память о которых все римляне зовутся квиритами. Отряды с Розейских полей близ Велина, от стен Номента, с Северской горы и с суровых скал Тетрика. Форулы, Касперия, Горта, Нурсия – все города шли с Клавзом. Воины с берегов Гимеллы и Тибра, Фабариса и Аллии, латинских и смешанных кровей – шли и шли войска, и было их столько, сколько волн поднимается в Ливийском море зимой, когда Орион уходит в ненастные воды. Столько жарким летом бывает колосьев на плодородных Ликийских полях или на жирных нивах Герма – гудела под их ногами земля, и звон щитов сотрясал воздух.

Следом правил своей колесницей Алез, друг Агамемнона и ненавистник троянцев. Сотни воинственных народов вёл он за собой на подмогу Турну. Со склонов поросшего лозой Массика, с высоких холмов и равнин Сидикина, из Калы, от берегов Вольтурна шли оски и суровые сатикуланцы – у каждого был привязан на гибком ремне дротик, в руке был кожаный щит, а на боку – кривой меч для рукопашного боя.

Шёл Обал, рождённый когда-то нимфой Себетой от Гелона, что правил народом телебоев на Капри. Давно уже сын, не довольствуясь отчим царством, подчинил своей власти племена в долине пенноструйного Сарна, покорились ему и народы Батула и Руфра, землепашцы Келемны и садоводы Абеллы. На тевтонский манер метали они свои копья, несли шлемы из коры дуба, а их щиты и мечи сверкали медью.

Был там и Уфент, прославленный царь гористой Нерсы, что правил суровым народом охотников и землепашцев, привычных к неподатливым пашням эквов. Народ в тех краях ходил за плугом с мечом и в доспехах, был привычен к охоте и жил грабежами.

Из Маррувия, города марсов, по велению владыки Архиппа шёл, увенчав шлем зелёной ветвью, отважный Умброн, воин и жрец, заклинатель ползучих гадов и ядовитых гидр. Укротитель змей и искусный врачеватель их укусов, лишь свою рану от дарданского копья не сумел он исцелить. Не помогли ведуну ни заклятия, ни отвары трав с марсийских нагорий, и был он оплакан Ангитийскими рощами и стеклянной влагой Фукина.

Шёл в битву Вирбий, прекрасный сын прекрасного отца. Арикия, нимфа, родила его Ипполиту в рощах Эгерии, там, где струится ручей и дымится алтарь Дианы. Ибо предание гласит, что, когда Ипполита сгубило злодейство мачехи и месть отца, когда растерзали тело юноши его собственные скакуны, что летели, ослеплённые страхом, не разбирая дороги, он был воскрешён и возвращён под небесный свод милостью Дианы и чудесными травами Эскулапа. Узнав о том, Юпитер исполнился гнева на того, кто посмел вернуть смертного из царства теней, и низринул к Стигийским водам рождённого от Феба лекаря. Ипполита же Диана успела спрятать в рощах Эгерии, и в этом надёжном приюте, среди италийских лесов, изменив имя, в безвестности провёл он оставшийся ему век. Вот почему к храму в тайной роще богини и теперь заповедано приближаться верхом на коне, ведь это кони, мчась от морского чудовища, сбросили прекрасного юношу с колесницы и затоптали его. Ныне сын его, горя отцовским пылом, сам укрощал горячих коней и летел на битву, правя стремительной колесницей.

В первых рядах, появляясь то там, то здесь, ходил Турн. Ростом, красотой и оружием превосходил он всех. Шлем его украшала Химера с тройной гривой. Пасть её дышала огнём, будто кипящее жерло Этны, – и тем сильнее изрыгала она мрачное пламя, чем больше бурлило сражение пролитой кровью. В левой руке нёс он щит, на котором златорогую Ио, уже превращённую в тёлку, стерёг многоглазый великан Аргус, а рядом Инах, речной бог и предок Турна, изливал поток из чеканной урны.

В пешем строю за своим царём, покрывая поля за полями, тучей шло его щитоносное войско. Аврунки, сиканы, аргивяне, славные рутулы и сакраны с цветными щитами. Шли рати из Лабикия, из долины Тибра, с берегов Нумикия, с рутулийских холмов, с Киркейских гор, из рощ Феронии, с пашен Анксура, из топей Сатуры и из тёмных низин Уфента, студёного потока, что долго рыщет по долинам, прежде чем низвергнуться в море.

Также среди мужей была Камилла из племени вольсков и привела с собой отряд конных, блистающих медью бойцов. Не к пряже и не к шерсти в кошницах привыкли её руки, но к оружию. Дева-воин, она не знала трудов Минервы, но ведома была ей работа войны, и быстротой ног она упреждала ветер. В полях летела она поверх кончиков стеблей, не приминая колосьев, и мчалась по волнам, не успевая омочить ног в солёной воде. Облепив кровли домов и усеяв поля, дивились на неё дети, и матери семейств глядели издали в изумлении, не в силах отвести глаз от одетых в пурпур стройных плеч и золотой пряжи в пышных кудрях, от ликийского колчана за спиной и заострённого миртового посоха.

Над крепостью Лаврента взметнулось знамя войны и призывно взревели трубы. Турн тронул коня, поднял оружие, и бесчисленные рати как один человек встрепенулись, чтобы принести ему присягу. Ярость переполняла сердца. Первыми среди вождей стояли Мессап, Уфент и надменный враг богов Мезентий. Венул был послан во владения великого Диомеда – искать его союза и сказать ему, что суда дарданцев прибыли в Лаций и привезли с собой своих пенатов, что Эней требует царства, назначенного ему судьбой, и что множество племён уже примкнули к нему, заслышав о его всё возрастающей славе. Готов ли царь выступить в поход? Что замыслили тевкры? Будет ли Фортуна благосклонна к латинам? Что готовят грядущие битвы? Ибо грядущее было открыто Диомеду, но не Турну и не Латину.

Тем временем в стане дарданцев, омрачённый тяжёлой заботой, не спал Эней. Мысль его обращалась то на одно, то на другое, искала выхода и не находила. Так свет яркого солнца или лик сияющей луны, отразившись в чаше с водой, дрожащим отблеском мечется по стенам, прыгает по потолку и не находит покоя. Ночь опустилась на землю, уснули звери и птицы, но Эней не спал, в тревоге размышляя о грядущей войне. Лишь на исходе ночи под холодным небом, на речном берегу он забылся коротким сном.

Тогда из прохладных волн явился ему бог Тиберин в лазурном плаще и в венке из речного тростника и, разгоняя печали, так сказал ему:

– О славный потомок богов! Хранитель пенатов Пергама, ты возвращаешь нам спасённую Трою! Долгожданным гостем пришёл ты на Лаврентийские пашни. Здесь должно тебе возвести новый дом для себя и дарданцев, и не должен ты отступать от задуманного! Не страшись войны, что ждёт тебя, ибо гнев богов, ополчившихся против троянцев, ныне иссякнул. Знай же, что не пустой грёзой и не обманным видением явился я к тебе, и в знак того, что тверды слова мои, по пробуждении найдёшь ты под прибрежным дубом огромную белую веприцу, что только что опоросилась, и тридцать белоснежных детёнышей будут хватать её сосцы. На этом-то месте, лишь только минует тридцать кругов года, сын твой Юл заложит белый город – Высокую Альбу.

Теперь же слушай меня, ибо я научу тебя, как победить латинян. Знай, что могучее племя обитает в этих краях. Из далёкой Аркадии пришли они сюда под знамёнами своего царя Эвандра, выбрали место меж двух холмов, построили город и нарекли его Паллантеем в честь своего пращура Палланта. Давно уж аркадцы ведут войну против латинян, с ними-то и надлежит тебе заключить союз. Я сам проведу тебя к ним вверх по реке. Проснись же, сын богини! Гаснут ночные светила! Вознеси молитвы Юноне, чтобы смирить её гнев, меня же успеешь почтить и после победы. Узри же! Вот пред тобой полноводный поток, прорезающий холмы и поля, соединяющий два высоких берега, – любезный богам голубой Тибр! Здесь вознесётся мой храм в городе, коему суждено стать столицей столиц!

С этими словами старый бог скрылся в глубоких заводях, и сон сразу же покинул Энея. Поднявшись и взглянув на восходящее солнце, он зачерпнул речной воды, поднял ладони вверх и так говорил, обращаясь к небесам:

– О нимфы лаврентийских ручьев и ты, отец священной реки! Примите же в своё лоно Энея и храните от бед! Где бы ни били твои ключи и ни бежали, Тиберин, воды твоей реки, всюду дарданцы будут почитать тебя, что сжалился над нами, будут славить и приносить тебе жертвы! О благой повелитель Гесперийских вод, да сбудется речённое тобой!

Сказав так, Эней выбрал две лёгкие биремы, раздал гребцам мечи и двинулся в путь. И сразу же чудо явилось их изумлённым глазам: на берегу меж густой зелёной листвы увидели они белую веприцу – огромная, она лежала на траве, и три десятка белоснежных поросят окружали её. Соблюдая обряд, Эней принёс в жертву Юноне чудесную свинью с её выводком, и Тибр укротил свои воды, что шумно бурлили всю ночь. Река остановила свой ход, тихая её гладь стала подобна поверхности озера, и ток воды более не мешал кораблям бежать вперёд. Корабли плавно заскользили вверх по реке, и берега её дивились небывалому зрелищу – сверкающей меди оружия на расписных бортах.

День и ночь гребцы вздымали вёсла, и ладьи бежали вдоль широких излучин, рассекая отражённую в воде зелень берегов. Солнце катилось в закат, когда тевкры завидели крепость, стены и невысокие кровли домов – здесь, где ныне до неба возносит свои гордые башни великий Рим, в те времена стояли скудные жилища Эвандра и его народа. К ним-то и направили свои корабли дарданцы.

День тот был праздничным: в священной роще у городских стен Эвандр и все аркадцы торжественно чествовали Геркулеса, приносили жертвы ему и другим богам. Рядом с отцом стоял названный в честь прародителя Паллант, здесь же был цвет юношества и отцы-сенаторы в бедных одеждах. Курился ладан, и алтари дымились тёплой кровью. Вдруг все увидали, как скользят по водной глади и причаливают к берегу два прекрасных корабля. Глядя на них с тревогой, аркадцы поднялись со своих мест, но отважный Паллант велел не прерывать обрядов и сам, перехватив мощной рукой копьё, подошёл к берегу и, встав на высоком холме, так вопрошал пришельцев:

– Что за нужда привела вас в наш край, незнакомцы? Кто вы и откуда ваш род? Мир или войну несёте вы нам?

Эней же встал на корме своего корабля, простёр к юноше руку с ветвью оливы и так отвечал ему:

– Перед тобой сыны Трои, чьи копья враждебны латинам! Их надменное племя обратило свои мечи против нас, изгнанников, и мы с миром пришли к царю Эвандру. Так передай же ему, что вожди дарданцев явились, ища дружбы и союза!

Паллант, поражённый славным именем троянцев, замер и сказал:

– Кто бы ты ни был, сойди же скорее на берег, будь гостем в нашем доме и сам поведай обо всем Эвандру!

Сказав так, он протянул Энею руку и обнял его. Покинув берег, они прошли в священную рощу, и там Эней так сказал царю:

– О лучший из греков! Судьба велела мне взять в руки эту увитую шерстью ветвь оливы и с ней прийти к тебе. Ты аркадец, вождь данайцев, родня Менелаю и Агамемнону, но это не страшит меня. Прорицания богов, наша общая доблесть, родство наших отцов и твоя громкая слава – всё вело меня к тебе, и ныне я с радостью исполняю волю судьбы. Ибо наш прародитель Дардан, первым пришедший в земли Илиона, был рождён Электрой, её же отцом был подпирающий небесные своды Атлант. Но вы ведёте свой род от Меркурия, рождённого на поросших лесом склонах Киллены от Юпитера и Майи. Родителем же Майи был тот же Атлант, удерживающий на своих многомощных плечах многозвёздное небо. И если так, если не врут древние предания, значит, общая кровь течёт в наших жилах, и, зная об этом, я не стал отправлять послов, чтобы испытывать тебя их ловким искусством, но сам явился к твоему порогу, вверяя тебе и жизнь свою, и судьбу.

Эней продолжал:

– Рутулы, что враждебны вам, ополчились и против нас. Но если им удастся изгнать нас, ничто больше не остановит их, ибо они желают обратить своё иго на все омытые двумя морями Гесперийские земли. Так дадим же союзную клятву и станем плечом к плечу, ибо есть и у вас, и у нас множество отважных, закалённых в боях воинов!

Так говорил Эней, а царь аркадцев жадно разглядывал его и наконец отвечал такою речью:

– О храбрейший из тевкров! Радостно мне видеть тебя и приветствовать! Будто снова вижу я облик друга своего Анхиза и слышу его голос! Помнится мне, когда-то Приам, сын Лаомедонта, держал путь к сестре Гесионе на Саламин и остановился в землях Аркадии. На щеках моих тогда пробивался первый пушок, я был юнец, меня восхищали и вожди тевкров, и сам Приам, но среди всех красотой и ростом возвышался Анхиз, и сердце моё воспылало любовью к нему. Тогда я взял его руку, вступил с ним в беседу и повёл к стенам Фенея. А на прощание он подарил мне драгоценный колчан с ликийскими стрелами, золототканый плащ и две золотые уздечки – теперь Паллант, мой сын, с их помощью правит своими конями.

Союз, которого ты просишь, – продолжал Эвандр, – давно заключён. Я дам вам кров и дам припасы, а завтра, лишь лучи солнца коснутся земли, вы отправитесь в путь с аркадским подкреплением. Но теперь, коли судьба привела вас к нам в праздничный день, нам подобает вместе почтить богов и как союзникам принять общую трапезу.

Сказав эти слова, царь велел подавать яства и расставлять кубки. Гостей рассадили на траве, Энея же царь посадил рядом с собой на укрытый львиной шкурой кленовый трон. Аркадские юноши принесли тушу жертвенного быка, уставили стол корзинами с хлебом и кувшинами, полными Вакховой влагой. Эней с друзьями вкусили мяса с бычьего хребта и потрохов, ибо на празднествах Геркулеса обычай полагает эти жертвенные части в пищу. И лишь только первый голод гостей был утолён, старец Эвандр повёл свою речь:

– Поверь, сын Анхиза, не из пустого суеверия празднуем мы этот день, нет, мы не из тех, кто забывает деяния богов. Эти алтари воздвигнуты здесь и пиршество накрыто в память об опасностях, которые грозили нам и от которых избавил нас Геркулес. Это ему возносим мы почести и приносим жертвы. Погляди на тот утёс, что навис над скалами. Большая часть отколота от него, разрушена его громада, и возвышается он, будто разрушенный дом посреди обломков горы. Была в этой скале пещера, и страшный великан Какус жил в ней, в тёмной её глубине скрывая от мира свой зверский облик. Земля вокруг входа в его логово вечно дымилась свежей кровью, а над входом были прибиты человеческие головы, все в запёкшейся крови. Отцом чудовища был сам Вулкан, вот почему кровожадный великан изрыгал из своей исполинской пасти клубы чёрного дыма и языки пламени.

Долго наш народ страдал от кровожадного монстра, – продолжал Эвандр, – но однажды к нам на помощь пришёл великий герой и отомстил за наши страдания. Сразив в битве трёхтелого Гериона, Геркулес возвращался домой через нашу долину и вдоль реки гнал перед собой добычу – стадо огромных быков. Завидев их, Какус не удержался от злодейства и украл из стада четырёх самых больших быков и четырёх самых красивых коров. Геркулес бросился на поиски, но тщетно, ведь Какус был коварен: чтобы следы не выдали похитителя, он взял скот за хвосты и вёл задом наперёд, утащил к себе в пещеру и спрятал в тёмных недрах горы. Следы не могли помочь найти пропажу, и сын Амфитриона стал собирать насытившееся стадо, чтобы покинуть наш край. Быки побрели по склонам холмов, оглашая окрестные рощи жалобным рёвом по потерянным подругам, и тогда, заслышав их крики из глубины пещеры, одна из коров замычала и тем подала знак, где она. Заслышав её, Геркулес в ярости схватил дубину и бросился к пещере.

Тогда, – рассказывал дальше Эвандр, – мы впервые увидели Какуса, объятого страхом. Бешено вращая глазами, он побежал к себе в укрытие – быстрее ветра, будто от страха у него выросли крылья. Он оборвал выкованные его отцом железные цепи, на которых над входом в пещеру висел камень, завалил глыбой вход и спрятался в укрытии. Разъярённый герой подошёл к скале и, скрежеща зубами, стал искать вход в логово. Трижды Геркулес обежал весь Авентийский холм, стремясь попасть в логово великана, трижды пробовал откатить камень, запирающий вход, и трижды, устав, садился в долине отдохнуть. Тогда он заметил позади пещеры Какуса острый утёс, что вздымался выше других. Приют омерзительных птиц, этот утёс отклонялся влево, к реке, нависая над ней всей своей громадой. Тогда Геркулес навалился на него справа, расшатал, оборвал сокрытые в глубине корни горы и толкнул. Скала пала с великим грохотом, сотрясшим пространство до самого неба, птицы взметнулись, берег содрогнулся, речные воды отхлынули, и взору героя предстало подземное жилище великана. До самых глубин открылась тёмная пещера. Так иногда неведомая сила сотрясает землю, и пропасть разверзается в тверди, и обнажается бледное царство преисподней, ненавистное богам.

Эвандр продолжал:

– Застигнутый врасплох хлынувшим в открытый провал светом, вор с истошным воем метался по пещере, а Тиринфский герой сверху стал осыпать его стрелами, градом камней и стволами громадных деревьев. Видя, что ему не скрыться от погибели, Какус стал изрыгать из пасти чёрный дым и мгновенно наполнил им всю пещеру. Мрак сгустился под сводами, и лишь отблески пламени прореза́ли его то там, то здесь. В непроглядной тьме герой не мог разглядеть великана, и тогда, не сдержавшись, он прыгнул прямо в полыхавший огнём провал, туда, где клубы дыма были гуще и где чаще колыхались языки пламени. Тщетно продолжал Какус извергать дым – Геркулес настиг его во тьме, обхватил могучими руками и сдавил так, что у чудовища глаза полезли на лоб и перехватило обескровленное горло. Тогда Геркулес сорвал двери, отворил пещеру злодея, вывел наружу похищенный скот и вытащил за ноги безобразный труп, бросив его на землю. Глядя на него, мы не могли надивиться на страшные глаза, мохнатую грудь и разверстую пасть, в которой затухало пламя.

С той поры, – сказал царь, – мы чтим этот посвящённый Геркулесу день, и наше юношество празднует его вместе с нами. Родам Потития и Пинария доверено было воздвигнуть Великий алтарь и хранить посвящённые богу святыни. О юноши! Почтите вместе с нами великий подвиг, увенчайте чело свежей листвой, поднимите кубки и сотворите возлияние во славу бога!

С этими словами Эвандр вплёл в волосы ветвь тополя и своей рукой наполнил священный кубок. И вместе с царём и аркадцы, и гости сотворили возлияние и воззвали к богам.

Когда настал вечер и по склону Олимпа опустился Веспер, блюда на столах переменили, и к алтарям вышли жрецы во главе с Потитием. В руках у них были факелы, и одеты они были, согласно обычаю, в звериные шкуры. Жертвенник окружили танцующие и с тополиными венками в волосах. Слева пел хор юношей, справа – старцев. Они пели о подвигах бога. О том, как в колыбели он задушил подосланных мачехой змей, как сокрушил он могучие стены Эхалии и приступом взял Трою, о том, сколько тягостных трудов он вынес, когда по воле Юноны был отдан в рабство Эврисфею.

– О божественный! – пели они. – Ты, кто сразил своими стрелами кентавров Гилея и Фола, кто поборол критского быка и победил исполинского льва под Немейской скалой! Сам Стикс трепетал перед тобой, и охраняющий вход к Орку трёхглавый пёс был повержен тобой в своей кровавой пещере. Ты же никогда не знал страха! Тебя не пугали ни чудовища, ни поднятый меч Тифона, ни сотня разинутых пастей Лернейской гидры. О истинный сын Юпитера, удостоенный божественности! Будь же благосклонен к нам и пребудь с нами на нашем празднике!

Такой песней прославляли они бога, прибавляя рассказ о победе над великаном Какусом, что наполнил дымом пещеру, и роща и холмы вторили песне.

Праздничный обряд был закончен, и толпа двинулась обратно в город. Впереди шёл Эвандр, и Эней с Паллантом ступали рука об руку со старцем, коротая время за приятной беседой. Эней оглядывал местность вокруг, и она была ему по душе. Он обо всём расспрашивал царя и радостно слушал всё, что Эвандр рассказывал о мужах древности.

– Прежде, – говорил тот, – в здешних лесах жили лишь нимфы с фавнами. Потом из дубовых стволов появились первые люди. Те люди были дикие, они не умели запрягать быков, не умели беречь добытого – лесные плоды да охота давали им скудную пищу. Первым из богов спустился к ним Сатурн, изгнанный своим царственным сыном с Олимпа. Дикарей, скитавшихся по глухим лесам, он собрал в единый народ, дал им законы и назвал Латинскими земли, в которых укрылся от гнева Юпитера. Золотым веком было время, когда сам бог правил нашими землями в мире и кротости. Но то время прошло, и людское племя испортилось. Сердца загорелись жаждой наживы и страстью к войне. Явились авзонийцы и сиканы, Сатурновы пашни стали менять названия одно за другим, и множество царей сменяли друг друга. Среди них был и Тибр, в честь которого назвали эту реку, забыв старинное имя Альбулы. Меня же сюда привели Фортуна и Рок, когда, изгнанный из родного края, я скитался по морям и землям, и моя мать, нимфа Кармента, и сам Аполлон повелели мне остаться здесь.

Так ведя свой рассказ, царь шёл вперёд. Он показал гостю алтарь Карменты и ворота, что по сей день зовутся Карментальскими, ибо доныне в великом Риме чтут имя нимфы-провидицы, что встарь предрекла великую славу рода Энея и высокий удел твердыне Паллантия. Также царь показал герою священную рощу, которую Ромул потом назвал Убежищем, показал Луперкал – пещеру на Палатине, что названа в честь Пана-Ликея, бога в образе волка, а также Аргилетский лес и Тарпейский холм. Теперь он блистает золотом и зовётся Капитолийским, а тогда лишь колючий терновник покрывал его склоны. Но и тогда уже поросшие лесом склоны и высокая скала вселяли в сердца священный трепет. И ещё на один холм Эвандр указал Энею:

– Видишь ту поросшую лесом вершину? Там обитает бог, имени которого мы не знаем. Но мы верим, что сам Юпитер появляется там, потрясая своей чёрной Эгидой, когда созывает тучи и порождает бурю. А на тех вершинах видны стены разрушенных древних городов. Один из них был основан Янусом, а другой – Сатурном, и потому зовутся они Сатурнией и Яникулом.

За такими разговорами они дошли до небогатых чертогов царя, и там, где теперь раскинулся Форум и роскошные кварталы Карин, навстречу им шли мирные стада. У порога царь сказал:

– Этот порог переступал сын Громовержца и был радушно принят в этом доме, не погнушайся же и ты нашей бедностью и будь гостем, достойным скромности Геркулеса.

С этими словами Эвандр провёл Энея под низкую кровлю, уложил его на постели из листьев, укрытых шкурой ливийской медведицы, и на землю, обняв ее тёмными крылами, опустилась ночь.

Меж тем Венеру томил страх за сына. Грядущая война и угрозы латинян тревожили её, и тогда в золотых чертогах Вулкана, стремясь распалить страсть супруга, она повела такую речь:

– Помнишь ли время, когда цари Арголиды разоряли обречённую огню Трою? Тогда я не просила тебя помочь несчастным дарданцам, не просила дать им оружие, выкованное твоей искусной рукой. Пергам был отдан врагу всесильным роком, ничто не могло этого изменить, и я не хотела, чтобы ты понапрасну растрачивал свои силы, хотя была в долгу перед Парисом и проливала слёзы над судьбой Энея. Но теперь в земли рутулов он прибыл согласно велению самого Юпитера, а значит, я вправе просить за сына. Не откажи же просьбе матери, ведь некогда ты внял слезам Авроры и снизошёл к мольбам Нереиды, что просили за своих сыновей, Мемнона и Ахилла. Смотри же сам, сколько народов теперь собрались, чтобы погубить и меня, и моего сына, и внука!

Вулкан медлил с ответом, и тогда Венера обвила мужа белоснежными руками и нежно прильнула к нему. Знакомый жар тут же разлился по телу бога, и пламя пробежало по ослабленному сладкой истомой нутру. Так под могучие удары грома огненный блеск молнии трещиной проходит по тёмной туче. Венера, знающая власть своей красоты, видела, что супруг вновь побеждён любовью.

– Зачем эти речи издалека? – сказал Вулкан. – Разве ты потеряла веру в меня? Ты и раньше могла бы просить меня выковать оружие для тевкров, ведь не запрещали же ни Юпитер, ни судьба, чтобы Троя простояла ещё хоть десять лет и столько же продлилась бы жизнь Приама. И если теперь ты решила готовиться к битвам, я сделаю всё, что подвластно моему искусству. Всё, на что способны мои мехи и горны, лучшее, что можно сделать из железа и сплавов, – всё в твоём распоряжении. Не нужно более просьб, положись на мои силы!

С этими словами Вулкан предался желанным ласкам, а после мирно уснул, прильнув к груди прекраснейшей из богинь. А под утро, в тот предрассветный час, когда, стремясь прибавить часть ночи к часам труда, поднимаются ото сна жёны, коим вверены судьбой забота о потомстве, станок и прялка, когда они раздувают заснувший в очаге огонь и будят служанок, чтобы дать им работу на день, – так же спозаранок и столь же бодрый огнемощный бог восстал со своего ложа, чтобы приняться за работу в кузне.

В море у берегов Сицилии, среди Эоловых островов, рядом с Липарой лежит остров Вулкана. Его крутые скалы днём и ночью объяты дымом, пещеры в его глубине изъедены пламенем горнов, что раздувают циклопы, там гулко отдаются удары тяжёлых молотов, в очагах гудит пламя, и в нём, докрасна раскалённая, плавится халибская сталь, и наружу из пещер несётся несмолкаемый грохот. Вулканией зовется тот остров, и сюда, в свою кузню, сошёл с небес огнемощный бог.

Там в громадном гроте, обнажив торсы, раздували мехи и ковали железо циклопы: Стероп, Бронт и Пиракмон. В их могучих руках обретали блеск и форму молнии для Отца богов. Для каждой они сплавляли три тучи, три ливня, три части огня и три дуновения Австра. К каждой добавляли блеск, гул, смятение, страх и ярость пожара. Здесь же кипела работа над крылатыми ободьями для колесницы Марса, чей грохот поднимает в бой армии и города. Рядом ковали и полировали для Паллады её наводящую ужас Эгиду, чтобы чешуйчатый доспех блестел золотом, чтобы с груди грозно глядели переплетённые змеи и, наводя ужас, мёртвыми очами глядела с груди богини голова Горгоны. Но циклопы не успели закончить трудов, ибо так сказал им Вулкан:

– Оставьте всё, что успели начать, и слушайте! Теперь, не откладывая, надлежит нам сковать доспех для храбрейшего из мужей! Всё искусство наших рук, вся наша сила и ловкость понадобятся нам нынче, и нельзя нам терять ни минуты!

Тут же, разделив по жребию работы, Стероп, Бронт и Пиракмон принялись за дело. Ручьями потекли медь и расплавленное золото, полилась халибская сталь – семь огромных кругов скрепляли циклопы в единый гигантский щит для отражения смертоносных копий латинян. Один раздувал мехи, нагнетая воздух, другой окунал в воду шипящую медь. Пещера гудела от ударов молотов, циклопы вертели зажатое в клещах раскалённое железо и мерно друг за другом поднимали и опускали мощные руки.

Так трудился лемносский бог на островах Эолии, когда царь Эвандр был разбужен в своих скромных покоях первыми лучами солнца и пением гнездившихся под крышей птиц. Старец встал с ложа, облачился в белую тунику, обвил голени ремнями тирренских сандалий, повесил через плечо перевязь с тегейским мечом и взял шкуру пантеры, что прикрывала ему левую руку. Тут же подбежали к нему два стороживших покои пса и, ни на шаг не отходя от хозяина, последовали за ним. Не забыв вчерашних речей и своих обещаний, седовласый царь поспешил к покоям гостя. Эней, также проснувшийся на заре, вышел царю навстречу. С ним был верный Ахат, а с Эвандром – его юный сын. Встретившись, они пожали друг другу руки и сели в среднем покое дворца, чтобы никто не помешал им вести беседу. Эвандр сказал:

– О доблестный вождь тевкров! Покуда ты жив, не соглашусь я с тем, что Илион погиб, что дело троянцев проиграно. Однако поверь мне, силы наши не равны нашей славе, и от нас одних мало проку в столь грозной войне, что предстоит тебе. С одной стороны мы отрезаны рекой, с другой нас теснят рутулы. И всё же сам случай даёт нам в союзники многолюдный народ и большое войско. Вот какой путь к спасению я укажу тебе, ведь самой судьбой приведён ты к нам! Здесь, на старинных утёсах по соседству обосновался народ, славный воинской отвагой. Прибыл он из пределов Лидии и здесь, среди этрусских скал основал город Агиллу. Однако надменный Мезентий силой оружия подчинил этот гордый народ своей власти и многие годы жестоко угнетал его. Как рассказать о его жестокостях и неслыханных казнях? О если бы боги обрушили их на его голову! Он заживо привязывал своих жертв к трупам так, чтобы сплетались руки и прижимались уста к устам – эта страшная пытка убивала медленно каждого, кто лежал в смертельных объятиях среди тления, смрада и гноя. Не в силах более терпеть такие несказанные злодейства, город восстал на царя-поработителя. Народ с оружием в руках окружил его дворец, стал метать в него факелы и искать царя и его друзей, чтобы предать их смерти. Но Мезентию в суматохе удалось улизнуть и скрыться у рутулов. Турн же охотно принял преступного гостя и взял его под свою защиту.

Теперь же, – продолжал Эвандр, – вся Этрурия пылает справедливой местью и требует выдать тирана, грозя войной. Я же, Эней, поставлю тебя во главе этих кипящих гневом полчищ. Суда их стоят строем, готовые к битвам, и рвутся поднять знамёна. Лишь дряхлый старик жрец до сих пор сдерживал их, предрекая, что не дано им победить могучее племя рутулов и справедливой местью наказать Мезентия, если только не встанет во главе их войска иноземный вождь. Не раз их вождь Тархон отправлял ко мне послов, упрашивая принять и венец, и царский жезл, только чтобы я пришёл к ним в лагерь и принял власть над тирренами. Но леденящая кости старость, мой долгий век не дают мне принять ни венца, ни жезла. Ратные подвиги не под силу старцу! Я мог бы отправить юного Палланта, но кровь матери-сабинянки прочнее связывает его с этой землёй, чем с далёкой Аркадией.

Но ты, – сказал далее царь, – ты призван в эти земли богами, и не помеха тебе ни твои года, ни происхождение. Ступай же к ним, могучий вождь тевкров и италийцев! Вместе с тобой отправляю я свою надежду и утешение моей старости – сына Палланта. Будь наставником ему в нелёгком Марсовом труде. Пусть будет он свидетелем твоих подвигов и пусть привыкает с юных лет восхищаться тобой. Также двести отборных мужей, крепких аркадских всадников, посылаю я от себя, и столько же даст тебе твой новый юный союзник.

Так говорил царь, но Эней и Ахат сидели, потупив взоры, и мрачные думы терзали их печальные сердца. В этот миг сама Киферея ниспослала им знак. Ясное небо над их головами затянуло тёмными тучами, Эфир содрогнулся, высоко над землёй с громом сверкнуло пламя, и небесные просторы огласились рёвом тирренской трубы. Снова и снова ревел над ними оглушительный грохот. Они подняли взоры. Посреди неба, в просвете между тучами в алом блеске раз за разом сшибались мечи и копья.

Все в страхе замерли, и только Эней, заслышав грохот, тотчас понял, что это знак самой его бессмертной матери.

– Не гадайте, друзья, – воскликнул он, – что сулит нам это знамение! То с высокого Олимпа взывает ко мне мать! Ибо для грядущих сражений будет мне дарован доспех, выкованный самим Вулканом, и помощь богов пребудет с нами! Горе несчастным лаврентцам! О, как поплатится Турн! О, сколько примешь ты, Тибр, в своих волнах панцирей, шлемов, щитов и тел! Пусть же рвут договоры, надменные! Пусть громче трубят трубы!

Так сказал Эней и, поднявшись со скамьи, первым делом пробудил огонь на алтаре Геркулеса и почтил лара и всех малых пенатов. Эвандр и троянские юноши вместе с ним принесли в жертву богам отборных овец, а после Эней возвратился к кораблям. Он выбрал самых отважных мужей, чтобы готовиться к сражениям. Остальные же отправились по реке вниз, чтобы скорее принести Асканию весть об отце. Аркадцы дали отъезжающим в Этрурию троянцам коней, лучший же скакун достался Энею, и вместо попоны на том скакуне лежала львиная шкура, и когти на ней сверкали позолотой.

По городу пронеслась молва об отъезжающих к тирренскому царю всадниках, и матери стали возносить мольбы небесам. Ведь когда приближается пугающий лик Марса, страхи всегда бегут впереди опасностей.

Эвандр долго держал в объятиях уходящего на войну сына, не мог оторваться и так говорил ему со слезами:

– О, если бы Юпитер вернул мне минувшие годы и вновь сделал таким, каким я когда-то под Пренестой один сразил передний строй врага и потом сжёг щиты побеждённых! Эта рука отправила в Тартар царя Эрула, хоть Ферония, его божественная мать, дала ему при рождении три жизни. Трижды он восставал из мёртвых, и трижды я срывал с него доспех, но всё же я исторг из него все три души! Если б рука моя была так же крепка, не пришлось бы мне отрываться от твоих объятий! Тогда и Мезентий не посмел бы так близко от моих владений, навлекая позор на мою голову, беспощадным железом истреблять стольких людей.

Теперь же к вам, о боги, – сказал царь, – и к тебе, повелитель богов Юпитер, к вам взываю я! Сжальтесь же над властителем аркадцев и внемлите отцовской просьбе! Если будет ваша воля на то, чтобы возвратить мне сына, если рок судил сохранить мне моего Палланта, продлите мои дни, чтобы я мог снова увидеть его! Тогда я буду терпеливо нести бремя жизни. Но если Фортуна готовит мне страшный удар, то молю вас, дайте скорее оборваться жестокой жизни! Да не ранит стариковского слуха жестокая весть о том, в ком одном моя поздняя радость!

Так, стеная, отец прощался с сыном, и слуги без чувств унесли его в чертоги дворца.

Всадники же выехали из ворот города. Впереди ехал Эней и рядом с ним Ахат, следом вожди Трои, и среди них Паллант в ярком украшенном доспехе и накинутом поверх него широком плаще. В конном строю он был подобен блещущей в ночи звезде Венеры, когда среди других звёзд, увлажнённых водами Океана, она открывает свой лик и прогоняет с неба тьму. Матери со стен тревожными взглядами провожали исчезающие в дорожной пыли отряды, и блеск медных доспехов скрылся из глаз.

Глухо стучали по рыхлому полю копыта, далеко разносились крики всадников, что мчали по кустам напролом, стремясь сократить путь.

Близ прохладной Керейской реки есть большая роща, окружённая крутыми склонами холмов, что поросли густыми тёмными елями. Говорят, что пеласги, первыми заселившие Латинскую землю, посвятили ту рощу Сильвану, богу пашен и стад, и потому люди издревле почитают её как священную и в ней проводят обряды. Поднявшись на холм, всадники увидели ту рощу и рядом с ней – лагерь царя Тархона и его войска. Спешившись, чтобы дать отдохнуть коням, Эней со спутниками дивились многолюдному стану тирренов и россыпи усеявших просторное поле многоцветных шатров.

Тогда летевшая в эфирных высях Венера, завидев сына, спустилась в долину и, найдя его вдали от всех, за рекой, вышла к нему навстречу, неся в руках обещанный дар, и сказала:

– Вот он, доспех, что для тебя создан искусством Вулкана. Теперь ты можешь без колебаний вызвать на бой любого из надменных лаврентцев, не страшась и самого Турна!

С этими словами она положила на землю в тени дуба лучезарный доспех. Эней, обрадованный и гордый великой честью, взял дар богини в руки и долго осматривал его со всех сторон, смотрел и не мог насытить взгляда. Вот шлем с грозной гривой, вот горящий пламенем клинок, а вот прочный панцирь из меди, алой, будто свежая кровь или облако на закатном небе в час, когда лучи солнца раскаляют его пурпурным блеском. Были там и украшенные золотом и серебром поножи, были копьё и щит, украшенный несказанным узором.

Ибо на том щите огнемощный бог своей рукой выковал грядущие славные деяния италийцев и римлян. Друг за другом шли по нему потомки рода Аскания и картины славных сражений будущих веков.

Вот в зелёной Марсовой пещере лежит ощенившаяся волчица, и два мальчика-близнеца без страха играют возле её сосцов, а она, повернув к ним голову, нежно вылизывает их шершавым языком. Вот конные ристания, и похищенные сабинские девы, и властитель Курий старец Татий идёт войной на дружину Ромула, и тут же два царя, прекратив распрю, пред алтарем Юпитера скрепляют союз народов, держат чаши и приносят общую жертву. Вот Вулкан выковал квадриги, что рвут на части лживого изменника Меттия, и тут же царь Тулл влачит по лесу клочки его тела, и кровавая роса ложится на колючие кустарники.

Здесь Порсенна хочет силой оружия вернуть в Рим изгнанного Тарквиния, и этруски осаждают город, но энеады как один встают на защиту свободы, и вот Порсенна уже пышет бессильным гневом, узнав, что мост обрушен бесстрашным Коклесом и дерзкая девица Клелия, переплыв Тибр, сбежала из плена.

А вот в середине щита, заняв вершину Капитолия, Манлий стоит у храма, и под покровом ночи по склону холма крадутся галлы. Их волосы и одежды горят золотом, сверкают плащи, и на шеях покоятся золотые цепи. Каждый прикрывается большим щитом и держит в руках по два альпийских дротика, но надежды их тщетны, ибо меж золотых колонн храма уже летит серебряный гусь и криком предупреждает римлян о грозящей опасности.

Вот идёт процессия фламинов в островерхих шапках, вот танцуют салии со священными щитами в руках, тут шествуют нагие луперки, а тут движется праздничный поезд из повозок с матронами, что восхваляют Цереру.

Поодаль виднеется вход в царство мёртвых, в Тартар, где жестокие кары настигают злодеев, и в земли бессмертных, где блаженствуют сонмы праведных. С одной стороны тут ты, Катилина, прикован к камню, в вечном ужасе глядишь в страшные лица фурий, а с другой ты, Катон, даёшь римлянам законы.

По кругу – море из червонного золота, и, блестя серебром, взметают пенные гребни седые волны, а в них играют дельфины, бьют хвостами и рассекают солёный простор. Сверкают медью суда – гремит битва при Актиуме, кипят на Лефкасе Марсовы рати, и вкруг них плещутся золотые волны. То Цезарь Август ведёт на врага италийское войско, весь римский народ, его великих богов и пенатов. Вот он, ликуя, стоит на высокой корме, и двойное пламя объемлет его чело, осенённое светом кометы Юлия. Рядом с ним Агриппа, любимец богов, с попутным ветром ведёт на врага римский флот, и вкруг его висков золотом блещет ростральный венок – награда победителя.

Тут же Антоний, покоритель Красного моря и народов Авроры. В пёстром доспехе, блистая оружием, он ведёт в бой полчища варваров – рати Египта, бактрийские племена, народы Востока, и жена-египтянка сопровождает мужа в его бесчестье.

Вот враги устремляются в бой, трёхзубые носы взрывают волны, ударяют в воду вёсла, и пучина покрывается пеной. Корабли мчат всё дальше от берегов – будто горы двинулись навстречу друг другу или стронулись с места сами Кикладские острова. Воины толпятся на палубах, высоких, как башни, мечут копья и горящую паклю, и нивы Нептуна щедро обагряются кровью.

Своим систром царица Египта подаёт знак войскам, но ядовитые змеи уже притаились у неё за спиной. Во всеоружии идут звероподобные боги и псоглавый Анубис в бой против Нептуна и Минервы, Венеры и Марса, что ярится в гуще сражения. В высоком эфире над воинами парят мрачные Диры. Ликуя, блуждает по полю боя Распря в рваных одеждах, и за ней следует Беллона, поднимая кровавую плеть. Сверху озирает битву Аполлон Актийский. Он сгибает свой лук, и перед ним в страхе обращается в бегство Египет, бегут инды и бросают оружие арабы царства Савского. Клеопатра призывает попутные ветры и распускает паруса, чтобы покинуть битву. Бледную в предчувствии смерти, уносят её ветры Япигии, и Нил распахивает одежды на широкой груди, призывая побеждённых сыновей в своё лазурное лоно.

Всё выковал на щите прозревающий грядущее огнемощный бог.

Вот Цезарь Август с тройным триумфом вступает в столицу, а вот во исполнение данного богам Италии обета он воздвигает в Риме трижды по сто храмов. Улицы города полнятся ликующими толпами, в святилищах поют римлянки, дымятся алтари, и на земле простёрты бесчисленные туши жертвенных быков.

А вот сам он, сидя у входа в храм Аполлона, принимает дары покорённых народов и развешивает их среди белоснежных колонн. Длинной вереницей идут побеждённые народы – сколько разных языков, столько же и оружия, и пёстрых одежд. Идут номады и афры, гелоны и карийцы, лелеги и дахи, салассы и морины. Покоряются Цезарю бурный Евфрат, двурогий Рейн и не терпящий над собой мостов Аракс.

Так, радуясь материнскому дару, Эней разглядывал щит. И сам не зная, что видит, он поднял на плечо деяния своих потомков и их бессмертную славу.

Всё это было вдали от Лаврента. А тем временем с высоких небес Юнона послала к Турну, что сидел в священной роще своего пращура Пилумна, многоцветную Ириду. Открыв алые уста, дочь Тавманта так сказала смелому воину:

– Само время дарует тебе, Турн, то, что и боги не могли бы дать, если бы ты даже молил их об этом. Эней покинул спутников, лагерь и флот и отбыл в царство Эвандра, что с высокого Палатина правит аркадцами. Ныне он достиг далёких твердынь Корита, чтобы там созывать на битву земледельцев Этрурии. Что же ты медлишь? Взнуздай коней и запрягай колесницы! Время захватить врасплох оставленный Энеем лагерь!

Сказав так, богиня раскинула крылья, вознеслась по высокой дуге к небесам и скрылась среди облаков.

Турн, узнав вестницу, простёр ладони к небу и так сказал вслед богине:

– О Ирида, краса небес! Кто из бессмертных повелел тебе спуститься на землю? Небесная твердь распахнулась, и движение светил так ясно! Что ж, повинуюсь вашим знамениям, боги, кто бы из вас ни звал меня к оружию!

С этими словами Турн спустился к реке, зачерпнул в ладони прозрачной воды и вознёс молитвы богам.

И тотчас же по его сигналу, красуясь пышным убранством коней, узорными одеждами и золотом доспехов, несметные рати италийцев выступили в поле. В первых рядах был Мессап, позади шли юные сыновья Тирра, в центре же, превосходя всех и ростом, и красотой, вёл свои отряды предводитель Турн. Так течёт Ганг, когда семь полноводных притоков напитают его влагой, так молчаливый Нил несёт свои воды, когда схлынет с полей и вернётся в широкое русло, – так отряд за отрядом шли италийцы.

Тевкры увидели, как тёмным облаком поднялась над полями пыль, будто внезапная тьма вдруг закрыла от глаз равнину. Первым с высоты укреплений закричал Каик:

– Взгляните, друзья, что за чёрный туман стелется в поле! Берите же мечи и поднимайтесь на стены, ибо враг уже близко!

Тут же дарданцы с криками скрылись в лагере и взошли на стены, ведь Эней, опытный воин, уезжая, дал приказ не принимать открытого боя в поле, но, если придётся, защищать лагерь под прикрытием стен и укреплений. Вот почему, исполненные гнева и стыда, тевкры жаждали вплотную схватиться с врагом, но, повинуясь приказу, заперли ворота, заняли высокие башни и стали ждать, держа оружие наготове.

Турн, ведя за собой двадцать отборных всадников, вырвался вперёд, обогнал войско и приблизился к стенам дарданцев. Фракийский конь в яблоках гарцевал под ним, и золотом горел на нём красногривый шлем.

– Други! – вскричал он. – Кто первый дерзнёт вместе со мною броситься на врага?

Подавая знак к началу сражения, он метнул копьё, пустил коня в галоп, ветром понёсся по полю перед дружинами, и, приветствуя его, грозным рокотом огласили равнину союзные племена. Что же робкие дарданцы не выйдут в поле, чтобы встретить их в открытом бою? Зачем спрятались за стенами?

Тогда Турн пустил коня вдоль стен, ища прохода в неприступных укреплениях. Так в полуночный час рыщет вокруг овчарни волк. Холодные ветры продувают его, и струи дождя побивают хищника, а внутри безмятежно, прильнув к матерям, блеют ягнята. Тщетно ярится волк и, ощетинившись, рвётся к недоступной добыче. Иссушённая, жадная его глотка томится по свежей крови и не знает, как утолить голод. Такая же бессильная ярость переполняла Турна. Как подступиться к башням и стенам? Как выбить троянцев из-за вала? Как выманить из крепости, чтобы сразиться с ними? Гнев и обида до костей обжигали рутула, и тогда он стремглав полетел к кораблям, что стояли за крутым валом, ограждённые изгибом реки. Подняв над головой горящую сосновую ветвь, он призвал италийцев, и ликующие толпы вслед за ним стали хватать головни из костров. Пылающие смолой факелы взметнулись в небо – искры, пламя и чёрный дым затмили солнце.

О музы! Кто из богов отвратил пожар? Кто уберёг флот дарданцев от ярости Вулкана? Не меркнет в веках слава о делах древности!

Ибо ещё в те дни, когда у склонов Фригийской Иды Эней строил свой флот, готовясь пуститься в путь по бескрайнему морю, Матерь богов Кибела так сказала Юпитеру:

– Сын мой, повелитель Олимпа! Не откажи в просьбе молящей тебя матери! На склоне великой Иды была у меня любимая роща. В сумраке меж тенистых клёнов, пихт и сосен люди приносили мне жертвы и там же свершали обряды. Ныне моему дарданскому внуку нужны корабли, и я с радостью отдала ему мои любезные сосны, но сердце моё неспокойно: какая судьба ждёт их? Так развей же мои страхи! Пусть по твоей воле не будут побеждены ни волнением моря, ни яростью ветров корабли, что построены из стволов, взращённых на склонах моей горы!

Тогда вращающий светила бог так ответил матери:

– Нельзя противиться воле всесильного рока. Может ли корабль, построенный смертной рукой, обрести бессмертие? Подобает ли Энею на безопасных судах идти путём, полным опасностей? Кто из богов обладает подобной властью? Однако вот тебе моё слово. Те из кораблей дарданцев, что, одолев все превратности пути, прибудут в гавани Авзонии, те, что уцелеют средь волн и привезут царя тевкров к Лаврентийским пашням, – да будут бессмертны! По моей воле станут они морскими божествами и, подобно дочерям Нерея, Дото и прекрасной Галатее, будут вечно пенить белоснежной грудью безбрежный простор!

Вот в чём поклялся Юпитер, призвав в свидетели Стигийскую реку, потоки кипящей смолы и чёрную пропасть её берегов, и громада Олимпа сотряслась, вторя мановению руки Громовержца.

И вот настал обещанный день, отпущенный Парками срок исполнился, и, разгневана нечестивым Турном, Мать богов отвратила огонь от священных челнов. Неведомый свет озарил небеса, с востока налетела громадная туча, и с высоты грянул глас, слышный и рутулам, и тевкрам:

– Не бойтесь за свои корабли, дарданцы! Нет нужды защищать их с оружием в руках, ибо скорее Турн подожжёт морскую пучину, чем мои священные сосны. Отныне вы свободны, богини морей, и Великая Матерь повелевает вам отправляться в путь!

Тотчас корабли оборвали канаты, нырнули в волны, словно дельфины, и исчезли в глубине. И вот – о чудо! – через мгновение уже появились над водой девичьи лица, и столько же прекрасных дев, сколько стояло у причала кораблей, понеслись по волнам и скрылись из виду.

Рутулы онемели, Мессап в ужасе закружился на месте, высокие воды Тибра остановили свой звонкий ход и потекли вспять. В общем смятении лишь Турн не утратил дерзкой своей отваги и громко закричал оробевшим воинам:

– Не нам, но одним лишь тевкрам это чудо сулит беду! Сам Юпитер отнял у них привычный путь к спасению! Нет нужды теперь в огне и стрелах, пришельцам не скрыться в море! Суша же в наших руках, ведь тьмы италийских племён поднялись на бой! Не нам страшиться роковых предвестий богов, пусть кичатся ими фригийцы! Венера уже получила обещанное ей судьбой, троянцы достигли щедрых нив Авзонии, но и я призван роком, что повелел мне истребить преступное племя и наказать его за похищение невесты! Не одни Атриды были оскорблены ими, и не одним лишь Микенам дозволено мстить похитителям! Разве мало было им погубить Трою? По прошлым своим грехам им стоило бы возненавидеть весь женский род!

Ныне, – продолжал Турн, – они отважны за этими рвами, этот земляной вал вселяет в них смелость! Но могут ли они хоть на миг отсрочить их гибель? Или не помнят они, как рушились каменные стены Трои, даром что сам Нептун возводил их? Кто же из вас, воины, готов со мной разрушить эту преграду и первым ворваться в трепещущий лагерь? Нет, не нужны мне ни тьмы кораблей, ни доспехи Вулкана, чтобы сражаться с тевкрами – пусть хоть все этруски будут их союзниками! И нет, пусть не ждут, что мы трусливо выкрадем Палладиум, что в ночи перебьём стражей ворот или что спрячемся в чреве деревяного коня, – нет, при свете дня мы пойдём приступом и сокрушим их стены огнём! Пусть знают, что не с пеласгами здесь они имеют дело и что нас не могла бы десять лет сдерживать мощь Гектора!

Однако, – сказал наконец вождь рутулов, – половина дня миновала, окончим труды на сегодня. Отдадим же вечер отдыху и веселью, готовясь к завтрашней битве!

Мессап выставил против каждых ворот караулы и окружил лагерь кострами. Дважды семь отрядов выставили в караул италийцы, и в каждом отряде было по сотне юношей в золотых доспехах и в шлемах с пурпурной гривой. Стражи разошлись по полю и разлеглись в траве, назначив смены дозорным. Огни костров разгоняли тьму, и вкруг них рутулы без сна коротали ночь, опустошая чаши с вином и предаваясь игре.

Меж тем осаждённые под началом храбрых Мнесфея и Сергеста, которых Эней оставил вместо себя возглавить войско в случае беды, укрепляли ворота, несли на стены копья со стрелами, плели сети и строили помосты. По жребию разделив дозоры, тевкры с тревогой следили за врагом, и каждый ревностно выполнял долг на своём посту.

Среди них стоял на страже Нис, сын Гиртака, неистовый воин. Нимфа Идийских лесов дала его в спутники Энею, и не было охотника ловчее среди тевкров. С ним был Эвриал, отрок, чьи щеки ещё не знали бритвы, – и не было никого прекраснее среди энеадов. Любовь и жажда подвигов связала двух юношей, вот почему вдвоём вызвались они охранять ворота.

Нис сказал:

– О Эвриал! Боги ли разжигают пламя в наших душах? Или то страсть, воспламенившаяся в душе, сама становится богом для неё? Давно уже жажду я битвы и подвигов, ибо праздный покой противен мне. Видишь, как, уверены в завтрашней победе, беспечно разлеглись рутулы, ослабев от вина? Они спят, и лишь мигают в тишине догорающие костры. Так послушай, мой друг, что я задумал. И народ, и вожди – все требуют скорее отправить вестников к Энею, и назначена смельчакам награда. Но мне довольно и одной славы, коли меж теми холмами смогу я найти тропу и достичь Паллантея!

Эвриал замер в изумлении, поражённый такой любовью к славе, и пылко отвечал другу:

– И ты, Нис, не возьмёшь товарища на такой славный подвиг? Или ты думаешь, что я отпущу тебя одного навстречу опасности? Нет, не так меня воспитал отец, прославленный в сражениях Офельт! Не для того я рос среди бедствий родной Трои, в то время когда аргосцы наводили ужас на наши дома! И разве я оставил тебя, когда мы последовали за благородным Энеем и за его великой судьбой? Тот же дух, что горит в тебе, есть и во мне, и я готов купить славу ценой жизни, ведь так невелика эта цена!

– Неужто я мог сомневаться в тебе, мой Эвриал? И всё же нет, я пойду один – и пусть Юпитер, если он благосклонен к нам, вернёт меня тебе. Но если некий бог или злой рок погубит меня – ты знаешь сам, что слишком велика опасность, – из нас двоих ты должен жить дальше. Тому, кто младше, подобает пережить старшего. Пусть в живых останется тот, кто сможет, если позволит Фортуна, дать выкуп за пленного, или вынести тело товарища с поля боя и опустить прах в землю, или хотя бы принести жертвы над пустой гробницей. Не могу я быть причиной горя и для твоей матери, ведь она одна из всех наших матерей не осталась в сицилийской Акесте, но осмелилась плыть с нами.

Эвриал же в ответ сказал:

– Напрасно ты множишь отговорки, решение моё неизменно, так поспешим исполнить задуманное!

С этими словами он разбудил других часовых, чтобы оставить их на посту, и двое друзей отправились на поиски царевича.

Все земные твари погрузились в глубокую дремоту, позабыв о заботах и тяжёлых трудах, и только троянские вожди с лучшими воинами стояли тесным кругом на поляне посреди лагеря, не опуская щитов и опершись на копья. Они держали совет о самых важных делах: что предпринять? Кого отправить с известием к Энею? Нис с Эвриалом подбежали к ним, чтобы просить выслушать их по важному и срочному делу, и Юл разрешил взволнованным юношам приблизиться и велел Нису говорить. Тот сказал:

– Прошу вас, о энеады, выслушать нас без гнева и не судить о нас по нашим годам. Вы сами видите, что, сморённые вином, рутулы за стенами лагеря уснули. Мы же заприметили место там, где стояли мы на страже и где развилка дорог ведёт от наших ворот к морю. Там погасли их костры, и лишь чёрный дым тянется к небу. Велите же, воспользовавшись случаем, нам идти искать Энея! И тогда вы сами увидите, как скоро он, истребив всех врагов, войдёт сюда с богатой добычей! А мы не собьёмся с пути – ведь мы часто охотились здесь, течение реки нам хорошо знакомо, и часто в глубине долины мы видели стены Паллантея!

На это так сказал отягчённый годами многоопытный Алет:

– О боги отцов, вы держите в руках судьбы Трои! Видно, нет вашей воли, чтобы истребить народ тевкров, коли такие юноши, с благородной душой и бесстрашным сердцем, ещё есть среди нас!

Так говоря, он со слезами на глазах обнял обоих и продолжал:

– Какой же награды достоин такой подвиг? Великая слава и благосклонность богов будут вам лучшей наградой, а остальное воздадут вам благочестивый Эней и юный Асканий, ибо вовек не забудут они ваших заслуг!

Речь его подхватил царственный отрок:

– Лишь в скором возвращении отца наше спасение. Так молю вас алтарём Весты, ларом Ассарака и всеми домашними пенатами – верните мне родителя! Вашим рукам вверяю я свою судьбу и все свои надежды! Стоит ему воротиться, и горе покинет нас. Два серебряных, украшенных самоцветами кубка дам я вам из тех, что отец встарь захватил в Арисбе, а ещё два треножника и два таланта золота, а также старинный кратер, подаренный мне царицей Дидоной.

Если же, – сказал ещё Юл, – победа даст нам власть над Италией и по жребию мы станем делить добычу, то не отдам я на раздел ни того скакуна, на котором красовался сегодня Турн, ни его золотого доспеха, ни щита, ни шлема с пурпурной гривой. Всё это будет твоей наградой, храбрый Нис! Отец же дарует тебе из захваченных пленных двенадцать лучших рабынь и лучших бойцов со всем их оружием. Он даст тебе нивы от той земли, что ныне принадлежат царю Латину.

Что до тебя, – обратился Юл к Эвриалу, – ты не намного обогнал меня годами, и я буду рад всей душой принять такого друга. Пусть среди превратностей судьбы мы всегда будем неразлучны! Пусть никогда без тебя я не стяжаю подвига! И в мирные дни, и в бою докажу я тебе свою преданность и словом, и делом!

Эвриал же так отвечал ему:

– Никогда не наступит тот день, когда дерзость и отвага покинут меня! Только бы Фортуна была ко мне благосклонна! Но превыше всех наград молю тебя об одном. Есть у меня старая мать. Род её от Приама, и её не удержали ни земля Илиона, ни царство Акеста – вместе со мной она прибыла к этим берегам. Я покидаю её не простившись. Ночь и твоя рука свидетели мне, что я не вынесу её слёз. Помоги несчастной и дай ей утешение. Если с этой надеждой ты отпустишь меня, смелее я встречу все опасности!

Тронутые речью юноши, дарданские вожди пролили слёзы, и прекрасный Юл – более всех, ибо сыновняя любовь Эвриала напомнила ему о своём отце и тоской сжала сердце. И он ответил так:

– Я исполню всё, о чём просишь ты и что достойно твоей отваги. Лишь именем будет твоя мать впредь отличаться для меня от моей собственной. Великой милости достойна та, кто воспитала такого сына! Знай, что, чем бы ни закончился ваш подвиг, всё, что обещано тебе при счастливом исходе, будет даровано твоей матери и всему вашему роду. В том я по примеру отца клянусь своей головой!

Так сказал Асканий и со слезами дал Эвриалу свой меч в ножнах из слоновой кости – украшенный золотом, он был выкован кносским кузнецом Ликаоном. Мнесфей дал Нису львиную шкуру со своего плеча, а верный Алет поменялся с ним шлемами. Быстро надев доспехи, друзья отправились в путь, и всюду, до самых ворот, юноши и старики провожали их, желая удачи. Асканий, что со взрослой отвагой взвалил на себя забот не по годам, ещё множество поручений просил передать отцу, но слова его уже тщетно разносил по воздуху ветер.

Перебравшись в ночной темноте через рвы, друзья двинулись к стану врагов, и погибель двинулась за ними по пятам.

В траве над рекой, среди колесниц с поднятыми кверху дышлами, увидели они спящих пьяным сном италийцев. Люди лежали вповалку меж колёс, разбросанного оружия и пустых кувшинов. Тогда Нис прошептал:

– Время показать отвагу, Эвриал! Случай велит нам идти этой дорогой. Но чтобы враг не ударил нам в спину, посторожи, пока я расчищу нам путь!

И тотчас он с мечом напал на гордого Рамнета, что храпел всей грудью, развалившись на пышных коврах. Был он царь и гадатель, чьи предсказания Турн ценил превыше всего, но сам не смог предсказать своего рокового часа. Следом Нис убил троих прислужников Рема, беспечно спавших среди брошенных копий, и его оруженосца. Вознице, что примостился у ног лошадей, он одним ударом перерубил шею, а вслед за тем снёс голову самому Рему, и труп рутула остался лежать, извергая потоки крови на землю.

Вслед за тем Нис убил Ламира и Лама. Не пощадил он и Серрана, что блистал красотой юного лица. Долго Серран бражничал в ту ночь и уснул, побеждённый щедрым Вакхом. Сколь счастливее был бы он, если бы продолжал пировать и за кубком встретил бы рассвет!

Эвриал не отставал от друга. Словно голодный лев, что мечется по полной овчарне и хватает окровавленной пастью беззащитный скот, – так же он сеял смерть, без счёта разя безымянных воинов. Он зарезал Абариса, Фада, Гербеза и Рету. Рета один среди всех не спал и, видя всё, в страхе укрылся за огромным кратером. Но стоило ему приподняться, Эвриал вонзил ему в грудь клинок по рукоять, а когда выдернул его, умирающий Рета стал изрыгать из себя кровь вперемешку с вином.

Увлечённый убийством, Эвриал стал красться дальше, к стану Мессапа, где догорал в кострах последний хворост и в ночной тишине лишь щипали траву кони. Видя, что друг сверх меры увлёкся жаждой мести, Нис окликнул Эвриала:

– Остановись! Рассвет уже близко! Путь расчищен, довольно на сегодня смертей!

Тогда друзья оставили снятые с врагов доспехи литого серебра, оставили роскошные ковры и драгоценные чаши. Лишь пышный шлем, взятый у спящего Мессапа, да украшенный золотом пояс поверженного Рамнета взял себе Эвриал. Тот пояс щедрый Кедик в знак дружбы послал тибуртинскому Ремулу, а Ремул завещал его внуку. Эвриалу пришлись впору и пояс, и шлем – увы, недолго ему пришлось носить их!

Друзья покинули лагерь и спешили укрыться в лесах, а в это время по дороге шёл конный отряд, посланный к Турну от оставшегося на равнине войска. Триста всадников скакали во главе с Волькентом, приближаясь к стенам троянцев, и вдруг увидели, как влево с тропы свернули два воина. То трофейный шлем выдал беспечного Эвриала, блеснув в рассветных лучах начищенной медью. Волькент, встревоженный встречей, окликнул юношей:

– Стойте! Кто вы и куда спешите с оружием в руках?

Не сказав в ответ ни слова, друзья устремились в лес, надеясь скрыться во тьме, и тогда всадники рассыпались по тропам, стремясь перерезать пути и окружить беглецов. Был тот лес велик и дремуч, и в его чёрных дебрях, в гуще колючих кустов, в непролазных чащах терновника не было видно просвета, тропа мерцала и петляла во тьме. Мрак густой листвы, тяжесть добычи и смятенная душа не давали бежать сбившемуся с пути Эвриалу. Не зная о том, Нис ушёл вперёд, ускользнул от врагов и уже достиг озёр, что ныне зовутся Альбанскими. Только тогда он замедлил шаг, оглянулся и, не увидев друга, вскричал:

– Несчастный Эвриал! Где я потерял тебя? Где найду тебя в этом лесу среди запутанных и тёмных троп!

Не медля ни мгновения, по своим же следам поспешил Нис обратно, пробираясь в тишине леса, и скоро услышал топот копыт и громкие крики врагов. Вот наконец он увидел Эвриала. Напрасно тот отбивался от целого отряда – коварные лесные тропы, ночной мрак и душевное смятение предали юношу в руки рутулов. Как быть? Напасть на отряд и с оружием в руках отбить друга? Но хватит ли сил? Или устремиться в гущу врагов прямиком на мечи, чтобы самому погибнуть вместе с ним?

Тогда Нис замахнулся копьём и, обратив взор к Луне, так взмолился:

– О дочь Латоны! Ты, что взираешь на нас с небес! Владычица рощ и краса многозвёздного неба! Отец мой Гиртак не раз приносил жертвы на твои алтари, и сам я не одну лесную добычу повесил у дверей твоего храма! Дай же мне расстроить ряды врагов, направь мою руку!

Откинувшись всем телом, он бросил первое копьё. Рассекая на лету мрак ночи, оно стремительно полетело вперёд, впилось в спину Сульмону и сломалось, навылет пробив ему грудь. Свалившись с седла, всадник захлебнулся кровью, и долго ещё хрипение сотрясало холодеющую грудь. В страхе рутулы стали озираться по сторонам, а Нис, ободрённый успехом, тут же метнул от правого уха второе копьё. С тихим шипением рассекло оно воздух и вошло в череп Тагу, пронзив оба виска и застыв в мозгу. Волькент в ярости рыскал по кругу, но не мог найти метателя копий, не зная, за кем мчаться в погоню и с кем сражаться.

– Ты один своей кровью заплатишь мне за двоих! – вскричал он в гневе, кинулся к пленному Эвриалу и занёс над ним обнажённый меч.

Тогда Нис, теряя разум от страха за друга, вышел из ночного мрака и крикнул Волькенту:

– Я здесь! Разите меня! Я во всём виноват! Без меня не отважился бы он на дерзкую вылазку, в том клянусь я небом и звёздами! Вся его вина в том, что он слишком любил несчастного друга!

Так он кричал, но острый меч уже с силой пронзил белоснежную грудь, кровь залила прекрасное тело, и Эвриал поник, бессильно склонив голову к плечу. Так никнет к земле пурпурный цветок, срезанный проходящим плугом, так склоняют свои головки бессильные маки под напором осеннего ливня. Обезумев от горя, Нис бросился в гущу врагов. Сквозь толпу он рвался к Волькенту, лишь его одного он видел, хотя всё плотнее и плотнее обступали его враги. Не глядя на них, он напирал вперёд, вращая вокруг себя меч, пока молниеносным движением не погрузил его в глотку ненавистного рутула, исторгнув душу из кричащего тела, и после сразу же сам, сражённый ударом, пал на бездыханное тело друга, и смерть своим покоем осенила обоих.

Пропой же, песнь моя, славу блаженным друзьям! Покуда нерушимым Капитолийским холмом правят потомки Энея, покуда власть над миром вручена Риму, память о вас будет жить в веках!

Одержав верх над Нисом и Эвриалом и вновь завладев их трофеями, рутулы с плачем несли в лагерь бездыханное тело Волькента, а в лагере уже горестно оплакивали Рамнета, Серрана, Нуму и многих других убитых в ночи вождей. Толпа теснилась вкруг убитых и возле тех, кто умирал от ран, на дымящейся свежей кровью траве и меж вскипающих алой пеной ручьев, и все узнали лучезарный шлем Мессапа и наборный пояс Рамнета, что были отбиты такой дорогой ценой.

Между тем Аврора взошла со своего шафранного ложа и пролила на землю первые лучи. Прогнав с просторов тени, взошло солнце, и Турн стал поднимать на битву вождей, и каждый собирал свои закованные в медь войска. Весть о ночном побоище пронеслась по рядам, распалив гнев в сердцах рутулов, и вот они – страшное зрелище! – подняли на пики головы юных друзей и толпой поспешили к лагерю тевкров.

Готовые дать отпор италийцам, энеады уже стояли на стенах, охраняя рвы. С высоких башен они увидели вздёрнутые на копья истекающие чёрной кровью головы, и сердца их исполнились скорби. И тут же жестокая Молва, вестница горя, расправила крылья, понеслась по трепещущему лагерю и настигла мать Эвриала. Спицы выпали из ослабевших рук, пряжа покатилась, кружась, а несчастная мать стала вопить и рвать на себе волосы. Обезумев, она помчалась по лагерю к валу и ворвалась в первый ряд воинов, позабыв о вражеских копьях. Плач её полетел к небесам:

– Ты ли это, сын мой? Ты ли это, отрада моей старости? И ты, жестокий, оставил меня в одиночестве! И бедная мать не могла последним словом напутствовать сына, уходящего на верную смерть! В чужих полях ты станешь добычей птиц и италийских псов, и мать не положит тебя на погребальный костёр, не закроет тебе глаз и не омоет твои раны! Не дано мне укутать тебя в плащ, который я днём и ночью ткала для тебя, усердным трудом облегчая тяготы старческих лет! Где мне искать тебя? Как собрать рассечённое тело? Лишь эта голова – твой последний привет! Для этого ли я скиталась вместе с тобой по морям?

О, если знакома вам жалость, – стонала она, – направьте в меня свои копья, рутулы! Убейте меня первой! Или ты, всемогущий Отец богов, порази ненавистное тело и низвергни мою душу в Тартар, чтобы хоть так оборвалась эта жестокая жизнь!

Плач матери потряс души, стон прошёл по рядам тевкров, и печаль надломила силы мужей, что готовились к битве. Юный Асканий не мог сдержать громких рыданий. По знаку Илионея Актор с Идеем подхватили ту, что сеяла скорбь, и на руках унесли в дом.

Громко и грозно пропела в отдалении труба, и тут же вслед за ней поднялся к небесам воинственный клич. Вот, сомкнув щиты черепахой, италийцы пошли на приступ. Тщетно пытались они завалить рвы и прорваться за высокий вал, тщетно искали подступов к стенам и лезли по лестницам там, где ряды защитников были реже. Потомки Дардана обрушили на них ливень из стрел и копий – многие годы вели они войну, и им не внове было отражать приступ. Тяжёлые каменные глыбы покатились со стен на сомкнутые щиты, и, как ни был крепок строй врага, одна громада, упав с высоты, прорвала его, сломала щиты и множество воинов мёртвыми повергла наземь. Не смея более идти на приступ, рутулы стали издалека осыпать защитников стрелами.

С другой стороны рвался к стенам Мезентий, и в руках у него, угрожая стенам пожаром, пылала ветка этрусской сосны. Рядом с ним укротитель коней Мессап, потомок Нептуна, крушил укрепления и требовал лестниц для приступа.

Каллиопа, о муза, к тебе взываю я! К тебе и твоим сёстрам! Вам памятны кровавые битвы великой войны, и вы храните имена мужей, ушедших к тёмному Орку! Пойте же вместе со мной обо всех сражённых жестоким Турном!

С высокой башни, что возносилась над полем боя, тевкры метали вниз камни и копья. Италийцы, собрав все свои отряды, силились разрушить башню, но не могли взять её приступом. Тогда Турн метнул в башню пылающий факел, и тотчас стена занялась огнём. Пламя, раздуваемое ветром, объяло настилы и стало пожирать балки. Тевкры дрогнули и хотели бежать, но бежать было некуда. Они столпились у края с той стороны, где не было пламени, и под страшной тяжестью башня с великим грохотом обрушилась вниз, погребая под собой и мёртвых, и раненых. Копья и обломки досок насквозь пронзали тела энеадов – лишь Геленор и Лик спаслись из-под обломков.

Цветущий юной красотой Геленор, незаконнорождённый сын меонийского царя, был послан под Трою с запретом носить боевые латы; лишь лёгкий меч был у него и маленький щит без украшений. Поднявшись, Геленор огляделся вокруг. Справа и слева, подступив вплотную, теснили его отряды рутулов, и бежать было некуда. Тогда, словно загнанный зверь, который, когда плотное кольцо охотников обступит его, одним прыжком бросается на острые рогатины, юноша устремился в толпу врагов, туда, где гуще ощетинились копья, и грудью встретил верную смерть.

Лик, спасаясь от занесённых клинков, пустился бежать к стене и уже схватился за неё и тянулся к простёртым к нему навстречу рукам товарищей, но вслед за ним кинулся Турн, крича:

– Уж не от меня ли ты, безумный, хотел убежать?

И он схватил повисшего на зубцах Лика с такой силой, что вырвал кусок стены. Так, паря высоко в небесах, орёл кривыми когтями хватает зайца; так волк уносит из овчарни ягнёнка, пока того жалобным блеянием зовёт мать.

С громкими криками рутулы бросились вперёд. Одни засыпали рвы, другие метали на стены горящие факелы. Лукета, когда тот рвался к воротам с пылающим факелом, камнем сразил Илионей. Лигер копьём пронзил Эматиона, Азил стрелой сразил Коринея. Кеней сразил Ортигия, но сам был повержен Турном, который убил ещё Промола, Диоксиппа, Сагариса, Клония, Итиса и Идаса, что был ростом подобен огромной башне.

Капис поверг Приверна: его сначала лишь задело копьё Темилла, но он, безумец, отбросив щит, зажал рану рукой – и тут-то настигла его пернатая стрела, пригвоздила ладонь к левому боку и, проникнув в глубь тела, пресекла в груди дыхание.

Блистая красотой и богатым доспехом, в расшитом пурпурном плаще стоял на стене сын Аркента, вскормленный на берегах Симета, там, где на склоне Этны стоят алтари Паликов. Завидев его, сам Мезентий отставил копьё и, трижды взмахнув свистящей пращой, направил в героя свинцовый снаряд. Горячий свинец впился в висок, и тот, кого Аркент послал стяжать подвиги, пал с раскроенным черепом.

В тот день впервые направил стрелу во врага юный Асканий, что до того привык охотиться лишь на пугливых зверей. Храброй рукой он сразил Нумана из рода Ремулов, что недавно сочетался браком с младшей сестрой Турна и, гордый родством с царями, шёл впереди италийских отрядов и громко кричал осаждённым, сыпал словами, мешая достойные речи с недостойной похвальбой:

– Не стыдно ли вам, дважды побеждённым, вновь отсиживаться за стенами? И такие-то трусы приходят к нам отнимать наших невест! Кто из богов лишил вас разума, кто пригнал в Лаций? Ни слабаков Атридов, ни хитрого Улисса нет здесь – здесь живут крепкие и суровые племена! Мы закаляем новорождённых младенцев в холодных ручьях, наши мальчики с детства играючи натягивают лук и правят конями, наши отроки пропадают в лесах на охоте, и нашим юношам так же привычно смирять землю мотыгой, как брать приступом вражеские крепости! Мы пашем землю, не снимая доспехов, и погоняем наших быков копьями! До седых волос наши воины не снимают шлемов, и их сердцам приятны битвы и грабежи!

Вам же, – продолжал похваляться Нуман, – по сердцу наряды, блещущие пурпуром и шафраном, вам мила праздная жизнь с хороводами и плясками, вы носите туники с длинными рукавами, и митры ваши украшены лентами! Истинно говорю вам – не фригийцы вы, но фригиянки! Кибела зовёт вас на высокий Диндим, так берите же в руки тимпаны и двуладные флейты! Так склонитесь же перед силой оружия и оставьте право сражаться мужчинам!

Юный Асканий не мог снести похвальбы и насмешек. Изогнув лук, он положил стрелу на тетиву из конской жилы, развёл широко руки, повернулся к врагу, встал покрепче и так взмолился Громовержцу:

– Помоги же мне, всемогущий бог! Своими руками я принесу в твоём храме торжественную жертву, на твой алтарь положу я, позолотив ему рога, белого телёнка, сравнявшегося ростом с матерью!

И родитель богов внял отроку. В безоблачном небе прогремел гром, зазвенел смертоносный лук, стрела с грозным свистом сорвалась с тетивы и впилась в череп Нуману, насквозь пронзив ему виски.

– Что ж, теперь насмехайся над нами, надменный! Вот вам, рутулы, ответ от дважды побеждённых! – воскликнул Юл, и радостный хор тевкров вторил ему воинственным кличем.

Сам пышнокудрый Аполлон видел это, глядя на битву с небес, и так приветствовал меткий выстрел юноши:

– О сияющий доблестью отрок! Ныне ты ступил на путь, который ведёт к звёздам! Потомок и предок богов! Троя тесна для тебя, и настанет день, когда, призванный судьбой, твой род положит конец всем войнам!

Сказав так, бог устремился с высоких небес на землю и подошёл к Асканию, приняв облик Бута – старца, что некогда был оруженосцем и привратником Анхиза. Во всём подобный дряхлому наставнику, и походкой, и голосом, и сединой, бог такими словами укротил воинственный пыл мальчика:

– Сын Энея, будет с тебя того, что смог ты повергнуть надменного Нумана. Ныне с позволения великого Феба ты совершил свой первый подвиг, и твой меткий выстрел не вызвал зависти бога. Но теперь покинь поле боя!

И, внезапно прервав речь, Аполлон скрылся от смертного глаза, растворившись в воздухе. Тогда предводители тевкров услышали звон стрел в колчане взлетевшего бога и поняли, кто явился им. Спеша исполнить волю Феба, они увели со стены Юла, хоть он и рвался в бой, а сами поспешили вернуться в битву, готовясь к новым опасностям.

По всем башням и всем укреплениям стоял немолчный крик. Троянцы метали со стен дротики, щиты и шлемы звенели от ударов, стрелы устлали всю равнину перед лагерем – кипела жаркая битва. Так хлещут по полям налетевшие с запада ливни в дни осени, когда горят в небесах дожденосные Геды. Так зимний град обрушивается на море, когда посланный Юпитером Австр рвёт на небе тучи и взметает вихри с поднявшихся в бурю волн.

Тем временем братья Пандар и Битий, сыны Альканора, которых на склонах Иды в роще Юпитера вскормила нимфа Иера, богатыри, ростом подобные горам и елям своей родины, отперли ворота, что были доверены их охране, и, полагаясь на свою доблесть, стали зазывать врагов. Они встали за стеной с двух сторон, обнажив мечи, подобные двум башням с блещущими в вышине гривастыми шлемами. Так с двух берегов широкой реки, над водами Пада или Атеза, два дуба вздымают к небу свои пышные кроны и кивают ими друг другу.

Завидев открытый вход, рутулы вмиг устремились к нему, но недолгой была их радость. Кверкент и Аквилок с его пышным доспехом, храбрый Тмар и любимец Марса Гемон – все они со своими воинами или пустились бежать, или простились с жизнью в отворённых воротах. Ярость и гнев ещё сильнее обуяли сердца бойцов, и вот уже троянцы, решившись на вылазку, стали собираться у ворот, чтобы завязать наконец желанный рукопашный бой.

И вот известие о том, что троянцы открыли ворота и, увлечённые погоней за врагом, уже отошли далеко от стен, дошло до Турна, бившегося на другом конце поля. Тогда вождь рутулов покинул начатый бой и в великой ярости бросился к распахнутым настежь воротам. Первым попался ему на пути Антифат, сын Сарпедона, царя Ликии, рождённый им от безвестной фиванки, – и первым был он сражён могучей рукой Турна. Дротик из италийского кизила, прорезав воздух, впился ему в горло, вошёл глубоко в грудь, и из раны пенной волной хлынула кровь, согревая своим жаром железо. Затем Турн мечом убил Эриманта, Мерона и Афидна. Пал и стоявший в воротах могучий Битий, но не от дротика, ибо дротик не мог бы причинить ему вреда. Мощное копьё, просвистев, будто молнией, ударило его в грудь: ни щит, обитый бычьей кожей, ни двойная кольчуга не сдержали удара – и рухнуло огромное тело, и застонала земля, и, покатившись по ней, загрохотал выпавший из рук огромный щит. Так возле гаваней и купален Байи, когда строят волнорез, бросают в море выломанную из горы глыбу – та, падая, разбивает морскую гладь и уходит под воду, вздымая волны, поднимая песок со дна, и тогда гром сотрясает острова залива до самой Искьи, которой Громовержец придавил когда-то великана Тифона.

Сам Марс, повелевающий битвами, умножил силы латинян и подстегнул их мужество, вонзив им в сердца свои шпоры. Он наслал на тевкров мрачный Ужас и постыдное Бегство. Со всех сторон бежали на энеадов полчища врагов, радуясь долгожданной рукопашной, и бог-воитель овладел их душами.

Пандар, когда брат его распростёрся на земле, увидел, кому теперь благоволит Фортуна, как направляет теперь битву Случай, – и тотчас же налёг мощным плечом на створы ворот, чтобы запереть их изнутри. Многим воинам Трои отрезал он путь назад, оставив их за стеной на верную гибель, но, пропуская других, Пандар не заметил вбежавшего в ворота Турна и сам в ослеплении запер италийского царя в лагере, словно беспощадного тигра среди беззащитных овец.

Взор вождя рутулов горел огнём, оружие грозно звенело, сверкала медь щита, и качался на шлеме гребень цвета крови. Тевкры узнали и могучий рост, и ненавистное лицо Турна, и страх сковал их сердца. Навстречу ему вышел Пандар, горевший желанием отомстить за брата, и сказал:

– Царский дворец хотел ты взять в приданое за дочкой Аматы, но вместо этого попал в лагерь врагов! Лучше бы тебе оставаться под стенами отчей Ардеи, ибо отсюда ты не выйдешь живым!

Турн, не дрогнув, так отвечал ему с усмешкой:

– Что ж, если есть в тебе мужество, начинай бой! Скоро ты сам сможешь рассказать Приаму, что и в Италии нашёл ты Ахилла!

Тогда Пандар, размахнувшись, метнул свое копьё, сделанное из цельного, покрытого корой, ствола дерева, но ветер подхватил его, дочь Сатурна отвратила смертельный удар, и копьё вонзилось в створку ворот.

– Вот оружие, от которого не уйти тебе! – воскликнул рутул. – Ибо ты не чета тому, кто держит его в руке!

С этими словами Турн размахнулся мечом, ударил Пандара в середину лба и страшной раной надвое рассёк голову до самых щек, что не успели ещё покрыться пушком. Страшный грохот сотряс землю, когда Пандар рухнул на песок. Одна половина головы склонилась к правому плечу, другая – к левому, мозг забрызгал доспехи, и ужас пробежал по рядам тевкров, обратив их в бегство.

И если бы Турн тогда вспомнил о воротах, если бы взломал засовы и впустил в лагерь соратников – был бы тот день последним днём и для войны, и для всех дарданцев. Но, увлечённый слепой и безумной жаждой убийства, рутул бросился за бегущими тевкрами. Первым он настиг Гига, которому рассёк колени, потом сразил Фалерия. Взяв копья убитых, он метал их в спины убегающим. Юнона умножала его силу и храбрость. Пригвождённый к щиту, пал Фегей, погибли Галис, Ноэмон, Алькандр и Пританий, что стояли на валу и не ждали нападения сзади. Линкея, что шёл на него, громко созывая друзей, он сразил мечом, проворно размахнувшись, и одним ударом снёс ему голову вместе со шлемом. Пал Амик, искусный охотник и знаток ядов. Пал Клитий, сын Эола, а вслед за ним любезный музам Крефей – певец, что с кифарой в руках воспевал коней, оружие и битвы.

Наконец, заслышав о кровавой резне, к месту битвы поспешили вожди тевкров – Мнесфей с отважным Сергестом. Увидев, как разбегаются, спасаясь от рутула, бойцы, Мнесфей воскликнул:

– Куда же ещё убегать вам, тевкры? Где есть у вас другие дома и другие стены? Как, граждане, мог один человек, стеной отрезанный от подмоги, пролить столько крови и безнаказанно низринуть к Орку столько лучших юношей? Не стыдно ли вам? Не стыдно несчастной своей отчизны, наших древних богов и великого Энея?

Ободрённые такими словами, бойцы встали и сомкнулись плотным строем. Турн же стал понемногу отступать к берегу реки, что опоясывала лагерь. Собравшись в отряд, тевкры с громкими криками теснили его всё сильнее и сильнее. Так толпа ловчих иногда наступает на льва, а он, ощетинившись, свирепо глядит на них и медленно отходит назад, ибо гнев и отвага не дают ему пуститься в бегство, и он жаждет броситься на врагов, но не смеет. Так же, лицом к дарданцам, Турн как бы нехотя отступал назад. В душе его бушевала ярость, и ещё дважды он бросался на вражеский строй, и дважды в испуге тевкры разбегались по лагерю, но вновь поспешно собирались, со всех сторон окружая рутула.

Юнона не дерзнула придать ему больше сил, ибо сам Юпитер послал к ней лёгкокрылую Ириду с суровым наказом, чтобы Турн немедля покинул стан троянцев. Уже больше не в силах был он заслониться щитом от стрел, и меч падал у него из рук. Тевкры засыпали его копьями, от частых ударов звенел на висках шлем, под градом камней гнулась прочная бронза доспеха, гудел щит, и, растерзанный, повис на шлеме гребень. А дарданцы во главе с Мнесфеем всё умножали удары. Пот солёным потоком стекал по телу Турна, усталой груди не хватало дыхания, и только хриплые вздохи вырывались из горла. Так дошёл он до реки и, как был, в тяжёлом доспехе, бросился с берега вниз. Мутные воды потока приняли рутула и вынесли наверх – туда, где его, уже омытого от ран, приняли руки друзей.

Вэто самое время всемогущий Юпитер, повелитель богов и людей, созвал в своём высоком звёздном чертоге, из которого он наблюдал битву дарданцев и латинян, совет. Распахнулись врата звёздного чертога, все боги сошлись в покой Громовержца, и он сказал:

– Что изменило ваши намерения, небожители? Что за причина вновь посеяла вражду между вами? Разве не запретил я, чтобы Италия шла войной на тевкров? Что за раздор вопреки запрету? Что заставило людей взяться за оружие, а вас помогать людям? Свой черёд придёт для войны, когда Карфаген раскроет ворота Альп и будет грозить римским твердыням гибелью, – тогда будет время враждовать, убивать и грабить. Но не смейте торопить это время! До той поры надлежит вам заключить добрый мир и остановить распрю!

Короткой была речь Юпитера, но долгим был ответ золотой Венеры.

– О отец! Своей властью правишь ты людьми и ходом вещей! Кого ещё можем мы молить о милости? Ты сам видишь, как ликуют рутулы, как, похваляясь благосклонностью Марса, рвётся в битву Турн. Ни стены, ни башни не могут уже защитить троянцев. Пока Эней вдали и не ведает о несчастье, битва захлестнула валы новорождённой Трои – ворота опрокинуты, и рвы наполнены кровью. Ужели ты не позволишь вызволить тевкров из осады? Вот новые враги рвутся к стенам, новые войска подступают к лагерю, и новый Диомед зовёт новых данайцев на бой! Неужто вновь предстоит мне, твоей дочери, быть раненной оружием смертного?

Что ж, если троянцы, – продолжала Венера, – стремились в Лаций вопреки твоей божественной воле, то пусть искупят вину, пусть не будет им твоего благоволения. Но ведь их вели прорицания манов и вышних богов – кто же дерзнул изменить твою волю, кто хочет переменить судьбу несчастных? Кто подговорил повелителя ветров Эола выпустить на волю из тёмных липарских пещер могучие бури? Кто наслал безумие на женщин в Эриксе и заставил их сжечь стоявшие у сицилийских берегов корабли? Та же, кто послала к Турну Ириду с небес, испробовав всё, что только есть в надземном мире, теперь обратилась к подземным теням – и вот уже, выпущенная на солнечный свет, беснуется над латинскими городами мрачная Аллекто!

Уж не мечтаю я о царстве для троянцев! – воскликнула Венера. – Кому хочешь даруй победу, всемогущий! Но если нет на земле страны, где твоя супруга даст покой энеадам, об одном молю тебя, заклинаю разрушенными стенами Трои и дымом её пожарищ! Дозволь хоть одному Асканию выйти невредимым из битвы! Оставь мне хотя бы внука! Пусть снова он скитается по бескрайним морям, пусть плывёт любыми путями, что укажет ему Фортуна! Одного только мальчика хочу я спасти от беспощадных врагов. Есть у меня храм в киприйском Аматусе, есть острова Пафос и Кифера, есть чертоги Иды – пусть, не зная ни войн, ни славы, в безвестности там проживёт он весь свой век.

Только прикажи, – продолжала богиня, – и жестокий Карфаген будет терзать своей властью Авзонию, не будет отпора ратям тирийцев! Что пользы в том, что тевкры спаслись от войны, прошли сквозь аргосский огонь и избежали стольких опасностей на земле и на море, если в краю латинян ждёт их новый Пергам? Не лучше ли было им оставаться на пепелище родной Трои? Верни, отец, несчастных к берегам Симоента и Ксанфа! Снова падение Илиона, и снова изгнание!

В ярости Юнона прервала речь Венеры и сказала:

– Зачем вынуждаешь ты меня прервать молчание и дать волю моей скорби? Кто из богов или смертных заставил Энея затеять войну? Кто надоумил затеять вражду с царём Латином? Пусть по велению рока стремился он в италийские земли, наслушавшись безумных речей Кассандры, – но я ли заставила его покинуть спутников, вверить свою жизнь ветрам и речным течениям, а лагерь и войско оставить на попечение малолетнего сына? Я ли надоумила его подстрекать мирные народы к войне и добиваться союза с тирренским царём? Кто из богов повинен в нынешних бедах? Или это моя жестокая власть наслала их на него? Нет, ни при чём тут ни Юнона, ни легкокрылая Ирида!

Значит, – продолжала Юнона, – лишь Турн здесь преступник? Потомок Пилумна и сын Венилии, бога и нимфы, повинен в том, что охраняет свою отчизну и с огнём идёт на стены новой Трои? Зато троянцы вправе вторгаться в чужие земли, захватывать пашни, грабить дома и уводить невест? Могут кротко молить о мире и грузить оружие на корабли?

Ты, – сказала она Венере, – могла спасти Энея от гнева ахейцев, укрыв сына завесой тумана и облаками, ты могла превратить его корабли в морских нимф – так почему же я не могу помогать италийцам? Эней вдали и не ведает о беде – пусть не ведает дальше! У тебя есть храм в киприйском Аматусе, есть острова Пафос и Кифера, есть чертоги Иды – зачем же ты искушаешь суровые сердца племён, чьи города всегда готовы к войне? Разве я хотела повергнуть во прах фригийскую мощь? Кто предал троянцев мести ахейцев? Кто был причиной того, что Европа и Азия поднялись друг на друга войной? Не ты ли помогла обольстителю взять приступом Спарту? Не ты ли дала ему оружие? И не ты ли, разжёгши страсть и вожделение, взлелеяла войну? Вот когда надо было подумать о своих потомках – а теперь поздно браниться и бросаться напрасными упрёками!

Так говорила Юнона, и боги, слушая спор, роптали, склоняясь то на сторону Венеры, то на сторону дочери Сатурна. Так шумят первые порывы ветра в ветвях высоких деревьев, возвещая приближение бури. И тогда всемогущий Отец, повелитель неба и земли, стал говорить, и, внемля ему, смолкли в звёздном чертоге небожители, затихли глубины земли и небесные выси, стихли Зефиры и улеглись на море волны.

– Слушайте же мою волю! Если нельзя связать союзом авзонийцев и тевкров и если нельзя остановить раздор между богинями – отныне рутул и троянец будут равны для меня, какие бы надежды ни питали они раньше и какая бы судьба ни была им обещана! Добрый ли случай дал италам осадить лагерь пришельцев, ложные ли пророчества ввели тевкров в заблуждение – я не подам руки помощи ни тем ни другим. Пусть каждый измерит меру горя и счастья – Юпитер будет для всех одинаков! Да свершится судьба!

Так сказал Юпитер и поклялся чёрными водами Стикса, его кипящей смолой и пропастью берегов. Олимп задрожал, потрясённый движением десницы Громовержца. Юпитер встал с золотого престола, и притихшие боги проводили его до порога.

Уже горели стены троянского лагеря, и рутулы подступали к воротам, истребляя последних защитников. И некуда было бежать осаждённым тевкрам, запертым в кольце осады. Редким строем стояли они по стенам и на высоких башнях, не в силах сдержать натиска. В первых рядах стояли Азий, сын Имбраса, Тимет, сын Гикетаона, два Ассарака и престарелый Кастор с Тимбридом. Меж ними были в строю два брата царя Сарпедона, Клар и Тимон, пришедшие к Энею с гор Ликии, и рядом поднимал на могучих плечах огромный валун Акмон из Лирнесса, ростом равный отцу своему Клитию и брату Мнесфею. Одни катили на врагов камни, другие метали копья, третьи бросали огонь или посылали с тугой тетивы стрелы.

Блистал в строю Асканий. Опекаем самой Венерой, благородный дарданский отрок был подобен самоцвету, что горит меж звеньев обвивающей шею золотой цепи, или слоновой кости, с дивным искусством оправленной в чёрное дерево. Сын Энея стоял с непокрытой головой, лишь тонкий золотой обруч прижимал его вольно падающие на плечи кудри.

Был там и Исмар, рождённый в Меонии, где мужи пашут тучные нивы, орошаемые золотоносным Пактолом. Ядовитыми стрелами сеял он среди врагов смертельные раны. Был и Мнесфей, что только что стяжал великую славу, прогнав из лагеря проникшего за стену Турна. Был и Капис – воин, кому суждено было основать в Кампании город и дать ему своё имя.

Так до глубокой ночи шла беспощадная битва у стен лагеря, а Эней между тем на кораблях рассекал морские волны. Ибо когда, покинув Эвандра, он прибыл в лагерь этрусков, там он предстал перед царём Тархоном и, назвав ему своё имя и свой род, рассказал ему всё – с чем пришёл он, какие вести принёс, какое войско собрал нечестивый Мезентий и как полнится яростью надменный Турн. Наконец, напомнив, что судьбы людей пребывают во власти богов, он смиренной мольбой закончил свою речь, и Тархон, не медля ни мгновения, заключил с ним союз.

Тогда, свободный от рокового запрета, лидийский народ взошёл на корабли, вверив, как и велело пророчество, свою судьбу вождю-чужестранцу. Корабль Энея шёл впереди под парусом с вытканной на нём великой Идой, а на носу у него стояли фригийские львы. Здесь сидел великий Эней, размышляя о превратностях войны, а по левую руку от него Паллант расспрашивал вождя о путеводных ночных светилах и обо всём, что довелось ему испытать на земле и на море.

Ныне, о музы, настежь раскройте врата Геликона! Воспойте мужей, что с этрусских берегов отправились вслед за Энеем! Поведайте, кто снарядил корабли и отправился на бой!

Впереди, на окованном медью «Тигре», шёл Массик. Тысячу юношей из Козы и Клузия вёл он за собой, и у каждого за спиной был смертоносный лук и колчан, полный лёгких стрел.

Рядом с ним шёл грозный Абант. Пышными доспехами блистали его воины, и на корме корабля сиял позолоченный Аполлон. Шесть сотен отважных и опытных в битвах мужей шли с ним из родной Популонии и три сотни – с Ильвы, острова, в чьих нескудеющих недрах родится халибская сталь.

Третьим шёл Азил, жрец и толкователь воли бессмертных, кому ведомы были и отвёрстые внутренности жертвенных животных, и движения светил, и полёт небесных птиц, и зарницы вещих молний. Грозен был его отряд – тысячу копий дала ему под начало Пиза, основанная в Этрусской земле пришельцами с берегов Алфиоса.

Лихой наездник Астир, одетый в пышный сверкающий доспех, вёл за собой три сотни рвущихся в битву бойцов из Кере, из древних Пирг, из туманной Грависки и с берегов Миниона.

Можно ли забыть о тебе, о Кинир, отважный вождь лигуров? Рядом с тобой вёл свой небольшой отряд Купавон, сын Кикна, чью голову в память об отце и его несчастной любви украшали белые лебединые перья. Ибо когда погиб прекрасный Фаэтон, сёстры его обратились в плачущие тополя, а Кикн под их сенью пел, скорбя об утраченном возлюбленном. Так он утишал скорбь Музой и вдруг, будто старец сединами, покрылся мягкими перьями и, обратившись лебедем, взмыл над долиной к звёздам, продолжая свою протяжную песню. Ныне сын его с отрядом храбрых друзей плыл по морю. Вздымались над водой вёсла, с носа корабля глядел вперёд огромный кентавр, и длинная борозда тянулась по воде за кормой.

Следом вёл свой отряд Окн, сын Тиберина и вещей провидицы Манто. Тебе, Мантуя, даровал он и стены, и имя своей матери. Ибо от разных племён происходят, Мантуя, твои предки, и три народа по четыре общины в каждом живут под твоей сенью, но сила твоя – от крови этрусков. Пятьсот воинов выслала ты на битву с Мезентием, и на корме корабля, увенчанный венком из речного тростника, стоял Минкий, речной бог, сын озёрного бога Бенака.

Ещё сотня вёсел вздымалась над водой с корабля могучего Авлеста. Беломраморной пеной вскипала морская гладь за его кормой, а на носу могучий Тритон пугал просторы, трубя в рог из раковины. Плечи и голова его поднималась над водой, будто у пловца, тело кончалось рыбьим хвостом, и пенная волна разбивалась о грудь получеловека.

Лучшие вожди и отборные воины шли на помощь Трое, тридцать кораблей медными носами рассекали солёные волны.

Тем временем день угас, и дочь Урана Феба на своей ночной колеснице уже летела над Олимпом. Эней не мог уснуть и сам сидел у кормила и правил парусом, когда навстречу ему выплыл из глубины хор подруг – его кораблей, что по воле великой Кибелы стали морскими богинями. Нимфы плыли с ним рядом, словно в дни, когда они были ещё челнами, и было их столько же, сколько стояло у пристани рядом с троянским лагерем кораблей. Завидев царя, они окружили его хороводом, а Кимодокея, самая смелая из всех, догнала корабль, ухватилась правой рукой за корму, поднялась из воды и сказала:

– Вижу, ты не спишь, сын богини? Хорошо, ибо не время теперь спать, но время распустить паруса. Ты не узнаёшь нас? Мы те сосны, что росли по склонам священной Иды, а после были твоими кораблями. Коварный рутул грозил нам огнём и железом, но мы порвали канаты, что держали нас у берега, и пустились в море искать тебя. Ибо Великая Матерь сжалилась над нами, и по её воле мы стали нимфами, чтобы вечно жить в морской пучине. Узнай же, что ныне Асканий, сын твой, кольцом врагов осаждён в лагере, и одержимые Марсом италийцы со всех сторон грозят ему копьями. Храбрый этруск и аркадский всадник уже заняли места, готовясь к битве, но Турн готовит конные отряды, чтобы не дать им пробиться к тевкрам. Воспрянь же духом и, как только загорится заря, зови к оружию новых союзников. Готовься к битве, облачайся в доспехи и крепко держи золотой щит, что выковал для тебя огнемощный бог. Ибо завтрашний день, верь моему слову, будет днём великой битвы и последним днём для многих твоих врагов!

Прежде чем скрыться в волнах, Кимодокея толкнула рукой корабль, и он полетел по волнам быстрее копья или же стрелы, что в своём полёте обгоняет ветер. Эней, в изумлении внимавший нимфе, ободрённый новым знамением, поднял глаза к небесам и вознёс молитву Кибеле:

– О благая Матерь богов! Высокий Диндим – твой дом, и пара львов – кони для твоей колесницы. Башни и города Фригии вручены твоим заботам! Будь же нашим вождём на поле боя, благосклонной стопой снизойди к своим фригийцам и осени нас своим божественным присутствием!

Тем временем заалела заря, яркое сияние дня прогнало с небосклона Ночь, и Эней подал знак готовиться к бою. Завидев впереди лагерь и стоявших на стенах тевкров, он высоко поднял свой золотой щит, тот загорелся на солнце ослепительным блеском, и поднявшийся до неба радостный клич дарданцев был ему ответом. Надежда разожгла защитников лагеря, и с новой яростью они стали метать во врагов копья. Так весной журавли летят в небе над водами Стримона, перекликаясь протяжными голосами, и попутный ветер несёт их крики впереди туч.

Турн и вожди авзонийцев не могли понять, чему радуются осаждённые, пока, оглянувшись, не увидели флот, мчащийся всё ближе и ближе к берегу, и шлем с пламенеющим гребнем, и огненные отсветы, что бросал впереди себя щит Энея. Так в тихой ночи среди звёзд зловеще пламенеет комета. Так восходит, сверкая, звезда Сириуса, что несёт с собой болезни и смерть и недобрым своим светом омрачает прозрачное небо.

Среди общего смятения лишь Турн не утратил отваги. Полон решимости занять берег и не дать высадиться прибывшим, он вскричал:

– Вот пришёл желанный час, чтобы вплотную схватиться с врагом! Воины! Ныне сам Марс в ваших руках! Вспомните о подвигах предков! Вспомните о своих домах и жёнах! Захватим берег теперь, покуда враг ещё не встал строем и пока шаг его ещё не твёрд на суше! Тому, кто храбр, благоволит Фортуна!

Так он говорил и отдавал приказы, кому идти с ним к берегу и кому оставаться у осаждённых стен.

Эней, спустив сходни, уже высаживал войска на берег. Одни, пользуясь отливом, прыгали в неглубокую воду, другие помогали себе вёслами, Тархон же осмотрел берег, заметил место, где волна не разбивалась с рокотом о камни, но длинной волной набегала на песок, и, направив туда свой корабль, так сказал своей дружине:

– Налегайте на вёсла, мужи! Гоните челны! Пусть острые ростры вонзятся во вражескую землю, пусть глубокие кили прорежут её длинными бороздами! Что с того, что разобьётся корабль, – лишь бы скорее ступить на берег!

Только успел он сказать это, как гребцы дружно налегли на вёсла и погнали корабли по пенным волнам прямиком на пашни латинов. Челны врезались в песок, и кили зарылись в дно – все невредимы, и лишь судно самого Тархона встало на мель, зашаталось, сопротивляясь напору волн, рухнуло набок, и воины попа́дали в воду. Волны мешали дружинникам выйти на сушу, унося их прочь от берега, а плывущие по воде скамьи и обломки вёсел сбивали их с ног.

Тем временам Турн уже построил свои полки на берегу и приготовился встречать врага. Вот запели трубы, и Эней открыл сражение, бросившись в атаку во главе своих воинов. Первым пал латинянин, и то был добрый знак для энеадов. Терон, мощный воин, грудью бежал на Энея, но клинок героя пробил медные латы, разорвал тяжёлую золотую тунику и впился в рёбра. Следом пал Лихас – посвящённый Фебу, он был извлечён из утробы своей мёртвой матери, но лишь младенцем повезло ему избежать железа. Следом пали Гиас и Киссей, что бились громадными дубинами. Ни сила рук, ни оружие Геркулеса не спасли их, хоть отцом их был Меламп, неразлучный спутник могучего бога ещё в те дни, когда ходил он по земле. Напрасно похвалялся силой Фар: Эней бросил в него копьё, и острое жало застряло в раскрытых устах.

Пал бы и ты, Кидон, вслед за возлюбленным своим Клитом, чьи щёки едва покрыл первый золотистый пушок. И тебе лежать бы в прахе, повергнутым рукой дарданида, позабыв о страсти к юношам, если бы твои братья, сыны Форка, не встали бы на твою защиту, окружив тебя, все семеро, сплочённой когортой. Все они бросали копья, но те отскочили от щита и шлема Энея или, отклонённые благой Венерой, лишь оцарапали тело героя. Царь сказал тогда верному Ахату:

– Подай мне копья! Как и на полях Илиона, ни одного из них эта рука не метнёт понапрасну!

Сказав так, он бросил первое копьё, и, пробив медь щита, оно сквозь панцирь вошло в грудь Меона. Альканор подбежал к брату, чтобы правой рукой поддержать его в падении, но копьё, не утратив силы удара, пронзило Альканору плечо, и рука его, омертвев, повисла, держась на жилах. Нумитор вырвал копьё из тела брата и направил его в Энея, но не дано ему было поразить героя, и копьё его лишь ранило в бедро могучего Ахата.

Полный юных сил, появился Клавз, воитель из Куреса, издалека метнул острое копьё в Дриопа, и оно вонзилось тому в горло, разом отняв и голос, и саму жизнь – тевкр пал лицом на землю, захлебываясь густой кровью. Сражённые рукой Клавза, пали трое бойцов из Фракии, потомки Борея, которых их отец Идас послал из далёкого Исмара.

С войском аврунков подошёл Алез, и на прекрасных конях прискакал со своим отрядом Мессап, потомок Нептуна. Все стремились оттеснить врага, жаркая битва закипела на пороге Авзонии. Так порой ветры враждуют меж собой в эфире, не желая уступить ни на море, ни в облаках, и долго упорствуют, и сомнителен тогда исход их споров. Так же вплотную бились рати троянцев и латинов – грудь теснила грудь, и нога давила ногу.

В это время с другой стороны поля, там, где весенний поток широко разбросал валуны и сбросил с обрыва стволы деревьев, вёл свой отряд Паллант. Вынужденные оставить коней, непривычные к пешему строю, аркадцы дрогнули под натиском латинов, пустились в бегство, и Паллант вскричал, упрёками и мольбой стремясь вдохнуть в друзей утраченную доблесть:

– Куда вы бежите? Заклинаю вас славным именем Эвандра, блеском его былых деяний и побед, а также надеждой сына сравняться с отцом и самому стяжать бессмертную славу – не ищите спасения в бегстве! Наш путь надлежит нам прорубить мечом! Отчизна зовёт нас навстречу врагу, что идёт на нас густой лавой! Ведь не боги теснят нас, но смертный против смертного, у нас же не меньше и сердец, и рук, и оружия в руках! Морская пучина преграждает вам путь, кончается суша, куда же бежать вам? Или вы помчитесь по волнам на поиски Трои?

И сказав так, Паллант сам врубился в гущу латинов. Первым судьба послала ему навстречу Лага. Только лишь тот нагнулся, чтобы поднять с земли камень, Паллант размахнулся и вонзил ему в спину копьё, попав прямо в позвоночник, и после с силой выдернул застрявшее в кости жало. Гибсон, разъярённый смертью друга, позабыл осторожность и бросился вперёд, надеясь сразить юношу, но Паллант легко принял его на клинок и пронзил ему грудь. Тут же пали Сфений и Анхемол, сын царя Рета, посмевший осквернить ложе мачехи. Полегли в Рутульской пашне Тимбер и Ларид – сыны Давка, близнецы, которых в сладостном заблуждении так часто путали мать с отцом. Паллант отнял ваше сходство: тебе, Тимбер, отцовским мечом он снёс голову, а тебе, Ларид, отсёк правую руку, и та отлетела в сторону, ещё сжимая в предсмертной судороге меч.

Речь вождя распалила аркадцев, стыд и обида жгли их, и, глядя, как сражается их вождь, они бросились на врага. Паллант издалека бросил копьё в Ила, но под удар попал Ретей, убегавший от Тира и Тевтранта, отважных братьев, – он упал с колесницы, и ноги его в последнем содрогании забились о латинскую землю. Будто осенней порой, дождавшись желанных знойных ветров, земледелец поджигает с разных сторон сжатое поле, и пламя, вмиг достигнув середины жнивья, сливается воедино – так же воедино слилась разгоревшаяся доблесть аркадцев, войско их единым строем полетело по полю сражения, спеша на помощь Палланту.

Навстречу им, прикрываясь щитом, бросился Алез, безудержный воин. Он вмиг сразил Ладона, Ферета и Демодока. Стримоний замахнулся на Алеза, но острый меч тут же отсёк занесённую руку. Фоанта он ударил в лицо камнем – и мозг вперемешку с осколками костей брызнул во все стороны.

Долго отец Алеза, устрашённый пророчеством, скрывал сына в глуши лесов, но стоило старому прорицателю смежить бледные очи, Парки наложили свои руки на юношу и обрекли его в жертву сыну Эвандра. Замахнувшись копьём, Паллант взмолился богу реки:

– О Тиберин! Направь руку мою, открой дорогу к сердцу Алеза! На твой священный дуб повешу я его доспехи!

И бог внял просьбе юного героя: прикрывая собой Имаона, несчастный Алез подставил копью аркадца беззащитную грудь и отправился на встречу с отцом.

Но Лавз, могучий воин, не дал италийцам пасть духом после смерти Алеза, и от его руки пал Абант, что бился в самой гуще схватки. Редели ряды и тусков, и аркадцев. Гибли и тевкры, что попусту избежали ахейских копий на полях Илиона. Вплотную сошлись ряды воинов, и силы их, и вожди были равны меж собой. Задние ряды рвались вперёд, и строй теснился так, что невозможно было уже занести руку с мечом. С одной стороны наступал Паллант, с другой напирал Лавз – ровесники, оба прекрасные лицом, и обоим судьба не дала вернуться под отчий кров. Повелитель Олимпа не позволил им вступить в единоборство, но вскоре каждый погиб от руки сильнейшего врага.

Турн, узнав, что Алез пал от руки Палланта, бросился на подмогу Лавзу и, летя на своей колеснице, так кричал соратникам:

– Расступитесь! Я один нападу на Палланта, мне одному обречён несчастный! О, если бы его отец мог видеть нас!

Услышав его слова, рутулы расступились. Паллант в изумлении смотрел, как, послушные надменному приказу, расходятся воины, пропуская вперёд царя. Наконец он увидел Турна во весь его исполинский рост, окинул взглядом поле битвы и выступил вперёд, так ответив тирану:

– Что ж, меня прославит или сорванный с твоего трупа доспех, или прекрасная смерть! Оставь пустые угрозы, ибо мой отец готов к обоим исходам!

Сказав так, Паллант встал посреди поля, готовясь встретить царя рутулов, и кровь застыла в жилах у аркадцев. Турн спрыгнул со своей колесницы, чтобы пешим сразиться с юным принцем, и противники стали сходиться. Рутул приближался, будто лев, что с далёкого утёса завидел готового к схватке быка. Видя, что враг приблизился на бросок копья, Паллант решился напасть первым, ведь при неравных силах счастливый случай иногда выручает того, кто храбр. Замахнувшись, он взмолился к небесам:

– К тебе, Геркулес, взываю я! Тебя заклинаю гостеприимством отца и столом, за которым ты, странник, сидел когда-то, помоги мне совершить подвиг! Пусть Турн узрит перед смертью, как победитель снимает с него доспехи!

Алкид слышал мольбу Палланта, лил слёзы и давился горестным стоном, но Юпитер так утешал сына:

– Каждому положен предел его жизни. Время людской жизни кратко и безвозвратно. Но долг доблести – стяжать славу деяниями. Сколько потомком богов легло под стенами Трои! И не был ли в их числе и Сарпедон, моя собственная кровь? Знай же, что и Турна призывает уже судьба, и близится конец отмеренной ему жизни.

Так сказал Громовержец и отвратил от латинских полей свой божественный взор.

Паллант же со всей силы метнул копьё, и, прорезав себе дорогу в воздухе, оно ударило Турна в плечо, пробив край щита, но лишь задело одетое в броню могучее тело рутула. Турн долго раскачивал в руке свое копьё – дубовый ствол, обитый железом, – и наконец послал его во врага, сказав:

– Погляди же сам, сколь острее заточены наши копья!

Тяжёлый удар пришёлся в середину щита, и, пробив многослойную медь, порвав бычьи кожи, острый наконечник впился в рёбра юноше. Увы, и прочный панцирь не сдержал могучего удара! Паллант силился вынуть копьё из раны, но тщетно – кровь вместе с жизнью уже вытекала из тела, и герой, гремя доспехами, пал на землю и приник к ней окровавленными губами.

Турн же встал над поверженным принцем и вскричал:

– Передайте же, аркадцы, моё слово Эвандру! Я возвращаю ему его сына таким, каким он заслужил его видеть! В утешение отцу я дарую ему и почётный курган, и погребальный обряд. Вот цена, что он уплатил за союз с иноземцами!

С этими словами Турн ступил левой ногой на грудь поверженного врага, чтобы снять с него золотую перевязь, на которой искусной рукой Клона, сына Эврита, были отчеканены данаиды, умерщвлённые ими в первую брачную ночь мужья и залитые кровью чертоги царя Даная. Подняв перевязь над головой, гордый добычей, Турн торжествовал. Так ослепляет людей Фортуна! Мимолетное счастье сверх меры возвышает гордыню, но человеку не дано знать своей судьбы. Ибо скоро придёт час, когда Турн готов будет дать любую цену, лишь бы Паллант был жив, и проклянёт и день поединка, и свою богатую добычу.

С плачем аркадцы подняли тело принца на щит и унесли героя. О радость и горе отца! На этом щите ты вернёшься домой! Единственный день – день, в который столь много пало отважных героев, – унёс тебя! Но и этот короткий свой путь ты успел густо устлать телами врагов!

Не лукавая Молва, но верный нарочный полетел по полю, чтобы искать Энея и сообщить ему страшные вести. Ибо тевкры стояли на краю погибели, и пришёл час герою идти на помощь опрокинутым полкам. Словно жнец, стал прокладывать Эней себе путь сквозь вражеский строй, собирая мечом богатую жатву. Тебя искал он, о Турн, непомерно возгордившийся пролитой кровью! Перед глазами у Энея стоял Паллант, Эвандр, их руки, что он держал в своих, и пиршественные столы, за которыми он сидел вместе с ними.

Четырёх юных бойцов из Сульмона и стольких же юношей с берегов Уфента он взял живыми в плен, чтобы после принести их в жертву на могиле Палланта, залить их кровью погребальные костры и тем умилостивить подземных богов. Он бросил тяжёлое копьё в Мага, но тот увернулся и, когда копьё, дрожа, пролетело над ним, пал на колени, обнял ноги дарданида и взмолился:

– Заклинаю тебя тенью Анхиза и юным Асканием, ради старого моего отца, подари мне жизнь! В высоких моих чертогах есть множество чеканного серебра, без счёта золотых сосудов и слитков сокрыто в подвалах – всё будет твоё! Ведь не здесь ещё решается судьба троянцев, и одна отнятая жизнь не подарит победы в сражении!

Но Эней отвечал ему на это:

– Сбереги же золото и серебро, которыми ты так похваляешься, для своих сыновей, поздно теперь торговаться о выкупе! Турн сам отменил выкупы, отняв жизнь у Палланта! Вот приговор, что выносят тебе и тень Анхиза, и юный Асканий!

И, ухватив левой рукой шлем Мага, Эней запрокинул назад его голову и погрузил в горло клинок.

Издалека завидев Энея, бросился бежать от него Гемонид, жрец Феба и Тривии. Волосы его были обвиты священной повязкой, и горел на солнце пышный доспех. Нагнав жреца, Эней вонзил в него меч и отправил во тьму, а Серест снял с тела сверкающий доспех, чтобы посвятить его Марсу-Градиву.

Ободрённые появлением царя, стали вновь собирать свои полки Кекул, потомок Вулкана, и Умброн, пришедший со склонов Марсовых гор, Эней же продолжал яростно биться. Страшным ударом он отсёк руку Анксуру, пополам расколов щит, который тот держал в ней. До небес возносил когда-то свои похвальбы надменный Анксур и на словах сам себе судил и долгие годы, и почтенные седины – но слова не сделали его сильнее.

Тарквит, могучий сын Фавна и лесной нимфы Дриопы, вышел навстречу Энею, гордый своим пышным доспехом. Он хотел сдержать натиск героя, но вместо этого пал, сражённый его копьём, насквозь пронзившим и щит, и пышный доспех. Тарквит хотел молить о пощаде, но Эней прервал долгую речь – одним ударом снёс голову с плеч и поволок тёплое ещё тело по земле, говоря в сердцах:

– Оставайся же здесь и вселяй ужас в живых! Не предаст земле твой прах добрая твоя мать, и отец не почтит тебя родовой гробницей, быть тебе добычей хищных птиц, волны смоют твоё тело в пучину, и голодные рыбы присосутся к твоим ранам!

Следом Эней погнался за друзьями Турна Антеем и Лукой, за лихим Нумой и за златокудрым Камертом, сыном Волькента, что был царём в Амиклах и богатством слыл первым среди всех царей Авзонии.

Словно древний великан Эгеон, что изрыгал пламя из сотни пастей, заслонялся от молний Громовержца полусотней щитов и сражался полусотней мечей, носился по полю Эней, и клинок его был тёплый от крови.

Завидев колесницу Нифея, он грудью устремился на четвёрку коней, и кони в испуге метнулись в сторону и понесли пустую колесницу к прибрежным волнам, сбросив Нифея на землю. Следом вылетела на Энея другая колесница: парой белоснежных скакунов правил на ней Лигер, и рядом с ним вращал обнажённым мечом его брат Лукаг. Эней, преисполненный гневом, встал перед ними во весь свой огромный рост и замахнулся копьём. Лигер правил коней прямо на него с такими словами:

– Не коней Диомеда видишь ты перед собой, и не колесница Ахилла перед тобой! Не в земле Пергама лежать тебе, но здесь, на латинских полях окончишь ты и войну, и саму свою жизнь!

Далеко разносились вокруг хвастливые речи Лигера, но ни слова не сказал ему троянский герой, вместо ответа метнув приготовленное копьё. Лукаг, наклонившись вперёд и погоняя коней ударами копья, готовился к схватке и выставил вперёд левую ногу. В эту ногу и попало копьё Энея, насквозь пробив щит. Лукаг мёртвым покатился по полю, и благочестивый Эней проводил его такими словами:

– Нет, не медленный бег колесницы предал тебя, Лукаг, и не пустой призрак напугал твоих коней, но ты сам покинул упряжь и прыгнул под колёса!

Сказав так, Эней схватил коней под уздцы, и тогда выпал из колесницы несчастный Лигер и, протянув безоружные руки к герою, взмолился:

– Ради тех, кто родил тебя, могучего воина, сжалься над побеждённым, не губи!

Но Эней прервал долгие просьбы:

– Разве такие речи вёл ты, когда правил своей колесницей? Так умри же, негоже расставаться братьям!

И одним ударом он рассёк Лигеру грудь и выпустил из неё душу рутула.

Так летел по полю боя дарданский царь и всюду справлял страшную тризну, сея смерть, словно бушующий смерч или бурный полноводный поток, а навстречу ему, прорвав кольцо осады, уже шли полки тевкров с юным Асканием во главе.

Юпитер призвал к себе Юнону и сказал ей:

– Что скажешь ты теперь, сестра и супруга? Сбылось ли то, чего ты так желала? Или нет у тевкров ни проворных рук для битв, ни ярости для врага, ни стойкости для несчастий? Или и теперь лишь помощь Венеры спасает их?

Юнона же смиренно отвечала ему:

– О возлюбленный супруг! Зачем тревожишь и без того скорбную мою душу? Твоя гневная речь пугает меня. О, если бы прежней была сила твоей любви ко мне, ты, всемогущий, хоть в одном не отказал бы мне – чтобы невредимым я увела из битвы Турна, спасла бы его ради его отца Давна. Но, видно, суждено ему умереть, заплатив невинной своей кровью за все несчастья тевкров. Пусть он и нашего рода, ведь Пилумн был его прапрадедом, и пусть столь часто он щедрыми дарами отягчал пороги твоих святилищ!

Краток был ответ повелителя Олимпа:

– Если просишь ты для юноши, что обречён скорой гибели, краткой отсрочки и ждёшь на то моего дозволения – что ж, в этом я волен тебе угодить. Пусть Турн спасается бегством, вырви его у настигающей судьбы на время. Но если в просьбе твоей таится надежда на большее, если хочешь ты изменить исход войны – знай, эта надежда напрасна.

Заливаясь слезами, Юнона проговорила:

– О, если бы твоё сердце склонилось к тому, что отвергают твои слова! Если бы ты оставил Турну жизнь! Но нет, безмолвие могилы ждёт его! Или нет? О, если бы страхи мои были напрасны, если бы только ты, всемогущий, изменил свою волю!

И с этими словами Юнона устремилась с небес вниз, к земле. Одевшись тёмной тучей, поднимая бурю в воздухе, она опустилась к троянскому лагерю и к лаврентийским войскам. Там она соткала из тумана бесплотный призрак и придала ему образ Энея, снарядив его и копьём, и золотым щитом, и доспехом. Она дала ему лицо героя, его волосы и поступь и вложила ему в уста голос, пустую речь без смысла. В таком виде витает после смерти дух умершего, такими мечтами морочат спящих лживые сны.

Будто бы ликующий вождь вился перед строем троянцев, звал Турна, дразнил его копьём и звал на бой. Но стоило Турну напасть на него, метнув издалека копьё, призрак повернулся к нему спиной и пустился в бегство. Турн поверил, что и вправду отступает ненавистный враг, и дух его тут же загорелся напрасной надеждой.

– Что же бежишь ты, Эней? Зачем бежишь от невесты перед самой свадьбой? Ведь я уже приготовил для тебя брачное ложе, которого ты так жаждал!

И, потрясая мечом, Турн устремился вслед за призраком, ликуя и не зная, что радость его вот-вот развеет ветер. Впереди он увидел привязанный к прибрежной скале корабль. На том корабле прибыл из Клузия царь Осиний, сходни его были спущены на землю, лестницы брошены в воду, и команда покинула его. Призрак Энея взлетел на корабль, будто ища укрытия, и Турн взбежал за ним вдогонку по высоким сходням, но стоило ему ступить на палубу, как Юнона оборвала причальный канат, и волны отлива унесли пустой челн в море.

Тогда, не ища больше себе укрытия, призрак Энея взмыл в высоту и там смешался с тёмными тучами. Тщетно рыскал Турн по кораблю, ища троянца, тщетно разил налево и направо врагов, что чудились ему повсюду, – ветер уже нёс его далеко в открытом море. И, оглянувшись, царь рутулов поднял руки к небесам, но не для того, чтобы вознести благодарность за чудесное спасение, а для горькой жалобы:

– Значит, такого позора заслужил я, о всемогущий Отец? За что послал ты мне такую кару? Где я? Куда уносит меня и как мне вернуться? Увижу ли вновь стены Лаврента и лагерь рутулов? Что станется с дружинами, что отправились со мной в битву? К своему позору, оставил я друзей на страшную погибель! Вижу я, как в смятении мечутся они по полю боя, и слышу мучительные стоны умирающих! Что делать мне? О, если бы земля разверзлась и бездна поглотила меня! О ветры, к вам с мольбой обращается несчастный Турн, так пожалейте меня и бросьте корабль на острые камни, разбейте о мели там, где не найдут меня ни сородичи, ни позорная слава!

Так в тоске стонал Турн, и душа его металась – то он хотел броситься на меч, чтобы пронзить сердце железом и тем искупить великий позор, то в безумном порыве желал броситься в волны и плыть к далёкому берегу, чтобы там снова пойти под удары троянских копий. Трижды он пытался сделать и то и другое, и трижды из жалости удержала его царственная Юнона, а корабль между тем скользил по волнам и нёс его всё дальше и дальше, к древней столице его отца Давна.

Тогда на смену Турну по воле Юпитера поднялся в бой могучий Мезентий, чтобы внезапно напасть на торжествующих тевкров. Но лишь завидев его, тиррены устремились к нему и плотным кольцом окружили ненавистного царя, направив в него копья. Мезентий возвышался среди них, подобно одинокой скале посреди бушующего моря – волны и ветра обрушивают на неё свою ярость, но скала вовек остаётся неколебима. Сражены жестоким царём, пали Гебр, сын Долихаона, Латаг и Пальм – Латага он ударил в лицо громадным камнем, а Пальму, что пытался спастись бегством, мечом разрезал жилы под коленями. В бессильных корчах беглец рухнул на песок, и его богатый доспех вместе с пышногривым шлемом Мезентий подарил Лавзу, своему сыну.

Он также убил Эванта-фригийца и Миманта, сына Амика, что был другом Париса. В ту же ночь, когда Киссеида в языках пламени родила Париса, от жрицы Феано появился на свет и Мимант. Вместе росли неразлучные друзья, но один пал под Троей, а другой полёг в Лаврентийской земле.

Бывает, свора лающих псов выгоняет свирепого вепря с поросших сосняком склонов Везула или из лаврентийских болот, где долго таился он среди густых камышей. Тогда, попавшись охотникам, он стоит на месте, ощетинившись и злобно рыча, а ловчие, не смея подойти ближе, кричат и издалека бросают в него копья и мечут стрелы. Так же стоял в кольце врагов Мезентий, без страха озираясь вокруг, лишь скрипя зубами, а тиррены не смели обнажить мечи и первыми напасть на него, хоть и кипела в их сердцах справедливая жажда мести.

Но вот Мезентий увидел среди них Акрона, грека, что бежал из древнего Корита, не допев гимна Гименею: среди смятенного войска тот блистал пурпуром гребня на шлеме и расшитым плащом – подарком брошенной невесты. Словно лев, что, голодный, рыскал по полям и вдруг завидел проворную серну или высокие рога оленя, бросается к добыче, подняв гриву и страшно разинув пасть, наваливается на неё и терзает, погружая клыки в тёплую кровь, – так же Мезентий кинулся на Акрона, тот рухнул, и пятки его в предсмертной судороге забились о землю, и поток чёрной крови окрасил обломки копья.

Увидев это, Ород бросился в бегство, но Мезентий счёл недостойным метнуть копьё ему вслед и поразить беззащитную спину, вместо этого он обогнал беглеца и сошёлся с ним лицом к лицу, чтобы не хитростью, а отвагой и мощью одолеть тиррена. Повергнув врага на землю, он наступил ему на грудь и, глубже вгоняя копьё в умирающего, сказал:

– Соратники! Вот лежит Ород, славный воин!

Тогда раздался в ответ победный клич рутулов, но вдруг умирающий поднял голову и сказал:

– Что ж, победитель, недолго тебе торжествовать и недолго ждать возмездия! Та же судьба ждёт тебя, и на той же земле скоро лежать тебе рядом со мной!

Мезентий же в гневе, ухмыляясь, отвечал:

– Умри же сейчас, а обо мне позаботится всемогущий Отец людей и богов!

И с этими словами он вырвал из раны копьё, и тут же железный сон смежил веки Орода, навеки укрыв его вечной тьмой.

Кедик убил Альката, Сакратор – Гидаспа. Парфения и бесстрашного силача Орса сразил Рапон. Эрихет, сын Ликаона, и Клоний пали от руки Мессапа, что оставил коня, чтобы с ними, пешими, сразиться пешим. Валер, славный отпрыск славного рода, поверг в прах ликийца Агиса. Фрония убил Салий, а Салия – искусно владевший копьём Неакл.

То одна, то другая сторона брала верх, и Марс поровну делил потери между сражающимися – воины умирали, но никто не хотел уступить, и ни один не помышлял о бегстве. Боги же с жалостью смотрели на них с высоких небес, и тяжко было им видеть пустой гнев и тщетные страдания смертных. Царственная Юнона и златокудрая Венера молча смотрели на поле боя, по которому меж враждующих толп рыскала Тисифона, бледная фурия, свирепая и безжалостная.

Мезентий был подобен великану Ориону, когда тот пешком пролагал себе путь сквозь морскую пучину, по плечи погрузившись в царство Нерея, или когда нёс вырванные со склонов высоких гор столетние вязы, и голова его пряталась в облаках. Под стать гиганту ростом, одетый в исполинский доспех, полон неистовой злобы, Мезентий шёл по полю боя, потрясая огромным копьём, и Эней, издали завидев его в строю рутулов, вышел ему навстречу, чтобы сразиться с великим воином.

Недвижной громадой остановился Мезентий и без страха ждал, когда герой подойдёт на расстояние полёта копья. Наконец, смерив взглядом пространство, он вскричал:

– Моя правая рука и копьё в ней – да будут моими богами! Что до доспеха, который я сниму с разбойника, я посвящу его тебе, мой сын! Ты, Лавз, будешь живым памятником отцовской победе!

С этими словами он метнул копьё, и оно, просвистев в воздухе, отскочило от щита Энея, а отскочив, вонзилось в живот Антору, что был спутником Геркулеса в его странствиях, но покинул Аргос, примкнул к Эвандру и поселился с ним в Италии. Теперь он пал, приняв за другого смертельную рану, и умирая, глядел в небеса и вспоминал небо родной Греции.

Следом бросил свое копьё благочестивый Эней, и оно, насквозь проткнув тройную медь и бычьи кожи щита, вошло Мезентию в пах. Утратив силу удара, оно лишь ранило тиррена, но кровь пролилась, и, увидев её, Эней радостно выхватил меч и пошёл вперёд, внушая ужас противнику. Тогда слёзы оросили лицо Лавза, и сыновняя любовь исторгла тяжёлый вздох из его груди. Достопамятный отрок! Если только предания старины заслуживают хоть малой веры, негоже мне умолчать о славных твоих деяниях и жестокой твоей смерти!

Шаг за шагом, теряя силы, отступал Мезентий, тяжело таща за собой щит с застрявшим в нем копьём. И когда Эней поднял меч и занёс руку для последнего удара, между ним и родителем, выйдя из рядов прочих воинов, встал Лавз и, приняв удар, сдержал напор смертоносной стали. Мезентий, прикрытый щитом сына, отступил, и вслед за ним ринулись его воины, чтобы издалека метать в Энея копья. Эней поднял свой щит, и гнев охватил его. Так иногда среди погожего летнего дня налетит вдруг чёрная туча и посыплется град – и тогда бегут с полей земледельцы, торопятся прочь пахари, и случайный прохожий спешит укрыться то ли под речным обрывом, то ли под сводом пещеры, чтобы там переждать грозу, дождаться, когда вернётся солнце, и тогда опять взяться за труды. Так и Эней под градом копий ждал, когда иссякнет смертоносный ливень, и, окликнув Лавза, так сказал ему:

– Куда спешишь ты на верную смерть? Безрассудный! Разве по силам тебе бой, на который ты вызываешься, ослеплённый сыновней любовью? Прочь с дороги!

Но Парки уже сплели последнюю нить жизни юноши – Лавз не желал отступить, и гнев Энея обрушился на него. Одним могучим ударом царь тевкров вонзил клинок в его тело, пробив лёгкий щит и разорвав тонкую, расшитую материнскими руками тунику. Струя крови пропитала одежду Лавза, и жизнь сразу покинула его тело, отлетев к манам.

А сын Анхиза, глядя в помертвевшие глаза юноши, на его вмиг побелевшие лицо и уста, протянул к нему руку и тяжело застонал от жалости, ибо вид юноши напомнил его душе о его собственном сыне и любви к нему.

– О бедный мальчик! Чем может благочестия ради Эней наградить твой высокий дух и твой подвиг? Я оставляю тебе доспех, что так радовал тебя при жизни. Твой прах я возвращаю отеческим манам, пусть позаботятся о нём те, кто должен. Одно утешение остаётся тебе в печальной смерти – не от безвестной руки принял ты её, но от руки самого великого Энея!

Так сказав, он грозным голосом подозвал медливших в стороне друзей Лавза и поднял на руки тело юноши, чьи волосы уже слиплись от крови.

А между тем отец павшего промывал свою рану в водах Тибра, прислонившись обессилевшим телом к стволу дерева. Рядом на ветке висел его медный шлем, и покоилось в траве оружие. Мезентий лежал в окружении своей дружины, голова его клонилась вниз, борода разметалась по груди, и, задыхаясь, он то и дело спрашивал о сыне и слал гонцов, чтобы вернуть его. А друзья с громкими стенаниями уже несли Лавза, высоко подняв на щите тело с зиявшей на груди огромной раной. Издали услышав стенания и предчувствуя горе, Мезентий осыпал пеплом седины и воздел руки к небу. Прильнув к бездыханному телу, он стал рыдать:

– О сын мой! Разве так сильна во мне жажда жизни, чтобы я мог подставить тебя под назначенный мне удар и дать тебе погибнуть вместо меня? Или твоя рана спасёт меня и твоя смерть должна подарить жизнь мне, несчастному? Но нет, лишь теперь смерть подступила ко мне, лишь теперь я поистине ранен!

О дитя моё! – бился в рыданиях Мезентий. – Какими только преступлениями не запятнал я имя нашего рода! Ненавидимый всеми, я был изгнан с престола своего отца и дедов, и, если должен был я понести заслуженную кару перед лицом сограждан, пусть бы я сам был наказан любой самой жестокой казнью! Но что это, я до сих пор среди людей и вижу белый свет? Всё ещё я не распрощался с постылой жизнью? Что ж, пора распрощаться!

Сказав так, Мезентий поднялся, встав на больную ногу. Силы его утекали через широкую рану, но он был непреклонен и велел привести своего коня – ведь только верный скакун остался у него, тот, на котором так часто он возвращался из боя с победой.

– Долго, мой Реб, – сказал он печальному коню, – если только есть для смертных долгие сроки, мы пожили. Но теперь ты либо вернёшься с победой, неся голову врага и его окровавленный доспех, и отомстишь вместе со мной за сына, либо падёшь вместе со мной. Ведь твоя гордость, я знаю, не снесёт рабства у тевкров.

Так сказал Мезентий, а после привычно оседлал коня, надел блестевший на солнце шлем с пышным гребнем, взял в руку пучок острых дротиков, пустил Реба вскачь и помчался навстречу троянцам. В сердце его бушевали стыд и скорбь, и разум его помутился. Приблизившись к строю врагов, он громогласно воззвал к Энею, и тот, заслышав его, возликовал:

– О всемогущий родитель богов! О великий Аполлон! Дайте же мне сразиться с нечестивцем!

Вознеся такую молитву, Эней взял копьё и устремился навстречу врагу. Завидев его, Мезентий вскричал:

– Чем хочешь напугать меня ты, кто отнял у отца сына? Лишь этим одним мог ты погубить меня, ибо я не боюсь богов и не боюсь смерти – я пришёл за ней! Так не трать же понапрасну слов и прими эти дары!

И он стал один за другим метать в Энея дротики, по широкому кругу объезжая его на своём скакуне, но все дротики застревали в золотом щите троянца. Трижды слева направо обскакал Мезентий Энея, и трижды тот повернулся вокруг себя, и вместе с ним поворачивался густой лес на его щите. Но вот наконец герой устал медлить и вести неравную схватку: всё обдумав, он бросился вперёд и копьём насквозь пронзил череп боевому коню. Тот взвился на дыбы, забил в воздухе копытами, сбросил седока и наконец сам рухнул на упавшего, придавив его своей грудью.

И латины, и тевкры закричали, и крик их пламенем взметнулся к небесам.

Эней подлетел к поверженному врагу, выхватывая из ножен меч.

– Где же теперь ярость Мезентия? И где теперь его отвага?

Тиррен же в последний раз поднял глаза к небу, в последний раз набрал в грудь воздуха и так сказал, с усилием возвращая тускнеющее сознание:

– О худший из моих врагов, зачем ты пугаешь меня смертью? Не будет нечестья в том, чтобы лишить меня жизни, ведь за этим я и шёл в бой. Да и бедный мой Лавз не искал мира с тобой. Лишь об одном молю тебя. Если есть в твоей душе снисхождение к побеждённым, дозволь предать мой прах земле. Ибо я знаю, как ненавистен я своему народу. Смири же их ярость и позволь упокоиться в одной могиле с сыном.

Так сказал Мезентий и сам подставил обнажённое горло под удар.

Кровь хлынула на доспех и стремительным потоком унесла освободившуюся душу.

Аврора покинула ложе Океана и воссияла над землёй, а благочестивый Эней был удручён тяжёлой заботой: предать павших земле и принести жертвы богам. Он насыпал посреди поля высокий холм и во славу бога войны увенчал его стволом огромного дуба. Ствол, очищенный от ветвей, он одел снятым с Мезентия доспехом и его оружием: повесил шлем в каплях кровавой росы, потом тяжёлый, в дюжине мест пробитый панцирь, обломки копий, медный щит и меч в ножнах из слоновой кости.

Так восславив Марса, Эней обратился к дружине, что ликовала, стоя с ним рядом:

– Великое дело совершили мы, друзья, и величайшие дела ещё ждут нас впереди, но нет места страху в наших сердцах! Ныне Мезентий, гордый царь, уже принёс нам свою дань. Вот руки, что сорвали доспехи с тирана, и это первые плоды войны – первые, но не последние. Нам предстоит поход на стены Лаврента и на царя латинян – готовьтесь к новым битвам и вострите мечи, чтобы, когда будет на то воля богов, поднять знамёна и покинуть лагерь. И пусть праздные мысли и напрасный страх не заставят вас медлить.

Но прежде, – продолжал Эней, – мы предадим земле наших павших. Они ждут погребения, ибо только так мы можем почтить тех, кто ушёл к Ахеронту. Принесём же последние дары нашим храбрым соратникам – тем, кто своей кровью добывал для нас новую родину. Палланта же, кто отвагой был равен храбрейшим из нас, мы отправим в город его печального отца. Увы, в чёрный день унесла его от нас беспощадная смерть!

И Эней в слезах направился к чертогам, где лежал Паллант. Там бездыханное тело охранял старец Акет, который был когда-то оруженосцем Эвандра, а после воспитателем юноши – в недобрый час царь аркадцев отправил его на войну вместе с любимым питомцем. Вокруг теснились слуги, в чертоге сошлись тевкры и троянские женщины, в знак скорби распустившие косы. Лишь только Эней вошёл под высокие своды, они стали бить руками в грудь. До звёзд поднялись печальные стенания, и, эхом вторя горестным воплям, загудели высокие своды. Эней, увидев бледный лик Палланта и глубокую рану от авзонийского копья на его груди, промолвил:

– Бедный отрок! Увы, Фортуна, что была так благосклонна ко мне, не дала тебе стоять у моего престола и бок о бок со мной победителем вернуться под отчий кров! Нет, не то в час прощальных объятий обещал я отцу твоему Эвандру, когда он благословил меня искать нового царства для наших народов. Тревога снедала его, ибо он знал, что с храбрыми мужами и суровыми воинами предстоит нам сражаться. Верно, и теперь он тешится напрасной надеждой, приносит обеты небесным богам и отягчает их алтари богатыми дарами. Но мы уже провожаем к отцу бездыханного сына, воздавая почести тому, над кем небесные боги не властны более! Горько же будет Эвандру увидеть похоронную тризну! Такую ли встречу готовил он? Где триумф, где возвращение с победой, которые я обещал ему? Но раны Палланта не опозорят твоих седин, о безутешный отец, и стыд за сына не вынудит тебя самому искать смерти. Увы! Какого мужа потеряла ты, Авзония, и какой опоры лишился ты, мой Асканий!

Так Эней оплакал юношу, а после велел выносить тело. Тысячу лучших воинов отобрал он из всего войска, чтобы они с почётом проводили прах Палланта к отцу и разделили с Эвандром его горе – ибо хоть это малое утешение до́лжно было принести безутешному отцу.

Из ветвей дуба и вечнозелёного вереска сплели тевкры погребальные носилки и поверх зелёной листвы уложили тело отважного юноши, что сам был подобен сорванному девичьей рукой цветку – нежной лесной фиалке или гиацинту, что, увядая, хранит ещё яркие краски, но мать-земля уж не питает его более своими соками.

Исполненный скорби, Эней принёс плащ и платок – те, что когда-то расшила для него, вплетая тонкую золотую нить в пурпурную ткань, счастливая, влюблённая Дидона. Тяжёлым плащом он окутал тело Палланта и лёгким платком укрыл его обречённые погребальному костру кудри. К этим последним дарам он прибавил трофеи Лаврентийской битвы, и послы, нагруженные добычей и захваченным у врагов оружием, длинной вереницей тронулись в путь.

С ними шли взятые в бою кони и пленные со связанными за спиной руками – обречённые в жертву загробным теням, они должны были своей кровью залить пламя погребального костра. Вожди отрядов несли шесты, на которых висели доспехи побеждённых врагов и были прибиты таблички с их именами. За ними влачился убитый горем старец Акет. Он то припадал к земле, то бил себя в грудь, то ногтями царапал себе лицо. Следом катились обагрённые кровью рутулов колесницы, и за ними вышагивал боевой скакун Палланта Этон, низко склонив голову и роняя крупные слёзы. Далее несли шлем и копьё героя – лишь их, ибо остальным оружием завладел Турн. Отряды аркадцев, тусков и тевкров с опущенными к земле копьями замыкали шествие.

Долгой вереницей прошла похоронная процессия, и Эней, тяжело вздохнув, сказал:

– Суровый рок войны зовёт меня к новым слезам и новым потерям. Привет тебе, мой отважный Паллант, и прощай навеки!

И в молчании он направил свой шаг к высоким стенам лагеря, где ждали его соратники.

Там, в лагере, уже ждали Энея послы латинян. В руках они держали перевитые шерстью ветви оливы. Они молили позволить им забрать с поля боя тела погибших, чтобы предать их земле и насыпать над ними курган. Можно ли сражаться с мёртвыми, с теми, кто уже побеждён и лишён белого света? Пусть царь ради былой дружбы пощадит того, кого он когда-то назвал своим тестем.

Добрый Эней не отверг законной просьбы послов, дал им всё, о чём они просили, и сказал так:

– Какой злой судьбой были вы, латиняне, ввергнуты в эту войну? Почему вы бежите союза с нами? Вы просите мира для тех, кто был погублен жребием Марса на поле боя, но я охотно дал бы мир и живым. Я не пришёл бы в эти земли, если бы самим роком не суждено было мне здесь найти новое царство. Я не веду войну с вашим народом, но ваш царь нарушил законы гостеприимства, вверив себя и вас оружию Турна. Турну же было бы справедливее одному выйти на бой. Если хочет он своей рукой окончить войну и изгнать тевкров – пусть сразится со мной один на один, чтобы из нас двоих остался в живых тот, кому сохранят жизнь боги или сила его руки. Что ж, поспешите домой, чтобы предать огню несчастных своих сограждан.

Так сказал Эней, и послы замерли в изумлении, молча переглядываясь. Наконец взял слово старик Дранкей, что всегда был противником юного Турна:

– О троянский герой! Высоко вознесла тебя молва, но ещё более ты вознесён ратными подвигами! Как мне прославить тебя? Чему прежде дивиться: твоей справедливости или твоим подвигам? Твоё слово мы с благодарностью отнесём в родную столицу, и, если Фортуна будет благосклонна к нам, мы снова примирим тебя с Латином. Пусть рутул ищет других союзников, нам же будет в радость вместе с тобой возводить стены, обещанные тебе судьбой, и на своих плечах подносить тебе камни для новой Трои!

Так сказал он, и другие послы радостным криком одобрили его слова.

В дважды по шесть дней был установлен срок перемирия, и тевкры вместе с латинами без страха бродили по лесам. Под двуострыми секирами звенел ясень, падали высокие сосны, стонали дубы, клёны, вязы и смолистые кедры – на скрипучих телегах свозили воины брёвна для погребальных костров.

А тем временем Молва, провозвестница горя, уже летела к дому Эвандра, к стенам города, откуда ещё недавно она на весь Лаций возвещала славу побед Палланта. Аркадцы спешили к воротам. У каждого в руках, согласно обычаю, был погребальный факел. Бесконечный ряд огней пылал на дороге, ведущей в город, и такой же бесконечный ряд из мрака шёл ему навстречу, озаряя широкие поля. Скорбные ряды фригийцев соединились с вышедшими навстречу аркадцами, и, едва они вошли в ворота, матери огласили город скорбными криками. Никакая сила не могла удержать Эвандра. Он вышел в середину, и, когда носилки с телом опустили на землю, он, стеная и плача, приник к телу сына. Из горла его, сжатого горем, вырвался крик:

– Нет, не это обещал ты отцу, Паллант! Разве не обещал ты, что будешь осторожен, вверяя свою судьбу Марсу? О, как сильно влечёт отважных юношей к славе! Как сладостны первые брани! Вот он, горестный урок войны! Вот награда твоя, вот мои обеты и мои молитвы, которым не внял ни один из богов! О дорогая моя супруга, счастлива ты, что умерла, не дожив до этого горя. И вот я, что победил судьбу долголетием, несчастный отец, переживший сына! О, если бы я сам пошёл вместе с войском тевкров, чтобы в меня вонзились копья рутулов, и меня, а не Палланта принесли бездыханным домой!

Нет, – продолжал безутешный отец, – я не виню вас, тевкры, и не раскаиваюсь в том, что заключил союз с вами. Видно, рок судил этот удел моей старости. И если Паллант был обречён ранней смерти, то лишь одно утешает меня – что пал он, сразив тысячи вольсков, пролагая вам дорогу в Лаций.

О Паллант! – рыдал царь аркадцев. – Я упокою твой прах с тем же почётом, с каким тебя проводил благочестивый Эней, вожди фригийцев и тирренов и их воины! Вот несут доспехи убитых тобою врагов. Был бы тут и твой доспех, Турн, если бы Паллант был равен тебе силой и годами!

Но, – сказал наконец Эвандр, – не след мне удерживать троянцев. Вам подобает вернуться к сражениям. Ступайте же к своему царю и передайте ему мои слова. Скажите ему, что если после смерти Палланта я ещё влачу свою постылую жизнь, то лишь потому, что верю в силу его руки. Его меч в долгу перед отцом и перед сыном. Лишь этой платы я жду от судьбы и от него. Я не ищу радостей жизни, но, сходя в царство теней, я желаю отнести сыну известие о победе Энея!

Меж тем над землёй поднялась Аврора, явила несчастным смертным благостный свет, а с ним принесла заботы и труды. На морском побережье Эней и Тархон разложили костры, и к ним, согласно древнему обычаю, каждый принёс тела павших родных. Запылало чёрное пламя, и дым костров непроглядной пеленой застил светила. Трижды обошли вкруг погребальных костров бойцы с оружием в руках, и конные воины трижды проскакали вкруг них. Слёзы орошали доспехи и землю, крики горя и зовы медных труб поднялись до небес.

Летели в огонь доспехи, снятые с латинян, их пышные шлемы, богато украшенные мечи, конские сбруи и части колесниц. Туда же, в огонь, бросали воины несчастливые копья погибших товарищей и щиты, что не смогли защитить их в бою. Без счёта было зарезано быков и других приношений смерти, кровью жертвенных свиней и овец, собранных с окрестных пастбищ, кропили угли костров. Весь день тевкры и тиррены смотрели, как по всему побережью сгорают на кострах их товарищи, и не отошли от костров, покуда влажная ночь не украсила небосвод звёздами.

Не меньше костров пылало и с другой стороны, у несчастных латинян. Многих убитых зарыли тут же, на поле, где они пали. Тела других, собрав по всей равнине, везли в ближние земли, чтобы вернуть в родные города и села. Прочих же без почестей, не считая, сожгли беспорядочной грудой там же, где они лежали, и просторное поле повсюду озарилось пламенем костров. Когда же третья заря прогнала с небосвода холодный сумрак, авзониды собрали в золе безвестные кости и засыпали их ещё тёплой землёй.

Богатая столица Латина полнилась горем, и вопли великой скорби были здесь громче, чем где-либо. Несчастные матери и молодые жёны, безутешные сёстры и лишённые отцов дети – все проклинали войну и злосчастную свадьбу Турна. Все желали, чтобы тот, кто ищет власти над страной и великой чести для себя, сам решил свою судьбу поединком. То же повторял и гневный Дранкей – что лишь Турна вызывает на бой Эней, его одного. Но немало было голосов и за Турна – великое имя царицы было ему защитой, а ещё прежние заслуги и громкая слава былых подвигов.

И вот среди тревог и смятения вернулись послы, отправленные латинянами в Аргос, к великому царю Диомеду. Ничего не добившись ни уговорами, ни богатыми дарами, они принесли печальный ответ: пусть в других краях латиняне ищут себе помощи или пусть просят у тевкров мира. Горе охватило царя Латина, и увидел он, что высшая воля привела Энея в его земли – гнев богов и свежие холмы над павшими говорили об этом.

Тогда Латин созвал к себе во дворец лучших мужей страны, чтобы держать с ними совет, и народ, заполнив широкие улицы, толпой хлынул в высокие царские палаты. Сам царь, старше всех годами и выше всех властью, сидел посреди других, поникнув мрачной головой. Прежде всего он велел вернувшимся от этолийцев легатам рассказать по порядку о своём посольстве и о том, что отвечал им Диомед. И когда воцарилось молчание, Венул, повинуясь царскому слову, начал свой рассказ.

– Сограждане! Мы были в лагере аргосцев и видели царя Диомеда. Измерив долгий путь и одолев все тяготы странствия, мы жали руку, что повергла в прах Илион. У подножия Гаргана на нивах Япига царь возводил город, названный им Аргирипой в память о древней столице греков. Нас ввели к царю, мы поднесли дары, и, когда нам было позволено говорить, мы рассказали, кто мы такие и откуда, с кем ведём войну и какая нужда привела нас к нему.

Выслушав нас, – продолжал Венул, – Диомед тихо сказал нам: «О счастливый народ древнего царства Сатурна! Что за судьба, авзонийцы, не даёт вам жить безмятежно, тревожит ваш покой и зовёт к войне с неведомым вам врагом? Знайте, что всех, кто осквернил оружием поля Илиона, ждали несказанные казни. Что говорить о тех, кто погиб под стенами Трои и был поглощён водами Симоента! По всей земле рок преследовал нас, тех, кто выжил и кого пожалел бы сам Приам. Знает о том злая звезда Минервы, погубившая флот Аякса, знают жестокий мыс Кафарей и утёсы Эвбеи, о которые разбилось столько кораблей. Куда только не занесла судьба греков, желавших вернуться домой! Менелай, сын Атрида, ест горький хлеб изгнания далеко на востоке, за столбами Протея. Скиталец Улисс видел пещеры этнейских циклопов. Сам Агамемнон, властитель Микен и могучий предводитель ахейцев, пал у родного порога от руки нечестивой жены – победителя Азии погубило коварство прелюбодея Эгисфа. Убит Неоптолем, разорены пенаты Идоменея, локры изгнаны в Ливию, разрушено царство Пирра. Мне самому боги не дали возвратиться в прекрасный Каледон, увидеть домашний алтарь и обнять жену. Доныне мучают меня страшные видения. Я потерял всех друзей – страшная казнь досталась им, ибо они были обращены в птиц и теперь оглашают своими воплями прибрежные скалы. Но чего мог ждать я, безумец, который поднял копьё на Венеру и осквернил благое тело небожительницы кровавой раной! Нет, не зовите меня к сражениям. Теперь, когда сожжён Пергам, я не веду войн с тевкрами и без радости вспоминаю прежние битвы. Дары, что вы принесли из отчего края, отдайте Энею. Я стоял против него в битвах, не раз преломил с ним острые копья и знаю, как грозен он, когда поднимает щит или вихрем вращает пику. Если бы земля Иды породила ещё двух подобных мужей, не мы осаждали бы Илион, но дарданцы пошли бы войной на стены Аргоса, и грекам пришлось бы оплакать свою судьбу. И если десять лет мы медлили под стенами Трои, то лишь потому, что нас сдерживала сила Гектора и Энея. Они были равны отвагой и силой, но Эней – выше благочестием. Так вот мой совет: лучше вам узнать пожатие руки Энея, чем силу его оружия».

И, заканчивая рассказ, Венул сказал:

– Таков был, о славный царь, ответ Диомеда. Ты слышал его суждение о великой и грозной войне, что стоит у нашего порога.

Лишь только посол окончил свою речь, ропот прошёл по рядам авзонийцев. Так в месте, где каменистый порог преграждает путь быстрой реке, рокочут стеснённые струи, и шуму волн вторит обрывистый берег. Но вот смолкли уста, утихло волнение, и царь, воззвав к богам со своего высокого престола, сказал:

– Хотел бы я, чтобы не теперь, но прежде совещались мы о столь важном деле! Не в страшный час, когда враг уже стоит под нашими стенами, а раньше собрать бы нам совет. Сограждане! Мы ведём безрассудную битву против потомков богов, они неутомимы в сражениях, и никакие невзгоды не остановят их. Нам не победить их, и они не сложат оружия. Вы хотели призвать на войну этолийцев, но нам не на кого более надеяться. Лишь на себя остаётся нам надежда, но вы сами видите, сколь она ничтожна – перед вами руины вместо ратных подвигов.

Я никого не виню, – говорил Латин. – Вы все проявили всю доблесть, на какую были способны, и царство наше напрягло все силы в борьбе. Но теперь, после долгих сомнений, вот к чему склоняется мой разум. Так слушайте же. На берегах этрусской реки лежит моё родовое владение, что тянется далеко на запад до сиканских пределов. Там рутулы с аврунками пашут каменистую землю и пасут стада на склонах суровых холмов. Уступим же тевкрам весь этот край до горного хребта, одетого сосновым лесом. Призовём их в наше царство и в залог будущей дружбы заключим справедливый договор.

Пусть, – продолжал царь, – если хотят, обоснуются здесь и построят свой город. Если же они пожелают отплыть к другим берегам и искать дружбы иных племён, мы построим для них столько кораблей, сколько им будет нужно. Дважды десять кораблей оденем мы для них италийским дубом, и больше, если нужно, – брёвна готовы и уже сложены у берега. Пусть лишь укажут вид и размеры кораблей – мы дадим и работников, и медь, и оснастку.

Теперь же, – сказал Латин, завершая свою речь, – чтобы передать наши слова и заключить союз, отправим к тевкрам сто послов из числа знатных латинских родов и самых искусных витий. Пусть они держат в руках мирные ветви оливы, пусть несут дары, золото и слоновую кость, и знаки царского достоинства – трабею и царское кресло. Решайте же скорее, ибо спасение отчизны в ваших руках!

Вслед за царём поднялся Дранкей, давно враждовавший с Турном, ибо его мучила тайная зависть к славе рутула – рождённый от знатной матери и безвестного отца, сам он не был пылок в сражениях, но был богат и искусно говорил, мог дать дельный совет, а мог разжечь в народе мятеж. Поднявшись, он повёл такую исполненную гнева речь:

– То, что ты говоришь, о царь, ясно для всех, и никто не мог бы сказать лучше тебя! Все в душе понимают, что нужно для счастья народа, но боятся сказать, ведь среди нас есть тот, кто не даёт говорить свободно, кто спесив, кичлив и жесток! Тот, по чьей вине – я скажу всё, хоть бы он угрожал мне смертью, – из-за чьей несчастливой звезды полегло столько прекрасных мужей и город наш погружён в скорбь. Сам же он бегством спасается с поля боя и устрашает оружием небеса!

О наилучший царь! – продолжал Дранкей. – К дарам и словам, которые ты хочешь отправить дарданцам, прибавь лишь одно слово, и пусть никакая сила не сломит твоей воли. Вели же передать Энею, что ему, благородному зятю, в знак заключения вечного мира ты отдаёшь руку своей дочери.

Но если, – говорил он, – сердце и разум нам сковал страх перед Турном, будем умолять его! Будем слёзно просить о милости – чтобы он уступил нам, признал власть царя и порадел о благе отчизны! Чего ради ты бросаешь в бой на верную гибель стольких латинян, Турн? Ты причина всех бедствий Лация! Нет спасения в войне – не у Энея, а у тебя мы требуем мира! Так уступи же единственный и верный его залог! Ты почитаешь меня своим врагом, я знаю это и признаюсь – и вот я первым прихожу к тебе с мольбой о пощаде. Сжалься над сородичами, усмири свой гордый дух и уйди, признав поражение! Довольно мы видели похорон, достаточно разорили сёл и полей.

Если же, – сказал наконец Дранкей, – влечёт тебя слава, и ты чувствуешь в себе великую силу, и всё так же желанны тебе и невеста, и царство – будь смелее, выйди сам навстречу Энею и вступи с ним в поединок один на один! Или для того, чтобы тебе досталась невеста, весь наш несчастный народ должен лечь костьми, неоплаканным и непогребённым? Если есть в тебе сила и доблесть предков, выйди в поле и прямо взгляни в глаза тому, кто вызывает тебя на бой!

Эти упрёки разожгли неистовую ярость в груди Турна, и, тяжело застонав, он сказал:

– Любишь ты, Дранкей, трепать языком в час, когда война требует работы рук! Ты первым спешишь всегда в собрание старейшин, любишь наполнить курию словами – они летают без вреда, покуда высокие стены отделяют тебя от врага и покуда крепостные рвы не заполнены кровью! Что ж, бряцай речами, ведь они так тебе привычны, обвиняй Турна в трусости, ведь сам ты истребил полчища тевкров, и по всей равнине видим мы водружённые тобою трофеи!

Между тем, – говорил Турн, – нетрудно узнать, на что способна твоя доблесть, и не придётся далеко ходить, чтобы найти врага. Он отовсюду подступает к стенам, идём же навстречу! Ты медлишь? Или Марс благоволит лишь твоему болтливому языку и резвым ногам?

Я побеждён, говоришь ты? Но кто назовёт побеждённым того, кто наполнил берега Тибра кровью троянских бойцов? Кто погубил дом Эвандра, истребив его корень, и совлёк доспехи с полчищ аркадцев? Пусть скажут, что я побеждён, Битий, Пандар и тысячи других, кого я отправил в Тартар в тот день, когда был заперт в неприятельских стенах, отделён вражеским валом от вас всех!

Нет спасения в войне, говоришь ты. Безумец! Прибереги эти речи для вождя дарданцев! Продолжай смущать сердца страхом, восхваляя мощь дважды побеждённого племени и втаптывая в грязь оружие латинян! Пусть дрожат перед фригийской силой вожди мирмидонцев, пусть трепещут Диомед и Ахилл, пусть текут вспять от Адриатики воды Авфида! Хитроумный злодей притворяется, будто я угрожаю ему местью, и к своей клевете прибавляет страх. Не бойся! Я не замараю рук твоей ничтожной душонкой, пусть она остаётся с тобой.

Теперь, о отец, – продолжал Турн, – я вернусь к тебе и твоим словам. Если ты потерял все надежды на наше оружие, если мы в одиночестве, если враг, единожды ударив, сломил все наши силы, а Фортуна навсегда отвернулась от нас – что ж, будем униженно просить о мире, простирая к врагу бессильные руки. Ах, если бы осталась в нас хоть часть былой доблести! Среди всех страданий тот для меня счастливее и тот выше духом, кто, чтобы не видеть позора, такому исходу предпочтёт смерть, падёт замертво и, умирая, будет грызть землю.

Но ведь у нас есть ещё силы, – говорил рутул, – и немало воинов целы, а в Италийской земле есть ещё города и народы, которые готовы прийти нам на помощь. Ведь слава троянцев также куплена обильной кровью, и столько же погребальных костров, как и у нас, горело у них – буря войны одинаково скосила обе рати. Так зачем же мы с позором бежим от собственного порога? Почему слабеем от страха ещё до того, как пропели трубы? Труд времени меняет многое, один день часто меняет всё к лучшему, и нрав Фортуны переменчив – она смеётся над одними и возвращается к другим, чтобы помочь им. Пусть не пришлёт нам войска этолийский царь из своей новой столицы – но с нами и Мессап, и счастливый Толумний, и вожди многих других народов. Великая слава ждёт лучших бойцов Лация и воителей с Лаврентийских пашен. Есть среди нас и Камилла из славного племени вольсков – она ведёт с собой конные рати и блистающие медью войска.

Если же меня одного, – сказал наконец Турн, – вызывают на бой тевкры, если общему благу помехой один Турн и если так угодно вам – что ж! Богиня Победы не так сильно ненавидит эти руки, чтобы мне во имя великой надежды не решиться на всё ради неё! Я смело пойду на врага, пусть он будет новым Ахиллом и пусть носит доспехи, сработанные самим Вулканом! Свою победу я посвящу вам, друзья, и своему тестю Латину, ибо никому из предков я не уступлю доблестью! Лишь меня вызывает Эней, говоришь ты. Но это я его вызываю! Лишь бы никто не тронул Дранкея! Так не разделит же он ни опасностей боя, ни славы победы!

Так они препирались между собой, а Эней тем временем привёл в движение свой лагерь. С великим шумом через весь город, наполнив его смятением, пронёсся к царскому дворцу вестник – сомкнутым строем ряды дарданцев уже движутся берегом Тибра, и вслед за ними по всей равнине уже растянулись рати тирренов. Народ взволновался, встрепенулись сердца, закипел гнев, и руки потянулись к оружию. Юноши требовали дать им мечи, а скорбные отцы рыдали и тихо роптали. Всюду росли и поднимались до неба крики. Так в глубокой роще гомонят перелётные птицы, так кричат на песчаных берегах Падузы лебеди, и их хриплые вопли перебивают говорливый речной поток.

Тогда, улучив мгновение, Турн вскричал:

– Сограждане! Что ж! Продолжайте сидеть и советоваться! Прославляйте мир, пока враг занимает город!

И не сказав больше ни слова, Турн вскочил и вышел из дворца.

– Ты, Волуз, прикажи строиться отрядам вольсков, а потом принимай командование войском рутулов. Ты, Мессап, и ты, Кор, вместе с братом выводите в поле конницу. Пусть одни занимают башни и стерегут подступы к стенам, остальные – за мной!

Удручённый новой бедой, опечаленный Латин покинул собрание. Вновь пришлось ему отложить свои мысли о мире, и вновь он винил себя в том, что по доброй воле не принял в городе Энея и не назвал его своим зятем.

А граждане со всего Лаврента стали стекаться к стенам – одни копали перед воротами ров, другие несли камни и колья. И вот, возвещая начало кровавой битвы, хрипло пропела труба. Матери и дети, призванные крайней нуждой, встали на стены.

А царица Амата в окружении матрон поднималась к храму Паллады, неся богатые дары. С ней шла, потупив взор в землю, дева Лавиния, причина великих бедствий. Вот они вошли в храм и наполнили его дымом благовонного ладана. Скорбные голоса вознеслись к высоким сводам:

– О дева Тритония, бронемощная владычица сражений! Сокруши своей рукой копьё врага! Пусть у высоких городских ворот падёт фригийский разбойник!

Неистовый Турн поспешно снаряжался в битву – надел чешуйчатый панцирь, что горел красной медью, застегнул на ногах золотые поножи, привязал к поясу меч, и так, с непокрытой головой, сбежал он вниз с крепости. Весь сияя золотом, он кипел бурной радостью и в мечтах уже сокрушал врагов. Так на волю из стойла выбегает застоявшийся конь. Порвав привязь, он стремглав мчится по открытому полю – то он стремится к стадам кобылиц, то к тучным пастбищам, то к знакомой реке, где он привык купаться, и ржёт, и весело резвится, кипя избытком силы, и летит, высоко вскинув голову, и вольно развевается по ветру густая грива на высокой шее.

А навстречу Турну уже вела конные отряды вольсков дева Камилла. Возле самых ворот царица спешилась, и вслед за ней немедля легко соскользнула на землю вся её дружина.

– О Турн! – сказала царица. – Если храбрости подобает уверенность в своих силах, то я берусь встретить турмы Энея и сразиться с тирренской конницей. Дозволь мне первой испытать опасности боя. Ты же храни городские стены и останься у них с пехотой.

Дивясь на грозную деву, рутул отвечал так:

– Как, какими словами или делами благодарить мне тебя, о дева, краса Италии? Что ж, если бесстрашная твоя душа выше всех опасностей, то так и быть, разделим ратный труд! Молва и разведчики донесли мне верные вести: коварный Эней выслал вперёд по равнине отряды лёгкой конницы, а сам тайно, горными тропами пробирается через пустынные кручи, перевалил хребет и уже приближается к Лавренту. Там, на лесных тропах, я встану в засаде, заняв и вход, и выход в узком извилистом ущелье. А ты тем временем сомкни знамёна и встречай тирренскую конницу. С тобой будут Мессап, тибуртинские отряды и полки латинян. Принимай же командование войском!

Подобными речами Турн вдохновил на битву Мессапа и других союзных вождей, а сам устремился навстречу врагу – туда, где резкий поворот горного ущелья словно был создан для засады. Тёмные склоны теснины там заросли густым лесом, и в глубине зловещей лощины лишь узкая тропка вилась между крутых скал, а прямо над тропой на высокой вершине расположилась полянка – безопасный приют и наблюдательный пункт. Там, в укрытии за скалами, можно затаиться, чтобы напасть на врага слева или справа, либо, встав на хребте, скидывать вниз тяжёлые камни. Турн поспешил знакомой дорогой, чтобы занять поляну и укрыться в вероломном лесу.

А тем временем Диана призвала в свой небесный чертог проворную Опиду, нимфу и подругу из своей священной свиты, и так сказала ей:

– Ныне готовится к бою Камилла – дева, что среди прочих всех для меня дороже. Она носит лук, мой подарок, но, увы, не знает, что в этой кровавой битве он не поможет ей. Давно уже любовь к Камилле живёт в моём сердце. С тех самых пор, как граждане Приверна, озлобившись на Метаба, его произвол и надменную гордость, свергли его с престола. Покидая древний город, посреди жестокого боя, он взял с собой в изгнание малютку дочку, с рождения посвящённую мне. Прижимая к груди дитя, он шёл в далёкие горы, в лесные дебри, а вокруг рыскали вольски, грозя Метабу смертью.

И вот, – рассказывала дочь Латоны, – дорогу ему преградил бурный поток. Разлившись после обильных дождей, едва не выходя из берегов, пенился Амазен. Метаб хотел переплыть реку, но медлил, скованный любовью к младенцу и опасаясь за бесценную ношу. Он долго думал и наконец решился. Могучий воин, он всегда носил с собой громадную пику, чьё древко было сделано из обожжённого ствола молодого дуба. И вот, спеленав дочь мягкой корой, он ловко привязал её к середине копья и, подняв его в мощной руке, взмолился к небесам: «О всеблагая дочь Латоны, владычица рощ! Тебе посвящаю я это дитя! Ныне, убегая от смерти, она впервые коснулась твоего оружия. Прими же, о богиня, ту, которую я вверяю неверным ветрам!» И, размахнувшись с плеча, Метаб бросил копьё, и оно полетело над бурным потоком, свистя и унося с собой малютку Камиллу. Следом и сам Метаб, которого уже теснила толпа врагов, кинулся в воду и вскоре, торжествуя, вырвал из прибрежной травы копьё и вновь взял в руки ту, что уже была подарена мне.

И Диана рассказывала дальше:

– Люди не пускали его в свои дома, и города не открывали перед ним своих ворот. Да он и сам не стремился к людям – одичалый, но свирепый, как прежде, он одиноким пастухом жил среди пустынных гор. В глуши мрачных лесных урочищ, среди зарослей колючих кустов он взращивал дочь молоком дикой кобылицы, сам выдаивая её сосцы над нежными губами младенца. Когда же девочка впервые ступила маленькой ножкой на землю, он тотчас дал ей в руки наточенный дротик, дал колчан со стрелами и повесил на плечо маленький лук. Она не носила длинного платья и не убирала кудри в золочёную сетку – шкура тигрицы ниспадала с её плеч. С детства она метала копьё и умела раскрутить над головой пращу, чтобы сбить на землю то стримонского журавля, то белого лебедя.

В тирренских землях, – продолжала Диана, – она была бы желанной невесткой, могла бы стать матерью, но преданная одной лишь мне, она любит только оружие и блюдёт девственную чистоту. О, как хотела бы я, чтобы моя Камилла не шла походом на тевкров! Милая, она была бы мне лучшей подругой.

И всё же, – сказала дочь Латоны, – жестокий рок влечёт её за собой. Так спустись же с неба, нимфа, и поспеши в Латинский край – туда, где, осенённая зловещими знамениями, уже завязалась битва. Возьми мой лук и стрелу из моего колчана. Того, кто посмеет осквернить раной священное тело девы, будь он тевкр или тиррен, я покараю неизбежной смертью. А тело Камиллы, прежде чем враг успеет совлечь с несчастной доспехи, я укрою облаком и унесу к отчему кургану.

Так сказала Диана, и, одевшись в чёрную тучу, Опида устремилась по лёгкому воздуху к земле.

А троянцы уже подходили к стенам Лаврента. Турма за турмой шло конное войско, и следом вели свои отряды вожди этрусков. Неслись звонконогие кони, ржали и вставали на дыбы, закусывая удила. Лес копий вырос над полем, и вся равнина пылала сверкающей медью. Но и от городских стен навстречу врагу двинулось войско латинян, вели его Кор с братом, Мессап и Камилла со своими всадниками. Воины держали наготове дротики и раскачивали лёгкие копья. Все слышнее был топот пехоты, и всё громче становилось лошадиное ржание.

Вот два войска сошлись на расстояние полёта копья, встали друг против друга – и вдруг кинулись вперёд с громкими криками, бешено погнали коней, и от брошенных копий затмился свет дня.

Тиррен и лихой Аконтей первыми сцепились копьями в тесном единоборстве, и кони их, наскочив друг на друга грудью, рухнули. Отброшен страшным ударом, Аконтей покатился прочь, будто пущенная баллистой глыба или сверкнувшая в небе молния, и жизнь его развеял по полю ветер.

Тогда ряды италийцев смешались, и, закинув щиты за спины, они погнали коней вспять, к стенам города. Тевкры понеслись им вслед под началом храброго Азила. Лишь у самых городских ворот италийцы опомнились, остановились и с криком повернули послушных коней, и теперь уже тевкры побежали от них, отпустив поводья. Так морская волна, чередуя прилив с отливом, то хлынет на берег, накрывая пеной утёсы и накатывая на прибрежный песок, а то отбежит назад, глотая нанесённые прибоем камни и вновь обнажая сушу. Дважды туски отгоняли рутулов к самым стенам и дважды убегали со щитами за спиной, отброшены равной силой. Вот в третий раз сошлись враги, и ряды их смешались между собой, боец схватился с бойцом, и всюду послышались стоны умирающих. Оружие и тела убитых валились друг на друга, и на груды убитых то и дело падали раненые кони. Закипел беспощадный бой.

Опасаясь подойти ближе, Орсилох издали бросил копьё в Ремула, и оно вонзилось прямо под ухом коню. Скакун взвился на дыбы, забил копытами в воздухе, терзаясь нестерпимой болью, и сбросил Ремула с седла.

Иолай, что ростом, силой и отвагой превосходил в бою всех товарищей, пал, повержен Катиллом, и им же был сражён Герминий – бесстрашный, он сражался с непокрытой головой, распустив по обнажённым плечам светлые кудри. Пика Катилла насквозь пробила его от одного плеча до другого, и, терзаясь раной, герой согнулся вдвое. Всюду брызгала чёрная кровь, сеяло смерть железо, и бойцы стремились навстречу славной гибели.

В самой гуще битвы ликовала Камилла, амазонка с оголённой для битвы левой грудью и колчаном за плечами. Она то метала лёгкие копья, то неслабеющей рукой хваталась за боевой топор, а за спиной у неё звенел лук – подарок Дианы, – и, когда противник заставлял её отступить, она, обернувшись на скаку, посылала назад летучие стрелы.

Отборный отряд спутниц окружал её – вслед за ней неслись Ларина, Тулла и Тарпея, потрясавшая медной секирой. Лучших дев Италии Камилла призвала к себе – украшение войска в бою и надёжных подруг в дни мира. Так во Фракии по застывшим водам Термодонта гонят своих коней амазонки, и тогда гремит звон копыт и сверкают пёстрые доспехи. Они летят вслед Ипполите или Пентиселее, дочерям Марса, за их колесницами, и победный их клич поднимается высоко к небу, и блещут на солнце их луновидные щиты.

Кого первым настигла твоя пика, о жестокая дева? И кого последним? Скольких повергла ты во прах? Первым был Эвней, сын Клития. Он летел навстречу царице, но в грудь, дрожа, впилось еловое древко, и воин на скаку грянулся с коня, изрыгая в песок потоки крови и корчась в предсмертных муках. Следом пали Пагас и Лир – первого сбросил раненый конь, второй же спешил к другу, чтобы подхватить его, и рухнул на землю вместе с ним. А дева, сразив Амастра, сына Гиппота, уже мчалась в погоню за Тереем, Гарпаликом, Демофонтом и Хромием, и всякий раз, когда рука её бросала копьё, новый славный воин падал замертво.

Вот на апулийском скакуне явился Орнит, лихой охотник в невиданных доспехах. На его широких плечах лежала шкура дикого лесного быка, а громадная голова его была покрыта волчьей пастью с торчащими из мощных челюстей белыми клыками. В руках он держал исполинское копьё, и головой он возвышался среди всех всадников, но дева без труда настигла его среди бегущих врагов, а настигнув, пронзила ему грудь и так сказала с недоброй усмешкой:

– Ты думал, тиррен, тебя здесь ждёт облава на лесного зверя и охотничьи байки? Но вот гляди – оружие в женской руке одолело пустую мужскую похвальбу. А всё же к манам отцов ты явишься не без славы, ведь сама Камилла сразила тебя!

Потом Бут и Орсилох, два могучих дарданца, пали от её руки. Бута она настигла сзади и вонзила копьё ему в шею, меж шлемом и кольчугой, там, где слева за спиной свисает у всадников щит. Потом притворным бегством она увлекла Орсилоха. Она пустила коня влево, по малому кругу, сама настигла гнавшегося за ней мужа и, глуха к мольбам, дважды ударила тяжёлым топором по шлему, разрубив сразу и медь, и череп, так что горячие мозги брызнули из раны.

В испуге остановился летевший навстречу воительнице Лигур, сын Авна, сын Апеннинских гор и первый хитрец среди славных хитростью лигурийцев – покуда судьба не решила иначе. Видя, что не уклониться ему от боя с царицей и не спастись бегством, он стал измышлять уловку и так лукаво сказал Камилле:

– Пусть ты женщина, но и женщине много ли чести ввериться в бою мощному коню? Придержи же скакуна и смело ступи на землю, чтобы сразиться со мной в честном поединке, и тогда узнаешь ты, кому благоволит ветреная слава!

Разъярённая и уязвлённая обидой, Камилла велела спутницам взять коня под уздцы, а сама спешилась и вышла на бой с мечом и лёгким щитом, чтобы на равных сразиться с хитрецом. Он же, решив, что хитрость его удалась, немедля развернул своего коня и стремглав полетел прочь, вонзив жеребцу в бока железные шпоры.

– О хвастливый и суетливый Лигур! Уловки изворотливых предков не спасут тебя и коварство не поможет вернуться живым к лживому твоему отцу!

Сказав так, легконогая дева понеслась вперёд, обогнала скакуна, схватила повод рукой, развернула беглеца лицом к себе, и кровавая кара свершилась. Так ястреб взлетает с утёса и легко несётся, расправив крылья, чтобы в облаках настичь беззащитную голубку, жадно хватает её белое тело и терзает кривыми когтями – лишь капает кровь, и в воздухе кружатся перья.

С высокого Олимпа всемогущий Отец смертных и бессмертных озирал поле боя и увидел неравную битву. Тогда он вдохнул ярость в грудь Тархона и двинул его в бой. Оседлав коня, тиррен вскачь помчался туда, где италийский напор смял войско, и так говорил, речью поднимая на бой оробевших тусков, называя каждого по имени:

– О тиррены! Неужто позабыли вы стыд? Где ваша обида, где ярость? Что за страх охватил ваши ленивые души? Неужто женщина смяла ваши ряды и гонит вас, как стадо, куда ей угодно? Зачем вам клинки, зачем копья, которые никому не страшны? Видно, вы горячи лишь в делах Венеры и лишь по ночам готовы к подвигам! Когда кривые фригийские флейты возвещают начало Вакховых плясок, когда столы ломятся под тяжестью кубков и яств – тут-то вашей лени как не бывало! Тогда хватает у вас и усердия, и воли!

Так говоря, он пришпорил коня, направил его в гущу врагов и, влетев словно вихрь, на скаку схватил Венула, сгрёб его и сорвал с коня. Притиснув к груди добычу, он понёсся дальше, и немедля поднялся до небес крик латинян, и все их взгляды обратились на него. Подобный пламени, летел по равнине Тархон, неся с собой одетого в доспех врага. Отломив наконечник вражеского копья, он искал неприкрытого места, чтобы нанести смертельный удар, но Венул из последних сил толкал его руку от горла.

Так бурый орёл, спустившись с высокого неба, вонзает когти в спину змеи и уносит её вверх. Раненая, она корчится и извивается, чешуя встаёт дыбом, голова тянется вверх, из пасти несётся шипение, но могучая птица смиряет строптивого гада ударом кривого клюва, и лишь крылья её мерно взметают воздух. Так, ликуя, Тархон во весь опор нёс свою добычу прочь от тибуртинских рядов, и меонийцы, вдохновлённые его подвигом, все как один ринулись вперёд.

Тогда Аррунт, уже обречённый року, стал кружиться вкруг проворной Камиллы, ища счастливого случая. Куда бы среди битвы ни направила свой путь грозная дева, он скакал туда же, всюду следуя за ней по пятам. Когда из гущи сражения она возвращалась с победой, юноша украдкой направлял коня вслед за ней. Искусный наездник и метатель копья, Аррунт рыскал вкруг неё, приближаясь то слева, то справа, в нетерпении потрясая копьём.

А в это время в рядах тевкров бился Хлорей, славный жрец Кибелы, издалека сверкающий своим фригийским доспехом. Под ним горячился конь, весь в позолоченной медной чешуе, а сам он был одет в яркий заморский пурпур. С ликийским рогом в руках, всюду он посылал острые критские стрелы, вынимая их из висящего за спиной золотого колчана. Золотой шлем покрывал голову жреца, полы шафранного плаща его были подвязаны блестящей золотой подвязкой, и расшитая золотом туника ниспадала по его бёдрам.

Тот драгоценный доспех разжёг жадность в душе царственной девы. Прельстившись золотым убором – хотела ли она повесить его в храме как трофей или сама желала красоваться в захваченном доспехе, – она, будто ослепнув, погналась за Хлореем в самую гущу врагов и позабыла об осторожности.

Увы! Она не видела Аррунта, что давно уже следовал за ней по пятам, а тот, улучив мгновение, поднял копьё и так взмолился к небесам:

– О Аполлон, величайший из богов! Хранитель склонов Соракта! Тебя почитаем мы, когда на твоих таинствах пылающий жар пожирает сосновые брёвна, и мы идём через огонь, оставляя следы на тлеющих углях! Дай же мне, о всемогущий отец, смыть позор с племени этрусков! Не нужен мне ни доспех Камиллы, ни трофей, ни добыча, пусть другими делами заслужу похвалу сородичей, лишь одного хочу я – своей рукой истребить заразу и без громкой славы вернуться в отчизну!

И Феб услышал молитву – но внял лишь одной её половине, другую же велел ветрам развеять по воздуху. Бог позволил юноше внезапным ударом насмерть сразить Камиллу, но не увидеть снова его гористой родины – эти слова Аррунта умчала прочь буря. Вот, пущенное меткой рукой, просвистело в воздухе лёгкое копьё. В ужасе вольски обратили все взоры к царице, но сама Камилла не слышала свиста и не видела копья, что летело, рассекая эфир, пока оно не вонзилось в белое тело прямо под обнажённой грудью и вдоволь не напилось девичьей крови.

В смятении кинулись к ней подруги, чтобы не дать раненой деве пасть на землю, и сам Аррунт, испуганный больше других, бросился прочь. В душе его ликование смешалось с ужасом, и рука его не могла более поднять копья. Так волк, после того как убьёт пастуха или телёнка, поджав хвост, не разбирая дороги бежит в непроходимые чащи, пока ещё нет за ним вооружённой погони – бежит, ибо знает за собой вину. Так же убежал далеко Аррунт и, довольный тем, что успел скрыться, смешался с другими бойцами.

Царица же пыталась слабеющей рукой вынуть из раны копьё, но тщетно, ибо железный наконечник глубоко застрял в рёбрах. Близкая смерть уже смежала её холодеющие веки, дева поникла, со щёк её ушёл пурпурный румянец, и, умирая, она так сказала Акке – подруге, которую любила больше других и с которой давно делила все мирские заботы:

– Сестра моя Акка! До сих пор крепилась я, но ныне силы покидают меня. Злая рана убила меня, и мрак уже застилает пеленой мой взор. Беги же к Турну и передай ему моё последнее слово – пусть скорее заменит меня в бою, пусть отбросит тевкров. Прощай же!

И с этими словами Камилла уронила поводья и соскользнула с коня. Холод сковал её тело, выпало из рук оружие, склонилась на грудь осенённая смертью голова, и душа царственной девы, жалуясь и стеная, отлетела к теням.

Тогда вознёсся до самых золотых светил громогласный крик тевкров, и ещё свирепее закипел бой. Сплотив ряды, троянские полки стали рваться вперёд, а с ними и отряды тирренов, и аркадские рати.

С вершины горы неподалёку наблюдала за битвой посланница Дианы, нимфа Опида. Как только она услыхала яростный крик бойцов и увидела издали печальную кончину Камиллы, из груди её вырвался стон, и она сказала:

– Слишком тяжкая выпала тебе кара, о дева, за то, что ты осмелилась тревожить войной потомков Дардана! Вдали от всех, в глухих лесах, почитая Диану и нося колчан за спиной, вела ты чистую свою жизнь и вот как ныне потеряла её! Горе! Но наша владычица в твой последний час не оставит тебя в бесчестье. Все племена и земли облетит молва о тебе и твоей славной гибели, ибо ты не останешься неотмщённой! Тот, кто посмел осквернить твоё тело оружием, искупит свою вину смертью!

Под горой там был высокий курган, насыпанный над могилой Деркенна, древнего владыки лаврентцев, и могучий дуб рос на его вершине. К нему спустилась прекрасная нимфа и стала с вершины холма искать глазами Аррунта. Увидев же его, весёлого и чванливого, молвила:

– Напрасно бежишь ты прочь, Аррунт! Иди же сюда и прими достойную награду за убийство Камиллы! Ты примешь смерть от стрелы самой Дианы!

И сказав так, фракийская нимфа взяла стрелу из своего золотого колчана, положила её на тетиву и в гневе согнула лук, так что рога его сошлись друг с другом и остриё стрелы коснулось левой руки, а правая, отводя тетиву, упёрлась в грудь. В то же мгновение зазвенел воздух, Аррунт услышал свист летящей стрелы – и железный наконечник вонзился ему в грудь. В предсмертном стоне юноша испустил дух, но, не слыша его, друзья позабыли о нём и оставили его умирать в пыли, безвестным прахом посреди широкого поля. А Опида расправила крылья и вознеслась к высотам Олимпа.

Тем временем конница Камиллы, потеряв царицу, первая дрогнула и пустилась в бегство. Следом побежали рутулы, могучий Атин, войска без вождей и вожди без войска, – все, повернув коней, в беспорядке спешили укрыться за стенами. Никто не был в силах отразить натиск сеющих смерть тевкров, остановить их стрелами или стать насмерть, обнажив мечи. Луки со спущенной тетивой бессильно болтались за плечами, и только конские копыта потрясали рыхлое поле.

Ближе и ближе неслась к стенам чёрная туча поднятой пыли. С башен и стен следили за бегущими толпы матерей, ударяя себя в грудь и до неба поднимая горестные вопли. Тех, кто в беспорядочном бегстве не успел ворваться в открытые ворота, настигал беспощадный враг – и те, кто мнил уже себя в безопасности среди отеческих домов, внутри крепких отеческих стен, пали у родного порога. Другие спешили скорее закрыть створы ворот, не внимая мольбам тех, кто остался снаружи. Началась бойня меж своими – теми, кто рвался в город и кто защищал его. На глазах горько рыдающих матерей и отцов одни воины падали во рвы, а другие, отпустив поводья и вслепую погоняя обезумевших лошадей, с разлёта разбивались о крепкие балки ворот. Матери и жёны, полные любви к отчизне и вдохновлённые примером Камиллы, стали метать со стен копья или просто заострённые ветви и обожжённые в огне колья. Каждая жаждала погибнуть, защищая родной город.

Горькие вести застали Турна в глухом лесу, где его нашла Акка. Повергнув царя в смятение, она сказала ему, что нет уж в живых Камиллы, что войско вольсков разбито, а враг с благословения Марса уже осаждает город. Ярость охватила Турна, но разве можно противиться воле Громовержца? Он снял лесную засаду, ушёл с холмов, отступил в долину, и вот, как только отряды его скрылись, своё войско вывел из леса Эней, без помех миновав и горные хребты, и коварное ущелье.

Так они шли, каждый со своим войском, один вслед за другим, отделённые друг от друга лишь немногим пространством, и в тот миг, когда Эней увидал вдали дымящееся пылью поле и разбитые рати латинян, в этот же миг и Турн узнал по издалека сверкающим доспехам владыку тевкров, услышал ржание коней и мерный топот пехоты.

Тут бы и сошлись они в поединке, чтобы помериться силой один на один, но Феб уже омыл своих усталых коней в пучине за Иберией, небо заалело и погрузилось во мрак, а утомлённые отряды стали лагерем под стенами Лаврента.

Турн видел, что силы латинян сломлены, Марс отвернулся от них, и взоры, обращённые к нему, ждут, чтобы он исполнил своё обещание сразиться с врагом один на один. Гнев и гордость разгорелись в его душе. Так ярится раненый ливийский лев – потрясает мохнатой гривой, ревёт окровавленной пастью, ломает на куски вонзившуюся в грудь пику и весело и бесстрашно готовится к последнему бою – такая же неистовая ярость обуяла Турна. В волнении он сказал царю Латину:

– За чем же дело? За Турном? Нет! Турн не даст трусливым энеадам ни медлить, ни отречься от данного слова! Пусть исполнится то, что давно решено! Я выхожу на бой! Готовь же алтари, чтобы перед ними скрепить договор клятвами! И тогда либо я своей рукой отправлю азиатского пришельца в Тартар – пусть все видят, как с мечом в руках я отвечу на брошенные мне упреки! – либо он, победитель, будет владеть и царством, и Лавинией!

Царь же был спокоен и так ответил Турну:

– О юноша с благородной душой! Насколько ты превосходишь доблестью всех мужей, настолько же и мне подобает взвесить все опасности и дать тебе совет. Одно царство досталось тебе от отца, и многие другие ты покорил своей рукой. Также есть у тебя моя дружба, и моя казна открыта для тебя. И в Латинской земле, и в Лавренте есть другие невесты из самых славных родов.

Слушай внимательно, – продолжал Латин, – ибо мне нелегко сказать тебе то, что должен. Знай же, что никому из тех, кто сватался к Лавинии до троянца, я не мог отдать её. Такова была воля богов, и многие знамения возвещали её. И всё же любовь к тебе и слёзы царицы сломили меня – я порвал священные обеты, отнял невесту у наречённого ей жениха и начал противную богам войну. Ты сам видишь, какие беды проистекли из этого, и сам первый несёшь все тяготы нечестивой войны. Дважды мы были разбиты, и теперь лишь в этих стенах теплится ещё надежда Италии. Воды Тибра горячи от крови наших граждан, и поля Лаврента побелели от наших костей.

Сколько же ещё мне колебаться с решением? – сказал царь. – Или разум мой помутился в безумии? Если я могу заключить мир с дарданцами после гибели Турна, то почему мне не заключить его, пока Турн ещё жив? Как мне смотреть в глаза рутулам и латинам, если я отправлю на смерть того, кого называл зятем? О, да не даст судьба сбыться этим страшным словам! Вспомни же своего старика отца, что грустит о сыне в далёкой Ардее, и сжалься над ним!

Но речь Латина не смирила ярости Турна, врачевание лишь разбередило рану, и в нетерпении юноша сказал:

– О наилучший из царей! Если все твои заботы обо мне, то оставь их и дозволь мне самому выбирать между славной смертью и бесславной жизнью! Рука моя ещё не разучилась метать копья, держать меч и наносить врагу кровавые раны. На этот раз божественная мать не примчится на помощь сыну, чтобы укрыть его своей тенью!

Тогда зарыдала, страшась новой битвы, царица. Та, кто уже была обречена смерти, обняла пылкого зятя и взмолилась:

– О Турн! Если есть в тебе жалость к Амате, если мои слёзы могут тронуть тебя, я молю, не вступай в поединок с троянцем! Ведь ты один надежда моей жалкой старости! Лишь тобою крепки власть и честь Латина, и только ты опора нашего дома! Участь, что ждёт тебя в этом бою, будет и моей участью, и я вслед за тобой оставлю ненавистный свет, чтобы только не видеть Энея своим зятем!

Слыша такие слова матери, залилась слезами прекрасная Лавиния. Словно пурпур на слоновой кости, будто красная роза посреди белых лилий, пламя зарделось на нежных щеках царевны, и глядя на неё, смущён любовью, Турн так ответил Амате:

– Нет, не напутствуй меня на бой слезами, о мать, ибо слёзы сулят несчастье. Не в воле Турна ни приблизить свою кончину, ни отсрочить её. Ты, Идмон, передай Энею такие слова, хоть они и не придутся ему по сердцу. Завтра, когда Аврора взлетит на небо в своей багряной колеснице, ему нет нужды поднимать войска для битвы. Пусть отдыхают и тевкры, и рутулы. Только я и Эней – своей кровью мы положим конец войне и в честном бою решим, чьей невестой быть прекрасной Лавинии!

И с этими словами Турн поспешно удалился к себе. Он велел привести коней, что когда-то подарила его предку Пилумну Орифия. Быстрым бегом они спорили с ветром и белизной тел – со снегами. Возницы, обступив их, ласково хлопали по крупам, расчёсывали густые гривы, и Турн радостно слушал гордое ржание. Турн надел блистающий позолотой медный нагрудник и рогатый шлем с багряным гребнем, взял сверкающий щит и опоясался отцовским мечом, подарком Вулкана. Сам огнемощный бог выковал тот клинок, погружая раскалённую добела сталь в воды Стикса, чтобы никогда та сталь не затупилась и клинок не преломился. Наконец он могучей рукой схватил прислонённое к колонне громадное копьё, взятое им у поверженного аврунка Актора, и, потрясая им, сказал так:

– Никогда ты не изменяло мне, мое копьё! Прежде владел тобою великий Актор, ныне ты принадлежишь мне, и вот близок срок – дай же мне сразить изнеженного фригийца! Ибо я хочу повергнуть его в прах, изломать сорванный с него доспех и выпачкать в пыли его завитые тёплым железом и умащённые миррой кудри.

Так говорил Турн, кипя бешенством, от его пылающего лица летели искры, и свирепый взор его сверкал огнём. Так молодой бычок готовится к первому бою, страшно ревёт и упирается рогами в ствол дерева, роет копытом песок и бодает воздух.

А в это время Эней, бурливший не меньшим гневом, облачался в подаренный матерью доспех и собирал силы для битвы. Он раскрыл перед опечаленными друзьями и исполненным страха Юлом волю судьбы, утешил их и с радостью отправил к Латину послов, чтобы те передали царю его слово и обещание крепкого мира во исполнение договора, что положит конец войне.

И вот, лишь только занялся новый день и кони Солнца, задирая головы и выдыхая из горячих ноздрей сияющие лучи, подняли его упряжку из пучины, а вершины гор залило светом – под стенами великого города тевкры и рутулы стали готовить поле для боя. Они отмерили место под поединок, воздвигли из зелёного дёрна алтари богам, принесли огонь и воду, надели священные повязки и увенчали головы вербеной.

Ворота Лаврента распахнулись, и, сверкая копьями, вышли из них полки авзонидов. Навстречу им выдвинулись колонны троянцев, а вслед за ними показались на поле тиррены. По-разному были снаряжены армии, но все были вооружены так, будто Марс призвал их на беспощадный бой. Среди многотысячных ратей, в пурпуре и золоте, гарцевали верхом вожди: храбрый Азил и Мнесфей, потомок Ассарака, были впереди тирренов и троянцев, а колонны латинян вёл укротитель коней, потомок Нептуна Мессап. Построившись в стройные ряды, воины по команде воткнули копья в песок и опустили щиты. Матери и старцы, толпы безоружных лаврентцев поднялись на крыши домов и на городские стены, чтобы следить за поединком.

С вершины холма, что ныне зовется Альбанским, а тогда был безымянным и не знал ни славы, ни почёта, Юнона наблюдала за приготовлениями к бою, осматривая и великий город Лаврента, и лаврентийские и троянские рати. Тогда она обратилась к сестре Турна – как богиня к богине, ибо над прозрачными озёрами и звонкими реками властвовала Ютурна, которой высокий повелитель эфира даровал бессмертие за то, что похитил её девство.

– О любезная моему сердцу нимфа, украшение речных потоков! Из всех латинских жён, что всходили на ложе к неблагодарному Юпитеру, тебя одну всегда любила я, тебе одной охотно даровала небесный удел. Знай же, что великое горе грозит тебе, но не кори меня печальной участью. Покуда судьба и Парки не были враждебны Лацию, я хранила и Турна, и стены его городов. Но теперь отважный юноша вступил в неравную схватку с роком. Близок назначенный Парками срок, и десница врага уже занесена над ним. Глаза мои не в силах смотреть ни на их клятвы, ни на их поединок. Но ты – отважишься ли ты помочь несчастному брату? Не медли! Как знать? Что, если можно ещё переменить злосчастную судьбу?

Слушая Юнону, Ютурна рыдала и снова и снова била себя в благородную грудь.

– Не время плакать, – продолжала дочь Сатурна. – Спеши же, если только найдёшь средство, вырвать брата из лап смерти. Заставь снова сражаться две армии, разрушь заключённый договор! Я буду в ответе за эту дерзость!

И так, в смятении печальных мыслей, Юнона оставила Ютурну.

А на поле уже показались оба царя. Латин, возвышаясь во весь свой огромный рост, стоял в колеснице и правил несущей её квадригой. На челе его сверкала дюжина золотых лучей – венец, что издавна носили его предки, ведущие свой род от Солнца. Рядом с ним правил парой белоснежных лошадей Турн, и в могучей руке он держал два тяжёлых копья с широкими наконечниками. Навстречу им из своего лагеря, сияя небесным доспехом и звёздным щитом, вышел прародитель римлян Эней и пообок с ним юный Асканий – второй залог величия Рима.

Жрец, облачённый в белые одежды, подвёл к алтарю молочного поросёнка и ягнёнка, шерсти которого ещё не касались ножницы. На алтарях уже пылало жаркое пламя, и, обратив взоры навстречу восходящему солнцу, цари посыпали головы жертв мукой с солью, пометили им лбы острыми ножами, а после совершили над алтарями возлияние.

Благочестивый Эней обнажил меч и произнёс такую молитву:

– Тебя, Солнце, я призываю в свидетели и тебя, о земля Италии, ради которой я претерпел столько невзгод и вынес столько трудов! Призываю тебя, всемогущий Отец, и твою супругу, дочь Сатурна, да смилостивится она надо мной! И тебя, о славный Марс, ибо все войны движутся твоей божественной волей! Будьте свидетелями мне, божества родников и потоков и все другие, сколько ни есть вас в морях и на небесах! Если победа достанется Турну из Авзонии, пусть побеждённые тевкры уйдут к Эвандру, пусть сын мой покинет эти поля и впредь никогда энеады с мечом в руках не потревожат этой земли!

Но если Победа, – говорил Эней, – будет благосклонна нашему Марсу – ибо я верю, что будет так, и так и да будет, – я не подчиню италов тевкрам и не буду искать царского венца для себя. Пусть равноправный союз свяжет наши народы, и ни один не будет победителем над другим. Я дам италам богов и научу вас священным обрядам. Тесть мой Латин сохранит свой меч, и да незыблема будет власть моего тестя. Тевкры же возведут стены нового города, и да будет он наречён Лавинией.

Так сказал Эней, и вслед за ним говорил Латин с простёртыми к небесам руками, обратив взор к светилам:

– Ту же клятву, Эней, приношу и я. Клянусь землёй, звёздами и морем, клянусь двуликим Янусом и двумя чадами Латоны, клянусь силой подземных богов и нерушимым святилищем Дита! Да услышит меня Отец, что освящает клятвы своими молниями! Да будут мне свидетелями боги и огни этих алтарей в том, что никогда не придёт тот день, который разрушит этот договор! Навеки будет крепок наш союз, ничто не отменит его, и никакая сила не переменит моей воли – хотя бы море и суша смешались в потопе, хотя бы небеса обрушились в Тартар!

Как этот скипетр, – и Латин поднял в правой руке свой скипетр, – никогда не оденется свежей листвой и не даст тени после того, как был срезан в лесу с материнского ствола, потерял листья и ветви, одет в медный убор и так вручен латинским царям, – так же неизменны будут мои слова!

Такие клятвы принесли цари, скрепив свой договор перед лицом вождей всех племён. Над пламенем алтарей, соблюдая обряд, они заклали жертвы, вырвали из них, ещё живых, внутренности и отягчили алтари чашами с дарами.

Но теперь предстоящий бой уж не казался рутулам равным, и сердца их волновались в сомнении тем сильнее, чем дольше и ближе смотрели они на неравных силами бойцов. С тревогой они смотрели на Турна, когда он шёл к алтарю – бледный, с измождённым лицом и потупленным взором, – и когда, не проронив ни слова, он преклонился перед ним в немой молитве.

Ютурна слышала, как громче и громче шёл по толпе ропот – шаткие людские сердца колебались. Тогда она замешалась в ряды рутулов, приняв обличье Камерта, отважного воина из древнего и славного рода, и стала ловко умножать сомнения, говоря:

– Стыдно вам видеть, как за нас за всех один Турн подставляет под удар свою жизнь! Или мы не равны с врагом числом и силой? Вот перед нами рати аркадцев и тевкров, вот ненавистные этруски – на всех нас не хватит врагов, если мы сойдёмся в битве! Ныне Турн будет вознесён к богам, перед чьими алтарями он теперь творит молитву, и слава о нём никогда не смолкнет на устах у поколений. А что же мы? Оставшись сидеть в праздности, мы, потеряв наш отчий край, станем рабами надменных пришельцев?

Такими речами она разжигала юные души воинов, и все громче шёл по рядам рутулов ропот. Роптали и лаврентцы с латинянами – те, кто только что помышлял лишь о спасении страны, мечтал о мире и покое, теперь уже жалели о несправедливом жребии Турна и молились о том, чтобы цари не успели скрепить договор клятвами.

Нимфа же, будто этого мало, задумала новую хитрость и явила знамение в высоком небе, и то знамение ещё сильнее смутило италийцев, взволновало их души и обмануло разум. В багряной выси показался золотой орёл Юпитера, вспугнул прибрежных птиц, камнем упал вниз, погнался за прекрасным лебедем и схватил его, жадно впившись в белое тело кривыми когтями. Но вот – воспрянув духом, италийцы смотрели на чудо – стая пернатых с криком повернула вспять. Застилая свет солнца взмахами крыльев, птицы сбились в плотную тучу, погнали врага – и тогда хищник выпустил из ослабевших лап добычу обратно в речную воду, а сам трусливо умчался под облака.

Увидев обманное знамение, рутулы подняли радостный клич, руки их потянулись к оружию, а гадатель Толумний прокричал:

– Вот то, чего желал я и о чём просил в молитвах! Узнаю и принимаю вашу волю, о боги! Берите же оружие и идите за мной, я поведу вас, несчастные! Злобный пришелец запугал вас, словно этих птиц, явившись к вам с войной, чтобы грабить ваши берега! Но вскоре он обратится вспять, и паруса его скроются в море! Сплотим же ряды и защитим нашего царя в бою, не дадим отнять его у нас!

С этими словами Толумний первым шагнул из строя вперёд и бросил копьё в сторону врага. Со свистом рассекая воздух, копьё, вырезанное из ствола кизила, полетело вперёд. Крик поднялся в толпе, ровные ряды смешались, и запылали растревоженные сердца бойцов. Девять сыновей Гилиппа стояли в строю аркадцев, девять прекрасных братьев, рождённых своему господину верной матерью-тирренкой, – одному из них суждено было принять удар копья. Оно вонзилось юноше в живот, стянутый кожаным поясом, пронзило его насквозь, и прекрасный отрок пал на жёлтый песок.

Разъярённые братья схватились за мечи с копьями и ринулись вперёд, навстречу им двинулись латинские полки, и вот уже и тевкры, и аркадцы помчались вперёд густой лавиной, сверкая пёстрыми доспехами, горя единой страстью – решить дело оружием. Опрокинулись алтари, чёрной тучей взлетели ввысь копья, и стальной ливень обрушился с небес. Жрецы бросились спасать чаши и жаровни, бежал Латин, спасая оскорблённых клятвопреступлением богов. Одни спешили впрячь в колесницы коней, другие прыгали в сёдла, третьи, обнажив мечи, летели на врага в пешем строю.

Горя жаждой скорее разрушить союз, Мессап верхом на коне теснил тирренского царя Авлеста. Несчастный, в страхе попятившись, запнулся о стоявший позади алтарь и упал навзничь. Камни разрушенного алтаря завалили его, и голова в царском уборе легла на жертвенник. Мессап же подлетел к упавшему и с коня ударил его, молившего о пощаде, тяжёлым копьём, сказав:

– Вот достойная жертва великим богам!

И италийцы бросились снимать доспехи с ещё теплого тела.

Кориней на бегу подхватил с алтаря горящую головню и бросил её в лицо Эбузу, занёсшему руку для удара. Густая борода италийца занялась огнём, пахнуло палёным, и тогда Кориней немедля схватил врага за волосы, опрокинул его на землю, придавил и, упёршись коленом ему в грудь, вонзил между рёбер клинок.

Отважный Альс, хранитель италийских стад, летел в первых рядах, и над ним уже занёс свой меч Подалирий, но, обернувшись, Альс замахнулся секирой и надвое рассёк врагу голову от макушки до подбородка. Доспех тевкра оросился кровью, и тотчас тяжкий покой, опустившись на воина, смежил ему очи непроглядной тьмой.

А благочестивый Эней с непокрытой головой, протянув безоружные руки, громко взывал к тевкрам:

– Куда вы помчались? Что за внезапная распря? Обуздайте свой гнев, друзья! Ведь договор заключён, и условия его ясны: мне одному надлежит сразиться! Отриньте страх и пустите меня в бой! Я скреплю заключённый союз в назначенном поединке! Мне одному богами предназначен Турн!

Так говорил Эней, а тем временем пернатая стрела вонзилась ему в бедро. Теперь неизвестно, чья рука послала ту стрелу, с чьей тетивы сорвалась она и какие ветры её принесли. Кто осчастливил рутулов такой удачей – бог или случай? Слава подвига погибла – никто никогда не похвалялся пролитой кровью Энея. Но Турн, едва завидев, что Эней уходит прочь и что вожди тевкров пришли в смятение, загорелся внезапной надеждой. Преисполнен гордости, он потребовал доспех, коней и, вскочив в колесницу, взял в руки поводья.

Колесница полетела, и многих могучих мужей Турн предал жестокой смерти. Одних валил полумёртвыми, других давил колёсами, а в убегавших метал копья, вырванные из убитых. Так кровавый Марс гонит бешеных коней над студёным потоком Гебра, в ярости гремит щитом и сеет вокруг себя жестокие битвы. Быстрее Зефира и Нота мчатся по полю его кони, под тяжёлыми копытами стонет земля Фракии, и по пятам за богом брани следуют его спутники – чёрный Ужас, свирепый Гнев и коварная Хитрость.

Подобный Марсу, гнал дымящихся от пота коней неистовый Турн и глумился над поверженными врагами. Горячие брызги алой росы летели с копыт, и песок на поле боя набух кровью. Фамира и Фола он сразил в ближнем бою, Снефела убил издалека и так же, броском копья, предал смерти Главка и Лада, двух братьев, что царь Имбрас взрастил в далёкой Ликии и сам снарядил на войну, дав им одинаковые доспехи и оружие для пешего и конного боя.

Навстречу Турну в самой гуще сражения рвался Эвмед, сын Долона. Носивший дедовское имя, отвагой он был равен знаменитому отцу – тому, что отправился в разведку к данайскому стану и был убит Диомедом. Упряжкой Ахилла грезил дерзкий герой, её требовал себе в награду, но сын Тидея отплатил ему иначе, и более никогда Долон не мечтал о конях Пелида. Издалека завидев в открытом поле Эвмеда, Турн бросил в него копьё. Сдержав резвых коней, он проворно спрыгнул с колесницы, кинулся прямо к врагу, встал над раненым, наступил ему на шею и, вырвав из руки тевкра меч, вонзил его глубоко в горло, сказав:

– Лежи же и собственным телом измеряй поля Гесперии, которые ты так жаждал захватить! Такова будет награда всем, кто дерзнул идти войной на меня! Так вы воздвигнете здесь стены!

Вслед за Эвмедом он заколол Асбута, потом Хлорея, Сибариса, Дарета, Терсилоха и с ними Тимета, которого норовистый конь сбросил наземь.

Как морские волны рвутся на берега и тучи разлетаются по небу над просторами Эгейского моря, когда на них налетает спустившийся с вершины Эдона Борей, так отряды тевкров бежали вспять везде, где бы ни прокладывал себе путь рутул. Будто увлечённый порывом бури, герой мчался вперёд, и на ветру развевался пышный гребень его рогатого шлема.

Глядя на то, как яростно наступает неистовый Турн, не мог сдержаться Фегей. Бросившись наперерез его колеснице, он схватил удила и на лету повернул кипящие пеной морды коней, но сам повис на хомуте и подставил бок под удар копья Турна – прорвав двойную кольчугу, широкий наконечник впился в тело. Раненый Фегей тут же повернулся к врагу, обнажив меч и прикрываясь щитом. Он призывал на помощь друзей, но кони рванулись вперёд, сбили с ног, и он упал под колёса. Тогда Турн спрыгнул на землю и вогнал свой меч в щель между шлемом и панцирем, снёс Фегею голову и бездыханное тело оставил лежать в песке.

Так, упиваясь победами, Турн сеял смерть на поле боя, а тем временем верный Ахат, Мнесфей и юный Асканий привели в лагерь истекающего кровью Энея. С трудом шагая раненой ногой, опираясь на копьё, он шёл, в гневе пытался вырвать из ноги стрелу и требовал, чтобы рану рассекли мечом, вынули застрявший в ноге наконечник и дали ему вернуться в бой.

В царском шатре Энея уже ждал Япиг, сын Иасия и избранник Аполлона. Когда-то, воспылав к юноше любовью и желая одарить его, бог предложил ему выбрать любое из своих искусств – дар пророчества, стрельбу из лука или игру на кифаре. Но тот, более всего желая продлить годы своего дряхлого отца, выбрал искусство врачевания, тайну могущества трав – и провёл свой век, посвятив себя скромному ремеслу лекаря, чураясь громкой славы.

Опёршись на копьё и горько сетуя на промедление, стоял, окружённый толпой троянцев, Эней, а рядом с ним плакал отрок Асканий. Старец Япиг, подобрав, как это принято у лекарей, полы плаща, хлопотал над раной. Действуя то могучими травами, то проворными пальцами, то щипцами, он тщился достать из неё железный наконечник – но не было рядом Аполлона, чтобы направить его руку, и Фортуна не спешила на помощь.

А на поле боя всё возрастало смятение, поднимался ужас и всё ближе подбиралась беда. Небо застило пылью, наступала вражеская конница, дождь стрел накрыл лагерь, и высоко в небо поднимались скорбные вопли воинов, сражённых суровым Марсом.

Венера же, не в силах смотреть на незаслуженные страдания сына, отправилась на склоны Иды, царящей над Критом, и там сорвала стебель белого ясенца – эту траву с пурпурными цветками и сочной кудрявой листвой ищут по кручам горные козы, когда с застрявшими в спине пернатыми стрелами им случается убежать от охотников.

Закутавшись в чёрное облако, Венера принесла сорванные стебли в шатёр к Энею и тайком погрузила их в чашу с отваром, что приготовил ничего не подозревавший Япиг. Туда же она влила сладкий нектар амброзии, добавила душистый сок панацеи и так придала влаге целебную силу. Стоило Япигу омыть рану чудесным эликсиром, как боль покинула тело царя, кровь остановилась, жало стрелы само по себе без усилий вышло из раны, и к Энею в то же мгновение вернулись прежние силы.

– Что ж вы стоите? – воскликнул Япиг, сразу разжегши надежду в душах тевкров. – Несите же своему царю доспех и оружие! Нет, не моей рукой исцелён ты, Эней! Не человеческим умением и не врачебным искусством! То величайшие боги хранят тебя для величайших свершений!

Эней жаждал битвы. Без промедления он надел панцирь и поножи с позолотой, взял щит и, подняв руку, взмахнул тяжёлым копьём. Он обнял Юла, прижал его к одетой в доспех груди, поцеловал, не снимая шлема, и сказал:

– Сын мой, учись у меня доблести и неустанным трудам. Счастью, увы, учись у других! Я защищу тебя в битве и своей рукой проведу к великим наградам. Помни об этом, и, когда созреешь годами, пусть память о близких побуждает тебя подражать их примеру. Помни, что Эней – твой отец и что братом твоей матери был сам Гектор!

Сказав так, он вышел из лагеря, потрясая громадным копьём в могучей руке. Следом за ним шли Анфей и Мнесфей, а за ними густой толпой хлынули и другие воины. Земля задрожала под ногами тевкров, и непроглядное облако пыли поднялось над полями.

Турн увидел выходящую из лагеря армию, увидели врага и все авзониды – и холодная дрожь прошла по спинам. Прежде всех услышала грозный клич тевкров Ютурна и в страхе бросилась прочь. А Эней мчался по равнине и вёл за собой чернеющий ратный строй. Так, когда гроза, разразившаяся над морем, стремительно движется к побережью, сердца пахарей заранее сжимаются от ужаса, ибо знают они, что немало посевов погубит стихия и многие деревья повалит наземь, разрушив всё на своём пути. А ветры уж доносят до них грозные раскаты бури. Так же, подобно смерчу, неумолимо двигались полки под предводительством Энея. Теснее сплотив ряды, тевкры построились в клинья, и вот уже Тимбрей поверг мечом Осирида, Ахат – Эпулона, Мнесфей – Аркетия и Гиас – Уфента. Тут же погиб и Толумний – жрец, что первым направил копьё в безоружного врага.

Крики поднялись до неба, и под натиском тевкров рутулы в свой черёд помчались назад, унося по пыльному полю свои спины. Но Эней не желал истреблять ни ищущих бегства, ни даже тех, кто дерзал вступить с ним в поединок или издалека метал в него копья. Одного лишь Турна искал он в пыльной мгле, его одного призывал на честный бой.

Видя это, Ютурна исполнилась в душе великим страхом за брата. Сильным ударом она выбила из колесницы Метиска, возницу Турна, – тот полетел в пыль, и нимфа сама взяла в руки дрожащие поводья, приняв облик Метиска, во всём подобна ему – и ростом, и голосом, и лицом, и доспехом. Будто ласточка, что, залетев в атриум богатого просторного дома, порхает под крышей, мечется там и здесь на чёрных крыльях, выискивая скудную пищу для птенцов, мелькает в комнатах и вьётся вокруг фонтана, летала Ютурна по полю боя. Не разбирая дороги, гнала она колесницу и торопила резвых коней – то там, то здесь показывался торжествующий Турн, но нигде сестра не давала ему завязать поединка и уносила его всё дальше и дальше.

Эней искал встречи с Турном, мчался по его следу, кружил, не обращая внимания на прочих италийцев, что рассеялись по полю боя, и поверх их голов громогласно взывал к врагу. Но всякий раз, стоило ему найти Турна в толпе и направить к нему быстроногих коней, Ютурна в тот же миг поворачивала колесницу и ускользала в сторону. Как быть? Разные чувства волновались в груди дарданида и склоняли его то к одному, то к другому решению.

Но вот Мессап, державший в левой руке два лёгких дротика, замахнулся и метким броском направил один из них в Энея. Тот остановился и, согнув колени, укрылся за огромным щитом. Просвистев, дротик лишь задел шлем, на котором покачнулся высокий гребень. Ярость поднялась в душе героя. Возмущённый вероломством врага, Эней видел, как кони уносят Мессапа прочь. И тогда, громко призвав Юпитера взглянуть на алтари, где была попрана священная клятва, он бросился в самую гущу италийцев и, сопутствуемый благосклонным Марсом, стал без разбора разить всех подряд. Так, отпустив поводья своего гнева, он начал жестокую резню.

Кто из богов решится поведать мне о свершившемся ужасе? Какими словами надлежит мне воспеть гибель стольких славных мужей? Ибо Турн сеял смерть с одной стороны поля боя, и с другой стороны сеял её Эней. Неужто Юпитер своей волей воздвиг столь великую брань между народами? Теми, которым он сам уже уготовил вечный мир?

Эней вонзил свой меч в бок Сукрону – клинок проник между рёбер, принеся рутулу мгновенную гибель, и схватка эта лишь ненадолго сдержала натиск троянцев.

Турн в пешем бою убил упавшего с коня Амика, а затем и его брата Диора – одного он заколол копьём, другого сразил мечом, и их отрубленными головами, истекавшими кровью, он украсил свою колесницу.

Эней один сражался против Танаиса, Кетега и Тала – и всех троих предал смерти, а после отправил вслед за ними Онита, потомка Эхиона, рождённого Перидией под злосчастной звездой.

Турн поверг на землю двух родных братьев, ушедших на войну с пашен Аполлона в Патаре, а также Менота – юношу из Аркадии. В бедной хижине на берегу Лерны, полной рыбой реки, с безземельным отцом вёл Менот беззаботную жизнь, не искал богатства и не помышлял о войне – увы, мирный нрав не избавил его от смерти!

Словно огонь, что в сухом лесу, запалённом с двух сторон, с рёвом несётся по лавровым зарослям, словно два горных потока, что с грохотом низвергаются с круч и, сметая всё на своём пути, мчат свои пенные воды к равнине, – с той же яростью оба героя, Турн и Эней, летели сквозь битву. Души не ведавших поражения героев рвались из груди, сердца исполнились гневом, в слепой ярости они бросались навстречу ранам.

Пал Мурран, что похвалялся именами дедов и прадедов, издавна царивших в Латинских землях, – Эней бросил в него громадный камень, низверг с колесницы, и долго ещё его повисшее на вожжах тело топтали обезумевшие от бешеной скачки кони.

Гилл с неистовым криком мчался на Турна, но рутул метнул ему навстречу копьё, и, пронзив золочёный шлем, оно застряло в насквозь пробитом мозгу.

Мощь руки не спасла тебя, о Крефей, храбрейший из греков, от Турна, и тебя, Купенк, не спасли боги, которым служил ты, – подставив грудь под удар Энея, ты пал, и медный щит не уберёг тебя. И тебя, Эол, в тот день приняли пашни Италии. Раскинув руки, добычей смерти лежал на спине тот, кого не могли повергнуть ни фаланги аргивян, ни погибель Илиона – великий Ахилл. Вот где нашёл ты предел свой жизни! В Лирнессе, под сенью высокой Иды, был твой дом, но в полях Лаврента – твоя могила!

Все шли на всех – латиняне и дарданиды, Мнесфей и отважный Серест, могучий укротитель коней Мессап и не ведавший страха Азил, полки тусков и конные отряды аркадцев – никто не стоял в стороне, всякий бился изо всех сил, и яростная битва не утихала.

Тогда прекраснейшая из матерей внушила Энею новый замысел – двинуть полки к стенам Лаврента и так скорее сломить силы латинян. Преследуя Турна меж сражающихся полков, Эней окинул взглядом поле боя, увидел город, что наслаждался покоем вдалеке от столь великой битвы, и сердце царя зажглось видением новых сражений. Он позвал Мнесфея, Сергеста и отважного Сереста, встал с ними на вершине холма, и отряды тевкров стеклись к нему, не выпуская из рук оружия. Тогда Эней сказал:

– С нами Юпитер! Сделайте же то, что я скажу вам, и действуйте без промедления! Если столица Латина, тот город, что стал причиной войны, не хочет склониться в покорности, признав нашу победу, – сегодня мы сокрушим его стены, предадим огню и сровняем с землей! Или я должен ждать, когда, единожды побеждённый, Турн снова соизволит явиться на поединок? В этом городе началась эта нечестивая война, в нём же мы положим ей конец! Несите же факелы и огнём добейтесь союза с латинами!

Так сказал Эней, и в тот же миг тевкры построились в клинья и плотной лавиной двинулись к стенам. Ни один не хотел уступать другому отвагой – кто поднимал лестницу, кто нёс пылающие ветви, а кто метал летучее копьё или с обнажённым мечом атаковал стражу у ворот. В первых рядах был сам царь. Простирая ладони к стенам, он бросал горькие упреки Латину и, призывая богов в свидетели, клялся, что сражается, вынужденный к тому против собственной воли, ибо тот дважды разрывал заключённый союз и сам дважды поднимал италийцев на войну.

Тогда в городе вспыхнул раздор между напуганными гражданами. Одни требовали отворить дарданидам ворота и сами тащили на стены старца Латина, другие же упрямо звали к оружию и желали сражаться.

Так, когда пастух, найдя в горах диких пчёл, принимается их выкуривать, те в страхе разлетаются по всему улью, и чем сильнее их гнев, тем громче жужжание. Всё гуще чад в глубоких норах, глухим гулом полнится скала, и чёрный дым поднимается над ней к небу.

Но вот новое горе постигло латинян, и новая скорбь до основания потрясла Лаврент. Увидев с высокой кровли дворца, как тевкры идут на приступ и штурмуют стены, как занимаются пламенем крыши домов и нет нигде Турна с его отрядами, чтобы защитить город, царица уверилась, что юноша пал в битве. Разум её помутился от нахлынувшей скорби. В безумии она принялась вопить, что сама была причиной и началом всех бед, а после, бормоча бессвязные речи, порвала на себе пурпурное платье, привязала к высокой балке безобразную смертную петлю и так покончила с жизнью.

Весть о несчастье ветром разнеслась среди латинских жён. Лавиния растерзала свои пышные кудри, расцарапала в кровь лицо, и вместе с ней в беспримерной скорби все женщины наполнили дворец стенаниями. Из дворца горькая весть полетела по всему Лавренту. Бойцы пали духом, и несчастный старец Латин, потрясённый смертью жены, видя, что неизбежно падение его столицы, стал рвать на себе одежды и грязью и пылью осыпать свои седины.

А тем временем по краю поля, где ещё шло сражение, Турн лениво гнал редких рассеянных врагов, но скачка не радовала его более. Вдруг он услышал полные страха крики и вопли отчаяния, разносимые ветром. Насторожившись, он вслушивался во всё возрастающий зловещий ропот со стороны города.

– Горе мне! Почему вновь стены Лаврента полнятся стенаниями? Что за крики слышны из далёкого города? – Безумец остановил бег колесницы, натянул поводья и сдержал коней.

Тогда сестра его, нимфа, принявшая облик возницы Метиска, сказала:

– Мой господин, останемся здесь, где путь к победе открыт, и здесь будем истреблять пришельцев одного за другим. Чтобы защищать дома, найдутся другие. Пусть Эней упорно преследует италийцев – мы же будем беспощадно предавать смерти тевкров. Ни силой, ни славой ты не уступишь дарданцу!

И ответил Турн:

– О сестра моя! Я узнал тебя в тот момент, когда ты помешала заключить договор и своей рукой начала битву. Напрасно ты хотела обмануть меня. Кто из богов спустился с Олимпа, чтобы послать тебя на мучительный ратный труд? Или, прозревая грядущее, ты увидела скорую гибель брата? Как же мне быть? Какого спасения искать? На моих глазах умер Мурран и звал меня на помощь. Не было у меня друга дороже него – и вот он, могучий, пал под могучим ударом. Пал несчастный Уфент, чтобы не видеть моего позора, и теперь и тело его, и доспех – в руках у троянцев. И теперь я стерплю разрушение Лаврента? И слова Дранкея окажутся правдой? Неужто поля Италии увидят Турна, бегущего от врага? Так ли горестна смерть? Что ж, если боги небес отвернулись от меня – будьте благосклонны ко мне вы, подземные боги! Я сойду к вам с непорочной душой, не опозорив себя и не уронив достоинства великих предков!

Так говорил Турн, когда, промчавшись сквозь толпу врагов на вспененном скакуне, к нему подлетел Сакет, чьё лицо рассекала рана от пролетевшей стрелы. Сакет взывал к Турну:

– Сжалься над своим народом, царь! Лишь на тебя надежда! Меч Энея разит, подобно молнии, и скоро низвергнет со стен города его защитников, а сам город разрушит! Уже пламя полыхает на крышах! К тебе обращают италийцы свои взоры! Латин колеблется, кого назвать ему зятем и с кем заключить союз. Царица Амата, та, что была предана тебе более всех, лишила себя жизни, в страхе бежав света дня. Лишь Мессап и храбрый Атин ещё защищают ворота, но уже обступают их грозные фаланги тевкров, и нива щетинится обнажёнными мечами! Ты же понапрасну гонишь колесницу по зелёным полям!

Потрясённый картиной новых бедствий, Турн замер в молчании. В груди его бушевали стыд, скорбь и безумие, а вместе с ними гордость знающей себя доблести и ярость пламенной любви. И когда к помутившемуся рассудку вернулась ясность, он обратил взор к пылающему городу – туда, где поднималось по ярусам стен клубящееся пламя, где огненный смерч охватывал башни, те самые, что он сам когда-то строил.

– Сестра! Свершается воля рока! Покинь того, кто осуждён смерти! Ныне боги и суровая судьба призывают меня, и я принимаю вызов. Ныне надлежит мне вступить в бой с Энеем и сегодня же – познать, насколько горька смерть. Родная! Ты не увидишь более моего позора! Так дай же безумцу безумствовать в последний раз!

Сказав так, Турн тут же спрыгнул на землю и, осыпаемый стрелами, помчался прочь от безутешной сестры, в бешеном беге врезаясь в ряды бойцов. Так обломок скалы несётся с вершины горы, оторванный ли ветром, или смытый бурным ливнем, или незаметно подточенный временем, – подпрыгивая, всё быстрее он стремится вниз, в долину, сметая всё на своём пути – деревья, животных и людей. Так мчался Турн сквозь ряды воюющих к стенам города – туда, где земля насквозь пропиталась кровью и где воздух звенел от стрел. Здесь он поднял руку и громогласно воззвал:

– Остановитесь, рутулы! И вы, латиняне, оставьте свои копья! Какова бы ни была судьба, это моя судьба! Дайте же мне исполнить договор и решить дело в поединке!

И все расступились, чтобы очистить место для поединка.

Эней, заслышав имя Турна, возликовал и сразу оставил стены города и его высокие башни. Ничто не могло задержать его. Грозно потрясая оружием, он двинулся навстречу врагу – огромный, словно Афон, словно Эрикс, словно Большой рог, что царит над Апеннинами, опоясанный шумными дубравами и увенчанный сверкающей на фоне голубого неба снежной вершиной.

Рутулы, латиняне, тевкры – все обратили взоры к Энею. Осаждающие оставили тараны, и защитники на стенах опустили мечи. С высокой башни, замерев, Латин смотрел, как два мужа, два величайших воина ойкумены, рождённые на разных её концах, сближаются, чтобы вступить в бой. А те, как только поле перед ними опустело, издали метнув копья, устремились навстречу друг другу. И Марс явил себя, когда, зазвенев, друг с другом столкнулись их щиты. Тяжко стонала земля, снова и снова гремели друг о друга клинки.

Так в лесах Силы или на склонах Табурна два разъярённых быка начинают сражение, сшибаясь с разбега лбами, и пастухи прячутся в страхе, и коровы покорно молча ждут – кому быть повелителем рощ и кто поведёт за собой стада. Страшные раны они наносят друг другу, в упор вонзают рога один в другого, и широкие потоки крови заливают шеи и плечи. Так же, щит к щиту, схватились друг с другом троянец Эней и Турн, сын Давна. Великим грохотом наполнились тогда небеса, и сам Юпитер, взяв весы и уравняв стрелку, положил на разные чаши жребии героев, чтобы видеть, кто из двоих обречён и чья чаша склонится к смерти.

Вот Турн, внезапно распрямившись во весь свой огромный рост – о самонадеянность! – занёс над Энеем меч и с высоты обрушил на него страшный удар. Тогда вскричали тевкры, и латины завопили в испуге, все замерли: от удара вероломный меч сломался пополам, не оставив Турну другого спасения, кроме бегства. Лишь теперь, увидев обломок в своей руке, рутул понял, что держит чужую рукоять. И он помчался по полю быстрее Эвра.

Ибо предание гласит, что, поднимаясь на колесницу в начале того дня, Турн второпях вместо отцовского меча взял меч своего возницы Метиска, и тот меч служил верой и правдой, покуда тевкры в испуге разбегались перед рутулом. Но стоило смертному клинку скреститься со сталью самого Вулкана – он раскололся, словно хрупкий лёд, и лишь осколки остались блестеть на жёлтом песке.

Обезумев, Турн бежал по полю, метался то в одну сторону, то в другую и чертил круги. Здесь тесными рядами стояли тевкры, тут не пускал его край глубокой топи, там преграждали дорогу стены. Эней в гневе бежал за напуганным Турном, не отставая от него, хотя боль в простреленном колене мешала ему и не давала бежать в полную силу.

Так охотничий пёс гонит оленя, а тому преграждают дорогу то течение реки, то лента из пурпурных перьев. Пёс всё мчится и с лаем настигает добычу. И страшный обрыв, и уловка охотников равно пугают зверя, он кругами мчится по одним и тем же тропам, а страшный умбрийский пёс скалит клыки, уже готовый вцепиться в добычу, щёлкает пастью, но лишь хватает ею воздух и скрипит зубами.

Крики италийцев и дарданцев поднялись над полем, воплям толпы вторили реки и озёра, и раскатисто громыхали небеса. Турн на бегу кричал рутулам, поимённо окликал друзей и требовал свой, отцовский меч. Эней грозил смертью любому, кто выйдет из рядов в круг, пугал и без того напуганных латинян тем, что разрушит их город, и, несмотря на рану, всё так же летел вперёд. Пять раз обежали они поле, пять кругов замкнули, возвращаясь обратно и заново начиная, – не ради пустячной награды состязались они, но о жизни Турна, о его крови шло дело.

Посреди поля там росло дикое оливковое дерево, посвящённое Фавну. Исстари его чтили моряки, к нему приносили дары, когда бывали спасены из волн, и на него по обычаю вешали свои одежды. Тевкры, расчищая поле для битвы, срубили священную оливу, в ней и застряло копьё, что Эней метнул в начале боя, и корни цепко держали его. Сын Дардана налёг на древко, хотел вынуть копьё, чтобы метнуть его в того, кого не мог догнать. Тогда Турн, обезумев от страха, взмолился так:

– О Фавн, о благая Земля, сжальтесь над тем, кто всегда чтил ваши святыни, те, что ныне осквернены пришельцами! Держите же крепче застрявшее жало!

И молитва его была услышана, ибо, борясь с цепким обрубком, Эней, сколь могуч он ни был, мешкал, не в силах вырвать копьё. Пока же он так упорно и яростно рвал железо из древесных тисков, бессмертная дочь Давна в обличье возницы Метиска вышла в круг и подала бегущему брату отцовский меч. В тот же миг Венера, возмущённая тем, что дерзкая нимфа вмешалась в поединок, подошла и своей рукой вырвала копьё из оливы.

И вот вновь враги стали друг против друга и воспряли духом – один уповал на свой меч, другой же грозно поднимал копьё. Так они стояли лицом к лицу, дыша дыханием Марса.

Всемогущий царь Олимпа, наблюдавший за битвой с янтарного облака, сказал Юноне:

– О жена! Где же конец? Что ещё тебе остаётся? Ведь ведомо тебе, что Энею суждено быть вознесённым до звёзд и что судьбой назначено ему стать бессмертным! Что замышляешь ты? И на что надеешься, прячась в облаках? Пристало ли смертному осквернять бога вооружённой рукой? Пристало ли тебе подстрекать Ютурну, чтобы та вернула Турну отнятый у него меч, и тем умножать силы того, кто уже побеждён?

Так прекрати же упорствовать, – сказал Юпитер, – и склонись наконец к тому, о чём я давно прошу тебя. Да не слетят с твоих сладостных губ упрёки, и тайная боль да не снедает тебя. Тебе было позволено преследовать тевкров на море и на земле, снова и снова повсюду ты разжигала огонь нечестивой войны. Но ныне мы достигли предела войн, и днесь я запрещаю тебе бесславить род Энея и к свадебным песнопениям примешивать вопли скорби!

Так молвил Юпитер, и дочь Сатурна отвечала ему, опустив взор:

– Твоя воля ведома мне, о великий Юпитер. Потому против своего желания я оставила Турна и покинула землю. Верь мне, ибо иначе ты не увидел бы меня здесь, где я с небесных высот терплю горькую обиду. О нет! Одетая огнём, я бы встала среди италийских полков и сама повела бы их в бой, и тот бой был бы последним для троянцев. Признаюсь, это я склонила Ютурну помочь её бедному брату, я разрешила ей испытать последние средства, чтобы спасти его. Но клянусь истоком неудержимого Стикса, ибо нет для вышних богов клятвы выше этой, я не велела ей брать в руки ни лука, ни копья.

Что ж, – продолжала Юнона, – я отступлю. Я остановлю ненавистную войну. Но позволь мне молить тебя о том, что в твоей власти и что не связано волей рока. Пусть примирятся враги, пусть племена скрепят брачными узами свой союз! Однако ради твоего величия и достоинства Лация оставь латинам их древнее имя. Пусть не будут они тевкрами и не зовутся троянцами. Пусть не примут ни чужого языка, ни чуждых обычаев, ни иноплеменных одежд. Лаций да пребудет Лацием, и Альба да правит в веках, народ Рима да будет силён италийской мощью! Но коли погибла Троя, пусть и самоё её имя сгинет вместе с ней!

Тогда создатель мира и людей так с улыбкой отвечал ей:

– Воистину ты дочь Сатурна и моя сестра – каким неистовым гневом пылает твоё сердце! Но оставь пустую ярость, ибо я уступлю и исполню твою просьбу. Авзониды сохранят свой язык, обычаи отцов и своё имя. Тевкры останутся в Лации, но смешаются с италийцами. Я дам им священные обряды, общий чин и свяжу единым наречием. Народ, что родится от их союза, превзойдёт благочестием смертных и бессмертных. Тебя же, дочь Сатурна, он будет почитать так, как ни один другой.

Тогда возрадовалась Юнона и, укротив свой гнев, покинула Юпитера.

Отец же, устроив одно дело, обратился к другому, чтобы, покорившись его воле, Ютурна покинула и брата, и сражение.

Две сестры, две мрачные дочери глухой Ночи, коих она родила вместе с третьей, Мегерой, и так же, как её, оплела их кольцами змей и даровала пару быстрых, как ветер, крыльев, – две фурии обретаются у престола Юпитера, у самых ног сурового бога, и ждут его приказов. Они насылают страх на смертных, когда царь богов обрушивает на них болезни и смерть или когда войной карает повинные народы.

Одной из них бог повелел спуститься на проворных крыльях с неба, чтобы явить Ютурне грозное знамение, и в ту же секунду фурия взмыла и стремительным вихрем понеслась к земле. Так, сорвавшись с тетивы, со свистом летит стрела, которую парфянин или воин с Крита напитал ядом, чтобы нельзя было исцелить её рану, – летит, незримая, и рассекает неверные тени. Так же летела, стремясь к земле, и фурия, отродье Ночи.

Завидев издали троянские полки и Турновы рати, она обратилась филином – птицей, что по ночам сидит на кровлях пустых домов или на могильных холмах и в сумраке издаёт зловещие крики. В образе филина она стала кружиться вокруг Турна и с шумом колотить крыльями о его щит. Страх сковал ослабевшего рутула, волосы от ужаса поднялись на его голове, и голос не шёл из схваченного судорогой горла.

Ютурна же, издалека узнав и полёт фурии, и шум её крыльев, стала рвать на себе волосы, царапать лицо и бить кулаками в грудь.

– Чем теперь я помогу тебе, о Турн? Что осталось мне, твоей сестре? Как ещё могу я продлить тебе жизнь? Могу ли я противиться этому чудовищу? Я ухожу! О зловещая птица! Не множь моего ужаса! Узнаю́ твой полёт и смертельный посвист твоих крыльев! О Юпитер! Мне ясен твой надменный приказ! Так ты воздал мне за отнятое девство! Бессмертие даровал ты мне, но на что мне оно? Нынче же я могла бы положить конец своим мукам и вместе с братом спуститься в царство теней. Нет смерти для меня! И зачем же мне жить без тебя, брат мой? О, найдётся ли такая бездна, что разверзнется передо мной, чтобы меня, богиню, низвергнуть к теням!

С этими словами нимфа накрыла голову голубым покровом и с горестным стоном скрылась в глубине реки.

Эней шёл вперёд, потрясая копьём, что было сделано из ствола огромного дерева. Ярость кипела в его груди, и он говорил:

– Опять ты медлишь! Куда отступаешь ты, Турн? Не проворностью ног, но силой оружия надлежит нам теперь помериться! Где твоя отвага и твоё искусство? Или есть ещё хитрости, которые тебе помогут? Приняв иное обличье, ты взмоешь к высоким звёздам? Или спрячешься в подземных норах?

Турн же покачал головой и так ответил:

– Не страшны мне твои грозные речи, но лишь богов и вражды Юпитера страшусь я.

Оглядевшись, Турн увидел огромный камень. Издревле он как межа лежал на поле, чтобы быть судьёй, если зайдёт спор о земле, и был он столь огромен, что с трудом подняли бы его на плечи двенадцать лучших мужей из тех, что ныне рожает земля. Турн же дрожащей рукой взял тот камень и, разбежавшись и распрямившись во весь рост, метнул его в Энея.

Но, отступая назад, кидаясь вперёд, поднимая камень и бросая его, несчастный уже не помнил себя. Кровь его леденела в груди, ноги ослабели в коленях, и брошенный им камень, напрасно вращаясь в воздухе, упал, не долетев до цели и не нанеся удара. Так ночью во сне, когда томный покой смежает нам глаза, нам мерещится, будто ноги наши порываются бежать, но тщетно. Ослабев от усилий, мы никнем, тело лишается сил, и голос нейдёт из бессильного горла. Так же и Турн – за что бы он, собрав всё своё мужество, ни взялся, злая богиня не давала ему сделать это. В смятенных чувствах оглядывался он кругом, смотрел на город и на полки рутулов, медлил от страха и дрожал, глядя на занесённое над ним копьё, и не было рядом ни колесницы, ни сестры-возницы, чтобы спасти его.

А Эней потрясал копьём, прицеливаясь, чтобы вернее ударить, и наконец, качнувшись всем телом вперёд, метнул его. Камень, пущенный осадным орудием, не грохочет так громко, и гром, что ударяет вослед молнии, не гремит с такой мощью. Подобно чёрному вихрю, копьё просвистело в гибельном полёте и, пробив снизу круглый семислойный щит, разорвало край кольчуги и вонзилось в бедро.

Колени у Турна подогнулись, и, пронзённый страшным ударом, он всем своим громадным телом опустился на землю. Все рутулы разом вскричали, и горы эхом ответили им, и окрестные рощи отозвались протяжным гулом. Смиренно подняв глаза, Турн протянул руку к Энею:

– Я не прошу о пощаде, ибо я заслужил свою участь. Пользуйся своим счастьем! Но если ты можешь сжалиться над старым моим отцом – ведь и твой отец Анхиз был таким же старцем, – то молю тебя, будь милостив к Давну. В твоей воле вернуть ему меня или моё бездыханное тело. Ты победил меня. Вот на глазах у всех авзонийцев я простираю к тебе руки в мольбе. Бери же Лавинию в супруги и не множь своей ненависти.

Озирая врага, Эней, недвижим, стоял над ним и уже опустил занесённую для последнего удара руку. Герой медлил, ибо слова Турна всё больше склоняли его к милосердию. Но вдруг на плече у рутула блеснула золотая ткань, и он сразу узнал перевязь отрока Палланта. Ибо, сразив юношу смертельным ударом, Турн снял с тела тот прекрасный убор и гордо носил его на своём плече как украшение. Увидев эту добычу, память о горестной потере, Эней вскипел яростью и в гневе вскричал:

– Тебе ли, одетому в доспех, сорванный с убитого друга, просить о пощаде? Ныне Паллант требует кровавой платы за твоё злодейство! Не я, но Паллант наносит тебе этот удар!

С этими словами он погрузил клинок в грудь врага. Тогда жизнь покинула объятое холодом тело, и душа, стеная и негодуя, отлетела к теням.