Рецензенты: А. Б. Ковельман, доктор исторических наук, профессор; Г. Эстрайх, Ph. D., профессор

Эта книга адресована любому человеку, интересующемуся историей евреев и историей России. Для кого-то она «закроет» тему, для кого-то станет отправной точкой в дальнейшем изучении предмета, которому посвящена книга. История евреев чрезвычайно многогранна (впрочем, это относится к истории любого другого народа), и охватить в равной степени все аспекты этой истории в рамках одной книги довольно сложно. Центральной темой книги является история интеграции евреев в российское общество и восприятие российским обществом этой интеграции. Таким образом, это история евреев и одновременно история «еврейского вопроса» в Российской империи. История того, как «польские евреи» постепенно становились «русскими евреями», как Российская империя пыталась «переварить» своих внезапно обретенных новых подданных или же вытолкнуть их. Что породило самую большую национально-религиозную группу, покинувшую пределы Российской империи до 1917 года, – около двух миллионов человек. Впрочем, впоследствии евреи составили и самую большую национальную группу, покинувшую пределы СССР, а затем постсоветской России.

Открывает книгу сжатый очерк истории евреев в Российской империи. Последующие главы построены по проблемно-хронологическому и, если так можно выразиться, персональному принципу. В отдельные главы выделены сюжеты, которые, по мнению автора, являются наиболее важными: служба евреев в армии, масштабы участия и роль евреев в российском революционном движении, – и то и другое было формой интеграции евреев в российское общество и одновременно ее результатом. Отдельные главы посвящены клану откупщиков, затем банкиров и золотопромышленников баронов Гинцбургов, сыгравших видную роль в развитии российской экономики, защите интересов российских евреев и отношению к «еврейскому вопросу» различных слоев русского общества.

Завершает книгу глава о Первой мировой войне, ознаменовавшейся для евреев массовой мобилизацией в императорскую армию и одновременно – массовыми депортациями, «сдобренными» погромами. Мировая война (современники еще не знали, что она – Первая) стала поворотным пунктом в истории российского еврейства: в августе 1915 года была де-факто отменена Черта еврейской оседлости. Боевые действия, которые велись в значительной степени на территории Черты оседлости, депортации и выселения из прифронтовой полосы, привели к разрушению традиционного образа жизни, смене места жительства и образа жизни сотен тысяч евреев. Не пережила войну и трехсотлетняя империя Романовых. В феврале-марте 1917 года, по выражению Василия Розанова, «Россия слиняла в три дня».

На этом можно было бы и закончить книгу, ибо Февральская революция привела, среди прочего, к решению «еврейского вопроса» – уравнению евреев в правах. Однако автор не счел возможным остановиться на этом формальном моменте и вместо заключения решил написать о том, что происходило с евреями в 1917 году на обломках империи, между падением самодержавия и приходом к власти большевиков. Ибо, как водится, расчеты людей, которые думали, что они творцы, «хозяева» истории, оказались ошибочными и проблемы и бедствия у евреев, так же как у других народов России, были впереди. Как, впрочем, и невиданные возможности.

В заключение считаю приятной обязанностью выразить искреннюю благодарность за помощь в подборе иллюстраций Людмиле Шолоховой (Нью-Йоркская публичная библиотека), Юлии Рейнес-Червинской и Наталии Смотровой (Архив Блаватника, Нью-Йорк), Александру Френкелю (Санкт-Петербург), Александру Иванову (Дортмунд), Екатерине Майчак (Санкт-Петербург), Алексею Холову (Москва), Аркадию Будницкому (Ростов-на-Дону) и Елене Щедриной (Еврейский музей и Центр толерантности, Москва).

Иосиф-Евзель (Йоссель) Гинцбург стал витебским купцом 1-й гильдии в 1843 году в возрасте тридцати одного года. Евзель был сыном витебского купца Габриэля Гинцбурга и внуком виленского купца Нафтали Гинцбурга и поначалу помогал отцу в его предприятиях. Фамилия Гинцбургов происходит от названия города Гюнцбурга в Баварии. В XVII–XVIII веках Гинцбурги были раввинами в германских государствах и Речи Посполитой; на рубеже XIX века они оказались в Российской империи.

Сравнительно быстрые деньги Евзель Гинцбург сделал на винных откупах, которыми занимался в Бессарабии, Киевской и Волынской губерниях, можно сказать, включившись в семейный бизнес, но расширив его географию. В 1840 году он стал самостоятельным откупщиком. Винный откуп – система, при которой государство продавало на публичных торгах право торговли спиртным в определенной местности на определенный срок предпринимателям (откупщикам). Система откупов была введена при Петре I, а распространена на всю Россию при Екатерине II. Откупа лежали в основе формирования крупных состояний, составляли важнейший источник дохода многих аристократов, а главное, один из важнейших – если не самый главный – источник доходов казны.

Расцвет откупной системы приходится на царствование императора Николая I (1825–1855). Доходы казны от винных откупов возросли с 64,8 миллиона рублей в 1825 году до 126,4 миллиона рублей в 1861-м. Доходы откупщиков были баснословными: по «скромным» подсчетам одного исследователя, в 1856 году население израсходовало на покупку спиртного 151 миллион рублей. Из них 82 миллиона рублей поступили в казну, 69 миллионов рублей достались откупщикам. По оценкам других историков и экономистов, доходы откупщиков исчислялись сотнями миллионов рублей в год.

Доход от торговли алкогольными напитками, точнее, от продажи прав на торговлю ими, составлял временами до 46% всех поступлений в государственную казну. Начиная с 1840-х годов он превышал поступления от прямых налогов. Для сравнения: в Англии «пьяный» доход не превышал 24% всех государственных доходов, во Франции – 9%, в Пруссии – 6%. За 140 лет существования системы винных откупов в России «питейный» доход казны вырос в 335 раз. Так что, если кто и спаивал русский народ (точнее, перефразируя формулу советского времени, «многонациональный народ Российской империи»), то это российская власть.

И еще к вопросу о том, кто кого спаивал. В 1859–1863 годах в Российской империи насчитывалось 216 откупщиков. Евреи составляли около 10% этой группы – в два раза меньше, чем правительственные чиновники (20%), и ровно столько, сколько отставные армейские офицеры (10%). Дворян было 4%. Львиная доля приходилась на купцов разных национальностей и вероисповеданий, преимущественно православных. Немало было греков и старообрядцев. Встречались князья, губернский предводитель дворянства, либеральные деятели. По утверждению одного современника, через подставных лиц участвовали в прибыльном деле некоторые члены Государственного совета и сенаторы.

Система откупов, к великому сожалению ее бенефициаров, была отменена в 1863 году. Однако к этому времени многие из них сумели составить значительные капиталы и начали вкладывать их в разного рода перспективные предприятия.

Габриэль и Евзель Гинцбурги были исправными плательщиками (в отличие от многих других откупщиков), а Евзель, похоже, сумел установить хорошие отношения с петербургскими чиновниками, включая министра финансов Федора Вронченко. «За оказанные особые услуги» отцу и сыну Гинцбургам с семьями было пожаловано звание почетных граждан, что давало освобождение от подушной подати, рекрутской повинности, право именоваться «вашим благородием» и некоторые другие права и преимущества. Например, право не быть высеченным в случае совершения преступления. В 1850 году такое же звание получил сын Евзеля Гораций.

В начале 1850-х годов Евзель Гинцбург обосновался в Каменец-Подольском. Евреи составляли приблизительно 35% населения города (около 10 тысяч человек), при этом в городе и уезде все 67 купцов 1-й и 2-й гильдий были евреями, а евреев – купцов 3-й гильдии насчитывалось аж 933 (христиан было всего 10). Понятно, что Гинцбурги имели один из лучших домов в городе. Это не освобождало их от обоняния запаха «сернистого водорода и амониакальных газов», который поразил одного путешественника, побывавшего в Каменец-Подольском. С канализацией в городе дело обстояло не слишком хорошо, и помои частенько выливали прямо на улицу в надежде, что их рано или поздно смоет дождем. Отхожие места на торговой площади предусмотрены не были, торговцы и покупатели справляли нужду в укромных местах между лавками.

Вряд ли кто-нибудь, включая самого Евзеля Гинцбурга, мог вообразить, что свой сорок пятый день рождения он будет праздновать 30 января 1857 года в одном из самых дорогих отелей Парижа и закатит по этому случаю великолепный бал, на котором будет «весь Париж», и что ужин, закончившийся в четыре часа утра, обозреватели светской хроники будут сравнивать с «пирами царей Артаксеркса и Валтасара». Одним из богатейших людей России его сделала война. Точнее, помогла сделаться.

В период Крымской войны (1853–1856) Евзель Гинцбург держал винный откуп в осажденном Севастополе. Война войной – но жизнь брала свое и под английскими ядрами. Одному из военных чиновников Гинцбург запомнился как севастопольский откупщик «мелкой руки, в полуеврейской одежде». Гинцбург, ссылаясь на трудность доставки вина из Симферополя в Севастополь в условиях бездорожья и распутицы, «просил как милости о разрешении ему доставлять не полугар, а 100 спирт и на месте его рассыропливать». А иначе его ждет «страх и разорение».

Поясню: вином (хлебным вином) в Российской империи в те времена именовали водку. Полугар – это спирт, разведенный до крепости 38°, то есть водка. Полугаром его именовали по способу определения крепости путем отжига. Привычные нам (чуть было не написал – с детства) 40 градусов как стандартная крепость хлебного вина были введены приказом министра финансов Михаила Рейтерна в 1866 году. Поскольку развести (рассыропить) спирт с точностью до 38% было, очевидно, не так просто, сенатским указом от 10 февраля 1843 года допускалось некоторое понижение крепости («усышка»), но не более чем на 3°. Сенаторы мудро предполагали, что вряд ли торговцы хлебным вином будут ошибаться в другую сторону. Ни в коей мере не хочу присоединяться задним числом к хору обвинителей Евзеля Гинцбурга, утверждавших, что полугар сильно недотягивал до положенной крепости, но о возможности «рассыропливать» спирт в «горячих» условиях битвы за Севастополь откупщик мог только мечтать.

Командующий одной из русских армий в Крымскую кампанию свидетельствовал, что Евзель Гинцбург

Так что «наркомовские сто грамм» эпохи Великой Отечественной войны имели предшественницу в виде «винной порции» в период обороны Севастополя.

Публицист, историк и юрист Исаак Оршанский отмечал особую роль Крымской войны в обогащении части еврейской элиты:

Злые языки утверждали, что крепость «рассыропленного» спирта Евзеля Гинцбурга была гораздо ниже установленных норм. Теперь это нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Однако можно допустить и другое: огромные деньги Евзель Гинцбург заработал ввиду значительных масштабов поставок. К маю 1855 года русские войска в Крыму насчитывали 85 тысяч человек, в том числе 43 тысячи в районе Севастополя. Гинцбург обеспечивал военным «винную порцию» до последнего. По словам его поверенного, тот оставил южную сторону Севастополя, унеся кассу, одним из последних, «чуть ли не одновременно с комендантом гарнизона».

Гинцбург, безусловно, выделялся тем, что поставлял вино своевременно и умел вовремя и щедро угостить солдат и в особенности их начальство. Столь же щедро на него сыпались высочайшие благодарности, благо они ничего не стоили казне. Евзель Гинцбург получил их за отпуск «полугарного вина безденежно на 16 тысяч» солдат, прибывших в Крым, в частности 6-й пехотной дивизии, совершившей переход через Перекоп; дважды – за то, что в 1854–1855 годах за свой счет содержал проживавших в Каменец-Подольском 56 семейств «бессрочно-отпускных нижних чинов, призванных на службу» (то есть запасных, призванных по случаю войны на службу); за угощение порцией вина и закуской 57-го Донского казачьего полка во время следования через Мелитопольский уезд. Наконец, в 1855 году, в ознаменование прибытия в Крым императора Александра II, Гинцбург преподнес всем участвовавшим в войне войскам по чарке водки на человека, за что вновь получил высочайшую благодарность. В общем, умел Евзель Гинцбург вовремя налить и знал кому.

Первую золотую медаль с надписью «За усердие» на Владимирской ленте Евзель Гинцбург получил в 1854 году за содействие интересам казны. Заслуги Гинцбурга во время Крымской войны, а также содействие выгодным для казны результатам на торгах на питейные откупа были отмечены золотой медалью «За усердие» для ношения на шее на более почетной Андреевской ленте.

В 1859–1862 годах Евзель Гинцбург входил в пятерку богатейших откупщиков империи. Он ежегодно платил в казну более 3,7 миллиона рублей, получаемых от питейного откупа. Его опережали отставной поручик Дмитрий Бенардаки (свыше 19 миллионов рублей), коммерции советник Исаак Утин (6,8 миллиона рублей), действительный статский советник Николай Рюмин (более 5,5 миллиона рублей) и статский советник Иван Базилевский (5,3 миллиона рублей). Быстрое обогащение спровоцировало анонимный донос, дошедший до самого императора. В нем утверждалось, что Гинцбург заработал на откупах около 8 миллионов рублей серебром: «Со дня существования России не было еврея, который имел бы состояние на миллион рублей…». Времена на дворе стояли либеральные, и Александр II оставил донос без последствий.

Дни откупной системы были сочтены, и в преддверии ее отмены Евзель Гинцбург в ноябре 1859 года основал в Петербурге банкирский дом «И. Е. Гинцбург» с капиталом в несколько десятков миллионов рублей. Вскоре было открыто отделение банкирского дома «И. Е. Гинцбург» в Париже на бульваре Осман. Управлять делами банкирского дома в Петербурге был уполномочен второй сын Евзеля Гораций (Нафтали-Герц) Гинцбург, парижским отделением – младший сын Соломон.

Всего у Евзеля Гинцбурга и его жены Расси (Раисы, Розы), дочери содержателя почтовой станции в Орше, родились четверо сыновей и дочь. Среди сыновей деловой хваткой и общественной активностью выделялся Гораций, который умудрился превзойти отца. Дочь Евзеля и Расси Гинцбургов Хая-Матля, известная больше как Матильда, вышла замуж за французского нотариуса Поля Фульда, двоюродного племянника министра финансов Франции при Наполеоне III Ашиля Фульда. Нотариус не прогадал – приданое невесты превысило 100 тысяч франков, став едва ли не самым большим во Франции.

Брак Хаи-Матли положил начало череде «династических браков» семейства Гинцбургов. Тем паче что у Горация Гинцбурга и его очаровательной жены Анны (Ханны) Гесселевны было 11 детей: восемь сыновей и три дочери. Браки у евреев заключались рано, в момент бракосочетания Горацию было двадцать лет, Анне – пятнадцать. Последние роды оказались очень тяжелыми, и Анна скончалась в возрасте тридцати восьми лет. Гинцбурги породнились с целым рядом российских, французских, немецких и британских финансистов и предпринимателей. К примеру, на дочери немецкого банкира Зигмунда Варбурга Розе женился сын Горация Гинцбурга Александр, а его старшая дочь Луиза вышла замуж за Джозефа Сассуна, сына знаменитого британского бизнесмена Дэвида Сассуна.

В историю российского еврейства Гинцбурги вошли не столько как удачливые предприниматели, сколько как активные участники движения за равноправие евреев и выдающиеся меценаты. Свои связи в правительственных кругах Гинцбурги использовали для облегчения положения евреев, выступая в качестве штадланов (ходатаев) по делам единоверцев перед имперскими властями. Штадланут – это, по определению современного историка, «представительство от имени еврейской общины перед правительством, осуществляемое ее наиболее авторитетными деятелями». Ну а кто был более авторитетен среди евреев Российской империи, нежели Гинцбурги – банкиры, а впоследствии золотопромышленники, к тому же еще и бароны?

В июне 1856 года Евзель Гинцбург возглавил группу состоятельных евреев, ходатайствовавших перед властями об облегчении положения (в том числе о разрешении жить вне Черты оседлости) некоторых «заслуженных» и «полезных» категорий евреев: почетных граждан, купцов 1-й и 2-й гильдий, евреев с высшим образованием, а также «беспорочно» отслуживших двадцатипятилетний срок в армии. Собственно, сама возможность постоянного проживания в Петербурге и учреждения там крупнейшего банкирского дома появилась благодаря тому, что евреям – купцам 1-й гильдии было дозволено селиться в столице империи и включиться в ее деловую жизнь.

В августе 1862 года Евзель Гинцбург подал председателю правительственного Еврейского комитета барону Модесту Корфу (соученику А. С. Пушкина по лицею и директору Публичной библиотеки) записку об отмене некоторых ограничений в законодательстве о евреях. Гинцбург обращал внимание на следующие моменты в законодательстве, противоречащие логике «здравой политической экономии»: ограничение права жительства; ограничение в производстве торговли и приобретении поземельной собственности; бесправность евреев, получивших образование. Записка была представлена Александру II и направлена императором для обсуждения в правительственный Еврейский комитет. После долгих дискуссий некоторые пожелания были проведены в жизнь, что объяснялось главным образом экономическими видами правительства.

Нетрудно заметить, что ходатайства Гинцбургов касались прежде всего верхушки еврейского общества, что вызвало впоследствии презрительное замечание историка Семена Дубнова: «Люди, которые находились на грани меж рабством и свободой… возможно, из дипломатических соображений довольствовались ничтожными крохами прав и привилегий для „лучших среди нас“». Однако, говоря объективно, «гомеопатическая эмансипация» (по выражению того же Дубнова) была в то время единственным реальным путем постепенного разрушения Черты оседлости.

Чем занимался банкирский дом Гинцбургов? Если коротко: всем. В числе прочего покупкой и продажей процентных бумаг, акций и облигаций, в частности, по поручению клиентов; обменом иностранной валюты; выдачей ссуд под процентные бумаги, акции и облигации; внутренними и заграничными переводами. Банкирский дом принимал вклады на срок (депозиты) и до востребования, открывал текущие счета для предпринимателей и частных лиц. Список далеко не исчерпывающий. Гинцбурги участвовали в создании акционерных коммерческих банков, среди которых были такие заметные, как Киевский частный коммерческий банк (1868), Петербургский учетный и ссудный банк (1869; Гораций Гинцбург вошел в состав его правления), Одесский учетный банк (1870), Сибирский торговый банк (1872) и другие. Гинцбурги вкладывали средства в страховое дело, добычу золота, железнодорожное строительство – в общем, во все, что приносило прибыль или должно было принести ее в недалеком будущем.

Сильной стороной банкирского дома были его связи с западноевропейскими банками, прежде всего с немецкими и французскими. Гинцбурги, по-видимому, оказывали финансовые услуги великому герцогу Людвигу III Гессен-Дармштадтскому, брату императрицы Марии Александровны, жены императора Александра II. В 1868–1872 годах Гораций Гинцбург числился гессен-дармштадтским генеральным консулом в Петербурге. Это была скорее почетная, нежели реально дипломатическая должность. В 1870 году герцог пожаловал Горацию баронский титул. Злопыхатели утверждали, что Гораций Гинцбург баронское звание просто купил. Судя по тому, что в 1874 году баронство было пожаловано и Евзелю Гинцбургу, который никаких, даже символических обязанностей в пользу Гессен-Дармштадтского герцогства не исполнял, злопыхатели были недалеки от истины. Гинцбурги приняли титул по специальному разрешению Александра II, а в 1879 году получили право пользоваться им в России потомственно. Позднее Гораций Гинцбург был возведен в ранг действительного статского советника (что еще по петровской Табели о рангах соответствовало генеральскому чину) и награжден высшими российскими орденами.

Конечно, все это не за красивые глаза. Гинцбурги постоянно сотрудничали с Государственным банком и Министерством финансов. Участвовали в размещении русских и иностранных государственных займов, в осуществлении связей с европейскими денежными рынками и банками. В 1878 году, в период Русско-турецкой войны, банкирский дом Гинцбургов подписался на пятипроцентный военный заем на сумму 10 миллионов рублей. На такую же сумму подписались Государственный банк и Петербургский частный коммерческий банк (первый российский акционерный коммерческий банк). В данном случае на первом месте была демонстрация верности престолу и отечеству, нежели прибыль.

Правда, в отечестве глава династии бывал все реже. Париж Евзелю Гинцбургу был явно больше по вкусу, нежели Петербург. Со временем он стал проводить в Париже подавляющую часть времени. Вел он себя там как нувориш, каковым, собственно, и являлся. В апреле 1858 года поразил «весь Париж» невероятным балом более чем на тысячу гостей. Прием начался по-парижски – в десять часов вечера, завершился в четыре часа утра. Играли два оркестра, гости танцевали в шестнадцати ярко освещенных и украшенных цветами залах, в двух буфетах подавались напитки и закуски, включая невероятные для апреля вишню и клубнику.

Кульминацией вечера (впрочем, уже ночи, ибо начался в два часа пополуночи) был ужин. Гостям среди прочего подали сто фазанов и пятьсот бутылок вина. Разница с Петербургом заключалась в том, что в Северной столице на бал к еврею, даже самому богатому и знаменитому, никогда не пришли бы аристократы и вообще люди из высшего общества. В Париже это было в порядке вещей. Во Франции евреи бывали и министрами, и сенаторами, и генералами. Правда, последними не слишком часто.

Гинцбурги, прожив несколько лет в гостинице, сняли затем огромную квартиру, и наконец глава клана купил в 1867 году земельный участок размером почти в 2800 квадратных метров близ Триумфальной арки, на котором к 1870 году был воздвигнут двухэтажный особняк. Учитывая, что в доме были высокий цокольный этаж и мансарда, здание было вполне вместительным. Дом был оборудован собственной котельной, наличествовали газ, электричество, телефон и даже лифт. Фасад дома выходил на площадь Этуаль. В общем, некоторая разница с каменец-подольским гнездышком Гинцбургов имелась.

Гинцбурги хорошо понимали значение личных связей с власть имущими. Одним из самых ярких эпизодов такого «неформального общения» была охота, устроенная в честь фельдмаршала великого князя Николая Николаевича Старшего в августе 1880 года близ Парижа, во владениях брата Горация Гинцбурга Урия. Последнему принадлежали здесь 300 гектаров леса и 1200 гектаров низменности. Среди участников охоты были военные, русские художники, пребывавшие в Париже или специально приглашенные, и самый известный охотник России – автор «Записок охотника» Иван Тургенев.

За три часа охотники лишили жизни 174 фазанов, 51 зайца и 48 кроликов. Самым метким оказался (кто бы мог подумать!) великий князь Николай Николаевич, подстреливший 50 фазанов, 12 зайцев и 11 кроликов. Ну а чтобы это великое событие не забылось, художник, академик Николай Дмитриев-Оренбургский, один из приглашенных охотников, получил от Урия Гинцбурга заказ на картину о великокняжеской охоте. Огромное полотно Дмитриева-Оренбургского под названием «Охота великого князя Николая Николаевича у барона Ури Гинцбурга в Шамбодуэне» висела вплоть до большевистского переворота в Романовской галерее Зимнего дворца. Однако более известен, пожалуй, этюд Дмитриева-Оренбургского к этой картине: «И. С. Тургенев на охоте».

Проявлял Гораций Гинцбург свою преданность престолу и другим способом. Ходили слухи, что он финансировал «Священную дружину» – тайное общество, созданное для борьбы с революционерами их же методами, вплоть до терроризма. После цареубийства 1 марта 1881 года некоторые высокопоставленные верноподданные, включая министра двора графа Иллариона Воронцова-Дашкова и флигель-адъютанта графа Павла Шувалова, решили, что полиция со своими обязанностями не справляется и надо взяться за дело охраны царя и борьбы с революционерами самим.

Одним из тех, кто независимо от столичных аристократов заявил, что с «анархистами надо бороться их же оружием», был не кто иной, как Сергей Витте, служивший в то время в Киеве на Юго-Западных железных дорогах. Витте был вызван в Петербург, принес присягу на Евангелии в верности тайному обществу и был отправлен обратно в Киев организовывать «пятерки». Затем будущего министра финансов и реформатора отправили в Париж для контроля за осуществлением убийства одного из русских революционеров. Однако до дела не дошло, ибо в этот момент сообщество «взволнованных лоботрясов» (выражение М. Е. Салтыкова-Щедрина), путавшихся под ногами у профессионалов сыска, было распущено по требованию департамента полиции.

Позднее историком Л. Т. Сенчаковой был обнаружен и опубликован список членов «Священной дружины». Он насчитывал свыше семисот человек. Кого там только не было! От будущего председателя III и IV Государственных дум Михаила Родзянко до композитора Петра Чайковского и известного врача-окулиста Алексея Маклакова, отца будущего адвоката Бейлиса Василия Маклакова! Значится в списке и Гораций Гинцбург. В чем заключалось его участие, установить не представляется возможным; скорее всего, выделял какие-то средства, но вряд ли был главным финансистом. Преобладали среди дружинников военные и разного рода влиятельные царедворцы. Похоже, что не вступить в дружину в определенных кругах считалось просто неприличным.

Власти отвечали на верноподданническое поведение Гинцбургов взаимностью. Дважды, в 1875 и 1888 годах Государственный банк в трудные для банкирского дома «И. Е. Гинцбург» времена выделял кредиты. Однако в третий раз этого не произошло.

Весной 1892 года Петербург был взволнован слухами о трудностях, возникших у знаменитого банкирского дома Гинцбургов. Трудности были вызваны комплексом причин. Из-за нестабильного курса рубля Гинцбурги не смогли разместить облигации трехпроцентного государственного займа 1891 года. Неудачной оказалась игра на разнице курса русского кредитного рубля. Похоже, в рискованные операции пустился в Париже Уриель Гинцбург. Злые языки утверждали, что Гораций Гинцбург чересчур много времени проводит в Париже, чрезмерно доверяясь управляющему петербургской конторой банкирского дома. А тот, опять же, пустился в рискованные операции на бирже. Чтобы возобновить платежи, требовалась ссуда, по разным данным, от полутора до пяти миллионов рублей. Гораций Гинцбург обратился за помощью к министру финансов Ивану Вышнеградскому. Тот якобы поставил условие: Гинцбург должен восстановить хорошие отношения между российским министром и парижским Ротшильдом. Гинцбург этого сделать не смог – и правительственной поддержки не получил.

Барон Альфонс Ротшильд, глава парижского банка «Ротшильд Фрерс» (Братья Ротшильд), заявил в мае 1891 года о прекращении всяких финансовых отношений с Россией, в том числе об отказе предоставить российскому правительству согласованный ранее заем в 320 миллионов франков. Это была реакция на указ императора Александра III о выселении евреев из Москвы. Ходили слухи, что крах банкирского дома Гинцбургов объяснялся на самом деле желанием Горация Гинцбурга «порвать всякие связи с Россией» по той же причине – высылке евреев из Москвы и ужесточению правительственной политики в отношении евреев в целом. Полагаю, что это крайне маловероятно: чересчур много было вложено Гинцбургами в российскую экономику, и именно здесь находились основные источники их доходов.

Поговаривали, что актив Гинцбурга был равен пассиву, что долг составлял около 9 миллионов рублей, а это отнюдь не являлось критической суммой для знаменитого дельца. Тем не менее в банкирском доме была введена внешняя администрация. Петербургский градоначальник генерал-лейтенант Петр Грессер отправил усиленный наряд полиции для охраны конторы банкирского дома «И. Е. Гинцбург» на Конногвардейском бульваре, опасаясь штурма конторы вкладчиками. Однако никакого ажиотажа не наблюдалось. Вряд ли это можно объяснить чем-либо другим, кроме как деловой репутацией Горация Гинцбурга. И в самом деле, все ценности на сумму 30 миллионов рублей, что хранились в банке, были возвращены владельцам, а вкладчики полностью получили не только внесенные суммы, но и проценты по ним.

Гинцбургам пришлось распродать часть имущества. Любопытное свидетельство сохранилось в дневнике государственного секретаря Александра Половцова, обрадованного приобретением у «разорившегося банкира Гинцбурга шести редких стенных ковров начала XV века». Половцов заплатил за ковры 12 тысяч рублей. Известный коллекционер Половцов, сам человек небогатый, мог позволить себе такое благодаря удачной женитьбе: его избранницей стала приемная дочь другого знаменитого банкира, владельца банкирского дома, а затем первого управляющего Государственным банком Александра Штиглица (сына крещеного немецкого еврея Людвига Штиглица). Приданое Надежды Штиглиц составило миллион рублей, так что не только парижские нотариусы удачно женились. Впоследствии, после смерти отца, Надежда Половцова унаследовала его огромное состояние, которое ее супруг успешно промотал. Правда, много тратил на полезные дела: к примеру, за счет собственных средств издавал Русский биографический словарь.

Налаживание личных связей с правительственными чиновниками было давней традицией российских банкиров. И Гинцбурги вели себя так, как было принято у их предшественников. В частности, у владельца крупнейшего банкирского дома Александра Штиглица, который водил дружбу с министром финансов Михаилом Рейтерном. Половцов, говоря о «разорившемся банкире Гинцбурге», поторопился. Претензии кредиторов были удовлетворены, а внешняя администрация упразднена. Но в банковский бизнес Гинцбурги не вернулись. Тем более что у них было не менее привлекательное поле деятельности – добыча золота.

Гинцбурги начали инвестировать в золотодобывающую промышленность Сибири еще в конце 1860-х годов. В 1882 году Гораций Гинцбург стал директором-распорядителем Ленского золотопромышленного товарищества. Ему принадлежало 680 из 900 паев. Дело велось с размахом, внедрялись передовые технологии. В 1889 году впервые на частных приисках была начата гидравлическая промывка золотого песка. В 1897 году на приисках Ленского товарищества была построена первая в Сибири электростанция. За год до этого паевое фамильное предприятие было преобразовано в акционерное общество «Ленское золотопромышленное товарищество». Председателем правления был избран Гораций Гинцбург, активное участие в делах принимали его сыновья Александр и Альфред.

Ленское золотопромышленное товарищество получало крупные кредиты от Госбанка; долг временами достигал гигантской по тем временам суммы в 10 миллионов рублей. К 1909 году товарищество погасило свой долг Госбанку. Акционерами товарищества стали видные российские предприниматели, представители крупнейших банков: Международного, Русско-Азиатского, Русского для внешней торговли и других. Достаточно назвать Василия Тимирязева, Алексея Путилова, Александра Вышнеградского (сына бывшего министра финансов). Как правило, эти люди были связаны с правительством и нередко занимали в прошлом важные государственные посты: Тимирязев побывал министром торговли и промышленности, Путилов – товарищем министра финансов, Вышнеградский – вице-директором особенной канцелярии по кредитной части Минфина.

По акциям Ленского золотопромышленного товарищества выплачивались необычайно высокие дивиденды, что вызывало ажиотажный спрос на них. В 1908–1909 годах акционерам было выдано 2 миллиона 775 тысяч рублей, в 1909–1910-м – 4 миллиона 234 тысячи рублей (дивиденд составил 56%). Столь высокая прибыльность объяснялась, с одной стороны, внедрением технических новинок, с другой – нещадной эксплуатацией рабочих. Рабочие требовали повышения заработной платы на 33%. Отказ хозяев привел к забастовке, в ходе которой 4 апреля 1912 года произошли столкновения с полицией и войсками, приведшие к множеству жертв. По разным данным, погибли от 83 до 270 человек, около 250 были ранены. Эти события, потрясшие всю страну, получили название Ленского расстрела.

Ленский расстрел, опозоривший руководителей товарищества, привел к тому, что 28 сентября 1912 года правление вышло из дела в полном составе. Но Гинцбурги продолжали еще несколько лет получать «попудные» с добытого на некоторых приисках золота.

Главное, конечно, чем вошли Гинцбурги в историю российского еврейства, – это представительством интересов единоверцев перед властью и своей благотворительностью. Они были, если так можно выразиться, евреями по убеждению. Евзель Гинцбург обусловил вступление в наследство верностью вере предков и… сохранением российского подданства. Последнее выглядит несколько неожиданно, поскольку сам Евзель все реже бывал в России, а с возрастом и болезнями перестал там бывать вообще. Он скончался в Париже в 1878 году и был похоронен на кладбище Монпарнас.

Преемник Евзеля Гинцбурга в качестве главы клана, основного наследника и главы петербургской еврейской общины Гораций Гинцбург получил одновременно религиозное еврейское и светское образование. Собственно, религиозное еврейское образование в той или иной форме получали все представители рода Гинцбургов. Внешне – во всяком случае, по манере себя вести и по одежде – они, как и другие «новые» петербургские евреи, преуспевшие в жизни, мало напоминали большинство своих единоверцев. Юному Осипу Мандельштаму запомнилось: в синагоге

Вероятно, это были Гораций Гинцбург и купец 1-й гильдии, крупный предприниматель и еврейский общественный деятель Марк Варшавский.

Настоящим шоком для российского еврейства стали погромы, разразившиеся в начале 1881 года и продолжавшиеся до 1884-го. Они показали, что проблемы для еврейского населения Российской империи может представлять не только политика властей, но и глубоко укоренившаяся в низах юдофобия. 17 мая 1881 года император Александр III, вступивший на престол после убийства своего отца народовольцами 1 марта 1881 года, принял еврейскую делегацию, возглавляемую Горацием Гинцбургом.

Царь приписал организацию погромов революционерам, стремившимся его таким образом дискредитировать. Революционеры погромов, конечно, не организовывали – но надо сказать, что некоторые члены «Народной воли» решили воспользоваться народными волнениями в надежде, что еврейские погромы послужат началом всероссийского бунта. Появились даже антисемитские прокламации, подготовленные не в меру ретивыми борцами за светлое будущее. Правда, эта деятельность вскоре была пресечена партийным руководством. Как бы то ни было, Александр III обещал беспорядки прекратить, но указал на «еврейскую экономическую эксплуатацию» как на причину погромов. Либеральное царствование было позади. Началось время контрреформ и введения новых ограничений для евреев.

Гораций Гинцбург был вхож к высшим чинам царской администрации и, по слухам, неоднократно вручал некоторым из них взятки, чтобы предотвратить введение новых ограничительных мер. По утверждению осведомленного журналиста Льва Клячко, министр внутренних дел граф Николай Игнатьев, автор крайне стеснительных для евреев Временных правил от 3 мая 1882 года, в том случае, когда ему были нужны деньги, придумывал новое ограничение для евреев и доводил это до сведения Гинцбурга. Неизменно следовала превентивная мера в виде конверта с кругленькой суммой, вручавшейся министру, после чего антиеврейский проект откладывался до следующей министерской нужды.

Эти неоднократно повторявшиеся в литературе рассказы Клячко вызывают резонные сомнения. Прежде всего потому, что предполагаемые взятки никак не предотвратили издание этих самых Временных правил. Другой современник утверждал, что Гинцбург отказался дать огромную взятку министру, заявив, что «евреи не будут платить за свои права». Возможно, это объяснялось и недоверием к Игнатьеву, которого турки в бытность графа послом в Константинополе прозвали Лгун-паша.

Гораций Гинцбург входил в состав нескольких правительственных комиссий по еврейскому вопросу. В 1887 году он был приглашен экспертом в комиссию для рассмотрения законодательства о евреях под председательством бывшего министра юстиции графа Константина Палена. До 1892 года, когда было запрещено участие евреев в городском самоуправлении, Гораций Гинцбург состоял гласным Петербургской городской думы. С 1893 года он возглавлял в России центральный комитет Еврейского колонизационного общества, созданного в 1891 году для содействия переселению евреев из Восточной Европы в Аргентину, а затем в Палестину.

Гинцбурги были инициаторами создания Петербургской еврейской общины и ее признанными лидерами. Руководителями общины последовательно избирались Евзель, Гораций и Давид (сын Горация) Гинцбурги. Они были известными меценатами; так, Гораций Гинцбург финансировал обучение скульптора Марка Антокольского. Плодами благотворительности Гинцбургов пользовались не только евреи. Гораций Гинцбург учредил стипендию в Петербургской консерватории, основанной и руководимой Антоном Рубинштейном; был одним из учредителей Петербургского археологического института и Института экспериментальной медицины. Гораций Гинцбург общался и переписывался со многими деятелями русской культуры, в том числе с И. С. Тургеневым, В. В. Стасовым, И. А. Гончаровым и многими другими, дружил с философом Владимиром Соловьевым. Клиентом банкирской конторы Гинцбургов был М. Е. Салтыков-Щедрин, отмечавший в частной переписке добросовестность и оперативность ее работы.

Гораций Гинцбург поддерживал близкие отношения с историком и публицистом Михаилом Стасюлевичем, многолетним редактором одного из главных российских либеральных толстых журналов – «Вестника Европы». Когда Стасюлевич в 1881 году затеял издание газеты «Порядок», Гинцбург принял участие в ее финансировании. Первоначально планировалось назвать газету «Правовой порядок», но утвердить такое крамольное название цензоры не рискнули. Газета протянула около года и была закрыта.

Стасюлевич жил в принадлежащем Гинцбургу доме на Конногвардейском бульваре, а его жена Любовь Исааковна (урожденная Утина, дочь миллионера-откупщика) присматривала за осиротевшими дочерьми Гинцбурга во время их пребывания в Петербурге. Впрочем, некогда дом Гинцбурга принадлежал отцу Любови Стасюлевич – Исааку Утину, затем перешел в другие руки и наконец в 1881 году был приобретен Горацием. Собственно, в этом роскошном доме Гинцбурги поначалу снимали квартиру из 21 комнаты, в этом же доме находилась петербургская контора их банкирского дома. Домом по Конногвардейскому бульвару, 17 (в 1918–1991 годах – бульвару Профсоюзов), известному у краеведов и историков архитектуры как дом Утина, и сейчас можно полюбоваться.

Меценатство вообще было скорее нормой поведения российских богатеев, независимо от национальности и вероисповедания. К примеру, богатейший откупщик России, а затем владелец заводов, приисков и пароходов Дмитрий Бенардаки основал и содержал Общество земледельческих колоний и ремесленных приютов, работавшее с детьми, осужденными за мелкие преступления, подарил дом женскому училищу в Екатеринбурге, финансировал постройку церкви Святого великомученика Димитрия Солунского при греческом посольстве (в просторечии – Греческой посольской церкви) в Санкт-Петербурге. Был хорошо знаком (и, по-видимому, не раз ссужал его деньгами) с Н. В. Гоголем. Послужил прототипом идеального хозяйственника, помещика-капиталиста Костанжогло во втором томе гоголевских «Мертвых душ». Крупных меценатов, подобных Бернадаки и Гинцбургам, насчитывались десятки, менее, но все же богатых – сотни.

В 1863 году в Петербурге по инициативе Евзеля Гинцбурга и сахарозаводчика и банкира Абрама Бродского было основано Общество для распространения просвещения между евреями в России. В уставе общества говорилось:

Председателем Общества был избран Евзель Гинцбург, казначеем – Леон (Иегуда-Лейб) Розенталь, один из учредителей Московского купеческого, Азовско-Донского коммерческого, Виленского частного коммерческого, Петербургского международного коммерческого, Русского для внешней торговли, Сибирского торгового, Бессарабско-Таврического земельного банков. Евзель Гинцбург был главным спонсором и председателем Общества до своей смерти в 1878 году, затем его сменил Гораций Гинцбург, исполнявший эти обязанности до своей кончины в 1909-м. Крупным спонсором был также Леон Розенталь.

Поначалу Общество занималось в основном издательской деятельностью, выпустив, в частности, перевод Пятикнижия на русский язык. С середины 1870-х годов Общество приступает к регулярной поддержке школ, учредив для этой цели особый капитал (преимущественно из средств Гинцбургов), причем обязательным условием выделения субсидии являлось преподавание русской грамоты. Позднее, начиная с 1890-х годов условием финансирования открытия новых школ стало преподавание еврейских предметов. В 1880 году, по почину Горация Гинцбурга, был основан фонд в пользу евреек, обучающихся в высших учебных заведениях. Постепенно деятельность Общества расширялась; бурный рост начался после завоевания относительных «свобод» в ходе революции 1905–1907 годов.

К 1910 году Общество насчитывало свыше двадцати пяти отделений, имело десять собственных школ, восемь «образцовых» хедеров, два детских сада, два педагогических музея, девять библиотек, педагогические курсы в Гродно. Капиталы и недвижимое имущество Общества составили в 1912 году около миллиона рублей.

Пожалуй, главным – во всяком случае, наиболее заметным в прямом смысле этого слова – вкладом Гинцбургов в жизнь еврейской общины Петербурга стала постройка хоральной синагоги. Инициатива в значительной степени принадлежала Евзелю Гинцбургу. Сбор средств и поиски места для строительства начались в 1869 году. Наибольшую сумму – 70 тысяч рублей от имени всего семейства внес Евзель Гинцбург. Свою лепту внесли 170 человек; наиболее скромные взносы составляли два рубля, весомые суммы внесли еврейские нотабли С. С. Поляков – 25 тысяч рублей, И. Г. Вавельберг – 20 тысяч, А. М. Варшавский, Л. М. Розенталь и А. И. Зак – по 10 тысяч рублей. Деньги хранились, понятное дело, в банкирском доме Гинцбургов.

Не менее сложную проблему представляли поиски места и получение разрешения властей на строительство. Согласно указу императора Николая I ни одна синагога в стране не могла быть построена ближе чем за сто саженей от здания православного храма на той же самой улице или за пятьдесят саженей на другой. Сажень составляет около 2,13 метра. Учитывая плотность петербургской застройки и огромное количество церквей и соборов в городе, задача найти место сравнительно недалеко от центра была нелегкой. Да и власти явно не жаждали появления синагоги в столице, к тому же самой большой в Европе (а первоначальный замысел был именно таким).

Наконец в 1879 году согласовали (и приобрели) участок земли на Большой Мастерской улице. Однако теперь власти стали «редактировать» проект. Петербургский градоначальник Иосиф Гурко в марте 1880 года заключил:

А император Александр II 2 мая того же года, утвердив проект, «начертал»: «переделать его в более скромных размерах».

Последняя резолюция повергла некоторых еврейских деятелей в шок. Но нет худа без добра: стоимость проекта снизилась с 800 до 500 тысяч рублей. Обновленный проект утвердил уже император Александр III 16 мая 1883 года. Тогда же начали строительство. Денег все равно не хватило. Пришлось взять ссуду в 70 тысяч рублей в Петербургско-Московском коммерческом банке, ссудили дополнительные суммы Гораций Гинцбург и братья Поляковы. Кроме того, пустили в продажу места – во временное или вечное пользование. Место в первом ряду стоило 4 тысячи рублей, во втором – 3,5 тысячи, третьем – 3 тысячи, четвертом – 2 тысячи, пятом – 1,8 тысячи рублей, шестом – 1,6 тысячи. Семейство Гинцбургов купило одиннадцать мест в первом и втором рядах. Медные таблички на спинках каждого места на дубовых скамьях для почетных гостей с номерами и именами приобретателей сохранились до сих пор. Еще один повод задуматься о понятии вечности.

8 декабря 1893 года Большая хоральная синагога на 1490 мест (908 для мужчин в зале и 582 для женщин на галерее) была торжественно открыта. Синагога в мавританском стиле была построена по проекту архитекторов Льва Бахмана и академика архитектуры Ивана Шапошникова; в доработке проекта приняли участие Владимир Стасов и Николай Бенуа. Как положено, в зал внесли семь свитков Торы. Первый свиток нес Гораций Гинцбург, за ним шли с зажженными свечами Марк Варшавский и Лазарь Поляков. Несмотря на все урезывания и ограничения, синагога получилась величественной и красивой. Остается только гадать, какой бы она была в случае исполнения первоначального замысла. Современники долгое время называли ее «синагогой барона Гинцбурга». Впрочем, называют ее нередко «синагогой Гинцбургов» и в настоящее время.

В завещании барон Гораций Гинцбург писал своим детям:

После смерти Горация петербургскую еврейскую общину возглавил его сын Давид Гинцбург, ученый-востоковед, один из инициаторов издания и редакторов 16-томной «Еврейской энциклопедии» (1908–1912), самого полного на тот момент свода знаний о еврействе. Он был автором многочисленных научных публикаций в русских и французских научных журналах. Собрал уникальную библиотеку по иудаике, начало которой было положено его дедом и отцом.

В 1907 году в Петербурге были учреждены Курсы востоковедения барона Давида Гинцбурга, ставшие первым еврейским высшим учебным заведением в России. Давид Гинцбург был основным спонсором и ректором курсов. В учебную программу входили древнееврейский и арамейский языки, еврейская история, библейская критика и экзегетика, история еврейской литературы, история философии, история еврейского права, литература Талмуда, немецкий и французский языки. Курсы просуществовали до 1916 года.

Гинцбург был покровителем юного Самуила Маршака. Он познакомил четырнадцатилетнего начинающего поэта с известным литературным критиком Владимиром Стасовым; тот, в свою очередь, впоследствии выхлопотал ему перевод из острогожской в петербургскую гимназию, познакомил с видными деятелями русской культуры, включая Максима Горького. Когда Маршак заболел, Гинцбург отвез его в Осиповку (Гайсинского уезда Подольской губернии) и определил на жительство в семью управляющего принадлежавшего ему Осиповского завода. «Скоро сюда приезжает барон, и я, наверное, переселюсь к нему», – писал «дедушке» Стасову Маршак 8 мая 1903 года.

Помимо научной деятельности, Давид Гинцбург являлся председателем правления Волжско-Каспийского нефтепромышленного и торгового общества. Давид и его брат Александр входили в состав Кружка 1905 года о равноправии национальностей, собиравшегося у министра просвещения в правительстве графа Витте графа Ивана Ивановича Толстого. Увы, увидеть полный комплект «Еврейской энциклопедии» Давиду Гинцбургу не довелось. Он скончался в 1910 году и, один из немногих Гинцбургов, был похоронен не в Париже, а на Преображенском еврейском кладбище в Петербурге.

После смерти Давида Гинцбурга петербургскую еврейскую общину впервые за полвека возглавил не представитель клана Гинцбургов. С конца 1910 и до 1918 года председателем правления Хоральной синагоги и еврейской общины Петербурга / Петрограда был купец 1-й гильдии, потомственный почетный гражданин, банкир, глава торгового дома «М. А. Варшавский», председатель или член правления ряда финансовых, строительных, транспортных и прочих компаний и акционерных обществ Марк Варшавский. Он же возглавил Еврейское колонизационное общество в России и Общество гигиенических дешевых квартир для еврейского населения. В августе 1914 года стал председателем Еврейского комитета помощи жертвам войны. В 1918-м эмигрировал во Францию.

С начала ХX века политика штадланута постепенно уходила в прошлое. Образовались новые союзы и политические партии, интересы российских евреев в Государственной думе представляли теперь как еврейские депутаты, так и те русские политические деятели, которые полагали, что равноправие евреев является одним из условий существования правового порядка в Российской империи. Вскоре, однако, не стало ни империи, ни правового, ни какого-либо другого порядка.

Революция 1917 года смыла не только многих российских политиков и деятелей культуры, но и тонкий слой российских предпринимателей. В составе «первой волны» российской эмиграции евреи оказались второй по численности национальной группой после русских. Вынужден был покинуть Россию и клан Гинцбургов. Благо уезжать им было куда.

Вскоре после цареубийства 1 марта 1881 года известный русский историк и консервативный публицист Дмитрий Иловайский писал в «Петербургских ведомостях»: «Теперь, когда тело Царя-мученика уже предано земле, теперь на нас, Русских, прежде всего лежит священный долг доискаться до источников той темной силы, которая отняла его у России…». Иловайский высказывал убеждение, что русские нигилисты и социалисты – только «грубое, нередко бессознательное орудие», что их направляют на преступления «не столько враги собственности и общественного порядка, сколько внутренние и внешние враги Русского государства, Русской национальности».

Великороссы в этой «подпольной шайке» являются панурговым стадом, они – единственный элемент, не имеющий национальных мотивов. «Каракозовы, Соловьевы и Рысаковы суть именно те грубые, бессмысленные орудия, которые действительно уловлялись в сети с помощью социальной пропаганды, которые сами не знали, для какого дела, для каких целей они служили орудием». Русские революционеры Дмитрий Каракозов, Александр Соловьев и Николай Рысаков покушались на жизнь императора Александра II 4 апреля 1866-го, 2 апреля 1879-го и 1 марта 1881 года соответственно. Среди внутренних врагов России Иловайский на первое место ставил поляков. Автор выдержавших десятки изданий школьных учебников писал:

Если убежденный юдофоб Иловайский, одним из первых отчетливо сформулировавший мысль об инородческом характере русской революции, отводил евреям «всего лишь» второе место среди губителей России, значит, они действительно еще не играли в освободительном движении выдающейся роли. По крайней мере в общественном сознании даже самого «черного» толка евреи пока не олицетворяли собой главную движущую силу русской революции. Иловайский, впрочем, был не одинок. Не кто иной, как министр внутренних дел Николай Игнатьев говорил в августе 1881 года, что «почву для тайной организации нигилистов» составляют поляки и евреи.

Два десятилетия спустя ситуация разительно изменилась. В 1903 году в беседе с основателем сионистского движения Теодором Герцлем председатель Комитета министров С. Ю. Витте указывал ему на то, что евреи составляют около половины численности революционных партий, хотя их всего 6 миллионов в 136-миллионном населении России. Если Витте и преувеличил, то ненамного.

В 1901–1903 годах среди лиц, арестованных за политические преступления, евреи составляли около 29,1% (2 269 человек). В период с марта 1903 по ноябрь 1904 года более половины всех привлеченных по политическим делам составляли евреи (53%). Возможно, это объяснялось реакцией на Кишиневский и Гомельский погромы. В 1905 году евреи составляли 34% от всех политических арестантов, а среди сосланных в Сибирь – 37%. В более спокойное десятилетие, в 1892–1902 годах, евреи составляли 23,4% среди социал-демократов, привлекавшихся к дознаниям, уступая русским – 69,1% (3 тысячи 490 человек) и опережая поляков – 16,9%. Евреи опережали русских среди «выявленных» розыскными органами социал-демократов в Юго-Западном (49,4% и 41,8%) и Южном краях (51,3% и 44,2% соответственно); составляли львиную долю среди привлеченных к дознанию в Одессе – 75,1% (русских – 18,7%). В Петербурге и Москве картина была обратная: 10,2% евреев и 82,8% русских в Северной столице и 4,6% евреев при 90,1% русских в Первопрестольной.

Несомненно, наиболее значительную долю евреев, привлеченных за политические преступления, давал Бунд, самая многочисленная революционная партия в России. Так, летом 1904 года Бунд насчитывал около 23 тысяч членов, в 1905–1907 годах – около 34 тысяч, в 1908–1910 годах, когда революционные настроения резко пошли на спад, – около двух тысяч. Для сравнения: Российская социал-демократическая рабочая партия в начале 1905 года насчитывала приблизительно 8400 человек. Существенным было «представительство» евреев и в общероссийских революционных партиях и организациях. В эпоху революции 1905 года около 15% членов партии социалистов-революционеров были евреями, а некоторые «максималистские и анархистские террористические группы почти полностью были еврейскими». В составе организаций эсеров-максималистов было около 19% евреев при 76% русских и украинцев. На V съезде РСДРП (Лондон, 1907) около трети делегатов были евреями.

Отмечу в то же время, что, сколь ни велико было участие евреев в русских или еврейских революционных партиях, количественно они составляли очень незначительное число по отношению как к населению России, так и к русскому еврейству.

В сознании русского обывателя, от люмпена до интеллигента, роль евреев в русской революции представлялась еще большей, чем она была на самом деле. Характерна сомнительного качества острота, появившаяся на страницах сатирического журнала либерального толка «Вампир» в период революции 1905–1907 годов: «Варшава. Расстреляно в крепости 11 анархистов. Из них 15 евреев».

На свободы, дарованные Манифестом 17 октября 1905 года, городское дно ответило еврейскими погромами. В погромах приняли самое активное участие и те самые рабочие, на пропаганду среди которых потратили столько усилий революционеры, в том числе еврейского происхождения. Впрочем, и ранее забастовки и демонстрации, особенно первомайские, близкие по времени и к еврейской, и к христианской Пасхе, угрожали перерасти в еврейские погромы, и революционерам стоило немалых усилий предотвратить или локализовать столкновения на этнической или религиозной почве, как это было, к примеру, в таких районах, как Донбасс, промышленный центр, складывавшийся в излучине Днепра (Екатеринослав и др.). В городах этих быстро развивавшихся регионов евреи составляли от 20% до 35% населения.

Несмотря на свое «народолюбие», об антисемитских настроениях, которыми была проникнута значительная часть рабочего класса, ведали социал-демократы такого крупного промышленного центра, как Ростов-на-Дону. Интересна в этом отношении листовка «К береговым рабочим» (в Ростове их называли проще – босяки), в которой, с одной стороны, низы ростовского пролетариата призывали принять участие в первомайских выступлениях, с другой – не бить евреев.

Однако все эти увещевания остались втуне в октябрьские дни 1905 года. Первым плодом «свободы», завоеванной в ходе революции 1905 года, для российских евреев оказались погромы. Особенно кровавый и жестокий характер погромы носили в Одессе, Ростове-на-Дону, Екатеринославе. В Одессе погромщиками, по данным полиции, были убиты более 400 евреев, около 300 тяжело ранены, были разгромлены еврейские дома, квартиры и лавки общим числом 1632.

Из погромов эпохи Первой русской революции Ростовский, наряду с Одесским, оказался одним из наиболее кровавых: общее число жертв составило в конечном счете около 150 человек. 18 октября 1905 года произошло столкновение радикалов, несших красные флаги с надписями «Наша взяла» и «Сион», – и монархической манифестации. В ходе столкновения несколько человек погибли, в том числе «патриоты» убили несшую красное знамя Клару Рейзман – ей вогнали древко знамени в рот. Затем три дня в городе шел погром. Погромщикам оказали вооруженное сопротивление еврейские и рабочие дружины самообороны, но силы, учитывая «нейтралитет», а то и прямую поддержку, оказанную громилам казаками и полицией, оказались неравны. Хотя, по данным охранного отделения, погромщики также понесли существенные потери.

По случаю погрома Донской комитет РСДРП выпустил прокламацию «Ко всем гражданам», в которой говорилось:

Социал-демократы упорно возлагали ответственность за происходящее только на правительство, закрывая глаза на участие в погромах определенной части рабочих, от имени которых они обращались «ко всем гражданам».

В 1905 году видную роль в революционных событиях в Ростове играли Самуил Гурвич и Соломон Рейзман. Биографии этих молодых людей характерны для евреев – участников революционного движения. Гурвич, сын известного в Ростове глазного врача и активного деятеля еврейской общины Меира Гурвича, начинал свою деятельность как сионист, однако довольно быстро перешел к социал-демократам. Гурвич стал одним из организаторов южнорусской группы учащихся средних школ, вошел в состав Донского комитета РСДРП. В дни знаменитой Ростовской стачки 1902 года он был одним из ораторов на грандиозных митингах, происходивших за городом, однако тогда агенты полиции его не опознали.

После раскола в РСДРП Гурвич примкнул к меньшевикам. Дальнейшие партийные университеты проходил в эмиграции, а по возвращении в Ростов угодил в тюрьму. Освобожденный по царскому манифесту 17 октября, Гурвич, пользовавшийся авторитетом в революционной среде, избирается председателем Ростовского совета рабочих депутатов. Он был противником вооруженного восстания, но тем не менее в декабре 1905 года оно началось. После восстания Гурвич был вынужден бежать и вновь появился в Ростове в 1917-м, имея за плечами несколько лет каторги.

Одним из руководителей восстания стал товарищ Гурвича по южнорусской группе Соломон Рейзман. Рейзман бежал из Ростова в 1903 году из-за полицейских преследований. В Петербурге он принимал участие в организации Совета рабочих депутатов. В Ростов вернулся после манифеста 17 октября 1905 года по личным причинам: у него умер брат, а затем черносотенцы убили сестру. 28 ноября он поступил на работу в железнодорожные мастерские, на следующий день в обед его избрали делегатом в железнодорожное бюро, а вечером – его председателем. Так двадцатилетний слесарь стал управлять Владикавказской железной дорогой. Здесь и началась забастовка, переросшая в вооруженное восстание.

После подавления восстания Рейзман был арестован и предан суду по обвинению в захвате станции Ростов Владикавказской железной дороги. Он стал центральной фигурой процесса, которому власти стремились придать антиеврейскую направленность, учитывая национальность главного подсудимого. Симптоматично, что суд наибольшее значение придавал Поалей Цион, хотя ее ростовская организация не играла активной роли в восстании. Рейзман как несовершеннолетний получил сравнительно мягкий приговор – 5 лет и 4 месяца каторги, однако отбывать ее ему не пришлось: через несколько месяцев после суда он умер в тюрьме.

Из 657 погромов, прокатившихся по России в период с октября 1905 по январь 1906 года, 41 пришелся на Екатеринославскую губернию. В ходе этих погромов были убиты 285 человек, а общий материальный ущерб оказался наибольшим по сравнению с любой другой губернией, составив 13 миллионов 200 тысяч рублей. Трехдневный погром в Екатеринославе (21–23 октября) стоил 95 жизней, 245 человек были тяжело ранены. Погромщики насиловали несовершеннолетних девочек и беременных женщин. Было разгромлено 311 предприятий, 40 многоквартирных доходных домов, некоторые здания сожжены дотла.

В Юзовке (нынешний Донецк) погромщики убили 10 и ранили 38 евреев, разгромили и разграбили 84 магазина и лавки, более 100 квартир. Общий ущерб достиг почти миллиона рублей. Некоторые шахтеры, работавшие на удаленных от городов шахтах и жившие в окрестных поселках, прослышав о погроме, останавливали поезда и заставляли везти их в ближайший город; на лежащих по пути следования станциях машинист по требованию шахтеров давал гудки, созывая желающих принять участие в погроме. В погромах принимали участие не только заводские и фабричные рабочие и шахтеры, но также грузчики, «босяки», городская шпана без определенных занятий. Однако очевидно, что рабочие в промышленных районах составляли большинство погромщиков.

Так было не везде: в Дебальцеве, Луганске и Щербиновке шахтеры и рабочие пресекли попытки погрома. В Каменском и Екатеринославе группы рабочих вступали в схватку с шахтерами, крестьянами и солдатами, нападавшими на евреев. В Кривом Роге, Анновке и некоторых других городах и поселках Донбасса солдаты стреляли в погромщиков, убив 19 человек и многих ранив.

Мотивы, которыми погромщики, в том числе из рабочих, объясняли свои действия: оскорбление евреями царя, православной веры и русского народа. Иногда в качестве объяснения выдвигалась организация евреями забастовок, что лишало рабочих заработка. Объектами нападений в октябрьские дни 1905 года были не только евреи – доставалось также студентам, интеллигентам, людям в очках. В Закавказье в смутьяны были записаны наряду с евреями армяне.

По мнению некоторых исследователей, участие в погромах рабочих объяснялось не только консервативными настроениями определенной их части, антиеврейскими предубеждениями или просто желанием пограбить. Многие рабочие были разочарованы результатом всеобщей забастовки, которая не привела к улучшению их материального положения и плодами которой воспользовались «интеллигенты», агитаторы, среди которых было немало евреев. Рабочие чувствовали себя обманутыми, с другой стороны – они ощутили собственную силу и значимость. Поэтому их гнев обрушился на евреев, студентов, вообще на интеллигентов. Враждебность значительной части рабочих по отношению к интеллигентам, вовлекших их в борьбу, как они считали, за чуждые интересы, наблюдалась и в других регионах страны. Как бы то ни было, даже если не связывать погромы непосредственно с разочарованием в результатах всеобщей октябрьской стачки, очевидна связь массовых погромов с периодами революционного насилия.

Многие годы русская либеральная интеллигенция тешила себя иллюзией, что погромы были организованы правительством. Как показывают исследования современных историков, грехи правительства общественное мнение сильно преувеличивало. Организацией погромов оно не занималось. Самодеятельность отдельных чиновников вроде жандармского ротмистра М. С. Комиссарова, печатавшего погромные прокламации в типографии департамента полиции, не следует смешивать, как это иногда делается в литературе, с правительственной политикой. Заметим, вынося за скобки соображения морали, что верхом неразумия со стороны властей было бы увеличивать хаос в стране, охваченной революционной смутой. Да и как «технически» это можно было сделать, если решение о подписании Манифеста 17 октября 1905 года было принято императором в последнюю минуту?

Другое дело – антисемитское законодательство; обвинения евреев в том, что они сами виноваты в своих бедствиях; поощрение крайне правых организаций, в том числе их прямое финансирование; непринятие каких-либо серьезных мер против антисемитской пропаганды; нежелание компенсировать материальные потери пострадавших от погромов, так же как наказать по всей строгости погромщиков и официальных лиц, допустивших погромы. Все это создавало атмосферу, в которой погромы смогли принять массовый характер. Власти на местах нередко не предпринимали должных мер для пресечения погромов. В каких случаях это было следствием растерянности, нехватки или ненадежности войск и полиции, а в каких – умысла, должно стать предметом специального исследования.

1905 год отчетливо показал, чем может обернуться свобода в стране, не имеющей ни демократических традиций, ни достаточно мощного «культурного слоя». События Первой русской революции вызвали вопль ужаса у историка литературы и философа Михаила Гершензона, инициатора знаменитого сборника «Вехи» (1909):

Среди авторов «Вех» были известнейшие философы и публицисты: Николай Бердяев, Сергей Булгаков, Петр Струве и, кроме Гершензона, еще двое этнических евреев – Семен Франк и Александр Изгоев (Арон Ланде). Многие были членами партии кадетов, главной партии российских либералов, некоторые в прошлом – марксистами. Ленин яростно обрушился на авторов сборника, назвав его «энциклопедией либерального ренегатства».

Гершензон предостерегал интеллигенцию от «народолюбивых» иллюзий; еще в большей степени эти предостережения относились к ее еврейской части. Однако юдофобские настроения, свойственные, как казалось, прежде всего черни и крайне правым кругам, находили все более широкое распространение в среде русской интеллигенции.

Любопытные наблюдения приводит в воспоминаниях известный еврейский философ и общественный деятель Аарон Штейнберг. В 1913 году Штейнберг, возмущенный и удивленный статьями Василия Розанова в крайне правой газете «Земщина» в период дела Бейлиса (Розанов допускал ритуальный характер убийства Андрея Ющинского), отправился к нему объясняться. Принят он был вполне корректно и даже доброжелательно. И получил вполне откровенные и весьма образные объяснения:

Этот спич вызвал глубокое разочарование Штейнберга, видимо, готовившегося к философскому диспуту. Как оказалось, «дело не в ритуале, все дело в политике». Позднее в одной из статей по поводу дела Бейлиса Розанов «открыто признавался, что выступил в пользу обвинения Бейлиса из политических соображений, чтобы попытаться предотвратить еврейское засилье – „еврейское иго“». Русские освободились от татарского ига, а теперь наступает еврейское иго. И, чтобы остановить его, необходимо бороться с еврейством. За антисемитизм Розанова позднее исключили из Религиозно-философского общества.

Юдофобские настроения были свойственны и другим властителям дум интеллектуальной элиты России. Александр Блок говорил тому же Штейнбергу о своей неприязни к евреям, сложившейся в период дела Бейлиса, когда люди, прежде скрывавшие свое еврейство, стали требовать от него подписаться под протестами и т. п. Обстановка этого разговора – Штейнберг и Блок беседовали в 1919 году, лежа на одних нарах в ЧК, – исключала неискренность. Тогда же у Штейнберга возникла мысль, впоследствии высказанная им Андрею Белому, что неприязнь Блока к евреям была скрытой от него самого обратной стороной русского патриотизма. Это, замечал Штейнберг, было свойственно и другим русским интеллигентам, с которыми он тесно общался: литераторам и философам Андрею Белому, Иванову-Разумнику, Льву Карсавину, художнику Константину Петрову-Водкину и другим.

Литературовед Илья Груздев рассказывал Роману Гулю о «Дневниках» Блока, над рукописями которых работал в 1920-х годах, готовя их к изданию: «Нельзя полностью издать, ну никак нельзя, – ты себе не представляешь, какой там густопсовый антисемитизм». Публикация академического собрания сочинений Блока еще не завершена, и в нашем распоряжении нет полного текста его дневников. Но и по неполным и явно цензурованным публикациям дневников поэта очевидно, что юдофилом он явно не был.

Эрозии подверглись и либеральные принципы части кадетов. Петр Струве заговорил об «асемитизме» и «национальном лице», которое полезно увидеть евреям, противопоставляя, правда, это конституционное и демократическое «национальное лицо» «антисемитическому изуверству». Лидер кадетов Павел Милюков метко назвал «асемитизм» Струве «эстетическим национализмом». Полемика между ними развернулась в 1909 году. Милюков предрекал Струве и его сторонникам, что, встретившись с «проекцией своих слов в живой действительности», они «лучше научатся взвешивать свои слова и понимать их общественное значение». «Проекция» впоследствии далеко превзошла худшие опасения Милюкова.

Литератор, член ЦК партии кадетов Ариадна Тыркова 17 марта 1910 года записала в дневнике:

Не слишком ясно, почему некоторые видные кадеты сочли центральный орган партии – газету «Речь» «еврейской». Газета отстаивала еврейское равноправие – ну так это требование входило в программу партии, и никто его не оспаривал. Соредактором «Речи» вместе с Милюковым был крещеный еврей Иосиф Гессен (принял православие, чтобы усыновить ребенка, прижитого от православной женщины в ссылке), но это обстоятельство само по себе не придавало газете «еврейский» характер. Ясно одно: в период между двумя революциями налицо был бесспорный рост антисемитизма или, скажем более мягко, настороженного отношения к евреям, захватившего и круги русского общества, ранее не страдавшие этой болезнью. Это неизбежно толкало многих политически активных евреев влево, ибо даже среди кадетов, «образцовых» русских либералов, наметилось двойственное отношение к «еврейскому вопросу».

Пришло время рассмотреть вопрос: можно ли евреев – деятелей русского по преимуществу освободительного движения считать выразителями интересов еврейства и даже вообще евреями? Ведь многие из них от своего еврейства открещивались (в том числе в буквальном смысле этого слова). Подчеркнутый интернационализм многих революционных деятелей, особенно большевиков, давал их антагонистам из еврейской среды удобный повод «отлучить» их от еврейства.

Семен Дубнов говорил на еврейском митинге 8 июня 1917 года:

В таком же духе высказался, выступая в октябре 1917 года в Совете Республики, один из учредителей Еврейской народной группы адвокат Моисей Гольдштейн. Он подчеркивал «государственность» еврейского народа. Говоря о большевиках и интернационалистах, Гольдштейн сказал, что им «для своей деятельности пришлось трижды отречься от еврейства: от своей национальности, от своей религии и от своего имени».

C таким же успехом можно было бы объявить не принадлежащими к своему народу революционеров русского происхождения на основании того, скажем, что они не исполняют православных обрядов. Полагаю, что активное участие евреев в русском освободительном движении объяснялось не столько разрывом с еврейством, который декларировали многие революционеры-интернационалисты, сколько принадлежностью к нему. Утверждая это, я имею в виду не некие мистические причины, к примеру сходство иудейского мессианизма с марксистским, о чем писал Николай Бердяев, а вещи гораздо более прозаические. Согласно Бердяеву,

Сходные мысли высказывал Георгий Федотов:

Здесь же он не без иронии заметил: «Еврейская революционная интеллигенция подрывает тот самый капитализм, в котором так уютно чувствовала себя еврейская буржуазия».

Очевидные социально-экономические и политические факторы неизбежно должны были привести значительную часть еврейства в оппозиционный лагерь. Понятно, что еврейский народ не уполномочивал российских революционеров еврейского происхождения, будь то большевики, эсеры или члены других российских революционных партий, выражать свои интересы. На представительство интересов всего еврейского народа не могла претендовать ни одна еврейская социалистическая партия, так же как, впрочем, никакая иная политическая группа. Очевидно и другое: решение «еврейского вопроса», как казалось многим, было связано с успехом русской революции. На наш взгляд, именно еврейство, неотвратимо связанное в России с неполноправием, приводило отпрысков многих благополучных семей, пресловутую «еврейскую молодежь», в ряды революционеров. Или, во всяком случае, способствовало выбору именно этого пути.

Видными социал-демократами стали внуки издателя Александра Цедербаума: Юлий Мартов, Сергей Ежов и Владимир Левицкий, а также внучка Лидия, по второму мужу – Дан. Внуки московского чайного короля Вольфа Высоцкого Михаил и Абрам Гоцы и Илья Фондаминский (Бунаков) вошли в число лидеров другой российской партии – социалистов-революционеров.

Сын главного раввина Москвы Осип Минор был народовольцем, затем эсером (а в 1917 году – председателем Московской городской думы!). Большевики: сын зажиточного колониста Лев Троцкий (Бронштейн) и сын владельца молочной фермы Григорий Зиновьев (Радомысльский), сын инженера Лев Каменев (Розенфельд) и сын врача Григорий Сокольников (Бриллиант) – имели весьма неплохие перспективы для любой карьеры, однако избрали «карьеру» революционера.

Самый урбанизированный и поголовно грамотный народ империи, ограниченный в праве выбора места жительства, профессии, получения образования за то, что молился «не тому» Богу, с «естественноисторической» неизбежностью должен был породить людей, которые сделают борьбу против существующей власти целью своей жизни. Мальчики, выросшие в традиционной еврейской среде, оказавшись в русской гимназии, а затем в русском (иногда – заграничном) университете, впитывали революционные идеи быстрее, чем кто-либо другой. Они могли их воспринять не только на интеллектуальном, но и на эмоциональном уровне. Еврейские юноши становились русскими революционерами.

Некоторые из них открыто объясняли свой приход в революцию «еврейскими проблемами». Александр Браиловский, выступивший с речью на политической демонстрации в Ростове 2 марта 1903 года, которая закончилась столкновением с полицией и убийством пристава (роковой удар нанес Исаак Хаевский), вновь оказался в роли оратора, теперь уже на суде по делу о демонстрации. В речи на суде, объясняя мотивы, приведшие его, сына богатого ростовского купца, в ряды революционеров, Браиловский заявил:

Браиловский был приговорен к смертной казни, замененной 15-летней каторгой. Впоследствии он бежал из Сибири и эмигрировал в США.

Другие категорически отрицали какую-либо связь своей революционности с еврейством. Лев Троцкий утверждал:

Многие евреи – участники русского революционного движения сознательно, а чаще бессознательно идентифицировали свои интересы с интересами русских рабочих и крестьян, имея о рабочих и крестьянах нередко самые фантастические представления. Впрочем, этим они мало отличались от своих русских товарищей.

Очень, на мой взгляд, точные наблюдения и впечатления вывез из своей поездки в Вильно в 1907 году известный впоследствии философ и публицист Федор Степун. То, что Степун проникся «живой жалостью» к еврейству и стыдом за царскую инородческую политику, разумеется, показалось бы его радикальным товарищам по Гейдельбергскому университету совершенно естественным. Степун вспоминал:

Если картина, нарисованная Степуном, несколько утрирована, то суть ситуации, на наш взгляд, схвачена очень верно.

В том, в чем Степун не видел «живого смысла», напротив, усматривал глубокий смысл известный адвокат, один из лидеров российских либералов и еврейский общественный деятель Максим Винавер. В статье, посвященной памяти Семена Рапопорта (литературный псевдоним – С. А. Ан-ский), революционера-народника, собирателя русского и еврейского фольклора, автора знаменитой пьесы «Диббук: Меж двух миров» (о женщине, в которую вселяется дух ее умершего возлюбленного; одной фразой содержание этой мистической пьесы невозможно передать), Винавер писал:

Приведу еще одно свидетельство, вдвойне ценное тем, что, во-первых, оно принадлежало отнюдь не революционеру и, во-вторых, было опубликовано тогда, когда признаваться в симпатиях к революционерам было совсем не модно, – в конце 1930-х годов, в эмиграции, куда революция выбросила мемуариста, знаменитого адвоката Оскара Грузенберга. Грузенберг вспоминал, что свое еврейство он особенно отчетливо осознал однажды ночью 1886 года в Киеве, во время полицейской облавы. Его, студента университета, полиция не тронула, зато его матери, приехавшей к сыну в гости из Черты оседлости и что-то нарушившей, пришлось скоротать остаток ночи на заплеванном полу участка, рядом с пьяницами и проститутками. Вызволить ее удалось лишь по великому блату. Около полувека спустя Грузенберг писал об этом с горечью и яростью:

Вот так: обязан прийти на помощь. И таково, несомненно, было настроение немалого числа евреев, включая еврейский «истеблишмент».

Владимир Жаботинский, один из лидеров российских сионистов, принципиальный противник участия евреев в русской революции, писал тем не менее, что «еврейская кровь на баррикадах лилась „по собственной воле еврейского народа“». В ответ на упреки за эту фразу он заявил, что считает невежественной болтовней

Правда, склонившись (не без лукавства) перед «волей народа», Жаботинский тут же задавался вопросом: «Но на пользу ли народу пошла эта революция?» Сомнения, высказывавшиеся блестящим русским поэтом и идеологом еврейского национального движения, подталкивали к отрицательному ответу на этот вопрос:

Вполне прагматически, в отличие от сиониста Жаботинского, высказался о заинтересованности евреев в революции, уже после свержения самодержавия, его идейный антагонист бундовец Рафаил Абрамович (Рейн). Выступая на Московском государственном совещании в августе 1917 года, он говорил:

Таким образом, евреи в силу своего неполноправного положения и национального угнетения и унижения неизбежно должны были «производить» из своей среды революционеров; это понимали разумные администраторы, и опыт Первой русской революции, а также государственный взгляд на ненормальность положения евреев в России подтолкнули премьер-министра Петра Столыпина в октябре 1906 года выдвинуть законопроект об отмене некоторых ограничений прав евреев.

Столыпин объяснял царю, что «еврейский вопрос» поднят им, поскольку, «исходя из начал гражданского равноправия, дарованного манифестом 17 октября, евреи имеют законные основания домогаться полного равноправия». Кроме того, он «думал успокоить нереволюционную часть еврейства и избавить наше законодательство от наслоений, служащих источником бесчисленных злоупотреблений». Однако инициатива премьера натолкнулась на мистическое настроение императора, который 10 декабря 1906 года вернул журнал Совета министров по еврейскому вопросу неутвержденным. Николай II писал главе правительства:

Значительная часть российского общества после 1905 года была уверена, что, если в стране случится еще раз революция, евреи примут в ней самое активное участие. Крайне правые уверяли, что евреи – «становой хребет» революции и без их деятельности не было бы вообще никакого серьезного революционного движения.

Однако евреи, принимавшие столь активное участие в борьбе с самодержавием и во всяком случае весьма сочувствовавшие этой борьбе, оказались практически непричастными к его свержению. Впрочем, их русские коллеги по революционной борьбе также оказались застигнутыми врасплох солдатским бунтом, легитимированным Государственной думой. Вскоре выяснилось, что это – «великая», «бескровная» и т. д., одним словом – Февральская революция.

Объясняется этот «странный» факт весьма просто: революция в России была русской по преимуществу революцией и случилась (ибо революции случаются не по воле даже очень хорошо организованного меньшинства, а в силу глубокого разложения государственного организма, с одной стороны, и стечения многоразличных обстоятельств – с другой) совсем не для того, чтобы разрешить еврейский вопрос. «Февраль» продемонстрировал это особенно отчетливо. Вот уж где не найти следов не только еврейского, но и вообще никакого заговора; разве что «заговор» генералов – командующих фронтами, отказавшихся поддержать своего главнокомандующего – русского царя.

Конечно, позднее евреи играли более заметную роль в русской революции, но никогда – решающую. Это точно уловили многие национально ориентированные русские мыслители. Лев Карсавин писал десять лет спустя после революции:

«Разве не началась она, революция наша, и не развивалась через типичнейший русский бунт, „бессмысленный и беспощадный“ с первого взгляда, но всегда таящий в себе какие-то нравственные глубины, какую-то своеобразную „правду“?» – писал в статье под названием «Patriotica» бывший заведующий колчаковским Бюро печати юрист, философ и публицист Николай Устрялов. Статья вышла в 1921 году в сборнике с симптоматичным названием «Смена вех». Устрялов писал:

Говоря об идейных корнях русской революции, Устрялов указывал на причудливо преломленный дух славянофильства, чаадаевский пессимизм, герценовский революционный романтизм, якобинизм ткачевского «Набата» и даже печоринскую «патриотофобию» и достоевщину – «от Петруши Верховенского до Алеши Карамазова». Устрялов не без яда замечал:

Аналогичные мысли высказывал позднее известный еврейский литератор и общественный деятель Даниил Пасманик:

Полагаю, что попытки приписать русскую революцию евреям не менее бессмысленны, чем отлучить евреев-революционеров от еврейства. Евреи наконец стали частью русского общества и отвечали за его достижения в такой же степени, как за разрушение его отживших форм. Если разрушение старого порядка, усугубленное войной, приняло свирепую форму русского бунта, а затем – забегая вперед – не менее свирепой попытки построить новое общество, не считаясь с человеческими жертвами, то «русские евреи» вполне вписались и в то, и в другое. Рассуждать задним числом о том, «стерегли ли они чужие виноградники», имеет не больше смысла, чем ранжировать деятелей революции на хозяев, «прикащиков» и коммивояжеров. Для евреев тогда эти «виноградники» были своими. Возможно, им это только казалось.

Царский манифест 17 октября 1905 года, в спешке изданный в надежде сбить революционную волну, означал легализацию понятия политики в Российской империи. Манифест провозглашал гражданские свободы и анонсировал выборы народного представительства – Государственной думы. Это означало возможность создания политических партий и, среди прочего, возможность участия в решении (а не только в обсуждении) еврейского вопроса. Теперь среда, именуемая не слишком ясным понятием «общественность», могла выступить как организованная политическая сила. В России де-юре возникла конституционная монархия (хотя крамольное слово «конституция» ни в каких законах не употреблялось), и теперь законы должны были приниматься Государственной думой, избиравшейся по довольно сложной системе.

Историки (включая автора этих строк) предпочитают именовать строй, сложившийся в результате внесения поправок в Основные законы империи 23 апреля 1906 года, Думской монархией. Дума в системе российской власти была слабым звеном, но, если бы кто-нибудь в 1903 году предсказал, что уже через три года в России будет заседать хоть и квази, но парламент, в числе депутатов которого будут социалисты, а большинство будет принадлежать либералам, его, наверное, подняли бы на смех.

Выборы были непрямыми и неравными, но несмотря на это и Первая, и Вторая думы оказались весьма левыми. Обе были распущены верховной властью, которая 3 июня 1907 года внесла изменения в избирательный закон. Поскольку изменения в избирательный закон были внесены без согласования с «народными избранниками», как пышно именовали членов Государственной думы, де-юре это означало государственный переворот. Новый избирательный закон должен был гарантировать власти лояльное большинство в Государственной думе.

Конституционно-демократическая партия (именовавшаяся обычно, по заглавным буквам названия, партией кадетов) – наиболее влиятельная и долговечная партия российских либералов, среди ее противников справа традиционно считалась «еврейской». Партия последовательно выступала за еврейское равноправие. В первом пункте ее программы говорилось:

В партию кадетов входило немало евреев, а в числе ее лидеров был адвокат Максим Винавер, одновременно входивший в руководство ряда еврейских организаций. Положения о том, что «все российские граждане, без различия пола, вероисповедания и национальности, равны перед законом», содержались в программах маловлиятельных Партии демократических реформ и Партии мирного обновления. Партия правых либералов, «Союз 17 октября», ввиду антисемитских настроений, свойственных многим ее членам, ограничилась на своем втором съезде в мае 1907 года резолюцией, предлагавшей поэтапное решение еврейского вопроса. В программу партии соответствующий пункт включен не был.

В то же время в отношении к еврейскому вопросу русские либералы далеко не всегда и не во всем были едины; достаточно вспомнить период между Первой русской революцией и мировой войной, когда отчетливо проявилось нарастание интеллигентского антисемитизма. Началось, как водится, с дискуссий о способности/неспособности понять культуру «другого» (или иначе – другую культуру). Корней Чуковский в статье «Евреи и русская литература» (1908) декларировал:

В общем, евреи не способны понять Достоевского, потому что сформировались на иной национальной почве. Текст полукровки Чуковского выглядит как перевертыш писаний его близкого друга со времен одесской юности сиониста Владимира Жаботинского, призывавшего евреев заниматься своими делами и не тратить силы на то, что в конечном счете обернется против них. Статья Чуковского по стилю – совершенный фельетон, в нем он славит современных (и не слишком) еврейских писателей, в частности очень популярного в то время Шолома Аша, сетуя лишь на чудовищное качество перевода одной из его пьес, в стиле «Ах ты гой еси, добрый молодец / Разудалый Реб-Хонон».

В общем, всяк сверчок знай свой шесток. Согласно Чуковскому:

Полемика развернулась вполне серьезная, но суть дела, на мой взгляд, лучше всего схватила блистательная Тэффи:

Новый тур полемике задал опять литературный скандал, так называемый чириковский инцидент. При обсуждении на частной квартире в Петербурге 18 февраля 1909 года русского перевода пьесы все того же Шолома Аша Евгений Чириков, очень популярный в то время писатель, заметил, что критики хвалят бытописательскую пьесу Аша и в то же время ругают за бытописательство его самого. В ответ критик, по национальности еврей, заметил, что Чириков, не знакомый с еврейской традицией, «не в состоянии понять, как в обычном быту еврейской семьи отражается высокий трагизм».

Чириков возмутился и заявил, что, значит, и евреям недоступно понимание быта русских, следовательно, не критикам-евреям оценивать его пьесы. Чириков был автором пьесы «Евреи» (1904), написанной под впечатлением Кишиневского погрома и запрещенной в России цензурой. Пьеса была поставлена на многих сценах мира, а после падения цензурных ограничений в ходе революции 1905–1907 годов с большим успехом и в России, ее издание разошлось массовым тиражом. По случаю спора на частной квартире разразился скандал, перекочевавший на страницы прессы.

В дело вступила «тяжелая артиллерия». Петр Струве в статье «Интеллигенция и национальное лицо» противопоставил немцев, которые, оплодотворяя русскую культуру, без остатка в ней растворяются, евреям, играющим в русской культуре роль, несопоставимую с другими «инородцами», «оставаясь евреями». Струве призвал русскую интеллигенцию не «обесцвечивать» себя в российскую и, не стесняясь духовных притяжений и отталкиваний, продемонстрировать свое национальное лицо. Он отделял «духовные притяжения и отталкивания» от политической стороны еврейского вопроса, подчеркивая, что государственная справедливость требует «национального безразличия».

Павел Милюков в статье «Национализм против национализма», полемизируя со Струве, предостерегал: «аполитизм нашего интеллигента последней формации непосредственно ведет его по наклонной плоскости эстетического национализма, быстро вырождающегося в настоящий племенной шовинизм». Владимир Жаботинский указал на развивающийся в среде русской интеллигенции «асемитизм», то есть «безукоризненно корректное по форме желание обходиться в своем кругу без нелюбимого элемента»; он счел «асемитизм» предтечей антисемитизма и одной из форм «жидоморства».

Рационалист Милюков полагал, что идет спор о том, «откуда ведьмы – из русского Новгорода или из жидовского Киева». Иронизируя, он утверждал, что человеку, не верящему в ведьм, затруднительно принимать участие в такого рода полемике. Жизнь, однако, вскоре показала, что среди его высокообразованных однопартийцев оказалось немало людей, допускающих существование нечистой силы.

Два года спустя после бурного 1909-го, когда на страницах печати кипели страсти в связи с «чириковским инцидентом», кадеты поставили в Государственной думе 3-го созыва вопрос об уравнении евреев в правах. Для начала – в праве передвижения. Докладчиком по этому вопросу выступил известный адвокат, один из лучших ораторов России начала XX века Василий Маклаков.

В Маклакове каким-то образом сочетались западник со славянофилом; по его собственному признанию, месяц, проведенный во Франции в 1889 году, остался лучшим в его жизни, а западноевропейское политическое устройство стало если не идеалом, то ориентиром в его политической деятельности. Со второй половины 1890-х годов Маклаков ежегодно ездил во Францию отдохнуть и, позволю себе предположить, подышать воздухом свободы. В 1908 году он увлекся славянским движением, принял участие в деятельности различных славянских обществ и комитетов; несомненно, толчком к этому послужили события на Балканах, в частности аннексия Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины. Славянофильство Маклакова позднее нашло даже внешнее выражение – он отрастил бороду, стал носить одежду и шапку в «русском стиле».

В одной из своих публичных лекций того времени, читанной в Обществе славянской культуры, Маклаков сформулировал свое понимание национализма. Отвечая на возражения неназванных оппонентов слева о несвоевременности увлечения славянским вопросом, когда «мы сами живем в атмосфере произвола, жестокости и разорения», а также на их опасения, что национализм, проповедуемый сторонниками славянского единства, «был всегда отводом от необходимых реформ», он сказал:

На этих словах речь Маклакова была прервана продолжительными аплодисментами и приставом, который после следующей, вполне безобидной фразы оратора на всякий случай прекратил собрание. В той части своей речи, которая осталась непроизнесенной, Маклаков намеревался подчеркнуть, что славянское национальное возрождение должно происходить «во имя идеи свободы и равенства, а не насилия и порабощения». Он указывал, что прогрессивная внешняя политика «непременно сочетается и с прогрессивной политикой внутренней».

Прежде всего с позиций защиты интересов российской государственности Маклаков выступал в III Думе и за отмену Черты еврейской оседлости. Бюрократическая формулировка вопроса, по которому он выступил с речью 9 февраля 1911 года, звучала следующим образом:

Маклаков совершенно справедливо определил значение внесенного законопроекта: «впервые еврейский вопрос был поставлен на очередь не в виде поправки к другому закону, а самостоятельно, как назревшая государственная проблема, как признание ненормальности еврейского вопроса в России». Он также справедливо указал, что закон о Черте еврейской оседлости противоречит началам Манифеста 17 октября 1905 года, в котором России обещан правовой порядок, а следовательно, он должен быть пересмотрен.

Маклаков, говоря об антисемитизме, выделил, ссылаясь на материалы обсуждения еврейского вопроса в Комитете министров, две его разновидности: общественно-расовую и государственную. Отказываясь обсуждать вопрос об общественно-расовом или бытовом антисемитизме, Маклаков говорил, обращаясь к российским парламентариям: «мы должны здесь решить… насколько это чувство антисемитизма имеет право проявляться в государственном управлении». Для него, собственно, проблемы здесь не было: признавая право каждого «отворачиваться от статуй Антокольского и закрывать уши от музыки Рубинштейна», то есть право отдельного человека быть антисемитом, Маклаков подчеркивал, что «государство не имеет права им быть; ибо у государства есть свой долг, есть свои обязанности перед подданными, ибо государство может быть только правовым явлением».

Эта идея – несовместимости правового порядка и гарантий прав личности с ограничениями определенной категории граждан Российской империи в свободе передвижения и права выбора местожительства – красной нитью проходит через всю речь Маклакова. Если власть уступает предрассудкам, в данном конкретном случае – «общественно-расовому антисемитизму», это свидетельствует о неверии самой власти в силу государственности, приводит к подрыву государственности. Одной из проблем, которая волновала на протяжении всей юридической и общественно-политической деятельности Маклакова этого, по определению историка Михаила Карповича, «рыцаря законности», была проблема сочетания прав и интересов личности с правами государства. Маклаков отчетливо видел эту антиномию в демократии: права личности должны быть ограждены законом; в то же время гарантом законности может быть только государство. Государство обязано быть справедливым ко всем, а не создавать, к примеру,

Завершая свою речь, Маклаков напомнил фразу аббата Сийеса: те, «которые не умеют быть справедливыми, не могут быть свободными».

Для Маклакова «еврейский вопрос» был русским вопросом. Кроме существа вопроса, немаловажное значение имеет характер аргументации Маклакова. Дело в том, что кроме традиционных и вполне понятных аргументов в пользу отмены Черты оседлости (ее бессмысленность с экономической и вредность с правовой точки зрения, бедственное положение еврейского населения в Черте, явное противоречие между обязанностями еврейского населения по отношению к российскому государству и его правами и т. д.) он прибег к таким неожиданным доводам, как, например, то, что отмена Черты даст юдофобам «моральное право быть антисемитами».

Маклаков пояснял: несправедливая государственная политика сделала государство виноватым перед каждым отдельным евреем. При действующих несправедливых законах антисемитизм,

Столь оригинальная аргументация даже побудила советского историка Арона Авреха счесть Маклакова едва ли не защитником антисемитизма. Дело, однако, в том, что Маклаков и в юриспруденции, и в политике был прагматиком. Для него важно было не только провозгласить те или иные постулаты, которые он считал правильными, но и добиться конкретного результата – оправдания своего подзащитного, если речь шла о судебном процессе, или проведения того или иного законопроекта, если дело происходило в Государственной думе. Стремясь добиться результата, Маклаков пытался понять точку зрения противоположной стороны, как бы встать на сторону противника, найти возможные точки соприкосновения, компромисса. Политика действительно была для него искусством возможного.

Стремясь получить поддержку большинства Думы, настроенного откровенно антисемитски или, во всяком случае, весьма настороженно по отношению к евреям и не собиравшегося «пятнать» свою репутацию голосованием в поддержку отмены Черты оседлости, Маклаков в присущей ему манере пытался подтолкнуть антисемитов проголосовать за ее отмену, да еще так, чтобы они сами этого не заметили. Отсюда и аргументы, объясняющие антисемитам, что объявлять евреям бойкот при существовании Черты оседлости – непорядочно, а вот после ее отмены – вроде как уже и не стыдно.

Впрочем, думские антисемиты совершенно не чувствовали дискомфорта от того, что «топтались по лежачему». Выступавший вслед за Маклаковым крайне правый Николай Марков 2-й напомнил о своей точке зрения на евреев «как на расу человеконенавистническую, расу преступную». Марков, которого в числе прочих Маклаков пытался убедить в полезности для антисемитов Черты оседлости, заверял:

Черту оседлости III Дума, избранная по столыпинскому закону от 3 июня 1907 года, разумеется, не отменила. Отменилась она ходом вещей уже во время Первой мировой войны.

Что же касается антисемитов – думских и внедумских, – то Маклаков взял своеобразный реванш два года спустя, когда ему довелось продемонстрировать качества адвоката уже не в переносном, а в прямом смысле – во время процесса Бейлиса.

Напомню, что приказчика кирпичного завода Зайцева в Киеве Менделя Бейлиса обвинили в убийстве христианского мальчика Андрея Ющинского с ритуальными целями. Защищали его звезды русской адвокатуры Оскар Грузенберг, Александр Зарудный, Николай Карабчевский и Василий Маклаков. По общему мнению, решающую роль в оправдании Бейлиса сыграла речь Маклакова.

В центре внимания российской и мировой (а процесс вызвал всемирный интерес) общественности была проблема ритуального убийства, в котором обвинялся Мендель Бейлис, а по сути – все еврейство. Дебаты экспертов в основном были посвящены проблеме употребления евреями крови в ритуальных целях и тому подобным сюжетам.

Речь коллеги Маклакова Оскара Грузенберга была направлена прежде всего на защиту еврейства и адресована «городу и миру». Прямо противоположной тактики придерживался Маклаков. «Нам говорят, господа присяжные заседатели, – обратился он к «темным», как принято было считать, присяжным, – что на этот процесс глядит весь мир, а мне хотелось бы забыть про это, хотелось бы, чтобы никто на это не глядел, и говорить только с вами, господа присяжные заседатели!» Маклаков умело свел дело с высот историко-философских дискуссий на почву конкретного уголовного дела. Кроме подробного юридического анализа, продемонстрировавшего шаткость улик, представленных обвинением, он нашел убедительные, психологически точные слова, адресованные данному составу присяжных.

Маклаков призвал присяжных забыть о еврейском вопросе, обо всем, что было сказано обвинением «о еврейской нетерпимости, о грехах еврейских газет, о грехах их заступников», во имя правосудия. Еврейский вопрос оставался для него по-прежнему русским вопросом. Кроме судьбы Бейлиса – и в гораздо большей степени – Маклакова волновала репутация русского правосудия. Об этом он вполне откровенно говорил в заключительной части своей речи на суде: он предостерегал присяжных от того, чтобы они прислушивались к тем обвинениям в отношении еврейства, которые щедро расточал прокурор: в этом случае

Маклаков показал себя в этой речи, по мнению одного из присутствовавших в зале суда юристов, достойным учеником легендарного русского адвоката Федора Плевако, умевшего найти ключ к душам присяжных. Маклаков нашел ясные и понятные присяжным слова:

Бейлис был оправдан, а свое мнение о процессе и роли в нем Министерства юстиции Маклаков выразил в статьях, опубликованных в газете «Русские ведомости» и журнале «Русская мысль». Характерно название статьи Маклакова в «Русской мысли» – «Спасительное предостережение: Смысл дела Бейлиса». Редактор «Русской мысли» Петр Струве, по воспоминаниям Маклакова, прочтя его статью, обнял его и расцеловал. В статье говорилось, что приговор присяжных спас доброе имя суда, едва не опороченного действиями высших судебных властей.

Статьи не были оставлены без внимания Министерством юстиции, и Маклаков, так же как редакторы «Русских ведомостей» и «Русской мысли», были преданы суду «за распространение в печати заведомо ложных и позорящих сведений о действиях правительственных лиц».

Уже во время Первой мировой войны Маклаков наряду с редакторами, опубликовавшими его статьи, был приговорен к трем месяцам тюремного заключения. Избавила их от «отсидки» Февральская революция. Любопытно, что по тем же мотивам был осужден еще раньше Маклакова Василий Шульгин, идейный антисемит, тем не менее выступивший на страницах своей газеты «Киевлянин» против судебных властей, стремившихся добиться осуждения Бейлиса по сфабрикованным уликам. Шульгин тоже избежал тюрьмы, но по другой причине: он отправился добровольцем на фронт, был ранен, и после этого сажать его было как-то неудобно.

Обратимся, однако, к тексту статьи Маклакова в «Русской мысли»; ее автора волнует прежде всего не «еврейский вопрос» или, более конкретно, «кровавый навет», а судьба русского правосудия. Маклаков писал:

Перечислив многочисленные нарушения в ходе следствия и суда и заявив, что прокуратура фактически вступила в союз с воровской шайкой (на самом деле убийцы Андрюши Ющинского остались ненайденными; процесс был «поставлен», очевидно, под давлением местных черносотенных организаций при попустительстве Министерства юстиции), Маклаков с горечью подводил неутешительный итог:

Поставленный таким образом процесс дискредитировал даже антисемитизм, и наиболее трезво мыслящие антисемиты «ужаснулись и стали за Бейлиса». Другое «здоровое» последствие процесса заключалось в том, что он

Далее он отчетливо показал, кто «поставил» этот процесс, чьи интересы, забыв о необходимости для государственной власти быть справедливой, она на самом деле выражала. С момента похорон Ющинского, когда черносотенцы разбрасывали прокламации, суть которых сводилась к двум словам «бей жидов!», и вплоть до окончания процесса власть находилась в добровольном плену у черносотенных организаций, подобных киевскому «Двуглавому Орлу». Маклаков напоминал:

В оправдательном приговоре Маклаков прежде всего видел доказательство отсутствия каких-либо улик против Бейлиса. Его не смущал и даже не очень интересовал невнятный ответ присяжных на первый вопрос, который можно было трактовать как признание существования ритуальных убийств у евреев. Председатель суда нарочито неясно сформулировал первый вопрос; но даже если сделать уступку и признать, что присяжные хотели утвердительно ответить на вопрос о ритуале, – подчеркивал Маклаков, – «раз Бейлис в их глазах невиновен, то ритуал, ими признанный, висит в воздухе». Мнение же присяжных о ритуале в отрыве от материалов дела значения не имеет; это значит лишь, что они верили одним экспертам больше, чем другим, «а в этом они не судьи, и их мнение по этому вопросу цены не имеет».

Много лет спустя, можно сказать – несколько эпох спустя, уже после Второй мировой войны и Холокоста, бывший секретарь недолговечного российского Учредительного собрания эсер Марк Вишняк перечитал давнюю статью Маклакова о деле Бейлиса и написал ему под свежим впечатлением:

Вишняк припомнил свою службу в качестве вольноопределяющегося, которую он проходил как раз в период дела Бейлиса в захолустном Егорьевске, и о том, с каким напряжением его сослуживцы следили за развитием судебного следствия. Вишняк «определенно ощущал» тогда, что его, как «своего еврея», сослуживцы к «изуверам» не относили. Но тем не менее он оставался под подозрением. Вишняк писал:

Опровержение «кровавого навета» играло для Маклакова, несомненно, второстепенную роль. Для него в деле Бейлиса «еврейский вопрос» опять был «русским вопросом». В заключение статьи о деле Бейлиса он писал:

Победу России Маклаков усматривал в том, что

«Воспитательную» роль дела Бейлиса поняли и власти. Для Маклакова, как уже говорилось выше, это обернулось приговором к трехмесячному заключению, поводом к которому послужили публикации статей, разъясняющие «смысл» происшедшего. Сорок лет спустя он вновь подчеркнул, что было для него главным в деле Бейлиса:

Через сорок лет после процесса речь Маклакова казалась «ниже предмета». Действительно, в отрыве от атмосферы процесса, хорошо чувствующейся не только по воспоминаниям очевидцев и участников, но и по самой стенограмме, речь Грузенберга, считавшего себя центральной фигурой защиты, кажется более отвечающей не только российскому, но фактически мировому масштабу дела. «Шумиха», поднятая европейской печатью, была отнюдь не беспочвенной. Однако совершенно очевидно, что речь Маклакова более адекватна месту и времени происходящего. Эта речь, если угодно, более человечна. Он защищает именно «немощного и примитивного» Менделя и тем самым делает для защиты еврейства (и русского суда!) больше, чем любые вдохновенные и возвышенные ораторы. Перечитайте сейчас свежими глазами речи защитников. Речь Маклакова остается единственной лишенной художественных излишеств и в то же время безусловно убедительной своей точностью, простотой и – там, где нужно, – выверенным психологизмом.

Значение речи Маклакова для российского еврейства определяется одним, но решающим моментом: достаточно представить, что Бейлис не был бы оправдан – чего бы стоили все блистательные рассуждения Грузенберга? Но дело закончилось так, как оно закончилось; решающую роль в этом, по-видимому, сыграло умение московского адвоката найти ключ к разуму и душам присяжных; заслуживает ли он упрека за то, что «вынес за скобки» взволновавший весь мир вопрос о ритуале?

Отношение Маклакова к еврейскому вопросу было, если можно так выразиться, классически-либеральным. Разумеется, он был сторонником еврейского равноправия. Однако это не был для него первоочередной вопрос. Если верить дневниковой записи Ариадны Тырковой, Маклаков даже заявлял в кругу единомышленников еще до начала мировой войны: «Я – отличный кадет. Я принимаю всю программу за исключением принудительного отчуждения земли, всеобщего избирательного права и равноправия евреев». Конечно, Маклаков иронизировал. Менее всего он мог считаться «отличным кадетом». В партии он занимал крайне правую позицию и всегда, по словам ее лидера Павла Милюкова, «был при особом мнении».

Он действительно был противником принудительного отчуждения частновладельческих земель и всеобщего избирательного права, полагая, что народ к нему еще не готов. Слова же о неприятии равноправия евреев следует понимать в том смысле, что Маклаков не считал необходимым ставить этот вопрос раньше других, более, по его мнению, насущных. Поэтому он воспротивился постановке вопроса о равноправии евреев в IV Думе, аргументируя это тем, что прежде надо ликвидировать неполноправие крестьянства.

Отклонение поправки о равноправии евреев вызвало бурную и негативную реакцию еврейской общественности; отголоски выступления Маклакова можно было услышать и весьма далеко от традиционно политически активных столиц. Любопытное агентурное донесение сохранилось в архиве Донского охранного отделения. На основании агентурных данных начальник местного розыскного пункта доносил 25 июня 1916 года директору департамента полиции, препровождая копии начальникам Петроградского и Московского охранных отделений, что «известные еврейские круги очень взволнованы по поводу отклонения поправки о еврейском равноправии во время чтения в Государственной Думе законопроекта о крестьянах».

В Ростове-на-Дону по инициативе нескольких местных кадетов еврейского происхождения на даче кадета Абрама Городисского, присяжного поверенного и одного из руководителей местной еврейской общины, было созвано собрание, на котором был поднят вопрос о еврейском равноправии. Было решено запросить кадетскую фракцию в Думе, намерена ли она поднять этот вопрос «во время осенней сессии Государственной Думы в связи с законопроектами о земской реформе и волостном земстве, или кадеты, главным образом русские интеллигенты, оставят вопрос этот открытым до окончания войны». Собрание постановило «обратиться к Центральному кадетскому Петроградскому комитету с просьбой поставить на разрешение этот вопрос в очередном комитетском собрании и о своем решении по этому вопросу довести до сведения провинциальных кадетских комитетов».

Более того, по данным полиции, местные политически активные евреи, как кадеты, так и принадлежащие к левым партиям, задумали создать блок, чтобы не допустить переизбрания Маклакова в следующую по счету Государственную думу: «Денежные средства для образования блока, для расходов по изданию литературы – брошюр и листков, утверждают Ростовские евреи, найдутся у них в избытке».

Однако претворить в жизнь свои планы «устранения» Маклакова ростовским еврейским деятелям не удалось хотя бы по той причине, что выборы в V Государственную думу не состоялись. Состоялась революция, в марте 1917 года, казалось, разрешившая еврейский вопрос в России – если под «еврейским вопросом» понимать только неполноправное положение евреев. Кто мог тогда, в атмосфере всеобщего ликования, представить, что вскоре «достижения» революции обернутся для российского еврейства чудовищными погромами, сопоставимыми с Хмельнитчиной и превзойденными по числу жертв лишь во время Холокоста.

В годы Первой мировой войны традиционный «филосемитизм» либералов подвергся новым испытаниям. Если значительная часть видных кадетов выступила в защиту гонимых, то некоторые члены партии отказались подписать даже составленное Леонидом Андреевым и Федором Сологубом в весьма осторожных выражениях «Воззвание к русскому обществу», призывавшее прекратить преследования евреев и уравнять их в правах с остальным населением в качестве «одного из условий государственного строительства». По разным мотивам отказались подписать воззвание Федор Кокошкин, Василий Маклаков, Александр Мануйлов, Михаил Челноков.

Неоднократно обсуждая еврейский вопрос на партийных форумах, кадеты отказывались признавать, что антисемитизм и традиции антиеврейского насилия глубоко укоренены в народных массах, обвиняя в разжигании антисемитских настроений исключительно правительство и даже германскую агентуру. Максим Винавер, сделавший обширный доклад по еврейскому вопросу на июньской (1915) конференции партии, задаваясь вопросом об источниках «огульного обвинения евреев в шпионаже», сослался на наблюдение одного из русских писателей, что наибольшее число доносов на евреев «имело место в том самом районе, в котором действовал полковник Мясоедов».

Следует пояснить, что доказательства вины полковника С. Н. Мясоедова, казненного по приговору военно-полевого суда за шпионаж в пользу Германии, были весьма неубедительными; он, скорее всего, сыграл роль толстовского Верещагина: толпе надо было предъявить труп виновного в поражениях. Проект резолюции по докладу ЦК снимал какую-либо ответственность с народа: «Наше дело – показать массам, что их хотят вновь обмануть, возбудив в них темные страсти…».

Делегат из Киева Евгений Шольп предупреждал, что «русскому освободительному движению грозит такое явление, какого еще не бывало: до сих пор широкие народные массы еще не были настроены юдофобски». Однако теперь источником юдофобства стала пятимиллионная русская армия, и Шольп опасался, что «не будет деревни, куда бы не была занесена эта зараза». Виктор Обнинский (Москва), повторяя традиционную формулу, что «юдофобство насаждается высшими властями и сознательно, и бессознательно», все же видел «некоторые утешительные симптомы того, что не всякий солдат, который вернется в деревню, будет сеять антисемитизм, – и можно надеяться на более светлое будущее по окончании войны».

Член Думы Мартин Ичас (Ковно) вынес, однако, другое впечатление: «В вагонах только и слышны антисемитские разговоры – от дам, офицеров и т. д.» В вагоне Ичас слышал разговор двух офицеров, «из которых один прямо высказывался за разрешение еврейского вопроса по турецкому способу» – то есть путем резни, которую осуществили турки в отношении армян.

Диссонансом прозвучало выступление Василия Маклакова. Соглашаясь, что антисемитизм «поддерживается распоряжениями властей», он довольно прозрачно намекал на то, что власти откликаются на настроения снизу, предлагая представить «положение этих самых властей в тех случаях, когда те, которые идут на смерть, которых убивают, верят в шпионство и предательство евреев. Тогда сама власть вынуждена прибегнуть к такой мере».

Маклаков возражал против «теории заговора»: «В резолюции говорится, что защитники старины изобрели шпиономанию, как выполнение плана, задуманного обскурантами». Побывав на фронте, Маклаков свидетельствовал, что антисемитизм в армии колоссальный. «Там говорят, что если не все евреи – шпионы, то все шпионы – евреи, и что они не могут не быть нашими врагами». Вполне логичные рассуждения Маклакова о том, что при настоящих условиях «у него не хватило бы духу» обвинять евреев в отсутствии патриотизма, а также замечание, что «австрийские евреи имеют гражданский долг помогать своей армии», были прерваны криками протеста.

Убеждение в том, что главный источник антисемитизма – правительственная политика, сохранялось большинством кадетов и в дальнейшем. На 6-м съезде партии (18–21 февраля 1916) Виктор Обнинский говорил: «Несмотря на тревожность минуты и на неотложность деловой творческой работы, правительство подготовляет еврейские погромы с обычной своей целью – отыграться на евреях». Не приводя, впрочем, в подтверждение своего заявления никаких серьезных доказательств.

Свершилась Февральская революция, у власти оказалось демократическое правительство при участии кадетов. Однако это не добавило евреям безопасности.

В результате «свобод», провозглашенных царским манифестом 17 октября 1905 года, право «конституироваться» получили не только оппозиционные, но и лояльные правительству круги, вовсе не требовавшие ограничения самодержавия. В ноябре 1905 года образовался Союз русского народа (СРН). Очень скоро противники стали называть «союзников» черносотенцами, что те восприняли с некоторым удовлетворением, возводя это название к черным сотням – городскому податному населению XVII века, и заявляя, что они-то и есть соль земли русской.

В основе программы Союза лежала формула графа Сергея Уварова, министра просвещения при императоре Николае I «православие, самодержавие, народность», дополненная антисемитизмом. СРН считал своими предшественниками славянофилов, однако это был вариант «темного», примитивного славянофильства. СРН выступал против парламентаризма, за единение власти с народом, которому мешает бюрократия. Как «положено» квазиславянофилам, союзники идеализировали допетровскую Русь и мечтали о некоем совещательном органе, в рамках которого будет происходить прямое общение власти с народом. Попытки «дезертировать в XVII век» были, разумеется, умозрительными. Идеалы союзников лежали в прошлом, точнее – в придуманном прошлом. Это была реакция на модернизацию, неприятие многих реалий современного мира, неприятие иногда наивное, но всегда крайне агрессивное.

Инициаторами создания Союза были детский врач Александр Дубровин, художник Аполлон Майков (сын известного поэта Аполлона Николаевича Майкова), игумен Арсений (в миру Степан Алексеев). Последний, среди прочего, был автором брошюры «Выписи тяжких ересей, от которых погибает Церковь и Государство наше». В ней он атаковал столичное духовенство и «новомодных богословов», «пропитавшихся западным учением», так что «невольно приходится думать о них: православные ли они и знают ли они свое православие, и веруют ли в Бога, и признают ли они загробную жизнь». Соответственно, он назвал их «нечестивцами», ради грехов которых «и изливает Бог свои фиалы на нашу Россию». Критика церковных иерархов не сошла ему с рук: он был отправлен по решению Синода в Соловецкий монастырь, затем запрещен в служении, покаялся, вновь «нагрешил» и в конечном счете после смерти в 1913 году был похоронен в лесу без отпевания как еретик.

Значок СРН, на котором был изображен Георгий Победоносец, имел форму креста. Говоря современным языком, дизайн значка разработал Аполлон Майков. Он же написал программную брошюру СРН «Революционеры и черносотенцы» (1907). Среди прочего в ней говорилось: «Черносотенцы уверены, что революционеры, воображающие, что они воюют с капиталом, в сущности, лишь орудие еврейства, расчищающее еврейству господство над русским народом» (курсив автора. – О. Б.).

Председателем главного совета Союза русского народа был избран Александр Дубровин, сын офицера полиции, частнопрактикующий детский врач. Видимо, он был неплохим врачом, ибо на заработанные деньги купил пятиэтажный доходный дом в Петербурге и обзавелся акциями. Дубровин сумел добиться поддержки в правительстве, включая финансирование и покровительство полиции.

Впоследствии от СРН отпочковался ряд организаций черносотенного толка, в основном на почве амбиций и личных разногласий деятелей движения; позднее сам Дубровин оказался в меньшинстве, покинул СРН и основал в 1912 году Всероссийский дубровинский Союз русского народа. Дубровинское наследие оказалось в руках курского помещика Николая Маркова 2-го, в отличие от Дубровина признававшего Государственную думу и бывшего одним из ее самых правых и самых скандальных депутатов. Впрочем, в этом отношении он был не одинок: еще одним думским скандалистом был Владимир Пуришкевич, вышедший из состава СРН вследствие конфликта с Дубровиным и основавший в 1908 году Русский народный союз имени Михаила Архангела.

В идейном отношении у всех этих организаций было больше общего, нежели отличного. В первом официальном заявлении Союза имени Михаила Архангела так и говорилось: «Причиною возникновения Союза, задачи коего тождественны с задачами Союза русского народа, была та смута, которая поднялась в Главном Совете Союза русского народа, ставшем местом бесконечных интриг, а не созидательного труда». «Смута» началась, как это нередко бывает в организациях, получающих государственные субсидии, в связи с обвинением Дубровиным Пуришкевича в растрате «союзных» денег. Впрочем, трения между ними шли и без этого.

Характерны экономические идеи, высказывавшиеся на страницах черносотенной печати. В 1905 году декларировалось, что «хозяйственная политика должна иметь своим руководящим началом взгляд на Россию как на страну преимущественно крестьянскую и земледельческую». В 1912 году невозможно было не признать, что «Россия ныне есть уже страна не только земледельческая, но также фабрично-заводская и торгово-промышленная». Однако крайне правые, признавая фактическое положение вещей, подчеркивали предпочтительность народных промыслов, ремесленных мастерских, небольших предприятий: «Для народного труда выгоднее десять мелких фабрик, чем одна большая, так как десять фабрик будут доставлять больше заработков и чернорабочим, и образованным людям».

Но более всего правых тревожила вовлеченность страны в мировую финансовую и экономическую систему: «финансовая и экономическая политика должна быть направлена к освобождению от зависимости от иностранных бирж и рынков». Черносотенцы стремились отгородиться от Запада, которому предрекали скорый крах. В одной из черносотенных брошюр о странах Запада говорилось: «они уже давно умерли, разлагаются и издают невыносимое зловоние и скоро, скоро совсем разрушатся».

Черносотенцы выступали против монополий, возлагая надежды на регулирующую роль государства. Они выступали за «уничтожение золотой валюты» (а значит, против финансовой реформы Витте и против него лично) и предлагали ввести взамен «национальный кредитный рубль». Одним из учредителей СРН был экономист и публицист Сергей Шарапов, декларировавший, что стоит за бумажные деньги как за «лучшую, идеальную, но еще мало того, христиански-нравственную форму денег. Только этими деньгами христианское общество может усиленно проводить в жизнь элементы экономической справедливости» (курсив автора. – О. Б.).

Союз русского народа выступал за увеличение крестьянских наделов и улучшение условий труда и быта рабочих. Эти декларации, привлекавшие в ряды Союза немало крестьян и рабочих (численность СРН достигала на пике 350 тысяч человек), остались платоническими – сколько-нибудь реальных достижений по этой части за Союзом не числилось.

Душой, центральным пунктом идеологии черносотенцев был антисемитизм. Они издали тонны антисемитской литературы. В избирательной платформе СРН к выборам во II Государственную думу раздел, посвященный «еврейскому вопросу», превышал по объему раздел, посвященный земельному вопросу, и аж в восемь с лишним раз – рабочему. Суть решения «еврейского вопроса» сводилась к введению целого ряда ограничений в дополнение к существующим и, в конечном счете, к выселению евреев из России.

Собственно, черносотенцы впервые широко заявили о себе активным участием в еврейских погромах, прокатившихся по империи после издания Манифеста 17 октября 1905 года. На гражданские свободы, дарованные Манифестом, городское дно, подстрекаемое крайне правыми, ответило еврейскими погромами. В погромах самое активное участие приняла часть рабочих, на политическое просвещение которых потратили столько напрасных усилий революционеры. Объектами нападений в октябрьские дни 1905 года были не только евреи – доставалось также студентам, интеллигентам, людям в очках.

В Костроме за отсутствием студентов черносотенцы атаковали участников митинга, устроенного гимназистами и семинаристами. Один семинарист был убит, трое тяжело ранены и пятьдесят семь получили легкие телесные повреждения. В Ярославле напали на Демидовский лицей. В Нежине студентов лицея черносотенцы заставили весь день носить по городу царский портрет и петь гимн. Студенты и профессора лицея, опасаясь эскалации насилия, бежали в Киев, но приехали туда как раз в разгар погрома – одного из самых масштабных и кровавых. В Закавказье в смутьяны были записаны наряду с евреями армяне. Всего в период с октября 1905 по январь 1906 года произошло 657 погромов, в ходе которых были убиты и ранены несколько тысяч человек.

В погромах принимали участие и из «идейных» соображений, и с целью пограбить. Колоритную сцену наблюдали очевидцы в Курске:

По погромным делам состоялось не менее 205 судебных процессов, на которых были осуждены 1860 человек. 1713 из них были помилованы императором, 78 погромщикам в помиловании было отказано. Некоторые помилованные успели отбыть срок полностью, ибо в большинстве случаев наказания были не слишком тяжкими: свыше половины осужденных были приговорены к 8 месяцам арестантских отделений, в некоторых случаях наказания ограничивались несколькими неделями или месяцами содержания при полиции. Максимальные наказания за убийства во время погромов составляли 10 лет каторжных работ. Власть, отлично сознавая преступный характер деяний погромщиков, проявила невиданную милость.

Император Николай II дважды принимал делегации Союза русского народа: 23 декабря 1905 и 16 февраля 1906 года. В числе прочего получил в дар от «союзников», для себя и для наследника, значки Союза. Время от времени император появлялся с этим значком. Похоже, он в самом деле считал, что это и есть «истинно русские люди» и опора престола. В условиях нового строя, декларированного Манифестом 17 октября 1905 года и закрепленного в Основных законах 23 апреля 1906 года, когда власть императора ограничивалась Государственной думой, царь рассчитывал на поддержку русских крестьян.

Однако, к ужасу и недоумению императора, крестьяне проголосовали за социалистов – трудовиков – и либералов – партию кадетов, обещавшую решить аграрный вопрос в пользу крестьян; черносотенцев в I Думе не оказалось вовсе. Она была распущена после 72 дней работы. Однако II Дума оказалась еще «хуже»: представительство кадетов сократилось, но резко возросла численность социалистов (трудовиков, эсеров, социал-демократов), и Дума оказалась левее своей предшественницы. Крайне правых в ее составе насчитывалось около десятка. Правительство пошло на роспуск II Думы и государственный переворот 3 июня 1907 года – изменение избирательного законодательства вопреки Основным законам.

На следующий день император Николай II отправил телеграмму Дубровину – в ответ на многочисленные телеграммы «союзников», сначала требовавших роспуска Думы, а затем восторженно его приветствовавших. Сам Дубровин был противником «парламентаризма» в любом виде. Царская телеграмма заканчивалась словами: «Да будет же Мне Союз русского народа надежной опорой, служа для всех и во всем примером законности и порядка» (курсив мой. – О. Б.). Когда в редакцию консервативного «Нового времени» принесли телеграмму, Михаил Суворин, главный редактор газеты, заметил: «Государь нашел себе партию и прислал удивительную телеграмму Дубровину».

Однако его отец Алексей Суворин, основатель и все еще реальный управляющий газетной империей, не поверил в подлинность телеграммы и велел снять информацию из номера, настолько невероятным показался ему ее текст. Вдобавок он выговорил сыну за неумение распознать подделку. Суворин-старший сам был членом черносотенного «Русского собрания» (хотя во что на самом деле верил старый циник, судить трудно), тем более характерна его реакция. Телеграмма оказалась подлинной, так что пришлось ее опубликовать с запозданием.

Сильнейшее впечатление произвела телеграмма и на С. Ю. Витте, записавшего по этому случаю свои общие соображения о черносотенном движении, которое «еще сыграет громадную роль в дальнейшем развитии анархии в России»:

Черносотенцы организовали в ряде городов боевые дружины, целью которых была борьба с революционерами. В 1906–1907 годах боевые дружины были сформированы в Архангельске, Астрахани, Вологде, Гомеле, Екатеринославе, Киеве, Кишиневе, Москве, Одессе, Тифлисе и Ярославле. В Петербурге общегородской дружиной руководил кандидат в члены Главного совета СРН Николай Юскевич-Красовский. Кроме того, дружины были созданы в Нарвском и Путиловском районах. Черносотенцы без всяких проблем получали разрешение на ношение оружия. Револьверы, как правило, закупались и распределялись по дружинам централизованно. Очевидно, пускались в ход и ножи: председатель Гомельского отдела СРН Аким Давыдов (активный участник еврейских погромов в Гомеле в 1903 и 1906 годах) «умолял» Дубровина прислать 35 револьверов и 100 финских ножей.

Однако большую часть вооружения черносотенцы получили от властей: петербургская полиция выдала черносотенцам 100 револьверов, а тульский вице-губернатор Алексей Хвостов расщедрился на 600 наганов. Большинство дружинников были из рабочих, однако встречались студенты, гимназисты, ремесленники, мелкие торговцы. Как обычно, такого рода формирования притягивали разного рода любителей приключений и откровенно уголовные элементы. Боевики нападали на участников антиправительственных митингов и демонстраций, на собрания членов социалистических партий; избивали, а иногда убивали их. Ответ был соответствующим: боевые дружины эсеров, социал-демократов и анархистов нападали на черносотенцев, иногда бросали бомбы в трактиры или чайные, в которых те собирались.

Степень влияния боевиков в разных городах существенно отличалась и во многом зависела от местных властей. В Одессе черносотенцы были второй, если не первой властью. По свидетельству сестры С. Ю. Витте, относящемуся к октябрю 1906 года, в Одессе «ежедневно „русские люди“ кого-нибудь убивают на улице, и это совершенно безнаказанно». В Петербурге черносотенцы чувствовали себя вольготно при благоволившем к ним (и подбрасывавшем денег) градоначальнике генерале Владимире фон дер Лаунице. Сменивший фон дер Лауница (убитого эсеровским террористом) генерал Даниил Драчевский отказался принять депутацию боевой дружины «союзников», возглавляемую Юскевичем, и «патриотические» выступления боевиков немедленно прекратились.

Черносотенцы организовали убийства депутатов Государственной думы М. Я. Герценштейна, Г. Б. Йоллоса, А. Л. Караваева, покушение на бывшего премьер-министра графа С. Ю. Витте. Вряд ли является случайностью, что первыми жертвами были избраны депутаты-евреи.

18 июля 1906 года был убит депутат I Государственной думы ученый-экономист, кадет Михаил Герценштейн. «Заказчиком» убийства был Николай Юскевич-Красковский – кандидат в члены Главного совета Союза русского народа и руководитель петербургской боевой дружины СРН. Судя по последующему расследованию и показаниям рассорившихся союзников, он был связующим звеном между руководством СРН и непосредственными организаторами убийства. Руководителем группы террористов и непосредственным убийцей Герценштейна был бывший кузнец на заводе Тильманса в Петербурге Александр Казанцев. Он был доверенным лицом чиновника особых поручений при московском генерал-губернаторе и видном деятеле московского отдела СРН графа А. А. Буксгевдена. По некоторым данным, Казанцев был также агентом Московского охранного отделения. Судя по его последующей руководящей роли в подготовке покушений и проявленной при этом изощренности, это похоже на правду.

Убийцы (всего в слежке за бывшим депутатом участвовали семь человек, револьверы им выдал лично Юскевич) выследили Герценштейна в Териоках, когда он с женой и старшей дочерью прогуливался по берегу Финского залива. Казанцев нагнал прогуливающуюся семью на пляже и выстрелил несколько раз из револьвера. Герценштейн был убит, а его семнадцатилетняя дочь ранена. По словам одного из террористов, Егора Ларичкина, рассказывавшего, что это он убил Герценштейна, один из «старших» дружинников, Александр Половнёв, обещал подельникам: «Скоро мы будем богатенькими и будем кататься на авто».

В январе 1907 года Казанцев организовал покушение на Витте, который, как считали черносотенцы, вырвал у царя манифест 17 октября 1905 года, даровавший гражданские свободы и фактически ограничивший самодержавие. К этому покушению он привлек С. С. Петрова, бывшего члена Петербургского совета рабочих депутатов, разогнанного по распоряжению Витте. Петров был арестован и сослан, но бежал из ссылки.

Казанцев выдал себя за эсера-максималиста и предложил совершить теракт против Витте. Петров вовлек в дело двадцатидвухлетнего рабочего Василия Федорова, социал-демократа, бежавшего из ссылки, куда он угодил за транспортировку оружия. Федоров искал связей с революционерами: поскольку социал-демократов найти не удалось, он был согласен и на максималистов. Тем временем Петрова арестовали, и Федоров вовлек в дело портного А. С. Степанова. Тот и вовсе считал, что они действуют от имени «партии анархистов». По поручению Дубровина был добыт план дома Витте. 29 января 1907 года в дымоходы особняка Витте на Каменноостровском проспекте в Петербурге Федоров и Степанов спустили на веревках две «адские машины» (мины), снабженные часовым механизмом. По счастливой случайности мины были обнаружены истопником. Расследование было спущено на тормозах.

Следующей жертвой стал депутат I Государственной думы, публицист, кадет Григорий Йоллос. 14 марта 1907 года он был застрелен на улице в Москве Федоровым, который даже не знал его имени. Федоров четыре раза выстрелил Йоллосу в лицо и скрылся. Убийство было организовано тем же Казанцевым, который дал Федорову револьвер, показал фотографию Йоллоса и сказал, что тот предает революционеров и похитил 80 тысяч рублей из партийной кассы. Узнав затем из газет о лживости сообщенных ему сведений, Федоров (которого Витте не без оснований называет в своих заметках «полукретином») наконец заподозрил что-то неладное. Тем временем Казанцев счел, что шум по поводу покушения на Витте в Петербурге утих и пора довести дело до конца.

Теперь план заключался в том, чтобы бросить ручные бомбы в экипаж Витте. Исполнителями должны были стать Федоров и Петров, успевший вновь бежать из ссылки. Однако подельники внимательно следили за Казанцевым: теперь они обратили внимание, что он вовсе не употребляет «партийную» лексику, а затем нашли у него брошюрки Союза русского народа. 27 мая 1907 года около полудня Федоров пришел на встречу с Казанцевым близ Ириновской железной дороги (узкоколейная ветка от Охтинского вокзала до Ладожского озера). Казанцев принес бомбы. Выждав удобный момент, Федоров ударил его кинжалом в шею. Когда Федоров попытался забрать его бумаги, Казанцев начал шевелиться; растерявшийся Федоров стал наносить ему кинжалом удары по лицу, забыв вынуть его из ножен. Затем он выхватил кинжал и нанес по шее удар такой силы, что голова Казанцева почти отделилась от туловища.

После этого Федоров отыскал эсеров и все им рассказал; он хотел, чтобы его судили партийным судом. Однако эсеры переправили Федорова за границу и опубликовали в своей газете «Знамя труда» статью обо всей этой кошмарной истории. Статья так и называлась: «Кошмар». Публикации появились также во французских газетах, в том числе в «Matin».

Очевидно, привлекая к совершению покушения радикалов, причастных в прошлом к деятельности социалистических партий и искренне считавших, что выполняют задания одной из них, черносотенцы стремились убить двух зайцев: ликвидировать одних своих политических противников и дискредитировать других. Додумался ли до этого сам Казанцев или его руководители (последнее более вероятно), остается гадать. Во всяком случае, Буксгевден, у которого служил Казанцев, несомненно, был в курсе его действий.

Возможно, разразившийся скандал приостановил террористическую кампанию «союзников». У них были далеко идущие планы: накануне убийства Герценштейна Юскевич раздал боевикам, кроме фотографии первой намеченной жертвы, фото депутатов Думы А. Ф. Аладьина, М. М. Винавера, И. И. Петрункевича и некоторых других. А «блажной Павлик», как его прозвали соратники, адвокат Павел Булацель на одном из заседаний Главного совета СРН призвал отвечать на теракты левых убийствами, «например, Грузенберга, Винавера, Милюкова, Столыпина и Щегловитова».

Булацель был редактором главного печатного органа СРН – газеты «Русское знамя». Неоднократно выступал в качестве защитника в судах по делам черносотенцев. «Отличился» на процессе по делу о еврейском погроме в Томске в 1905 году, заявив в ответ на требование председателя не употреблять оскорбительных для свидетеля выражений: «Если в Томске принято называть жидов евреями, я подчиняюсь».

Царских министров Столыпина и Щегловитова Булацель считал «главными виновниками и потворщиками» происходивших в России беспорядков. Собственно, не только Столыпин и Щегловитов, но и другие перечисленные им деятели никакого отношения к терроризму не имели. Это был перебор даже для черносотенцев, однако Дубровин не остановился перед тем, чтобы дать распоряжение дружинникам СРН «нанести Милюкову удар кастетом по затылку». Боевик «по инструкции» напал на лидера кадетов сзади на улице, нанеся тому несколько ударов, но дело обошлось сбитым котелком и разбитым пенсне. Пустить в ход кастет молодчик не решился.

Еще одной жертвой террора стал депутат II Государственной думы, один из лидеров фракции трудовиков доктор Александр Караваев. После досрочного роспуска Думы Караваев вернулся к работе по специальности. 4 марта 1908 года он был смертельно ранен в своем кабинете в Екатеринославе во время приема больных двумя выстрелами в грудь. Хотя убийцы скрылись и остались неразысканными, общественное мнение «записало» это убийство на счет черносотенцев. Уж больно оно вписывалось в их террористическую кампанию.

Вероятно, остались бы неразысканными и убийцы Герценштейна (хотя установить их личности для полиции особого труда не составляло), если бы не очередной конфликт в среде «патриотов». Кандидат в члены главного совета СРН и секретарь редакции газеты «союзников» «Русское знамя» Александр Пруссаков рассорился с Дубровиным, к которому был довольно близок, и вышел из Союза. Мало того, в 1909 году он опубликовал сатирическую пьесу «Доктор Зубровин и компания», в которой была изображена жизнь «Главного управления Патриотического общества». В пьесе содержались прозрачные намеки на организацию «патриотами» убийства Герценштейна. Важнее было то, что Пруссаков дал показания о причастности к убийству руководства Союза русского народа.

Начались аресты. Поначалу черносотенная печать выступила с открытой защитой убийц. Известный публицист правого толка Борис Юзефович писал в «Русском знамени»:

Поскольку Териоки находились на территории Финляндии, предстали террористы перед финским судом. Сначала в мае 1909 года к шести годам заключения осудили Половнёва, затем в сентябре были осуждены Юскевич-Красковский и Ларичкин. Дубровин от греха подальше, сославшись на болезнь, уехал в Ялту и так и не явился по вызову суда.

Юскевич пытался переложить вину на «хулиганов, позоривших союз лиц, разных Лавровых, Зориных, Ларичкиных, которые, действительно, совершали грабежи». Егор Ларичкин, претендовавший одно время на «лавры» убийцы Герценштейна, имел богатую биографию. Он был дважды судим за уголовные преступления. В дни революционной смуты прибился поначалу к эсерам. Те дали Ларичкину задание внедриться к черносотенцам. Однако Ларичкину у черносотенцев понравилось больше, и он, напротив, навел их на эсеров. Среди прочих дел убил рабочего В. Мухина, которого «союзники» заподозрили в измене.

На суде Ларичкин откровенно рассказал подробности преступления. Особенно «пикантным» был его рассказ о том, как на следующий день после убийства Герценштейна он послал через одного из «союзников» записку Дубровину с требованием обещанных денег. В тот же вечер к нему пришел Половнёв с нерадостной вестью: «Опять мимо рта от нас! Получили не более 300 руб., остальные 700 руб. получил Казаринов (секретарь В. М. Пуришкевича. – О. Б.)». Половнёв по приказанию Юскевича купил Ларичкину «костюм за 19 р. 30 к.» и велел «не болтать». Видимо, этим и ограничился его гонорар. Черносотенная печать, совсем недавно видевшая в убийцах Герценштейна спасителей отечества, после грязных подробностей, всплывших на процессе, быстро переориентировалась и некоторое время утверждала, что убийство на самом деле совершили социал-демократы.

Подельники были приговорены к шести годам заключения каждый. Однако уже 30 декабря того же года император Николай II помиловал Половнёва и Юскевича.

Несмотря на череду скандалов, власть по-прежнему видела в черносотенцах свою опору и щедро финансировала черносотенные организации. На поддержку «социально близких» на выборах в IV Думу, которые должны были состояться в 1912 году, Столыпин загодя запросил у министра финансов В. Н. Коковцова огромную сумму в 4 миллиона рублей. Министру финансов, считавшему, что эти деньги будут просто «освоены» и вряд ли всерьез повлияют на результаты выборов, удалось настоять на сокращении «субсидии» до трех с лишним миллионов. Коковцов так вспоминал о распределении денег:

В период Первой мировой войны черносотенцы остались верны себе. Характерные резолюции были выработаны на съезде монархических организаций в Нижнем Новгороде 26–29 ноября 1915 года. Почетным председателем съезда был избран лидер Александр Дубровин, председателем – другой известный деятель правой ориентации, писатель и публицист Клавдий Пасхалов. По словам историка Арона Авреха, «Пасхалов для черносотенцев был примерно тем же, кем был князь П. А. Кропоткин для анархистов: патриархом и теоретиком одновременно». Однако среди делегатов съезда (а их насчитывалось более ста) преобладали, согласно отчету, составленному его организаторами, «люди малообеспеченные», приехавшие тем не менее за собственный счет, «идейные работники на монархическом поприще Родины».

В резолюции «Борьба с дороговизной», принятой экономической секцией съезда (председатель – священник Петр Ласточкин), отдавалась дань борьбе с «еврейским засильем» и предлагалось «изъять всю торговлю из рук евреев, признав их иностранными подданными». Резолюция также предлагала ряд «антирыночных» мер вроде введения государственной (казенной) монополии на товары первой необходимости (керосин, чай, сахар, табак и спирт), сосредоточения хлебной торговли в руках правительства, ограничения деятельности банков, регулирования оптовой торговли и, конечно, запрещения или ограничения участия в российской экономике иностранцев и инородцев.

Черносотенцы, на мой взгляд, сыграли крайне негативную роль в судьбе романовской монархии и Российской империи в целом. Чего стоил в многонациональной и мультиконфессиональной империи только один пункт программы Союза русского народа: «Все инославные и нехристианские народности являются на Земский Собор или в Государственную Думу только на правах челобитчиков».

Самое активное участие в добивании монархии принял Владимир Пуришкевич – из лучших побуждений! Я имею в виду убийство Григория Распутина ради спасения репутации царского семейства. Пуришкевич был одним из организаторов убийства «старца» в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года и лично выпустил в полуживого Распутина последние пули, нанеся тем самым еще один удар по авторитету власти. Имея таких друзей, можно было обойтись без врагов.

3 марта 1917 года монархия в России кончилась. В ее защиту никто не выступил, кроме лидера кадетов Павла Милюкова, считавшего необходимым сохранить преемственность власти. Однако среди политических лидеров он остался в одиночестве. Черносотенцы мгновенно исчезли. Растворились, как и все прочие правые. Точнее, в большинстве своем совершили, как по морской команде, «поворот все вдруг».

Пуришкевич уже в марте 1917 года выпустил листовку, призывавшую солдат, матросов и рабочих добиться перелома в войне с внешним врагом, ибо «его победа повела бы к возвращению России старого строя и тех людей, которые его поддерживали, вызывая проклятия к себе всех классов русского общества и всех его сословий» (курсив мой. – О. Б.). Позднее Пуришкевич предлагал военному министру Александру Керенскому назначить его заведующим санитарной частью армии. Керенский не ответил.

На этом можно было бы поставить точку, если бы не одно обстоятельство: в программе и практике черносотенцев «невооруженным глазом» заметно сходство с фашизмом. Разумеется, об этом сходстве заговорили после возникновения фашизма, и в особенности после прихода Бенито Муссолини к власти в Италии. В советской литературе 1920–1930-х годов сопоставление черносотенцев с фашистами было общим местом. Советский публицист Станислав Любош назвал свою вышедшую в 1925 году биографию Пуришкевича (скорее памфлет) «Русский фашист Владимир Пуришкевич». Это можно было бы счесть пропагандой (и отчасти это и была пропаганда), но с фашистами отождествляли себя сами черносотенцы, оказавшиеся в эмиграции и развернувшие там довольно активную деятельность. В еженедельнике возглавлявшегося Марковым 2-м Высшего монархического совета в номере от 2 июля 1923 года прямо говорилось: «Да, мы фашисты особенные, русские, и искренно завидуем итальянским в том, что мы пока не сокрушили врага». Марков 2-й, эмигрировавший в 1920 году в Германию, восхищался Муссолини.

Сам Пуришкевич, конечно, о фашизме как организованной силе, возникшей в Италии в 1919 году, и слыхом не слыхал. В годы Гражданской войны он принимал участие в борьбе с большевиками, в основном пером. Умер от тифа в январе 1920-го.

Большевики жестоко расправились с черносотенцами, оказавшимися под их властью. В 1918 году «в порядке красного террора» расстреляли протоиерея Иоанна Восторгова, видного деятеля Союза русского народа, а затем Союза Михаила Архангела. В 1919-м та же участь постигла Павла Булацеля, хотя чекисты никакой его контрреволюционной деятельности не обнаружили. Александра Дубровина арестовали на второй день Февральской революции и вскоре отправили в Петропавловскую крепость, освободили лишь в октябре. Большевики пришли за ним осенью 1920 года; в апреле 1921-го по приговору ВЧК его расстреляли за «организацию убийств и погромов».

Председателя гомельского отдела Союза русского народа Акима Давыдова ВЧК арестовала в июле 1921 года в Феодосии по обвинению в антисоветской агитации (Гомель он покинул еще в 1912 году, опасаясь преследования по обвинению в убийстве одного из левых радикалов). Времена стояли почти либеральные – новая экономическая политика, и коллегия феодосийской ЧК приговорила его к полутора годам заключения условно. Вновь арестовали Давыдова в 1929 году близ Батуми, в Грузии. На сей раз этапировали в Гомель, где устроили процесс по делу членов СРН – участников еврейских погромов. Среди прочего Давыдову вменялась в вину организация убийства в 1906 году рабочего-революционера Михаила Кожемякина. В январе 1930 года Давыдова расстреляли.

Не надо думать, что советская власть преследовала только черносотенцев. Либералам и демократам досталось даже больше. Хотя бы потому, что они вели более активную борьбу с большевиками. Так, 15 сентября 1919 года по делу Национального центра были расстреляны в Москве 67 человек. Лидером этой антибольшевистской организации был видный кадет, член ЦК партии Николай Щепкин (внук знаменитого актера Михаила Щепкина). Вместе со Щепкиным были расстреляны и другие партийные и непартийные интеллигенты и военные. Расстреливали семьями: бывшего члена I Государственной думы Николая Огородникова расстреляли вместе с сыном; причастным к деятельности Национального центра, бывшего члена партии кадетов Александра Алферова, известного педагога, и вместе с женой Александрой, основателем и бессменной начальницей частной гимназии для девочек.

Арестованных было гораздо больше, нежели расстрелянных. Именно по этому поводу обратился к Ленину с письмом А. М. Горький, в котором среди прочего писал: «Мы, спасая свои шкуры, режем голову народа, уничтожаем его мозг». 15 сентября 1919 года Ленин ответил Горькому ставшим впоследствии знаменитым письмом:

Действительно, многих из тех, кого не успели расстрелять, через какое-то время освободили. Большинство (кроме тех, кому посчастливилось быть высланными за границу) расстреляли потом, в 1930-х годах.

Вернемся, однако, к черносотенцам. За границей некоторые из них также практиковали террор в отношении своих идейных противников. 28 марта 1922 года черносотенцы Петр Шабельский-Борк (настоящая фамилия Попов) и Сергей Таборицкий совершили покушение на Павла Милюкова после его лекции в Берлинской филармонии. Шабельский-Борк разрядил две обоймы, ранил девять человек, но в Милюкова не попал; ему помешал Владимир Дмитриевич Набоков, которому Таборицкий трижды выстрелил в спину. Набоков (отец писателя Владимира Набокова), депутат I Государственной думы, в эмиграции – лидер правых кадетов, соредактор берлинской эмигрантской газеты «Руль», был убит на месте. Террористов задержали. Таборицкий был приговорен к 12, Шабельский-Борк – к 14 годам тюремного заключения, однако уже 1 марта 1927 года оба были амнистированы.

Надо ли говорить, что еще большее восхищение, чем итальянские фашисты, вызвали у Маркова 2-го нацисты, пришедшие к власти в Германии в 1933 году. Характерно, что Марков, перебравшийся в 1926 году в Париж, в 1935-м вернулся в Германию, получив приглашение редактировать русский выпуск нацистского антисемитского еженедельника «Мировая служба. Международная корреспонденция по просвещению в еврейском вопросе». Работа хорошо оплачивалась.

Ряд антисемитских произведений Маркова был переведен на немецкий язык. Приветствовал войну Германии против СССР. В 1943–1945 годах редактировал, вместе с генералом Петром Красновым, выходивший в Берлине коллаборантский «Казачий вестник». Продолжал публиковать антисемитские статьи на немецком языке и всецело поддерживал нацистскую политику уничтожения евреев. Умер 22 апреля 1945 года в Висбадене, разбомбленном в дым американцами. Вероятно, успел увидеть американские оккупационные войска, захватившие город в конце марта 1945-го.

Шабельский-Борк и Таборицкий также сделали неплохие карьеры при нацистах. Таборицкий был назначен заместителем начальника Управления по делам русской эмиграции в Берлине генерала Василия Бискупского (Гитлер скрывался на его квартире после провала «пивного путча» в ноябре 1923 года), Шабельский-Борк – секретарем Управления. Таборицкий к тому же занимался вербовкой переводчиков для вермахта среди русских эмигрантов, а в 1939 году создал Национальную организацию русской молодежи, аналог гитлерюгенда. Организация находилась под контролем СС. Таборицкий добился получения германского гражданства, после чего в 1942 году стал членом нацистской партии.

В общем, «своя своих познаша».

Оба прохвоста избежали наказания за свои нацистские грехи. Шабельский-Борк бежал весной 1945 года в Аргентину, где и умер в 1952 году от туберкулеза. Таборицкий, этот, по определению Владимира Набокова-младшего, «темный негодяй», мирно скончался в 1980 году в Лимбурге (Германия).

Один американский историк назвал русских черносотенцев «наставниками Гитлера». Это, конечно, сильное преувеличение. У фюрера хватало учителей поближе. Однако идейное и, если так можно выразиться, душевное родство черносотенцев и нацистов вряд ли может вызывать сомнения.

Насилие против евреев началось с первых дней войны. Период мобилизации, когда войска скапливались на железнодорожных узлах, ознаменовался рядом нападений на евреев. Это была составная часть «традиционных» беспорядков, сопровождавших мобилизацию. Бунты призывников случались в России довольно часто. Не обошлась без них и прошедшая, по общему мнению, прекрасно мобилизация 1914 года. В ходе столкновений между призывниками и полицией, по неполным данным, были убиты 12 должностных лиц, ранены и избиты – 94, среди запасных и прочих лиц насчитывалось 247 убитых, 258 раненых и избитых. Сколько среди пострадавших было евреев, точно не известно. Министр внутренних дел Николай Маклаков телеграфировал томскому и минскому губернаторам: «Надо стрелять при усмирении беспорядков. Эти погромы недопустимы, они развращают и запасных и подрывают власть, их усмирять надо беспощадно».

Случались нападения на евреев и позднее, во время призыва в армию ратников ополчения 2-го разряда (запасных второй очереди) в августе 1915 года. К незначительным нарушениям порядка херсонским губернатором были отнесены избиения ратниками «прохожих евреев», «причинение» еврею Варшавскому двух легких ножевых ран наряду с бросанием камней в окна домов, принадлежащих евреям. Впрочем, по сравнению с творившимся к тому времени в прифронтовой полосе это были в самом деле пустяки.

Все еврейское население было взято Главным командованием под подозрение. Евреи априори были сочтены нелояльными, склонными к измене и шпионажу в пользу противника. Шпиономания приобрела поистине патологический характер. Евреев обвиняли в том, что они «сносятся с неприятелем при помощи подземных телефонов и аэропланов и снабжают его золотом и съестными припасами». По одной из версий евреи привязывали золото под гусиные перья, и птицы уносили его к противнику, по другой – золотом наполнялись внутренности битой птицы, которая отправлялась в Германию. В Березницах Волынской губернии священник сообщил народу с церковного амвона, что евреи – шпионы и что в животе коровы найден телефон, приспособленный ими для связи с неприятелем. Властям поступали доносы об отправке евреями депеш в Германию «в яйцах кур ценных пород» или о заготовке евреями города Вильно «в подземельях и трущобах» кастрюль для выплавки снарядов для противника.

Фантастические истории о евреях циркулировали в русской армии. Евреи якобы пытались переправить немцам полтора миллиона рублей золотом, спрятав их в гробу; еврей-мельник связывался с австрийцами посредством телефона, установленного в подвале; другие, наоборот, перерезали русские телефонные линии и соединяли провода с австрийскими; евреи использовали костры и световые сигналы для передачи информации противнику; они подавали сигналы из окон собственных домов, с деревьев и крыш, раскрывая врагу расположение русских войск; евреи строили планы по организации мятежа в Кронштадте и пытались переправить план восстания немцам в Данциг, опустив запечатанную бутылку в море, и т. д. и т. п. Недостаток разменной монеты, особенно вблизи фронта, породил слухи, что «евреи прячут серебро для немцев». В Петрограде были проведены обыски в хоральной синагоге и в квартире председателя ее правления купца 1-й гильдии Марка Варшавского. Охотники за шпионами искали «аппарат для сношений с неприятелем по беспроволочному телеграфу».

Шпиономания была широко распространена и по другую сторону фронта. Так, в августе 1914 года среди гражданского населения Германии стали распространяться слухи, что по стране разъезжают автомобили, груженные предназначенным для шпионов и диверсантов золотом. Бдительные патриоты в разных районах страны задержали несколько легковых автомобилей, причем были убиты несколько находившихся в них правительственных чиновников. Начальнику разведывательного бюро австрийского Генштаба пришлось лично заняться расследованием сообщения о том, что врагу передаются световые сигналы с пожарной каланчи в Перемышле. Двое пожарных сторожей были арестованы по подозрению в шпионаже, а посланный первоначально для расследования дела ротмистр-контрразведчик едва не был застрелен ландштурмистами, принявшими и его за шпиона.

Сведения о «световых сигналах» оказались ни на чем не основанными. О широком распространении в начале войны слухов о том, что русские агенты для передачи информации пользуются пылающими домами, колокольным звоном, ветряными мельницами и т. п., свидетельствовал и начальник германской военной разведки. Подобного рода представления, по его авторитетному замечанию, «должны быть отнесены к разряду сказок, как и вообще такой взгляд на средства шпионажа на театре военных действий».

Австрийские и германские власти приняли решительные меры по пресечению нелепых слухов, ибо это могло привести к дестабилизации обстановки и в тылу, и на фронте. Как пишет автор исследования о российской контрразведке начала века Н. В. Греков,

Шпиономания, овладевшая как военными, так и гражданским населением по русскую сторону фронта, имела четкую этническую привязку, причем под подозрение был взят целый народ. Обвинения евреев в массовом шпионаже и снабжении противника можно было бы списать на невежество обывателей и темноту солдат, набранных по большей части из крестьян, но официальные власти ушли от них недалеко.

Летом 1915 года МВД разослало губернаторам циркуляр, гласивший, что, «по поступившим в департамент полиции непроверенным сведениям, германцы, с целью подорвать благосостояние крестьянского населения России», намереваются произвести посредством особых машин выжигание хлебов на корню, а помогают им в этом немцы, состоящие в русском подданстве, и «привлеченные к этому делу путем подкупа евреи». Эта информация была сообщена также Министерству финансов, которое разослало ее управляющим казенными палатами.

Широкое распространение получила ложная информация о «еврейской измене» в Кужах, недалеко от Шавлей (Шауляя). Сообщение об измене было напечатано 5 мая 1915 года в издававшемся при штабе главнокомандующего «Нашем вестнике», перепечатано в «Правительственном вестнике», а затем едва ли не во всех российских газетах, да к тому же еще и расклеено в виде плакатов на улицах наряду с важнейшими известиями с театра военных действий. Приказ, в котором рассказывалось о деле в Кужах, командиры были обязаны по распоряжению высших военных властей довести до каждого рядового. Суть дела излагалась следующим образом. В ночь с 27 на 28 апреля немцами было произведено нападение на отдыхавшие в Кужах части одного из пехотных полков. Причем немцы были спрятаны местными евреями в подвалах, а по сигнальному выстрелу евреи подожгли Кужи со всех сторон.

Проведенное депутатами Государственной думы Александром Керенским и Нафтали Фридманом расследование показало, что в Кужах в момент нападения немцев евреев не было вообще. Все они ушли после артиллерийского обстрела и вызванного им пожара. Кужи были местечком преимущественно литовским, и из сорока домов в нем всего три принадлежали евреям. В местечке оказалось в общей сложности пять небольших погребов, и лишь два из них имели три – три с половиной метра в длину и два метра в ширину. Вся история была, скорее всего, выдумана офицерами, «проспавшими» нападение противника, несмотря на предупреждения местных жителей, что немцы неподалеку. Тем не менее власти отказались напечатать опровержение.

Политика преследования евреев явилась не только – и не столько – результатом антисемитизма главнокомандующего – великого князя Николая Николаевича и в особенности начальника его штаба генерала Николая Янушкевича. Эта политика предусматривалась военной теорией; сведения о вредных и полезных элементах населения офицеры получали в военных училищах и академиях. Теория подтверждала предубеждения, впитываемые большинством православного населения России с детства. Евреи были иноверцами, отринувшими Христа; они были эксплуататорами, не пахавшими и не сеявшими, но умудрявшимися извлекать прибыль из воздуха; они были смутьянами, подрывавшими власть царя и основы русской жизни. Они были воплощением всего чуждого и враждебного.

В Черте оседлости, где никогда ранее не бывало большинство мобилизованных, это особенно бросалось в глаза. Евреи говорили на другом языке, были по-особому одеты, их обычаи были странными и внушавшими подозрения. Они очень подходили на роль виновников военных неудач и материальных неурядиц. В то же время они были совершенно беззащитны. Начальство объясняло поражения еврейской «изменой» и санкционировало насилия по отношению к евреям. Каков был предел этих насилий – определялось в каждом конкретном случае.

Был и еще один фактор, вызвавший дополнительные подозрения в лояльности евреев к России. Вскоре после начала войны германский еврейский общественный деятель Макс Боденхеймер организовал Германский комитет для освобождения русских евреев; в комитет вступили многие лидеры германского еврейства. Они рассматривали среди прочего войну против самодержавной России как средство освобождения российских евреев от царского деспотизма. Боденхеймер писал, что германские имперские интересы и интересы восточноевропейских евреев совпадают; что евреи могут стать проводниками германской политики на Востоке. В августе 1914 года объединенное австро-венгерское и германское командование выпустило обращение к польским евреям – российским подданным, заявляя, что их армии несут евреям освобождение из русского рабства.

Публикации в немецких газетах, выражавшие надежду на сотрудничество между «освободителями» и евреями, прокламации германского и австро-венгерского командования стали для российских военных властей еще одним аргументом в пользу принятия репрессивных мер в отношении еврейского населения. Ставка не стала дожидаться проверки того, насколько оправданны ожидания противника.

По распоряжению российского командования в качестве превентивной меры против «еврейского шпионажа и измены» были предприняты массовые депортации еврейского населения из прифронтовой полосы. Депортированы были около 250 тысяч человек, еще около 350 тысяч бежали во внутренние районы, спасаясь от наступающих немецких войск. По другим оценкам, число беженцев и выселенцев достигло одного миллиона уже к концу 1915 года. Массовые депортации, невозможность разместить выселяемых в губерниях Черты оседлости вынудили правительство пойти на ее временную отмену в августе 1915 года. Высылали не только евреев, но также немцев, цыган, венгров, турок.

Депортации сопровождались насилиями, подозрения евреев в сочувствии к противнику и в шпионаже приводили к скоротечным военно-полевым судам, приговоры которых были предрешены. Впрочем, чаще всего дело до суда не доходило. Как говорил князю Павлу Долгорукову один из военных судей, ему «не пришлось подписать ни одного смертного приговора (по делам о «еврейском шпионстве». – О. Б.), так как каждый ротный и батальонный командир вешают без суда тех, кто кажется им шпионами».

По немецким данным, в первые недели войны по подозрению в шпионаже были казнены свыше ста евреев. Вполне вероятно, что общее число казненных было гораздо выше. По сведениям сотрудника Красного Креста, искусствоведа Николая Врангеля (брата будущего вождя Белого движения генерала Петра Врангеля), только в Ивангороде были повешены несколько десятков евреев, но, как он записал в дневнике, «по-видимому, шпионство среди них все еще процветает».

Каковы были основания для обвинений евреев в шпионаже и измене? Стояло ли за ними что-нибудь еще, кроме предубеждений? Понятно, что обвинение в шпионаже и сотрудничестве с противником всего еврейского населения чохом, превентивное выселение сотен тысяч людей, включая женщин и детей, было нелепостью, но имела ли тем не менее эта нелепая и исключительно вредная для внутренней стабильности империи политика какие-либо реальные основания? Вполне возможно, что среди еврейского населения, особенно в приграничных районах, были агенты противника, так же как то, что значительная часть евреев не испытывала патриотических чувств по отношению к своему неласковому отечеству.

Но от нелюбви до службы противнику – дистанция огромного размера. Сколько человек в действительности ее преодолели? Об этом достаточно трудно судить, поскольку, во-первых, заподозренных в шпионаже нередко казнили без каких-либо юридических процедур, во-вторых, если обвинительные приговоры выносились военно-полевыми судами, без участия защитников (причем обвиняемые часто не знали русского языка и не понимали, в чем именно их обвиняют), то такого рода данные также мало о чем говорят. Если же дела по обвинению евреев рассматривались корпусными судами с участием защитников, они почти всегда заканчивались оправдательными приговорами за отсутствием серьезных улик.

В одном из редких случаев, когда дело об измене дошло до корпусного суда, обвинительный приговор был оспорен Оскаром Грузенбергом, добившимся повторного рассмотрения дела. В результате бургомистр города Мариямполе Сувалкской губернии Янкель Гершанович, приговоренный к шести годам каторжных работ за содействие неприятелю в период оккупации города германскими войсками, был при повторном рассмотрении дела оправдан корпусным судом, а оклеветавший его имам Ибрагим Байрашевский осужден.

Число подозреваемых в шпионаже органами контрразведки составляло на 1 января 1914 года в 11 военных округах России 1379 человек. В 1911–1913 годах из 1379 подозреваемых арестованы были 220 человек, то есть примерно один из шести. Столь низкое число арестов по сравнению с числом подозреваемых объясняется особенностью учета: если под подозрение брался, к примеру, еврей-торговец, то на учет ставились также его компаньоны и деловые партнеры. В число подозреваемых попадали нередко торговцы, бывавшие за границей, или же лица, имевшие за границей, особенно во враждебных странах, родственников. Всего в России с 1911 по 1914 год по обвинению в шпионаже перед судом предстали 33 человека. Из них 31 был осужден и двое оправданы.

Среди осужденных за шпионаж встречались и евреи. В 1912 году в Виленском округе за шпионаж были арестованы пятеро российских и один германский подданный. Германского подданного по существовавшей тогда практике помиловали, что же касается российских, то по восемь лет каторги получили писарь 28-й артиллерийской бригады Иван Греблов и мещанин Закарий Кауфман. Гирш Сагалович, пытавшийся вывезти за границу с целью продажи секретные мобилизационные документы, был приговорен к шести годами каторжных работ. В том же округе за пособничество германской разведке были сосланы в отдаленные места Сибири ковенские мещане Абель Браунштейн – на пять лет, Мовша Смильг – на три года; Шлема Фрейберг из Вильно был сослан на четыре года.

Обратимся к свидетельствам с противоположной стороны, а именно к мемуарам руководителей военной разведки Австро-Венгрии – полковника Максимилиана Ронге и Германии – полковника Вальтера Николаи. Ронге надеялся, что в интересах разведки можно будет использовать «настроения среди евреев, созданные русскими погромами». По его словам, он получил от еврейской религиозной общины Будапешта предложение использовать в разведывательных целях ее связи с раввинами в русской Польше. Предлагала ему свои услуги и еще одна, не названная Ронге, еврейская организация. «Однако, – констатировал начальник разведывательного бюро Генштаба уже после окончания мировой войны, – этой доброй воле мало отвечали ничтожные результаты, которые эти организации дали».

Как будто более оптимистический взгляд на использование агентуры среди евреев был у начальника Разведывательного управления германского Верховного командования Николаи. Он писал, что

Однако, констатировал Николаи,

Как правило, евреи-ростовщики, они же по совместительству германские агенты, пытались завербовать задолжавших им легкомысленных офицеров или чиновников, а те, пользуясь случаем, отделывались от кредиторов, угрожая им выдачей полиции.

История, рассказанная Николаи, точнее, истории, которые рассказывали германским резидентам их агенты-евреи, выглядят малоправдоподобными. Евреи-ростовщики, очевидно, должны были ясно отдавать себе отчет, что, вербуя русских офицеров на службу иностранной разведке, они рискуют отправиться туда, куда Макар телят не гонял, и уж точно лишатся процентов, а то и всей ссуды, выданной непутевому офицеру. Да и вообще, ростовщичество и шпионаж – весьма разные специальности. Похоже, агенты дурачили своих работодателей, получая дополнительный заработок в обмен на рассказы о коварстве должников. После начала боевых действий в пользу Германии среди местных жителей по большей части работали поляки, евреи и «балтийцы». Мотивом у всех были исключительно денежные интересы. Наколаи вспоминал:

Результаты деятельности агентуры, к какой бы конфессии ни принадлежали агенты, были ничтожны: «Ни про одну из перегруппировок русской армии не было своевременно сообщено шпионами». Наиболее достоверные сведения германская разведка получала в результате радиоперехватов, ибо шифры были просты и редко менялись. Важным источником, преимущественно для оценки настроений армии и населения, были документы русских властей, захваченные во время наступления. О том же свидетельствовал и глава австрийской разведки:

Следующим по важности источником информации Ронге считал опросы военнопленных.

Трудно себе представить, что германская и австрийская разведки тратили впустую усилия и средства на вербовку агентуры, чья деятельность априори была малоэффективной, если не вовсе бесполезной. Следует учесть и еще один фактор: в российской армии в начале боевых действий служили десятки тысяч евреев (всего же в армию за время войны их было призвано до полумиллиона). Весьма маловероятно, что еврейское население было в массе настроено помогать противнику и способствовать тем самым возможной гибели родственников, сражавшихся в армии, этому противнику противостоявшей. Таким образом, сведения о еврейском шпионаже и измене были чрезвычайно преувеличены, и за прегрешения десятков, в худшем случае сотен человек были наказаны сотни тысяч.

По сравнению с числом высланных в превентивном порядке численность подозреваемых в шпионаже была исчезающе мала. По заключению автора монографии о проблеме контрразведки и шпионажа в России в начале века, «сегодня можно с уверенностью сказать о том, что размеры германского и австрийского шпионажа на территории России в период Первой мировой войны были чрезвычайно преувеличены».

Наряду с депортациями военные для «нейтрализации» еврейского населения прибегли к более «рациональной» практике взятия заложников. Евреев было легко выселить, однако гораздо сложнее «вселить», ибо «принимающие» губернии были к этому не готовы, и власти нашли менее затратный способ борьбы с «изменой». 24 мая 1915 года великий князь Николай Николаевич

Заложничество, по-видимому, первыми начали практиковать немцы в Бельгии и во Франции. В литературе встречаются утверждения, что только российские военные брали в заложники подданных Российской империи, единоверцы которых в то же время призывались в армию. Это не совсем так. Австро-венгерская армия прибегала к захвату заложников в Боснии и Герцеговине, входившей в состав империи Габсбургов с 1878 года фактически, а с 1908-го и формально.

В Герцеговине, по утверждению австрийского командования, «мелкие воинские части» подвергались обстрелам при прохождении через селения. Для устрашения было сожжено селение Ораховац и расстреляны заложники. В Галиции после занятия ее русскими войсками среди славянского населения ярко проявились русофильские настроения. «Мы очутились перед враждебностью, которая не снилась даже пессимистам», – свидетельствовал Максимилиан Ронге. Австрийцы прибегли к испытанному средству – захвату заложников, преимущественно волостных старост и православных священников. Судьба последних была особенно печальна. До начала 1916 года 125 священников были интернированы, 128 расстреляны и 25 поверглись судебным преследованиям. Еще 71 священник ушел с русскими войсками. В совокупности это составило седьмую часть всех священников Львовского, Перемышльского и Станиславского округов.

Однако репрессии российских властей против еврейского населения были все-таки беспрецедентны по масштабам. С российским еврейством «царское правительство и юдофобское общество продолжали вести истребительную войну в то время, когда еврейская кровь лилась на фронтах для защиты России», с некоторым преувеличением – до «истребительной» войны дело еще не дошло – писали составители «Черной книги» российского еврейства.

Раненые и награжденные орденами и медалями евреи также подлежали высылке из той местности или тех городов, в которых евреям было запрещено находиться без специального разрешения. Так, из Киева зимой и летом 1915 года были высланы в числе прочих находящийся на излечении после ранения рядовой Д. Э. Корцов и инвалид войны георгиевский кавалер И. Б. Линдин. В проекте заявления (так и не направленного по назначению) на имя председателя Совета министров Семен Дубнов писал в июне 1915 года:

Ужасы выселения в течение суток пришлось пережить тысячам. В эмоциональном изложении А. М. Горького это выглядело так:

В местах нового жительства евреям запрещалось покупать землю, так же как и иную недвижимость. В то же время Министерство внутренних дел возражало против возвращения евреев в места прежнего проживания после их освобождения от неприятеля. Мотивом была неприспособленность евреев к сельскохозяйственному труду и необходимость защитить армию от шпионажа. В общей сложности беженцы расселились в 349 пунктах Европейской и Азиатской России. Около 95% всех еврейских беженцев, выехавших за Черту, расселилось в городах. Старая власть собственными руками создала кадровый резервуар революции. К гражданским беженцам и выселенцам, оказавшимся во внутренних губерниях, следует, очевидно, прибавить и немалое число солдат-евреев. Сколько именно евреев-военнослужащих оказались вдали от родных мест, подсчитать вряд ли возможно, но, несомненно, речь должна идти о тысячах.

Евреям-беженцам правительством была оказана материальная помощь в размере более 17 миллионов рублей. Значительные суммы поступили от заграничного еврейства – более 10 миллионов рублей, в том числе от американских евреев более 7 миллионов 250 тысяч рублей. Значительная помощь поступила из Англии и Южной Африки, а также из Франции, Швеции, Дании, Голландии, Швейцарии, Шотландии. Причем средства перечисляли не только еврейские, но и христианские благотворительные организации. Центральным еврейским комитетом помощи жертвам войны было собрано 3 769 799 рублей 68 копеек (большую часть дало петроградское еврейство – 2 020 584 рубля 44 копейки). Общая сумма помощи за период с 1 июля 1914 по 1 июля 1917 года составила 31 119 917 рублей 44 копейки. Деньги немалые, но они, конечно, не могли решить всех проблем беженцев и тем более компенсировать потери, понесенные ими при вынужденной или добровольной эвакуации на восток.

Крайне ничтожной оказалась «отзывчивость» неевреев и нееврейских организаций в России, их пожертвования не достигли и одной трети суммы, пожертвованной Шотландским христианским фондом (291 892 рубля). По 10 тысяч рублей пожертвовали Н. А. Шахов и некий Тищенко, 15 тысяч рублей – редакция газеты «Русские ведомости».

«На местах» еврейских беженцев встречали нередко более чем неприветливо. Владимирский губернатор удостоил личной встречи первую партию из 600 беженцев на железнодорожном вокзале, с тем чтобы разрешить остаться лишь 60 из них. Остальным пришлось проследовать дальше на север. Тамбовский губернатор препятствовал распределению казенных субсидий среди евреев-беженцев, мотивируя это тем, что они получают помощь от своих петроградских единоверцев. Некоторые представители местных властей давали евреям понять, что им лучше не показываться на улице.

Возможно, наиболее емко предубеждения против евреев отражены в записках английской сестры милосердия Виолетты Тёрстан, некоторое время служившей в русской Польше. Тёрстан, очевидно, воспроизводила мнения своих русских сослуживцев. Она предполагала, что евреи страдают меньше, чем беженцы других национальностей, ибо евреи – странники по природе и по бессознательному инстинкту, они народ без корней, в отличие от других. Поэтому евреи легче устраиваются на новом месте и приспосабливаются к новой работе. К тому же им помогают единоверцы. Сестра милосердия была уверена, что многие евреи питают симпатии к немцам, а обедневший еврей компенсирует свои потери продажей информации врагу.

Депортации нередко сопровождались насилием, грабежами и погромами. Грабежи часто производились под прикрытием «реквизиций» и фактически санкционировались сверху. Штаб 4-й армии Юго-Западного фронта разъяснил в ответ на запрос о «порядке проведения реквизиций на театре военных действий и в угрожаемых районах»: «У жидов забирать все».

Хроника разгрома еврейского населения Литвы и Белоруссии летом и осенью 1915 года мало чем отличается от материалов о еврейских погромах периода Гражданской войны. В погромах и грабежах принимали участие преимущественно казаки и драгуны. В Ковенской губернии в июле 1915 года от погромов пострадали пятнадцать населенных пунктов. Недалеко от местечка Оникшты драгуны убили еврея-мельника с сыном за отказ выдать им жену и дочь, в местечке Вольники изнасиловали четырнадцатилетнюю Алту Шмидт.

В Виленской губернии в августе – сентябре 1915 года были разгромлены девятнадцать населенных пунктов. Особенно пострадала Сморгонь. Казаки насиловали женщин в синагоге, несколько человек были убиты. Насилия прекратились после столкновения с солдатами-евреями. Во время выселения Лейба Соболь сказал казачьему офицеру, что не может оставить больного и дряхлого отца. Тогда офицер застрелил на месте старика Соболя и заявил, что сын теперь свободен и может покинуть Сморгонь. Казаки поджигали дома как в Сморгони, так и в других местах. Некоторые евреи сгорели заживо.

Погромы прокатились по Минской, Волынской, Гродненской губерниям. В грабежах имущества евреев принимали участие окрестные крестьяне – точно так же, как и в 1905–1906 годах и впоследствии в 1919-м на Украине. «Отличались» опять-таки в основном казаки. Массовый характер приняли изнасилования, нередки были и убийства. В Лемешевичах (Пинского уезда) были изнасилованы три двенадцатилетние и одна одиннадцатилетняя девочка, в Лебедеве (Виленской губернии) большинство изнасилованных были старухи, в том числе те, кому перевалило за семьдесят. В деревне Березновка Борисовского уезда десять казаков изнасиловали семидесятидвухлетнюю старуху. Иногда изнасилованных убивали.

По агентурным сведениям Департамента полиции, в сентябре 1915 года в западной части Борисовского уезда Минской губернии все местечки и почти все деревни, в которых жили евреи, подверглись разграблению. В основном грабили казаки, принимали участие в погромах и уланы. Самое активное участие в грабежах и подстрекательстве к ним принимали местные крестьяне. Войска накладывали «контрибуции», требовали доставить им табак и папиросы. Неустановленный генерал, командовавший казаками, занявшими местечко Докшицы, вызвал к себе раввина и угрожал его повесить, если евреи не откроют лавки; как только лавки были открыты, казаки совместно с крестьянами принялись выбрасывать товары на улицу.

Один из казаков потребовал от торговца мукой Бейнеса Шапиро табаку. Когда тот сказал, что табаком не торгует, казак накинул ему на шею веревку и потащил «казнить». По дороге он потребовал от Шапиро 50 рублей – такова была цена жизни. У Шапиро оказалось только 10 рублей. Казак потребовал компенсировать разницу сотней папирос. Пока Шапиро ходил по местечку в поисках папирос, казак шел сзади и бил его шашкой по спине, чтобы тот поторапливался. Бывали случаи, когда казаки, останавливавшиеся в домах евреев, топили печи мебелью, несмотря на наличие дров.

В Гродно во время боев с немцами население попряталось в погребах. «Казаки принялись рыскать по городу и, втыкая пики в подвалы, разыскивали спрятавшихся там людей». Рассказчица (Бронислава Брженковская) была ранена казацкой пикой. Ее вытащили из подвала и привели к офицеру с рапортом: «Жиды прячутся в подвалах и стреляют в наших». Офицер приказал вытаскивать и убивать всех скрывающихся в подвалах евреев, что и было сделано. Раненую женщину препроводили в Лиду; когда выяснилось, что она полька, освободили.

Легитимации антиеврейского насилия способствовала военная печать – «Разведчик», «Наш вестник», «Известия», издававшиеся штабами различных армий. Военные издания были полны антисемитскими публикациями, невозбранно пропускавшимися военной цензурой. Так, в «Маленьком фельетоне», напечатанном в «Армейском вестнике», рассказывалось о том, как казак снес шашкой голову «маленькому юркому жиду-лавочнику», а в «Разведчике» разъяснялось, что отныне в «освобожденной» Галиции установлен «русский добрый закон», и давалось понять, что насилия против евреев не вызовут сурового наказания со стороны командования.

Антиеврейские меры были следствием общей политики, а не личных симпатий или антипатий армейского начальства, как это нередко представлялось современникам и потомкам. Однако не следует преуменьшать и роль отдельных военачальников, более преуспевших в борьбе с евреями, «победа» над которыми была гарантирована, чем с вооруженным противником. Особая заслуга здесь на счету начальника штаба Ставки генерала Николая Янушкевича и некоторых других генералов вроде Николая Рузского, Николая Иванова и Михаила Бонч-Бруевича. Последний в начале 1917 года был генералом для поручений при главнокомандующем Северным фронтом генерале Рузском и председательствовал в этом качестве в комиссии по рабочему вопросу на фронте.

Буквально накануне Февральской революции Бонч-Бруевич внес предложение о выселении всех врачей-евреев (кроме военных) не только из прифронтовой полосы, но и из тылового района. Неясно, почему комиссия по рабочему вопросу занялась вдруг врачами-евреями. Похоже, это было следствием «энтузиазма» ее председателя. Предлагаемых мер, по случаю революции, не приняли, а Бонч-Бруевич впоследствии стал одним из «строителей» Красной армии и вполне благополучно служил под руководством Льва Троцкого и его заместителя Эфраима Склянского. Несомненно, карьере генерала Михаила Бонч-Бруевича при советской власти способствовало то, что его брат Владимир был видным большевиком, довольно близким к Ленину, и занимал весьма высокий пост управляющего делами советского правительства – Совета народных комиссаров в 1918–1920 годах, одновременно в декабре 1917 – марте 1918 года возглавляя Комитет по борьбе с погромами.

Насилия русской армии по отношению к галицийским евреям, этим «чужим жидам», намного превзошли по степени жестокости то, что пришлось претерпеть российским евреям. После вторжения русской армии в Галицию в августе 1914 года погромы – разной степени разрушительности и жестокости – состоялись в Бродах, Радзивиллове, Львове, Сокале и других городах и местечках. «Отличались» прежде всего казаки. После установления «нормального» оккупационного режима насилия, как правило, прекращались.

Образ евреев как предателей и шпионов прочно утвердился в сознании обывателей и в особенности военнослужащих. «Архетип» предательского удара в спину проявлялся в воспаленном и примитивном сознании в военное время по-разному. Чаще всего люди верили в выстрелы в спину, которые они якобы «слышали» или видели или о которых узнали из якобы достоверных источников. Иногда это было искреннее заблуждение, иногда просто выдумка, предлог для погрома и грабежа.

Поводом к началу погромов в Галиции в период Первой мировой войны служил, как правило, выстрел в российских военных, якобы произведенный еврейкой. В Бродах в казаков якобы стреляла девушка – дочь владельца гостиницы. Девушка и еще четверо евреев были убиты, часть города сожжена. Впоследствии выяснилось, что никто не стрелял и никто из казаков не был ни убит, ни ранен (о чем говорилось поначалу как о несомненном факте).

Во Львове в ответ на «выстрел еврейки из окна» были убиты 18 евреев и разграблен еврейский квартал. Подобные «выстрелы» послужили сигналом к началу погромов едва ли не в десятке других населенных пунктов. Член Государственной думы и организатор санитарного отряда, действовавшего в прифронтовой полосе, Игорь Демидов говорил писателю и этнографу Семену Рапопорту (С. А. Ан-скому), что в каждом городе некая еврейская девушка стреляет в русских, причем «выстрел еврейки» всегда раздается из окна того дома, в котором помещается лучший магазин в городе.

Описания еврейских местечек, через которые прошла русская армия во время Брусиловского прорыва весной и летом 1916 года, мало чем отличаются от погромных хроник 1919-го. В Бучаче еврею, солдату русской армии, пришлось наблюдать десятилетнего мальчика с переломанными руками, лежащего возле матери с разбитым черепом и отрубленными ногами, труп изнасилованной, а затем забитой до смерти женщины, мужчин с разбитыми головами и вытекшими глазами, удавленных и сожженных мертвецов.

Из местечка Монастыржиск, куда русская армия пришла во второй раз, бежали все евреи, кроме трех помешанных и одного парализованного. Последний, старик лет шестидесяти, владел несколькими имениями. Когда казаки в первый раз ворвались в Монастыржиск, они, заявив: «Ты жид, тебе при австрийцах разрешено было иметь землю, а при русских ты грызи землю», – заставили старика, подгоняя его ударами нагайки, ползать на четвереньках и рыть носом землю. На следующий день его разбил паралич.

Насилия сопровождались глумлением. В Бучаче были выброшены свитки Торы из 23 синагог. Всего же солдат-еврей подобрал в 15 разгромленных русскими войсками городах Галиции и Буковины четыре пуда свитков Торы. В Монастыржиске в одной синагоге устроили военный лазарет, а другую отвели для нечистот. Было разгромлено еврейское кладбище: разрыты могилы, разбиты мраморные памятники, а также уничтожена ограда, окружавшая братскую могилу немецких солдат-евреев.

Антисемитская пропаганда военного времени успешно формировала образ врага; насилия по отношению к еврейскому населению были фактически узаконены. Антиеврейское насилие стало обычной практикой для армии. «Модель» военных погромов эпохи Гражданской войны была опробована задолго до ее начала.

Распространенные в массах антисемитские настроения и официальная пропаганда подпитывали друг друга. Население искало ответственных за дороговизну, связанную с войной, и усматривало виноватых в евреях. Начальник Волынского жандармского управления А. Л. Юденич доносил в департамент полиции 8 мая 1915 года, что, по агентурным данным, среди населения Житомира «замечается крайнее озлобление против евреев», по слухам, «искусственно вздувающих цены на предметы первой необходимости». Среди населения велись разговоры о необходимости «посчитаться» с евреями, и «разговоры эти, под впечатлением последних официальных известий о шпионской и изменнической деятельности евреев и усиленного распространения, по-видимому, теми же евреями, в последние дни сенсационных слухов о неудачах наших войск, о недостатке у них оружия и огнестрельных припасов», могли вылиться, высказывал опасения высокопоставленный полицейский чин, «в открытый еврейский погром и вообще массовые беспорядки».

Донесение свидетельствовало о достаточно высокой эффективности антисемитской пропаганды: говоря о «последних официальных известиях» о еврейской измене, Юденич, несомненно, имел в виду сообщение о событиях в Кужах. Аналогичная, хотя и не столь драматичная информация поступила из Херсона. Херсонский губернатор информировал департамент о «повышении» антиеврейского настроения в мае 1915 года в связи с дороговизной продуктов, приписываемой спекулятивной деятельности евреев, и со слухами «о шпионской деятельности евреев на войне, как, например, в Шавельском районе» (то есть речь шла опять-таки о событиях в Кужах, и «слухи», о которых писал губернатор, несомненно, были вызваны официальными сообщениями).

Главный волынский жандарм приписывал распространение «слухов» о поражениях русской армии и нехватке оружия и боеприпасов евреям. Увы, это были не слухи. Как раз в описываемое время после Горлицкого прорыва шло мощное наступление германских и австро-венгерских войск, результатом которого стало отступление русской армии из Галиции с огромными потерями. Только пленными армия потеряла около 500 тысяч человек. А о нехватке боеприпасов, в особенности снарядов, в России не говорили разве что немые.

Тревожные донесения с мест побудили департамент полиции выпустить 21 мая 1915 года циркуляр о предотвращении погромов. В циркуляре констатировалось:

Одним из самых скандальных антисемитских документов стал циркуляр за подписью высокопоставленного чиновника департамента полиции К. Д. Кафафова от 9 января 1916 года, разосланный губернаторам, градоначальникам, начальникам областей и губернским жандармским управлениям. Приведем наиболее важную часть циркуляра:

Как показало позднейшее расследование, в основу циркуляра было положено сообщение из Ставки верховного главнокомандования от 26 ноября 1915 года, а инициаторами его были начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Михаил Алексеев и командующий Киевским военным округом генерал Владимир Троцкий. Сам Кафафов вроде бы возражал против рассылки циркуляра, но в конечном счете вынужден был подчиниться распоряжению своего непосредственного начальника – товарища министра внутренних дел Степана Белецкого. Кафафовский циркуляр интересен прежде всего тем, что демонстрирует уровень и метод мышления, свойственный российскому генералитету и определенной части бюрократии – веру в заговор, в злую волю, определяющую ход исторических событий.

Несколько лет спустя, уже после всероссийской катастрофы, один из лидеров кадетов Федор Родичев заметил:

Очевидная нелепость циркуляра проняла даже Владимира Пуришкевича, заявившего в Думе 12 февраля 1915 года: «Я ненавижу евреев, и мои взгляды на еврейский вопрос отнюдь не изменились, но из этого вовсе не следует, чтобы я указывал в настоящее время перстом и говорил, что в жиде все зло». «Измена» Пуришкевича возмутила некоторых его единомышленников. Волостной писарь Малинин из Вильно писал ему:

Письмо, датированное 5 августа 1915 года, было перехвачено цензурой и привлекло внимание самого директора департамента полиции.

Одно из основных занятий евреев – торговля – становилось все более опасным в условиях инфляции и дефицита товаров. Безличные рыночные силы требовали олицетворения. Убеждение в том, что евреи сознательно прячут товары, прочно укоренилось в массовом сознании.

7 мая 1916 года «на продовольственной почве» разразился погром в Красноярске. Громили преимущественно лавки и квартиры евреев.

После Февральской революции ситуация не только не улучшилась, но и стала довольно быстро ухудшаться.

Революция, которую все как будто предвидели (особенно задним числом) случилась неожиданно и совсем не так, как это представляли современники, исходя из прошлого опыта. Еще в январе 1917 года Владимир Ленин, выступая на собрании социалистической молодежи в Цюрихе, сетовал, мол, «мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции». О том, что случилось в Петрограде в самом конце февраля 1917 года (в Европе уже шел март), будущий вождь большевистской революции узнал из газет. А случился солдатский бунт, легитимированный Государственной думой. Защитников у самодержавия не нашлось, и старый режим рухнул на удивление быстро. «Россия слиняла в три дня», – констатировал Василий Розанов.

До возвращения эмигрантов и ссыльных в руководящих органах революции, прежде всего в исполкоме Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, евреев было совсем немного, а точнее, всего один – социал-демократ Юрий Стеклов, настоящую фамилию которого – Нахамкес – с удовольствием обыгрывала пресса разных оттенков. Еврейское «отсутствие» с удовлетворением отметил Семен Дубнов. 17 марта он записал в дневнике: «Еврейство в этой революции не выдвигается, не бросается вперед – тактический шаг, урок 1905 года…».

На собрании еврейского клуба 11 марта 1917 года Максим Винавер призывал евреев к самообладанию, терпению и мужеству, предлагал не «соваться на почетные и видные места», а служить родине и революции, не бросаясь в глаза. Бундовец Ниренберг придерживался противоположных взглядов: «Пусть будут евреи сенаторы, офицеры и т. д. Если мы не возьмем всех прав сегодня, то не дадут их завтра». Скромности Винавера хватило ненадолго. Вскоре он, будто следуя рекомендации своего оппонента слева, принял назначение сенатором вместе с Оскаром Грузенбергом, членом IV Государственной думы врачом Эзекиелем Гуревичем и одесским присяжным поверенным Германом Блюменфельдом.

20 марта 1917 года Временным правительством был принят закон «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений». Им предусматривалось уравнение в правах всех граждан независимо от их вероисповедания или национальности. Это означало отмену Черты оседлости, ограничений на выбор профессии, на занятие военных и гражданских должностей. Тем самым «еврейский вопрос» в России, если понимать под ним только правовые ограничения, перестал существовать.

Вечером 22 марта 1917 года Семен Дубнов записал в дневнике:

Однако почувствовать довелось российским евреям нечто совсем иное. Тревожные симптомы Дубнов отметил в той же дневниковой записи:

«Отсутствие» евреев в российской политической элите 1917 года – элите преимущественно революционной – продолжалось недолго. Небольшое поначалу число евреев в различных органах власти объяснялось физическим отсутствием большинства известных революционных деятелей в столицах. Затем их количество начинает стремительно нарастать.

16 октября 1917 года историк и публицист Владимир Бурцев, которого никак нельзя заподозрить в антисемитизме, опубликовал в своей газете «Общее дело» список 159 эмигрантов, вернувшихся в Россию через Германию в «пломбированных вагонах». В этом списке по меньшей мере 99 евреев. В первой группе из 29 человек, приехавших вместе с Лениным, 17 были евреями. Очевидно, что среди политических эмигрантов, возвращавшихся в Россию менее экзотическими способами, евреев было также немало.

Однако основная масса российских евреев прислушивалась вовсе не к соратникам Ленина.

Вслед за Февральской революцией и отменой всех ограничений для евреев начинается подъем еврейской политической и культурной жизни. Еврейские общины были преобразованы и занимались теперь не только религиозными, но и культурно-просветительными задачами. Еврейские школы, благотворительные организации, газеты и журналы, музыкальные и театральные общества и кружки стали расти как грибы после дождя. Однако этот быстрый расцвет национальной жизни происходил на фоне углубляющихся экономических проблем – разорения мелких предпринимателей, безработицы, в особенности среди молодежи, вызванных или усугубленных бедствиями военного времени.

«Политическая география» российского еврейства в 1917 году выглядела следующим образом. Наибольшей популярностью пользовались «общие» сионисты, насчитывавшие в своих рядах к октябрю 1917 года 300 тысяч человек при 1 200 местных организациях. Сионисты одержали убедительные победы в еврейской среде на всех выборах, происходивших в 1917-м – начале 1918 года. Однако стремительный рост сторонников сионистов был в чем-то подобен не менее стремительному росту членов партии социалистов-революционеров. Если, голосуя за эсеров, русские крестьяне голосовали за реализацию своей мечты о земле, то евреи голосовали за возвращение на землю предков – в Эрец-Исраэль.

Весной-летом 1917 года образовались религиозные партии, выступавшие, как правило, единым фронтом и включившие в свои программы не только требования гарантий выходного дня в субботу и финансовой поддержки государством религиозных общин, но и восьмичасового рабочего дня, права на забастовку, свободы совести, раздела земли в соответствии с эсеровской программой, а также поддержки религиозного образования. Партия, возникшая летом 1917 года после объединения религиозных групп Москвы и Петрограда, получила название «Ахдус» (единство). Такое же название получил позднее объединенный фронт еврейских религиозных партий на Украине; аналогичная партия в Белоруссии называлась «Агудас Исроел» (Союз Израиля). Религиозные партии считали себя выразителями мнения религиозного большинства русского еврейства, «подлинного народа, молчаливого и разрозненного», по словам одного из организаторов партии «Нецах Исраэль» («Вечность Израиля» – одно из наименований Бога) в Петрограде.

Среди еврейских социалистических партий самой крупной, влиятельной и наиболее вовлеченной в общероссийскую политику был Бунд, насчитывавший в декабре 1917 года 33 700 членов. В целом политика Бунда шла в фарватере меньшевиков. По специфически еврейским проблемам бундовцы выступали против «романтической утопии» сионистов, «клерикальных пособников» буржуазии, и признавали языком еврейских трудящихся масс идиш, а не иврит.

Бунд в 1917 году занимал резко антибольшевистскую позицию. Вскоре после Февральской революции в одном из первых номеров центрального органа партии «Арбейтер Штиме» («Голос рабочего») ленинизм был назван болезнью, которой с первых же шагов занемогла русская революция. Позднее бундовская печать характеризовала Ленина как анархо-синдикалиста, высмеивая его лозунг о немедленном осуществлении социалистической революции.

В мае 1917 года Еврейская социалистическая рабочая партия (СЕРП) и Сионисты-социалисты (Сионистско-социалистическая рабочая партия) слились в одну партию, получившую название Объединенная еврейская социалистическая рабочая партия (ОЕСРП), или, на идише, «Фарейнигте». Партия пользовалась определенным влиянием на Украине. Из общероссийских партий она была близка к эсерам, в блоке с которыми пошла на выборы в Учредительное собрание. Основатель СЕРПа Хаим Житловский, уехавший в 1908 году в США, начинал свою революционную деятельность как народоволец, затем был одним из «родоначальников» партии эсеров и идейным наставником ее лидера Виктора Чернова. ОЕСРП сотрудничала также с меньшевиками.

Партия Поалей Цион, этот идеологический гибрид марксизма и сионизма, заявляла о своем сугубо пролетарском характере. Накануне Февральской революции партия насчитывала 2,5 тысячи членов, к лету 1917 года ее численность выросла до 12–16 тысяч человек. По общеполитическим вопросам поалей-ционисты были близки к меньшевикам-интернационалистам. Некоторые члены партии симпатизировали большевикам, однако сионистская составляющая ее программы являлась непреодолимым препятствием для полноценного союза. В Поалей Цион, так же как в Бунде, не было единства по вопросу об отношении к войне, сосуществовали «интернационалисты» и «оборонцы». На Украине Поалей Цион поддерживала Центральную раду.

Фолкспартей (Народная партия) Семена Дубнова осталась небольшой группой еврейских интеллектуалов, «партией непартийных людей», по остроумному замечанию одного из современников. Согласно программе партии, еврейская светская общинная организация должна была стать основой еврейского национального существования в условиях автономии.

Наконец, Еврейская народная группа, не пользовавшаяся серьезной поддержкой у еврейских масс, партия «еврейских кадетов», выступала за полное гражданское равноправие евреев при гарантиях независимой религиозной жизни, включая сохранение религиозного характера еврейских школ и возможность вести преподавание и на идише, и на иврите. Еврейская народная группа не выдвигала требования национальной автономии. Влияние группы скорее определялось личностями ее лидеров – знаменитых юристов и штадланов Максима Винавера, Генриха Слиозберга и отчасти Оскара Грузенберга, если вообще возможно говорить о способности последнего проводить какую-либо партийную политику.

Еврейство было расколото и в России, и в Украине. Областное еврейское совещание, состоявшееся в Киеве 9–11 мая 1917 года, превратилось, по словам одного из его участников, «в непрерывное доказательство раздоров среди русского еврейства». Возмутителями спокойствия были бундовцы, явно находившиеся в меньшинстве. Характерный эпизод произошел во второй день совещания, когда бердичевский общественный раввин предложил присутствующим встать в честь Торы. Бундовцы остались сидеть. Разразившийся скандал погасил писатель Семен Ан-ский, заявивший, что Тора – «не только религиозный символ, но и символ вековой еврейской культуры». В честь этой культуры он и предложил встать. Инцидент был исчерпан, однако в последний день совещания бундовцы его все-таки покинули, а их лидер Моисей Рафес в «прощальной» речи назвал оставшихся «черно-голубым еврейским блоком». «Черно-голубой» в данном случае означал «клерикально-сионистский».

Споры представителей различных политических течений среди еврейства продолжались до последних дней существования «февральской» России на самых разных «площадках». За несколько дней до большевистского переворота речи Михаила Гольдштейна (Еврейская народная группа) в Совете республики, выдержанные в оборонческом и патриотическом духе, подверглись резкой критике со стороны Ноя Бару (Поалей Цион) и Генриха Эрлиха (Бунд). Автор отчета о заседаниях этого недолговечного органа в «Еврейской неделе» меланхолически заметил, что «только евреи сочли нужным воспользоваться трибуной Совета Республики для сведения счетов, для полемики друг с другом».

Таким образом, говорить о какой-либо единой «еврейской» политике не приходилось. Политизированное еврейство было раздираемо теми же противоречиями, что и русское общество. Надежды на создание некоего общееврейского представительного органа, который будет проводить единую еврейскую национальную политику, были иллюзорными. Чересчур глубокими были политические противоречия между различными партиями, чересчур далеко зашло социальное и даже культурное расслоение.

Выборы в еврейские общины, а также выборы делегатов Всероссийского еврейского съезда и депутатов Учредительного собрания показали следующие предпочтения «еврейской улицы». На выборах в 193 общины в девяти губерниях на Украине сионисты получили 36% мест, бундовцы – 14,4%, «Ахдус» – 10%, ОЕСРП – 8,2%, Поалей Цион – 6,3%, Фолкспартей – 3%, Еврейская народная группа – 1%, различные местные группы – в общей сложности 20%. Выборы делегатов на Всероссийский еврейский съезд (так и не состоявшийся) осенью 1917 года продемонстрировали еще большее преобладание сионистов. Они получили около 60% мандатов, в то время как все социалистические партии – около 25%, а религиозные – 12%.

Еще более разительную картину дали выборы в Учредительное собрание в ноябре 1917 года. Еврейский национальный блок (включавший сионистов и религиозные партии) получил 417 215 голосов из общего числа 498 198 голосов, поданных за еврейские партии. За Бунд проголосовали 31 123 избирателя, за Поалей Цион – 20 538 и за остальные социалистические партии – 29 332 человека. По спискам Еврейского национального блока в Учредительное собрание были избраны, в частности, сионисты Юлиус Бруцкус, Владимир Темкин, Нахман Сыркин, московский раввин Яков Мазе, близкий в то время к сионистам Оскар Грузенберг. Значительное число евреев прошло по спискам общероссийских, прежде всего социалистических партий. Секретарем Учредительного собрания в единственный день его существования стал эсер Марк Вишняк.

Очевидно, что подавляющее большинство избирателей-евреев голосовали за еврейские партии. Как распределялись голоса евреев, поддержавших партии общероссийские, сказать трудно. Мы уже никогда не узнаем, сколько из них прислушались к Максиму Винаверу, призывавшему голосовать за Партию народной свободы (кадетов) и считавшему, что «ни один еврейский голос не должен остаться неиспользованным в борьбе культуры и порядка с анархией и отсталостью», и сколько, наоборот, голосовало за большевиков – единственную партию, обещавшую немедленный мир и отождествлявшуюся Винавером и его друзьями с силами анархии.

Оглушительному успеху сионистов на различных выборах способствовала публикация 2 ноября 1917 года Декларации Бальфура в виде письма к лорду Ротшильду, в которой говорилось о намерении британского правительства способствовать созданию «еврейского национального очага» в Палестине. Декларация была, по-видимому, воспринята многими российскими евреями чересчур оптимистично. Казалось, вековая мечта еврейского народа близка к осуществлению. На первый взгляд парадоксально, что впоследствии сионисты играли гораздо менее заметную роль в жизни российского еврейства, чем социалистические партии. Историк Цви Гительман объясняет это отъездом – добровольным или вынужденным – многих сионистских лидеров за границу, преследованием сионистов советской властью. Это верно, на наш взгляд, лишь отчасти. Голосование за сионистов в 1917 году было все-таки голосованием за мечту. Уехать в реальности в Палестину не могло не только все российское еврейство, но и десятая часть голосовавших за сионистский список. Приходилось жить «здесь и сейчас», а в условиях начавшейся «советизации», разгоравшейся Гражданской войны, угрозы физического уничтожения программы и деятельность еврейских социалистических партий оказались гораздо актуальнее и ближе к новой реальности, чем «сионистский проект».

Для большинства жителей России были неизвестны или малоинтересны внутренние проблемы российской еврейской общины. Лидеры еврейских партий или движений были известны преимущественно своим соплеменникам. Получившие всероссийскую известность политики еврейского происхождения входили в руководство общероссийских партий и отождествляли свои интересы с интересами того или иного класса или социальной группы российского общества, игнорируя специфические национальные интересы еврейства или отводя им в своей деятельности – за редким исключением – второстепенное место. Среди евреев – депутатов Учредительного собрания вчетверо больше было избрано по спискам Совета крестьянских депутатов, нежели по спискам еврейских национальных организаций. Пятую часть исполкома Всероссийского совета крестьянских депутатов, избранного на первом съезде крестьянских советов по партийным спискам, составили евреи.

По нашим подсчетам – при всей их условности, – в политическую элиту России в 1917-м – первой половине 1918 года входили немногим более трех тысяч человек. К политической элите нами отнесены депутаты Учредительного собрания, члены ВЦИК, участники Демократического совещания, члены Временного совета Российской республики (Предпарламента), Центральных комитетов общероссийских партий, то есть наиболее значительных представительных органов 1917-го – первой половины 1918 года. Хронологические рамки определяются Февральской революцией, с одной стороны, и установлением однопартийной диктатуры в Советской России в июле 1918 года – с другой. В политическую элиту входили свыше трехсот евреев, присутствовавших во всем спектре российских политических партий и течений – от крайне левых (анархисты, большевики) до оказавшихся на правом фланге кадетов.

Евреи входили в ЦК практически всех значительных политических партий России. Причем в Центральных комитетах левых партий – большевиков и эсеров – евреи составляли, как правило, от четверти до трети их членов. На VI съезде РСДРП (большевиков) в ЦК из 21 члена были избраны шестеро евреев (Григорий Зиновьев, Лев Каменев, Лев Троцкий, Яков Свердлов, Григорий Сокольников и Моисей Урицкий). Адольф Иоффе стал одним из восьми кандидатов в ЦК. В ЦК «объединенной» партии меньшевиков евреи составили около половины. Трое (из 67) членов ЦК партии кадетов, избранных на ее VIII съезде, были евреями, причем при выборах Максим Винавер прошел вторым, после Владимира Вернадского. В составе ВЦИК первых пяти созывов, как правило, около пятой части депутатов составляли евреи.

Однако дело было не только в реальном (бесспорно, значительном) участии евреев в революции. Не меньше значило мнение об их участии и тенденция замечать на политической авансцене 1917 года прежде всего евреев, свойственная определенным кругам русского общества и достаточно широким слоям «простого» народа. Этому объективно способствовало большое число евреев среди ораторов на различных политических форумах. Революционные лидеры вели себя совсем не так, как хотелось бы осторожным Винаверу или Дубнову. Евреи «бросались в глаза». Причем не только тем, чьи глаза были устроены особым образом и видели среди революционеров только евреев.

Из наиболее запомнившихся мемуаристам самой разной ориентации публичных ораторов 1917 года были Стеклов (Нахамкес), а также меньшевик Федор Дан и бундовец Меир Либер. «На эстраде в те дни (первые недели после Февраля. – О. Б.) чаще других появлялся громадный, громкий, наглый бородач Стеклов, лютый анархо-марксист», – вспоминал Федор Степун. Либер и Дан настолько часто появлялись «на сцене» Петроградского совета, что «в публике» даже появился особый термин «либерданить».

Среди виднейших одесских ораторов и публицистов 1917 года выделялись евреи-большевики Александр Хмельницкий (будущий нарком юстиции Украины в 1919 году), Ян Гамарник, Сергей Ингулов (Рейзер), Леонид Рузер, эсер Самуил Зак. Признанным вождем одесских анархистов в 1917–1918 годах был Хаим Рыт.

Сходную картину можно было наблюдать в Киеве, Минске, Витебске и других городах с многочисленным еврейским населением, как, впрочем, и в некоторых городах, расположенных за пределами бывшей Черты оседлости, в которых еврейское население не составляло такого существенного сегмента, как в городах Черты. Киев не входил в Черту оседлости, в отличие от Киевской губернии, однако после разрешения в 1915 году селиться в городе беженцам и выселенцам военного времени к 1917 году еврейское население города превысило 87 тысяч человек, что составило 19% всего населения Киева.

Любопытные результаты дали выборы в местные органы власти, состоявшиеся летом 1917 года. В городах бывшей Черты оседлости с многочисленным еврейским населением они продемонстрировали, каким образом распределяются симпатии этого населения. Выборы в городах за пределами Черты, где евреи составляли незначительную долю избирателей и тем не менее по партийным спискам значительное их число было избрано в городские думы, показали, что для христианского населения, по крайней мере на тот момент, принадлежность к еврейству тех или иных кандидатов не являлась «противопоказанием» для избрания их в городские органы власти.

В Киеве в городскую Думу прошло семь бундовцев в составе социалистического блока, куда входили также эсеры и социал-демократы, по единому списку ОЕСРП и Поалей Цион прошли три депутата. Еврейский демократический блок, включавший непартийный Совет объединенных еврейских организаций, сионистов и «Агудас Исроэль», получил пять мандатов.

В Минске в городскую Думу прошло 28 представителей еврейских партий, что превысило четверть от общего числа «гласных» (102 депутата), причем Еврейский национальный блок, состоящий из несоциалистических группировок, получил 16 мест, 10 бундовцев прошли по общему социал-демократическому списку, Поалей Цион и сионисты-социалисты провели по одному депутату.

В Витебске больше всех мест – одиннадцать – получили бундовцы в составе Социалистического блока вместе с меньшевиками и эсерами, сионисты и ортодоксы получили в общей сложности девять мандатов, Фолкспартей – один.

Преимущество социалистов, прежде всего бундовцев, во «внутриеврейских» избирательных кампаниях уступавших, как правило, сионистам, объясняется тем, что за единый социалистический (или социал-демократический) блок голосовали также и неевреи, что было исключено в случае с сионистами или ортодоксами, так же как с еврейскими социалистическими партиями, шедшими на выборы самостоятельно.

В нескольких городах евреи возглавили городские «парламенты» или органы управления. Член ЦК Бунда Арон Вайнштейн (Рахмиэль) был избран председателем городской Думы в Минске, в Екатеринославе городским головой стал меньшевик Илья Полонский, а его товарищ по партии Абрам Гинзбург (Наумов) – товарищем (заместителем) городского головы Киева. Председателем городской Думы Саратова избрали бундовца Давида Черткова. Большевикам впоследствии особо ставили в вину то, что обе столицы возглавили евреи: Петроград – Зиновьев, Москву – Каменев. Между тем еще в июне 1917 года вполне демократическим путем был избран петроградским городским головой эсер Григорий Шрейдер, а в июле – председателем Московской городской думы эсер Осип Минор.

После эйфории первых «послефевральских» недель, когда выяснилось, что свобода – это только свобода и ничего более, а для победы в войне нужно воевать и для налаживания жизни – работать, революционный народ начал искать причину ухудшения положения во внешних обстоятельствах. Начался поиск новых врагов. Для одних это были кадеты, для других – буржуазия, для третьих – большевики и для очень многих – евреи. Активная и наглядная деятельность политиков еврейского происхождения, какие бы позиции они ни занимали, казалось, подтверждала давние предсказания антисемитских публицистов.

Рост антисемитских настроений и погромную агитацию по меньшей мере с начала лета 1917 года единодушно отмечают современники, принадлежавшие к самым разным политическим лагерям.

Исчезновение с российской политической сцены после Февраля партий «правее кадетов» вовсе не означало исчезновения газет, печатавших статьи в черносотенном духе, свойственном, надо признать, их многочисленным читателям.

Пользовавшаяся огромной популярностью у городских низов Петрограда и расходившаяся в десятках тысяч экземпляров «Маленькая газета» Алексея Суворина-младшего выступала «За еврейское равноправие, но против еврейского верховенства», как была озаглавлена одна из статей. Газета отвергала упреки в антисемитизме и призывала: «Хорошие евреи, добрые русские граждане, остепеняйте сами ваших сородичей, опрометчивых, или просто плохих, – большой вред приносят они вашему народу на Руси», – формулируя в доходчивой форме принцип коллективной ответственности.

Авторы газеты стремились выяснить этническое происхождение политических противников, играя на националистических чувствах читателей. «Маленькая газета», по свидетельствам современников, «читалась простонародьем нарасхват», она «была вульгарна и неграмотна, но в ней всегда была подлинная жизнь, и свои читатели были к газете привязаны…». О популярности газеты свидетельствует рост ее тиража: с 20–60 тысяч экземпляров в 1916 году до 109 тысяч в июне 1917-го.

В начале июня «Еврейская неделя» с беспокойством отмечала, что

Газета связывала это с агитацией уличной прессы вроде «Вечернего времени», «Маленькой газеты» и подобных им изданий, муссирующих «историю с евреями-большевиками, выступающими под русскими фамилиями». В частности, «Маленькая газета», «орган мелко плавающего разбойника пера и печати, Алексея Суворина», «изо дня в день» печатала на видном месте список евреев-большевиков с их подлинными именами и псевдонимами.

Рассуждения автора «Еврейской недели» о том, что в стране, где основным языком является русский, вполне естественно брать в качестве псевдонимов русские фамилии, и претензии в этом отношении предъявлять к большевикам-евреям можно не в большей степени, чем к русскому дворянину Владимиру Ульянову, вряд ли могли убедить читателей бульварной прессы. Успех той же «Маленькой газеты» объяснялся тем, что он был созвучен настроению определенной части российского общества, усматривавшей свои беды во внезапном приходе инородцев во власть.

«Еврейские круги» в Петрограде тревожило, каким образом «реагирует христианская масса на еврейскую „активность“». Сетуя на бестактность Троцкого, Зиновьева, Каменева, автор «Заметок» в «Еврейской неделе» опасался, что на еврейство в случае наступления «черных дней» будет возложена ответственность «за анархию, внесенную в русскую жизнь большевизмом и максимализмом».

8 июня в зале фондовой биржи состоялся митинг, посвященный вопросу об отношении еврейского общества к современному политическому положению. На митинге выступили Винавер, Слиозберг и Дубнов. Дубнов в своей речи «отлучал» «большевистских демагогов» от еврейства.

Тогда же А. М. Горький заметил в одной из своих статей из цикла «Несвоевременные мысли», что «антисемитизм жив и понемножку, осторожно снова поднимает свою гнусную голову, шипит, клевещет, брызжет ядовитой слюной ненависти». Горький иронически замечал:

Глупость – явление интернациональное; разве что глупостью или наивностью можно объяснить надежды многих еврейских деятелей на то, что только изменение внешних государственных форм способно разрешить в России «еврейский вопрос». Русская революция принесла евреям декрет Временного правительства об уравнении в правах. Она же принесла позднее невиданную вспышку антисемитизма и неисчислимые бедствия, обрушившиеся на людей, не имевших, как правило, никакого отношения к политике.

После большевистского путча в июле 1917 года «дворники, лавочники, извозчики, парикмахеры, вся мещанская толща Петрограда только и ждала того, чтобы начать бить „товарищей, жидов и изменников“», вспоминал Федор Степун.

Историк литературы Борис Эйхенбаум записал в дневнике 23 августа разговор в книжном магазине: какой-то старший гардемарин говорил, что «революция безумна, ее сделало меньшинство, группы, в Совете рабочих депутатов нет русских (Церетели, Чхеидзе, Нахамкес), все – от предателей до изменников, которых надо вешать». К нему присоединилась хозяйка книжного магазина: «все сделали евреи».

Семен Дубнов записывает 20 сентября: «В хвостах у лавок зловещие разговоры о том, что все зло от жидов, богатеющих от войны и народных бедствий, что евреи захватили власть в городских думах и правительственных учреждениях».

Любопытно, что некоторые крайне правые публицисты, так же как определенная часть солдатской массы, на которую опирались большевики, воспринимали борьбу большевиков за власть как борьбу с еврейством. Возможно, это объяснялось тем, что среди противников большевиков в Советах и других органах представительной власти в Петрограде в октябре 1917 года было немало евреев (Юлий Мартов, Григорий Шрейдер, Абрам Гоц и другие), с другой – тенденцией «низов» идентифицировать любую враждебную силу с еврейством.

После падения самодержавия «Еврейская неделя» прекратила публикацию фотографий евреев-орденоносцев. Редакция, видимо, сочла, что никому теперь ничего доказывать не нужно.

Градус патриотизма у евреев резко вырос. Эсер, филолог Виктор Шкловский, посланный в июне 1917 года комиссаром на Юго-Западный фронт, вспоминал о еврее – заграничном художнике, вернувшемся из-за рубежа и пошедшем в строй рядовым. Сам Шкловский, до революции вольноопределяющийся броневого дивизиона без перспективы производства в офицеры, так как он был наполовину евреем, лично поднял в атаку ударный батальон в районе деревни Лодзяны, был ранен в живот и награжден Георгиевским крестом 4-й степени. Награду ему в госпитале вручил генерал Лавр Корнилов. Впоследствии Шкловский принял участие в ликвидации попытки Корнилова установить военную диктатуру. Среди других ограничений было снято запрещение на получение евреями офицерских званий, и уже к маю 1917 года в военные училища и школы прапорщиков было зачислено около 2600 евреев.

И даже в местечке Сиротино заметили, что со времени Февральской революции «дезертирство еврейской молодежи заметно уменьшилось». Первым евреем – морским офицером стал мичман Федор Ициксон. К лету 1917 года в киевском Константиновском училище произвели в офицеры 131 студента-еврея; они окончили курс ускоренным порядком. В Одессе было произведено в офицеры 160 евреев-юнкеров. В начале августа состоялся первый выпуск офицеров-евреев в военно-учебных заведениях Петроградского военного округа, причем только по одной 3-й Петергофской школе прапорщиков выпускалось около 200 человек. 1 октября было произведено в офицеры несколько сот евреев – юнкеров Александровского и Алексеевского московских военных училищ. Значительную часть из них составляли студенты-техники и лица с высшим техническим образованием. Они получили назначения преимущественно в саперные и инженерные войска.

В числе первых офицеров-евреев был Григорий Фридман – сын директора Московского отделения Азовско-Донского банка. Он учился в Ростовской гимназии; в 1913 году уехал в Германию, где в Бонне в течение двух семестров слушал лекции на философском факультете университета. В связи с надвигающейся войной вернулся в Россию, где поступил в Коммерческий институт в Москве; в институте, несмотря на его далекое от философии название, Фридман по-прежнему уделял ей главное внимание; в числе прочих он занимался у профессора Ивана Ильина.

Под влиянием событий – Февральской революции и последовавшего вскоре уравнения евреев в правах – Фридман в апреле 1917 года добровольно поступил в Александровское военное училище, из которого в августе вышел прапорщиком. Фридман говорил приятелю при встрече осенью 1917 года в Москве, на Петровке: «Теперь все близоруко и пошло говорят о национальности и забывают Россию; мне хочется, чтобы забытые Россией евреи оказались исключением».

В марте 1917 года, очевидно, опьяненные воздухом свободы и революционной романтики, ушли на фронт сыновья Абрама Городисского, председателя Ростовской еврейской общины, Михаил и Петр. Михаил, «белобилетник», студент Московского университета, поступил добровольцем в ударный батальон; младший, ученик шестого класса Ростовской гимназии («спортсмен, жизнерадостный здоровяк») бежал на Кавказский фронт. «Милая мама, – писал с фронта младший сын. – Мы, евреи, наконец стали гражданами. Как же ты хочешь, чтобы я предал республику и поехал держать экзамены».

Вскоре после революции «Еврейская неделя» восторженно писала:

Однако восторги довольно скоро умерились. «Народная» армия была носителем всех тех предрассудков, которые были свойственны как народным массам, так и военной среде. Видимо, реагируя на сообщения о массовом приеме евреев в юнкерские училища, объединенный Совет офицерских и солдатских делегатов некоего особого полка единогласно принял резолюцию о нежелательности

В другом полку были арестованы 74 солдата-еврея по подозрению их в сочувствии двум перебежчикам. Один из евреев – юнкеров Александровского военного училища в связи с недоброжелательным отношением юнкеров-православных и в связи с тем, что считал, будто «евреи-прапорщики не смогут побороть привитого солдатам антисемитизма», направил Керенскому рапорт с просьбой отправить его на фронт рядовым. Публицист Соломон Познер, ссылаясь на антисемитские проявления в частях, расквартированных в Одессе и Пскове, и отмечая негативное в целом отношение к евреям в армейской среде, констатировал: «он был и остался – антисемитизм в армии». Во второй половине мая военная цензура отмечала недовольство масс, считавших, что «немецкое засилье сменяется еврейским»; многие офицеры опасались, что «теперь жиды возьмут власть в руки».

В то же время довольно много евреев, по некоторым оценкам – «процентов сорок», оказались на самых ответственных постах в армейских выборных органах. Согласно Виктору Шкловскому, солдаты послали в комитеты тех людей, «которые не были скомпрометированы и в то же время могли что-нибудь сказать, что-нибудь сделать. Всякий хорошо грамотный человек и в то же время не офицер, почти автоматически переходя из комитета в комитет, попадал в комитет фронта». «Отсюда большое количество евреев в комитетах, так как изо всей интеллигенции именно интеллигенты-евреи были к моменту революции солдатами».

После громадных потерь, понесенных армией, грамотные люди в значительной своей части оказались произведенными в офицеры. По словам Шкловского:

Погромы устраивала не только армия. 24 июня 1917 года на Подоле в Киеве толпа напала на торговцев-евреев, которые вывозили товары. Предъявленные разрешения от продовольственной управы не убедили толпу. Некоторые евреи были сильно избиты. Той же участи подверглись милиционеры-евреи, вступившиеся за избиваемых. 28 июня в Александровске Екатеринославской губернии толпа напала на еврейские лавки, находившиеся на базаре, и начала их громить. Прибывшая по вызову местного совета рота казаков навела порядок. В Елизаветграде «распространился слух, что евреи прячут все продукты на кладбище. Широкие массы поверили этому нелепому слуху и пошли обыскивать кладбище. Было разрыто несколько десятков могил».

Заметки под рубрикой «погромная агитация» начиная с лета 1917 года появляются практически в каждом номере «Еврейской недели». Чаще всего антиеврейские эксцессы возникали на почве нехватки продовольствия и других товаров первой необходимости.

В августе участились нападения на еврейских лавочников, как правило, при вывозе ими товаров из своих магазинчиков. Немедленно распространялись слухи, что товары вывозятся для сокрытия. В Чернигове под влиянием слухов, что евреи прячут продукты, тысячная толпа врывалась в частные квартиры, производила обыски, избивала некоторых лиц.

20 августа в Москве на Солянке в очереди за хлебом распространились слухи о том, что хлеб скрывают. Толпа разгромила булочную, затем избила нескольких случайно подвернувшихся под руку евреев, в том числе помощников комиссаров 3-го Мясницкого участка Рейзена и 2-го Тверского участка Коварского. 22 августа в Петрограде на углу Витебской улицы «имел место случай дикой расправы толпы над торговцами, заподозренными в сокрытии продовольственных товаров».

12 сентября в «Еврейской неделе» появились статьи с симптоматичными названиями «Погромная опасность и меры самозащиты» и «Зловещие предчувствия». Эйфория мартовских дней давно улетучилась. Авторы пытались установить организаторов погромов, впрочем, априори считая, что это «бывшие». Они призывали евреев к сплочению и в то же время предлагали «не высовываться». Для булочника или продавца галош, становившихся в первую очередь объектами нападения, подобный благой совет был совершенно бесполезен.

Дело обстояло гораздо хуже, чем представлялось столичным журналистам. Антисемитизм «обострялся» как будто «самопроизвольно». Петроградские политики и журналисты искали «организаторов» погромов; сельские и городские обыватели искали «внутренних врагов», «почетное место» среди которых занимали евреи. В народных бедствиях должны быть виноваты «чужие». В конкретной российской ситуации 1917 года «чужие» к тому же оказывались ненавистными торговцами, вздувающими цены или организующими дефицит товаров, или же вообще виновниками смуты, захватившими власть в столицах.

1917 год застал писателя Ивана Наживина в его родной деревне Буланово – бойком промысловом месте в пяти часах езды от Москвы, в пятнадцати верстах от губернского города Владимира. Несмотря на явные признаки цивилизации: наличие в селе телефона, поголовную грамотность среди подрастающего поколения, – Наживин не переставал удивляться темноте и дикости мужиков. «Местами было заметно нарождение антисемитизма, – отметил он, – явления в наших краях небывалого, так как немногие из нас видали когда-либо живого еврея».

Осенью 1917 года погромы продолжались, развиваясь по нарастающей.

В Тамбове 12–13 сентября вспыхнули беспорядки; громили еврейские лавки и магазины, затем перешли к русским. Правда, вскоре пришла «радостная» весть: сведения о специально антиеврейском характере тамбовского погрома не подтвердились, это был «общий» погром. В передовой статье «Еврейской недели» говорилось:

Несмотря на то что информация об этом была опубликована во многих газетах, опровержения не последовало.

Участники тамбовского погрома предстали перед судом. Среди 58 осужденных оказалось 43 солдата. В этом не было ничего удивительного. Наиболее активными участниками погромов лета-осени 1917 года были солдаты тыловых гарнизонов. Погромов «общих» было больше, нежели еврейских. Но если в той или иной местности, где происходили беспорядки, жили евреи, они практически всегда подвергались нападениям.

Теперь в разделе «Хроника» «Еврейской недели» сообщения об антиеврейских эксцессах печатались под шапкой «Погромы», а не «погромная» или «антисемитская» агитация. Почти во всех сообщениях о погромах отмечалось участие в них солдат.

Участие в погромах и убийствах евреев «революционной» армии не было новостью. Солдатам по-прежнему ничего не стоило без всякого суда убить парочку евреев по подозрению, что они сигнализировали противнику. В июле 1917 года, в период панического отступления после Тарнопольского прорыва немцев русские войска отметили свой путь кровавыми еврейскими погромами в Черновицах, Станиславове, Тарнополе и других местах. «Совершенно распущенная солдатня, – записал журналист Владимир Амфитеатров-Кадашев, отнюдь не отличавшийся юдофильством, – позорно улепетывает от немецких разъездов и „доблестно“ грабит, насилует, убивает мирных жителей (ужасы еврейских погромов в Калише и Галиче превышают Кишинев)».

На Девятом съезде партии кадетов в июле 1917 года О. К. Нечаева говорила:

Погромное настроение существует и в Петрограде, предупреждала Нечаева. И вновь, по либеральной традиции, искала виновников «на стороне»; царского правительства уже не существовало, теперь вину за антисемитские проявления нужно было возложить на какие-нибудь иные злые силы. В своем выступлении она так озвучивала городские слухи:

Дело было, разумеется, не в германских агентах и не в большевиках. Бунт развивался по логике бунта, сопровождаясь погромами и грабежами. Это констатировал Федор Родичев на последнем съезде кадетов в октябре 1917 года, посвятив свою короткую речь «погромной волне, которая так широко разлилась теперь, залила все лицо русской земли»:

Родичев призывал правительство принять меры, не подозревая, что жить этому правительству осталось десять дней.

Разлагающиеся войска устраивали погромы и на Кавказском фронте, в Персии – не специально еврейские за малым числом евреев, а «интернациональные». Громили, как правило, рынки. Погромы произошли в Ушкуэ, Урмии, Соложбулаке, Шериф-хане, Дильмане, Хое. Во время погрома на базаре в Урмии один из членов армейского комитета уговаривал предположительно революционных солдат: «Товарищи, что вы делаете! Разве так борются с капитализмом? С капитализмом нужно бороться организованно!» Главными врагами русские солдаты считали курдов. Реквизиционные отряды грабили курдов; один из отрядов был окружен, его начальнику отрезали голову и дали ею играть детям. Во время ответной карательной экспедиции были разорены несколько курдских деревень. По рассказам очевидцев, женщины, чтобы спастись от изнасилования, мазали себе калом лицо, грудь и тело от пояса до колен. Их вытирали и насиловали.

В конце сентября – октябре 1917 года погромы стали обыденным явлением. Газеты сообщали о погромах в Бендерах и Тирасполе, осуществленных солдатами; о погромной атмосфере и эксцессах в Харькове; о том, что в Остроге Волынской губернии «солдаты бесчинствуют и грабят мирное население. Еврейское население в страшной панике».

В конце сентября 1917 года в Харькове группа, состоящая примерно из двадцати солдат, явилась на еврейское кладбище и пыталась разрыть свежую могилу, утверждая, что в последние дни в могилах были спрятаны товары. 2 октября в том же Харькове толпа солдат с криками «Жиды обувь хоронят!» напала на еврейскую похоронную процессию. Солдаты заставили открыть гроб и «предъявить» им покойника.

В Рославле Смоленской губернии погром начался по традиционной схеме: толпа требовала галош, а обнаружив подводу с ящиком, в котором были галоши, начала бить и грабить евреев. В итоге как минимум два человека были убиты, до двадцати ранено. Активнейшее участие в погроме приняли солдаты двух запасных полков, стоявших в Рославле.

Трагический эпизод произошел на Владимирском базаре в Киеве в середине сентября. Еврейка Эпельбаум отпускала в своей лавке муку по карточкам. Из очереди выгнали евреек; толпа сочла, что лавочница отпускает им муку без очереди. Несколько женщин, вообще очень активных во всех историях, связанных с восстановлением «справедливости» при продаже или распределении продуктов, ворвались в лавку; вскоре распространился слух, что Эпельбаум ударила одну из них гирей и убила. В дело вступила толпа, в том числе солдаты, торговавшие здесь же награбленными на товарной станции арбузами, и «халатники» (раненые, находящиеся на излечении в госпитале), и избила Эпельбаум до полусмерти. Ей на помощь поспешили ее родные и боевая дружина шорной мастерской Земского союза, в которой было несколько евреев. Однако, когда Эпельбаум увозила карета «скорой помощи», толпа вытащила ее из кареты и добила.

При этом солдаты как будто переставали замечать национальность политиков в том случае, если их лозунги устраивали военнослужащих. В «погромно-антисемитски» настроенном батальоне георгиевских кавалеров, расквартированном в Могилеве, осенью 1917 года «великодушно прощали» еврейство большевички-агитаторши, призывавшей к немедленному прекращению войны, зато едва не убили Соломона Лурье, который, выступая от имени местного совета, пытался объяснить, что мира, даже сепаратного, можно достичь лишь в результате длительных переговоров.

Такой же «интернационализм» проявляли и украинские крестьяне, если им это было выгодно. В Одессе после Февральской революции большую популярность приобрел считавшийся знатоком аграрного вопроса эсер Самуил Зак. Он часто выступал с пропагандой аграрной программы эсеров. В Одессе говорили, что приезжающие в город крестьяне спрашивали: «Де той жид, что дае землю?»

В передовой статье «Еврейской недели», озаглавленной «Без паники», констатировалось: «Над русским еврейством снова поднялся Дамоклов меч погромного движения – движения такого масштаба, по сравнению с которым все прежние погромы могут оказаться детскими шалостями». Автор передовицы считал, что погромное движение, поразившее страну осенью 1917 года, в основе своей не специфически антиеврейское. И заключал:

Мысль была в общем верна, однако евреям, далеким от политики и тем не менее становившимся первыми жертвами политического и экономического «нездоровья», было от этого не легче. Номер газеты вышел в свет за три дня до большевистского переворота…

Казаки, явившиеся на защиту Зимнего дворца, поначалу говорили, что у Ленина «вся шайка из жидов», однако, убедившись в слабости сил защитников Временного правительства, резко изменили свое мнение и решили уйти. По словам одного подхорунжего, Временное правительство защищали «жиды да бабы», да и само правительство «наполовину из жидов». «А русский-то народ там с Лениным остался», – обосновал подхорунжий причину предательства.

Падение популярности Керенского породило слух, что он еврей. По его собственным воспоминаниям, уезжая из Зимнего дворца накануне захвата власти большевиками, он увидел по дороге надпись на стене: «Долой еврея Керенского, да здравствует Троцкий!»

Приход к власти большевиков, этой, по выражению одного современника, «партии стихийно демобилизующейся армии», поначалу усугубил ситуацию неопределенности.

«Как быстры психологические смены масс, – записал в дневнике 9 ноября 1917 года член ЦК партии кадетов и товарищ министра просвещения Временного правительства Владимир Вернадский. – Сейчас во главе солдат – евреи. Кто бы это сказал год-полтора назад?» Неделей ранее он записал со слов социалистов – товарищей министров, что «в массе Смольного монастыря (штаб-квартире большевиков. – О. Б.) слово „жид“ слышится на каждом шагу».

«Еврейскость» тех или иных актеров политической сцены России 1917 года непременно отмечалась современниками. Причем тогда, когда данный персонаж принадлежал к лагерю противников и им активно не нравился. Это относилось не только к реставраторам, черносотенцам или выходцам из «низов».

Кадет Владимир Набоков, член Всероссийской комиссии по выборам в Учредительное собрание, был арестован в конце ноября 1917 года и провел вместе с другими членами комиссии, не желавшими признавать власть Совета народных комиссаров, пять дней в заключении в Смольном. Этническая принадлежность сидевших вместе с ним евреев Леонтия Брамсона, Марка Вишняка, Владимира Гессена (явившегося в Смольный добровольно, из солидарности с коллегами), по-видимому, была для Набокова безразлична, зато он не преминул отметить «отвратительную плюгавую фигуру» и «наглую еврейскую физиономию» Моисея Урицкого, в то время комиссара Таврического дворца, с которым ему пришлось столкнуться уже после освобождения.

Единственная традиционная черносотенная газета «Гроза», продолжавшая выходить, писала после большевистского переворота:

Издателем газеты, выходившей с 1909 года, был Николай Жеденов, бывший земский начальник, член Союза русского народа и председатель «Общества по изучению иудейского племени».

Через неделю деятельность большевиков оценивалась «Грозой» столь же восторженно:

На этом номере большевики, не нуждавшиеся в подобного рода защитниках, газету закрыли.

Илья Эренбург писал Максимилиану Волошину из Москвы в Коктебель в ноябре 1917 года, вскоре после захвата власти большевиками в Первопрестольной:

«Икра рачья» – из стихотворения Эренбурга «Пугачья кровь» (1915): «И от мира божьего останется икра рачья / Да на высоком колу голова Пугачья». Волошин считал эти стихи «потрясающим пророчеством о великой разрухе Русской земли».

Публицист Дмитрий Философов записал в дневнике 16 ноября 1917 года рассказ доктора Ивана Манухина, служившего врачом в Петропавловской крепости, куда были помещены арестованные министры Временного правительства:

Аналогичные явления наблюдались, разумеется, не только в столицах. С нарастанием радикализации масс, активизацией низов, на которые опирались большевики, антисемитские настроения очень быстро ощутили на себе не только «буржуи», но и социалистические лидеры еврейского происхождения. Тем более что все они неоднократно публично выступали против большевиков.

Почти все еврейские партии и группировки отнеслись отрицательно к большевистскому перевороту. Сионистская «Тогблат» (Ежедневная газета) проводила четкую грань между двумя революциями 1917 года: «В марте месяце революция была народной в полном смысле этого слова. Теперь она представляет собой только солдатский заговор». Бундовская «Арбейтер Штиме» («Голос рабочего») назвала большевистский переворот «безумием».

Чрезвычайное заседание Бюро ЦК Бунда, состоявшееся после большевистского переворота 7–9 ноября 1917 года в Минске при участии членов ЦК Арона Вайнштейна, А. Литвака (Хаима-Янкеля Гельфанда), Эстер (Марии Фрумкиной), Моисея Рафеса и Александра (Соломона) Чемерисского, приняло резолюцию, в которой на большевиков возлагалась «полная политическая ответственность»

В резолюции констатировалось, что большевики изолировали себя от остальной «революционной демократии» и вынуждены действовать

В одном из бундовских воззваний периода выборов в Учредительное собрание «граждан Витебской и Могилевской губерний» призывали не голосовать за большевиков, «ответственных за гражданскую войну, приведших своим восстанием революцию к пропасти, правящих посредством угнетения, преследований и насилий». Бундовская партийная печать призывала саботировать большевистскую власть. В то же время Рафаил Абрамович предостерегал против вооруженного противостояния большевизму, ибо это может подтолкнуть массы, склонные к максимализму и умеющие различать лишь черное и белое, в руки большевиков. Генрих Эрлих предсказывал, что увлечение большевизмом вряд ли обойдет «еврейскую улицу», но полагал, что такое увлечение будет кратковременным, ибо еврейские рабочие не могут поддерживать партию, находящуюся «по соседству» с черной сотней.

Передовые статьи «Еврейской недели» в середине ноября 1917 года носили характерные названия: «В хаосе разрушения» и «В ожидании катастрофы». Автор последней писал:

Собственно, евреи, точнее, российские граждане еврейского происхождения, принимали участие в вооруженной борьбе с «большевистской напастью» с самого начала революции и Гражданской войны. Сложившиеся в общественном сознании и исторической литературе стереотипы как бы «автоматически» зачисляют евреев по «большевистскому ведомству». В действительности евреи сражались – по крайней мере поначалу – по обе стороны баррикад.

«За последние дни петроградская еврейская община оплакивает свои многочисленные жертвы, как в дни еврейского погрома, – сообщалось в заметке «Похороны евреев-юнкеров», опубликованной в петроградской газете «Вечерняя почта» 6 ноября 1917 года. – На еврейском Преображенском кладбище за один день похоронено 50 жертв. Среди похороненных 35 юнкеров, убитых при осаде Владимирского училища и телефонной станции». Большинство из них были до зачисления в юнкерские училища студентами университета и Психоневрологического института. Принимали участие юнкера-евреи и в защите Зимнего дворца.

Другая петроградская газета, эсеровская «Воля народа», 5 ноября 1917 года в заметке «В Петропавловской крепости» информировала о юнкерах, оказавшихся в ее казематах. В заметке перечислялись имена 35 арестованных, в том числе назывались Лифшиц, Мирочник, Берман, Левин, Соловейчик и другие, всего двенадцать еврейских фамилий.

Национально настроенные круги еврейства стремились в первые же дни после Октябрьского переворота еще раз отмежеваться от большевистских лидеров еврейского происхождения. 26 ноября 1917 года на митинге сионистов в Петрограде, созванном по случаю ожидавшегося со дня на день освобождения Иерусалима британскими войсками (войска под командованием генерала Эдмунда Алленби, чего еще не знали собравшиеся, вошли в Иерусалим как раз в этот день), доктор М. С. Шварцман говорил:

Автор заметки «На пороге земли обетованной», опубликованной 27 ноября 1917 года в газете «Вечерний час», в которой цитировались приведенные выше слова Шварцмана, прокомментировал: «Оратор не называл имен, но чуткая аудитория узнала в этой реплике гг. Нахамкисов, Бронштейнов и пр.».

Однако отмежеваться от большевиков-евреев было весьма затруднительно. В отличие от безвестных евреев-юнкеров, имена большевистских лидеров были у всех на слуху. Летописец русского еврейства Семен Дубнов записал 7 января 1918 года:

Дубнов был неправ только в одном: почва для антисемитизма была готова гораздо раньше.

Погромы после захвата власти большевиками не прекратились.

В Корсе Кролевецкого уезда во время погрома 11–13 ноября банды громил, состоявшие преимущественно из солдат местного гарнизона, разграбили 26 еврейских магазинов. Войска, присланные Военно-революционным комитетом из Конотопа, восстановили порядок. В Рыбнице Подольской губернии во время еврейского погрома было разграблено много еврейских лавок и домов; были раненые и убитые. По Могилевской губернии прокатилась волна еврейских и аграрных погромов. Группы солдат, уходящих с фронта, громили и грабили местечки и помещичьи усадьбы. Имущество, вплоть до нижнего белья, уносилось или уничтожалось. Всего с сентября по декабрь 1917 года погромы были зафиксированы приблизительно в 60 населенных пунктах.

В апреле 1918 года в сионистском «Рассвете» в статье «Игра кровью» Юлиус Бруцкус писал:

Бруцкус возмущался теми «политиканами», которые, подобно русским революционерам 1882 года и «холопствующим евреям 1905 года», стремятся «воспользоваться несчастными событиями для политической игры»:

В лихорадочные месяцы окончательного крушения старого порядка, начавшегося распада государственного образования, еще недавно именовавшегося Российской империей, и становления большевистской диктатуры все же мало кто мог предвидеть масштабы перемен, которые ожидают российское еврейство в недалеком будущем. Это касалось и бедствий, обрушившихся на еврейское население, – ибо погромная волна 1917 года оказалась сущей мелочью по сравнению со смертоносными погромами периода Гражданской войны, – и масштабов предоставившихся при новой власти возможностей. Не пройдет и полутора лет, как Эстер (Фрумкина), призывавшая к борьбе с большевиками, назовет Красную армию «нашей армией», а Бунд и Поалей Цион объявят партийную мобилизацию в ее ряды. Четверо из пяти членов ЦК Бунда, выступивших поначалу против большевиков, вступят в их ряды (пятый эмигрирует), чтобы впоследствии сгинуть в тюрьмах и лагерях. В этом отношении, впрочем, их судьба не отличалась от участи большевиков других национальностей.

Большая часть еврейской элиты покинет страну, составив вторую по численности национальную группу в составе «первой волны» русской эмиграции после русских. Красную армию возглавит еврей, а под его началом будут служить сотни офицеров и генералов Генерального штаба и десятки тысяч «просто» офицеров бывшей императорской армии. Москва станет городом с самым большим еврейским населением в стране, а родным языком большинства советских евреев станет русский. Четырнадцать лет спустя после революции персонаж одного из самых популярных советских романов будет утверждать, что в СССР евреи есть, а еврейского вопроса нету. Вопрос, как мы знаем, вполне себе имел место быть. Но это уже другая история, и об этом – в другой книге.

Архив еврейской истории / Гл. ред. О. В. Будницкий. М., 2004–2024. Т. 1–14.

Гершун Б. Л. Воспоминания русского адвоката / Вступ. ст., сост. и ред. О. В. Будницкого. М., 2023.

Грузенберг О. Вчера: Воспоминания. Париж, 1936.

Дело Бейлиса: А. С. Тагер. Царская Россия и дело Бейлиса; Исследования и материалы. М.; Иерусалим, 1995.

Дело Менделя Бейлиса: Материалы Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства о судебном процессе 1913 г. по обвинению в ритуальном убийстве / Сост. Р. Ш. Ганелин [и др.]; отв. ред. Г. М. Резник. СПб., 1999.

Дубнов С. М. Книга жизни: материалы для истории моего времени, воспоминания и размышления / Вступ. ст. и коммент. В. Е. Кельнера. М.; Иерусалим, 2004.

Евреи в России: XIX век / Вступ. ст., сост., подгот. текста и коммент. В. Кельнера. М., 2000.

Евреи и русская революция: Материалы и исследования / Ред. – сост. О. В. Будницкий. М.; Иерусалим, 1999.

Еврейские погромы в Российской империи. 1900–1916 / Сост. Д. А. Аманжолова. М., 1998.

Из «черной книги» российского еврейства: Материалы для истории войны 1914–1915 гг. // Еврейская старина. Т. Х. 1918. С. 195–296.

Иосиф Трумпельдор. Гехолуц. Новый путь: Биография. Воспоминания. Статьи / Сост. И. Легкодух и Д. Лосева. Феодосия; М., 2012.

Кишиневский погром 1903 года: Сборник документов и материалов / Под ред. Я. М. Копанского [и др.]. Кишинэу, 2000.

Программы политических партий России. Конец XIX – начало XX вв. М., 1995.

Сионизм в контексте истории: хрестоматия: В 2 кн. / [Составление] и предисловие Артура Херцберга. [Иерусалим], 1992.

Союз русского народа. По материалам Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства 1917 г. / Сост. А. Черновский. М.; Л., 1928.

Авинери Ш. Происхождение сионизма. Основные направления в еврейской политической мысли. М., 2004.

Ананьич Б. В. Банкирские дома в России, 1860–1914 гг.: очерки истории частного предпринимательства. Изд. 2-е, испр. и доп. М., 2006.

Будницкий О. В. В. А. Маклаков и еврейский вопрос (Из истории русского либерализма) // Вестник Еврейского университета. 1999. №1. С. 42–94.

Витухновская-Кауппала М. Финский суд vs «черная сотня»: расследование убийства Михаила Герценштейна и суд над его убийцами (1906–1909). СПб., 2015.

Гавлин М. Л. Роль винных откупов в формировании крупных капиталов в России XIX в. // Экономическая история. Ежегодник. 2002. М., 2003. С. 92–110.

Греков Н. В. Русская контрразведка в 1905–1917 гг.: шпиономания и реальные проблемы. М., 2000.

Евреи / Отв. редакторы: Т. Г. Емельяненко, Е. Э. Носенко-Штейн. М., 2018 (Серия «Народы и культуры»).

Еврейская эмиграция из России. 1881–2005 / Отв. ред. О. В. Будницкий. М., 2008.

Иванов А. Е. Еврейское студенчество в Российской империи начала XX века. Каким оно было? М., 2007.

История и культура российского и восточноевропейского еврейства: новые источники, новые подходы / Под ред. О. В. Будницкого [и др.]. М., 2004.

Кельнер В. Щит. М. М. Винавер и еврейский вопрос в России в конце XIX – начале XX века. СПб., 2018.

Кельнер В. Е. Миссионер истории: жизнь и труды Семена Марковича Дубнова. СПб., 2008.

Клиер Дж. Д. Россия собирает своих евреев: Происхождение еврейского вопроса в России: 1772–1825. М.; Jerusalem, 1999.

Лизунов П. В. Банкирский дом «И. Е. Гинцбург» и его владельцы. СПб., 2017.

Маор И. Сионистское движение в России. [Иерусалим], 1977.

Миндлин А. Б. Государственная дума Российской империи и еврейский вопрос. СПб., 2015.

Минкина О. «Сыны Рахили»: еврейские депутаты в Российской империи, 1772–1825. М., 2011.

Мировой кризис 1914–1920 годов и судьба восточноевропейского еврейства / Под ред. О. В. Будницкого [и др.]. М., 2005.

Натанс Б. За чертой: евреи встречаются с позднеимперской Россией. М., 2007.

Петровский-Штерн Й. Евреи в русской армии. 1827–1914. М., 2003.

Печенин И. В. Еврейская периодическая печать в Российской империи в XIX – начале XX вв. Ганновер, 2020.

Погромы в российской истории Нового времени (1881–1921) / Под ред. Джона Д. Клиера и Шломо Ламброзы. М., 2016.

Степанов С. А. Черная сотня в России (1905–1914 гг.). М., 1992.

Фельдман Д. З. Страницы истории евреев России XVIII–XIX веков: опыт архивного исследования. М., 2005.

Френкель Й. Пророчество и политика: социализм, национализм и русское еврейство, 1862–1917. Иерусалим; М., 2008.

Ципперштейн С. Евреи Одессы: История культуры. 1794–1881. М.; Иерусалим, 1995.

Эльяшевич Д. А. Правительственная политика и еврейская печать в России. 1797–1917 гг. СПб., 1999.

Юхнева Н. В. Русские евреи как новый субэтнос // Ab Imperio. 2003. № 4. С. 475–496.

Еврейская свадьба в Крыму. Гравюра из книги П. И. Сумарокова «Досуги Крымского судьи, или Второе путешествие в Тавриду». Ч. 1–2. Санкт-Петербург, 1803–1805

Нью-Йоркская публичная библиотека

Жидовская корчма, или Малороссийский шинок. Лубок. Москва: Литогр. Е. Яковлева, 1865

Нью-Йоркская публичная библиотека

Евреи-талмудисты. Художник Г.-Ф. Паули. Хромолитография из альбома «Description ethnographique des peuples de la Russie». Т. 1. Л. 22. Saint-Pétersbourg: Imprimerie de F. Bellizard, 1862

Библиотека Конгресса США

Шолом-Алейхем. Фотография ателье А. Балабана и Г. Шапиро. Одесса, 1890

Нью-Йоркская публичная библиотека

Кавказ. Горские евреи. Фотография Ж. К. Рауля из альбома «Несколько народных типов России». Часть 1. Одесса, 1878

Нью-Йоркская публичная библиотека

Большой еврейский и татарский рынок. Санкт-Петербург, 1892; Воскресный еврейский рынок в Москве, 1903 (?); Еврейские дети на варшавской улице, 1897 (?) Стереофотографии Б. В. Килбурна

Библиотека Конгресса США

Большая хоральная синагога (синагога Гинцбургов) в Санкт-Петербурге

Фотография неизвестного автора из «Еврейской энциклопедии» Брокгауза и Ефрона (1908–1913)

Большая хоральная синагога в Петербурге. Современный вид

Фотография Екатерины Майчак

Церемония освящения Большой хоральной синагоги в Санкт-Петербурге. Рис. А. А. Чикина, автотипия Эд. Гоппе

Журнал «Всемирная иллюстрация». 1894. Т. 51. № 1301. С. 16

Л. О. Пастернак. Портрет Лазаря Полякова. 1913

Собрание Еврейского музея и Центра толерантности, Москва

Медные таблички на спинках дубовых скамей в хоральной синагоге Санкт-Петербурга с именами оплативших персональные места спонсоров ее строительства

Фотографии Алексея Холова

Киев. Хоральная синагога (синагога Бродского). Иллюстрированная почтовая карточка нач. XX в.

Киев: Издание фотографа Д. Маркова. № 92. Нью-Йоркская публичная библиотека

Самара. Еврейский молитвенный дом. Иллюстрированная почтовая карточка нач. XX в.

Самара: Издание книж. магаз. М. Я. Плескова. Нью-Йоркская публичная библиотека

Минск. Хоральная синагога. Иллюстрированная почтовая карточка нач. XX в.

Вильна: Издание А. И. Фиалко. № 42. Нью-Йоркская публичная библиотека

Минск. Кинотеатр «Культура» (бывшая хоральная синагога). Иллюстрированная почтовая карточка, 1929

Нью-Йоркская публичная библиотека

Томск. Еврейская синагога. Иллюстрированная почтовая карточка

Изд. Д. П. Ефимова. 1905. Фото Шерер, Набгольц и К°. Нью-Йоркская публичная библиотека

Каинск Томской губернии (ныне – Куйбышев Новосибирской области). Сенная ул. и еврейская синагога

Изд. Д. П. Ефимова. 1905. Фото Шерер, Набгольц и К°. Нью-Йоркская публичная библиотека

Ростовская «солдатская» синагога. Молитвенный зал

Фотография Аркадия Будницкого

Ростовская «солдатская» синагога. Купола после реставрации

Фотография Аркадия Будницкого

Евреи у Гродненской синагоги. Нач. XX в.

Собрание Еврейского музея и Центра толерантности, Москва

Еврейские школьники с учителем. Фотография С. М. Прокудина-Горского. Самарканд, 1905

Библиотека Конгресса США

Девочки-еврейки. Фотография С. М. Прокудина-Горского. Самарканд, 1905

Библиотека Конгресса США

Группа еврейских мальчиков с учителем. Фотография С. М. Прокудина-Горского. Самарканд, 1905

Библиотека Конгресса США

Соломон Рабинович, солдат Российской императорской армии. Фото на память в связи с окончанием военной службы

Семейный архив Нэнси Робинс, правнучки С. Рабиновича (Санта-Барбара, Калифорния, США)

Копилка для сбора пожертвований на выкуп земли в Эрец Исраэль. Посл. четв. XIX в.

Собрание Еврейского музея и Центра толерантности, Москва

Кишиневский погром. Семья около своего разгромленного дома. 1903

Архив Блаватника, Нью-Йорк. Image courtesy of Blavatnik Archive Foundation

Еврейские дети, жестоко убитые в Екатеринославе

Почтовая карточка из серии «Жертвы погрома в Екатеринославе», напечатанной по инициативе партии Поалей Цион, ок. 1905

Перед погромом. Для храбрости. Иллюстрированная почтовая карточка. Киев, б/д

Архив Блаватника, Нью-Йорк. Image courtesy of Blavatnik Archive Foundation

После погрома. Иллюстрированная почтовая карточка. Киев, б/д. Карикатура сопровождается надписью: «– Купите барин портабачек, хороший, дешево отдам, прямо от Маршака… – Покажи!» Портабачек – имеется в виду портсигар производства фабрики знаменитого киевского ювелира Иосифа Маршака. Ювелирный магазин Маршака был разграблен во время погрома в Киеве 18–20 октября 1905 г.

Архив Блаватника, Нью-Йорк. Image courtesy of Blavatnik Archive Foundation

Кишинев должен быть оплачен – с процентами. Карикатура У. Дж. Кепплера из журнала Puck. V. 58. № 1488 (6 сентября 1905)

Библиотека Конгресса США

На карикатуре изображен император Николай II, c черепом вместо короны на голове; японец протягивает ему бумаги с надписью «Мир с честью». В дверях на заднем плане стоит еврей, держащий в руках пакеты, очевидно с деньгами, с надписью «Еврейские займы». На полу стоит переполненная корзина с бумагами с перечеркнутыми, очевидно, императором заглавиями «Петиция» и «Протест против резни в Кишиневе». На столе лежит бумага с надписью «Стоимость войны для России 1 042 500 000 долларов».

Смысл карикатуры в том, что российским властям, остро нуждавшимся в деньгах после Русско-японской войны, теперь дорого обойдутся займы у американских еврейских банкиров. На самом деле российское правительство фактически вовсе лишилось кредита на американском финансовом рынке вплоть до Февральской революции 1917 года.

«Прекрати жестокое угнетение евреев». Иллюстрация Э. Флори (Flohri) из журнала Judge, 30 сентября 1905

Библиотека Конгресса США

Слева на картинке президент США Теодор Рузвельт обращается к императору Николаю II, указывая на согбенного под тяжестью преследований еврея, со следующими словами: «Теперь, когда у вас есть внешний мир, почему бы не снять с него бремя и не установить мир внутри ваших границ?» Имеется в виду мир с Японией, подписанный в Портсмуте (США) 23 августа (5 сентября) 1905 года.

Свобода совести (Черта оседлости). Карикатура из журнала «Стрелы». 1905. № 1. С. 5

Государственная публичная историческая библиотека, Москва

Мученики революции. Иллюстрированная почтовая карточка. Издание Бунда, 1905. Подписи под фотографиями: 1. Абель Райх, рабочий, 17 л., убит на демонстрации в Двинске 4 марта н. с. 905. 2. Соломон Марголин, 22 л., смертельно ранен на демонстрации 2 апреля н. с. в Варшаве. Умер 5 апр. 905. 3. Э. Кан (Каган), убит на той же демонстрации

Архив Блаватника, Нью-Йорк. Image courtesy of Blavatnik Archive Foundation

Обложка московского правомонархического сатирического журнала «Кнут». 1908. № 3. Художник М. Таганрогский. На собачках, подвергающихся дрессировке их «хозяевами»-евреями, имена депутатов III Государственной думы: кадета Ф. И. Родичева, октябриста А. И. Гучкова и члена фракции умеренно правых графа В. А. Бобринского

Заграничный паспорт Итки Векслер с отметками о выезде из России в 1905 году

Семейный архив Нэнси Робинс (Санта-Барбара, Калифорния, США), внучки Итки Векслер

Членский билет киевской сионистской организации. 1915

Собрание Еврейского музея и Центра толерантности, Москва

Русский еврей, Нью-Йорк. Фотография неизвестного автора, 1910

Библиотека Конгресса США

Удостоверение сына купца 2-й гильдии, выданное Симону-Шолему Мовшевичу Поляку Новгородской казенной палатой. 1910

Коллекция Леонарда Поляка. Архив Блаватника, Нью-Йорк. Image courtesy of Blavatnik Archive Foundation

М. Бейлис. Иллюстрированная почтовая карточка. Б/д, б/м. Художник не указан. Очевидно, 1913

Архив Блаватника, Нью-Йорк. Image courtesy of Blavatnik Archive Foundation

Иосиф Трумпельдор, унтер-офицер Российской императорской армии. 1906 (?)

Фото из книги Joseph Trumpeldor. Tagebücher und Briefe. Berlin, 1925

Присяжный поверенный В. А. Маклаков, депутат III Государственной думы, один из адвокатов Бейлиса. Иллюстрированная почтовая карточка. Издательство «Народная польза», Одесса

Архив Блаватника, Нью-Йорк. Image courtesy of Blavatnik Archive Foundation

На карточке воспроизведен фрагмент речи Маклакова на процессе Бейлиса: «…если благодаря таким приемам, вместо справедливости – гнев продиктует ваш приговор против какого-то неизвестного виноватого, то, конечно, не Россия погибнет, но тяжкий урон будет нанесен нашему русскому правосудию».

Присяжный поверенный О. О. Грузенберг, один из адвокатов Бейлиса. Иллюстрированная почтовая карточка. Издательство «Народная польза», Одесса

Архив Блаватника, Нью-Йорк. Image courtesy of Blavatnik Archive Foundation

На карточке воспроизведен фрагмент речи Грузенберга на процессе Бейлиса: «Я прошу вас, гг. судьи, я надеюсь, что вы обережете участь Бейлиса, человека, который никогда никого не обидел и который имеет вам право сказать – не обижайте меня, когда моя участь в ваших руках».

Еврей-доброволец Александр Мазур; авиатор Э. Б. Маргулис; герой кавалерист Айзик Гутман. Почтовые карточки из серии «Евреи – герои Отечественной войны», выпущенной редакцией журнала «Война и евреи» в 1914–1915 гг.

Ревекка Фиалка, член Боевой организации Партии социалистов революционеров. Фотография И. А. Шинкмана. 1906–1911

Библиотека Конгресса США

Л. Д. Троцкий. Фотография неизвестного автора, Нью-Йорк, вероятно, нач. 1917

Библиотека Конгресса США

Парнас (ивр.) – предводитель, глава общины; позднее так стали именовать всех членов правления.

Кашрут – пригодность пищи, одежды и предметов культа к употреблению согласно еврейским религиозным законам.

Маскилим (мн. ч. от маскил (ивр.) – просветитель) – приверженцы еврейского Просвещения (Гаскалы).

Святейший Правительствующий Синод – высший орган церковно-государственного управления Русской церковью в 1721–1917 годах. Со времен императора Петра I церковь в России была подчинена государству.

Понятие luftmensch (идиш) – человек воздуха (форма множественного числа luftmenschen) употреблялось еще в идишской литературе 1860-х годов, однако получило широкое распространение после публикации «повести в письмах» Шолом Алейхема «Менахем-Мендл» (1892–1913). Главный герой повести – классический luftmensch.

Голус (идиш) – изгнание, рассеяние.