Richard Cohen

Making History

The Storytellers Who Shaped the Past

© NARRATIVE TENSION, INC., 2020

© И. Кригер, перевод на русский язык, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО “Издательство Аст”, 2025

Издательство CORPUS ®

Сначала – о себе. В сентябре 1960 года я поступил в Даунсайдскую школу, в английской глубинке, в получасе езды от древнего города Бат. Школой – католическим заведением для мальчиков – управляло Даунсайдское аббатство: подразделение бенедиктинской общины, учрежденной в Австрийских Нидерландах четырьмя веками ранее и изгнанной в Англию в период Французской революции.

Меня зачислили в группу из двенадцати мальчиков в возрасте от тринадцати (а мне было именно столько) до пятнадцати лет, которым предстояло изучать историю Средних веков. Особое внимание мы уделяли ликвидации монастырей при Генрихе VIII, а главным авторитетом в этом вопросе выступал Дэвид Ноулз, тогда кембриджский профессор истории Средних веков. Отношение Ноулза к монахам в миру было строгим: “Они получили по заслугам”. Лишь к концу пребывания в Даунсайде я узнал, что Ноулз сам был там монахом и по неясным причинам покинул обитель лет за двадцать до того. Мне в голову пришло, что на мнениях Ноулза наверняка сказалось его пребывание в ордене.

После окончания школы я задумался о других авторах, которым мы обязаны тем, как постигаем прошлое. Как их жизнь повлияла на работу? Читая Джона А. Лукаса, я отметил, что у слова “история” два значения: не только само по себе минувшее, но и его описание, и потому всякий автор исторического сочинения есть истолкователь (или истолковательница), преобразующий историю фильтр.

Перечень трудов (даже исключительно на английском языке) о природе истории и о тех, кто ее изучал, велик, и он оставляет много места для самостоятельных поисков. Ближе всего к задуманному мной книга “История историй” (2009) покойного Джона Барроу, который заперся в своем оксфордском кабинете с тридцатью семью избранными текстами[3] и выдал собственное авторитетное сочинение. Барроу указывает, что “почти всех историков, за исключением скучнейших, отличает определенная слабость: отчасти сопричастность, идеализация, отождествление; отчасти возмущение, желание восстановить справедливость, донести посыл. И отсюда нередко проистекает самое интересное в их сочинениях”[4]. Далее Барроу рассматривает, как со временем, под воздействием политических, религиозных, культурных и патриотических факторов, менялось изображение событий минувшего. Но он сосредоточился на древней и средневековой истории, и его в гораздо большей степени занимала историография, а не личности историков. Здесь наши пути расходятся.

Эдуард Гиббон (его рассказ о крушении Римской империи – одна из знаменитейших исторических работ) написал и автобиографию (шесть очень разных версий). Он хорошо знал, что рассказы о прошлом – это по необходимости плоды ума. В неизданной рукописи (Mèmoire sur la monarchie des Mèdes) он размышлял:

Эти выражения – “гениальный человек”, те, кто “пишет историю”, “манера автора” – требуют разъяснений. Ниже я попытаюсь это сделать, учитывая научное соперничество, требования покровителей, необходимость зарабатывать на жизнь, физические недостатки, перемену моды, культурное давление, религиозные верования, патриотические чувства, любовные отношения, жажду славы. Я также стремлюсь рассказать о смене представлений о том, кто такой историк, и объяснить, почему великие историки именно так, как вышло, изложили свое видение прошлого. Рассказывают, что Мартин Хайдеггер однажды начал семинар словами: “Аристотель родился, работал и умер. Теперь рассмотрим его идеи”[6]. По-моему, такое разграничение едва ли имеет смысл.

Я остановился на авторах, чьи книги выдержали проверку временем: Геродота и Фукидида, Тита Ливия и Тацита, а далее Фруассара, Гиббона, великих историков XIX века до наших дней. Кроме того, я уделил внимание Уинстону Черчиллю (ни в коем случае не великому историку, однако и важнейшему участнику событий, автору в высшей степени убедительному и популярному) и таким фигурам, как Саймон Шама и Мэри Бирд, слава и влияние которых многократно возросли после появления их на телеэкране.

Использовать избранное заглавие может быть самонадеянным, ведь “история” может уместнее выглядеть в скобках: у нее, скажем так, непростое прошлое. При отборе персонажей я в большей степени ориентировался на их “влиятельность”, чем на присутствие в некоем общепризнанном пантеоне. Удивительно, сколь многие из оказавших глубокое влияние на нашу историю людей не назвали бы себя историками. Почти четверть века назад чернокожий историк Уилсон Дж. Мозес отметил: “Историческое сознание не является ни самостоятельным продуктом, ни исключительным достоянием ученых-профессионалов”[7]. Поэтому я остановился здесь на авторах Библии, нескольких романистах, драматурге Уильяме Шекспире (и сужу о нем как о человеке, сформировавшем представления о прошлом у аудитории большей, чем у любого историка или беллетриста) и авторе знаменитого дневника Сэмюэле Пипсе. Кое-кто скажет, что записи Пипса – в большей степени первоисточник, нежели историческая работа. Я считаю их и тем и другим, причем в первую очередь рассказом о том, каково было жить английскому буржуа во второй половине XVII века. Дневники – это также и род потаенной истории, намеренно скрытой от посторонних глаз, шепоты, противоречащие громогласным заявлениям сильных мира сего. Лучшие дневники периода Второй мировой войны принадлежат женщинам (в Италии – Айрис Ориго, в Голландии – Анне Франк, в Германии – Урсуле фон Кардорф). При этом в некоторых странах, например в Австралии, ведение дневника было преступлением и грозило военно-полевым судом. В 1941 году, в начале блокады Ленинграда, ведение дневника поощрялось советскими властями ради сбора свидетельств. Позднее же такие свидетельства подвергались цензуре, поскольку они могли помешать выдать случившееся за массовый ежедневный подвиг.

О всех историках всех времен рассказать явно невозможно. И хотя я сделал все, что мог, исходя из интересующих меня предметов и собственного опыта, я еще один пример того, насколько рассказчик о прошлом субъективен, насколько связан он обстоятельствами, пережитым и временем. При этом борьба за право писать о том, кто мы, борьба за право писать историю наблюдается у всех народов, и наше понимание своего прошлого влияет на то, что мы делаем и во что верим. Джеймс Болдуин писал:

Несколько лет назад, в самом начале работы над этой книгой, в Амхерстском колледже (штат Массачусетс) я прочитал доклад группе преподавателей истории. После выступления подошел профессор истории Латинской Америки, похвалил лекцию, а после произнес: “Вы избрали горизонтальный подход к предмету, а мы здесь предпочитаем вертикальный. В Амхерсте вы никогда не попали бы в штат”. Это деление по геометрическому признаку не кажется мне убедительным, но историков из наших университетов может не устроить даже такой широкий критерий.

В середине 1960‐х годов, когда я учился в Кембридже, деканом исторического факультета был Джеффри Элтон, знаток эпохи Тюдоров. В 1967 году он напечатал книгу “Практическая история”, в которой утверждал, что настоящую историю пишет лишь “профессионал”, а “отличительный признак дилетанта – отсутствие инстинктивного понимания, склонность отыскивать странности в прошлом или его отрезках. Профессионал совершенно на это не способен”[9]. В конечном счете, по словам Элтона, арсенал историка-профессионала (в отличие от любителя) составляют “воображение, обуздываемое ученостью и эрудицией, а ученость и эрудиция делают воображение продуктивным”. Из разговоров с Ричардом Эвансом (до недавнего времени профессором королевской кафедры современной истории в Кембридже, блестящим знатоком немецкой истории XX века) я узнал, что взгляды Элтона еще сохраняют свое влияние. С точки зрения Эванса, ни один биограф, ни один мемуарист, вообще никто из тех, кто подходит к своему предмету с идейных позиций, не вправе быть историографом. В валлийских часовнях может быть очень одиноко.

Объективность – очаровательная идея, но когда в 2011 году я спросил девяностодвухлетнего Эрика Хобсбаума, может ли историк быть объективным, он рассмеялся: “Нет, конечно. Но я стараюсь следовать правилам”[10]. Большинство современных авторов так или иначе стараются не скрывать свои предрассудки. Арнольд Тойнби заметил: “У каждой нации, у каждого народа есть стратегия, сознаваемая или несознаваемая. А те, у кого ее нет, становятся жертвой стратегии других народов”[11]. Следует помнить, что объективность тоже может быть стратегией.

Избавиться от всех предрассудков невозможно. Есть они и у меня. Но именно такова моя задача. Некоторые сюжеты я выбрал потому, что они заинтересовали меня, но, как правило, я предпочел тех историков, которые особенно сильно повлияли на наши представления о прошлом. Признаю, что мой выбор может покоробить и даже вывести из себя “профессионального” историка. Я вовсе не упомянул или отвел минимум места таким выдающимся деятелям, как Кассий Дион, граф Кларендон, барон де Монтескье, Жюль Мишле, Джамбаттиста Вико (это он придумал философию истории), Франческо Гвиччардини, Теодор Моммзен (единственный профессор истории, получивший Нобелевскую премию по литературе), Якоб Буркхардт (Лукас видит в нем, вероятно, крупнейшего в последние два века историка), Фрэнсис Паркмен, Томас Карлейль (его историю Французской революции Саймон Шама поместил на восьмое место в списке десяти лучших исторических трудов – за “вулканические литературные извержения”[12]), Генри Адамс, Ф. У. Мейтленд, Йохан Хейзинга, Питер Гейл, Эдуардо Галеано (великий историк Латинской Америки), Гао Хуа (выдающийся летописец восхождения Мао Цзэдуна к власти) и его наставник Чэнь Инькэ, специалисты по устной истории Стадс Теркел (его редактором я однажды выступил) и Оскар Льюис, всеядный австралиец Роберт Хьюз и, наконец, Рон Черноу (написанная им биография Александра Гамильтона легла в основу самого популярного мюзикла XXI века). Кроме того, я считаю, что сейчас поистине золотое время, и у меня есть список более чем тридцати современных историков, опубликовавших важные книги. Здесь я их не называю (кроме некоторых, добившихся широкого признания с помощью телевидения), поскольку рано судить, чего они будут стоить в будущем.

В целом (но не строго) я придерживаюсь хронологии. Предлагая несколько магистральных тем, я рассчитываю постепенно выяснить, как складывались наши оценки прошлого и что с ними происходило после отказа от них; как с течением времени изменялась практика использования источников (от архивов до свидетельств очевидцев и “безъязыких” зданий, могильников и кладбищ, объектов материальной культуры); какова природа предвзятости, вызванные ею ошибки, а также, как ни парадоксально, ее сила (ведь соединенный с талантом сильный субъективизм историка может оказаться благом); каковы отношения историка с государством и патриотами; какова роль нарратива и каковы отношения между ним и истиной.

Люди называют великий труд Геродота “Историей”, но ученые уточняют: греческое слово – Ἱστορίαι – означает скорее “изыскание”, “исследование”. Называть его “Историей” означало бы принизить оригинальность сочинения. Я бы хотел рассказать о тех, кто сформировал образ прошлого – то есть, по сути, дал нам прошлое, – и считаю, что греческий путешественник две с половиной тысячи лет назад ввел в употребление особого рода изыскание, учитывающее географию, этнографию, филологию, генеалогию, социологию, биографику, антропологию, психологию, воображаемые реконструкции (как в искусстве) и множество иных видов знания. Тот, кто демонстрирует столь большую любознательность, должен с гордостью носить имя историка.

Летом 1963 года кембриджские друзья, ученики и коллеги преподнесли Дэвиду Ноулзу (1896–1974) сборник его статей по случаю отставки с поста королевского профессора современной истории – одного из самых престижных, доступных историку. Всю вторую половину XX века Ноулз считался ведущим специалистом по религиозной истории Англии, крупнейшим ученым после великого правоведа Фредерика Уильяма Мейтленда (умер в 1906 году). Ноулз изучал поразительно долгий отрезок времени – примерно с 800 года до конца XV столетия, издал двадцать девять книг и пользовался огромным авторитетом в Англии и за ее пределами. Его называли “поэтом среди историков”[14], “одним из могучих дубов в лесу, поэтом, пишущим в прозе”[15], “непревзойденным… [и] несравненным”[16].

Юбилейный сборник начинается с биографического очерка[17]. Родители Ноулза назвали сына Майклом Клайвом; имя “Дэвид” он получил, приняв постриг. Сразу после окончания учебы в Даунсайдском аббатстве Ноулз вступил в эту монашескую общину. С 1923 года он преподавал в школе и тогда же начал писать. В 1928 году, в возрасте тридцати двух лет, его назначили наставником новициев: тех, кто готовился вступить в орден. В 1933 году Ноулз перебрался в приорство Илинг, форпост Даунсайдской обители, и посвятил себя работе над своей главной книгой “Монашеский орден в Англии”.

Остальное место в тексте занимает бесконечное перечисление его книг, статей, лекций, преподавательских должностей и академических наград. В 1944 году Ноулза избрали в совет кембриджского колледжа Питерхаус, а в 1954 году Уинстон Черчилль назначил его королевским профессором; так Ноулз стал на этом посту первым после лорда Актона (1895) католиком, а также первым (возможно, и последним) со времен Реформации католическим монахом и священнослужителем. “Широкой публике стало ясно, что появился первоклассный историк-медиевист”, – продолжает автор очерка Уильям Эйбел Пэнтин, медиевист и оксфордский друг Ноулза.

И здесь вы, вероятно, ждете “но”. Жизнеописание умалчивает и о грандиозном бунте в Даунсайде, поднятом Ноулзом, и о самых важных в его жизни отношениях – с женщиной – в последние тридцать пять лет[18]. В юбилейном сборнике помещен вычищенный вариант биографии, который много лет распространяло аббатство. И все же именно тяжелые времена сделали его историком, внушающим такое уважение. Кроме того, они иллюстрируют некоторые основные темы этой книги. Я отдаю себе отчет, что читателю-неангличанину в середине XX века монашество может показаться предметом темным, и хотя при жизни Ноулза чествовали, в наше время о нем почти позабыли. Но наберитесь терпения. История его жизни не только исключительно драматична. Она показывает, как у человека формируется понимание прошлого сквозь призму его представлений и предрассудков, и послужит нам ориентиром по мере того, как мы переходим от века к веку и от историка к историку.

Даты жизни Геродота трудно определить с точностью. Он родился, вероятно, около 485 года до н. э. и дожил до 420‐х годов, поскольку упоминает о событиях Пелопоннесской войны (431–404 годы до н. э.). Геродот принадлежал к интеллектуальному слою, делавшему первые шаги в медицине и предававшемуся творческим размышлениям. Среди современников Геродота, старших и младших, были Эсхил (525–456 годы до н. э.), Аристофан (ок. 448 – ок. 380 года до н. э.), Еврипид (ок. 484 – ок. 408 года до н. э.), Пиндар (522 – ок. 443 года до н. э.), Платон (ок. 429–347 год до н. э.) и Софокл (496–406 годы до н. э.), сочинивший в его честь оду.

Сочинения предшественников Геродота представляют собой в основном сухие хроники – даже содержащие робкие попытки повествования, особенно о военных походах. Признаков идеи “истории” нет, но еврейские слова toledot (“родословие”) и divre hayyamin (“хроники”) указывают хотя бы на некоторый интерес к отслеживанию прошлого. Гомер (а лучше – Гомеры: “Илиада” и “Одиссея” – плоды трудов не одного человека) стал промежуточным пунктом на пути к историографии. Адам Николсон в книге “Почему для нас важен Гомер” объясняет: “Эпос, придуманный после запоминания и прежде истории, стоит на третьем месте в человеческом стремлении связать настоящее с прошлым. Эпос есть попытка распространить границы памяти до времени, охваченного историей”[41]. Николсон относит сочинение обеих поэм примерно к 1800 году до н. э., а их запись – примерно к 700 году до н. э.

Благодаря традиции изустной передачи, часто в стихах, греки кое‐что знали о своем прошлом. При этом случившееся более трех поколений назад они представляли себе смутно – если вообще помнили. Устная традиция, как правило, избегает не любимых аудиторией тем. В 492 году до н. э., когда Фриних, соперник Эсхила, поставил трагедию “Взятие Милета” о разрушении города персами, “все зрители залились слезами; Фриних же был присужден к уплате штрафа в тысячу драхм за то, что напомнил о несчастьях близких людей. Кроме того, афиняне постановили, чтобы никто не смел возобновлять постановку этой драмы” (6.21)[42]. Геродот, должно быть, знал, что поэты прошлого преимущественно тешили своих слушателей и поэтому зачастую все придумывали, хотя и отрицали это.

Гесиод (работал около 700 года до н. э.) из числа этих поэтов выдвинул идею ухудшения человеческой природы, что находит отражение в смене эпох. Гекатей Милетский (550–476 годы до н. э.), чьи поездки по Средиземноморью легли в основу составленного им “Землеописания”, – значительнейший предшественник Геродота. Среди иных заметных авторов назовем Гелланика Лесбосского (ок. 490–405 год до н. э.), который составил длинные параллельные описания, а не изложил историю одной династии, а также оставивших ценные исторические сочинения Филиста Сиракузского, Феопомпа Хиосского и Ксенофонта (все жили в IV веке до н. э.).

Эти историки совершили революцию. Между 2000 и 1200 годами до н. э. неизвестный народ, который мы теперь называем индо-хеттами, вторгся в Европу и Южную Азию, и одно из племен этих завоевателей основало ряд небольших поселений на берегах Средиземного и Черного морей. Когда представители этой гипердинамичной культуры вошли в контакт с представителями другой, в той же мере активной, возникло новое сознание. К этому периоду относится значительный прогресс в развитии абстрактного мышления, и отношение людей к прошлому изменилось. (Полезно в данном случае напомнить, что у инков – самой развитой из дописьменных культур – имелось четыре версии истории, от тайной до общедоступной, распространявшихся под строгим контролем имперских властей.)

Некоторые историки считают, что победа греков при Марафоне (490 до н. э.) во время первого персидского вторжения стала поворотной точкой и обозначила культурные различия Востока и Запада. Золотой век Греции, вероятно, совпал с изобилием. Это напоминает предшествовавший английской промышленной революции период, сопровождавшийся увеличением производства продуктов питания, расширением капитальных инвестиций и стремительным ростом населения. Но в истории к сопутствующему расцвету культуры это привело лишь однажды – в эпоху европейского Ренессанса. И хотя “история” отнюдь не необходимое следствие, некоторые открытия для развития цивилизации необходимы, и одно из них – ощущение прошлого.

Хотя литература родилась в Шумере (юг современного Ирака) около III тысячелетия до н. э., именно Геродот – автор старейшего из дошедших до нас прозаических сочинений объемом в книгу. Он написал первое на Западе отчетливо историческое в современном понимании сочинение, охватывающее недавнее прошлое людей, а не посвященное богам и героям (но ни в коем случае не избегая мифов и легенд; он, по‐видимому, согласился бы с Платоном, заявившим в “Государстве”, что миф есть “благородный вымысел”, который скрепляет государство[43]. Кроме того, Геродот первым описал события прошлого в их протяженности, рассуждал о том, как добыть сведения о прошлом, и первым размышлял о том, почему определенные события произошли прежде других. Наконец, он задавал вопросы[44]. Геродот – первый писатель-путешественник, журналист-расследователь и зарубежный корреспондент[45]. Он сообщает сведения из этнографии (она в жанровом отношении предшествует истории, поэтому их включение не должно нас удивлять), военной и региональной истории, поэзии, филологии, генеалогии, мифологии, антропологии, архитектуры, геологии, ботаники и зоологии, биографическую информацию. В то же время он (по характеристике Рышарда Капущинского из его “Путешествий с Геродотом”) – “типичный человек дорог… Он первый, кто открывает мультикультурную природу мира. Первый, кто убеждает, что каждая культура требует понимания и приятия. А для того, чтобы понять, ее надо сначала узнать”[46].

Первое впечатление даже от очень непродолжительного чтения Геродота таково: он собирает все, вызывающее интерес. О некоторых вещах Геродот судит, о других – просто повествует. Его подход можно охарактеризовать как opsis – “зрение”. (Отсюда слово, обычно ассоциируемое с детективными романами, – аутопсия, буквально – “видение собственными глазами”.) Многие из приводимых им сведений добыты греками, египтянами и финикийцами в путешествиях по Средиземноморью и за его пределами, но, по всей вероятности, Геродот и сам много ездил, причем не только по греческим государствам: он посетил Египет, Финикию (территория современных Ливана и Сирии), Вавилон (территория современного Ирака), Аравию, Фракию, земли нынешних Болгарии, Румынии, Украины, юга России и Грузии[47].

Большинство этих путешествий представляли собой опасные предприятия. Например, чтобы добраться до места, где теперь стоит Одесса, ему пришлось бы плыть вдоль западного и северного берегов Эгейского моря через Дарданеллы, Мраморное море и Босфор, вдоль западного побережья Черного моря и мимо устья Дуная. При попутном ветре и без приключений это заняло бы месяца три. И это всего одно из множества путешествий! В те времена самым могущественным из греческих городов были Афины (граждан здесь насчитывалось всего около 100 тысяч) и лежащая южнее Спарта (или Лакония, отсюда “лаконичность”: спартанцы славились немногословием. Когда около 338 года до н. э. Филипп II Македонский послал сказать им: “Сдавайтесь, потому что если я захвачу Спарту силой, то беспощадно уничтожу все население и сровняю город с землей!”, они ответили одним словом – “Если”).

Галикарнас (совр. Бодрум на юго-западном побережье Турции), родной город Геродота, находился на краю обширного тогда культурного пространства древнего Ближнего Востока. Эта греческая колония вместе с Лидией (занимавшей большую часть современной Западной Турции) около 545 года до н. э. была присоединена к Персидской державе. Коренными жителями-негреками Галикарнаса были карийцы. Оказавшись между двумя мирами, город отказался от тесных связей с соседями-дорийцами, помогал наладить греческую торговлю с Египтом и стал портом международного значения.

Из-за увлеченности дяди Геродота политическими интригами семья навлекла на себя неприятности, а сам Геродот (в возрасте примерно тридцати лет) был изгнан из Галикарнаса. Почти пять лет он путешествовал и около 447 года до н. э. явился в Афины уже с богатым запасом сведений о Восточном Средиземноморье. Геродот – необычный шаг – начинает изложение истории региона с нападения персов на город в 490 году до н. э., а после переходит к персидскому нашествию на Балканский полуостров десять лет спустя. Это определяющее событие его детства. Существует легенда, будто ребенком Геродот, стоя на причале в Галикарнасе, видел, как разбитый персидский флот возвращается от острова Саламин, и спросил у матери, из‐за чего они сражались.

В 499 году до н. э. карийцы вместе с прибрежными греческими городами восстали против персов. К тому времени Геродот уже отправился путешествовать. Его семья, одна из самых знатных и политически активных в городе, вполне могла иметь связи в землях, находившихся под владычеством персов, и это облегчало задачу Геродота. Xenía, греческое слово, обозначающее обязанность проявлять любезность по отношению к тем, кто оказался далеко от дома, чаще всего переводится как “гостеприимство”, которое создавало взаимоотношения между хозяином и гостем. Кроме того, Геродот (хотя свободно он владел лишь греческим языком) мог рассчитывать на институт проксении[48]. Проксены – своего рода консулы – по собственному почину или за плату принимали людей, приехавших из города, откуда были родом они сами. Наконец, в те времена нельзя было с уверенностью сказать, простой ли смертный перед тобой или бог, принявший человеческий облик. С чужеземцами лучше было не ссориться.

Возможно, Геродот начинал как мореплаватель и купец. Познания Геродота в географии намного превосходят познания его известных предшественников, его осведомленность о климате, топографии и природных богатствах выглядят как нечто само собой разумеющееся. До него едва ли кто‐то был по‐настоящему заинтересован в сохранении знаний о причинах недавних событий. Греческие государства не имели архивов. Не велось даже перечней должностных лиц, с помощью которых можно было бы восстановить хронологию. В Афинах, известных своей заботой о сохранении памяти, государственный архив появился лишь в конце V века до н. э.

Геродот желал как привить ощущение прошлого[49], так и оставить записи, но одновременно предоставил и полную свободу своему любопытству. В его книге, перечисляет современный биограф, присутствуют “выходящий за рамки дозволенного эротизм, секс, любовь, насилие, преступления, странные обычаи чужеземцев, воображаемые сцены в спальнях правителей, флешбэки, сны героев, политическая теория, философские споры, встречи с оракулами, размышления о географии, естественная история, короткие рассказы и греческие мифы”[50]. Геродот с присущим ему любопытством отмечает, что египтяне едят на улице, а естественные отправления совершают в домах, причем женщины мочатся стоя, а мужчины сидя (2.35), тогда как греки поступали наоборот[51]. Язык египтян, по Геродоту, “не похож ни на какой другой: они издают звуки, подобные писку летучих мышей” (4.183) Ему нравится рассказывать о всевозможных странностях, делать отступления (4.30). Аристофан высмеял начало сочинения Геродота[52] в духе Cherchez la femme, поскольку был явно под впечатлением от сексуальных обычаев, описанных галикарнасцем. О порядках ливийцев Геродот пишет: “Когда насамон женится в первый раз, то, по обычаю, молодая женщина должна в первую же ночь по очереди совокупляться со всеми гостями на свадьбе. Каждый гость, с которым она сходится, дает ей подарок, принесенный с собой из дома” (4.172). Женщины другого ливийского племени, гинданов, “носят множество кожаных колец на лодыжке, и, как говорят, вот почему: каждый раз после совокупления с мужчиной женщина надевает себе такое кольцо. Женщина, у которой наибольшее число колец, считается самой лучшей, так как у нее было больше всего любовников” (4.176). От его страсти к ярким деталям иногда дух захватывает: когда в 479–478 годах до н. э. афиняне вели затяжную осаду города Сеста у Геллеспонта, осажденные “дошли до последней крайности, так что варили и ели ремни от постелей” (9.118). Остается только догадываться, как Геродот об этом узнал.

В рассказе о походах Ксеркса – безжалостного и могущественного повелителя обширного Персидского царства, крупнейшего из всех, когда‐либо существовавших в истории, в то время – он обозревает огромное войско, которое тот собрал против греков:

Когда один из приближенных царя заметил это и осведомился о причине слез, Ксеркс ответил: “Конечно, мною овладевает сострадание, когда я думаю, сколь скоротечна жизнь человеческая, так как из всех этих людей никого уже через сто лет не будет в живых” (7.46). Персидский владыка не всегда проявлял сострадание. Геродот рассказывает, что всего через несколько недель Ксерксу пришлось спешно отступить. Его кораблю угрожает шторм:

Несколько раз Геродот упоминает, что не верит этому и другим рассказам, но считает своим долгом их привести: они слишком хороши для того, чтобы ими пренебречь. Рассказывая о скотоводстве в Скифии, Геродот удивляется, “что по всей Элиде (этот мой рассказ ведь с самого начала допускает подобные отступления) не родятся мулы” (4.30). Изложив мощный сюжет, Геродот прибавляет, что “рассказ о возвращении Ксеркса, мне думается, вообще не заслуживает доверия, особенно в той его части, где речь идет о гибели персов” (8.119). Он попал в книгу потому, что показывал, как тиран соблюдал требование “справедливости”, и его идеологическое значение для автора перевешивает его вероятную историческую недостоверность. Приводить доказательства в обоснование подобных утверждений автору не требуется.

Геродот без оговорок приводит сообщение, что семя мужчин-эфиопов и индийцев “черное, под цвет их кожи” (3.101), и рассказывает о крылатых змеях, птицах фениксах и безголовых людях с глазами на груди (3.107, 2.173, 4.191). При этом он не верит в существование племени одноглазых людей (3.117). Мы читаем об индийских “муравьях величиной почти с собаку, но меньше лисицы”, которые добывают золотой песок (3.102), о том, что египтяне почитают “больше всех животных” коров (в отличие от греков, употребляющих в пищу говядину), и поэтому “ни один египтянин или египтянка не станет целовать эллина в уста” (2.41), а также о том, что “нигде не встретишь так мало лысых, как в Египте” (3.12). Ливийцы в случае судорог у ребенка “окропляют его козлиной мочой”. “Впрочем, я передаю только рассказы самих ливийцев”, – оговаривает Геродот (4.187). Он знал, что читателя-грека привлечет необычное, исключительное, парадоксальное. И он умеет рассмешить. Так, описывая обычаи персов, Геродот рассказывает: “За вином они обычно обсуждают самые важные дела. Решение, принятое на таком совещании, на следующий день хозяин дома, где они находятся, еще раз предлагает [на утверждение] гостям уже в трезвом виде. Если они и трезвыми одобряют это решение, то выполняют. И наоборот: решение, принятое трезвыми, они еще раз обсуждают во хмелю” (1.133). (Хемингуэй советовал литераторам делать то же самое. Эти люди поладили бы.) Кроме того, у Геродота дар сочинять афоризмы: “В мирное время сыновья погребают отцов, а на войне отцы – сыновей” (1.87). (При этом на войне он никогда не был.) “Богатый, но несчастливый человек имеет лишь два преимущества перед счастливцем умеренного достатка, а этот последний превосходит его во многом” (1.32). “Самая тяжелая мука на свете для человека – многое понимать и не иметь силы [бороться с судьбой]” (9.16). Джон Гулд так заканчивает свою превосходную работу о Геродоте:

Соглашусь с Гулдом: сочиняя эту главу, я всякий раз являлся к обеду с “Историей” и зачитывал жене два или три абзаца. Потом запас историй у Геродота иссяк, и жена почувствовала себя обделенной. Эту пустоту не удалось заполнить ни Фукидиду, ни Тациту, ни Титу Ливию.

Текст “Истории”, составляющий в английском переводе около 600 страниц (вдвое длиннее “Илиады”), разделен на девять книг (но сделал это не сам Геродот, а жившие позднее александрийские ученые). В первых четырех книгах речь в основном идет о расширении Персидского государства от воцарения Кира (550 год до н. э.) примерно до 500 года до н. э., но присутствует и несколько обширных фрагментов о персах, египетской истории и обычаях египтян. Далее Геродот излагает историю Афин с 560 года до н. э. Книги V и VI трактуют об Ионийском восстании (499–494 годы до н. э.) и походе персов, разбитых афинянами при Марафоне в 490 году до н. э. Но повествование простым не назовешь: Геродот часто делает отступления, чтобы рассказать о современном ему положении дел в греческих государствах. Последние три книги – это рассказ о походе Ксеркса, пятого “царя царей”, в Грецию и его неожиданном поражении[54].

Это событие и все, что к нему привело, дали Геродоту необходимый стимул для изысканий, которые стоят того, чтобы о них рассказать. Кроме того, он хорошо представлял себе, что значит быть эллином, и потому приписывает персам все презираемые греками качества.

В первом абзаце мы читаем:

Текст Геродота предназначался для публичной декламации. Буквально он начинается с утверждения, что здесь Геродот “представил” собранные им сведения. Прежде поэты выступали передатчиками человеческого опыта, и Гомер в своих поэмах лишь однажды смутно упоминает о письме. Ко времени Геродота, однако, сочинение прозы уже не считалось второсортным занятием, и риторы занялись выработкой принципов наилучшего выражения мыслей новыми средствами. Хотя, наверное, запомнить тысячу стихотворных строк легче, чем сто прозаических[56], с тех пор как стало возможным носить с собой свитки, способность создавать длинные повествовательные тексты оказалась очевидным преимуществом, а старые приемы больше не годились для удержания в голове более сложных размышлений, которые теперь занимали людей[57].

Геродот рос, пользуясь интеллектуальными связями с расположенным неподалеку Милетом – признанным очагом культуры, и пересказ в прозе был ему хорошо знаком. Что касается существительного “история”, то в Ионии, где вырос Геродот, оно имело скептический оттенок. Сам он предпочитал для определения своего занятия слова “исследовать” и “узнавать”, после чего новое значение слова поглотило первоначальное[58]. Вероятно, из‐за того что histor у Гомера – это “мудрый судья”[59], который выдает свое мнение, основанное на фактах, полученных из расследования, historie стала общим понятием. Геродот употребляет его двадцать три раза.

Вообще его подход имел и оборотную сторону. Геродот не только приводит сомнительные сведения, но и попросту выдумывает, в том числе и то, как он их получил. Цицерон (106–43 годы до н. э.), который считал историю отделом риторики (а Геродота называл “отцом истории”[60]), ставил последнего в один ряд с Феопомпом (умер в 320 году до н. э.), автором греческой истории в двенадцати книгах и известным лжецом, и оба они “приводят бесчисленное множество сказаний”[61]. Аристотель характеризует стиль Геродота как “беспрерывный – древний стиль”[62], но самого автора уничижительно называет “рассказчиком басен”[63]. Другие авторы древности были столь же пренебрежительны, и вскоре к прозвищу, данному Цицероном, прибавилось знаменитое Плутархово “отец лжи”. Геродота упрекали в создании видимости достоверности, достигаемой упоминанием подробностей, которые, как он прекрасно знал, были выдумкой. “По-видимому, Геродот мог бы сказать то же, что Гиппоклид, ставший вверх ногами на стол и болтавший в воздухе ногами: «Геродоту наплевать на все»”[64], – пишет Плутарх (ок. 46–120), яростно атакуя предшественника в работе, озаглавленной “О злокозненности Геродота” (XXXIII).

Исследовать и подбирать факты как Геродот (подсчитаны 1086 примеров, когда он фиксировал свои воспоминания об описываемых событиях) значит уделить внимание множеству местных верований, легенд и сказаний, лишь изредка их комментируя. Рассказ о похищении финикийцами фиванских жриц Геродот сопровождает оговоркой: “Мое собственное мнение об этом вот какое” (2.56). Но не более того. Это прекрасный пример παράλειψις – “умолчания”. Рассказывая о прошлом Египта, Геродот спрессовывает в один абзац 10 тысяч лет истории страны (и триста ее правителей). Как правило, он использует очень общие выражения для дат и эпох, типичны для него “в наше время”, “с этого времени”, “поныне”, “до сих пор”, но тогда, возможно, у него не было более точных сведений.

Непривередливость Геродота становится особенно заметной, когда он преувеличивает размер персидского войска, его вооружение, тактическую смекалку и умения командиров: это нужно, чтобы изобразить триумф греков вопреки превосходящим силам противника[65]. Он рассказывает о войске столь огромном, что города, кормившие его даже один день, разорялись. Мы читаем, что все походы прошлого, вместе взятые, меркнут перед предприятием Ксеркса, но если сообщенное Геродотом подозрительно некруглое число (5 283 220 человек) верно, то колонна вставших в затылок персов растянулась бы более чем на 3200 километров, и когда ее голова достигла бы Фермопил, хвост еще оставался бы на западе нынешнего Ирана. Армии в ту эпоху преодолевали за месяц до трехсот километров, следовательно, наступление персов заняло бы много месяцев.

Указываемые Геродотом размеры, как и в целом величины, нередко неверны, однако в его времена не существовало общепринятых мер для расстояний, денежных единиц или объемов. В ту эпоху представления о времени и пространстве были приблизительными, и сообщения Геродота вполне могли быть куда более точными, чем обычно ожидалось в то время. Великий итальянский историк Арнальдо Момильяно признавал: “Если априорно оценить шансы на написание истории по методу Геродота, то, веротно, нам придется поднять руки и сдаться”[66].

Но неудачи Геродота блекнут на фоне его успехов. В романе Майкла Ондатже “Английский пациент” Хана ухаживает в большом пустом доме за обгоревшим незнакомцем: “С маленького столика у его кровати она берет книгу небольшого формата, которую он пронес сквозь огонь. Это – экземпляр Геродота. Его страницы прекрасно уживаются с наблюдениями и заметками, которые английский пациент записывал между строчками, а также с рисунками и листами из других изданий, вырезанными и вклеенными сюда”. Одна-единственная книга образует матрицу для нового вида зрения[67].

Около двух веков, до Полибия, у Фукидида не было настоящего последователя. Почему так долго? Возможно, в глазах греков фиксация прошлого стала выглядеть упражнением в смирении: после бедствий Пелопоннесской войны у них было ощущение катастрофы, несбывшихся надежд, и они не хотели напоминаний.

Аристотель никогда не назвал бы себя историком, и ясно, по какой причине: история эмпирически непроверяема, ей нет места среди самых строгих отраслей знания. При этом в “Поэтике” Аристотель утверждает, что историография должна следовать некоторым эстетическим принципам, и четко отделяет историю от поэзии:

Вероятно, это снижение значимости имеет последствия. Недавно молодая журналистка из Newsweek задала вопрос профессору Колумбийского университета: “Когда историки перестали излагать факты и начали ревизию в интерпретации прошлого?” – “Примерно во времена Фукидида”, – ответил он[92]. Может, и так. О минувшем много писали и после Фукидида, но считается, что до нашего времени дошло менее 20 % важнейших древнегреческих текстов[93].

Римлянам повезло не больше. Книга [“История гражданской войны”] Гая Азиния Поллиона (умер в 4 году), друга Вергилия, утрачена целиком. Сохранились лишь малые произведения Саллюстия. Уцелела небольшая часть сочинений Тита Ливия и Тацита. Страницы с 116 стихотворениями Катулла (84–54 годы до н. э.) дошли до нас, и то частично, по той причине, что ими заткнули винную бочку, найденную в XIV веке в Вероне. Трактат Витрувия (ок. 75–15 до н. э.) “Десять книг об архитектуре” – единственная из уцелевших крупных работ на эту тему, а также единственный, которым мы располагаем, источник данных о некоторых основных сражениях и осадах Античности, был обнаружен в 1414 году на полке в швейцарском монастыре. Мы знаем об Античности столько, сколько можем найти, например, в сильно пострадавшм от бомбардировки архиве (это яркое, хотя и необычное сравнение вскоре после Второй мировой войны сделал антиковед Эндрю Р. Берн).

Есть одно исключение в этом списке неудачников. Ксенофонт (ок. 430 – ок. 354 до н. э.)[94] написал несколько малых сочинений, в том числе “Элленика” (“Греческая история”). Ксенофонт продолжил там, где остановился Фукидид, в 411 году до н. э. (после его смерти последовала череда “продолжений” и подражаний, совсем как в случае “Звездных войн”), но это сочинение удручающе идеологическое и ненадежное. Единственный шедевр Ксенофонта – “Анабасис” (“Поход вглубь страны”). В юности Ксенофонт, выходец из знатного афинского рода, принял участие в двухлетнем (401–399 годы до н. э.) походе персидского царевича Кира Младшего против своего брата Артаксеркса II. В “Анабасисе” Ксенофонт описывает свое пребывание на войне.

Предприятие обернулось катастрофой, когда Кир погиб. Его десятитысячному войску, оказавшемуся на землях неприятеля (территория современных Турции и Ирака), пришлось пробиваться к морю. Джон Барроу в своей хронике историографии с восторгом отзывается о сочинении: это “оправдание воином поступков собственных и отряда, к которому он принадлежал. Это захватывающе подробный рассказ от первого лица… Ксенофонт – герой собственного произведения”[95]. Справедливо пользуется известностью фрагмент (гл. VII), в котором описывается выход войска к Трапезунту (современный Трабзон) на Черном море:

Несмотря на то что это прекрасная литература, однако большая часть произведения – это апология. Ксенофонт писал в ответ двум группам критиков: товарищам по приключениям, ставившим под сомнение его мотивы; и – после возвращения домой – коллегам, подозревавшим, что он воевал просто за деньги. Люди знатные сражались не ради корысти, и Ксенофонт подчеркивает свою неподкупность, различая дары по мотивам гостеприимства (xenía) и dôra – взятки. Своему главному покровителю Севфу он пишет: “…я никогда не только не получал от тебя ничего за счет солдат и не просил для себя лично того, что принадлежало им, но никогда не требовал и того, что ты обещал мне самому. Клянусь, я и теперь не принял бы твоих подарков, если бы ты не решил одновременно отдать солдатам должное” (VII.7.39–40). Одна из величайших приключенческих историй Античности представляет собой страстную попытку оправдаться[97].

Библия – это не только крупнейший бестселлер всех времен, но и самая популярная книга года – каждого года, по словам Джона Апдайка, “всемирный бестселлер”[131]. Каждые двенадцать месяцев в одной только Северной Америке продается около 25 миллионов экземпляров – вдвое больше, чем самая популярная книга о Гарри Поттере. В 91 % домов в США имеется по меньшей мере одна Библия (средний показатель – четыре). Только английских переводов Библии (которая сама, напомним, есть плод работы переводчиков) насчитывается более полутысячи[132] – в том числе особые издания для сообщества ЛГБТК+, для людей, желающих избавиться от наркотической зависимости, для серферов и скейтбордистов. Есть даже детская версия с супергероями[133].

Слово “Библия” происходит от греческого библиа, которое, в свою очередь, вероятно, пошло от финикийского города Библ (Гебал), откуда в Грецию возили египетский папирус. Означает оно “малые книги”, и недаром: самый сложный из существующих текстов представляет собой написанную на трех языках антологию, над которой более сорока авторов с трех континентов работали не менее 1,2 тысячи лет (похоже на образование геологических пластов). Обычно считается, что Библия состоит из 66 книг, хотя это сильное упрощение. В иудейском Танахе 24 книги. Протестанты числят в Ветхом Завете 39 книг, католики признают 46, а у православных (в зависимости от традиции) от 48 до 50 книг. И хотя в Новый Завет обычно включают 27 книг, более или менее обоснованно можно было бы прибавить к ним больше сотни Евангелий. В привычном нам виде Библия содержит поэтические тексты, набор поучительных рассказов, часто разрозненных, законы, пророчества, дивной красоты полеты фантазии[134] и элементы истории (так, например, “Песнь Деворы”, которая старше и “Илиады” и “Одиссеи”, была настоящим воинским песнопением и уходит корнями в реальные события).

В Библии упоминается много племен и народов, обитавших на описанных в ней землях. К северу живут хананеи, хетты, амореи, ферезеи, хивиты, гергесеи, иевусеи, филистимляне, финикийцы, к востоку – арамеи, а к югу – аммонитяне, моавитяне и идумеи. С XII века до н. э. самыми многочисленными стали евреи, а территория размером с Уэльс или американский штат Мэн сделалась местом пересечения торговых путей из Африки и Азии. Большая часть Ветхого Завета записана в основном на древнееврейском языке, между VIII и IV веком до н. э. Книга Премудрости Соломона и четыре книги Маккавейские сочинены во II веке до н. э. Первой книгой Нового Завета, вероятно, стало Первое послание к Фессалоникийцам (ок. 50 года), последней – Откровение (Апокалипсис), как считается, записанное Иоанном Богословом в период правления Домициана (81–96).

На наш современный взгляд, в одном только Ветхом Завете уже полно противоречий и невозможных событий. Как гласил заголовок в сатирическом журнале Onion: “В Библии обнаружена небольшая неточность”[135]. Кроме того, Библия содержит заимствования из “кодекса” вавилонского царя Хаммурапи (это двести восемьдесят два закона, где в числе прочего заявлен принцип наказания “око за око, зуб за зуб”), а значительная часть предания о Всемирном потопе перекочевала туда из месопотамского эпоса о Гильгамеше (XVIII век до н. э.). Даже Десять заповедей отчасти взяты из договоров Хеттского царства (Малая Азия, около 1600 года до н. э.). Бог знает почему слова Библии вообще понимают буквально: иудеи всегда считали начало книги “Бытие” вымыслом. Когда сегодня настаивают на буквальном прочтении, это обусловлено главным образом влиянием протестантов Юга США примерно с 1910 года.

Правильнее было бы называть это уникальное произведение мифом о сотворении мира. Первые пять книг Библии – Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие – известны как Тора (евр. “учение, закон”)[136], или Пятикнижие Моисеево, и до конца XVII века их единственным автором считался этот великий пророк.

Еще в XI веке Исаак ибн-Йашуш, живший в мусульманской Испании врач-еврей, составил перечень исторических расхождений и утверждал, что некоторые части Пятикнижия записаны после Моисея. За это ибн-Йашуша прозвали “пустобрехом” – mahbil, но к XV веку у него нашлись сторонники, указавшие кроме прочего, что Моисей едва ли мог рассказать о собственной смерти, описанной во Второзаконии (34:5). (Если, конечно, мы не имеем дело с гипертиместическим синдромом – редким заболеванием, характеризующимся “необычно подробными автобиографическими воспоминаниями”.) Но и тогда вера, что Пятикнижие составлено Моисеем единолично, сохранилась, и книги скептиков (в том числе Баруха Спинозы и Томаса Гоббса) оказались среди запрещенных католической церковью. За шесть лет после высказывания Спинозы его отлучили от общины, на него подавали в суд, на его жизнь покушались. И неудивительно, ведь он утверждал, что Библия – дело рук человеческих, что в ней нет уникальных сведений об исторических событиях или о природе божественного, что изучать ее надлежит так же, как и всякую другую книгу, и, следовательно, учитывать мотивацию авторов[137]. Но несмотря на то, что критики Спинозы заклеймили его безбожником, скептические голоса не умолкали, и к концу XIX века Пятикнижие признали плодом труда нескольких авторов, работавших с 1000 года до н. э. (время Давида) до 500 года до н. э. (время Ездры), который был приведен к своей нынешней форме в период с 538 до 332 года до н. э.

Одна из отличительных черт Ветхого Завета – повторы. По два раза повторяются рассказы о Творении, о завете Господа с Авраамом, о наречении Исаака, сына Авраама, и так далее. Сложилось представление, что в основе книг Моисея лежит несколько более древних источников, которые объединялись и комбинировались. Примерно с 1780 года ученые стали присваивать предполагаемым оригинальным документам буквенные обозначения, начиная с J (Jehovist, “Иеговист” или “Яхвист”) и E (Elohist, “Элохист”, названный так из‐за частого употребления имени Божьего Элохим). Лингвистический анализ книги “Бытие” позволил указать (иногда даже на одной странице) на вмешательство двух или трех авторов, каждый из которых имел свою версию повествования. Вскоре к ним прибавился D – его следы обнаруживаются только во Второзаконии (Deuteronomium), а позднее E разделили на Элохистов “младшего” (теперь E) и “старшего” – теперь P (нем. Priester-Codex, “Священнический кодекс”). Количество источников достигло четырех.

Но в каком порядке они шли и почему вариантов именно четыре? Кроме того: “Что это были за сочинители? Если мы считаем [Библию] источником, подлежащим научному историческому анализу, то чьи свидетельства мы изучаем?” Это слова американского ученого Ричарда Эллиота Фридмана (р. 1946), выпустившего в 1987 году книгу “Кто написал Библию?”. В ней предложены наиболее убедительные ответы из всех, что мне удалось найти[138].

Есть подсказки, помогающие ответить на эти вопросы, говорит он. Тексты отражают разные этапы развития религии древних евреев, так что создавались они, видимо, в разное время. Источники J и E явно не знакомы с темами, которые затрагиваются в остальных двух, поэтому, скорее всего, они старше. Вариант P самый поздний из всех, поскольку повествует о событиях, неизвестных другим; кроме того, он, судя по всему, учитывал последние на тот момент изменения в еврейской религии, касающиеся священнослужителей, жертвоприношений, ритуалов и закона.

У этих первых пяти книг весьма необычная композиция. “Представьте, что вы поручили четырем людям написать книгу по одному и тому же вопросу, – объясняет Фридман, – взяли получившиеся четыре варианта, подрезали их, соединили в единое сплошное длинное повествование, а после заявили, что это работа одного автора. Далее… вы передали книгу детективам, которых попросили выяснить, что: 1) книга принадлежит перу не одного автора, а 2) четверых, 3) кто эти четверо и 4) кто все это скомбинировал”[139]. Ведь есть основания полагать, что составитель был чрезвычайно умелый – ему удалось выстроить разрозненные элементы в единую конструкцию, достаточно внятную, чтобы читаться как последовательный рассказ. Но был ли это один редактор или несколько?

К концу XIX века ученые, рассмотрев употребление теонимов Иегова (Яхве) и Элохим в разных версиях повторяющихся рассказов, предположили, что автор J, “Иеговист”, был близким родственником царя Давида, происходил из Иудейского (Южного) царства и работал где‐то в 848–722 годах до н. э. Именно от него нам известны многие из самых популярных библейских сюжетов, например об Адаме и Еве, Вавилонской башне, Моисее, Исходе, неопалимой купине. Автор E происходил из Северного Израильского царства и работал где‐то в промежутке 922–722 годов до н. э. Автор J утонченнее. Он (по мнению Фридмана и Гарольда Блума, J – женщина, но доказательств этому недостаточно)[140] не делает своих героев идеальными, а злодеев – карикатурными[141].

В 622 году до н. э. первосвященник Хелкия объявил, что он счастливым образом нашел в Иерусалимском храме свиток. Этот текст, Второзаконие, признали пятой книгой Моисея. Но находку разоблачили как поддельную: оказалось, что свиток изготовлен незадолго до “обнаружения” с очевидной целью подвести фундамент под религиозные реформы царя Иосии, правившего тогда Иудеей.

Кто же был фальсификатором? Немецкий библеист Мартин Нот в 1943 году доказал, что у Второзакония много общего с шестью другими книгами Библии (Иисуса Навина, Судей, по две книги Самуила и Царств) и сходство языка слишком велико для случайности. Семь книг вместе составляют непрерывный рассказ о народе Израиля – от Моисея (годы его жизни указаны подозрительно точно: 1391–1271 годы до н. э.) до разгрома вавилонянами Иудейского царства в 587 году до н. э. Хотя у рассказа явно более одного автора, в окончательный вид его привел один книжник, взявший на себя роль и сочинителя, и редактора. “Он переставил, сократил и дописал тексты, прибавил кое‐какие собственные замечания и вводные разделы”, – резюмирует Фридман.

Дальнейшее изучение подтвердило, что изложенный во Второзаконии свод законов и предписаний подготовлен в среде священнослужителей-левитов из Силома (в гористой местности Эфраим [Ефрем], северо-западнее Мертвого моря), столицы Израиля до царя Давида. Силом имел внушительную письменную традицию. Жрецы, как пишет Фридман, “веками копировали и сохраняли тексты: законы, предания, исторические свидетельства, стихи”. В правление царя Иосии, традиционно датируемое 648–609 годами до н. э., составитель Второзакония собрал тексты о приходе своего народа в землю Израиля (об Иисусе Навине, взятии Иерихона и завоевании Ханаана) и кое‐что прибавил в начале и в конце, чтобы поместить рассказ в контекст. Так появилась Книга Иисуса Навина. Затем редактор сделал то же самое с книгами Судей, Самуила и Царей. Прежде него история Северного (Израильского) и Южного (Иудейского) царств не излагалась как единое целое. Автор Второзакония взял истории того и другого, нарезал их, скомпоновал в единую повесть о своем народе и начинил отсылками к Давидову завету, гласящему, что семья царя Давида имеет особые права на власть, даже если ее члены допускают серьезные ошибки. По словам Фридмана, “этот человек ясно видел свою задачу и в записывании истории, и в ее истолковании в свете традиции”[142].

После смерти Иосии, однако, все пошло наперекосяк. В 603 году до н. э. вавилоняне захватили Иудею, и “вечное” царство внезапно исчезло. Жители Иудеи восстали, но сопротивление было быстро подавлено. В 586 году до н. э. захватчики снова заняли Иерусалим, разрушили его и угнали горожан в рабство. Династия, которая, как предполагалось, будет занимать “царский престол… над Израилем вовек” (3 Царств, 9, 5), отправилась в изгнание. Редактор-составитель Второзакония, заново пересмотревший библейскую историю с учетом заявлений, что потомки Давида имеют священное право на престол, теперь столкнулся с необходимостью объяснить, почему эта мечта рассыпалась.

Он решил не добавлять в конец книги какое‐то сообщение о вавилонском нашествии, а рассыпать то тут, то там упоминания о возможности изгнания, чтобы нашествие и изгнание выглядели постоянными угрозами (так, вероятно, и было в действительности), проходя практически красной нитью сквозь все повествование. Он не столько описывал события, сколько истолковывал их так, чтобы благоденствие Давидова колена зависело не от обещания царю иерусалимскому, а от верности народа Божьему завету. Даже если престол Давида сейчас пустует, доступен он вечно, и потомок царя, мессия, всегда может вернуться и занять его. По мнению Фридмана, это соображение имело огромные последствия для иудаизма и христианства. Поразительно, что отправившийся в изгнание автор Второзакония “придал истории новую форму и направление, не вычеркнув, судя по всему, ни слова из исходного текста… Он выстроил свою работу так, чтобы не только рассказать о прошлом, но и дать надежду на будущее”.

Похоже, что и исходная рукопись, созданная до гибели Иосии в 609 году до н. э., и переработанная версия, записанная, видимо, уже после вавилонского нашествия в 586 году до н. э., принадлежат перу одного автора, хотя и произведены с разрывом в двадцать один год. Кто же он?

Единственная фигура, находившаяся в подходящие времена в подходящих местах, – это пророк Иеремия, один из силомских священнослужителей, который был в Иерусалиме при царе Иосии и в Египте после нашествия вавилонян. А книга Иеремии как раз полна слов и выражений, обнаруживаемых в обоих вариантах Второзакония. Впрочем, это еще не позволяет назвать его автором. Известно, что Иеремия связан с одним конкретным писцом, неким Барухом, сыном Нирии, несколько раз упомянутым в книге Иеремии. Разумнее всего предположить, что Иеремия был пророком и вдохновителем, а Барух записывал его слова и толковал историю от его имени.

О событиях после катастрофы 586 года до н. э. известно мало, поскольку дальше Ветхий Завет перескакивает на полстолетия вперед, к книгам Ездры и Неемии. Но ясно, что теперь, по словам Фридмана, “богословие и история взяли курс на столкновение. От понимания Бога зависело, как изгнанники оценивали свое положение”. В 538 году до н. э. персы под началом Кира II Великого покорили вавилонян и построили огромное царство. Кир позволил евреям вернуться в Иудею и восстановить Храм. Когда в 515 году до н. э. строительство было закончено, Библия стала важнее прежнего: она служила “связующим звеном с прошлым, а для вернувшихся изгнанников эта связь означала, что они не просто начинают все сначала, но возрождают свое”.

Ученые, взявшиеся искать автора P, установили, что он был священником из рода Аарона (лишь потомки Аарона имели право служить у жертвенника в храме) или по крайней мере человеком, который отстаивал интересы жречества, родом почти наверняка из Иерусалима. По оценке Фридмана, P писал до взятия города вавилонянами, то есть после 722‐го, но раньше 609 года, – вероятно, при царе Езекии (715–687 до н. э.). Но в этом вопросе еврейские и христианские исследователи обычно расходятся: еврейские, в том числе Фридман, предпочитают более раннюю датировку, что принято считать консервативной точкой зрения, а христианские – более позднюю. Так или иначе ясно, что автору P приходилось спорить с другими священнослужителями и конкурирующими религиозными центрами и руководствовался он богословскими, политическими и экономическими соображениями. Он сознательно противопоставлял свою работу текстам J и E – и только впоследствии чья‐то рука все их объединила.

Источник P составляет основную часть Ветхого Завета, по объему он равен трем другим нарративам Ветхого Завета, вместе взятым, он включает сюжет о сотворении мира в первой главе Библии, две версии предания о всемирном потопе, рассказы об Аврааме, Иакове и путешествии по пустыне, около тридцати глав Исхода и Чисел и книгу Левит целиком. Последний редактор не просто нарезал и комбинировал J и E как дополнительные источники, но и приделал к ним в конец Второзаконие, представленное как напутствие Моисея. Он столь искусно соединил четыре документа, нередко противоречащих друг другу, что потребовались тысячелетия для того, чтобы их различить.

Но кто же все это провернул? Ездра.

Во всей Библии законодателями выступают лишь двое: Моисей и Ездра. Последний был, кроме прочего, священником и писцом. Он пользовался расположением персидского царя и, хотя не был первосвященником, пользовался огромным авторитетом и имел доступ к документам. Ездра не мог оставить J, E, D и P подряд, как евангелия в Новом Завете, поскольку к его времени все четыре источника приписывали Моисею (несмотря на многочисленные взаимные противоречия), так что ему пришлось компилировать версии. В этом отношении работа Ездры очень отличается от вклада редакторов источника P. Иеремия с Барухом выстраивали свою работу так, чтобы оспорить J и E, а Ездра стремился их примирить. Тексты P противоречат текстам предшественников; Ездра же их принимает. Фридман отмечает:

Таким образом, у нас получается последовательный рассказ, проходящий сквозь одиннадцать книг (Бытие, Исход, Левит, Чисел, Второзаконие, Иисуса Навина, Судей, 1 и 2 Самуила, 1 и 2 Царств). Они образовали своего рода стартовую площадку для всего остального (в том числе Книги Руфи – Руфь считается прабабкой Давида), описав сюжеты, которые – как завершает свое убедительное объяснение Фридман – “задали фон для дальнейших событий: сотворения мира, рождения народа, заселения земли, установки на ожидание мессии”. В них же заключены четыре основных завета: Ноев, Авраамический, Синайский и Давидов. Следовательно, можно рассматривать Ветхий Завет как “синтез истории и литературы, порой гармоничный, порой натянутый, однако неразделимый”.

Эдуард Гиббон, несмотря на все попытки, не сумел выучить арабский язык, но с юношеских лет восхищался “магометанством”. В “Истории упадка и разрушения Римской империи” Гиббон писал, что Мухаммед “[из сознания своей правоты и своего бессилия] проповедовал свободу совести и отвергал в деле религии употребление насилий”[178]. Может, и так. Однако если речь идет об историографии, и мирные мусульмане, и мусульманские ученые и священнослужители твердо убеждены, что Коран с комментариями – это все, что требуется для постижения прошлого. “Ислам отменяет все, что было прежде него”, – гласит мусульманское изречение; “отменяет” в том смысле, что Коран делает все былое малозначительным. Историки-мусульмане сталкиваются со специфическим затруднением: сколько у них остается пространства для маневра (если оно вообще есть), вправе ли они иметь собственное мнение? Их религия не антиинтеллектуальна, но устанавливает строгие ограничения. Мусульманский ученый Исрар Ахмад Хан писал: “Несмотря на миновавшие со времени откровения Корана полторы тысячи лет, спор об упразднении [naskh, «аннулирование», «отмена»] в Коране теперь столь же горяч, каким, вероятно, он был на первоначальном этапе”[179].

Ислам – наиболее быстро распространяющаяся религия. На Земле живет около 1,6 миллиарда мусульман (четверть населения планеты). В Западной Европе мусульман 44 миллиона, в США – 3,45 миллиона (третья после христиан и иудеев группа). Они принадлежат к разным культурам, говорят на разных языках и даже придерживаются разных верований – в зависимости, например, от толкования ими Корана или мнения о том, какие из хадисов (преданий о словах и действиях Мухаммеда) подлинные[180].

Язык ислама – арабский, но арабы составляют менее 20 % мусульман, а после 900 года ислам уже был явлением вполне самостоятельным. Слово “араб” – однокоренное со словами “пустыня” (в иврите [также семитском языке] arav и aravah означают “пустыня”, “степь”), “купец” и даже “ворон” (эта птица кочует, как делали и арабы). Некоторые формы происходят от арабского слова, означающего “переезжать с места на место”, отсюда “проезжий” и “кочевой”.

Арабы (впервые они упомянуты в ассирийской надписи 853 года до н. э.) первоначально населяли задворки великих государств древнего мира, но к началу VIII века они покорили все центры древних цивилизаций Ближнего Востока. Арабы расселились на территории от Пиренеев до Гималаев, от Марокко до Испании, они утвердились на Сицилии и юге Италии, в Сирии, Ираке, Иране, Анатолии, Армении, Азербайджане, почти повсеместно в Центральной Азии, на землях Плодородного полумесяца[181] и везде к востоку от Красного моря. Арабы создали централизованное государство на фундаменте единой религии, а арабский превратился из языка обитателей пустынь в международный язык, на века заменивший китайский, латинский и греческий в качестве главного хранилища человеческого знания[182].

Речь не только о размере территории и численности населения. Со второй половины VIII века до начала XII века язык арабов-мусульман служил главным языком науки, арабские ученые были самыми прогрессивными в этот период (так, о Птолемее мы знаем лишь из арабских источников). Они лидировали в правоведении, поэзии, богословии и много в чем еще. Лишь в одной области не преуспели: исторических сочинений с IX века писалось множество, но они, в отличие от работ по другим дисциплинам, не занимали почетного места в исламском научном мире. (Хотя это все же лучше, чем в монгольском обществе: там историки помещались в самом низу социальной лестницы, ниже проституток.) В этой главе я стараюсь, насколько возможно, привести обзор арабской культуры на протяжении восьмисот с лишним лет и описать те строгие критерии, которыми историкам надлежало руководствоваться в своих произведениях.

На протяжении своей истории исламский мир был в высшей степени разнообразен: эпоха Аббасидов (750–1258) отличается от правления Омейядов (661–750), которое, в свою очередь, не похоже ни на Мамлюкский султанат (1250–1517), ни на Османскую империю (1299–1922). Каждый имел собственную историческую традицию. За долгие столетия отдельных выдающихся историков появилось немного, однако среди них были Абуль-Хасан аль-Масуди (893–956), “арабский Геродот”, автор знаменитого исторического труда “Золотые копи и россыпи самоцветов”, содержащего также естественно-научные, биографические, географические и социологические изыскания, и Абу Рейхан аль-Бируни (973 – после 1050), иранский ученый, написавший трактат об индийской культуре XI века “Индия, или Книга, содержащая разъяснение принадлежащих индийцам учений, приемлемых разумом или отвергаемых”, благодаря которому получил прозвище аль-Устад (“Учитель”). Я, однако, выбрал двух других мусульманских историков, пользовавшихся еще большим влиянием, – иранца ат-Табари (838–923) и тунисца Ибн Хальдуна (1332–1406). Кроме того, я взял на себя смелость делать некоторые обобщения – например, что в целом мусульмане к собственной истории относились явно иначе, чем любая другая культурная или религиозная группа, с самых ранних времен, когда традиция передавалась устно, и еще многие века после Мухаммеда, когда исторический подход диктовался исламом. Это самый яркий пример использования историографии в религиозных целях.

В доисламском арабском обществе о прошлом рассказывали, но не писали. Семьи, кланы, племена и племенные союзы были связаны узами родства и по большому счету не нуждались в письменных описаниях. Устная передача позволяла подгонять информацию под меняющиеся запросы племенного общества, где человека определяло преимущественно то, кого он знает и кому приходится родственником[183]. Избранных объединяло общее прошлое (“мы вместе кочевали”, “мы вместе сражались”), а все прочие исключались. Поэтому генеалогия племени могла с течением времени меняться. Устная история адаптивна настолько, насколько того хочет общество, а прошлое пластично. Если письменную историю можно приспособить к требованиям настоящего, то устная всегда им соответствует. Она скорее своего рода барометр общественных перемен и особенно наглядно показывает, как люди осмысляют настоящее, пересматривая прошлое[184]. Древние греки (не единственное возможное здесь сопоставление, зато самое уместное), вероятно, презирали письменное слово, запечатленное в памяти они ценили выше, поскольку полагаться на записанное считали признаком интеллектуальной лени. (По словам Сократа, записав событие на свиток, люди более не чувствуют нужды его “припоминать изнутри, сами собою”.) На ум приходят и две главные категории священных текстов индуизма: более авторитетная шрути (“услышанное”) и менее авторитетная смрити (“запомненное”). И в доисламском, и в исламском обществе устная история играла более важную роль: то, что передавалось изустно, заслуживало большего доверия и было полезнее написанного. Это позволяло идеям видоизменяться на ходу, так же как они меняются у нас в голове при устном обмене мнениями.

Прошлое народа, не имеющего традиции письменной истории, становится предметом легенд, мифов и правдоподобных предположений. Арабы всегда высоко ценили поэзию, особенно торжественные песни, и их сочинение задолго до рождения Мухаммеда (в конце VI века) стало способом фиксации событий в племенном обществе. В рифмованных касыдах увековечивались победы, поражения и великие подвиги. Многие такие сочинения носили автобиографический характер. Герои шли в бой, декламируя свои стихи, а уцелевшие товарищи запоминали их и передавали. Такие задачи, как распространение новостей, прогнозирование будущего, выражение мнения своей группы и развлечение публики, выполнялись гадателями, прорицателями и посланниками от племен. На ярмарках, празднествах, при заключении сделок и вообще везде, где было кому их слушать, профессиональные сказители демонстрировали свои возможности, декламируя ночь напролет, иногда по семь-восемь часов кряду (с кратким перерывом). Слушатели собирались в круг и внимали историям, обычно о выдающихся людях, о прославивших племя набегах, о достоинствах лошади или верблюда, о приключениях на охоте, превратностях любви, иногда о конфликтах с иностранными государствами. Нередко рассказчики их просто сочиняли, и это в целом считалось приемлемым, даже ожидаемым. (Вспоминается легкомысленное высказывание Саки: “Небольшая неточность иногда избавляет от множества объяснений”[185].) Особенно ненадежны и глубоко пристрастны были торжественные песнопения. Если впоследствии историки и полагались на подобные источники, то лишь потому, что не располагали никакими иными. Отчасти расплывчатость этих свидетельств объяснялась миграцией: кто‐то откочевывал в другие места, прибывали новые соседи.

Однако же важно отметить, что устная история необязательно менее надежна, чем письменные источники, и нельзя сказать, что устные культуры скорее склонны менять рассказы о своем прошлом или верить в мифы и легенды. Выдумывать небылицы им свойственно не более, чем культурам письменным, к тому же они на удивление устойчивы: именно потому, что знание не подвергается письменной фиксации, способность хранить информацию и в точности передавать ее у них развита лучше. Хотя может показаться, что письменные источники менее уязвимы для манипуляций, в действительности они нередко ограниченны (поскольку в прошлом грамотой владели немногие) и, как правило, не упоминают, откуда что взяли. В общем, устная история не более письменной подвержена вымыслу и переписыванию прошлого в угоду настоящему.

Исторические книги писали и там, где преобладала устная история (Месопотамия – приблизительно территория современного Ирака – первое государство, от которого нам остались письменные свидетельства). Горожанин всегда жил в мире, полном напоминаний о прошлом, от пирамид и усыпальниц, греческих и римских театров и бань, сасанидских дворцов и византийских церквей до монахов с тонзурами и странных фигур, украшающих колонны на 15‐метровой высоте. Когда население крупнейших городов достигало 10–15 тысяч человек, у жителей появлялось желание знать, как были основаны их поселения и воздвигнуты главные здания. Так появилась историография. Арабское слово тарих, “история”, можно перевести как “датирование” или “приписывание месяца”. Ta’rikh ‘ala al-sinin означало “история в ежегодных записях”, слово khabar (мн. akhbar) подразумевало байку, анекдот, а также рассказ о прошлом, имеющий в первую очередь историческое, а не правовое значение. Akhbari же назывался тот, кто записывал, собирал или передавал akhbar, – то есть историк[186].

Нередко эти ранние записи намеренно подделывались в политических целях, да и романтическая литература расцветала наряду с исторической. Если не случалось чего‐то экстраординарного (одна книга была навсегда утрачена, когда автор, уроженец Кордовы, отдал ее на хранение слуге, а тот вскоре упал в реку), готовое сочинение воспроизводилось относительно стабильно: авторы делали копии сами или платили переписчикам. Письмо было делом утомительным, и писцы в процессе работы нередко ложились вздремнуть, прекрасно понимая, что усталость дурно сказывается на почерке.

В середине II века в среде богачей стало модно собирать библиотеки. Абу-Айюб аль-Ата заполнил свой дом книгами до самого потолка – удивительно, ведь он умер в 154 году, когда прозаическая форма только складывалась. Перед смертью он сжег все книги до единой. Его примеру последовали несколько авторов, стремившихся остаться высшим авторитетом в какой‐либо сфере и не допустить, чтобы соперники воспользовались их материалами. К такой “мере предосторожности” прибегали веками: известен ряд примеров, когда престарелые ученые сжигали свои книги, оправдывая это опасениями, что их ошибки введут других в заблуждение.

“Так большие события всегда остаются загадочными, – писал Тацит, – ибо одни, что бы им ни довелось слышать, принимают это за достоверное, тогда как другие считают истину вымыслом, а потомство еще больше преувеличивает и то и другое” (“Анналы”, III, 19, 3). Современные университетские историки, впрочем, не одобряют выражение “темные века”. Но именно так меня изначально учили называть продолжительный период западноевропейской истории – почти тысячелетие будто бы застоя и упадка, который начался 4 сентября 476 года, когда варвар Одоакр низложил императора Ромула Августула и Западная Римская империя перестала существовать, до Каролингского возрождения в начале IX века. А некоторые специалисты продлевают “темный” период аж до первых проблесков итальянского Возрождения в середине XIV столетия.

Выражение “темные века” (saeculum obscurum) придумал в 1330‐х годах итальянский поэт и дипломат Франческо Петрарка (1304–1374) для критики литературы, пришедшей на смену античной классике. Затем термин распространили и на раннее Средневековье – скажем, до 1000 года. Позднее историки стали обозначать так период после римлян и до высокого Средневековья (примерно с XI по XIII век), омраченный сокращением населения, застоем в архитектуре, скудными историческими записями и отсутствием заметных культурных достижений. Чума, начавшаяся в 1347 году, выкосила около 200 миллионов, почти 60 % населения планеты. К XVII веку выражение “темные века” широко употреблялось на разных языках по всей Западной Европе. Фазы порождают фразы. Мне термин “темные века” представляется удобным.

В этот долгий период пострадала и сама историография. Джованни Боккаччо (1313–1375), великий друг Петрарки и один из немногих, кто в позднем Средневековье пытался спасать древние рукописи, нередко находил их в никогда не запирающихся монастырских хранилищах, с множеством вырванных страниц, покрытые грязью, искалеченные, выцветшие, полные ошибок переписчиков, порой готовые рассыпаться в прах. В 1363 году Боккаччо приехал в великое аббатство Монтекассино, на скалистом холме между Римом и Неаполем, дом св. Бенедикта (480–543), основателя западного монашества. Увидев, сколько книг погибло, он разрыдался[227].

Никколо Макиавелли (1469–1527) похоронен в величавой францисканской базилике Санта-Кроче, на юго-востоке Флоренции, своего родного города. Эпитафия гласит: “Нет достойной похвалы для такого имени” (Tanto nomini nullum par elogium). Неподалеку, на фасаде галереи Уффици, мы видим статую человека, одной рукой задумчиво касающегося подбородка, а другой держащего толстую книгу, – и это явно не “Государь”, занимающий едва восемьдесят страниц, а какое‐то другое, куда более объемное произведение.

Мне нравится думать, что книга в руке мраморного Макиавелли – его подлинно историческая работа, заказанная папой Львом X в 1520 году. Ее полное заглавие, впоследствии придуманное редакторами, таково: “История Флоренции и итальянских дел с древнейших времен до смерти Лоренцо Великолепного”. Это первое аналитическое исследование современного типа, знаменующее переход от теоцентричной вселенной к антропоцентричной, где небесные награды за хорошее поведение уже не рассматривались как надежно гарантированные[272]. Отрицая христианскую установку, что государства, как и их граждане, связаны единым этическим кодексом, Макиавелли стал предвестником революции в историографических методах – его способ изложения проложил ей путь[273].

Еще с начала XV века итальянские правители нанимали авторов, чтобы письменно запечатлеть свою историю, и в 1516 году венецианские власти заказали историю города очередному писателю. Не исключено, что давнее соперничество двух республик способствовало рождению флорентийского проекта. Восьмитомное собрание сочинений увидело свет в 1532 году, после смерти автора. В него вошли не только “Государь”, но и сочинения “О военном искусстве” (единственная книга Макиавелли, опубликованная при его жизни), “Рассуждения о первой декаде Тита Ливия”, комедии “Мандрагора” и “Клиция” и малые произведения, в том числе “Жизнь Каструччо Кастракани из Лукки” и поэмы-хроники Decennale primo и Decennale secondo. К 1559 году книга “О военном искусстве” выдержала уже тринадцать изданий, “Рассуждения” – двадцать шесть, “Государь” – семнадцать, “История Флоренции” – пятнадцать. Таким образом, через двадцать лет после смерти Макиавелли стал одним из самых продаваемых авторов. Впрочем, в том же 1559 году его имя одним из первых попало в ватиканский Индекс запрещенных книг (всего этой немилости удостоилось около 600 работ). Запрет получился на диво неэффективным, поскольку Индекс имел силу лишь в Италии и Испании, и вопреки ему за столетие после кончины Макиавелли появилось более половины из ста пятидесяти восьми изданий. И все же Ватикан упрямо обновлял Индекс до 1966 года.

Профессиональным литератором Макиавелли стал почти случайно – письмо своему великому другу Франческо Гвиччардини он в шутку подписал так: “Сочинитель истории, комедий и трагедий”[274]. Макиавелли не всегда оценивал свое творчество объективно. Некоторые комментаторы видели в “Истории Флоренции” расширенное толкование правил, изложенных в “Государе”, и на этом основании записывали Макиавелли в “случайные”, по сути, историки, однако другие считают “Историю Флоренции” вехой на пути развития историографии, менее утопичной и более предметной, чем другие его сочинения. (Карл Маркс называл ее шедевром.) Так или иначе, не подлежит сомнению, что истинной историей для Макиавелли была история людей – не жизнеописания святых религиозных деятелей, а политические и военные события. Он вырвал рассказы о прошлом из традиционных нравоучительных рамок и, таким образом, не только показал, что история – это кладовая примеров и аналогий, способных помочь разумным людям строить будущее, но еще и существенно расширил ее масштабы и амбиции.

Немаловажно, что Макиавелли жил в очень неспокойные времена. Италия была просто географическим понятием, не единой страной, но ареной борьбы враждующих территориальных образований, городов, княжеств, таких как – в первую очередь – Миланское герцогство и республика Флоренции (которая республикой была лишь номинально и, по словам последнего биографа Макиавелли, “постепенно превращалась в олигархию”[275]), Венеции, Сиены, Лукки и Генуи. И папа в Риме был не менее могущественным светским властителем, чем глава любого другого города или государства[276]. На протяжении почти всей взрослой жизни Макиавелли короли Франции и Испании норовили использовать итальянские земли как поле битвы. В дипломатической сфере царил такой раздрай, что союзы заключались и распадались прежде, чем успевали высохнуть чернила на договоре.

Власть, как правило, сосредоточивалась в руках нескольких или даже одного клана: в Милане это были Висконти и Сфорца, в Ферраре – Эсте, в Мантуе – Гонзага, в Перудже и Урбино (папских городах) – Бальони и Монтефельтро, во Флоренции – чаще всего Медичи. В любом городе ошибка в выборе союзников означала заточение, пытки и жестокую смерть. Важны были знакомства и связи. Семья Макиавелли не была особенно богата: его отец, оторванный от жизни интеллектуал, которому не раз приходилось продавать одежду, чтобы свести концы с концами, владел ветхим домиком во Флоренции и небольшим земельным участком в тосканской деревне, в 16 километрах к югу от города, в винодельческом регионе Кьянти. Автор “Государя” начинал со скромного старта.

Младший Макиавелли еще в юности интересовался политикой, но занялся ею не скоро. В сентябре 1494 года французский король Карл VIII вторгся в Италию и грозил пойти на Флоренцию. Монах-доминиканец Джироламо Савонарола (1452–1498), вдохновенный харизматик, который возмущал население апокалипсическими проповедями и требовал очищения церкви (“О Италия! О государи! О пастыри церкви! Гнев Божий на вас!”), самовольно взял на себя роль миротворца, и флорентийцы изгнали правителя Медичи. На следующий год, когда город, традиционный союзник Франции, отказался встать на сторону папы Александра VI против французов, Савонарола, проповедовавший вопреки запрету, бросил понтифику вызов и был отлучен от церкви. Противостояние проповедника и папы продолжалось еще почти три года. В 1498 году флорентийский посол при Святом престоле поручил двадцативосьмилетнему Макиавелли, не имевшему определенного занятия, шпионить за строптивым проповедником. Савонаролу в том же году бросили за решетку, заставили признать, что свои видения он выдумал (“Его семь раз подвергли пытке”, – писал Вольтер – источник обычно ненадежный, но в этом случае, похоже, хорошо информированный[277]), повесили на главной площади Флоренции, а тело сожгли на костре.

Донесение Макиавелли обо всем этом произвело на нанимателей благоприятное впечатление, и ему, неизвестному молодому человеку без опыта государственного управления, предложили занять во флорентийской администрации пост помощника секретаря второй канцелярии. Судя по всему, Макиавелли добивался этой должности и своими действиями зарекомендовал себя, но все равно здесь не обошлось без доли везения. В его задачи входило ведение официальной переписки, но во внутренние и внешние дела республики он тоже активно погрузился и вскоре получил дополнительную должность – секретаря почтенного Совета Десяти, ведавшего дипломатическими связями.

После гибели Савонаролы разгорелась грызня за власть, и Макиавелли получил первый урок политики: это арена непрекращающейся борьбы, где на успех влияют и сословная принадлежность, и покровительство нужных людей, и личное соперничество. Отголоски французского вторжения и теперь, четыре года спустя, влияли на устройство всех крупнейших городов, и обязанности Макиавелли нередко касались военных вопросов. В марте 1499 года его отправили на переговоры с наемниками, пригрозившими уйти, если им не увеличат жалованье, и он сумел убедить их командира придерживаться первоначальных договоренностей. Этот опыт настроил его против наемного войска, и остаток жизни он ратовал за формирование ополчения из граждан.

Другое поручение привело Макиавелли в Форли (около 80 километров к северо-востоку от Флоренции), папский город, управляемый Катериной Сфорца (1463–1509), женщиной большой отваги и редкой красоты. Ее отец, правивший в Милане, пал жертвой убийц. Ее жестокого мужа, с которым она сочеталась браком в четырнадцать лет, убили его многострадальные подданные во время восстания. Когда предводители мятежников захватили двух малолетних детей Катерины и пригрозили их убить, если она не сдастся, она взошла на стену замка, задрала юбки и крикнула: “Давайте, если хотите! Хоть у меня на глазах их вешайте… У меня тут есть из чего сделать новых!” Восстание провалилось. Когда второго мужа Катерины постигла та же судьба, что и первого, она после пыток публично казнила сорок вероятных заговорщиков, их жен, любовниц и детей, даже младенцев. Катерина добивалась своего любой ценой.

Прибыв ко двору Катерины в Форли, Макиавелли обнаружил, как потом указал в донесении, что там “толпятся флорентийцы”, и рассчитывал на их поддержку. Агенты миланского герцога, дяди Катерины, тоже там были, но в результате многодневных переговоров Макиавелли составил соглашение, которое, по его мнению, она должна была подписать. На следующий день его вызвали к графине, и она объявила, что передумала, поскольку, хотя слова флорентийцев “всегда удовлетворяли ее, поступками их она обыкновенно бывала крайне недовольна”, так что договариваться она станет с миланцами. Макиавелли воспринимали как лицо незначительное (в письмах домой он называет себя “господин Ничто”), чиновника среднего уровня – Катерина же полагала, что вести с ней переговоры должен как минимум полноценный посол. Макиавелли вернулся к коллегам посрамленным, но урок выучил[278].

За годы, проведенные Макиавелли на государственной службе, его возлюбленная Флоренция металась между противоборствующими силами, не в силах определиться, кто даст ей защиту и какое-никакое процветание, а кто способен ее уничтожить. Но все это время Макиавелли учился. Папы в ту эпоху были не только властолюбивыми, но и сластолюбивыми, они в изобилии производили потомство, которое потом сажали на высокие посты. У папы Александра VI (он же уроженец Испании Родриго Борджиа) была овеянная дурной славой дочь Лукреция (1480–1519), трижды выходившая замуж и часто заводившая любовников, а также три сына от главной любовницы Ванноцци деи Каттанеи, в том числе старший Чезаре и отцовский любимец Хуан (Джованни), герцог Гандийский, плюс несколько детей от других женщин. Однажды вечером Чезаре и Джованни отправились на ужин к матери. На обратном пути братья распрощались в еврейском квартале Рима. Чезаре вернулся домой, Джованни – нет. На следующий день его труп с девятью колотыми ранами нашли на берегу Тибра. Не исключено, что убили его по приказу Чезаре. Папа Александр поначалу был убит горем, но несколько недель спустя попросту сменил приоритеты, постановив, что отныне Чезаре будет любимым сыном.

Чезаре стал епископом в пятнадцать лет, три года спустя – кардиналом, но затем предпочел сану военную карьеру. В 1496 году, накануне своего двадцать второго дня рождения, он уже командовал войсками, подчиненными папе римскому. Французский король Людовик XII, видя выгоды союза с папой, пригласил Чезаре к себе, пожаловал ему герцогство Валентинуа и пообещал высокое положение в армии. Чезаре был страшно доволен и вскоре уже вел за собой французские войска. Первым пал Милан, затем Форли, Пезаро и Римини. За несколько месяцев Чезаре завоевал славу не только искусного полководца, но и человека хитрого и безжалостного, необыкновенного силача (говорили, что он мог голыми руками согнуть подкову) и первого красавца Италии. Он имел вид человека, который “считает, будто унаследовал власть над миром”[279], но он умел подражать и волку, и лисице (если вспомнить макиавеллиевский афоризм “И раз государю необходимо владеть искусством подражания зверям, он должен избрать из них льва и лисицу, потому что лев не защищен от капканов, а лиса – от волков”[280]), мог убедительно говорить одно, а намерения иметь прямо противоположные. Помимо прочих своих занятий, он заправлял смахивающими на мафию бандитскими шайками, склонными оставлять в общественных местах разрубленные тела.

Восемнадцатого июля 1500 года Макиавелли отправился во Францию в составе посольства из двух человек, дабы втолковать Людовику, насколько Чезаре опасен и непредсказуем. Следуя от замка к замку за двором, он впервые получил возможность вблизи рассмотреть устройство одной из великих держав своего времени. Биограф Макиавелли Майлз Ангер хорошо объясняет, что это значило для будущего писателя:

Поездка заняла почти полгода. Весной следующего года войско Чезаре выступило на Флоренцию, и пугающие донесения, в том числе о бесчинствах его солдат, почти ежедневно ложились на стол секретаря второй канцелярии. Городу, не имевшему сил противостоять врагу, пришлось тянуть время, а еще объявить изрядное вознаграждение в 36 тысяч дукатов за отряд в триста вооруженных наемников. Когда пало Урбинское герцогство, Чезаре предложил флорентийцам отправить к нему послов, и Макиавелли назначили помощником главного парламентера.

Обаянию Савонаролы он в свое время не поддался, но вот Чезаре (или герцог Валентино, как его теперь называли) произвел на Макиавелли впечатление. Хорошим человеком никто Чезаре не считал, но на фоне относительно слабой Флоренции он выглядел способным как перехватить инициативу в бою, так и внушить противникам трепет на переговорах, используя свое умение зрелищно все обставить. Очарованный Макиавелли докладывал из Урбино:

Возможно, это естественное почтение кабинетного чиновника к человеку деятельному. И не только деятельному: примерно в течение года Макиавелли сотрудничал с Леонардо да Винчи, которого по распоряжению Чезаре привлек к работе как архитектора и инженера[283]. Но Чезаре столь ненасытно жаждал новых завоеваний, что приближенные, опасаясь за свою безопасность, начали плести против него заговоры. Центр тяжести смещался снова и снова. Затем, 5 августа 1503 года, папу Александра и его сына Чезаре, вернувшихся после совместного ужина, охватила лихорадка – вероятно, малярия. Врачи ради исцеления погрузили Чезаре в чан с ледяной водой, но он каким‐то образом выжил. Его семидесятидвухлетний отец протянул почти две недели, но после скончался, и со смертью Александра удача отвернулась от Чезаре. Теперь, когда Святой престол более не наделял его легитимностью, все достигнутое грозило рухнуть. Территории норовили отделиться; находить союзников становилось все труднее. Новый папа Пий III поддержал Чезаре, но умер всего через 26 дней после интронизации.

Макиавелли отправили в Рим – чтобы наблюдать за очередным конклавом и докладывать Чезаре, каковы его перспективы. Джулиано делла Ровере, заклятый враг великого воина, был единогласно избран папой и принял имя Юлия II. Он обманом добился поддержки со стороны Чезаре, предложив ему деньги и помощь в случае избрания. (Став понтификом, делла Ровере нарушил обещания.) Осознав свою ошибку, Чезаре пытался найти новых союзников, но папа постарался, чтобы он терпел неудачу на каждом шагу. Макиавелли же, видя, как человек, которого он раньше считал идеальным вождем, превращается в жалкую, истеричную оболочку себя прежнего, поспешил откланяться. В официальном донесении он заключал: “мало-помалу этот герцог постепенно сходит в могилу”[284][285].

В афише сезона 2000/01 года Королевская шекспировская труппа анонсировала постановку исторических пьес своего тезки Шекспира в рамках цикла “Эта Англия” на том основании, что восемь его драм образуют “сложный взгляд на английскую историю одного человека”. Уильяма Шекспира редко называют историком, хотя ни один другой литератор не сумел дать более стойкое впечатление о большинстве из четырнадцати королей династии Плантагенетов. Литературный критик Питер Саччо сказал: “Именно он укоренил в общей памяти представление о прекрасной слабости Ричарда II, бурном героизме Генриха V, изумительной гнусности Ричарда III”[307]. То же самое верно и в отношении “римских” пьес: “Антоний и Клеопатра”, “Юлий Цезарь”, “Кориолан”. Генрих Гейне говорил о Шекспире: “Великий британец не только поэт, но и историк… В этом отношении он подобен древнейшим историкам, которые также не знали разницы между поэзией и историей… и в пении давали звучать одному только голосу правды”[308].

И если это звучит чересчур выспренно, стоит напомнить: Аристотель приписывал историкам простую фиксацию фактов, а поэтам – поиск правдободобия, объясняя, что первые имеют дело с относительной правдой, основанной на чужих словах и привязанной к отдельным событиям, тогда как вторым доступна истина высшего порядка. Такое пересечение истории с литературой делало Шекспира идеальным для елизаветинского театра. Конечно, его короли выглядели живее, чем в ученых описаниях, характеры запоминались лучше, а злодеи сильнее завораживали. Литературный критик Джонатан Бейт так описывает те времена:

Известно, что с середины XVI века и до начала Гражданской войны в 1642 году написано не менее семидесяти исторических драм (возможно, гораздо больше, однако очень многие либо утрачены, либо не публиковались), большая часть которых была поставлена в последние пятнадцать лет царствования Елизаветы I. Саймон Шама не отказал себе в удовольствии назвать ее “бесспорной королевой драмы”. Шама приводит поразительный факт: в XVI веке лишь англичане располагали коммерческим театром, специально для этой цели построенными помещениями. “В Италии бродячие артисты комедии масок выступали на улице, а в Испании и Нидерландах пьесы разыгрывали на украшенных телегах и фургонах”[310]. К 1595 году страна говорила на английском языке, исторические тексты, хроники и альманахи (недорогие короткие брошюры) читали повсеместно[311]. Образованные буржуа считали, что история лучше всего – после Библии и античных авторов – учит праведной жизни[312].

Горожане узнавали о прошлом из пьес не только Шекспира, но и Марло, Хейвуда, Джонсона, Мэссинджера, Флетчера и Форда. В современную Шекспиру эпоху к “истории” (history) могли относиться и пьесы, и поэмы, и мемуары, и биографии, и рассказы о текущих событиях, и анналы, и хроники, и обзоры, и записи антикваров. Хор в “Генрихе V” просит зрителей “допустить меня, хор, до этой истории” – то есть, надо полагать, литературное произведение об исторических событиях могло считаться “историей”[313]. Издание ин-кварто “Короля Лира” обещало познакомить читателя с “правдивыми хрониками”, и даже комедия, разыгранная перед Слаем в “Укрощении строптивой”, именуется “чем‐то вроде хроники” – даже вымысел вправе называться так.

Впервые имя Шекспира появилось в печати в 1598 году в контрафактном издании “Генриха IV”. К 1623 году актеры Джон Хеминг и Генри Кондел, большие друзья Шекспира, подготовили первую публикацию тридцати восьми сохранившихся пьес, несомненно написанных Уильямом Шекспиром (Shakespeare; а не Shakespear, Shakespere, Shazpere, Shaxberd или Schaftspere)[314]. В этом издании, прозванном Первым фолио (Второе, Третье и Четвертое появились соответственно в 1632, 1663 и 1685 годах), пьесы разделены на “комедии” (их четырнадцать), “исторические хроники” – об английских королях (их десять: “Король Иоанн”, “Ричард II”, части 1 и 2 “Генриха IV”, “Генрих V”, части 1, 2 и 3 “Генриха VI”, “Ричард III” и “Генрих VIII”) и “трагедии” – на итальянские сюжеты. Трагедий одиннадцать: “Кориолан”, “Юлий Цезарь”, “Антоний и Клеопатра”, “Цимбелин”, “Тит Андроник”, “Ромео и Джульетта”, “Тимон Афинский”, “Макбет” (действие происходит в Шотландии), “Гамлет”, “Король Лир”, “Отелло”. Жанровое различение могло и не предполагаться, а выделение “английских” хроник в отдельную категорию, возможно, обусловлено национальным чувством.

Наконец, “Троил и Крессида” занимает нейтральную полосу между хрониками и трагедиями. Сначала редакторы Первого фолио собирались отнести ее к трагедиям. Из-за конфликта с печатником, однако, пьеса помещена после остальных трагедий, прямо перед хрониками. Есть и иные странности. “Генрих VI” (пьеса написана Шекспиром в соавторстве, кроме прочих, с Кристофером Марло) надежно включена в канон, зато “Перикл” отсутствует (Шекспир сочинил только вторую половину пьесы), как и “Два знатных родича”, “Генрих VIII” (написанный вместе с Джоном Флетчером) и драма “Эдуард III”, анонимно опубликованная в 1596 году и теперь, как считается, принадлежащая Шекспиру. Отметим, что хроники расставлены не по порядку их сочинения, а в соответствии с последовательностью правления монархов, как если бы они охватывались неким общим авторским замыслом. Но если такое намерение и существовало, возникло оно лишь впоследствии. Редакторы Первого фолио придумали, случайно или с намерением, новый жанр – историческую пьесу. Любопытно, что сочинение исторических пьес прекратилось почти немедленно после смерти бездетной Елизаветы, когда престол занял Иаков I, отец троих детей, и вопрос о престолонаследии отпал.

Это странное по современным представлениям деление. Английское слово tragedy как театральный термин вошло в употребление только в 1559 году, после перевода на английский язык десяти пьес Сенеки. В издании ин-кварто “Ричарда II” (1597) и “Ричарда III” (1597) на титульных листах значится “трагедия”. В Первом фолио “Король Иоанн” обозначен как трагедия, а в издании ин-кварто “Король Лир” и “Венецианский купец” позднее отнесены к хроникам. Позже сложились новые категории, такие как “романтические драмы”, “поздние романтические драмы”, “проблемные пьесы” и “римские пьесы” (“Антоний и Клеопатра”, “Юлий Цезарь”, “Кориолан” и “Тит Андроник”). Последние четыре произведения (“Антоний и Клеопатра”, “Юлий Цезарь” и “Кориолан” написаны с небольшими перерывами) в некоторой степени историчны, поскольку в них фигурируют исторические персонажи. То же верно в отношении двух пьес из греческой жизни – “Тимон Афинский” и “Перикл”. И “римские”, и “греческие” пьесы основаны на “Сравнительных жизнеописаниях” Плутарха, который излагал историю через биографии, что служило большим подспорьем для Шекспира. “Цимбелин” было бы логично тоже отнести к римским пьесам: действие происходит в Британии во времена Октавиана Августа, на сцене появляются римляне (и в финале торжествуют). Положение “Троила и Крессиды” неопределенно. История это или миф? Шекспир в этом случае не придумал сюжет сам, а воспользовался чужим материалом – в первую очередь поэмой “Троил и Крессида” Чосера, а также Гомером в переводе Джорджа Чэпмена.

“В «Макбете» столько же истории, сколько ее в «Ричарде III»”, – считал Сэмюэль Кольридж[315]. Пьеса из шотландской жизни опиралась на опубликованные в 1587 году “Хроники” Рафаэля Холиншеда, повествующие об Англии, Шотландии и Ирландии (впрочем, вот все, что Шекспир нашел там о леди Макбет: “в особенности жена его донимала подстрекательством к покушению, ибо, исполненная честолюбия, горела неистребимым желанием зваться королевой”). Историю короля Лира рассказывает Гальфрид Монмутский в “Истории бриттов” и пересказывает Холиншед (у него Корделия и Лир остаются в живых). Гамлет, вероятно, единственный персонаж, заимствованный из датской легенды XII века, а вот Розенкранцем и Гильденстерном звались два действительно живших царедворца. “Отелло” вдохновлен новеллой Джованни Чинцио “Мавританский капитан” (Un Capitano Moro, 1565), в свою очередь, вероятно, основанная на происшествии в Венеции около 1508 года. В общем, более половины пьес Шекспира имеют историческую основу – как и его поэма “Похищение Лукреции” (1593–1594) об изгнании из Рима царей (в 496 году до н. э.) и установлении республики[316].

Конечно, образы своих исторических персонажей Шекспир трактовал по‐своему (в самом ли деле рехнувшийся Тит Андроник пытался убить муху ножом?), но недавние исследования показывают, что его интерпретации гораздо точнее, чем считалось. Пусть Генрих VII, еще в бытность свою графом Ричмондом скучнейший тип, представлен с некоторым сочувствием, а Клеопатра красивее своего прообраза. Стейси Шифф в биографии египетской царицы заявляет, что воспринимать ее изображение Шекспиром как реальное “все равно что принимать слова [актера] Джорджа К. Скотта за слова [генерала] Паттона”… Впрочем, ниже она добавляет: “В том, что мы не знаем настоящую Клеопатру VII, Шекспир повинен не больше, чем александрийская влажность, римская пропаганда и сияющие фиалковые глаза Элизабет Тейлор”[317]. Опять же Марк Антоний – не пьяница и грубиян из исторических свидетельств, но в целом образы в пьесах вполне соответствуют дошедшим до нас материалам. Порой, конечно, Шекспир своевольно исправляет и Холиншеда, и Плутарха, меняя возраст персонажей, их родословные, семейные обстоятельства и отношения – ему важно раздобыть в своих источниках нужные сюжеты. Генри Перси, в описываемое время давно миновавший средний возраст, выведен в “Ричарде II” и “Генрихе IV” молодым человеком, а королева Изабелла из “Ричарда II” изображена зрелой женщиной, хотя в действительности ей было тогда одиннадцать лет.

Прекрасный пример тут нам дает “Ричард III”. У Шекспира король физически неполноценен (“Уродлив, исковеркан и до срока // Я послан в мир живой; я недоделан”[318]), абсолютное воплощение злобной тирании, он уподобляется псу, вепрю, жабе, пауку, чудовищному василиску и, наконец, безобразному обрубку. Несмотря на множество действующих лиц, пьеса не имеет побочных сюжетных линий, она целиком о великом узурпаторе. На сцене – череда смертей: Ричард не только убивает Генриха VI, Эдуарда, Уильяма, лорда Гастингса и (чем особенно прославился) двух малолетних племянников, но и губит собственного брата, а в довершение всего отравляет жену, чтобы жениться на племяннице. Шекспир рисует Ричарда красками даже более мрачными, чем Холиншед и другие авторы (например, Полидор Вергилий в своей “Истории Англии” 1534 года скорее оправдывает короля), и прямо возлагает на него вину в гибели принцев.

Более трехсот пятидесяти лет эта версия событий занимала воображение публики (как и Война Алой и Белой розы, длившаяся с 1399 по 1487 год и представленная Шекспиром как время непрекращающихся кровавых усобиц, что неверно). Другие авторы подхватили шекспировское изображение убийцы-узурпатора, и в “Посмертных записках Пиквикского клуба” балагур-кокни Сэм Уэллер (прославивший Диккенса персонаж) подытоживает: “Сперва дело, потом удовольствие, как говорил король Ричард Третий, когда заколол другого короля в Тауэре, раньше чем придушить детей”[319]. И не важно, что в пьесе Ричард убивает Сомерсета (в действительности Ричарду тогда было три года), – всякая интерпретация, отклонявшаяся от образа злобного горбуна, сильно рисковала. (Во время Второй мировой войны, когда Европу терзал нацистский кошмар, английский актер и театральный менеджер Дональд Вулфит в спектаклях о Ричарде III подражал Гитлеру.)

В 1951 году Джозефина Тэй, шотландский автор детективов, напечатала “Дочь времени”. Герой книги инспектор Алан Грант заинтересовался портретом Ричарда, с виду человека мягкого и доброго. Почему все столько веков уверены в том, что он убил племянников? Грант, выражая мнение Тэй, выясняет, что в исторических документах нет никаких прямых доказательств коварства Ричарда. Елизавета Вудвиль, мать принцев, до его смерти оставалась с ним в добрых отношениях. Более того, из убийства детей Ричард не мог извлечь никакой политической выгоды. Он был законным монархом. Принцы представляли опасность скорее для его преемника Генриха VII. Нет никаких данных, что принцев не было в Тауэре, когда власть перешла к Генриху. (Летом 2016 года, получив новые данные по зубам, ученые установили, что у Ричарда и принцев разные геномы, и, значит, причин убивать у него было еще меньше.) Грант приходит к выводу, что виновность Ричарда – выдумка Шекспира, как и изображение короля горбуном, нередко с отсохшей рукой. Это все сконструированные мифы, заключает он (справедливости ради отметим, что Хорас Уолпол высказывал нечто подобное еще в 1768 году – у Ричарда было много защитников). Впрочем, Тюдоры позаботились, чтобы удобная им версия о кровожадном Платагенете преобладала.

Историк Элисон Уир выявила ряд недостатков в этой аргументации, указав, что Тэй не была знакома с некоторыми источниками, тогда еще не опубликованными[320]. (Так, теперь факт убийства Гастингса установлен достоверно.) Так или иначе, описание Ричарда не во всем верно. Когда в 2011 году был обнаружен скелет короля в дубовом гробу с вырезанной на нем розой Йорков (в Лейстере – сейчас там муниципальная парковка, – в 32 километрах от места сражения, в котором он погиб), стало совершенно ясно, что Ричард и в самом деле был деформирован – но из‐за того, что в отрочестве страдал тяжелым сколиозом. Шекспир исказил факты, чтобы показать своего злодея в гротескном свете[321], представив физические недостатки Ричарда отражением его извращенности. Но все же героическая гибель Ричарда и схематичный портрет Генриха, графа Ричмонда, позволяют зрителям унести с собой со спектакля некоторую симпатию к горбуну[322]. “Что‐то в нас, – признается Стивен Гринблат, – наслаждается каждой минутой его ужасного пути к власти”[323]. К моменту смерти Шекспира “Ричард III” продавался лучше, чем все остальные его пьесы.

И все же: почему Шекспир изложил историю Ричарда именно так? С одной стороны, очевидно, что ему было важно сплести увлекательный рассказ – недаром он даже не упоминает такие важные события, как восстание Уота Тайлера (1381) в “Ричарде II” или подписание Великой хартии вольностей в “Короле Иоанне”. Развивая аргументацию Джонатана Бейта, можно сказать, что в мире без газет, радио, телевидения, кино и интернета театр, предлагавший волшебную смесь хроники и вымысла, занимал особое место. По словам Джеймса Шапиро, театр был “единственным местом, где богатые и бедные могли собраться вместе и увидеть на сцене, через старинные или выдуманные сюжеты, отражение собственных желаний и тревог”[324]. Даже если перед спектаклем зрители ничего не знали об истории, то выходили уже с яркой картиной прошлого, пусть ее и нарисовал драматург.

Карьера Шекспира началась в годы растущего напряжения, когда власть Елизаветы клонилась к закату, страну терзали безработица, недород и даже голодные бунты. К 1597 году среднее жалованье фактически стало втрое ниже, чем треть века назад. Удивительно, что трудящийся мог ходить в театр, тем более что спектакли чаще всего шли днем. Представления начинались, как правило, в два пополудни и шли два-три часа. Тем не менее в этот период театры оставались невероятно популярными у рабочего люда. Надо сказать, зрители Шекспира были людьми опытными: они посещали церковь, где слушали очень долгие проповеди – которые собирали еще большую аудиторию, чем спектакли.

Одна из причин популярности театра: Шекспир и его коллеги-драматурги оседлали волну патриотизма, поднятую морской победой в 1588 году. Испанский король Филипп II пять раз отправлял флот на завоевание Англии, но в конце мая 1588 года его “Непобедимая армада” всего за день потеряла 8 тысяч человек, за три недели – 17 тысяч человек; англичане же не утратили ни единого корабля. Все это распалило национальную гордость, и Шекспир в полной мере воспользовался ситуацией: не удивительно, что несколько лет спустя он, апеллируя к тем же чувствам, написал “Короля Иоанна”.

Хотя за время правления Елизаветы вышло несколько тысяч книг, мало кто из ее подданных умел читать (она сама, конечно, умела – увлекалась низкопробными итальянскими новеллами). Единственным способом достучаться до массового зрителя оставался спектакль нового типа. При радикальном протестанте Эдуарде VI (1537–1553) публичные выступления были запрещены, но почти все правление Елизаветы труппы, имеющие официальное разрешение, могли гастролировать по стране, выступая на постоялых дворах. Вскоре после гибели “Непобедимой армады” возникла идея: что, если не драматургию вести к обывателям, а обывателей привести к драматургии? Да и где удобнее это сделать, чем в Лондоне, в трущобах, на окраинах города, вместе с другими развлечениями – травлей быков и медведей, петушиными боями, публичными казнями? К тому же столица росла бешеными темпами: Лондон, в 1500 году имевший пятидесятитысячное население, к 1600‐му насчитывал 200 тысяч человек – больше жило только в Париже и Неаполе. Продолжительность жизни составляла двадцать пять – тридцать пять лет, большинство горожан было людьми молодыми, а в пригородах (где селились изобретательные гугеноты) кипело частное предпринимательство, от ткачества до мыловарения. Южный берег имел дурную репутацию (бордели и игорные заведения в кварталах к югу и востоку от Темзы вскоре прозвали “пригородами греха”), но было там и много чего еще.

До 1588 года и особенно после победы над “Непобедимой армадой” театры в Лондоне появлялись как грибы после дождя. В 1576 году в одном только Шордиче открылось три театра. Большинство трупп в неделю давало не менее пяти разных пьес, и хотя они старались ограничивать свой репертуар проверенными, уже популярными вещами, все же до двадцати новых пьес в год им требовалось. Драматургам приходилось потрудиться, чтобы удовлетворять спрос. К 1590‐м годам театр еженедельно посещало от 15 до 20 тысяч жителей Лондона. В 1567–1642 годах документы дают нам поразительную цифру в 50 миллионов платежеспособных зрителей – 2 тысячи ежедневно (многие, несомненно, были постоянными посетителями), то есть до 1 % лондонцев, и это при том, что ни одну из пьес Шекспира не поставили в Лондоне и при его жизни. Входная плата в театре варьировала от 4 пенсов (для благородных зрителей) до 1 пенса – для всех остальных[325]. И эти сборы достигались вопреки периодическому закрытию театров из‐за волн чумы. К тому же Иаков I, заняв престол, запретил воскресные представления.

Стандарты актерского мастерства очень разнились, и к концу XVI века большинство театралов сошлись во мнении, что внимания достойны всего две труппы – “Слуги лорда-адмирала” и “Слуги лорда-камергера”. Шекспир входил в последнюю, образованную в 1594 году на паях и с распределением среди актеров дохода. В мае 1603 года (менее чем через две недели после того, как шотландский король Иаков VI, будущий Иаков I, прибыл в Лондон, чтобы занять место Елизаветы I) труппа стала называться “Слугами короля”. За это право драматург и другие пайщики уплатили 6 шиллингов 8 пенсов – тысячу фунтов в нынешних ценах. Доля в предприятии приносила Шекспиру, вероятно, от 150 до 200 фунтов стерлингов в год (от 40 до 100 тысяч долларов в нынешних ценах). Театры, большие и малые, полнились новыми работами, зачастую грубыми, вычурными и агрессивными, демонстрируя “все, что есть звериного и скверного”[326]. По словам Бернарда Шоу, сцены “кишели вредоносными пьесами”. Гэрри Уиллс рассказывает, что, в отличие от нынешних порядков, когда одна пьеса рассчитана на долгие многократные показы,

Актеры и в самом деле должны были обладать исключительной памятью. И Шекспир не только был одним из этих актеров (в отличие от Кристофера Марло – своего величайшего современника, который совмещал драматургию с ремеслом правительственного шпиона и не упоминался на афишах). Он сочинял поэмы и сонеты, руководил труппой, писал пьесы и, видимо, часто исполнял обязанности постановщика (в ту эпоху понятия “режиссер” еще не существовало). Театры покупали пьесы по 5–11 фунтов стерлингов. Если текст впоследствии выходил в печати, драматургу светило еще всего два фунта[328]. Автор не мог рассчитывать на сытую жизнь.

Труппу, как правило, составляли девять – двенадцать взрослых актеров и, вероятно, два мальчика. В Испании, Франции и Италии женщины могли выходить на сцену. В Англии в придворных пьесах-масках – тоже, но на лондонской сцене мальчики играли женские роли до 1660‐х годов и реставрации Стюартов. Это связывало Шекспиру руки. Актеров-мальчиков было нелегко найти или обучить за то недолгое время, пока их голос не начинал ломаться, и в его пьесах на женские роли приходится всего 13 % текста[329]. Ситуация менялась, когда находился талантливый актер-мальчик. Так, у Клеопатры 678 строк. Значительные роли у леди Макбет, Офелии, Джульетты, Дездемоны, Беатриче (“Много шума из ничего”) и Катарины (“Укрощение строптивой”). У Розалинды в “Как вам это понравится” – целых 686 строк, четверть объема пьесы. (Исполнитель роли Гамлета должен заучить 1476 строк.) И юных актеров приходилось беречь: леди Макбет, при всем своем значении для сюжета, в двух последних актах появляется всего единожды и произносит 20 строк, поскольку в акте III главному актеру-мальчику по имени Джон Райс пришлось играть еще и леди Макдуф (45 строк). Те же ограничения мы наблюдаем в “Короле Лире”, где один актер играл и Корделию, и Шута. Шекспир был не только мастером слова, но и хитроумным комбинатором[330]. В речи Боба Дилана после присуждения в 2016 году Нобелевской премии по литературе чувствуется цеховое взаимопонимание:

Саймон Шама в двух своих телесериалах о Шекспире указывает: после Реформации, “Великой перестройки” (каменные и кирпичные дома заменили большую часть деревянных, и облик многих английских городов сильно изменился), кругосветного путешествия Фрэнсиса Дрейка и победы над “Непобедимой армадой” англичанам важно было понять, кто они такие, что делает их неповторимыми в эпоху, когда наметилось столкновение клонящегося к упадку феодализма и нарождающегося капитализма. Театр “Глобус” служил учреждением массового образования и окормлял 3000 человек в день, шесть дней в неделю. (Гораздо меньший по размеру “Блэкфрайерс” едва вмещал шестьсот зрителей.) И Шекспир понимал, что лучший способ охватить настоящее – заняться прошлым.

Шама считает, что именно в исторических пьесах, особенно в гениальном “Генрихе IV”, Шекспир показывает “Англию без прикрас, целиком, элиту и отбросы… то, что нам и нужно… грязь и бесовщину”. Соответственно, “Генрих IV” на самом деле не столько рассказ о королях, сколько новаторский, откровенный портрет Англии, со всеми потрохами (не важно, что трактиры Истчипа отражают состояние скорее конца XVI века, чем начала XV), а Фальстаф – персонификация маленькой страны, чье самомнение вдруг непомерно разрослось. Театралы узрели Англию на сцене едва ли не ранее, чем она появилась в действительности. Старую культуру изгоняли, но “якобитская” Англия Шекспира родилась лишь тогда, когда был уничтожен прежний театр – католический. Божественность королей перестала быть темой, предназначенной лишь для глаз коронованных особ. По выражению Шамы, история заменила стране богословие. Изображая недавнее прошлое Англии в своей манере – противопоставляя одну интригу другой, центр города – королевскому двору, сводя разные слои общества, – Шекспир не только запечатлевал нацию, но и способствовал ее становлению, объявляя себя голосом новой Британии. Джеймс Шапиро отметил, что в каждой исторической хронике “всегда заходит речь об Англии – «царственном острове»[333], когда Шекспир останавливается и рассказывает, какова эта страна”.

В каком‐то смысле он действовал как тюдоровский пропагандист, поддерживая их видение Англии как единого общества. (“Генрих VIII” даже завершается бурным празднованием рождения Елизаветы. Только в этой пьесе – и еще в “Генрихе V” – Шекспир изобразил правителя Англии достойным восхищения.) В то же время страну раздирал религиозный конфликт. В 1570 году папа Пий V отлучил Елизавету от церкви, а в 1588 году Сикст V освободил английских католиков от необходимости подчиняться ее законам, и это сделало все католическое население страны подозреваемыми в измене. Пьесы были призваны продемонстрировать нелепость мятежа. Как же прервать бесконечную череду гражданских междоусобиц?

Когда в 1558 году Елизавета I заняла трон, протестанты считали ее законной наследницей, а католики – отлученной от церкви незаконнорожденной дочерью Генриха VIII, похитившей престол у королевы Марии Стюарт. В первой части “Генриха VI” ясно чувствуется йоркистское негодование: Генрих слаб, неуверен и чрезмерно набожен, ни сторонники Йорков, ни Маргарет не считают его достойным скипетра. Симпатии к Йоркам здесь настолько очевидны, что Генрих репликой в сторону признает слабость своих притязаний. “Впервые, – отмечает специалист по эпохе Тюдоров Генри Келли, – такое допущение было высказано в рамках исторического осмысления этого периода”[334]. Однако прославление Шекспиром Тюдоров менее важно, чем изображение впечатляющего краха средневекового порядка. Трилогия о Генрихе VI своим шумным успехом отчасти обязана патриотическому подъему (он способствовал популярности и более традиционных хроник), но ближе к концу правления Елизаветы из‐за неясности вопроса о престолонаследии драмы об усобицах в последние два года двадцатидвухлетнего царствования Ричарда II (1398–1399, до Войны Алой и Белой розы) приобрели особенную актуальность. Да, патриотизм, любовь к своей стране – тема всех исторических пьес Шекспира, но в основе четверти их лежит проблема престолонаследия.

Еще один шекспировед, Джон Ф. Дэнби, в работе “Доктрина природы у Шекспира” (1949) изучает больной вопрос “Когда справедливо восстать?” и указывает, что Шекспир в своей эволюции прошел три этапа[335]. Сначала, в пьесах о Войне Алой и Белой розы, от “Генриха VI” дo “Ричарда III”, он намекает, что восстание против законного, благочестивого короля преступно – на такое способно лишь чудовище вроде Ричарда, герцога Глостера. Далее, в “Короле Иоанне”, “Ричарде II” и до цикла о Генрихе V, Шекспир принимает официальную точку зрения Тюдоров, согласно которой восстание, даже против узурпатора, не оправдано ничем. Наконец, в “Юлии Цезаре” драматург оправдывает убийство тирана, но ради этого отходит от современности и прикрывается событиями из римской, датской, шотландской и древнеанглийской истории. (Есть тенденция считать Шекспира приверженцем Елизаветы, однако в роли драматурга он в той же мере держал сторону Стюартов. При Елизавете Шекспир главное внимание уделял английской истории, при Иакове I – британской. В пьесах елизаветинского периода прилагательное “английский” он употребил сто двадцать шесть раз, якобитского – всего семнадцать.)

Пьесы Шекспира полны мелких неточностей и анахронизмов[336]. Так, в “Кориолане” упоминается Катон, в действительности живший тремя столетиями позднее; Брут в “Юлии Цезаре” сообщает: “Чу! Бьют часы” – за века до изобретения часов с боем; король Лир в древней Британии упоминает Бедлам, заведение для умалишенных в елизаветинском Лондоне; настоящий Банко был не жертвой Макбета, а его сообщником. Но, как высказался в защиту Шекспира Сэмюэль Кольридж:

Этот тезис развивает Рон Розенбаум, автор “Шекспировских войн”: “Чем крупнее художник, тем интереснее то, что искажения истории говорят об этом художнике. Лишь глупец примет изображение истории в романе за случившееся в действительности. Масштаб художника влияет на мое суждение о том, насколько интересно отступление от фактов – аспекты его духа, картина мира”[338]. Как заметил мудрый шут Оселок в “Как вам это понравится”, “самая правдивая поэзия – самый большой вымысел”[339].

Одна из причин популярности исторических пьес заключалась в том, что они давали возможность, говоря о прошлом, сказать о настоящем – при условии, что автор не брал на себя слишком много. (Это верно и в отношении викторианской прозы, которую можно рассматривать как исторические романы о настоящем; правда, в этом случае авторам не грозила смертная казнь.) Мы почти не располагаем сведениями о том, какие исторические параллели обнаруживали елизаветинцы или каким могло быть влияние этих наблюдений, но и Елизавета I, и Иаков I считали нужным регулировать доступ к материалам по английской истории. Уолтер Рейли советовал начинающему историку, если тот не желает лишиться зубов, не следовать истине слишком дотошно, а Тайный совет постановил: без официального разрешения ни одна книга по истории Англии не пойдет в печать. (Даже из истории Холиншеда 1587 года были изъяты некоторые фрагменты, отдельно опубликованные в 1723 году.)

Шекспир хорошо понимал, в какую игру играет. Клавдий спрашивает, есть ли что‐нибудь предосудительное в пьесе “Убийство Гонзаго” (“Мышеловка”) – и получает насмешливый ответ Гамлета, что нет. Шекспир подмечал историческую иронию. В “Генрихе V” король обещает, что “горсточку счастливцев, братьев”, “кто сегодня кровь со мной прольет”, будут поминать в день св. Криспиана “отныне до скончания веков”[340]. Но во времена Шекспира, после протестантской реформы церковного календаря при Елизавете, Криспинов день уже не праздновали. Его пьесы не только могли служить обоснованием легитимности правящего монарха (от “Слуг короля” требовали больше постановок при дворе, чем от любой другой труппы), но и предоставляли возможность ее оспаривать. Так, в части I “Генриха IV” показано беспокойное правление короля после узурпации, когда он противостоит мятежной знати и своему же сыну. “Генрих V” рисковал вызвать монаршее неудовольствие, кроме прочего, первым публичным упоминанием того, что при Азенкуре англичане перебили захваченных французов. Генрих распорядился: “Пусть каждый пленников своих убьет”[341] (акт IV, сцена 6). Избиение пленных и в те времена считалось нарушением обычаев войны, а Шекспир, написавший такое при Тюдорах, пошел на смелый шаг: в том же 1599 году правительство постановило, что все пьесы должны получать прямое одобрение Тайного совета.

Два года спустя мятежники во главе с графом Эссексом заказали постановку “Ричарда II” (“драмы о низложении и убийстве короля Ричарда”), уплатив труппе 20 % (40 шиллингов) сверх обычной ставки в 10 фунтов. На следующий день начался мятеж, не увенчавшийся успехом. В начале пьесы Гант насмехается над Ричардом: “Помещик ты, внаем сдающий ферму, // А не король”[342] (“Ричард II”, акт II, сцена 1). Говорят, Елизавета I крикнула придворному: “Ричард II – это я. Знаете вы это?”[343] Текст пьесы напечатали в 1597 году ин-кварто и дважды переиздавали, но всякий раз без ста шестидесятистрочного фрагмента, в котором Ричард расстается с престолом. При Елизавете сцена отречения не публиковалась и была помещена в издании ин-кварто 1608 года и в фолио 1623 года в виде “нового прибавления”. При этом в феврале 1601 года, в день казни Эссекса с его “погнутым мечом”, труппа Шекспира выступила при дворе. Автор избежал наказания.

Заговор Эссекса, который ближайший сотрудник королевы лорд Сесил счел “опасным происшествием”, едва не привел драматурга к гибели. Но подозрительность и паранойя не исчезли и в XVII веке. Закон 1599 года предусматривал передачу сценариев церемониймейстеру двора на одобрение. Если после этого поставленную пьесу признавали подстрекательской или клеветнической, актеры вместе с автором несли наказание[344]. Их могли оштрафовать, отстранить, бросить в тюрьму, даже изувечить (обычно речь шла о клеймении или отрезании носа или уха). Театр могли закрыть. Но Шекспир умел балансировать на грани. Когда в начале 1590‐х годов власти не пропустили пьесу “Сэр Томас Мор” Генри Четла, переписать крамольную сцену поручили Шекспиру.

Не все его современники были столь же ловки. Летом 1597 года Бена Джонсона арестовали за сочинение (в соавторстве с Томасом Нэшем) “непристойной, подстрекательской и клеветнической” сатиры “Собачий остров” (пьеса настолько разозлила правительство, что было приказано снести все театры; распоряжение отменили лишь потому, что королевский двор нуждался в актерах). В 1605 году Джонсона снова схватили – и на два месяца посадили в тюрьму – за антишотландскую комедию “Кому на восток?”. Марло – возможно, из‐за разоблачения событий Варфоломеевской ночи (1572) в “Парижской резне” (1593) – даже зарезали: клинок двенадцатипенсового кинжала вошел прямо над его правым глазом. (Бен Джонсон – тот хотя бы дожил почти до семидесяти лет. В двадцать шесть лет он убил на дуэли противника, а сам, к счастью, уцелел.) Такого же рода персональному риску подвергался и Шекспир, но в его случае власти могли недооценивать влияние драмы на общественное мнение, или, возможно, прикрытием ему послужило воспевание Тюдоров. Кроме того, Шекспир редко предлагал всего одну точку зрения.

Паола Пульяти – юнга на многолюдном корабле шекспироведения – отлично высказалась на сей счет:

Понятия терпимости и либеральной демократии чужды елизаветинскому или стюартовскому времени, но Шекспир в одной пьесе за другой делает доброе правление в Англии или Британии главной темой, причем всякий раз предлагает собственную интерпретацию. Так, в “Ричарде III” двор безнадежно компрометирует себя отсутствием моральных принципов. С победой Генриха VII над Ричардом III и консолидацией общества после Войны Алой и Белой розы Англия оказалась в идеальном положении, чтобы делать большие успехи в искусстве и науке. Эти перемены во многом опирались на представления об управлении государством Людовика XI – французского короля, при чьем дворе воспитывался Генрих VII, – а также итальянского Ренессанса. В эту культуру Шекспир погрузился благодаря дружбе с Джоном (Джованни) Флорио, англичанином итальянского происхождения, который в 1603 году опубликовал свой перевод “Опытов” Монтеня и был наставником графа Саутгемптона, покровителя драматурга.

Это объясняет, вероятно, почему Шекспир предпочел писать о Древнем Риме (а не, например, Древней Греции, Англии времен короля Альфреда или Артура): Рим виделся англичанам того времени примером, и аудитория Шекспира это понимала. Закончив циклы пьес об английской истории, драматург надолго отложил Холиншеда. Шекспир дважды писал о древней Англии, и в первом случае создал одну из лучших своих пьес. В 1606 году ему исполнилось сорок два (по тем временам – старик), и ему требовался большой хит после периода относительного затишья, совпавшего с печальными для зрителей временами: из‐за вспышек чумы театры закрывались с мая 1603 года по апрель 1604 года, с мая по сентябрь 1604 года, с октября по декабрь 1605 года и оставались закрытыми не менее половины 1606 года. В 1606 году (когда впервые был поднят “Юнион Джек”, еще один символ национального единства) Шекспир в сюжете о старике короле, уступающем свою власть, снова обратился к вопросу о престолонаследии.

Шекспир, как правило, начинает свои пьесы посередине повествования, и “Король Лир” (действие происходит в 800 году до н. э.) начинается с вопроса о разделе государства. Первая реплика Кента: “Мне казалось, что король больше благоволит к герцогу Альбанскому, чем к Корнуольскому”[346]. Театралы якобитского времени знали, что Генрих, старший сын Иакова I, носил тогда титул герцога Альбанского, а младший сын Карл (впоследствии король Карл I) – герцога Корнуольского. Поскольку герцогами Альбанскими были и Иаков, и его отец, Шекспир намекал на Шотландию. Так кому же править Англией? Кроме того, Шекспир наверняка знал, что в “Царском даре” (Βασιλικὸν Δῶρον) Иаков I советовал своему наследнику Генриху не разделять королевство. Этот популярный сборник поучений, сочиненный королем по‐древнегречески, напечатали в Лондоне в 1603 году. Таким образом, “Король Лир” содержит урок на тему наставлений Иакова сыну. Но в “Лире” Шекспир не только ставит вопрос, кто и почему должен наследовать престол, – речь идет и о том, что происходит с самим государством. Лир совершает ряд ошибок, и его королевству вскоре начинают угрожать придворные, которые желают управлять, отбросив этику. Лишь в финале страну спасает образ нового порядка.

Даже “добрые” персонажи, такие как Гамлет и Лаэрт, видят, что в мире политики царят иные моральные законы, нежели в личных отношениях, и размышляют о последствиях[347]. Добрым следует быть начеку, поскольку дурные правители становятся все изворотливее. Здесь на сцену снова выходит наш флорентийский знакомец. Шекспир был хорошо знаком с Макиавелли (англицированная форма – зловещее Макьявол) по переведенному Флорио в 1603 году “Государю”. Пролог в пьесе Марло “Мальтийский еврей” (ок. 1589 года) читает призрак Макиавелли (“Мной восхищаются и ненавидят…”)[348]. Работы итальянского писателя и дипломата стали для Шекспира исключительно важными справочными пособиями (и, конечно, внесение “Государя” в ватиканский “Индекс” не стало для английских протестантов проблемой). В части III “Генриха VI” Шекспир прямо признает макиавеллиевские черты своей концепции монархии, вкладывая в уста будущего Ричарда III, молодого герцога Глостерского, слова:

В то время, когда Шекспир сочинял “Короля Лира”, оппортунисты наподобие Корнуолла, Гонерильи и Реганы – или даже злодея Эдмунда – уже стали привычным явлением. Тот или та, кто руководствуется лишь своими амбициями – “политик”, льстец и интриган, – опасный гражданин, однако ценный подданный. Филипп Фоконбридж (Бастард) в “Короле Иоанне”, Глостер в “Ричарде III”, мавр Арон в “Тите Андронике”, Яго (“Я – не я”) в “Отелло”, Антонио в “Буре”, даже молодой Хэл (будущий Генрих V, в “Генрихе IV”), который старается выглядеть безупречным, – все они “макиавелли”, им свойственны стремление к выгоде, корысти, расчету, но вместе с тем и способности к речевому убеждению и самопреобразованию. Терри Иглтон отмечал, что в XVII веке мы наблюдаем “возникновение доктрины собственнического индивидуализма”[350]. Если лидеры страны – любой страны – не поступают так, как должно, то верх возьмут “макиавелли”. А если на сцену выходит история, то нужно исследовать и ее саму, и ее ключевых игроков, и ее средства выражения. Макиавелли заметил, что политическую власть оберегает театральная иллюзия: народ удобнее держать в узде при помощи притворства, выгодного имиджа, разыгрывания роли. Королевская власть, некогда казавшаяся священной, даром богов, сводится к хорошей актерской игре.

Современным Шекспиру зрителям могли понравиться и бодрые батальные сцены, однако они проявляли все больший интерес к идее характера как движущей силы событий. Почти во всех исторических пьесах Шекспира важные реплики отданы персонажам из низов и среднего сословия. Так драматург указывает на возможность альтернативных голосов и противоречивых мнений о происходящем. Невежественные правоведы от судьи Шеллоу из “Виндзорских насмешниц”; помощники шерифа Фенга и Снера (“Генрих IV, часть 2”); злодей-писец из “Ричарда III”; бедствующий аптекарь, у которого Ромео покупает яд; мошенник Симпкокс из пьесы “Генрих VI, часть 2”; рыбак из “Перикла”; три солдата-англичанина из “Генриха V” – вот они, “маргиналы Шекспира”. В последнем случае у солдат есть имена (Джон Бетс, Александер Корт, Майкл Уильямс) и биографии, что следует из их беседы с незнакомцем – переодетым королем – о верности государю и справедливости:

Шекспир показывает, что прошлое можно увидеть с разных позиций, и придает крупным и незначительным историческим фигурам невиданную доселе в английской драматургии психологическую глубину. (Шама считает разговор короля с Майклом Уильямсом самым важным местом пьесы[352].) Кроме того, Шекспир, упрощая источники, обеспечивает контраст побочным сюжетным линиям и придает выпуклость всему, о чем он повествует. В арсенал историков вошли манипуляция источниками и выдумка, какие и не снились Гальфриду Монмутскому или Генриху Хантингдонскому. Ящик Пандоры открылся. Историография изменилась навсегда.

Француз Вольтер и англичанин Эдуард Гиббон своей оппозицией христианской церкви изменили историографию, но не так, как это сделал Шекспир, а освободив ее (по крайней мере, на время) от мифотворчества и обязанности смотреть сквозь призму церковных догм и сбросив с историков оковы. Хорхе Луис Борхес так заканчивает очерк об авторе “Истории упадка и разрушения Римской империи”:

В 1767 году Вольтер эпично сформулировал, что история есть не что иное, как картина преступлений и несчастий[356], но вместе с тем со свойственной ему противоречивостью утверждал, что у этой литературы больше всего читателей[357]. Гиббон с ним соглашался. “Это самый популярный род сочинений”[358], – вторил он. Вместе эти двое сформировали новый способ рассказывать о прошлом. Теперь прошлое, как и будущее, уже не рассматривалось как часть божественного плана, как дела, творимые человеком по воле Божьей. Его надлежало излагать так, как сочтет нужным конкретный автор.

Вольтер (1694–1778) и Гиббон (1737–1794) жили примерно в одно время, но первый был на сорок один год старше. Более чем за полвека писательской карьеры Вольтер сочинил пятьдесят пьес, десятки трактатов о науке, политике и философии, знаменитую повесть “Кандид, или Оптимизм”, а также семь исторических работ. Кроме того, он оставил великое множество стихов и писем – из которых до нас дошли около 20 тысяч, составивших тринадцать томов более чем по 1,2 тысячи страниц каждый (гораздо больше объема Библии)[359]. Рассказывают, что Вольтер имел фантастическую работоспособность и мог восемнадцать часов в день, нередко лежа в постели, диктовать секретарям. Вольтер поглощал кофе в пугающем количестве – если верить Фридриху II, по полсотни чашек между пробуждением и отходом ко сну, обычно в Café Procope в модном VI округе Парижа.

По словам Виктора Гюго, “назвать имя Вольтера – значит охарактеризовать весь XVIII век”[360]. Гёте считал Вольтера крупнейшим литератором своего времени. Но все зависит от точки зрения. Набожный христианин Моцарт считал Вольтера негодяем, и это тоже не удивительно. Несомненно, Вольтер был беззастенчиво эгоцентричным, отчаянным и беспокойным, непоследовательным, переменчивым, раздражительным, бескорыстным, тщеславным, способным на коварство и поразительное лицемерие, до мозга костей материалистом (список покупок для его поместий заставил бы устыдиться и Марту Стюарт), и с духовной жизнью у него все обстояло непросто. Литтон Стрэчи описывает его как “бойца, лишенного жалости, стыда, совести… Он казался похожим на большую жужжащую муху, внезапно влетевшую в открытое окно комнаты и неистово мечущуюся из угла в угол; а потом с той же внезапностью мог вылететь в другое окно, глядящее в совсем ином направлении, на просторные цветочные поля; так что это беспутное создание, наверное, знало, куда стремится”[361]. Подобные противоречия Вольтера ничуть не озадачивали. “Характер каждого человека – хаос”[362], – объяснял он.

Едва ли какой‐нибудь заметный писатель на протяжении столетий мог обойти вниманием знаменитого француза. Томас Карлейль в одном очерке проницательно отмечает: прежде всего Вольтер не разглядел общественную роль религии. Что касается истории, то он смотрит на нее “не глазами благоговейного очевидца или даже критика, но всего лишь через пару антикатолических очков”. Но, прибавляет Карлейль (чудесная фраза), Вольтер “всегда оставался наверху – не столько из‐за умения плавать, сколько из‐за легкости, не дававшей утонуть”.

Вольтер (он же Франсуа-Мари Аруэ) никогда не объяснял происхождение своего псевдонима. Самая популярная догадка гласит, что это анаграмма фамилии Arouet с прибавлением первых букв от Le Jeune (“Младший”). Другие считают это намеком на язвительное прозвище le petit voluntaire (“маленький активист”), которое юный Вольтер получил за свой вздорный нрав. Впрочем, у Франсуа-Мари было много кличек – в том числе прелестная Zozo, подразумевающая неуклюжего, бестолкового мальчишку. Как бы то ни было, Аруэ он зваться не желал. У Вольтера были натянутые отношения с отцом – нотариусом [затем чиновником казначейства]: тот, считая литературные упражнения “верным способом умереть с голоду”[363], пытался склонить сына к юридической карьере. В 1718 году, возможно в знак отречения от отцовских ценностей, Франсуа-Мари не только объявил, что его настоящий отец – давно забытый поэт и мушкетер Рошбрюн, но и отказался от своей фамилии, когда театр “Комеди франсэз” поставил его первую пьесу “Эдип”, переделку трагедии Софокла. Так родился Вольтер.

Будущий Вольтер, младший из пяти детей в семье, появился на свет хилым и маложизнеспособным. То, что он уцелел, стало его первым триумфом. В иезуитском коллеже, по уверению Вольтера, его семь лет мало чему обучали, кроме “латыни и глупостей”. Он, однако, овладел этим мертвым языком, а позднее бегло заговорил по‐итальянски, по‐испански и по‐английски. В 1713 году, после двух лет принудительного изучения правоведения, его отправили в Голландию секретарем французского посланника (брата крестного отца Вольтера). В Гааге Вольтер влюбился в прекрасную бесприданницу Олимпию Дюнуайе. Посол узнал об их связи, и Вольтера отослали домой. Отец лишил его наследства и даже пригрозил отправить в Вест-Индию. Это решение отменили лишь после того, как Вольтер пообещал посвятить себя юриспруденции. Но он все равно проводил дни за сочинением сатир на высшее общество, в которое теперь был вхож. К двадцати одному году Вольтер стал, по его собственным словам, “тощим, высоким и бесплотным, без ягодиц”[364]. Как гласит большинство свидетельств, большим охотником до женщин он не был, но вероятную нехватку тестостерона с лихвой восполнял гиперактивностью. Вольтер жаждал скандалов не меньше, чем славы, – и получил и то и другое.

Впервые Вольтер нарвался на неприятности в мае 1716 года: его ненадолго выслали из столицы за стихи, высмеивающие дочь регента [Филиппа Орлеанского], который управлял Францией до совершеннолетия Людовика XV. В мае следующего года он снова угодил в переплет – за непочтительные стихи, причем в кои‐то веки чужие, но его оправданиям никто не верил из‐за сложившейся репутации. Вольтера посадили на одиннадцать месяцев в Бастилию – средневековую крепость в Сент-Антуанском предместье, на востоке Парижа, служившую местом заключения для дворян, попавших в королевскую немилость.

Бастилия, вопреки своей мрачной репутации, не была кишащей паразитами клоакой: Вольтеру позволяли держать книги, мебель, постельное белье, ночной колпак, даже духи[365]. Он часто обедал с комендантом и играл в бильярд и кегли с тюремщиками (якобы единственный случай, когда он занимался каким‐либо спортом). Впоследствии он хвалился, что в своей камере с глухими стенами десяти футов толщиной получил полезное время для размышлений – именно здесь он обдумывал новое имя. И хотя ему не давали писчей бумаги (опасное оружие в его руках), он начал работать над эпической поэмой о смелом и распутном Генрихе IV (1553–1610), записывая строфы между книжных строк. “Генриада” стала первой значительной исторической работой Вольтера и первым его выпадом против религиозного фанатизма: он одобрил хитроумное обращение Генриха в католичество и хвалил усилия короля пресечь распри католиков и протестантов, Ватикан же назвал силой “несгибаемой для завоеванных, благосклонной к завоевателям, готовой корысти ради хоть проклинать, хоть отпускать грехи”[366]. Поэму запретили, но разошлось ее контрафактное издание.

В середине ноября 1718 года, через семь месяцев после освобождения Вольтера, на сцене был поставлен “Эдип”. Немедленное признание у критиков и аудитории упрочили славу Вольтера. Пьесы и стихи вундеркинда продолжали вызывать в равной мере враждебность и восторг, и он не мог удержаться от конфликтов с высокопоставленными недругами. Вскоре Вольтер снова очутился в Бастилии на одиннадцать месяцев – за подготовку дуэли с могущественным молодым дворянином [де Роганом,], по чьему приказанию его избили. Опасаясь, что суд продлит ему заточение, Вольтер предложил властям альтернативу в виде своего добровольного отъезда в Англию. Правительство согласилось. Вольтер прожил в Англии почти три года, попивая кофе с Поупом, Свифтом и Конгривом и посещая званые вечера таких знаменитостей, как леди Мэри Уортли Монтегю и герцогиня Мальборо. Через несколько десятков лет доктор Джонсон отметил: “Ни один писатель не имел при жизни такой славы, как Поуп и Вольтер”[367]. Вольтер записал: “Как я люблю английскую смелость!” Он же зачем‐то распространил легенду, будто закон всемирного тяготения пришел Ньютону на ум во время наблюдения за падающим яблоком.

Вольтер уже был обеспеченным человеком. Он не только умудрялся добывать деньги у отца, но и начал ссужать под большой процент французским герцогам и европейским коронованным особам, что принесло ему не только доход, но и международное влияние. Постановки Вольтера шли достаточно долго, чтобы принести ему хороший доход. Он даже добился от правительства ранней пенсии. У Вольтера деньги заводились столь же легко, как и рифмы и недруги. В 1729 году после случайного разговора за обедом с предприимчивым математиком Шарлем-Мари де ла Кондамином он занял у друзей-банкиров деньги для участия в государственной лотерее. Правительство по ошибке назначило денежные призы гораздо большие, нежели в целом стоили билеты. Синдикат Вольтера монополизировал рынок и добился огромных выигрышей. Когда министр финансов отказался платить, Вольтер обратился в суд и получил причитающееся. Афера принесла почти полмиллиона франков (1 миллион 485 тысяч долларов в нынешних ценах), обеспечившие его до конца жизни.

Всякий великий образ мышления, от философии до атомной теории, переживал свои революции. В XIX веке пришла очередь истории. Не менее трех столетий ожесточенно спорили, что такое история и как ею заниматься. Оксфордский словарь английского языка относит первое употребление слова history (“официальный отчет”) к 1482 году, а слово historian в письменных источниках появляется еще полвека спустя, то есть удивительно поздно. Макиавелли и его современник флорентиец Франческо Гвиччардини (1483–1540) стали родоначальниками светской историографии – не столько как науки, сколько как способа интерпретации. В конце XVI – начале XVII века полыхали националистические и религиозные страсти, отодвинувшие этот подход в тень. Предвзятость сохранялась и в XVIII веке. Но давали о себе знать и иные силы.

Может быть, возникновение исторического сознания даже важнее эволюции научных принципов[432]. Сведения о прошлом редко складывались в историю – в смысле систематического анализа информации. До конца XVIII века в мире было совсем мало статистических данных, но теперь все переменилось. Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) подготовил для переворота почву, став не только авторитетным ученым, но и знаменитым писателем. Питер Гей даже называл его “самым популярным историком, когда‐либо писавшим по‐английски” и “одним из культурных законодателей эпохи”[433]. Маколей превратил исторические книги в бестселлеры, а следом его современник Леопольд фон Ранке, крупнейший немецкий историк своего времени, добился того, чтобы изучение (а не только фиксирование) истории вошло в университетский курс.

Время пришло. Пусть доктор Джонсон и бранил сочинение одного крупнейшего историка (“Это не история, а выдумка”) и с пренебрежением отзывался о его деле как о “просто-напросто механической компиляции”, но исторические пьесы (в том числе “Ирина” самого Джонсона) не сходили с лондонских подмостков, а коммерческие художественные галереи по всей Западной Европе славили героев былых времен[434]. Из типографий выходили сотни книг о прошлом. Кроме того, в следующие два века споры о религии породили огромное множество исторических сочинений полемического толка, призванных обслуживать споры о статусе Библии.

Стремительное развитие методов исследования прямо связано с борьбой за веру[435], но ростки пускали не только различные ветви христианства. В Германии в 1819 году было основано Общество изучения древнегерманской истории, опубликовавшее тысячи исторических документов. Во Франции группа священников, известная под названием “Эрудиты” или “Антиквары”, впервые применила критические методы к изучению средневековых текстов и сомнительных источников и мифов. Французская революция попыталась устранить представление, будто монополией на прошлое обладает единственный класс, и преуспела по меньшей мере в одном отношении: по словам Альберто Мануэля, собирание древностей, прежде бывшее развлечением одних аристократов, полюбилось и буржуазии – сначала при Наполеоне, с его пристрастием к римской атрибутике, а после при его преемниках[436]. К началу XIX века демонстрация допотопных безделушек, полотен старых мастеров и древних книг стала модным времяпрепровождением. В 1792 году Лувр превратился из королевского дворца в государственную галерею. В 1795‐м для сохранения статуй из разграбленных во время революции поместий и монастырей, дворцов и церквей учредили Музей французских памятников.

XIX век прозвали золотым веком чтения, и статистика это подтверждает[437]. Благодаря распространению общедоступных библиотек и обязательного образования к середине столетия около половины европейцев (по приблизительным подсчетам) умело читать, хотя различия между Севером и Югом, странами протестантскими и католическими оставались очень заметными. В Швеции грамотой владело около 90 % населения, в Шотландии и Пруссии – 80 %, в Англии и Уэльсе – 65–75 %, во Франции – 60 %, в Испании – 25 %, в Италии – 20 %. В России, где крепостное право отменили лишь в 1861 году, читать и писать умело 5–10 % населения. (У Толстого в Западной Европе было больше читателей, чем на родине.)

К 1840‐м годам те, кого интересовало прошлое, не только укрепились в уверенности, что это важно, но и поняли, что полнота исторической картины кроется в мелких аспектах обыденной жизни. Исследования материальной культуры стремительно распространялись вплоть до самых отдаленных уголков – владения истории расширялись, постепенно захватывая категории, которые прежде не рассматривались. Неужели люди не понимали этого раньше? Понимали, конечно, но не в таком масштабе и не по такому спектру областей. Например, практическое знание нумизматики считалось важным еще во времена Гиббона, ведь монеты, как ничто другое, позволяли датировать время правления древних императоров. Два француза, не имея иных данных, написали историю Птолемея VIII и Птолемея IX исключительно на нумизматическом материале. Важные исторические истины можно добыть из неочевидных источников. Даже английские детские стишки восходят к определенным историческим событиям.

Появились монографии о соли, канализации, клятвах, металлах и ископаемых. Работа 1841 года Дж. Э. Нила о церковных скамьях (в XIX веке предмет исключительного интереса) пролила много света на религиозные обряды. Так, большинство церквей в Вашингтоне еще в 1854 году сдавали скамьи внаем. Даже холодный камень скрывал тайны. О событиях 1100–800 годов до н. э., темных веков Греции, историографы молчат. Но о жизни в то время можно судить, кроме прочего, по скудости погребального инвентаря: покойников в этот период почти ничем ценным не снабжали.

Важное значение для понимания развития военного искусства имело сочинение об истории стремени: управляя лошадью одними шенкелями, вы не можете атаковать плотный строй противников с копьями. Еще один историк разбирался, когда же впервые растаяли горные озера в Японии. Это позволило восстановить климатическую историю средневековой Японии, соотнести ее с производством продовольствия и составить представление об обществе, балансировавшем на грани выживания. Еще пример: в XIV веке стоимость зерна резко выросла из‐за недорода. Историки поняли, что динамику цен можно сравнить с динамикой преступности, ведь голодающие начинают красть. Подобных вещей историки раньше и упоминать не думали, не говоря уже о том, чтобы исследовать. Среди других новаций были геральдика и топонимия: как выяснилось, название английской деревни Киркби-Оверблоу – единственное указание на то, что в древнеанглийском языке было особое слово, обозначающее горн. Куда ни глянь, всюду попадались элементы повседневной жизни, которые историк мог превратить в золото.

Мировая история вдруг предстала чем‐то несравненно большим, нежели рассказ о полководцах, королях и кардиналах. Но подход “через великих людей” отчасти диктовался недостатком источников и ресурсов. Данные о жизни королей и императоров попросту было проще найти. Теперь же, когда столько историков взялись за дело, выяснилось, что и правительство не всеведуще. Так, при Ричарде II парламент заботливо облагал налогами 40 тысяч приходов в Англии, число которых установили навскидку, а потом обнаружил, что на самом деле их меньше 9 тысяч. Само представление о некой общей безличностной истории – относительно недавнее. Люди долго не понимали, что за великими книгами о прошлом стоит множество печатных документов, небольших монографий, чиновничьих записей и целой армии малых хронистов – этакая четырехкратная дистилляция. Стефан Цвейг отразил эту истину в великом романе “Нетерпение сердца”, написанном после Первой мировой войны:

Во второй половине XIX века в Англии, например, стали появляться любительские организации наподобие Кемденского общества, занимавшиеся историческими изысканиями, главным образом по Средневековью, и выходить серьезные публикации, ценнейшие для антикваров. Самые разные люди упорно и тихо трудились, чтобы сделать подобные сведения общедоступными. За пределами Лондона, в Дареме, в 1835 году образовалось Общество Сертиса, а в 1844 году в Манчестере – Четэмское общество. Было и много других. Эрудиция вошла в моду[439]. В конце XVII века исследователю Томасу Раймеру (1643–1713) поручили упорядочить содержимое английских государственных архивов. В итоге из груд бумаг Уайтхолла были извлечены материалы, составившие пятьдесят томов. Издание вышло сыроватым, однако размах у него существенный, и в дальнейшем историки там знатно поживились. Тысячи авторов помещали материалы в маргинальных журналах – это изыскания людей, обладавших терпением, какого именитым историкам часто не хватало.

История, как уяснили новые поколения, обычно протекает незаметно от человека. Около полувека назад в гарвардской Библиотеке Сигнит-Сосайети нашелся перевод Фукидида 1851 года: дешевое издание, явно использовавшееся в качестве учебного пособия. На форзаце – с обратной стороны обложки, под углом, чтобы не увидел преподаватель, – написано крошечными буквами (для экономии места): “В городе говорят, что Ли сдался”. Это великое событие (далеко на Севере о капитуляции Ли узнали на следующий день) сосредоточилось в студенческой записочке, явно адресованной однокашнику. Появление этой записи – след метеора, промелькнувшего в истории, – можно с уверенностью отнести к восьми – десяти часам утра понедельника 10 апреля 1865 года. Столетие было полно таких камешков с неба.

Джейн Остин не рассуждает о причинах Наполеоновских войн напрямую, однако дает живое представление о том, каково было жить в ту эпоху. Так мы начинаем догадываться, чем художественные произведения могут обогатить историю: они заполняют лакуны, остающиеся в официальной историографии за неимением “надежных данных”, необходимых специалистам.

Джейн Остин всегда проявляла интерес к происходящему вне ее ближайшего окружения. В семилетнем возрасте она рассуждала о парламентских репортажах, которые читала в газетах. В шестнадцать, когда из‐под ее пера потоком изливались язвительные и нередко страшноватые детские рассказы, она сочинила пародию на “Историю Англии” Оливера Голдсмита, оставив оригинальное заглавие, но прибавив подзаголовок: “Написано неравнодушным, пристрастным и неискушенным историком… В этой истории встретится очень мало дат”. Во взрослом возрасте Остин выражала свои взгляды непрямыми способами: “Мэнсфилд” в романе “Мэнсфилд-парк” стал данью уважения Уильяму Мюррею (1705–1793), лорду Мэнсфилду, парламентарию и позднее главному судье, который боролся за отмену рабства, а наглой и честолюбивой миссис Норрис имя одолжил главный противник Мюррея. Но важнейший вклад Остин в историографию – в том, что она показывала жизнь в свою эпоху.

С древнейших времен писатели стремились расширить наше понимание прошлого, либо помещая вымышленные сюжеты в исторические рамки (это касается не только Гомера, но и автора “Золотого осла”), либо предлагая альтернативную версию истории. События и персонажи при необходимости выдумывались. Остин действовала на локальном уровне; глобальный переворот в конструировании исторического романа произошел в 1814 году, когда Вальтер Скотт опубликовал “Уэверли, или Шестьдесят лет назад”.

Литературную карьеру Скотт начал уже взрослым, в тридцать один год. Вдохновил его Хорас Уолпол, четвертый граф Оксфордский, за несколько лет перед тем соединивший в романе “Замок Отранто” увлечение Средневековьем с увлечением ужасами (книга начинается с того, что на сына главного героя с неба падает гигантский шлем); сам Скотт приветствовал книгу Уолпола как “первую в изящной словесности нового времени попытку сочинить занимательную историю наподобие старинных рыцарских романов”[491]. Произведения их современницы Марии Эджворт (1768–1849), такие как “Замок Рэкрент” (1800), тоже подталкивали Скотта попробовать себя в беллетристике, используя эпизоды из недавнего прошлого. Сначала им руководили в основном соображения выгоды: сюжет, основанный на реальных событиях, обещал хорошие тиражи, – но скоро Скотт понял, что при помощи таких рассказов можно толковать историю, не только развлекать, но и просвещать. Что касается декораций, то, как он заметил в “Уэверли”, “не найдется в Европе страны, которая бы за каких‐нибудь полвека с небольшим так совершенно изменилась, как шотландское королевство”[492].

После поражения Второго якобитского восстания 1745 года, когда шотландцы попытались возвести на английский престол своего короля, они лишились многого, что было им дорого. Скотт всегда хранил верность своей родине. Он появился на свет в 1771 году в Эдинбурге в семье юриста, строгого пресвитерианина, и его жены, имевшей более широкие взгляды. В полтора года Скотт заразился полиомиелитом – шестеро из одиннадцати его братьев и сестер умерли в детстве. Для поправки здоровья его перевезли на семейную ферму у границы Шотландии с Англией. Здесь, в глуши, еще были в ходу рассказы о приключениях: прадед мальчика по кличке Бородач был пламенным якобитом и поклялся не сбривать бороду до возвращения “законного короля” Карла Эдварда Стюарта (“красавчика принца Чарли”), и маленький Скотт много слышал о тех временах. Затем он вернулся в Эдинбург, где терпел лечение электрошоком, завершал обучение и в 1792 году, в возрасте всего пятнадцати лет, выдержал экзамен на звание адвоката.

Несмотря на хромоту, Скотт достаточно оправился для того, чтобы вместе с ротой эдинбургских драгун репетировать отражение вероятной высадки французов. Он пережил несколько романтических увлечений и несчастную любовь. Во второй раз ему повезло, и в сочельник 1797 года Скотт женился на Шарлотте Шарпантье (Карпентер), дочери французского эмигранта. В этом исключительно счастливом браке родилось пятеро детей. В 1799 году Скотта назначили шерифом Селкиркшира, а в 1806‐м – секретарем Высшего суда. Теперь его положение было обеспеченным. Все эти годы Скотт собирал шотландские и немецкие баллады (и некоторые из немецких перевел), а в 1802/03 году издал тремя томами антологию песен шотландского Пограничья. “Быть может, при всей скромности моих усилий, – писал он, – они помогут несколько дополнить историю моей родной страны”. Скотт не просто записывал и упорядочивал тексты, но и исправлял и даже дополнял стихами собственного сочинения, если находил оригинал недостаточно пространным. То был его первый опыт приведения прошлого к желаемому.

Антологии завоевали популярность, и Скотт, окрыленный успехом, сам стал сочинять баллады, неизменно в подражание средневековым. За три года было продано 28 тысяч экземпляров романа в стихах “Мармион”, действие которого происходит в XVI веке, а поэма “Дева озера” (за восемь месяцев продано 25 тысяч экземпляров), говорят, послужила толчком к кельтскому возрождению. К местам придуманных Скоттом событий началось массовое паломничество. Успех, однако, привел к тому, что он начал работать слишком быстро. Поэмы Байрона наподобие “Чайльд-Гарольда”, события которых разворачиваются в более экзотической обстановке, чем шотландское Пограничье, затмили сочинения Скотта (“Байрон меня обошел”), и он занялся поиском новых путей. Скотт решил попробовать себя в прозе, но, не будучи пока уверенным в своих силах, напечатал “Уэверли” анонимно и столь ревностно охранял секрет, что его прозвали “Великим незнакомцем” – хотя в литературной среде авторство произведения тайной вовсе не было[493]. “Уэверли” называли первым (кроме Библии) бестселлером. Марк Твен утверждал даже, что книги Скотта оказали такое влияние на нравы американского Юга, что Скотт отчасти несет ответственность за Гражданскую войну[494] (впрочем, ему можно возразить: великий Фредерик Бейли, бывший раб, назвался Фредериком Дугласом в честь персонажа стихотворения Вальтера Скотта).

Располагая доходами от публикаций, Скотт приобрел за 4 тысячи фунтов ферму на реке Твид, по которой проходит большая часть границы между Шотландией и Англией, расширил главную постройку, превратив ее в великолепный замок, скупил сотни акров земли, назвал новый дом по имени местной реки Эбботсфордом и зажил как шотландский лорд. Дом быстро заполнялся реликвиями. Скотт приобрел шпагу великого Монтроза, пистолет Роба Роя, охотничьи ножи принца Карла Эдуарда Стюарта и даже ключи от замка Лохливен на северо-восточном побережье, найденные во рву после побега Марии Стюарт в 1568 году. Кроме того, в доме появилась сложная система музыкальных подвесок и уникальное газовое освещение. С расходами Скотт не считался. Как отметил Э. Н. Уилсон, “когда речь шла о его поместье и доме, он напоминал игрока, которого вечная зависимость удерживает у игорного стола”[495].

И хотя романы выходили один за другим, все они были завершены всего за пятнадцать лет: “шотландские”, в том числе “Гай Мэннеринг”, “Антикварий”, “Роб Рой”, “Эдинбургская темница” (большая часть диалогов написана на англо-шотландском, поэтому некоторые издания снабжены глоссарием), “Редгонтлет” (в наибольшей степени автобиографический и удовлетворяющий “похвальному обыкновению перескакивать с одного на другое”), “Пуритане” (наверное, это лучший роман Скотта; он о том, что восстание против несправедливого режима – единственный способ защитить свободу вероисповедания), “Легенда о Монтрозе”, а также романы в иных антуражах – в том числе “Айвенго” (об Англии времен Ричарда Львиное Сердце), “Кенилворт” (о дворе Елизаветы I) и “Квентин Дорвард” (о Франции XV века). Через шесть лет после смерти Наполеона Скотт даже написал его биографию (более 600 страниц), причем пользовался и секретными правительственными документами[496].

Свои дела Скотт вел честно, но мало внимания уделял состоянию финансов. Он заключил тайное соглашение с печатником, от которого никогда не получал отчета. В 1826 году этот печатник разорился, и хотя закон не обязывал Скотта платить, он признал долги на сумму более 100 тысяч фунтов (3,2 миллиона долларов в современных ценах) и решил рассчитаться с ними самостоятельно, без посторонней помощи. В дневнике Скотт записал слова Аптекаря из “Ромео и Джульетты”: “Не воля соглашается, а бедность”. Болезни и переживания взяли свое, и в 1832 году крупнейший шотландский романист умер от тифа.

Первая причина для того, чтобы писать о прошлом, – заработок. Вторая – карьера. Третья – оставить свидетельство о случившемся, например, чтобы поправить прежних рассказчиков. Некоторые моменты для осмысления национальной или всемирной истории – две мировые войны, Французская революция, жизнь и любовные похождения Генриха VIII – настолько важны, что к ним навязчиво возвращаются снова и снова. (Жизнь отдельных людей вызывает особый интерес. Например, о Гитлере написано уже примерно 128 тысяч книг[555]. Это исключительно много, но в каталогах Национальной библиотеки в Париже значится минимум вдвое больше изданий о Наполеоне.)

Одна из тем, породивших гору книг, – Гражданская война (1861–1865) в Америке. О ее целях и причинах до сих пор горячо спорят. Роберт Пенн Уоррен (поэт и писатель с Юга, в молодости отстаивавший сегрегацию, но позднее раскаявшийся и последние сорок лет жизни проведший на Севере) писал, что эта война “в воображении американцев предстает единственным великим событием нашей истории. Ее можно назвать, не слишком погрешив против истины, самой американской историей. До Гражданской войны у нас не было истории в самом глубоком и полном смысле этого слова”[556]. Это мнение белого человека, однако Гражданская война, безусловно, самый кровопролитный конфликт в истории страны: безвозвратные потери составили 623 026 человек, еще 471 427 человек было ранено, итого – 1 094 453 человека[557][558]. Произошло более 10 тысяч столкновений на территории не менее двадцати штатов (городок Вестчестер в округе Честерфилд, штат Виргиния, переходил из рук в руки семьдесят два раза). Во многих отношениях Гражданская война имела для американских историков то же значение, что и Первая мировая для их английских коллег.

В 2011 году, желая отметить стопятидесятую годовщину начала войны, журнал Time в номере за 18 апреля напечатал особую статью. Ее почтенный автор Дэвид фон Дреле процитировал Первую инаугурационную речь Линкольна (1861), в которой избранный президент заявил (это была последняя, отчаянная попытка сохранить с южанами мир): “Одна часть нашей страны считает, что рабство – правое дело и его следует распространять, в то время как другая считает, что это зло и его не следует распространять. Это единственный спор по существу”[559]. На выборах 1860 года Линкольн с большим перевесом победил (за него отдали голоса большинство выборщиков – 212 против 21), хотя в десяти южных штатах его имени в бюллетене не было. Линкольн сразу объявил, что не имеет ни намерения, ни полномочий препятствовать рабовладению, а хочет лишь запретить его распространение. Южан это не убедило. (Южные штаты, еще будучи колониями, отказывались ратифицировать Декларацию независимости до тех пор, пока Томас Джефферсон не изъял из проекта статью против работорговли.) Четыре пограничных штата – Миссури, Кентукки, Мэриленд, Делавэр – остались в составе союза, а семь остальных, рассматривавшие рабов как главный экономический актив, еще до вступления Линкольна в должность (март 1861 года) образовали Конфедеративные Штаты Америки.

Первой отделилась Южная Каролина с наибольшим среди штатов количеством рабов. Это произошло 20 декабря 1860 года. Местный политик Джеймс Л. Петигрю произнес по этому поводу знаменитое: “Южная Каролина слишком мала для того, чтобы быть государством, и слишком велика для сумасшедшего дома”. В следующие два месяца за ней последовали Миссисипи, Флорида, Алабама, Джорджия, Луизиана и Техас. После начала войны из состава США вышли также Виргиния, Северная Каролина, Арканзас и Теннесси. (Кентукки официально выступил на стороне федерального правительства лишь после окончания войны, а изначально рабовладельческий Миссури сохранил нейтралитет, хотя оба штата отправляли тысячи солдат и США, и КША.) На землях сепаратистов – занимавших около 900 тысяч квадратных миль [2 331 000 км ²] – жило 12 миллионов человек, 4 миллиона рабов и 4 миллиона белых женщин, лишенных избирательного права.

“Гражданской войной” этот конфликт назвал Роберт Э. Ли, крупнейший полководец конфедератов. Северяне предпочитали называть ее Войной против мятежников, а южане – Войной против агрессии Севера. Как часто бывает с крупными вооруженными столкновениями, согласия у сторон нередко не бывает даже в том, как их называть. Так, битву при Ватерлоо во Франции называют битвой при Бель-Альянсе, а крупное событие [Франко-прусской войны], в немецкой историографии именуемое сражением у Гравелота (1870), французы называют сражением у Сен-Прива.

Обычно считается, что боевые действия начались 12 апреля 1861 года, когда конфедераты обстреляли форт Самтер в бухте Чарльстона (единственной жертвой стала лошадь конфедератов), и закончились 9 апреля 1865 года – вместе с капитуляцией пятидесятивосьмилетнего Ли сорокатрехлетнему Улиссу С. Гранту в Аппоматоксе, штат Виргиния. Война обошлась стране в 2 % населения (тогда составлявшего около 31 миллиона человек).

Вначале обе стороны рассчитывали, что конфликт продлится не дольше девяноста дней. Конгрессмен из Алабамы заявил, что он сумеет вытереть всю пролившуюся кровь одним носовым платком. 21 июля 1861 года при Булл-Ране (первое сражение той войны на суше) 22 тысячи конфедератов сошлись с 30 тысячами солдат федеральной армии. За боем наблюдали толпы зевак, явившихся из Вашингтона с корзинками для пикника и шампанским. Предприимчивые разносчики торговали “пирогами и прочей снедью”, в стволы втыкали цветы, седла украшались разноцветными лентами, по рукам ходили бутылки с виски. Но война оказалась чем угодно, кроме увлекательного зрелища. Лишь при Силоме (6–7 апреля 1862 года) в “беспорядочной, жестокой рукопашной схватке” (по выражению историка)[560] погибло 23 тысячи человек – больше, чем в Войне за независимость и войне с Мексикой [1846–1848 годов] вместе. Со времени Наполеоновских войн – последнего крупного конфликта – развитие тактики заметно отстало от совершенствования вооружения. Этот конфликт, по словам историка Брюса Кэттона, был “тотальной войной… очень отличающейся от тех боевых действий, на которые, как правило, рассчитывали профессиональные военные XIX столетия”[561], и солдаты с оружием XIX века сражались, как в XVIII. Результатом явилась резня: солдаты обеих армий раз за разом шли во весь рост, нередко в гору, на сосредоточенный огонь окопавшегося противника. Часто кашель заглушал барабанный бой. На расстоянии же нескольких миль, иногда из‐за акустической тени, сражения казались беззвучными.

На каждого умершего от ран приходилось двое погибших от болезней. Главным врагом была дизентерия, унесшая до 95 тысяч жизней. Грант рассказывал: на поле боя при Силоме тела лежали так плотно, что можно было пройти 300 ярдов [274 метра] в любом направлении и не коснуться земли[562]. А при Антиетаме, по словам генерала северян Джозефа Хукера (его наголову разбил Ли у Чанселорсвиля), убитые лежали рядами – точно так же, как живыми они стояли в строю. Солдаты ощутили, что ведут невиданную прежде войну (“Мы увидели слона”), такую, с которой большинство не сталкивалось[563].

Потеря 10 % личного состава приравнивалась к бойне, но, несмотря на непрофессионализм сторон (официальное расследование показало: на тысячу выстрелов солдата-северянина приходилась одна пуля, поражавшая конфедерата), сражения Гражданской войны нередко приносили “урожай” и втрое обильнее. До 40 % тел погибших оставались неопознанными, и солдаты писали имена на клочках бумаги и прикрепляли к спине, чтобы не быть похороненными в безымянной могиле.

Так что же такое американская Гражданская война: триумф или трагедия, возрождение или резня? Можно ли было ее избежать? Каковы ее последствия? Что в действительности привело к вооруженному конфликту? Деньги? В 2011 году в Америке состоялся опрос (2500 респондентов), и ²/₃ опрошенных с белым цветом кожи из бывших конфедеративных штатов ответили, что Юг стремился в первую очередь защитить “права штатов”, а не удержать рабов. За сто шестьдесят лет американцы предложили целый ряд трактовок, зависящих от того, когда они жили и каких взглядов придерживались. Джордж Темплтон Стронг после капитуляции Ли отметил в дневнике: “С этих пор – и всегда! – они [участники событий] смогут беспокоить и озадачивать только историков”. И он был прав в большей степени, чем ему казалось.

Около 20 часов 16 июня 1944 года, через десять дней после высадки союзников в Нормандии, бойца Сопротивления с подпольной кличкой Нарбонн (до его пятидесятивосьмилетия оставался месяц) немцы привезли в открытом грузовике на луг, окруженный высоким кустарником, у деревни Сен-Дидье‐де-Форман. Пленников – двадцать восемь человек, скованных попарно, поставили перед пулеметами и расстреляли. Офицер обошел казненных, добивая их из пистолета. Тела (немцы позаботились о том, чтобы их не опознали) были брошены на месте. На следующий день мэр похоронил их.

Нарбонн, несмотря на преклонный возраст, вступил в Сопротивление в конце 1942 года. В марте 1944 года вишистская полиция схватила его и передала гестапо. Нарбонна перевели в тюрьму Монлюк в центре Лиона. Здесь в камерах, рассчитанных на сто двадцать узников, сидело почти четыреста человек. Несколько дней его допрашивал и пытал “лионский мясник” Клаус Барби, но Нарбонн хранил молчание. Он назвал лишь свое настоящее имя (чтобы дать знать об аресте, в том числе за границей, где его хорошо знали): Марк-Леопольд-Беньямин Блок.

Один из крупнейших историков XX века погиб как герой Сопротивления, однако успел свершить революцию. С 1929‐го и по крайней мере до 1969 года журнал “Анналы”, основанный в том числе Блоком, изменил историографию. Вместе с другими французскими историками Блок расширил территорию, на которую предъявляли права историки. Он не только сам по себе был очень привлекательным человеком. Широта его кругозора доказывает: историк может отправиться туда, куда ему заблагорассудится, и заниматься тем (от экономики до географии, от климата до статистики рождаемости), чем историки пренебрегали или считали выходящими за рамки своей компетенции. Блок писал не только о монархах и полководцах, но и о сандалиях, судах и сургуче. Вы знали, например, что капусту, важную часть рациона человека с 4 тысяч лет до н. э., популярной сделали кельты?

Блок – ассимилированный эльзасский еврей из семьи преподавателей (отец был профессором древней истории в Парижском университете) – родился в Лионе в 1886 году и учился в Париже, Берлине и Лейпциге, добиваясь профессионального признания. В то время историческая наука извлекала пользу из государственной поддержки. Возникали научные журналы. В 1896–1897 годах в Сорбонне начали читать курс историографии под руководством Шарля Сеньобоса и Шарля-Виктора Ланглуа, которые сделались наставниками Блока[624]. Именно они дали ему понять, что историки должны не сосредоточиваться на великих людях и великих событиях, а следить за эволюцией институтов и переменой общественно-экономических условий. Этот взгляд, histoire totale, станет мантрой Блока. Второй важный наставник, Анри Бергсон (из парижского Коллеж де Франс), утверждал, что прошлое не следует механически делить на искусственные блоки времени и пространства, что историкам нужно выработать “гибкие” мерки и широкие границы, лучше соответствующие пониманию условий человеческого существования[625]. Третий наставник, в 1900 году неисторик, Анри Берр, основал еще один журнал, Revue de Synthèse Historique, и выступал против специализации в науке и за синтез всех гуманитарных наук.

Парижские годы (1909–1912) стали для молодого Блока бурным временем. В кругу друзей-ученых, в крупном интеллектуальном и культурном центре более чем с 2,5 миллиона жителей, он работал над докторской диссертацией (о французских крестьянах-сервах XIII века). В конце 1912 года он получил первую преподавательскую должность и отправился на год в лицей в Монпелье, в 10 километрах от побережья Средиземного моря. Следующей осенью Блок переехал в Амьен (чуть более крупный город примерно в 130 километрах от Парижа) и снова преподавал в лицее, обучая детей пятнадцати – восемнадцати лет. В том году двадцатисемилетний Блок написал рецензию на книгу Люсьена Февра (1878–1956), раскритиковав его витиеватый стиль, а также невнимание к социально-экономической истории Средневековья – еще не зная, что он и Февр станут близкими друзьями и коллегами.

Вскоре карьеру пришлось отложить. Когда в августе 1914 года немцы напали на Бельгию, Блок – полноватый, близорукий ученый, готовый на все ради своей страны, – поступил на военную службу (“без радости, но решительно”[626]). Блок получил звание сержанта. Его полк охранял мосты у бельгийской границы, в долине Мааса. Если не считать четырехмесячной командировки в Алжир, Блок до конца войны (после 1916 года главным образом на востоке Аргонского леса) оставался на передовой и перенес тяжелую бомбардировку, газовую атаку, болезнь (той, первой, зимой он едва не умер от брюшного тифа), частую потерю друзей, крайние лишения и многочисленные жуткие стычки с врагом. Блок научился различать по цвету дыма выстреливаемые снаряды со взрывателями ударного и дистанционного действия. В марте 1916 года Блок повел отряд в атаку, чтобы отвлечь немцев от главного удара по французским позициям, и за тот бой был награжден. В другой раз он в одиночку отправился в разведку, и ему пришлось возвращаться к своим окопам ползком, под постоянным обстрелом. Блок рассказал обо всем этом в “Воспоминаниях о войне”. Он сравнил переживания человека, попавшего под обстрел, с общением с надоедливым чудаком на вечеринке: и то и другое сбивает с толку и лишает самообладания. И это не позерство. Блок, сохранявший в бою исключительное хладнокровие, оказался прекрасным офицером – решительным, компетентным, изобретательным и, как отметило командование, “пользующимся безусловным авторитетом у солдат”. Войну Блок окончил в звании капитана и с орденом Почетного легиона – высшей французской наградой.

После войны Блок занял пост младшего преподавателя истории Средних веков в Страсбурге (город возвратили Франции по Версальскому договору). При немцах университет приобрел богатые возможности, а французы решили превратить его в образцовый и привлекли лучшие кадры. Вскоре исторический факультет стал одним из крупнейших во Франции, и среди старших коллег Блока оказался “велеречивый” Люсьен Февр. Они встретились во время войны: Февр тогда согласился опубликовать первую статью Блока. Тот немедленно засел за работу, но во время отлучек в Париж у него появились другие интересы. В июле 1920 года Блок вернулся в столицу и женился на Симоне Видаль, дочери генерального инспектора дорог и мостов. В этом браке родилось шестеро детей.

Следующие семнадцать лет, проведенные в Страсбурге, стали для Блока периодом почти лихорадочной деятельности. Он преподавал, один за другим подготавливая исключительно обстоятельные курсы. Некоторые студенты считали его отстраненным и слишком придирчивым, а списки рекомендуемых книг (на нескольких языках) – пугающе длинными, но большинство ценило его за заботу о благополучии подопечных и их семей. Сам Блок все больше проникался симпатией к не уступавшему в энергичности Февру. Кэрол Финк, лучший биограф Блока, отметила: “Разумеется, сдержанный характер младшего Блока и энергичный характер старшего Февра сильно различались. И все же этот удивительный дуэт, сильный и противоречивый, производил неизгладимое впечатление” на коллег и студентов[627].

Книги они писали порознь. В 1920 году Блок опубликовал высоко оцененную диссертацию “Короли и сервы. Глава из истории Капетингов”. Через четыре года, воспользовавшись своим военным опытом оценки слухов и дезинформации, он написал одну из самых известных своих книг, “Короли-чудотворцы”, в которой изучил бытовавшее более восьми столетий мнение, будто король прикосновением способен излечить подданных от золотухи (наружного туберкулеза). Блок задался вопросом, почему люди верили слухам и как это сказалось на отношениях короля с народом. Исследование, автор которого пользовался данными медицины, психологии, социальной истории и культурной антропологии, стало новаторским. За этими книгами последовала даже более известная “Характерные черты французской аграрной истории” (1931), принесшая Блоку звание “отца исторической антропологии”. Блок был полон решимости, по его словам, “сокрушить” (briser) категории устаревшие, обманчиво удобные или же такие, которые опираются только на политику, войну и дипломатию. Во имя “человеческой истории” (l’histoire humaine) он выступил против всех доктрин – в первую очередь против стремления к чрезмерной упорядоченности, любимой немцами и творцами систем вроде Освальда Шпенглера и Г. Дж. Уэллса. Блок многому научился у французского социолога Эмиля Дюркгейма (стремившегося, как и Анри Берр, объединить науки об обществе в одну), но не нашел времени на всеохватные теории Маркса.

Наибольшее влияние Блок, однако, приобрел в 1929 году с открытием журнала, сначала названного (название несколько раз менялось) “Анналы экономической и социальной истории” (Annales d’histoire économique et sociale)[628]. Соредактором стал Февр. Хотя журнал печатался в Париже, редакция помещалась в Страсбурге, городе на Рейне, который служил идеальным местом для работы ввиду своего выгодного положения, активной интеллектуальной среды и наличия превосходной библиотеки. Идея издавать журнал – сначала в виде международного обозрения – пришла им в 1921 году. Через восемь лет и после многочисленных отказов Блок и Февр решили создать новое издание – “национальное обозрение, но международное по существу”, и это существо должно быть таким, “в котором ничто не будет недосягаемым для историка”. Журнал принимал к публикации материалы по социологии, этнологии, психологии, литературоведению и лингвистике из США, Дании, Чехословакии, Англии, Германии, Швеции и Северной Африки (но, увы, не из Италии, вопреки надеждам Блока). Несмотря на такую наклонность к сотрудничеству, основатели взяли на себя основную нагрузку по написанию статей: в 1933–1938 годах каждый из них ежегодно печатал в среднем четырнадцать – шестнадцать статей.

Биография Февра в некоторых отношениях повторяет путь Блока: он родился и вырос в Нанси, на северо-востоке Франции, хотя его корни по большей части уходили во Франш-Конте (Безансон), которому посвящена большая часть его дальнейшей работы. Отец Февра, филолог, познакомил сына с древними языками и оказал значительное влияние на его мышление. В возрасте двадцати лет Февр поступил в Высшую нормальную школу в Париже (как позднее сделал и Блок) и в 1899–1902 годах сосредоточился на изучении истории и географии. Получив диплом, он также преподавал в провинциальном лицее, а всю мировую войну (опять‐таки как Блок) провел в армии (в Вердене). В 1917 году Февр писал с фронта Анри Берру: “У меня есть ощущение, что, когда вернется мир и начнется болезненный, мучительный период общественных конфликтов и классовых потрясений, на повестке дня окажется социальная история”. После войны Февр с энтузиазмом воспринял модернистское движение, Т. С. Элиота и Джеймса Джойса и “новое видение” сограждан-французов.

В своей диссертации (1911), посвященной испанскому королю Филиппу II и Франш-Конте (область на востоке Франции, лежащая между Страсбургом и Лионом и в то время не принадлежавшая французам), Февр, рассмотрев исторические события через призму географии и климата, воссоздал жизнь крестьян и горожан. Описывая реки, соляные копи, виноградники и другие места Франш-Конте, ученый подробно воссоздал картину деревенской жизни в ту эпоху и указал на ущерб, который французское государство нанесло региону. Этот подход станет парадигмой мышления его и Блока.

Школа “Анналов” (так стали называть сплотившихся вокруг журнала ученых) превратилась в главное в XX веке движение в исторической науке. Фридрих Ницше выделял три подхода к истории: монументальный, антикварный и критический[629]. Для сотрудников “Анналов” такое деление не имело смысла. Редакторы “Анналов” – “левые с социалистическим уклоном”[630] – выдвинули амбициозную повестку, которая непритязательно охватывала “всю совокупность ментальной вселенной”[631], а в практическом плане – все социальные науки, в том числе такие течения, как микроистория (исследования, сфокусированные на компактных объектах – отдельном событии, общине, человеке или населенном пункте). “Были мы, сорок человек, только что снявшие мундир, – писал Февр. – И мы шли навстречу друг другу с той радостной непосредственностью, с которой мы никогда более не сталкивались”[632]. Статьи могли быть посвящены колебаниям цен и курсов валют в Средние века или последствиям притока драгоценных металлов из Нового Света в Испанию в XVI веке, но редакторов живо интересовала и современность. Журнал помещал статьи об американском обществе, социологии нацизма и советской экономике. “Между минувшим и настоящим нет непроницаемой перегородки, – проповедовал Февр. – Вот гимн «Анналов»”[633].

Каждый номер журнала в синей обложке получал восторженный прием, пусть у немногочисленной аудитории, и очень скоро “Анналы” стали популярнее за границей, нежели во Франции. К 1932 году редакция смогла увеличить периодичность выхода журнала. Это кажется удивительным, поскольку оба основателя брались за множество дел сразу: преподавание, книги, статьи для других изданий, конференции, административные обязанности, семьи. (В 1933 году Февр даже взял на себя нелегкие обязанности соредактора Французской энциклопедии, которые исполнял более тридцати лет.) Рассказывают, что Блок и Февр, люди своенравные и честолюбивые, сходились во взглядах на все важные вопросы, при этом каждый остро чувствовал несправедливость, и вечная гармония отношений была элементом мифа, созданного Февром после гибели Блока. Временами их отношения становились “очень и очень бурными”[634]. Хотя ученые признавали знания и опыт друг друга, их характеры различались: Февр, старший партнер, был импульсивнее, Блок – критичнее и проницательнее[635]. Андре Бюргьер, изучивший историю журнала, сравнивал их с “пожилой семейной парой”[636].

Продуктивность Февра по меньшей мере равнялась продуктивности младшего партнера. Среди его книг “Земля и эволюция человека. Географическое введение в историю” (1925), “Мартин Лютер. Судьба” (1928)[637], “Рейн. Проблемы истории и экономики” (1935), “Проблема неверия в XVI веке. Религия Рабле” (1937), “Появление книги. Влияние книгопечатания, 1450–1800 годы” (1958) и сборник эссе “Новый род истории” (английский перевод – 1973).

Со временем “Анналы” перешли от социоэкономической к социокультурной тематике. “Со вчерашним миром покончено” – эта лаконичная формула из написанного Февром “Манифеста новых «Анналов»”, помещенного на первых страницах первого номера. Журнал показал, что история расширяется, осваивая категории материалов, которые прежде не принимались во внимание. Где же можно найти новые категории? Например, в номере за ноябрь 1935 года мы находим замечания Февра о трех основных подходах к истории техники (исследовать ее, понять, в чем заключается прогресс, а затем понять его отношение к другим областям человеческой деятельности). Далее следует статья Блока “Появление и триумф водяной мельницы в средневековой Европе”, учитывающая перечисленные принципы и посвященная связи техники с более широкими социальными проблемами. Выступая против “примата политики”, Блок погрузился в восстановление и интерпретацию карт сельской местности (и вообще карт, этих “пространственных образов подразделения человечества”[638]) и реестров земель, нанесенных в разное время на карту ради целей налогообложения. Этот материал он считал незаменимым при изучении жизни сельской Франции. Журнал поместил заметки об аэрофотосъемке. Один из коллег написал о динамике цен в истории и Французской революции, другой – о тейлоризме, появившейся в конце XIX века системе управления предприятием. Это был новый для капитализма сюжет. Блок сосредоточился не на “письменных свидетельствах”, а на “остатках прошлого”, в том числе урнах, орудиях труда, монетах, изображениях и изваяниях, погребальном инвентаре, руинах зданий. Все это демонстрировало “ментальности” тех, кто ими пользовался.

Блок и Февр намеревались исследовать человеческий опыт в наименьших по возможности повествовательных сегментах. Но на протяжении 1930‐х годов между ними множились разногласия: Февр предпочел бы издавать “журнал идей”, а Блок начал жаловаться на практические трудности: нерегулярность собраний, откладывание выхода книжных рецензий, неудовлетворительную связь с авторами и (после десяти лет тесного сотрудничества) дурные отношения с партнером. Февр проводил много времени в Париже: в 1933 году он получил кафедру в престижном Коллеж де Франс. Блока туда не приняли, и ему пришлось несколько лет ждать должности профессора экономической истории в Сорбонне. (Стресс сказался на его руках, которые так затекли, что были почти парализованы.) Двое ученых продолжали часто обмениваться длинными письмами – не в последнюю очередь потому, что хотели избежать болезненной личной встречи. При этом ни тот ни другой не хотел издавать журнал самостоятельно или привести его к закрытию. Блок и Февр преодолели свои разногласия и продолжали работу. “Главное, – писал Блок, – что командный дух жил среди нас”[639]. Кэрол Финк, биограф Блока, так описывает его в тот период жизни:

Однако проблемы были куда серьезнее, чем вспышки гнева Блока. К 1938 году журнал захирел, а издатели отказались его спонсировать. В то время, когда “Анналы” боролись за существование, Европа погружалась в кризис. Когда Германия аннексировала Австрию, Блок отозвал свою работу из сборника, подготавливаемого в честь видного австрийского медиевиста, на том основании, что “его национальность, его идеи и его имя”[641] не могут попасть в книгу, изданную в Вене, где хозяйничают нацисты. В следующем году вышел первый том его шедевра “Феодальное общество”. Блок прочитал престижные курсы в Брюсселе и Кембридже. Увы, тогда же пришлось уменьшить периодичность журнала до четырех номеров в год. Шли споры с издателями, достигшие кульминации в вопросе о спецвыпуске о гитлеровской Германии. Блок и Февр решили положиться на собственные ресурсы. История была не только их наперсницей, но и госпожой: в феврале 1939 года Франко растоптал Испанскую республику, а в марте была оккупирована Чехословакия. Двадцать четвертого августа Блок, освобожденный по возрасту от военной службы, попросил о зачислении в резерв. Когда война захлестнула Европу, пятидесятичетырехлетний ученый оказался на действительной службе, но в силу возраста получил канцелярскую должность (“бумажные дела и прочая рутина”). Он с болью и изумлением смотрел на увертки и вопиющую неспособность правительства противостоять германской агрессии. Терпение Блока лопнуло, и после падения Франции он за три месяца, “кипя от ярости”, написал одну из самых личных своих книг – “Странное поражение” – о том, как была захвачена страна, и с горькой характеристикой межвоенного поколения, к которому сам принадлежал.

Блок увез жену, детей, восьмидесятидвухлетнюю мать, племянницу в соседний Клермон-Ферран, куда эвакуировали Страсбургский университет, и получил там место преподавателя. Переезд для Блока, одного из 310 тысяч французских евреев, был временным решением, и он обратился за помощью к американскому Фонду Рокфеллера. Фонд быстро откликнулся и выделил достаточную сумму на то, чтобы нью-йоркская Новая школа смогла пригласить Блока в качестве адъюнкт-профессора истории Средних веков. Переговоры длились более года, и планы сорвались. Блоку пообещали визы для жены и младших детей. Он хотел забрать в Америку и мать, но та заболела и ехать не могла. Не смог он получить визы и для двоих старших, призывного возраста, сыновей.

Судьба “Анналов” также оказалась под вопросом: поскольку Блок, совладелец, не был “арийцем”, возникла угроза закрытия журнала или передачи его в “правильные” руки. В пасхальное воскресенье 1941 года Февр в письме попросил Блока оставить пост в редакции, и 16 мая тот, сначала отказавшись, уступил. Февр убрал имя друга из выходных данных “Анналов”. Блок увез семью в Монпелье и стал преподавать в местном университете (не без затруднений: декана филологического факультета возмутила критическая рецензия, написанная Блоком, и он сделал все возможное, чтобы помешать назначению). В начале февраля следующего года Блок узнал, что немецкие солдаты заняли его парижскую квартиру. Через два месяца его библиотеку конфисковали. Усиливались антисемитские настроения, и Блока из‐за опасности нападения стали сопровождать на занятия.

В эти мрачные месяцы Блок, как и всегда, не сидел без дела. Он изучал корни фашизма и нацизма, много читал (особенно детективы Агаты Кристи и Дороти Л. Сэйерс; он даже сам начал сочинять детективную книгу) и слал жене любовные баллады. Кроме того, он написал – под псевдонимом – четыре статьи и несколько коротких рецензий для “Анналов”. Наконец, он закончил рукопись “Апологии истории” – свой ответ на просьбу сына: “Папа, объясни мне, зачем нужна история”. В книге два посвящения – только что умершей матери и Люсьену Февру (хотя и отдалившемуся, но все же другу):

Приближался последний акт. К концу 1942 года почти на всей территории Франции хозяйничали немцы, и Блок из‐за ужесточения антиеврейских законов лишился работы. Нацисты становились все более жестокими и мстительными. Череда запретов, облав и казней способствовала объединению французского подполья. В начале 1943 года три главных диссидентских группы юга страны образовали движение Сопротивления, и ненавидевший бездействие пламенный патриот Блок решил внести в него свой вклад.

Сделать это оказалось непросто. Блок признавался жене: “Не знал, что будет так трудно пожертвовать собой”[643]. Движение представляло собой плотную сеть небольших ячеек, сплоченных личными связями и доказанной преданностью, и Блока в Сопротивление сначала не приняли. Но в эвакуированном в Клермон Страсбургском университете у него оставались коллеги, которые, как он знал, участвовали в Сопротивлении. В конце концов двадцатилетний Морис Пессис, изучавший философию, привлек его к работе в подпольной газете Franc-Tireur. Главный редактор вспоминал свою встречу с

Блоку приказали отправиться в Лион (в этом городе он родился, и это облегчило дело). Его заданиями стала доставка донесений и газет. В первые недели, живя отдельно от семьи, он сменил несколько съемных квартир. Вскоре Блок доказал свою надежность и ценность. К июлю 1943 года из‐за потерь среди подпольщиков и благодаря собственным успехам он уже возглавлял редакцию Franc-Tireur в регионе Рона – Альпы, являлся одним из трех членов регионального совета Сопротивления, отвечал за социальное обеспечение в регионе и был инспектором десяти его департаментов. Блок с горсткой агентов зашифровывал и дешифровывал донесения, которые передавались агентам в городе. Его обязанности множились, но вскоре Блок навел порядок в прежде беспорядочной организации. Он стал зваться месье Бланшаром, коммивояжером. Теперь жена могла его навещать и отправлять посылки с продовольствием и одеждой.

Блок много ездил по региону с проверками. Он писал статьи для газеты Franc-Tireur, журнала Cahiers Politiques (более интеллектуального органа Сопротивления), а также – вероятно, неизбежно – открыл новый журнал Revue Libre и сам его редактировал. Увы, он был очень приметен и уязвим. Утром 8 марта 1944 года в квартале, где жил Блок, появились гестаповцы и стали расспрашивать соседей о престарелом Бланшаре. Булочник указал на Блока, несшего чемодан, полученный несколькими минутами ранее. Его арестовали около 9 часов на одном из городских мостов. На следующее утро гестаповцы нагрянули в контору и объявили, что нашли радиоприемник и бумаги, указывающие на участие их хозяина в Сопротивлении. За неделю немцы арестовали еще около шестидесяти крупных деятелей подполья. Выдал ли их предатель, осталось тайной. Во всяком случае, Блок остался вне подозрений.

Он был обречен. После долгих допросов и пыток Блок провел четыре недели в лазарете лионской тюрьмы [Монлюк], страдая от двусторонней бронхопневмонии и полученных увечий. Чтобы скрасить последние часы, он рассказывал молодому бойцу Сопротивления о французской истории. Поскольку немцы стремились скрыть растущее количество арестованных, тех везли в безлюдную местность близ Лиона, чтобы скрыть следы и избежать мести Сопротивления. Ночью 16 июня менее чем за двадцать минут они вывезли двадцать восемь арестованных в поле у Сен-Дидье‐де-Форман. Двоим приговоренным (но не Блоку) удалось бежать, и они рассказали о случившемся. Смерть Блока официально признали через восемь недель, когда его дочь Алиса и золовка опознали его очки, фрагменты пиджака и галстука и три награды, которые он всегда носил[645].

В середине 1860‐х годов Карл Маркс получил в Лондоне письмо от своего лейпцигского издателя: “Герр доктор! Уже на десять месяцев вы опаздываете со сдачей рукописи «Капитала», которую согласились подготовить для нас. Если через шесть месяцев вы не сдадите рукопись, мы будем вынуждены передать заказ другому автору”[670].

Как могла измениться история! Маркс (1818–1883), никогда не сдававший работу в срок, все же закончил первый том своей судьбоносной книги, который вышел из печати в 1867 году. Он не дожил до издания задуманных им второго и третьего томов, которые по материалам составил Фридрих Энгельс (1820–1895). Ошеломленный тем, как много осталось несделанным, он соединил воедино неразборчивые заметки своего друга и опубликовал в 1885 и 1894 годах. Четвертый том (его издание организовал Карл Каутский, теоретик-марксист чешско-австрийского происхождения) публиковался в 1905–1910 годах. Хотя в этих книгах часты отсылки к прошлому, это в первую очередь работы по экономической теории. Впрочем, Маркс, занимаясь и историей, определенно повлиял на историографию, особенно на систематическое изучение общественно-экономических факторов. Консервативный историк Хью Тревор-Ропер (не самый большой поклонник марксизма) высказался о влиянии Маркса так: “Он дал нашему предмету новую методологию, причем в самый нужный момент, когда исторического материала стало непомерно много и когда прежние методологии стали исчерпывать себя”[671].

Первым интеллектуальным наставником Маркса был философ и антрополог Людвиг Фейербах (1804–1872), который в книге “Сущность христианства” (1841) защищал атеизм и то, что потом назовут “историческим материализмом”[672]. Маркс сначала поступил в Боннский университет, где некогда преподавал Гегель, а после отправился в Берлин изучать юриспруденцию. К началу 1840‐х годов двадцатилетний Маркс (уже в восемнадцать лет всегда пренебрегавший условностями юноша женился на двадцатидвухлетней Женни фон Вестфален) вошел в группу младогегельянцев, стремившихся вернуть радикальную программу, вытекавшую из философии Гегеля. Маркс, заимствовав гегелевскую концепцию развертывания Мирового духа, разработал более приземленную версию исторического процесса, приняв за предел истории рождение на руинах капитализма лучшего мира. Маркс, в противоположность идеализму Гегеля, утверждал, что в любую эпоху история развития общества определяется материальными, экономическими условиями.

Главным предназначением Маркса была политическая журналистика. В январе 1842 года он начал сочинять корреспонденции для либеральной “Рейнской газеты”. В ноябре того же года Энгельс (он был на два года старше) заглянул в редакцию в Кельне. С тех пор их жизнь была неразрывно связана (историк назвал их “неразлучными”[673] – кроме тех случаев, когда Энгельс отправлялся охотиться на лис; эту страсть его друг не разделял). Маркс однажды заметил: никто и никогда не писал так много о деньгах, как он, – и не имел так мало, как он, денег. Маркс обрел финансовую стабильность лишь после пятидесяти лет, когда Энгельс назначил ему из своего наследства ежегодное содержание. Однажды Маркс даже собирался поступить на железную дорогу конторщиком, но его не приняли из‐за плохого почерка. В другом случае он не мог выйти из дому, поскольку заложил свое единственное пальто. Без Энгельса семья Маркса осталась бы совершенно без денег. В ноябре 1849 года Энгельс стал работать на отцовской прядильной фабрике в Манчестере и смог регулярно помогать другу. Причем он не только давал деньги: когда служанка Елена Демут родила Марксу сына, Энгельс спас в остальном счастливый брак друга, признав свое отцовство.

В 1840‐х годах Маркс выступал редактором и автором ряда политических газет Европы и приобрел репутацию радикала. Когда цензоры закрыли газету, он немедленно уехал из Рейнской области и превратился в изгнанника: его выслали из Парижа, Брюсселя, Кельна и снова Парижа. Энгельс, оказавшийся в 1848 году в Париже, пригласил Маркса в Англию, и вместе они написали “Святое семейство”, “Немецкую идеологию” (направленную в основном против Людвига Фейербаха и Макса Штирнера) и “Нищету философии” (полемика с Прудоном). Во всех этих книгах Маркс критиковал чужие идеи и прежние собственные. Автор новой биографии называет Маркса “неистово непримиримым, неуступчивым и непреклонным”[674], и ни в чем его неутолимая ярость не проявлялась отчетливее, чем в нападках на собственных соратников. Отчаявшийся отец Маркса поинтересовался в [марте] 1837 года у сына, в состоянии ли тот “дать счастье своим близким”. Неудивительно, что на похороны Маркса явилось всего одиннадать человек.

При этом друзья у Маркса были, прежде всего – Энгельс. Эти двое любили английские морские курорты, особенно Маргит и Рамсгит в Восточном Кенте, и вместе ходили смотреть минстрел-шоу и представления с Панчем и Джуди. А когда Маркс в Англии начал писать для Diplomatic Review, он сблизился с редактором Добсоном Коллетом, и их семьи еженеделно собирались друг у друга дома и читали Шекспира. Эти собрания даже получили особое название [в честь персонажа пьесы “Много шума из ничего”] – “Кизиловый клуб”[675].

В 1852–1862 годах Маркс вел колонку в New York Daily Tribune, в газете с самым большим в то время тиражом в мире. Всего за свою жизнь он опубликовал четыреста восемьдесят семь статей. При этом около четверти за него сочинил Энгельс (особенно когда Маркс болел, а случалось это часто: всю жизнь он страдал от различных недугов, особенно от кожного заболевания, сопровождавшегося возникновением гнойников). “Надеюсь, буржуазия, пока она существует, будет помнить о моих карбункулах”, – писал он Энгельсу.

В 1847–1848 годах по Европе прокатились революции. Самая мощная в европейской истории революционная волна затронула более пятидесяти стран: Францию, Италию, Австрию, Венгрию, Пруссию и так далее. Для Маркса пришло время показать себя. В конце февраля 1848 года, “яростно строча день и ночь, плавая в густом облаке сигарного дыма”[676] (пишет Фрэнсис Уин, самый резвый биограф Маркса) в брюссельском кабинете на улице Орлеан, 42, он подготовил двадцатитрехстраничный “Манифест Коммунистической партии”. “Манифест”, хотя он и считается главным произведением Маркса, содержит программу из десяти пунктов, почти дословно заимствованную из наброска Энгельса. Последний построил свой текст, “Основы коммунизма”, по образцу катехизиса: здесь двадцать пять вопросов с четкими ответами (в те дни для целей политической агитации часто обращались к церковным формам). Энгельсу это не понравилось, и он написал Марксу, что лучше назвать “вещь «Манифестом»”[677]. Так и было сделано.

Маркс, уделивший здесь особое внимание событиям 1840‐х годов, усматривает в капитализме силу, которая устранит феодальные, национальные и религиозные различия и породит мировую цивилизацию, направляемую рыночными императивами[678]. Но прежде чем пролетариат осознает свой потенциал, капиталистам придется модернизировать мир. В ожидании последнего кризиса капитализма промышленное производство возрастет, и два оставшихся класса превратятся в непримиримых противников.

Это и есть суть “Манифеста”. В интеллектуальном отношении он представляет собой “мешанину из английской экономики, французской политики и немецкой философии, объединяемых не столько содержательной согласованностью, сколько – силой воли автора”[679]. Автор надеется объяснить историю целиком, но испытывает сложности с оценкой любого конкретного события. И хотя он ожидал появления общества нового типа, у него не было ясного представления, каким оно может быть[680]. Например, он не смог предугадать возникновение двух великих сил XX века: фашизма и государства всеобщего благоденствия.

Понятие “капитализм” в законченном первом томе “Капитала” отсутствует, и это весьма странно, ведь Маркс – крупнейший критик капитализма. Слово “коммунизм” происходит от французского communisme, а оно восходит к латинскому communis (“общий”, “принадлежащий всем”), которое употреблялось задолго до того, как Маркс обозначил так политико-экономическую систему. “Коммунизм”, однако, обычно считается его детищем. Он отстаивал классовую борьбу, ведущую к рождению социума, в котором собственность обобществлена, каждый трудится так, как умеет, и вознаграждается соответственно своим потребностям. О том, чем именно коммунизм отличается от социализма, много спорили (Маркс, как и большинство современных ему авторов, считал эти понятия синонимичными).

Идея бесклассового общества возникла в Древней Греции. Движение маздакитов в Иране (V век) можно счесть “коммунистическим”, поскольку оно боролось с огромными привилегиями знати и стремилось создать эгалитарное общество. Время от времени возникали аналогичные группы – как правило, под влиянием Библии. Подобный образ мыслей восходит также к Томасу Мору: в “Утопии” (1516) он изображает общество, построенное на общественной собственности. Но в виде политического учения коммунизм оформился лишь после Французской революции. Понятие “коммунизм”, в современном смысле слова, ввел француз Жозеф-Александр-Виктор Юпей в книге “Проект философской общины” (1777), советовавший “распределять между жителями общины все экономические и материальные продукты с тем, чтобы все извлекли пользу из труда всех”.

Маркс и Энгельс предложили новое определение коммунизма и популяризовали этот термин[681]. При этом “Манифест” десятилетиями игнорировали. И только в начале XX века он нашел читателей, готовых выполнить предложенную программу. Именно в это время “Капитал” и “Манифест” приобрели дурную славу. “Марксизм является еще совершенно молодым, почти в детском возрасте”, – написал Жан-Поль Сартр в 1956 году. Несмотря на задержку на начальном этапе, ни один другой текст не оказал такого вляния за столь недолгое время.

Хотя Маркс и коммунизм неразделимы, он не считал его неприкосновенным. Однажды он признался зятю-французу: “Если в чем‐нибудь можно быть уверенным, так это в том, что я не марксист”[682][683]. Марксу нравились противоречия. В 1842 году в своей “Рейнской газете” он обрушился с разгромной критикой на главную немецкую “Всеобщую газету” (Аугсбург) за публикации, пропагандирующие коммунизм. Распространение этих воззрений “по‐настоящему опасно”, поскольку “идеи, которые овладевают нашей мыслью, подчиняют себе наши убеждения и к которым разум приковывает нашу совесть, – это узы, из которых нельзя вырваться, не разорвав своего сердца”[684]. Позднее Маркс отметил, что был рад избавиться от “экономической чепухи” “Капитала” и сосредоточиться на задуманной им биографии Бальзака. В 1848 году он отверг как “вздорную” саму мысль о революционной диктатуре пролетариата, хотя она была ключевой для его построений.

Марксу нравилось заниматься прошлым, и (хотя он считал себя политическим философом) было бы ошибкой недооценивать его вклад в историографию, в первую очередь – четырьмя томами “Капитала”. Гэрет Стедмен Джонс, автор новейшей биографии Маркса, отметил:

Иными словами, “Капитал” делает Маркса “одним из главных, пусть и невольным, открывателем новой важной области исторического исследования – систематического изучения общественно-экономической истории”. Он поднес спичку к фитилю.

Как расскать о событиях, в которых сам играешь заметную роль? Вот циничный ответ: следует приписать себе роль настолько доблестную или вызывающую сочувствие, насколько это позволяют факты. Цитируя постулат “историю пишут победители”, Хилари Мантел объясняет: “Вот что имел в виду Робеспьер, говоря, что история есть вымысел”[755]. Африканская пословица гласит: “Пока у львов нет своих историков, рассказы об охоте всегда будут прославлять охотника”[756]. Это не совсем так. Эрик Хобсбаум считал, что “лучшие историки получаются из проигравших”[757]. Геродот происходил из покоренной провинции. Фукидид был отстранен от командования и изгнан, а что касается истории Древнего Рима, то ее интерпретацию определили именно проигравшие, в том числе Варрон и Цицерон. Разозленные монахи выставили викингов в очень дурном свете. Эдвард Хайд, граф Кларендон (1609–1674), автор трехтомной эпической “Истории Великого мятежа”, также отправился в изгнание – за упорство, с которым он брался за непопулярные дела. После падения Константинополя в 1453 году на Запад перебралось много греческих ученых, принесших с собой предвзятые представления о жестокости турок и свою версию событий, которая господствовала на Западе по крайней мере до XIX века. И все же эти люди являют собой исключения. Крупнейшие историки руководствовались целым клубком мотивов, и позиционирование себя для потомков был среди них наиболее частым.

Профессиональный историк и мемуарист редко совмещаются в одном лице: они видят прошлое под разными углами. Мемуаристы ведут повествование из заявленной личной перспективы: это в первую очередь их история, пусть даже речь идет о хронике. Но, как отметил Хобсбаум (засевший за автобиографию лишь после долгих уговоров), “главное в истории заключается именно в том, что вы соблюдаете дистанцию”; однако если вы рассказываете о своем собственном времени, то “вы подходите слишком близко” и “вам очень трудно дистанцироваться от собственных действий и мыслей того времени… Вы пишете о чем‐то, с чем эмоционально связаны”[758].

Государственные деятели Франции придерживаются традиции писать историю (Людовик XIV нескромно заметил, что его биография есть история его времени). “История Парижской коммуны 1871 года” (1876) Проспера-Оливье Лиссагарэ примечательна тем, что написана человеком, который дрался на баррикадах и отправился в изгнание (по‐видимому, это еще одна традиция). Правда, Лиссагарэ не был, по его словам, “ни членом, ни сотрудником, ни должностным лицов коммуны”. Напечатанные посмертно “Воспоминания” Алексиса де Токвиля посвящены самооправданию, и в наши дни их мало читают. А вот мемуары де Голля прочесть стоит.

За перо также брались итальянские политики, немецкие – не так часто (хотя Бисмарк оставил длиннейшие мемуары, которые до сих пор считаются шедевром немецкой прозы). В конце XIX века среди значительных персон, утративших власть, явилась мода слагать стихи. Когда в 1870 году войска Итальянского королевства взяли Рим, Пий IX разразился стихами. То же самое сделал [после отречения] в 1889 году бразильский император Педру II. Троцкий написал самооправдательную историю Русской революции, однако показательнее его “Дневник 1935 года”, написанный в последний год жизни во Франции: Троцкий приветствовал историю, но не понимал, что она значит применительно к нему самому.

Среди кандидатов-англичан Черчилль стоит особняком, как государственный деятель, чьи исторические сочинения формировали общественное мнение. Дэвид Ллойд-Джордж, премьер-министр во время Первой мировой войны (с 1916 года), писал о событиях, в которых сам играл значительную роль, но его мемуары представляют собой скорее материал, а не выдающееся изделие. Клемент Эттли назвал мемуары “Премьер-министр вспоминает…”, на что А. Дж. П. Тейлор заметил: удивительно, сколько всего премьер-министр смог забыть. Рой Дженкинс, политик-лейборист 1970‐х годов, был добросовестным историком, но имел слишком немногочисленную аудиторию и мало оригинальных мыслей. Автобиография Нельсона Манделы “Долгий путь к свободе” (1995) – ценное свидетельство о более чем сорока годах существования в ЮАР апартеида, однако Мандела трудился над текстом не в одиночку. Крупнейшие фигуры мировой военной и политической истории редко становились крупнейшими историками. (Впрочем, “Анабасис” Ксенофонта – не только упражнение в самооправдании, но и хорошая книга.)

В Америке недосягаемую вершину занимает двухтомник У. С. Гранта, а названный величайшим американцем XIX века Фредерик Дуглас составлял автобиографию трижды, и всякий раз с новой целью. Джордж Вашингтон о мемуарах и не задумывался. Крупнейший государственный деятель Дуглас Макартур и генерал Джордж Маршалл браться за перо отказались (последний заметил, что американский народ и так отблагодарил его). Кливленд, Гаррисон, Хейс, Тафт также воздержались. Вильсон был слишком болен. Гувер написал автобиографию – скучную (как и Джордж У. Буш). “Крестовый поход в Европу” Эйзенхауэра и два тома его воспоминаний по‐прежнему достойны внимания. Кулидж написал малозанимательные воспоминания. Трумэн напечатал не слишком интересный двухтомник. Толстенные воспоминания Джонсона – плод усилий его сотрудников. К мемуарам Рейгана приложил руку Роберт Линдси. Никсон и Картер, кажется, не смогли вовремя остановиться, и эту традицию продолжил Билл Клинтон (в “Моей жизни” более тысячи страниц). История Обамы изложена пока наполовину (объем “Земли обетованной”, первого из двух томов, – семьсот шестьдесят восемь страниц). Задачу ему облегчило аккуратное ведение дневника. Можно ожидать рассказа Дональда Трампа. В наши дни сочинение мемуаров после отставки – обычное дело. Но так было не всегда.

В Вестминстере в 1948 году, в день открытия сессии, по ходу продолжительной и противоречивой речи достопочтенный член парламента от Вудфорда сделал знаменитое замечание о написании истории Второй мировой войны[816]. И – написал шеститомную (1909 тысяч слов) историю этого конфликта (от окончания Первой мировой войны до июля 1945 года). Эта книга, одна из сорока трех опубликованных его работ, вышла из печати в 1948–1953 годах и принесла автору Нобелевскую премию по литературе. За ней последовала четырехтомная “История англоязычных народов” (1956–1958), для которой оппонент, лейборист Клемент Эттли, предложил альтернативное заглавие: “То в истории, что меня заинтересовало”.

В 1930‐х годах, споря в палате общин со Стэнли Болдуином, Черчилль заявил: “История покажет, что достопочтенный джентльмен в этом отношении ошибается. [Широкая ухмылка.] Я это знаю наверняка, потому что эту историю напишу я сам”. То же самое он сообщил в январе 1944 года, обмениваясь телеграммами со Сталиным. Ему нравилось повторять лучшие собственные словечки. Так, выражение “Вместе мы пойдем вперед” он (обычно призывая к единению) использовал девятнадцать раз. И по меньшей мере однажды Черчилль обратился с этим лозунгом к своему рыжему пуделю по кличке Руфус.

Можно спорить о месте Черчилля в пантеоне национальных лидеров, среди которых попадались и историки. В 2004 году “Моя жизнь” Билла Клинтона побудила рецензентов произвести переоценку президентских мемуаров, и большинство согласилось, что эталоном остается книга Гранта (хотя тот ничего не рассказал о своем пребывании на посту главы государства). Грант не был профессиональным писателем, Черчилль же сразу стал зарабатывать на жизнь пером. Собрание его сочинений составляют тридцать семь книг объемом 6,1 миллиона слов (больше, чем Шекспир и Диккенс написали вместе).

Политика, по выражению биографа, – это семейный бизнес[817], но редко когда парламентское жалованье Черчилля составляло больше 2,5 % его дохода. Литературные заработки были в тридцать раз крупнее. За девяносто лет жизни Черчилль заработал более 30 миллионов фунтов (в нынешних ценах) и провел в палате общин шестьдесят пять лет, в основном в должностях премьер-министра, члена правительства или лидера оппозиции.

Отец Уинстона лорд Рэндольф – блестящий аристократ, некоторое время восходящая звезда Консервативной партии – в тридцать семь лет стал министром финансов, но, будучи человеком сумасбродным и самовлюбленным, переоценил свои возможности и очень некстати ушел в отставку. Кроме того, он вел беспутную жизнь и в возрасте сорока пяти лет умер – якобы от сифилиса, но, что вероятнее, от редкого заболевания головного мозга (со сходными симптомами). Для Черчилля, носившего девиз Fiel pero desdichado (“Верный, но несчастливый”) то было трудное время. Уместнее было бы: “Неверный и беспечный”.

Оба родителя Уинстона, по выражению Мюриэль Спарк, “славились чувственностью”. Мать Уинстона Дженни Джером – красавица из Нью-Йорка, наследница состояния – имела много романов (в том числе с принцем Уэльским), трижды была замужем (“В ее облике было больше от пантеры, чем от женщины”, – отметил поклонник) и, подобно лорду Рэндольфу, денег не считала. Уинстону и его младшему брату Джеку пришлось зарабатывать на жизнь: “Единственное, что меня беспокоило в жизни, – это деньги, – говорил Джеку Уинстон. – В конце концов мы останемся без гроша в кармане”[818]. Хотя Черчилль никогда не был бедняком[819], он неоднократно оказывался на грани банкротства. (В 1930‐х годах Черчилль так много писал в том числе из‐за неудачных операций на бирже и игорных долгов.) Положение Черчилля было одновременно и завидным, и незавидным[820]. Официально его звали Спенсер-Черчилль, и под этим именем он числился в школе (к его неудовольствию; из‐за этого он оказался в конце списка), но вскоре сократил “Спенсер” до “С.” – возможно, потому, что однажды отец посмеялся над амбициозными политиками, пытающимися произвести впечатление двойной фамилией.

После учебы в Харроу (вопреки правилам школы, Уинстон держал бульдога и за плату писал сочинения за других) и военной подготовки в Сандхерсте (его приняли с третьей попытки, но при выпуске он оказался на двадцатом из ста тридцати мест, а не, как он написал в “Моих ранних годах”, на восьмом из ста пятидесяти) Черчилля приписали к 4‐му гусарскому ее королевского величества полку и отправили в Индию. В 1895 году он уже написал несколько репортажей о восстании против испанцев на Кубе, и Daily Graphic платила ему 5 гиней (250 долларов в нынешних ценах) за статью. Черчилль страстно желал продолжать и [в 1897 году] в качестве корреспондента Daily Telegraph отправился на Первую греко-турецкую войну. Вышло пятнадцать репортажей, и из них он сделал первую книгу. В апреле 1898 года, когда вышла “Повесть о Малакандской бригаде”, ему было всего двадцать три года[821].

Вернувшись в Индию, Черчилль закончил в 1898 году свой единственный роман “Саврола”, а в следующем году рассказал об участии в походе Китченера на Нил в захватывающей книге “Война на реке. Исторический очерк отвоевания Судана”. (При Омдурмане лейтенант Черчилль командовал отрядом улан; атака против шестидесятитысячного войска махдистов стала последней в истории английской армии полноценной кавалерийской атакой.) Это не просто военные репортажи, а настоящее упражнение в историографии, опирающееся на книги Джонсона, Берка, Гиббона, Маколея (последних двоих Черчилль мог обильно цитировать по памяти; уже в четырнадцать лет он получил премию за то, что без единой ошибки продекламировал 1200 строк “Песен Древнего Рима”). Спустя много лет Льюис Нэмир упрекал его в изображении “небывалых картин того, что могло произойти, или того, что некоторые могли испытывать”[822][823], но примеры фанатизма, знакомые Черчиллю по пребыванию на северо-западной границе [Британской Индии] и в Судане, впоследствии помогли ему оценивать нацистскую угрозу несколько иначе, чем это делали иные английские политики[824].

В конце 1899 года Черчилль явился в Кейптаун, чтобы писать о войне с бурами (за гонорар в 250 фунтов в месяц; это всего на 50 фунтов меньше его годового офицерского жалованья), взяв в трехнедельное путешествие шесть ящиков спиртного. В его личном обозе у Блумфонтейна присутствовал влекомый быками фургон, “доверху наполненный бакалеей из Fortnum & Mason и, конечно, спиртным”. Вскоре Черчилль попал в плен и совершил дерзкий, наделавший много шума побег. Книга Черчилля “От Лондона до Ледисмита” вышла из печати за пять дней до снятия 217‐дневной осады знаменитой английской крепости Мафекинга. Буря общественного энтузиазма помогла продать 14 тысяч экземпляров. В него стреляли на четырех континентах.

Все это время Черчилль искал перспективный округ, чтобы попасть в парламент, и после неудачной попытки стал одним из двух депутатов-консерваторов от Олдэма. Октябрьские выборы 1900 года (они прошли во время войны с бурами и прозваны “выборами в хаки”) привели известного военного корреспондента и бывшего военнопленного в палату общин. “Бесполезно проповедовать мне Евангелие долготерпения”, – ликовал Черчилль[825]. Последовал изматывающий тур по США; зато Черчилль смог написать матери, что лекциями и продажей пяти своих книг он всего за два года заработал 10 тысяч фунтов (около полумиллиона нынешних долларов) – и это тогда, когда подоходный налог платил (и, следовательно, зарабатывал не менее 160 фунтов в год) всего миллион британцев.

Черчилль стал самым высокооплачиваемым английским журналистом своего времени и вошел в круг преуспевающих писателей. Аванс за следующую книгу Черчилля (двухтомную биографию собственного отца) составил 8000 фунтов, добытые эпатажным другом лорда Рэндольфа – писателем и “наглым лгуном”[826] Фрэнком Харрисом. К 1902 году Черчилль погрузился в работу, записывая мысли беглым почерком. Так он работал над книгой в последний раз. (Ему нравилось писать ручками типа Squeezer, в которых чернила впитывала губка: “Это настоящее счастье”.) К 1905 году, когда из печати вышли оба тома[827], он был членом правительства: сначала как замминистра по делам колоний, а в 1908 году – как президент Торговой палаты, то есть полноправный член кабинета. Ему было тридцать три года.

Получив возможность пользоваться услугами секретарей, Черчилль начал диктовать письма (но длинные послания ему не давались никогда), и этот способ работы над книгами и статьями, “из уст в руку”[828], стал излюбленным. Черчилль “наговаривал свои книги и писал свои речи”. Нельзя не узнать его методы работы, приписанные его протагонисту в “Савроле”:

Двадцать второго апреля 1904 года, выступая в палате общин, Черчилль потерял нить и, очень смутившись, сел. Отныне, произнося речи, он полагался не на вдохновение, а на подготовку и являлся в парламент, вооруженный конспектом[830]. Черчилль прогуливался, разговаривая сам с собой или с одной из своих кошек, и слушал, как звучат фразы. Одну из известнейших речей, произнесенную в палате общин 13 мая 1901 года, Черчилль переписал шесть раз, а после заучил. Однажды в уик-энд за городом он не выходил к столу до вечернего чая, и весь день было слышно, как он бормотал в спальне, аккомпанируя себе ударами по мебели[831]. Черчилль перенял отцовскую манеру делать во время выступления паузы и даже искал в карманах конспект, в котором не нуждался. И некоторые из его великих высказываний времен битвы за Британию были далеко не новы.

Так, выражение “Никогда еще в истории человеческих конфликтов столь многие не были обязаны столь немногим” (20 августа 1940 года) отыскивается не менее чем в пяти его речах и текстах 1899–1920 годов. Выражение “особые отношения” (Соединенных Штатов с бывшей метрополией) произнес в 1930 году Дж. Р. Макдональд. Выражение “железный занавес” (Черчилль впервые использовал его в письме Гарри Трумэну в мае 1945 года), скорее всего, заимствовано у нацистских пропагандистов в последние дни Третьего рейха и применено в марте 1946 года в знаменитой антикоммунистической речи, произнесенной в Фултоне, штат Миссури.

У фразы “кровь, тяжелый труд, слезы и пот” тоже есть история. И Тит Ливий, и Цезарь, и Франсиско Писарро писали о “крови, поте и тяжелом труде”. Черчилль прибавил эффектные “слезы”[832]. Другие высказывания – “битва за Атлантику” (датируется мартом 1941 года), почти заклинание “тот еще цыпленок, та еще шея” [комментарий к мнению французских военных, решивших после разгрома в 1940 году, что Англии “через три недели свернут шею, как цыпленку”] и “встречаться лицом к лицу лучше, чем воевать” – его собственные. Таковы же некоторые неологизмы, например Middle East (“Ближний и Средний Восток”) и “саммит”. Знаменитая майская речь 1940 года (“Мы пойдем до конца…”) обдуманно составлена им из ста сорока одного короткого или односложного слова, и почти все они из древнеанглийского (confidence, “уверенность” – из латыни, а surrender, “сдаваться” – вероятно, не случайно – из французского). Словарный запас Черчилля достигал 65 тысяч слов (у большинства людей он вдвое меньше). Также стоит помнить, что в 1952 году начинающие политики могли рассчитывать в среднем на двенадцатисекундные синхроны. В наши дни в обычае четырехсекундные[833].

Политика занимала Черчилля до окончания Первой мировой войны. С 1918 года, будучи членом коалиционного правительства (1916–1922) Ллойд-Джорджа, он засел за сочинение “Мирового кризиса” – пятитомной (823 тысяч слов) истории той войны. Книга во многом посвящена оправданию поступков самого Черчилля, в первую очередь Галлиполийской операции (1915), провал которой повлек его бесславный уход с поста военно-морского министра. Работа впечатляющая (тем более что сочинена она на досуге), но не лучшая из написанного им. “Как и в «Лорде Рэндольфе Черчилле», – считает Питер Кларк (его работа «Профессия мистера Черчилля» посвящена литературной карьере последнего), – автор прибегает и к явному умолчанию, и к избирательным изъятиям, также не оговариваемым, в отдельных документах”[834]. Книга изобилует “правдой, полуправдой и сомнительными утверждениями”[835]. Артур Бальфур, коллега Черчилля по кабинету, ехидно назвал ее “блестящей автобиографией, замаскированной под историю вселенной”. И все же издание принесло Черчиллю 27 тысяч фунтов – около миллиона в нынешних ценах.

И эти деньги не были лишними: всю жизнь Черчилль чрезвычайно много тратил. Шампанское, виски, сигары (курение обходилось ему в 13 фунтов в месяц – 600 фунтов в нынешних ценах), зарубежные поездки, роскошный дом[836] с библиотекой в 60 тысяч томов, открытый бассейн с подогреваемой круглый год водой, предназначенная для хранения любимой коллекции бабочек пристройка к дому и большая семья – все это требовало постоянных внушительных денежных вливаний. К 1920 году Черчилль задолжал банку 20 тысяч фунтов (1,1 миллиона в нынешних ценах), и неудивительно, что вскоре он издал еще одну книгу (“Мои ранние годы”, Лондон, 1930). Это одно из самых изящных произведений, причем большая его часть посвящена рассуждениям о том, что значит достойная смерть.

Если бы в политической карьере Черчилля не случалось перерывов, этот книжный поток иссяк бы, однако с момента “флэпперских выборов” 1929 года и до начала войны (1939) Черчилль оставался не у дел и занимался еще двумя книгами. Первая – биография его предка, первого герцога Мальборо, за которую Черчилль получил аванс, почти эквивалентный 1 миллиону фунтов в нынешних ценах. Идея второй книги пришла во время поездки в Нью-Йорк в октябре 1929 года, когда издатели пригласили его на футбольный матч. “Как насчет истории Британской империи?” – предложил редактор Макс Перкинс. Черчилль поправил: “Может быть, англоязычных народов?” Так появилась “История англоязычных народов” – “наполовину об истории британцев, наполовину – американцев”. С самого начала оба проекта росли как на дрожжах, и книга “Мальборо. Его жизнь и времена” (до 1 миллиона слов) составила два тома (иногда публиковалась в трех), а “История англоязычных народов” – четыре.

В Чартуэлле рано появился фонограф, призванный облегчить работу. Черчилль, испытывая аппарат, дал своим машинисткам выходной – но забыл нажать клавишу записи. Когда машина ничего не записала, он отослал ее обратно. Черчилль шепелявил. В 1905 году он попросил королевского врача Феликса Семона надрезать “лишнюю” связку во рту, врач отказался. В 1940‐х годах Черчилль заказал неплотно сидящие зубные протезы (они специально не прилегали к вернему нёбу), чтобы сохранить всем известную по его радиовыступлениям военного периода шепелявость. Черчилль всегда носил с собой запасной протез и в гневе мог даже швырнуть его. Зубной техник мог судить о ходе войны по тому, ремонт какой сложности требовался.

Узлами черчиллевского конвейера выступали документы, диктовка и черновики. Он был способен диктовать где угодно (в поезде, автомобиле, лифте), но предпочитал работать дома, поздно ночью, в компании секретаря (тот пользовался “бесшумной” пишущей машинкой, чтобы стук не мешал ходу мысли) и референта. Хорошенько подкрепившись за ужином (перед сном Черчилль съедал тарелку супа и даже на Ялтинской конференции в феврале 1945 года настаивал на работе после заката), он несколько часов расхаживал по кабинету со стаканом бренди или виски с содовой. Черчилль то тщательно выбирал слова, то говорил настолько торопливо, что секретари еле за ним успевали. (Саймон Шама сказал о Бараке Обаме, что красноречие – это и большой дар, и большое проклятие.)

Черчилль обычно исправлял написанное, протрезвев, за завтраком, который съедал в постели. От фактов он не отходил, но делал текст плотнее, подбирая более точные существительные и прилагательные. Писал он, по его словам, так же, как строилась Канадская тихоокеанская железная дорога: “Сначала я соорудил путь от побережья до побережья, а после закладывал станции”[837]. Черновики каждый день отправлялись в типографию, оттуда в Чартуэлл возвращались гранки, и автор оценивал результат. Это обходилось издателю очень недешево, поскольку Черчилль в договоре ловко оговаривал, что расходы на печать несет не он.

“«Мальборо» – сам по себе сенсация, – сказал Черчилль жене в январе 1937 года, – но всегда можно поддать жару!”[838] Он был профессиональным писателем, но не профессиональным историком и, готовя биографию предка, выработал тактику, с успехом служившую ему до конца жизни: Черчилль поручал другим провести изыскания, нередко – сделать первые наброски. В первом томе “Мальборо” (1933) Черчилль благодарит Мориса Эшли – автора нескольких популярных книг об Англии XVII века, “который четыре последних года вел для меня изыскания”.

Эшли запоздало ответил на это в книге “Черчилль как историк” (1968). Он категорически заявил, что любая страница “Мальборо” несет отпечаток личности Черчилля: “Все до одного слова [в книге] изначально продиктованы секретарю, в основном по утрам, перед рассветом… Я, будучи референтом, находился рядом на случай, если ему потребуется получить или проверить какие‐либо факты, но у него была настолько хорошая память, что он редко ошибался”[839]. Память Черчилля, по замечанию другого помощника, была “наполеоновской”. Может быть, однако такой образ действия, как заметил Питер Кларк, “имел больше общего с научной деятельностью по «сочинению истории», чем с поручением красноречивым оратором подыскать ему более весомые аргументы”[840]. С точки зрения Черчилля, важнее всего было построить рассуждения так, чтобы не поставить под сомнение кормившую его работу. “Дайте мне факты, Эшли, и я поверну их так, как нужно для аргументации”, – сказал он однажды, явно издеваясь над молодым помощником[841].

С 1935 до 1937 года Черчилль отошел от своих основных занятий, чтобы закончить “Великих современников”. Книгу публика приняла благосклонно: он был мастером блестящих зарисовок не первого сорта, но элемент игры присутствует почти во всем им написанном (в пространном рассуждении о французском характере Черчилль отмечает: “Господь всемогущий в своей бесконечной мудрости не счел нужным создать французов по образу англичан…”[842]). За несколько месяцев 1938 года он составил сборник своих речей, в которых предупреждал о нацистской угрозе, а к концу года – последний том “Мальборо” (сокращение текста с 750 до 650 страниц оказалось подобным “обрезанию ногтей на руках и пальцев ног”[843])[844]. Кроме того, Черчилль начал собирать написанные им статьи для сборника (вышел в июне 1939 года под заглавием “Шаг за шагом” и тоже хорошо продавался). Работа над “Историей англоязычных народов” едва началась, но к моменту объявления войны Черчилль, работавший в бешеном темпе, за год с четвертью почти закончил книгу (1 миллион слов). (Продуктивность для любого писателя, не говоря уже об одном из самых занятых в мире политиков, феноменальная.) Сохранился рисунок Черчилля для жены Клементины: свинья с десятитонной гирей на спине. Он написал 20 тысяч слов всего за несколько июльских дней 1932 года.

Некоторые проекты просто были заброшены. Черчилль обдумывал биографии Линкольна и Гарибальди и всегда очень хотел написать о Наполеоне. Если в строке поиска по архиву Черчилля в кембриджском Черчилль-колледже задать слово “Наполеон”, обнаруживаются пятьдесят две каталожные записи. Не случайно первое, что сделал Черчилль, получив в 1905 году пост в Министерстве по делам колоний, – поставил в кабинете бюст Наполеона (впоследствии занявший почетное место в Чартуэлле). В 1928 году Черчилль впервые встретился с Чарли Чаплином и предложил вместе снять фильм о молодом Наполеоне, причем Чаплин выступил бы режиссером и сыграл главную роль, а Черчилль написал бы сценарий (и действительно написал – но уже для братьев Корда). Через четыре года, в январе 1932 года, он сказал Роберту Бэллону, работавшему над биографией Бонапарта, что сочинит предисловие (5 тысяч слов), но лишь при условии, что получит право и сам использовать этот материал, поскольку рассчитывает “однажды написать книгу на эту тему”[845]. В “Истории англоязычных народов” Черчилль (всегда бывший франкофилом) называет Наполеона “самым великим человеком действия, родившимся в Европе после Юлия Цезаря”[846]. (И до Черчилля, разумеется[847].)

После начала войны Черчилль приостановил работу над “Историей”. Книга вышла (в четырех томах) в 1956–1958 годах, причем последние два тома он закончил, когда ему было уже за восемьдесят. В 1945 году, вернувшись к проекту, Черчилль счел необходимой обширную переделку и принялся собирать в помощь себе группу не менее чем из пятнадцати историков-профессионалов. Среди них был Эйза Бриггс, с которым я беседовал в 2010 году у него дома в Сассексе.

Бриггс познакомился с главным помощником Черчилля, молодым историком, оксфордским преподавателем Уильямом Дикином, в Блетчли, где Бриггс служил криптографом и дешифровщиком. Дикин представил Бриггса Алану Ходжу (а также Питеру Куэннелу и давнему помощнику Черчилля Брендану Брекену, основавшему журнал History Today), и с тех пор “мои дела в большинстве шли через него”. В то время Бриггс занимался английской и европейской историей нового времени. “Ходж прислал мне материал – гранки первых проб Черчилля. Моя задача состояла в том, чтобы нацарапать на полях соображения о точности изложения фактов, их толковании и стиле”.

Бриггса (позднее историка рабочего движения и пэра Англии) особенно удивило то, что Черчилль придерживался радикально иного взгляда на американскую историю, опиравшегося в основном на трактовку Чарльза (американского радикала-прогрессиста) и Мэри Бирд. Бриггс (в 1945 году ему было всего двадцать четыре года) вспоминал: “Я оказался в нелепом положении – пришлось сказать, что его оценка слишком «левая»”. Черчилль поблагодарил Бриггса за откровенность и попросил доработать текст. “Я приготовился слегка изменить перспективу, – впоследствии объяснял Бриггс, – чтобы смягчить некоторые вещи”. В итоге возобладала точка зрения Черчилля. После завершения проекта Бриггс получил чек на 100 фунтов (его годовое жалованье тогда составляло 400 фунтов), но в книге упомянут не был.

Но не будем забегать вперед. В 1939 году разразилась Вторая мировая война, и следующие тринадцать лет в фокусе литературной деятельности Черчилля находилась история спасения Англии. Даже работая над отражением германской агрессии, он уже планировал написать историю конфликта. К 1940 году якобы подготовка им мемуаров стала в Уайтхолле предметом шуток. В январе лорд Галифакс переслал Невиллу Чемберлену длинное письмо Черчилля (о бездействии в Скандинавии) с запиской: “Тоже для книги!”[848] Чемберлен отозвался: “Конечно, я понимаю, что письма предназначаются для цитирования в книге, которую он впоследствии напишет”[849]. Эндрю Робертс в своей очень объемной, очень интересной и очень сочувственной биографии отмечает, что “для Черчилля излагать историю было естественным дополнением к тому, чтобы ее вершить”[850]. Борис Джонсон, trés manqué Черчилля, прибавляет: “Что бы Черчилль ни говорил, что ни делал бы – он, как Юлий Цезарь, думал, как об этом впоследствии рассказать”[851]. В самом деле: шесть томов (более 4200 страниц) “Второй мировой войны” иногда сравнивают с “Записками о Галльской войне” Цезаря.

Необычно мощный конвейер составили молодые референты и эксперты (в том числе два отставных генерала – Генри Паунолл и Гастингс Л. Исмей по прозвищу Мопс): Эдвард Г. Марш (он дольше всех работал на Черчилля, который написал для газеты Times некролог Руперту Бруку, любовнику Марша), Денис Келли (бедствующий барристер, сделавшийся главным секретарем-архивистом), Лесли Роуэн, Джон Мартин, Альберт Гудвин, профессор Р. В. Джонс, Чарльз Вуд (главный корректор), Джеффри Хадсон и, конечно, Уильям Дикин. Члены внутреннего круга называли себя “Синдикатом”. Кроме того, два секретаря кабинета министров, Эдвард Бриджес и Норман Брук, не только позволяли Черчиллю пользоваться государственными архивами, но и подготовили важные наброски, причем некоторые (в том числе справка Брука о военных планах правительства в 1942 году) перешли в книгу почти без изменений. “Я глубоко признателен вам, – писал Черчилль Бруку. – Реконструкция… просто шедевр”. Джок (Джон Руперт) Колвилл, долго работавший помощником личного секретаря Черчилля, признавался: “Как непросто будет историкам узнать в будущем, что такое «настоящий Черчилль» и «школа [Черчилля]». Мы все сносно научились имитировать его эпистолярный стиль”[852].

Дэвид Рейнольдс резюмировал: “То, что мы ради краткости называем «мемуарами Черчилля», представляет собой непростой литературный текст. Это не вполне работа Черчилля и не вполне мемуары. Основу составляли протоколы и телеграммы военного времени, переплетенные с воспоминаниями, которые Черчилль надиктовывал с 1946 года и по предоставленным ассистентами из «Синдиката» черновикам исторических справок”[853]. Это нередко требовало с десяток вариантов гранок. (Предварительный счет из типографии за первый том мемуаров составил 1444 – более 55 тысяч в нынешних ценах – фунтов.) В процессе многие главы сильно переделывались, но кое в каких три главных ингредиента не смешивались. “Я не называю это историей, ведь это принадлежит новому поколению”[854], – отметил Черчилль в предисловии. Участие “Синдиката” – одна из причин, по которым эти книги – нечто большее, чем мемуары. Черчилль выступал скорее руководителем исследовательской группы, а Чартуэлл служил, по его собственным словам, настоящей фабрикой слов. “Я не пишу книгу, – признал Черчилль, – а застраиваю участок”[855]. К октябрю 1951 года, когда он вновь стал премьер-министром, появились четыре тома, а пятый ушел в печать. Когда был опубликован первый том, большинство рецензентов увидели в нем историческое сочинение, а не автобиографию, и никто не заподозрил, что к нему приложило руку много людей. Денис Келли (один из главных членов “Синдиката”) свидетельствовал: его часто спрашивали, много ли написал сам великий человек, и он отвечал, что это “почти пустой вопрос”, как если бы у шеф-повара спросили: “Вы самостоятельно подготовили банкет?”[856]

Конечно, сам Черчилль не нарезал овощи, не расставлял приборы и не готовил соусы, однако он знал, как приготовить обед из шести блюд и подать их в верном порядке в более или менее верный момент. Он обучал помощников работе с текстом и однажды предписал им краткости ради составлять “краткие, ясные” абзацы и избегать пустых фраз. По словам Келли, наблюдать за тем, как Черчилль сокращает абзац и делает его яснее, “было все равно что смотреть, как искусный садовник возвращает запущенной, неряшливой садовой фигуре ее подлинные форму и пропорции”[857]. В 1969 году кембриджский историк Дж. Г. Плам отметил, что авторы, писавшие после Черчилля, приняли его периодизацию конфликта: “Черчилль-историк находится и навсегда останется в самом центре историографии Второй мировой войны”[858]. Недавно Эндрю Робертс развил эту точку зрения: “Говорят, журналистика – это черновик истории, но его [Черчилля] воспоминания о периодах двух мировых войн стали подлинными черновиками истории обоих конфликтов и во многих случаях на десятилетия вперед задали для них проблематику”[859]. Время работало на Черчилля: во время работы над первыми томами он выиграл от отсутствия конкурентов, во время работы над последними смог укрыться за чужими суждениями.

“Я последовал, – объяснял Черчилль в предисловии к первому тому, – методу Дефо в его «Мемуарах кавалера». Автор соединяет хронику и рассуждения о великих военных и политических событиях с личным опытом человека”[860]. В книгах множество личных историй (пожалуй, эти места запоминаются лучше всего), а также приказов (извлеченных из шестидесяти восьми ежемесячных сборников протоколов совещаний) и депеш, других официальных документов. Вначале материалы расставлялись просто в хронологическом порядке, нередко почти без логических связок: ассистенты Черчилля, шарившие в правительственных досье и важнейших документах, часто просто брали фрагменты и вставляли их в текст[861]. (Типична помета одного из помощников: “Боюсь, что не могу найти Австралию, но буду искать еще”.) Почти всю войну и первые три мирных года Черчилль работал одновременно над тремя томами, и это неизбежно сказалось на качестве. Переходы неудовлетворительны, а в некоторых томах чрезмерно много документов (и их следует читать так же внимательно, как и сопроводительный текст, поскольку они не всегда о том же).

Том 1 отсылает читателя к приложению, которого просто не существует. Тома 3 и 5 особенно плохо сбалансированы: нет обзора источников, а это еще в большей мере стирает границу между мемуарами и историческим сочинением. Рецензент из Times высказался по поводу тома 2: “Впечатление спешки делает текст похожим скорее на блестящее упражнение в публицистике”. Тем не менее книги – аванс в США составил 1,4 миллиона (теперь около 16,1 миллиона) долларов и 555 тысяч фунтов – в Великобритании (теперь около 16,7 миллиона) – продавались по всему миру в огромном количестве и в целом были приняты очень благосклонно. Первый том печатала с продолжением тридцать одна газета в двадцати пяти странах. Журнал Life уплатил полмиллиона долларов за права на публикацию в США. В одной только Северной Америке до 1954 года было продано более 2 миллионов экземпляров в твердом переплете. Шеститомник в целом, по оценке сотрудника Би-би-си, стал [крупнейшим] “литературным событием в жизни нашего поколения”, а том 2 (по мнению журналиста из New York Herald Tribune) – “книгой, равная которой едва ли есть в литературе”. Отзывы об остальных томах также хвалебны.

Сначала, в феврале 1948 года, Черчилль хотел назвать труд “Мемуары о Второй мировой войне”, но британский и американский издатели убедили его, что слово “мемуары” сбивает с толку[862]. Неоднозначность – мемуары это или авторитетное описание войны – сохраняется[863]. Лорд Моран, врач Черчилля, в своем наделавшем много шума дневнике удивлялся: “Можно только гадать, стал бы Уинстон сочинять историю, не имея личного интереса… Истина, вероятно, лежит посередине. Уинстон мастерски рассказывает о военных и политических делах, но события должны были принимать тот оборот, которого требовала его история”[864]. Спустя годы историки сошлись во мнении, что Черчилль “в огромной степени”[865] исказил историографию Второй мировой войны. Но Черчилль, как он подчеркивал в собственных предисловиях, не писал историю. И все же ее важность воодушевляла его: “Чем глубже мы заглядываем в прошлое, тем лучше видим будущее”[866], – объяснил он членам Королевской коллегии врачей в марте 1944 года.

Эта глава посвящена двум противоречивым, любившим поспорить английским историкам, в свое время (примерно шестьдесят последних лет XX века) крупным фигурам. Их соперничество определило их репутацию и отразило состояние современной им культуры. Большая доля их книг (но не все), по‐видимому, устарела, но некоторые изменили историографию, особенно Второй мировой войны, и вместе они рассказывают историю, фундаментальную для понимания их профессии. Кроме того, о них исключительно интересно читать.

Почти четверть века назад в Лондоне я оказался на вечеринке и обнаружил, что разговариваю с замредактора отдела некрологов Daily Telegraph. Вот что он рассказал мне. В середине 1960‐х годов один из его предшественников напомнил редактору, что у газеты не припасен некролог Хью Тревор-Ропера, одного из крупнейших в стране историков. “Кому вы хотите это поручить?” – спросил редактор. Заместитель коварно поинтересовался: “Как насчет Тейлора?” В тот момент ссора Тревор-Ропера с А. Дж. П. Тейлором вышла далеко за пределы научного сообщества и стала предметом обсуждения для всей образованной публики. Редактор ухмыльнулся.

Тейлор с удовольствием взялся за поручение, и вскоре на стол редактора лег любезный некролог, скрупулезно исчисляющий все достижения Тревор-Ропера, но к концу статьи репутация видного историка была столь же аккуратно дезавуирована. Редактор и его заместитель почувствовали, что у них случился путч. Потом заместитель вспомнил, что у газеты нет некролога и А. Дж. П. Тейлора. Редактор ухмыльнулся.

Тревор-Ропер написал столь же разрушительную аттестацию. Во всех национальных газетах было принято некрологи, находящиеся в архиве, отправлять их авторам для обновления. Однажды дело поручили молодой помощнице, она перепутала адреса, и Тревор-Ропер и Тейлор получили каждый собственный некролог – с именем автора.

Я попытался узнать детали и прибегнул к помощи бывшего редактора газеты Чарльза Мура и нынешнего редактора отдела некрологов Эндрю Брауна, но убедительных данных они не нашли, и я решил оставить все как есть[880]. Зачем портить хорошую историю? Мы точно знаем, что Тейлор и его приятель Малколм Маггеридж готовили – для Guardian – черновики некрологов друг друга. Некролог (помещенный в Telegraph) Тревор-Ропера, умершего в 2003 году в возрасте восьмидесяти девяти лет, вероятно, написан Тейлором и, возможно, переписан после возражений Тревор-Ропера (если он в самом деле возражал). Кто бы ни был автором, это любопытное чтение.

Хью Тревор-Ропер – средний из трех детей невозмутимого сельского врача – родился 15 января 1914 года в деревушке Глэнтон на холмах Чевиот, близ границы Нортумберленда с Шотландией. “Он так и не смог отказаться от образа деревенского жителя и охотился с гончими до глубокой старости”, – писала газета, воздержавшись от упоминания о тяжелых условиях в первые годы жизни Тревор-Ропера. Должен признаться в “ужасной, почти физической трудности в выражении эмоций, – писал он будущей жене в 1953 году. – Будучи ребенком, у себя дома я никогда не видел никаких признаков каких‐либо эмоций”[881]. Обладая незаурядным талантом, он на протяжении всей карьеры был осыпаем почестями и должностями: он получил классическое образование в Чартерхаус-Скул и Крайст-Черч (“величайших из оксфордских колледжей”), где он не только сумел получить стипендии Крейвена, Хартфорда и Ирландии, но и находил время для пылкого, хотя и мелкого распутства (ритуальные дебоши, обливание из фонтана, разбитые бокалы и бросание едой). Однажды во время буйного студенческого ужина компаньон по неосторожности выстрелил Тревор-Роперу в бедро из пневматического пистолета, а в другой раз Тревор-Ропер швырнул из окна второго этажа большую бутылку из‐под шампанского и едва не попал в своего друга-студента Роберта Блейка, который проходил внизу.

Он происходил из почтенной семьи (Уильям Ропер, его родственник по боковой линии, был зятем и биографом Томаса Мора), чувствовал себя как дома в высшем обществе, эпикуреец, постоянный игрок на скачках и едва ли любитель активного отдыха на природе – по словам New York Times, он был “своего рода персонаж П. Г. Вудхауса с умом хватким и мстительным”[882], и действительно, среди его знакомых были Биффи Холланд-Хибберт и Юстон Бишоп. С детства он был близорук и обременен очками, он недолго занимался гольфом, выходя на поле в броском клетчатом костюме и брюках гольф, тщательно расчесанные на пробор волосы, завершавшиеся челкой, прилипали ко лбу[883]. Он часто наведывался в Лондон в поисках развлечений и однажды в метро галантно уступил место женщине – но, поднявшись, убедился, что слишком пьян для того, чтобы стоять. Неслучайно в письмах и дневниках Тревор-Ропер изображает себя человеком, способным много выпить. Впрочем, в 1941 году он записал в дневнике: “Есть три вещи, от которых я пьянею: вино, звук моего собственного голоса и лесть, и больше всего пьянит лесть”.

В 1937 году Тревор-Ропер стал научным сотрудником оксфордского колледжа Мертон (и купил по этому случаю свою первую машину, “Моррис Оксфорд” 1927 года), но диссертацию не написал, поскольку в начале войны попал в Службу радиоперехвата [МИ-8]. Он был прикомандирован для работы с Кимом Филби[884] и взломал шифр Абвера, лежа дома в ванне во время воздушного налета[885]. Когда начальство не давало хода его идеям, он нередко обращался через их голову к знакомым из ближнего окружения Черчилля, поскольку уже обзавелся влиятельными друзьями. После демобилизации Тревор-Ропер вернулся в Оксфорд, в колледж Крайст-Черч, и со временем стал членом Британской академии, национальным директором редакций Times, пэром (госпожа Тэтчер сделала его лордом Дейкром Глантонским; Дейкры – ветвь его семьи), королевским профессором современной истории в Оксфорде (с 1957‐го по 1980‐й) и, наконец, главой кембриджского Питерхауса (1980–1987).

К Тревор-Роперу рано пришел литературный успех. К 1940 году он завоевал признание благодаря своей первой книге – талантливой, хотя и спорной – о казненном Карлом I в 1645 году архиепископе Кентерберийском Уильяме Лоде. Тревор-Ропер изобразил Лода человеком ограниченным, все чаще оказывавшимся не в своей тарелке. “По понятным причинам церковные биографы Лода разглядели не так уж много, – писал он, – ведь они приближались к нему на коленях”. Несколько священников предсказуемо отозвались гневными рецензиями; другие отметили явление редкого таланта. Впрочем, как отметил Эрик Хобсбаум, современник Тревор-Ропера, “для историка ставить под сомнение выводы своих предшественников столь же естественно, как для моряка – ходить вразвалку, и столь же полезно”[886].

Тревор-Ропер “привносил свежий взгляд во все, за что брался”, гласил некролог в Telegraph, причем в двадцати девяти абзацах А. Дж. П. Тейлор упоминается целых шесть раз. Там же цитируется давний друг, ставший заклятым соперником, который “однажды ехидно заметил”, что Тревор-Ропер написал всего одну действительно превосходную большую книгу и она была смесью репортажа и детектива. Речь о “Последних днях Гитлера” (1947): почти кинематографическом портрете Гитлера и его составленном из подхалимов и психопатов дворе. В последние месяцы 1945 года Тревор-Ропера, которому еще не исполнилось тридцати одного года, командировали в Германию для проверки сведений, будто Гитлер еще жив. Дело было весьма деликатное, так как русские распространяли слухи[887], что Гитлера то ли укрывают в британской зоне в Берлине для подлого использования в будущем, то ли он был замечен в Дублине, переодетый в женскую одежду (несмотря на усы)[888]. Другие утверждали, что он прятался в испанском монастыре или жил среди разбойников в Албании; или был спрятан на окутанном туманом острове в Балтике, или был переправлен на подводной лодке в Южную Америку. Эта миссия даже получила легко запоминающееся название: Operation Myth. Тревор-Ропер нашел несколько уцелевших членов штаба Гитлера (и даже его завещание, спрятанное в пустой винной бутылке) и в своем рапорте заключил, что фюрер мертв – покончил с собой. Этот отчет Тревор-Ропер переработал в книгу, публикация которой сделала его заметной общественной фигурой и до сих пор является незаменимой для всех, кто изучает последние дни Третьего рейха: в 2017 году Guardian включила эту работу (под номером 32) в сотню лучших образцов нехудожественной прозы всех времен. Ни одна из его других работ не оказалась столь популярной[889].

Любимой формой Тревор-Ропера, однако, были длинные исторические эссе, в которых “он концентрировал больше сути, чем многие авторы в целой книге”. Хотя он никогда не ограничивал себя какой‐то одной эпохой, он был особенно хорошо знаком с историей XVI–XVII веков. “Он мог – возможно, должен был – написать большую работу об английской Гражданской войне”[890], – предполагает автор некролога в Telegraph, достаточно колкий комментарий, исходящий из предположения, что Тревор-Ропер, по мнению академического сообщества, оказался не на высоте и сделать этого не сумел. Это отчасти правда, но с 1940 года до своей смерти в 2003 году (и в пяти вышедших посмертно книгах) он предстает выдающимся автором в самых разных областях. (Тейлор однажды признался, что во время чтения одного из эссе Тревор-Ропера “в глазах стояли слезы зависти”[891].) К возрасту сорока одного года он получал от Sunday Times внушительные гонорары за “особые статьи” (и делал это более тридцати пяти лет), а также регулярно печатался в журналах, в том числе New Statesman и Spectator.

Тревор-Ропер, вопиюще старомодный (он один из последних оксфордских преподавателей, надевавших на лекции мантию), строго следовал условностям. Он следил за тем, чтобы студентов, являвшихся на его занятия без мантии, без церемоний выпроваживали. К 1949 году Тревор-Роперу пришлось оставить охоту. Занятие это ему очень нравилось, но он был неопытен и невезуч (лошадь дважды придавила его, во второй раз сломав ему позвоночник), он даже ухитрился продать свою охотничью лошадь Зеваку (Rubberneck) прямо во время занятий. Тревор-Ропер, заботливый наставник, говорил студентам, что хорошей проверкой понимания может служить умение перевести выражение с английского на латинский язык. Он удивлялся стремлению студентов изучать историю иных, кроме Европы, частей света, поскольку в отсутствие документов полагал изучение прошлого бессмысленным. “Может статься, в будущем придется преподавать какую‐нибудь африканскую историю, но пока ее нет или почти нет, а есть лишь история Европы в Африке. Остальное же в значительной степени покрыто мраком – как и история доколумбовой Америки. Мрак не есть предмет истории”[892]. Подобное замечание для тех дней не было необычным, однако оно знаменует ужасный интеллектуальный и этический провал. Оно не лишает достоинства лучшие работы Тревор-Ропера, но даже и в его время должно было быть видно, насколько высокомерны, ограниченны и лишены интереса такого рода высказывания – свидетельства ума, настолько убежденного в превосходстве европейской цивилизации, что говорящий не удосужился изучить то, о чем говорил. Но Тревор-Ропер любил поддеть аудиторию.

Дело в том, что (как отметил автор некролога в Telegraph) “Тревор-Ропер был забиякой, которому нравилось громить врагов, пусть даже любовь к азарту временами вынуждала его низко пасть”. Он считал себя “неусваиваемой частицей” среди офицеров. Одного из армейских сослуживцев Тревор-Ропер титуловал “пердящим эксгибиционистом”, напоминающим “павианов с Горы обезьян, которые всем по очереди показывают свои огромные, синие с отливом зады”[893]. Сняв мундир, Тревор-Ропер остался таким же несносным и всю взрослую жизнь провел в склоках. По собственному признанию, он был человеком гордым, бесстыжим, болтливым, лицемерным, легко обижавшимся и обижавшим. Тревор-Ропер мог питать добрые чувства к друзьям, быть щедрым и отзывчивым, однако к людям, которых презирал, он был безжалостен. По крайней мере с 1950 года он метал свои ядовитые стрелы в “мышей” – унылых, тусклых и бесполезных профессоров истории, не терпящих, по его словам, веселья и жизни. “Количество человеко-часов, потраченных на напрасные изыскания, удручает”, – утверждал он[894].

Впервые Тревор-Ропер ввязался в научный спор в 1953 году – с Лоуренсом Стоуном (1919–1999): речь шла об экономической истории аристократии XVII века и причинах гражданской войны в Англии. Стоун – вовсе не серая мышка, а талантливый историк – последовал за Тревор-Ропером в Чартерхаус и Крайст-Черч, где стал его учеником. В 1948 году он напечатал в Economic History Review большую статью. Его мнение (что собственность и доходы английской знати в предвоенный период резко уменьшились) вызвало международный интерес, но все испортила ошибочная интерпретация фактов: диссертация как будто соответствовала марксистскому пониманию истории, сфокусированному на классовой борьбе. Тревор-Ропер работал с тем же материалом и заметил, что Стоун по документам неверно интерпретировал устройство ссудной системы.

Сначала Тревор-Ропер доброжелательно принял успех молодого коллеги, но, подумав, в 1951 году написал знакомому, лишь отчасти шутя: “Я решил уничтожить Стоуна”. В разгромном опровержении изначальной статьи Тревор-Ропер почти достиг этого, например показав, что в 1602 году реальный доход высшей аристократии был выше, чем в 1534‐м, а к 1641 году (за год до войны) он значительно вырос. Это вызвало ожесточенную дискуссию, и не только на страницах научных журналов, но и в широкой печати[895]. В спор вступили и другие историки, и он превратился в большую академическую баталию – cause célèbre. Вскоре Стоун переехал в Принстон. “Он решил быстро прославиться, – заключил мучитель, – и вот что ужасно: ему это удалось”.

В дальнейшем Тревор-Ропер оттачивал свое полемическое мастерство, нападая на Арнольда Тойнби, в то время, в конце 1960‐х, ученого с мировой репутацией. Адам Сисман в своей биографии Тревор-Ропера так описал происходящее: “Его лицо появилось на обложке журнала Time. Его десятитомное [на самом деле двенадцатитомное] «Постижение истории»… называли «бессмертным шедевром», «крупнейшей работой нашего времени», «вероятно, величайшим историческим трудом из написанных»”. В вышедшей в 1934–1961 годах книге рассмотрены двадцать шесть цивилизаций, а вывод гласит, что ход истории подчиняется определенным законам. Сокращенное (в двух томах) издание имело исключительный успех. “В качестве источника денег, – шутил Тревор-Ропер со знанием дела, – оно уступает лишь виски”. Понимая, что его критика будет оспорена, он отложил публикацию, пока не заполучил пост профессора королевской кафедры в Оксфорде. Полем боя стал ежемесячник Encounter, тогда находившийся в расцвете. “Библию Арнольда Тойнби, – начал Тревор-Ропер, – профессиональные историки приняли не очень благожелательно”[896]. Он обвинил Тойнби в том, что тот видит себя мессией с сопутствующими “юношескими искушениями, миссионерскими поездками, чудесами, откровениями, страстями”.

Тойнби осмелился сформулировать теорию истории, но его “постижение” “громоздко, претенциозно и совершенно лишено чувства юмора”, оно не только “ложно”, но и “вредно”. Дальше – больше. “Поистине чудовищное самолюбование Тойнби вкупе с его фундаментальным мракобесием, безусловно, внутренне оттолкнуло меня”, – писал он и с помощью линейки выяснил, что в указателе статья “Тойнби, Арнольд Джозеф” занимает колонку на двенадцать дюймов большую, чем статья “История”.

Журнал Times Educational Supplement счел статью “страстной филиппикой”, а историк Мартин Сеймур-Смит – “одной из самых грубых и жестоких, однако оправданных и действенных атак, которую один историк когда‐либо предпринимал против другого”[897]. Репутации Тойнби был причинен непоправимый урон. Статья в Encounter оказалась тем более ядовитой, поскольку в ход пошли насмешка и глумление. “Наверное, я никогда столько не смеялся, как во время чтения вашей великолепной работы о Тойнби, – отозвался Ричард Кобб из Баллиоля. – В тот момент я следил за экзаменующимися и ловил злобные взгляды напряженных соискателей”[898]. Кое-кто отреагировал так же, написав Тейлору: “Ваша вещь о тысячелетнем царстве Тойнби – самое выдающееся из прочитанного мною за много лет”. Тейлор открыто одобрил выпад на страницах New Statesman, прибавив: “Лучшее место в статье Тревор-Ропера – это характеристика кредо Тойнби как «религии мешанины»; мое выражение”.

Были и другие ссоры, другие жертвы (“котел раздора”, по выражению Нила Ашерсона[899]). Досталось Р. Г. Тоуни и догматизму “Религии и рождения капитализма”, Э. Х. Карру с его детерминизмом марксистского типа, авторам доклада комиссии Уоррена об убийстве Кеннеди (Тревор-Ропер был уверен, что те кругом неправы) и даже Маргарет Тэтчер (из‐за ее враждебности по отношению к объединенной Германии), с которой в Чекерс у Тревор-Ропера состоялась жаркая беседа. Рецензируя биографию Уильяма Стивенсона, деятеля английской разведки военного периода, Тревор-Ропер отказался перечислять допущенные в книге неточности: “Предъявлять такую претензию этому биографу было бы нечестным – это все равно как призывать медузу стиснуть зубы и твердо стоять на своем”. Он в совершенстве владел искусством обдуманной инвективы и получал удовольствие, подыскивая аналогии в природе, которую очень любил. Тревор-Ропер всю жизнь любил поиздеваться над шотландцами (вероятно, в силу предрассудков, в детстве приобретенных в Пограничье), испытывал особенное отвращение к католикам с ограниченным умом, особенно неофитам, и дорожил письмом лорда Биркенхеда, поносившего Ивлина Во. Впрочем, Тревор-Ропер никогда открыто не цитировал это письмо из опасения “навлечь безумную злобу сына” Ивлина Во Оберона, и не встречался со старшим Во, не зная, как оба поведут себя.

В 1977 году Тревор-Ропер обрушился на Ричарда Эллмана, выступившего в защиту швейцарца Рейнхарда Хеппли, который распространял вымышленные мемуары английского баронета Эдмунда Бэкхауса (годом ранее Тревор-Ропер опубликовал о нем книгу “Пекинский отшельник”). Тревор-Ропер возвел культивирование ненависти в ранг высокого искусства, постоянно помышляя об оскорблениях и ведя длинную переписку. В том же номере Encounter, в котором поместили инвективу Тревор-Ропера против Тойнби, историк Невилл Мастерман упрекнул его за нарушение принципов, им же отстаиваемых в работе 1940 года об архиепископе Уильяме Лоде:

Другой оксфордский коллега, А. Л. Роус, которого Тревор-Ропер считал “корнуоллским эгоистом”[901], прямо поинтересовался у него: “Почему вы дурно обращаетесь с людьми?” Сам Тревор-Ропер в письме будущей жене сравнивал свое сердце с “морским ежом, колючим снаружи и несоблазнительным внутри”[902]. Он кое‐что знал о себе.

Удивительно, что, ведя столько войн, Тревор-Ропер много работал. Вслед за первыми своими книгами он напечатал: “Реформация и общественные перемены” (1967), “Дело Филби” (1968), “Ведьмомания в Европе XVII века” (1970), “Разграбление произведений искусства в XVII веке” (1970), “Государи и художники” (1976). В 1978 году под его редакцией вышли “Дневники Геббельса”. Тревор-Ропер, по собственному признанию, хотел написать книгу, которую “однажды кто‐нибудь поставит в один ряд с Гиббоном” (и вынашивал замысел всеобъемлющей работы о Гражданской войне – по его выражению, “Великого английского восстания”[903]), но так и не написал.

Одна из причин этого – Тревор-Ропер тратил много времени на бесконечные газетные статьи, сочинение предисловий к чужим книгам, визиты на телевидение и свары. И он лучше, чем кто‐либо, понимал, что должен работать больше. Даже госпожа Тэтчер пожурила его за нечасто выходившие книги. “В работе? В работе? Там и так всего довольно! В магазинах – вот где это нам нужно!” В письме Тревор-Ропер признавался:

Не то чтобы Тревор-Ропер ленился: в его архиве не менее девяти почти законченных рукописей. Одну из них – биографию жившего в XVII веке врача-гугенота Теодора де Майерна – после смерти Тревор-Ропера напечатали; очередь за остальными. Кроме прочих талантов, Тревор-Ропер был неутомимым собеседником по переписке и делился в письмах некоторыми из своих самых остроумных и глубокомысленных наблюдений. Его публикации в Spectator конца 1960‐х – начала 1970‐х годов под псевдонимом Mercurius Oxoniensis были образцами фривольности. Тревор-Ропер настаивал, что автор этих корреспонденций не он, но тщетно: мало кто из живущих (по выражению автора некролога в Daily Telegraph) мог с такой язвительностью рассказывать об университетской жизни, и никто другой не смог бы при этом настолько умело имитировать английский язык XVII века. Рецензируя в 2014 году собрание писем Тревор-Ропера, Дэвид Кеннедайн назвал его, “вероятно, величайшим эпистолографом, по выражению Ноэля Аннана, «нашего времени», состоявшим в переписке почти со всеми мало-мальски стоящими людьми, и со слогом уникальным и неподражаемым”[904]. Но это просто упражнения в остроумии, коллекция чарующих или провокативных выпадов. Книги – совсем иное дело[905].

В очерке, посвященном жизни Тревор-Ропера, историк из Питерхауса Брендан Симмс (род. 1967) писал: “[Относительно скудный перечень публикаций] отчасти объясняется претензиями, предъявляемыми ему темпераментной женой”[906]. В 1954 году Тревор-Ропер женился на дочери фельдмаршала Дугласа Хейга, которая была на семь лет старше. Судя по его письмам, это был подлинный брак по любви. Со временем она, однако, стала отпускать язвительные замечания насчет способности мужа написать шедевр, который, по его заверению, он вот-вот закончит. “У нас на чердаке полно первых глав. Но вторых глав там нет”, – часто говорила она[907]. В этом отношении помещенный в Daily Telegraph некролог Симмса справедлив.

Некоторые очень больные люди создали книги, ставшие классическими[947]. Лоуренс Стерн (1713–1768) сочинял своего “Тристрама Шенди”, мучаясь от прогрессирующего туберкулеза и “самого жестокого кровохарканья, когда‐либо испытываемого смертным”. Сэмюэла Джонсона с раннего детства сотрясали спазмы и тик, а “рот почти постоянно открывался и закрывался”, как будто он жевал[948]. Никто из них, однако, не был историком. Но встречались и больные историки. Дэвид Юм (как и Гиббон) был очень толст и, говорят, мог, сев на стул, раздавить его[949]. Кроме того, Юм страдал от чахотки и уродующего кожного заболевания. Улисс С. Грант (1822–1885), разоренный и больной, сначала диктовал свои мемуары, а когда рак “лишил его голоса, в агонии продолжил писать” свое предсмертное свидетельство – самое знаменитое в американской литературе.

Уильям Х. Прескотт (1796–1859) еще в студенческие годы лишился зрения. Мало кто знал о его достижениях, среди которых числятся выдающиеся труды “Завоевание Мексики” и “Завоевание Перу”. При жизни Прескотта называли “американским Фукидидом” и новым великим “академическим” историком страны (из‐за значения, придаваемого им первоисточникам; все их приходилось ему зачитывать вслух)[950]. Фрэнсис Паркмен-мл. (1823–1893), автор книги “Орегонская тропа. Очерки жизни в прерии и Скалистых горах” и семитомной “Франции и Англии в Северной Америке”, страдал от инвалидизирующего неврологического заболевания. Он часто не мог ходить и был почти слеп. Ф. У. Мейтленд (1850–1906), написавший лучшую, как считается, книгу об истории английского права, страдал и туберкулезом костей, и диабетом. Томас Вудро Вильсон (1856–1924), двадцать восьмой президент США, был дислексиком – и при этом опубликовал несколько доброжелательно встреченных книг. Дэвид Старки, английский специалист по Тюдорам, родился косолапым, ему пришлось бороться с полиомиелитом, а уже в тринадцать лет он пережил нервный срыв. Джон Генрик Кларк (1915–1998), афроамериканец из Алабамы, написал двадцать семь книг, в том числе “Африканское завоевание Испании” и двухтомную “Историю Африки”. Хотя к концу жизни Кларк полностью ослеп, он продолжал работать.

У всех историков, если они не умерли внезапно, в конце жизни был, вероятно, период, когда они, несмотря на физический недостаток или болезнь, сохраняли продуктивность. Наверное, самый трогательный пример – это англичанин Тони Джадт (1948–2010), автор высоко оцененной книги “После войны” (2005) – истории Европы с 1945 года. В 2008‐м Джадту поставили диагноз: боковой амиотрофический склероз (болезнь Лу Герига). Больные со временем теряют способность распоряжаться своим телом, но сохраняют контроль над разумом. Джадт описал свое положение как “заключение без возможности помилования”. К октябрю 2009 года его парализовало ниже шеи. И все же на последние два года жизни Джадта пришелся творческий подъем, и он подготовил небольшую книгу “Земля больна”, сборник эссе “Приют памяти” и еще одну работу (без названия), в которой обсуждал запланированную историю идей XX века. Джадт рассказывал интервьюеру: “Кое-кто говорил мне: «Тони, тебе так повезло. Ты в большей, чем кто‐либо, мере ведешь умственную жизнь. Все могло быть гораздо хуже»”. Он ответил: “Ау! Вы что, с планеты Зурга? У меня одна из худших на Земле болезней. Это как сидеть в тюремной камере, которая ежедневно сжимается на шесть дюймов”[951].

“Знаменитые историки-женщины” – веб-сайт, посвященный лучшим представительницам этой профессии со всего мира. Попадаются странные статьи. На снимке в статье о Кэрол Лэнсинг, изучающей средневековую Италию, почему‐то изображена Кэтрин Хэпберн, а в списке присутствуют историк американского рестлинга Георгианна Макропулос (род. 1943) и Дороти Дитрих (род. 1969), “первая и единственная женщина, поймавшая зубами пулю”. При этом здесь нет упоминаний о таких историках, как С. В. Веджвуд, Антония Фрейзер, Джилл Лепор, Аманда Форман, Мэри Бирд, Бренда Уайнэпл и вообще всех, родившихся до 1806 года. Отбор прошли 397 человек, и авторы сайта дают понять, что есть еще тысячи кандидаток, достойных включения в список.

Еще недавно о таком перечне нельзя было и помыслить. Веками по всему миру в рамках патриархального общества чтение и письмо оставалось прерогативой власть имущих[980]. Первой женщиной, которую принимали всерьез благодаря ее историческим работам, стала китаянка Бань Чжао (45–116). Она происходила из семьи ученых, представители трех поколений которой служили при императорском дворе. У Чжао было два старших брата-близнеца: Бань Чао, ставший знаменитым полководцем, и поэт Бань Гу, вслед за отцом [Бань Бяо] взявшийся составлять “Историю (Западной) Хань” (Ханьшу) – историю первых двухсот лет правящей династии. Некоторые ученые полагают, что к моменту, когда Бань Гу приступил к работе, его сестра уже принимала участие в амбициозном проекте: судя по всему, Бань Чжао может принадлежать авторство примерно четверти текста. Известно, что она подготовила раздел об астрономии и “Восемь списков”: исключительно важный для проекта свод имен с изложением в том числе послужных списков и родословных высших сановников.

В 89 году на престол взошел малолетний Хэ-ди, и власть попала в руки его матери, вдовствующей императрицы Доу, и ее родных. Бань Гу вошел в ближний круг императрицы. В 92 году род Доу обвинили в измене. Императрица утратила власть, ее родные мужского пола покончили с собой, а их приближенных, в том числе Бань Гу, приговорили к казни. Бань Гу погиб в тюрьме, и многие его труды остались неоконченными. Бань Чжао женили на подростке, она родила несколько детей. После ранней смерти мужа и Бань Гу она продолжила работу брата. Позднее император Хэ-ди поручил Бань Чжао обучение своей супруги, наложниц и многочисленных фрейлин.

В книге “Наставления женщинам (Правила для женщин)” Бань Чжао советует женщинам – но будто бы собственным дочерям – быть послушными, мириться с тем, что у мужей могут быть наложницы (но самим сохранять верность супругу), рекомендует замужним женщинам заниматься самообразованием, чтобы лучше служить своим мужьям и прожить достаточно долго для того, чтобы стать влиятельными вдовами. Самой Бань Чжао это удалось. Согласно ее искусной апологии,

Заканчивает она стихом:

Ее рассказ прекрасно описывает положение женщины в конфуцианском Китае. Кроме историографии, Бань Чжао занималась математикой, сочиняла трактаты, стихи (сохранилась, среди прочего, ее прелестная “Ода воробью”), путевые заметки и даже заняла должность главы императорской библиотеки. Теперь ее именем назван кратер на Венере. Воображаю, как это польстило бы ей.

Бань Чжао стала исключением из того правила, что историю пишут мужчины – историю мужчин. После нее и до Хросвиты Гандерсгеймской (935–1020) – канониссы, драматурга, поэтессы, жившей в Нижней Саксонии, – не было ни одной заметной женщины-историка. Она сочинила на латинском языке не только шесть имевших успех пьес, но и эпическую поэму об императоре Священной Римской империи Оттоне I Великом. Хорошо осведомленная о предрассудках относительно своего пола, Хросвита сообщает, что “отринула женскую слабость и нашла в своем благоразумном сердце силу, подобающую мужчине”. В ее честь назвали не кратер, а малую планету, обращающуюся вокруг Солнца, – астероид (615) Росвита.

Имя Анны Комнины (1083 – ок. 1155) – выдающейся византийской женщины-историка, оставившей авторитетное свидетельство о правлении своего отца-императора, – ни одно небесное тело не носит, однако она настоящая звезда. Анна Комнина не только врач, устроитель больниц и биограф. Находясь фактически под домашним арестом, она осмелилась стать военным историком. Много лет Анна считала, что, будучи старшей из семи детей Алексея I Комнина, она унаследует трон, но, к ее досаде, императором стал младший брат Иоанн. Рассказывают, что когда Никифор Вриенний, муж Анны, отказался убить Иоанна, она пришла в ярость и, прибегнув к исключительно энергичным выражениям, пожалела, что “природа очень плохо распорядилась, вложив в тело женщины такую мужественную душу, какую она чувствовала в себе, а в тело мужчины робкую и нерешительную душу Вриенния”[982][983].

Попавшая в опалу и заточенная в монастырь Анна в 1148 году взялась за описание политических и военных событий правления (1081–1118) своего отца и намеренно назвала свое сочинение в эпическом духе – “Алексиадой”. Анна (в манере Фукидида) повествует о заговорах и войнах Алексея I с Западом, в красках описывая вооружение сторон, тактику и битвы. Особенного внимания заслуживают приводимые сведения о Первом крестовом походе: ее сочинение – единственное доступное нам свидетельство очевидца из Византии. Согласно знаменитым “Византийским портретам” (1906) Шарля Диля, “обманутое честолюбие… зажгло в ее душе ярость Медеи”[984], и Анна до конца отказывалась принять прощение брата. Во введении мы читаем о трудностях, с которыми приходится сталкиваться историку:

После Анны Комнины воцарилась тишина. Одной из причин немногочисленности историков-женщин со времен Древнего Рима была недоступность для них изучения латыни – языка литературы[986]. Конечно, всегда находились исключительные женщины, владеющие классическими языками (вспомним Клеопатру, однако она не пробовала свои силы в историографии), но веками систематическое образование на латинском выделяло группу людей, обменивавшихся недоступными чужакам знаниями, из которой исключалось подавляющее большинство женщин из высшего и среднего классов вне зависимости от того, сколь много они читали.

Этот заговор усугубляло и подчеркивало невысокое мнение мужчин о женщинах. Геродот упоминает женщин всего триста семьдесят пять раз, причем рассказывает и о могущественных правительницах вроде Артемисии и Феретимы, и о диковинных персонажах наподобие жрицы из Педас (“Всякий раз, как жителям города или их соседям угрожает в скором времени какая‐нибудь беда, то у тамошней жрицы Афины вырастает длинная борода”[987]) и некоей мендесийки, которая будто бы открыто сошлась с козлом. Кроме Сафо, мы почти не знаем женских голосов античного времени. Один из редких для древности образцов женского описательного текста (expository writing) – сочинение афинской гетеры Гнафены (конец IV века до н. э.), упомянутое в каталоге Александрийской библиотеки: свод правил поведения при посещении борделя.

Телемах в “Одиссее” отсылает мать: “Но удались: занимайся, как должно, порядком хозяйства, // Пряжей, тканьем; наблюдай, чтоб рабыни прилежны в работе // Были; судить же о луке не женское дело”[988]. Аристотель считал женщин ущербными мужчинами, а Перикл у Фукидида в знаменитой речи в честь павших обращается к будущим вдовам афинских воинов: “Та женщина заслуживает величайшего уважения, о которой меньше всего говорят среди мужчин, в порицание или в похвалу”[989]. Святой Климент Александрийский [в “Педагоге”] сетует: “По заказу некоторых [женщин] вырезаются на подошвах эротические сцены, дабы оставляемыми следами отпечатлеть на земле свои беспутные мысли”[990].

Римлянкам жилось не лучше. Ювенал в “Сатирах” (конец I века) негодовал: “Мне прямо противна // Та, что твердит и еще раз жует Палемона «Искусство», // Вечно законы блюдя и приемы правильной речи, // Та, что, древность любя, неизвестный нам стих вспоминает”[991]. Женская половина человечества, однако, не желала мириться с умственным бездействием. На триптихе “Благовещение” (1333) Симоне Мартини и Липпо Мемми (теперь хранится во флорентийской галерее Уффици) мы видим Гавриила, говорящего Марии, что она родит сына Божьего, и Мария выслушивает архангела, держа палец между страниц, чтобы не потерять нужное место. Жизнь есть отражение искусства. Кристину Пизанскую (1364 – около 1430), родившуюся в Венеции и проведшую взрослую жизнь во Франции, называют первой в Европе профессиональной писательницей. К тому времени, когда Кристине исполнилось двадцать пять лет, ее отец и муж умерли (от чумы), и ей, чтобы прокормить троих детей, пришлось взяться за перо. К 1405 году она закончила самые известные свои работы: “Книгу о Граде женском” и “Книгу о трех добродетелях, или Сокровища города женщин”. В первой книге описаны успехи женщин прошлого, а вторая являет собой пособие, как дамам следует вести себя в мужском обществе.

Умные женщины представляли угрозу для мужчин, и веками накапливались рассказы о суетности женщин, их пристрастии ко лжи, недалекости. Согласно трактату “Молот ведьм” (1486), одобренному папой римским, “женщина всегда обманывает, так как она лишь несовершенное животное… Разве женщина что‐либо иное, как враг дружбы, неизбежное наказание, необходимое зло, естественное искушение, вожделенное несчастье, домашняя опасность, приятная поруха, изъян природы, подмалеванный красивой краской?”[992] Закон Массачусетса XVII века гласил, что с женщинами надлежит обращаться как с ведьмами, если будет доказано, что они побудили мужчин к вступлению в брак посредством ношения высоких каблуков. И так было всегда: примеров ущемления прав и порабощения сколько угодно. В 1580–1640 годах в Лондонской епархии лишь около 10 % женщин могли поставить подпись[993]. В Америке во времена Бенджамина Франклина три из пяти жительниц Новой Англии не умели написать свое имя, а умевшие в действительности не умели писать: умение оставить автограф – это механический навык, а письмо – искусство[994]. По замечанию Джоан Акочелла, “до XVIII века писательницы со смелыми идеями, особенно потенциально угрожавшими общественным устоям, повсеместно считались глупыми или умалишенными”[995]. Одновременно историки-мужчины планомерно вымарывали из истории сотни женщин, их достижения, храбрость, даже их скандальную известность.

София Браге, сестра астронома Тихо Браге, – пример женщины, чьи открытия были присвоены. Другой пример – итальянский врач-гинеколог Тротула Салернская (XI век), при жизни добившаяся и славы, и почета. В следующем веке историк-мужчина решил, что столь выдающийся человек не мог быть женщиной, поставил ее имя в мужской форме и заменил в тексте местоимения. В XX веке Тротуле вернули ее пол, но понизили до повитухи. Учебники изобилуют приписываемыми мужчинам научными открытиями, даже если женщины выступили их соавторами или первыми совершили прорыв. Анна Брэдстрит, поэтесса XVII века из Новой Англии, писала: “Если то, что я делаю, выйдет хорошо, это не получит хода // И скажут: это сделала не ты – или просто повезло” (If what I do prove well, it won’t advance, // They’l say its stoln, или it was by chance).

По словам Шарлотты Гордон, сочинившей предисловие к “Франкенштейну” Мэри Шелли, “знатоки объявили, что женщины уступают мужчинам во всех областях человеческого развития и не могут быть обучены выше некоторого элементарного уровня. Мужчинам доступны здравый смысл и высокая нравственность; женщины считаются глупыми, ветреными, себялюбивыми, легковерными, коварными, не заслуживающими доверия и инфантильными”[996]. В Англии муж не только был вправе бить жену (однако палкой не толще его большого пальца). Мужчин призывали наказывать женщин, которых они считали непослушными. В одном буддийском тексте женщина названа “посланницей ада”.

До XV века женщина едва ли могла рассчитывать на то, что ее биографию напишут раньше, чем через несколько столетий. Предрассудок касательно женщин, не считавшихся ни достаточно умными, ни достойными жизнеописания, сохранялся до 1940‐х годов. “Если вам довелось получить какие‐нибудь знания, храните это в глубокой тайне”, – вспоминала Мэри Уолстонкрафт наставления отца своим дочерям в 1774 году[997]. Его современник Сэмюэл Джонсон соглашался: “Мужчина, как правило, предпочтет иметь дома хороший обед, а не жену, говорящую по‐гречески”[998]. Два года спустя Эбигейл Адамс в письме мужу призвала “вспомнить о дамах” в новом своде законов. Второй президент США решительно отказался: “Будь уверена, мы не настолько глупы, чтобы упразднить наши мужские порядки”.

Героиня романа Джейн Остин “Нортенгерское аббатство” (1803) [Кэтрин Морланд] находит историю скучной: “Я иногда читаю исторические книги по обязанности, но они меня только злят или усыпляют. Споры королей и пап, с войнами или чумой на каждой странице! Мужчины – ничтожества, о женщинах вообще почти не говорится – все это невыносимо”[999]. Спор продолжился в “Доводах рассудка” (1818): когда Энн Эллиот заявляет, что женщины отличаются большим, нежели мужчины, постоянством, капитан Харвил возражает: “Все сочинения против вас, в стихах и в прозе… Да ведь вы скажете небось, что книги‐то сочиняют мужчины”. Энн остается лишь согласиться: “У мужчин куда более средств отстаивать свои взгляды. Образованность их куда выше нашей; перо издавна в их руках”[1000]. Герцогиня Девонширская Джорджиана Кавендиш (1757–1806), скандально известная современница Остин, записала в дневнике, что история – это вовсе не история, а нечто такое, что выглядит очень похоже на историю, пока не узнаешь правду.

В начале “Невидимки” (1952), классического романа Ральфа Эллисона о ненормальном положении афроамериканцев, вернувшийся из окопов Первой мировой войны чернокожий врач объясняет молодому герою: “Я изучал историю, сэр. Мир движется по кругу, как рулетка. В начале выигрывало черное, в средние времена – белое, но скоро Эфиопия прострет свои благородные крыла! И тогда ставьте свои деньги на черное!”[1057] Это здравый взгляд на мировую историю, но, увы, эти соображения высказывает совершенно безумный человек. Гнев и горькая ирония у Эллисона всегда бок о бок.

Рассказывать историю африканской диаспоры, особенно в США, трудно – тем более потому, что белые историки долго игнорировали и третировали чернокожих историков. Но еще прежде, чем авторы с Юга взялись править описание жизни при Конфедерации[1058], чернокожие стремились вернуть себе контроль над собственной историей и таким образом дать более полное представление об Америке в целом, которое точно отражало бы первородный грех нации, было свободно от довоенных мифов и отдавало бы дань чернокожим невольникам, много поколений которых в тяжелейших испытаниях сделали многое, чтобы построить свою страну.

Каким целям служит историография? И каким для чернокожего автора должен быть баланс между историческим нарративом и идеологическим драйвом? Эти вопросы не сразу стали первоочередными. Весь XVIII век африканцы и в Англии, и в Северной и Южной Америке редко занимали иное положение, нежели рабское, и очень немногие из них умели писать.

Хотя рассказы невольников и стихи на исторической основе появились уже в 40‐х годах XVIII века (по меньшей мере 6 тысяч бывших рабов из Северной Америки и из Карибского бассейна написали о своей жизни, и около 150 свидетельств попало в печать), первый из этих историков выпустил книгу в конце XIX века. Среди авторов-женщин выделяются Элизабет Кекли (1818–1907) – автор “За кулисами, или Тридцать лет в рабстве и четыре года в Белом доме” (она обшивала Мэри Тодд Линкольн), и Джозефина Браун (1839–1874), младший ребенок аболициониста Уильяма Уэллса Брауна, написавшая “Биографию американского раба” – своего отца. Вскоре после них у черной Америки появился первый крупный историк.

В 1882 году Джордж Вашингтон Уильямс (1848–1891) опубликовал “Историю негритянской расы в Америке, 1619–1880”. Через двадцать лет У. Э. Б. Дюбуа назвал Уильямса “крупнейшим историком своей расы”.

Уильямс – единственный ребенок двух бывших невольников из Пенсильвании – был ветераном Гражданской войны, священнослужителем, политиком, адвокатом и журналистом. В детстве его образование ограничивалось, по его словам, почти исключительно “знанием об Иисусе”. Во время войны, когда чернокожим позволили взять в руки оружие, четырнадцатилетний Уильямс вступил в армию северян. После победы над Югом он продолжил службу и участвовал в войнах с индейцами, пока огнестрельное ранение в грудь не вынудило его уйти в отставку. В 1870 году он поступил в богословский колледж в Массачусетсе и через четыре года стал студентом Гарварда. После выпуска Уильямс сделался пастором в Роксбери (шт. Массачусетс) и следующие пять лет с растущим нетерпением наблюдал за медленной перестройкой общества. “Пришло время неграм сделать что‐нибудь”, – писал он. Уильямс оставил церковные обязанности и стал издавать газету, но, напечатав всего восемь номеров, из‐за финансовых затруднений был вынужден бросить.

Затем Уильямс занялся политикой и, перебравшись с женой и ребенком в Огайо, был избран в законодательное собрание штата – и все это время он изучал прошлое своего народа. Двухтомник, увидевший свет в 1882 году, – первый обобщающий труд на эту тему, и на тысяче его страниц звучит всего одна явно фальшивая нота – в первом абзаце:

Если бы так! Книга Уильямса до сих удивительно поучительна и является ценным первоисточником. Так, в 1947 году, когда профессор Говардского университета Джон Хоуп Франклин (1915–2009) в книге “От рабства к свободе” описал блеск и славу западноафриканских государств до начала работорговли в Атлантике, он просто вторил Уильямсу. К 1960‐м годам большинство историков сошлись во мнении, что главной причиной Гражданской войны стало рабство и что к провалу Реконструкции привели и усилия белых расистов Юга, и чрезмерная напористость северян. (О том и о другом писал Уильямс.) Когда историки взялись подчеркивать важную роль в движении аболиционистов женщин и чернокожих, выяснилось: Уильямс опередил их. Дюбуа в “Черной Реконструкции в Америке” восторгается тем, что в период Реконструкции американцы африканского происхождения построили на Юге собственную систему образовательных учреждений. Но Уильямс полувеком ранее указал и на это. Уильямс, этот удивительный автор, проложил путь, на который другие историки десятилетия спустя лишь начинают вступать.

Жизнь и труды Уильямса подводят нас к сути проблемы, которая неотступно преследует чернокожих историков: история их расы уже искажена настолько (если она вообще прежде излагалась), что им приходится сосредоточиться на восстановлении истины – это тем более необходимо, когда речь идет об истории порабощения целой расы. И чем грандиознее оказывалась несправедливость по отношению к чернокожим, тем сильнее чернокожих историков принуждали не только рассматривать себя как борцов с расизмом, но и свидетельствовать, выступать проводниками нового варианта истории. Речь идет об истории как о живом организме и бесконечной, ежедневной борьбе за контроль.

Моя дочь, приехав на спортивное мероприятие в Будапешт, заметила это первой: в парке на площади Свободы в центре города с 2014 года стоит воздвигнутый государством памятник жертвам нацистской оккупации 1944 года, года венгерского Холокоста[1125]. Памятник – образец современного венгерского китча (изображающий Германию бронзовый орел пикирует на архангела Гавриила, олицетворяющего Венгрию) – прославляет отвагу маленькой страны во время войны и стойкость в защите граждан-евреев. В нескольких метрах местные жители устроили свой мемориал, с фотографиями евреев – родных и близких – и поминальными кучками камней. Члены диссидентской группы Eleven Emlékmű (“Живой памятник”) просто поставили у своего мемориала два белых стула, символизирующих альтернативные формы диалога. Кроме того, они организуют в парке митинги в знак протеста против “фальсификации истории” правительством и напоминают, что в 1944 году нацисты при поддержке венгерских властей депортировали, главным образом в Освенцим, почти 400 тысяч человек – 70 % венгерских евреев.

Не только правительство Венгрии предпринимает попытки переписать историю. В том же 2014 году, в пятидесятую годовщину Вьетнамской войны, Пентагон, чтобы почтить ветеранов, решил “обеспечить американскую публику исторически точными материалами”. Увы (может, это не так уж удивительно), на солидном сайте описаны в основном отвага и благородство, которых не видели многие ветераны, и очень мало сказано об ошибках военачальников, гибели многих тысяч мирных жителей, о годах бурных протестов и мучительных споров. Через несколько месяцев Пентагон изменил некоторые статьи. Например, теперь описание бойни в Сонгми (My Lai atrocity) гласило: “Американское подразделение убило сотни вьетнамских граждан в [общине] Милай”[1126]. Даже тогда слово “бойня”, как чаще называют то событие, отсутствовало, но желание было тем же самым: скрыть неудобные факты. Контролировать его исключительно трудно: не далее как в феврале 2020 года историк Мэттью Конелли из Колумбийского университета рассказывал, как при президенте Трампе “жизненно важная информация уничтожалась, чтобы ни у кого – ни у прессы и надзорных органов теперь, ни у историков в будущем – не было возможности ее узнать”[1127]. Эмили Крейтон, юрист из Американского совета по эмиграции, называет “невообразимым” планомерное уничтожение сведений об обращении правительства с нелегальными иммигрантами: “Это почти, знаете, как если бы мы стирали совесть нашей нации”[1128][1129].

Большинство стран в случае нужды поправляет “историю”. Английская история полна мифов – от Великой армады (отважные кораблики англичан против огромных испанских) до Битвы за Британию. Французы приписывают себе решающую роль в Первой мировой войне, а многие американцы имеют весьма отдаленное представление о том, кто помог США победить во Второй мировой. Десятилетиями израильтян учат, что большинство арабов уехали из страны накануне войны 1948 года по своей воле, однако истинно обратное. Кваме Нкрума, президент Ганы в 1960–1966 годах, повелел на огромных муралах изобразить европейских ученых, поучаемых предтечами-африканцами. Этот миф Нкрума счел необходимым для национального самоуважения. Основатели Рима приходятся королю Артуру двоюродными братьями, и когда [недостойных] императоров низлагали, их изваяния разрушали, с монет стирали их портреты. Римляне называли такие подчистки damnatio memoriae, “проклятием памяти”.

Прошлое можно стереть – или придумать. Мир знает шведского короля Карла XIV Юхана [бывший наполеоновский маршал Бернадот] – но в Швеции было всего восемь монархов по имени Карл, причем первых шестерых придумали в XVI веке (введение правдоподобных фигур в исторический “анамнез”), чтобы придать династии солидность и заполнить нелепый разрыв. Аналогично не было по меньшей мере двух выдуманных пап, например Иоанна XX. Что до папессы Иоанны, то она якобы занимала престол в 855–858 годах под видом мужчины, и обман открылся лишь тогда, когда она родила ребенка (будто бы пытаясь сесть на лошадь во время процессии на улице). Иоанну, как рассказывают, привязали к лошадиному хвосту, таскали по улице и побили камнями[1130]. До XVII века существование папессы Иоанны не подвергалось сомнению, пока выдумку не разоблачил француз-гугенот Парсель. Из-за религиозной принадлежности автора сочинение внесли в Индекс запрещенных книг, чтобы его не читали католики.

История всегда была убежищем для нечестных авторов, приютом проходимцев, безумцев, даже “убийц истории” – писателей настолько бесцветных и вялых, что они губят избранную тему. Полагаться на свидетельства очевидцев совершенно невозможно. Путевые заметки Марко Поло (XIII век) – воспоминания о годах, проведенных в Китае, продиктованные в генуэзской тюрьме другому заключенному, автору [рыцарских] романов [Рустикелло], – на две трети выдумка. Но какие именно две трети? Ученые до сих пор спорят об этом. Запись в дневнике Людовика XVI за 14 июля 1789 года – день штурма Бастилии – гласит: “Ничего”. Как рассказывают, Дин Ачесон, сочиняя мемуары “Участие в создании”, попросил друга подтвердить его воспоминание о важной встрече. Тот заверил, что описание верно, кроме одной детали: Ачесон там не присутствовал. В 1912 году атташе в Петербурге Джеральд Уэлсли, 7‐й герцог Веллингтон, посетил маневры, и его торжественно подвели к древнему старику, утверждавшему, что ребенком тот видел Наполеона: “Он, ваша милость, был человеком очень высоким и с длинной светлой бородой”. Несомненно, император должен был показаться этому старцу великаном, похожим на викинга, а самообман довершил дело. Узники Освенцима, пережившие жестокие опыты Йозефа Менгеле, запомнили его высоким блондином, свободно говорившим по‐венгерски. На самом деле Менгеле этим языком не владел и был человеком темноволосым и сравнительно невысоким. Директор мемориала “Яд ва-Шем” в Иерусалиме рассказывал, что большая часть собранных устных рассказов о Холокосте, хотя и искренних, сомнительна.

Все это можно приписать причудам памяти. У намеренного фальсифицирования, однако, долгая история. Тацит начинает “Анналы” так: “Деяния Тиберия и Гая, а также Клавдия и Нерона, покуда они были всесильны, из страха пред ними были излагаемы лживо, а когда их не стало – под воздействием оставленной ими по себе еще свежей ненависти”[1131]. В XVI веке в Англии было привычным делом присочинять о предках, чтобы добиться более высокого общественного положения. В XVII веке литературный поденщик Гасьен де Куртиль де Сандра сочинил подложные мемуары, якобы написанные недавно погибшим командиром мушкетеров д’Артаньяном. Книга стала невероятно популярной и прославила настоящего д’Артаньяна. Ободренный успехом Куртиль де Сандра сфабриковал мемуары еще двух десятков знаменитостей. После 1945 года англичане упиваются мифами о том, как отважно и сплоченно страна держалась во время мировой войны и что она остается одной из держав “Большой тройки”. Военный историк Майкл Говард назвал это “ясельной историей”. В 1960‐х годах ее вывели авторы сатирического ревю Beyond the Fringe в скетче Aftermyth of War[1132].

Едва ли найдется народ или страна, не менявшая историю к собственной выгоде. Знаменитая японская хроника “Нихон сёки” (“Анналы Японии”, VIII век) подверглась такой обработке, что ее считают “одной из крупнейших когда‐либо изготовленных литературных подделок”[1133]. При этом памятник до сих пор пользуется авторитетом. На протяжении японской истории к нему в своих целях прибегали различные правительства. Китаю, однако, принадлежит особое место в изобретении прошлого. В 1926 году уважаемый ученый Гу Цзеган выяснил, что тысячелетиями история страны в основном фальсифицировалась и псевдоисторики искали генеалогические, исторические и философские основы для своей политической повестки. Не только Конфуций придумал древность, “в действительности не имеющую основы”[1134], для подтверждения своих гипотез о будущем: за 2000 лет до рождения Христа и еще в первой четверти III века китайцы приукрашивали прошлое. “Чем отдаленнее то или иное событие, – писал профессор Гу, – тем подробнее сведения о нем”[1135]. В своей многотомной “Дискуссии по древней истории” [1926–1940] он очерчивает масштаб этой коллективной фальсификации:

Откровение Гу Цзегана ни в коем случае не первое, однако самое известное. Коллеги посоветовали ему написать авторитетный труд о прошлом страны, разобравшись, по его выражению, в “запутанной бухгалтерии китайской истории”[1137]. Гу благоразумно отказался, ограничившись разоблачением фальсификаций. В последние годы ученые обнаружили исторический труд Лао-цзы, написанный, очевидно, до династии Хань (206 до н. э. – 220 н. э.), по меньшей мере 2200 лет назад.

Еще один способ исказить историю – прибегнуть к умолчаниям. Г. Дж. Уэллс в бестселлере “Очерк истории” не упоминает о романтизме и Просвещении, зато написал целую главу о летающих драконах. Даже опытные историки могут обмануться. [Австриец] Генрих Фридъюнг (1851–1920), учившийся у Моммзена и Ранке, в 1908–1909 годах выступал на процессе по обвинению славянских националистов в сотрудничестве с зарубежным государством [Сербией]. Фридъюнг выступил на стороне обвинения, но оказалось, что власти в основном подделали доказательства, и защита не оставила от них камня на камне[1138].

Это подводит нас к истории Дэвида Ирвинга (р. 1938). Его часто называют самым убедительным в наши дни отрицателем Холокоста. Суть его заявлений в следующем. Холокост выдуман союзниками для демонизации нацистского режима. Евреи охотно участвовали в этом спектакле, поскольку могли, пользуясь сочувствием, получить у Германии деньги на обустройство собственного государства. Масштаб Холокоста (если он вообще был) сильно преувеличен. Гитлер не проводил политики истребления евреев. Ирвинг не одинок. В 2005 году президент Ирана Махмуд Ахмадинежад заявил, что убийство 6 миллионов евреев во время Второй мировой войны – это “миф”. Подавляющее большинство людей считают подобные воззрения отвратительными, но Ирвинг оказал влияние – и вдохновил – тысячи и продолжает это делать, хотя и с меньшим успехом, чем прежде.

В 1942 году немецкая подводная лодка потопила в Баренцевом море легкий крейсер, на котором служил отец Ирвинга, офицер ВМФ. Коммандор Ирвинг остался в живых, но после катастрофы бросил семью. У юного Дэвида, в основном предоставленного самому себе, рано появилась одержимость Гитлером – отчасти из‐за скепсиса, порожденного карикатурами в английской прессе. Николас, брат-близнец Дэвида, рассказывал, что тот с детства был провокатором. Подростком Дэвид выиграл школьную премию и настаивал, чтобы наградой стал экземпляр “Майн кампф”: он надеялся, что фотографы запечатлеют министра финансов Р. О. Батлера, вручающего ему на выпускном вечере книгу. (Брентвудская школа оставила последнее слово за собой, одарив юношу немецко-русским техническим словарем.)

Ирвинг демонстрировал свои симпатии и в университете, где изучал инженерное дело и экономику. Бросив по финансовым причинам университет, он отправился в Германию и некоторое время работал на сталелитейном заводе в Рурской области. Там он узнал о бомбардировке Дрездена зажигательными боеприпасами, начал изучать этот эпизод войны и написал о нем для немецкого журнала тридцать семь статей. Они легли в основу его первой книги “Разрушение Дрездена” (1963), получившей международное признание. Большинство рецензентов похвалили книгу, в особенности привлечение в необыкновенном масштабе первоисточников, с которыми Ирвинг знакомился в оригинале. Но, как он позднее жаловался, истеблишмент прохладно отнесся к призывам заклеймить “продажного политикана” Черчилля как военного преступника. Ирвинг не только не смог получить работу в университете – со службы якобы изгнали и его брата Джона, офицера ВВС. Ирвинг был разочарован.

Теперь он автор около тридцати книг о Второй мировой войне (почти все они ревизионистские). В “Войне Гитлера” (1977) он наконец признал Холокост, но заявил, что фюрера обманули подчиненные. В каждой книге Ирвинга есть и удивительные открытия, но проблема вот в чем: хорошие фрагменты хороши, но плохие все портят.

Даже факты в книге о Дрездене оказались искажены. Ирвинг указывал, что здесь погибло от 100 до 250 тысяч человек. Это меньше, чем оценка нацистов (500 тысяч), но гораздо выше других опубликованных данных. Ирвинг привел немецкий документ, в котором говорилось о 202 400 погибших и прогнозировалось, что будут найдены еще 250 тысяч тел. В следующие тридцать лет Ирвинг постепенно корректировал оценки, придя в итоге к 50–100 тысячам погибших. Последняя оценка количества жертв (не Ирвинга; это итог пятилетних изысканий группы немецких историков) – от 22,7 до 25 тысяч человек.

В 1996 году репутация Ирвинга пострадала еще сильнее. Он вчинил иск о клевете издательству Penguin и американскому историку Деборе Липштадт, назвавшей Ирвинга отрицателем Холокоста, и проиграл. Профессор Ричард Эванс, в то время возглавлявший исторический факультет Кембриджа, выступил с безжалостной отповедью: “Может показаться нелепым семантический спор, может ли называться «историком» тот, кто написал две дюжины или больше книг на исторические темы. Но если мы намерены считать историком всякого, кто занят отысканием истины о прошлом и ее предъявлением настолько точным, насколько это возможно, то Ирвинг – не историк… Ирвинг, по сути, идеолог, пользующийся историей в собственных политических целях. Он изначально не заинтересован в выяснении и интерпретации случившегося в прошлом, а озабочен только избирательным и тенденциозным рассказом о прошлом ради достижения собственных идеологических целей в настоящем. Основная забота настоящего историка, однако, – это прошлое. Вот почему Ирвинг – не историк”. Судья Грей, впрочем, допустил, что “Ирвинг как военный историк заслуживает высокой оценки” и что его познания о мировой войне “несравненны”, но, в отличие от несведушего историка, способного случайно ошибиться, Ирвинг последовательно истолковывал материал исключительно ради оправдания Гитлера и преуменьшения масштаба Холокоста. В итоге суд постановил, что Ирвинг, антисемит и расист, отрицает Холокост, что он “целенаправленно и намеренно извращал и подтасовывал исторические факты”[1139].

Это важно. Во-первых, любой историк вправе подвергать сомнению утверждения о Холокосте (а не отрицать его). В противном случае, как выразился журналист испанской газеты El Mundo, имеет место “криминализация мнения”. В 1986–1989 годах в Западной Германии шел интеллектуальный и политический спор (Historikerstreit, “спор историков”) об интерпретации Холокоста: левые интеллектуалы против правых. Являются ли определенные события истории табуированными для историков? Или должно пройти определенное время, прежде чем некоторые вопросы станут допустимы? Или историография должна отвечать критерию правдивости (а это радикально отличается от истории Геродота, Фукидида, Цезаря и Гиббона)?

Здесь есть признак опасного догматизма. Весь этот разговор может быть неприятным, а Ирвинг, вероятно, расист и преступник (в 2006 году он провел одиннадцать месяцев в австрийской тюрьме), но в самом ли деле его манипуляций с данными и отвратительных предрассудков довольно для того, чтобы не признать его историком? Насколько “плохим” историком нужно быть, чтобы вас изгнали из этого братства?

Сэмюэл Пипс (1633–1703) был чиновником морского ведомства, заседал в парламенте, а при Карле II и Якове II занимал пост секретаря Адмиралтейства. Его дневник – в оригинале документ занимает 3102 зашифрованные страницы – охватывает период с 1660 по 1669 год. Пипс вел его с двадцати семи до тридцати шести лет и прекратил лишь потому, что испугался ослепнуть[1197]. (У него появились дальнозоркость и астигматизм, с которыми теперь можно справиться, раздобыв хорошие очки.) Пипс рано обнаружил талант к красочным описаниям. Около 1651 года он даже сочинил роман (или его часть) под названием “Любовь – обман” (Love a Cheate), но уничтожил рукопись в приступе аккуратности, или “каприза сделать все в мире однородным и ясным”. Это никогда не было проблемой, если речь шла о дневниках. Второго сентября 1666 года, в воскресенье, Пипс записал:

Это мало похоже на поведение отважного репортера, однако именно так начинается знаменитое свидетельство Пипса о пожаре, пять дней опустошавшем Лондон, уничтожившем большую его часть, в том числе 1300 домов, и превратившем в пепел 175 гектаров застройки. Пипс все‐таки выбрался из постели и, сев со своей женой в лодку у парка Сент-Джеймс, наблюдал опустошение

Пипс вернулся домой и закопал в саду [кроме прочего] большой кусок пармезана: великие события, как обычно, сопровождаются глубоко личными. С одной стороны, мы имеем дело с записью в дневнике, первичными данными для сопоставления будущими историками с другими свидетельствами – например, Джона Ивлина (1620–1706), который отметил в дневнике: “Камни [собора Св.] Павла летали, как гранаты [ручные зажигательные бомбы]. Расплавленный свинец [с крыш] лился потоком на улицы”. С другой стороны, это нечто гораздо большее – как и упоминание Пипса о Великой чуме, за восемнадцать месяцев (1665 и 1666 годы) сгубившей почти четверть населения Лондона. По выражению Клэр Томалин, знаменитый дневник содержит “непревзойденный рассказ о событиях своего времени”[1199].

Хотя он писал не для современной публикации, он предпринял шаги, чтобы сохранить все написанное. Помимо тщательной шифровки черновых записей начисто, он переплетал листы в расчете, что их кто‐нибудь обнаружит. Текст был дешифрован и напечатан в XIX веке. Наверное, лишь дневник Анны Франк (впервые изданный на английском языке в 1952 году) может сравниться с ним в известности и влиянии[1200].

Как определить Пипса? Журналист, автор дневника, беллетрист или историк? Эти ярлыки не дадут нам продвинуться глубоко. Можно было бы назвать Геродота “зарубежным корреспондентом” или Юлия Цезаря – “военным корреспондентом”. Важно, как оживает время в записях Пипса. Как отметил Роберт Латэм, редактор самого полного издания дневника Пипса, его описания “мучительно яркие, достигают эффекта, будучи чем‐то большим, чем хороший репортаж; они написаны с состраданием. Как всегда у Пипса, важны люди, а не литературные эффекты”.

Авторы дневников могут настаивать на интимном характере своих заметок. Во многих случаях дневники действительно рассказывают лишь о частной жизни, но некоторые (например, бестрепетный рассказ королевы Виктории о смерти принца Альберта) представляют собой более сырой материал. На протяжении веков частные записи, от тайной истории Прокопия Кесарийского (500–554) до дневника министра-лейбориста Ричарда Кроссмена (1907–1974), записи позволяли нам получить понимание, которым могут похвастаться не все профессиональные историки. Как хорошо знала Джейн Остин, слухи – действительный способ знать. В конце 1980‐х годов я убедил Тони Бенна (заместителя руководителя лейбористов, превратившегося в Великого старца партии) опубликовать дневники, которые он начал вести двадцатилетним, и так свет увидели одиннадцать томов записей с 1940 по 1990 год, дающих самое полное представление о буднях этой партии. Итальянская журналистка Ориана Фаллачи вела во Вьетнаме дневник (“Ничего; ну и пусть”, 1972), явно чтобы после возвращения его опубликовать. И это не единственный случай. Даже Анна Франк вела дневник в двух вариантах: в “дневнике А”, или “Китти” (начатом в день ее тринадцатилетия, когда она среди других подарков получила тетрадь), содержатся ее оригинальные размышления, предназначенные только для себя, а второй, “Тайное приложение”, – сильно вычищенное, с прибавлениями, измененными именами и переписанными частями, предназначалось для публикации (так что это в большей мере воспоминания, а не дневник). После войны более 2 тысяч дневников собрала Национальная архивная служба Нидерландов.

Бестелесный голос торжественно провозглашает: “А теперь – эксперимент! Способен ли блестящий историк рассказом об увлекательном предмете занять на полчаса миллионную телеаудиторию? Вот в чем вопрос, и ответ на него зависит от вас. Речь пойдет о Русской революции, а тема нынешнего вечера – «Падение царей». Наш историк – Алан Тейлор, член совета колледжа Св. Магдалины Оксфордского университета”.

Занавес расходится, и Тейлор (ему чуть за пятьдесят) с застенчивым видом выходит на пустую сцену бывшего кинотеатра Wood Green Empire на севере Лондона. На Тейлоре застегнутый на все пуговицы твидовый пиджак, пуловер и галстук. Выражение лица слегка смущенное. Останавливается, потирает руки[1263] и кивает невидимым зрителям. “Умм… Добрый вечер! – произносит Тейлор. – В последние дни декабря 1916 года небольшая группа студентов швейцарского университета устроила очередное вечернее собрание, и русский политик, живущий в игнании в Швейцарии, выступил с речью о грядущей революции…”

Первая на телевидении лекция об истории прошла 12 августа 1957 года, в понедельник, с 18.00 до 18.30. Несколькими месяцами ранее продюсеру Лью Грейду – главе Associated Television, искавшему, чем заполнить эфир днем в воскресенье, – посоветовали обратиться к некоему оксфордскому профессору: “Он великий историк”[1264]. Грейд отреагировал без энтузиазма: “Не уверен, что я об этом мечтал. Но я хотел бы с ним встретиться”. Отликнувшийся на приглашение Тейлор объяснил, что хотел бы первую лекцию посвятить русской истории. “Ну, – произнес Грейд, известный популяризатор, – публике будет очень непросто ее понять. Почему бы вам не рассказать мне что‐нибудь?” Семья Грейда приехала из России, однако Тейлор попотчевал его множеством неизвестных тому историй. “Изложено было и просто и понятно, – объяснил пораженный телемагнат. – Вы явно имели дело со «звездой», но со «звездой» необычной”.

Тейлор далеко не впервые выходил в эфир. Впервые он выступил (несколько раз) уже в марте 1942 года в передаче World at War – Your Questions Answered на BBC Forces Radio. (До начала 1950‐х годов большинство руководителей телерадиокомпаний считали радио важнее телевидения.) После войны главе телеслужбы Би-би-си понадобилась программа по образцу американских (сначала с участием дикторов), которая не просто информировала бы, но и поощряла дискуссию, одновременно развлекая. В 1950–1954 годах Тейлора приглашали в политическое ток-шоу In the News, и оно приобрело такую популярность, что Тейлор смог похвастаться, что он (а не программа!) “способен вечером в пятницу лишить пабы посетителей”[1265]. Морис Ричардсон, телеобозреватель Observer, так высказался об одной передаче: “По-видимому, приглашенные, споря о целесообразности или нецелесообразности существования палаты лордов, не просто почти вывели друг друга из себя – это действительно произошло… В любом случае это первоклассное телевидение”[1266]. Однако беседы начали углубляться в болезненные места партийной политики, что вызывало неудовольствие Тейлора, и однажды он вовсе отказался слушать других приглашенных. В другой раз в конце прямого эфира он объявил, что больше не произнесет ни слова. Пресса прозвала его “мрачным профессором”, и Би-би-си отказалась от его услуг. Во внутреннем отзыве говорилось, что Тейлор неуправляем и даже плохой ведущий: “Тейлор стремится шокировать. Этот метод пригоден для студенческой аудитории, но опасен для неподготовленного слушателя. Не думаю, что он начнет всерьез заниматься вопросом подачи истории на телевидении. Мы справимся с действительно подходящими людьми, но Тейлор второсортен – по крайней мере сделал себя таковым”.

Это было частью общей обеспокоенности Би-би-си касательно того, как эффективно подавать историю на телевидении, немедленного ответа у компании не было, кроме пожелания, чтобы историки в эфире были “надежными”. Но если сомнения насчет Тейлора имелись у Би-би-си, то у независимых телерадиовещателей их не было. С 1955 года (и до 1961‐го, когда передачу закрыли) он выступал в аналогичной дискуссионной программе Free Speech на конкурирующем канале, споря с теми же людьми, что и на Би-би-си. Затем последовало приглашение обратиться к стране. К середине 1980‐х годов, почти через тридцать лет после своей первой телевизионной лекции, Тейлор прочитал в студии более сорока лекций. Его достижением были импровизированные монологи, и хотя этот формат на телевидении вскоре стал гораздо более изощренным, Тейлор не изменил своей манеры, несмотря на нелюбовь новых медиа к “говорящим головам”. Он мог играть запонками (на шее красовалась неизменная галстук-бабочка в горошек), теребить свои кустистые брови и сцеплять пальцы, но продолжал неотрывно смотреть в объектив и говорить – не репетируя и не сверяясь с заметками, не пользуясь телесуфлером, без перебивок и вообще какого бы то ни было монтажа, и заканчивал выступление с точностью до секунды (краем глаза он следил за большим циферблатом за камерой). И люди следили за “этой заносчивой, похожей на ящерицу фигуркой”[1267] (по словам автора Observer): число зрителей превышало 4 миллиона человек, и многие из них были не прочь посмотреть, как он оступится[1268][1269]. Тейлор так объяснил свои вкусы в одежде Полу Джонсону, своему бывшему ученику: “Не люблю богему, поэтому я не буду носить спортивные пиджаки и мешковатые брюки из фланели. Не хочу быть скучным и носить темные костюмы. Поэтому мне шьют тройки из вельвета. Это в самый раз”[1270].

Тейлор воплощал собой увлеченного, безостановочно говорящего профессора[1271], то задиристого и насмешливого, то сварливого и нелепого. “Я прирожденный диктор”, – признавался он. Тейлор мог испытывать аудиторию темами, которые телеаналитики сочли бы отталкивающими. “Леди и джентльмены! – начал он одну из лекций. – Вы, вероятно, знаете историю о человеке, который, увидев жирафа, сказал: «Не бывает такого животного». Именно так я думаю о Дизраэли”. И Тейлор оставался на экране, хотя к концу своей карьеры очутился в телепрограмме между вечерними матчами по борьбе и мыльной оперой “Доктор Килдэр”.

В 1961 году Тейлор, прежде испытывавший сильную неприязнь к Би-би-си, вернулся туда для съемки цикла лекций, и совмещал их с выступлениями на канале ITV. Последним его сериалом оказался “Как заканчиваются войны” (How Wars End; 1985) для Channel 4. К тому времени исторические передачи и в Англии, и в Америке изменились: обязательными элементами стали документальные съемки и интервью, а от ведущего нередко стало требоваться посещение мест событий. Или историк в кадре вовсе не появлялся – только изображения и бестелесный закадровый голос[1272].

В 1969 году компания Thames TV, филиал ITV, заказала съемки “Мира в войне” (World at War), двадцатишестичасового документального сериала о Второй мировой, закадровый текст в котором читал Лоренс Оливье. Съемки закончились в 1973 году и обошлись в 900 тысяч фунтов (более 130 миллионов долларов в нынешних ценах). “Мир в войне” стал самым дорогостоящим документальным сериалом из когда‐либо созданных. Он получил широкое признание, однако наглядно продемонстрировал некоторые опасности изображения прошлого на телеэкране. Питер Фоджис (теперь профессор истории нью-йоркского Бруклинского колледжа) снял для Би-би-си передачу о том, как снимают сериалы. Он вспоминает: “Военные пропагандисты союзников резали речи Гитлера, выделяя кульминационные моменты, чтобы выставить его безумцем, но на Thames TV нашлось более часа немонтированных записей с выступлениями перед однопартийцами целиком, без изъятий. И они оказались гораздо сложнее, чем мы ожидали: Гитлер начинал говорить односложно, вполголоса, с долгими паузами, и медленно повышал тон и темп. Выступления были вагнерианскими”[1273]. К этому можно прибавить, что высокая скорость довоенной кинохроники, вероятно, способствовала появлению комического, чаплиновского впечатления о Гитлере. Рон Розенбаум указывает в книге “Объяснить Гитлера”: “Судорожная, разогнанная кинохроника сделала почти невозможным серьезное восприятие [Гитлера] и способствовала роковой ошибке – недооценке угрозы, которую тот представлял”[1274].

Телевидение, иными словами, способно порождать и поддерживать мифы или избранные версии событий ввиду несовершенства техники, обслуживания определенной повестки или упрощения. По мнению обозревателя New York Times Чарльза Макграта, “телевидению редко удается глубокая разработка характера и чувств (обычно для этого не хватает времени), и потому оно прибегает к ярлыкам, к небольшим вставкам того, что можно назвать эмоциональной порнографией. Моментам, исполненным чувств и почти лишенным содержания”[1275].

В фильме “Фрост против Никсона” (2008) после финального интервью есть сцена: американский журналист Джеймс Рестон-младший дает выход своим чувствам касательно, по его мнению, искажающего влияния телевидения: “Самый тяжкий грех и самый большой обман телевидения заключается в том, что оно упрощает. Оно сводит на нет. Великие сложные идеи, огромные промежутки времени, целые карьеры сводятся к одному-единственному кадру… Но это было прежде, чем я по‐настоящему понял объяснительную силу крупного плана. Потому что Дэвид [Фрост] в тот последний день победил, показав на едва уловимое мгновение то, что ни один журналист-расследователь, ни прокурор, ни юридический комитет [Конгресса], ни политический соперник показать не сумели: лицо Ричарда Никсона, отекшее, опустошенное одиночеством, поражением, охваченное отвращением к себе”[1276]. Это не слова Рестона – их придумал сценарист Питер Морган. Тем не менее они похожи на правду. На американском телевидении наибольшую аудиторию привлекают интервью в новостях. Это не просто событие, а история (по крайней мере, определенного рода), которая вершится здесь и сейчас.

Звук оказывает такое же сильное воздействие, как изображения. Питер Фоджис работал на Би-би-си и вспоминает правило: за музыкой в документальных фильмах тщательно следили, причем музыкальные записи шли в дело лишь в том случае, если они действительно звучали в изображаемое время. В Америке CBS выпустило подобное распоряжение: музыка может, как продемонстрировала нацистская пропаганда, служить инструментом манипуляции. К тому же А. Дж. П. Тейлор утверждал, что когда Дэвид Ллойд-Джордж начал пользоваться микрофоном, он утратил власть над слушателями; нельзя недооценивать эффект живого, без посредников, человеческого голоса. Маргарет Тэтчер научилась понижать тембр голоса, поскольку микрофоны в то время были приспособлены для мужских голосов и сильно искажали женские голоса. А Дональд Трамп, давая интервью в телестудии, нередко требует применять фильтры, изменяющие высоту тона, и звуковые эффекты[1277].

Иные затруднения возникают у репортера, чей “черновой материал” чаще всего достигает аудитории, пройдя через множество рук – обычно в результате совместных усилий, но всегда. Хилари Мантел в Ритовских лекциях (2018) отметила:

Давний автор New Yorker Дэвид Дэнби в очерке о спорном случае применения оружия в 2015 году полицейскими Цинциннати указывает, что на видеозаписи, в отличие от одного-единственного фотоснимка, “события протекают в реальном времени; одно следует за другим без редактирования и акцентирования. Неумолимое движение вперед запечатлевает в сознании события и определяет наш отклик на них”[1279]. Во время забастовки шахтеров в 1984–1985 годах произошла потасовка между забастовщиками с коксохимического завода в южном Йоркшире и полицейскими. На записи видно, что первыми напали полицейские, а уж после пикетчики стали бросать камни[1280]. BBC News показало эти события в обратном порядке, что могло оказаться просто ошибкой, но мы знаем, что диктаторы придают первостепенное значение контролю над СМИ и добиваются того, что государственные новостные агентства подают аудитории благоприятную для режима информацию. В 2011 году в Египте во время “революции 25 января” государственное телевидение твердо поддерживало президента Хосни Мубарака и демонстрировало старые кадры пустой площади Тахрир в центре Каира вместо собравшихся там сотен тысяч людей[1281]. Вспоминаешь Пэдди Чайефски, в 1970‐х годах изобразившего ТВ в сценарии мрачной сатиры “Телесеть” [Люмет, 1976] “неуязвимым ужасным великаном, который сильнее правительства”[1282].

Когда в 1953 году вышел первый выпуск теленовостей Би-би-си, канал передал только голос диктора, не показывая его самого. Позднее Ричард Бейкер, тот самый диктор, объяснил: “Мы опасались смазать поток правды неуместным выражением лица”[1283]. Программы об исторических событиях были, казалось, специальной областью исключительно британского телевидения, но подтянулись и другие страны. В Америке History Channel начал вещание 1 января 1995 года, и его владелец, телеканал A&E (подразделение медиаконгломерата Disney), вскоре начал вещание и на испанском языке. В следующие восемь лет подобные каналы открылись в Италии, Австралии, Скандинавских странах, Индии и так далее. Двадцать шестого октября 1996 года канал, посвященный истории, появился и в Великобритании[1284].

Мой друг, прочитав рукопись, спросил: не считаю ли я, что теперь люди пишут лучшие, нежели прежде, исторические сочинения? Я думаю, что это так. “Но, – возразил мне Саймон Шама, – каковы ваши критерии «улучшения»? Более глубокая разработка темы? Или более яркое повествование? Не думаю, что можно «улучшить», скажем, Фернана Броделя, работы которого иногда предстают стихотворениями в прозе. Найдешь ли в наше время такого, как он? Нет. Таких, кто соединяет его обширные научные исследования с могучим литературным талантом, нет”[1338].

И все же можно обоснованно говорить о том, что историография развивается: у тех, кто описывает прошлое или пытается воссоздать его иными способами, все лучше получается выяснять то, что в действительности происходило. В долгосрочной перспективе, по‐видимому, историография движется вперед и увеличивает объем знаний – чего мы и ждем от науки. (В 2008 году Мюррей Гелл-Манн, лауреат Нобелевской премии по физике, объявил даже, что открытие законов истории, как прежде научных законов, – лишь вопрос времени.)

Еще полвека назад было невозможно представить, например, чтобы крупнейшие режиссеры снимали исторические телепередачи. Гейтс и братья Бернсы выиграли от технического прогресса. Конечно, нынешнее положение небезопасно, принимая во внимание опасения касательно дезинформации в соцсетях и возникновение “постфактуального” мира. Факты в таком мире – драгоценный для историка строительный материал – постоянно под угрозой, и временами кажется, что мы уже не в состоянии сохранять информацию в осмысленном виде. Генри Луис Гейтс-мл., например, считает, что теперь “слишком много информации”. Однако сама история способна указать путь. Размышляя о гражданской войне в Испании, Джордж Оруэлл предположил, что “в современном мире вообще исчезло понятие объективной истины”, поэтому опасения касательно “лженовостей” и манипуляции фактами существуют уже давно. Невозможно отрицать, что, какими бы ни были недостатки интернета, благодаря появлению дешевых вычислительных мощностей и массивов исторических данных исследователи могут с небывалой легкостью накапливать научную информацию и пользоваться для поиска материалов новыми инструментами[1339], о которых недавно могли лишь мечтать[1340].

Разумеется, телевидение можно обвинить в упрощении прошлого[1341], но упражнения в популярной истории могут быть и полезными, и вредными, причем полезная их разновидность отнюдь не оглупляет, делая научные идеи понятными и интересными широкой аудитории. Остается только догадываться, какими были бы историки в прошлом, располагай они камерой, съемочной группой и солидным бюджетом. Гиббон, например, мог пройтись по Аппиевой дороге – в серебряных башмаках, конечно. Геродот и Фукидид стали бы Тейлором и Тревор-Ропером своей эпохи. Юлий Цезарь занялся бы военной историей, а Толстой снял сериал для конкурирующего телеканала. Матфей Парижский, Григорий Турский и Вольтер вместе занялись бы скандалами. Многие из героев этой книги могли стать известными телеведущими.

Китайский историк Гу Цзеган в автобиографии, опубликованной в 1926 году, признался, что однажды уже написал воспоминания – в двенадцатилетнем возрасте. Одна из очерченных тем называлась “Если бы я мог”, а глава 3 начиналась так: “Если бы я только сумел прочесть все книги на свете…” Дед объяснил внуку, что его не должна заботить в первую очередь количественная сторона дела, а бабка пошутила, что в таком случае он будет так же неразборчив, как “слепая кошка, не знающая, что она тащит мертвого цыпленка”.

Временами во время работы над книгой мне тоже хотелось прочитать все книги в истории, но помощь и советы уберегли меня от мертвых цыплят. Из-за большого объема работы я мало кого просил прочитать более одной-двух глав, поэтому благодарю людей за щедрый вклад в отдельные главы. Все другие они вольны критиковать.

(Перевод Б. Джоламановой.)

Из послесловия к сборнику El hacedor (“Создатель”, The Maker, от шотландского – makar, означающего “поэт”), 1960.

О чем сообщил в беседе с автором друг Барроу Джефри Хоторн 2 мая 2012 г.

John Burrow. A History of Histories. New York: Knopf, 2009.

Edward Gibbon. The Miscellaneous Works of Edward Gibbon, Esq.: With Memoirs of His Life and Writings, vol. 3. London: John Murray, 1814, p. 56.

Robert Pogue Harrison. “A New Kind of Woman”. The New York Review of Books, 25 April 2013. Харрисон позволяет себе некоторую вольность в пересказе. В оригинале мы находим: “Bei der Persönlichkeit eines Philosophen hat nur das Interesse: Er war dann und dann geboren, er arbeitete und starb” (“Что касается личности философа, для нас представляет интерес только то, что он родился в известное время, работал, а затем умер”). Таким образом, Хайдеггер не упомянул имени Аристотеля, хотя этот комментарий был произнесен действительно во время семинара, посвященного Аристотелю. И ударная часть – “двинемся далее” – отсутсвует.

Wilson Jeremiah Moses. Afrotopia: The Roots of African American Popular History. Cambridge: Cambridge University Press, 1998, p. 17.

James Baldwin. “The White Man’s Guilt”. Ebony, August 1965.

G. R. Elton. The Practice of History. Sydney: Sydney University Press, 1967. См. также: Martin Chanock. “Two Cheers for History”. The Cambridge Review, 26 January 1968, pp. 218–219.

Интервью с Эриком Хобсбаумом, 2 марта 2011 г. Interview with Eric Hobsbawm, 2 March 2011.

Arnold Toynbee. A Study of History. Oxford, U. K.: Oxford University Press, впервые опубликована в двух томах, вышедших в 1947 и 1957 гг., новое сокращенное издание – в 1987 г.

The Guardian, 9 December 1999. Кроме того, Шама выбрал: The Police and the People: French Popular Protest, 1789–1820 Ричарда Кобба, “Историю упадка и разрушения Римской империи” Эдварда Гиббона, The Defeat of the Spanish Armada Гаррета Мэттингли, The Ordeal of Thomas Hutchinson Бернарда Байлина, London: A Social History Роя Портера, The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II Фернанда Броделя, The Face of Battle Джона Кигана, The Cheese and the Worms: The Cosmos of a Sixteenth-Century Miller Карло Гинзбурга, а также “Анналы” и “Истории” Тацита (хотя теперь, как он сказал мне, удалил Тацита из списка!).

Ryszard Kapuściński. Travels with Herodotus. London: Allen Lane, 2007, p. 272. Капущинский умер в январе этого года, по‐польски его книга была издана в 2004 г.

Dominic Aidan Bellenger, Simon Johnson, eds. Keeping the Rule: David Knowles and the Writing of History. Stratton-on-the-Fosse, U. K.: Downside Abbey Press, 2014, p. 7; Dominic Aidan Bellenger. Monastic Identities. Stratton-on-the-Fosse, U. K.: Downside Abbey Press, 2014, p. 137.

Dom Alberic Stacpoole. The Ampleforth Journal, vol. 80, part 1 (Spring 1975), p. 75.

Norman F. Cantor. Inventing the Middle Ages. New York: Morrow, 1991, p. 324.

W. A. Pantin. “Curriculum Vitae”. The Historian and Character and Other Essays. Cambridge, U. K.: Cambridge University Press, 1963.

Maurice Cowling. Religion and Public Doctrine in England, vol. 1. Cambridge, U. K.: Cambridge University Press, 2003, p. 132.

Все цитаты из Ноулза, если не указано иное, взяты из неопубликованной автобиографии, хранящейся в аббатстве Даунсайд.

Перевод С. Шоргина.

Dom Adrian Morey. David Knowles: A Memoir. London: Darton, Longman & Todd, 1979, p. 23.

Nicholas Vincent. “Arcadia Regained?” Keeping the Rule, ed. Bellenger and Johnson, p. 50.

Morey, David Knowles, p. 301.

Иными словами, Ноулз получил высший балл. С 1918 г. в Англии действует следующая система оценок. Диплом I степени вручается, как правило, за итоговую успеваемость в 70 % и более; II степень делится на два класса, высший (2: 1) – 60–69 % и низший (2: 2) – 50–59 %, III степени – 40–49 %. Оценка double First в Кембридже означает, что студент или студентка получает оценку I степени за две разных части курса. Успешное освоение некоторых курсов приносит starred First: так оцениваются письменные экзаменационные работы, “постоянно содержащие первоклассные, исключительные ответы”. Ноулз получил высшие оценки и по философии, и по классическим языкам и литературе.

Письмо аббата Чэпмена цитируется Ноулзом в автобиографии, третья версия.

(“Юлий Цезарь”. Перевод М. Зенкевича.)

В письме Дому Эдриену Мори от 29 января 1977 г. Кристофер Брук, близкий друг Ноулза и распорядитель его литературного наследия, утверждает, что до 1963 г. в Кембридже даже не догадывались о ее существовании. Она появлялась с Ноулзом на людях лишь в последние годы его жизни. Брук писал: “После его смерти… она стала жалкой и растерянной… Она была несомненно человеком очень способным, проницательным, умным, при этом добрым и романтичным… Она определенно была и змием, и голубем”. Последнее выражение соответствует описанию самим Ноулзом своей компаньонки.

Morey, David Knowles, p. 88.

Решение Ноулза сойтись с Корнеруп привело его к разрыву с отцом. Мать Ноулза умерла в 1930 г., и отец переехал сначала в маленький дом в деревне Чилкомптон, всего в трех километрах от Даунсайда, а затем поселился в доме метрах в ста от аббатства, чтобы быть ближе к сыну. Вскоре Ноулз-старший стал алкоголиком. При этом он назначил Корнеруп ежегодную ренту в 200 фунтов, которая некоторое время служила главным источником дохода для пары. Отец Ноулза умер в 1944 г.

Адриан Мори, примечание к автобиографии Ноулза, датированное 1977 г. Мори, всегда верный бенедиктинец, уделял мало внимания Корнерупу или мемуарам Ноулза: “Это печальная работа для любого, кто восхищался и был привязан к ее автору… Главы о Корнерупе [являются] абсурдными, если не шокирующими”. Для объективного взгляда автобиография, безусловно, слишком трогательна и тревожна, но полезна теми прозрениями, которые она дает.

У бенедиктинцев все богословские сочинения подвергались цензуре, но не исторические, поэтому, хотя книга написана священником, на ней нет обычной пометки Nihil obstat (лат. “Ничто не препятствует”), удостоверяющей, что в работе нет ничего противного вероучению либо морали. Нет этого знака и на других книгах Ноулза. И все же спор Ноулза с церковью продолжался много лет. В октябре 1952 г. Рим официально подверг его эксклаустрации, но от церкви не отлучил и не лишил “духовных привилегий”. Несломленный Ноулз ответил, что весь его орден не в порядке, но все же не служил мессу до 1 января 1957 г., надеясь, что аббат смягчится. К тому же Ноулз не хотел, чтобы люди считали его позицию “урегулированной”, то есть что он признал какую‐либо вину. До конца жизни Ноулз считал себя монахом.

Литературный душеприказчик Ноулза, Кристофер Брук, отмечал: “Он был большим поклонником Маколея, как ни странно для монаха”. Кристофер Брук, интервью // Making History, 10 March 2008.

Nicholas Vincent. “Arcadia Regained?” Keeping the Rule, ed. Bellenger and Johnson, p. 43. См. также: Janet Burton. “After Knowles”. Keeping the Rule, p. 119.

Cowling, Religion and Public Doctrine in England, pp. 154–155.

G. W. Bernard. “The Dissolution of the Monasteries”. Keeping the Rule, ed. Bellenger and Johnson, p. 211.

Kenneth Clark. The Other Half: A Self Portrait. London: John Murray, 1977, p. 196. Они были близкими друзьями.

Cantor, Inventing the Middle Ages, p. 311.

Knowles, Historian and Character, p. xxviii.

R. G. Collingwood. The Idea of History. Oxford: Oxford University Press, 1946. (Цит. по: Р. Дж. Коллингвуд. Идея истории. Автобиография. Пер. и комм. Ю. А. Асеева. М., 1980. С. 21.)

W. H. Auden. “September 1, 1939”. впервые напечатано в The New Republic, 18 октября 1939 г.; впервые напечатано в книжном формате в Auden’s collection Another Time (1940; repr. London: Faber and Faber, 2006). (Цит. по: Иосиф Бродский. Об Одене. СПб., 2007. С. 131. Перевод А. Сергеева.)

Adam Nicolson. Why Homer Matters. New York: Macrae/Holt, 2014.

Herodotus. The Histories, translated by Walter Blanco and edited by Walter Blanco and Jennifer Tolbert Roberts (New York: Norton Critical Editions, 1991), 6.21, p. 435. В дальнейшем ссылки даются в тексте. (Здесь и далее цитаты из труда Геродота приводятся по изданию: Геродот. История. Перевод Г. А. Стратановского. М., 2001. В скобках указываются номера книг и глав.)

Plato. Republic, book 3, 414e – 15c, там, где Сократ произносит притчу о стражах из разного металла.

Jessica Mary Priestley. Herodotus and Hellenistic Culture: Studies in the Reception of the Historiae, неопубликованная диссертация хранится в Университетской библиотеке Кембриджа. С. 45.

Этот перечень приводит Джастин Мароцци в своей книге: Justin Marozzi. The Way of Herodotus: Travels with the Man Who Invented History. New York: Da Capo Press, 2008.

Kapuściński, Travels with Herodotus, pp. 79–80. В 2002 г. Капущинский выступал в Нью-Йорке с речью о своей карьере. Среди слушателей была Сьюзен Зонтаг, которая предположила, что он ошибся: ему следовало выбрать в спутники Фукидида, а не Геродота. По мнению большинства других, Капущинский относился к фактам так же бесцеремонно, как и его греческий герой, поэтому он правильно сделал, что выбрал Геродота!

См. Также: O. K. Armayor. “Did Herodotus Ever Go to Egypt?” Journal of the American Research Center in Egypt 15 (1980): 59–71. Некоторые историки сравнивают утверждения Геродота о том, что он “был там”, с фантастическими воспоминаниями барона Мюнхаузена.

От древнегреч. προξενία, где πρό – в защиту и ξένος – чужеземец.

Donald Lateiner. The Historical Method of Herodotus. Toronto: University of Toronto Press, 1989, pp. 189, 5, footnote.

Marozzi, Way of Herodotus, p. 6.

The Histories, 2.2–3, 35.

Уточним: сочинение Геродота начинается с описания похищения царской дочери Ио и других женщин, пришедших покупать товары на корабли финикиян: “…финикияне по данному знаку набросились на женщин. Большая часть женщин, впрочем, спаслась бегством, Ио же с несколькими другими они успели захватить” (1.1). В комедии Аристофана “Ахарняне” начало Пелопоннесской войны объясняется взаимным похищением женщин:

John Gould. Herodotus. New York: St. Martin’s Press, 1989, p. 134.

Этот конспект взят из Encyclopedia.com.

Со времен легендарной Троянской войны (XII в. до н. э.) греки называли свои земли Элладой, хотя большая часть городов-государств (которых всего было около тысячи) были небольшими, разбросаны они были по территории от Крыма до севера Испании: эллины, названные по имени родоначальника народа по имени Эллин. То, что народ стали называть греками, было своего рода унижением, попыткой принизить покоренный народ. Этноним одного из маловлиятельных греческих племен – Graikoi – римляне использовали для обозначения всех эллинов. (Это как если бы Флорида завоевала США и все американцы стали называться “флоридцами”.)

Joshua Foer. Moonwalking with Einstein: The Art and Science of Remembering Everything. New York: Penguin, 2011.

Вил Дюрант, автор многотомной всемирной истории, проницательно заметил: “Поэзия представляется чем‐то естественным для отрочества нации, когда воображение богаче знания… Проза – это голос знания, освобождающегося от анимизма и веры; это язык светской, земной, «прозаичной» действительности; это эмблема зрелости народа и эпитафия его юности” (Вил Дюрант. Указ. соч. С. 147.).

Lateiner, Historical Methods of Herodotus.

Уточним, что значение слова “истор” (histor, ἱστορ) у Гомера не до конца ясно. Судьями в “Илиаде” (сцена на щите Ахилла) были старейшины-геронты, а исторы – и посредники, и судьи в споре. Позднее слово использовалось для обозначения знатоков законов, мудрецов (А. В. Логинов. Суд в Гомеровском эпосе // Европейское языкознание и классическая филология. 2016. С. 658–659). (Прим. ред.)

Marcus Tullius Cicero, De legibus, 1.i, 5.

Марк Туллий Цицерон. Диалоги. Перевод В. Горенштейна. М., 1994.

Аристотель. Риторика. Перевод Н. Платоновой. Античные риторики. М., 1978.

Aristotle, Rhetoric 1409a, 28–36.

(Плутарх. О злокозненности Геродота // С. Я. Лурье. Геродот. М., 2010. В скобках указан номер параграфа в сочинении.)

Lateiner, Historical Method of Herodotus, p. 223; см. также: Michael A. Flower. “The Size of Xerxes’ Expeditionary Force”. The Landmark Herodotus, pp. 819–822.

Arnaldo Momigliano. “The Place of Herodotus in the History of Historiography”. Rome: Editioni di Storia e Letteratura, 1960, p. 32. Но Момильяно считал, что Геродот превосходит Фукидида в понимании причин войны благодаря своему открытому уму и более широкому умственному горизонту.

Michael Ondaatje. The English Patient. New York: Vintage, 1993, p. 16. (Цит. по: Майкл Отондже. Английский пациент. Перевод Н. Кротовской. М., 2017.)

The Landmark Thucydides: A Comprehensive Guide to the Peloponnesian War, ed. Robert B. Strassler. New York: Free Press, 1996, 5.26.5. Далее ссылки даются в тексте. (Здесь и далее цитаты из труда Фукидида приводятся по изданию: Фукидид. История. Перевод Г. Стратановского. Л., 1981. В скобках указывается римской цифрой номер книги, арабскими – глава и параграф.)

Mary Beard. “Which Thucydides Can You Trust?” The New York Review of Books, September 2010, p. 52.

Thomas Hobbes, introduction to The Peloponnesian War, “To the Right Honorable Sir William Cavendish”, 1628; repr. New York: Gale Ecco, 2010.

Friedrich Nietzsche. “What I Owe to the Ancients”. Twilight of the Gods. Цит. по: Burrow, History of Histories, p. 50. (Цит. по: Фридрих Ницше. Сумерки идолов. Перевод Н. Полилова // Ф. Ницше. Полное собрание сочинений в 13 т. М., 2009. Т. 6.)

Simon Schama. Scribble, Scribble, Scribble: Writing on Politics, Ice Cream, Churchill, and My Mother. New York: HarperCollins, 2010, p. 106.

Некоторое представление об их драматической составляющей можно получить из фильма “Бесконечная война” (1991), реконструкции Джоном Бертоном Фукидида (с некоторыми включениями из Платона), события которой разворачиваются после разгрома Сицилийской экспедиции. В фильме, снятом Джеком Голдом, исключительный актерский состав: так, Алек Маккоуэн играет Фукидида, а Бен Кингсли – Перикла. В фильме также снимаются Дэвид Колдер, Майкл Китчен, Натаниэль Паркер, Боб Пек, Рональд Пикап, Сара Кестелмен, Дон Хендерсон, Норман Родуэй. Постановка получилась захватывающей!

Даниэль Дефо читал Фукидида перед тем, как взяться за сочинение “Дневника чумного года”, романа о эпидемии 1665 г. в Лондоне. Столетие спустя Гиббон позаимствовал материал для собственного рассказа о двадцатиоднолетней эпидемии, поразившей в 165 г. Рим (“Антонинова чума”).

С 1740 г. Сэмюэл Джонсон по поручению влиятельного журнала Gentleman’s Magazine должен был пересказывать речи, произносимые в палате общин. Он попросту сочинял их, даже не утруждая себя посещением заседаний. Некоторые из речей в его изложении были шедеврами научной мысли, и в издании их не узнавали даже сами ораторы. Он делал так: концентрировался на фигуре спикера, придумывал ему аргументы и ответные возражения. Он делал это столь искусно, что Вольтер, читая о дебатах, воскликнул: “Красноречие Греции и Рима возрождается в британском сенате” (John Pendleton. Newspaper Reporting. London: Elliot Stock, 1890. Р. 38).

Schama, Scribble, Scribble, Scribble, p. 389.

Simon Schama. “Roughing Up the Surface”. Civilization, February/March 1998, p. 88.

James Romm. “Be Spartans!” London Review of Books, 21 January 2016, p. 13.

Имеется в виду следующая работа: Donald Kagan. Thucydides: The Reinvention of History. New York: Viking Press, 2009. (Прим. ред.)

(Цит. по: Р. Дж. Коллингвуд. Идея истории. Автобиография. Перевод Ю. Асеева. М., 1980. С. 30.)

Foer, Moonwalking with Einstein, p. 125.

Джошуа Фоер приводит примеры способностей древних к запоминанию: “В детстве я был очарован, узнав, что ультраортодоксальные евреи помнили все 5422 страницы Вавилонского Талмуда настолько точно, что могли сказать, через какие слова пройдет булавка, воткнутая в страницу любого из 63 трактатов” (Джошуа Фоер. Эйнштейн гуляет по Луне: наука и искусство запоминания. М., 2013. С. 34). В наше время застрявшие в пробке водители грузовиков играют онлайн в шахматы, а у водителей-новичков лондонского такси до четырех лет уходит на запоминание расположения 25 тысяч улиц города. В ходе обследования (в 2000 и 2006 годах) головного мозга лондонских таксистов выяснилось, что области, отвечающие за ориентирование в пространстве, у этих людей развиты сильнее обычного, а гиппокамп (ответственный за консолидацию памяти и пространственную память) содержит больше серого вещества, чем мозг лондонских водителей автобусов. Сканирование мозга водителей, вышедших на пенсию, показало, что объем серого вещества уменьшается после исчезновения нужды в этом умении.

Развитие письменности имело и другие преимущества, хотя на Западе иногда требовалось несколько столетий, чтобы они проявились. Данте (1265–1321), поднявший литературу на небывалую высоту, говорил, что в Италии существует тысяча вариантов итальянского, а Уильям Кэкстон (1422–1491) отмечал, что в Англии трудно купить яйца, поскольку везде они называются по‐разному. Напечатанные книги стабилизируют язык, но лишь в некоторой степени: проповеди Элреда Ривосского пришлось переписывать за сто лет всего дважды: так мало людей были грамотны, что “освежающий” эффект письменного языка не очень‐то работал. Из всех способов письменности менее всего изменилось китайское письмо. Человек может говорить на кантонском или мандаринском, но записывать будет одними и теми же знаками, даже произнося их по‐разному. Лишь около 6 % из тысяч языков, на которых говорило человечество на протяжении своей истории, имело письменность.

John H. Finley. Thucydides. Cambridge: Harvard University Press, 1942, p. 258.

Марк Туллий Цицерон. Оратор // Его же. Три трактата об ораторском искусстве / Перевод М. Гаспарова. М., 1972; Его же. Об ораторе // Там же / Перевод Ф. Петровского. В скобках указаны номера параграфов в сочинениях. (Прим. ред.)

Известно, что язык Фукидида был непрост даже для его современников. Что уж говорить о потомках? В одном из рассказов о Шерлоке Холмсе экзаменатор по греческому языку в Оксфорде готовит для соискателей стипендии задание для перевода: полглавы из Фукидида. На вычитывание гранок он потратил более полутора часов (см.: Arthur Conan Doyle. The Three Students. The Return of Sherlock Holmes. London: Geoffrey Newnes, 1905, p. 227). Герой послевоенной повести Ивлина Во “Новая Европа Скотт-Кинга”, седеющий преподаватель греческого и латинского языков в Гранчестерской школе, пытается заинтересовать подопечных “Историей Пелопоннесской войны”:

“Повозившись с латинским герундием, они одолели кое‐как полстраницы из Фукидида. Скотт-Кинг сказал:

– Это описание последних эпизодов осады звучит как звон могучего колокола.

И, услышав его слова, на задней скамье загалдели хором:

– Колокола? Вы сказали “колокола”, сэр? – и стали шумно захлопывать книжки.

– До конца урока еще двадцать минут. Я сказал, что книга звучит здесь подобно колоколу.

Но было слишком поздно” (Ивлин Во. Новая Европа Скотт-Кинга / Перевод Б. Носика. М., 2005).

Ford, The Landmark Herodotus, p. 818.

Вил Дюрант. Жизнь Греции / Перевод В. Федорина. М., 1997. С. 437.

Will Durant. The Life of Greece. New York: Simon & Schuster, 1939. Хотя Дюрант был автором бестселлеров, он жаждал научной респектабельности, что, возможно, заставило его быть строгим к Геродоту и более благосклонным к Фукидиду как к “ученому историку”.

Michel de Montaigne, “The Art of Conference (or Conversation)”. The Complete Essays of Montaigne, ch. 8, 1588. (Цит. по: Мишель де Монтень. Опыты С. 188.)

Aristotle. Poetics, 1451a – b. В “Государстве” Платона история не упоминается ни разу. (Цит. по: Аристотель. Поэтика. Перевод В. Аппельрота.)

Eric Foner. Who Owns History? New York: Hill and Wang, 2002, p. xvii.

Lionel Casson. Libraries of the Ancient World. New Haven: Yale University Press, 2001, p. 51.

Мэри Рено в романе “Последние капли вина” (Ксенофонт здесь главный персонаж) доставляет удовольствие его любовь к лошадям, но ей удается создать текст, который кажется сверхъестественно точным и соответсвует тому, что мы понимааем о его личности из его произведений. В романе Ксенофонт сначала предстает перед нами “красивым юношей, высоким для своих лет, с темно-рыжими волосами и серыми глазами”. Возмужав, он “стал с головы до пят подлинным афинским всадником в старом вкусе: подтянутый воин, хорошо воспитанный, конник того сорта, кто сам растит свою лошадь, обучает и лечит ее; который гордится тем, что не промедлит ни на войне, ни в застольной беседе, но заявляет, что у него нет времени на политику, имея в виду, что его политика решена раз и навсегда – и на том конец… Он всегда был практичным человеком, благородным, чтящим богов, имеющим свой набор установленных нравственных норм, не ошибочных, но ограниченных. Покажи такому человеку ясное и простое благо – и он будет следовать ему через самые трудные пути и места… Он воин и не дурак” (Мэри Рено. Последние капли вина. Перевод Э. Маринина. М., 2016).

Burrow, History of Histories, p. 53; см. также: Robin Lane Fox, ed., The Long March: Xenophon and the Ten Thousand. New Haven: Yale University Press, 2004. В некоторых местах 4 марта в честь Ксенофонта студенты-классики устраивают специальный праздник.

Xenophon. Anabasis. Digireads.com, 2009, 4.2. (Цит. по: Ксенофонт. Анабасис. Пер. и прим. М. И. Максимовой. М., 1994. В скобках указан номер книги (римскими цифрами), далее номер главы и параграфов. – Прим. перев.)

Другие знаменитые полководцы также предпринимали попытки увековечить в письменном виде свои деяния. С 334 г. до н. э. до своей смерти в 323 г. до н. э. Александр Македонский покорил Египетское и Персидское царства и Пенджаб в Индии. Его походы описывались, но свидетельства очевидцев не сохранились. История, которую писал Каллисфен, племянник Аристотеля, оборвалась, когда Александр казнил его за участие в заговоре. Ганнибал держал при себе двух писателей-греков для записи его побед, однако их работы утрачены.

Anthony Everitt. The Rise of Rome: The Making of the World’s Greatest Empire. New York: Random House, 2012, pp. xxxi, 20. См. также: Robert Hughes. Rome: A Cultural, Visual, and Personal History. New York: Knopf, 2011), p. 15. (Цит. по: Энтони Эверит. Возвышение Рима. Создание Великой Империи. Перевод А. Кулакова. М., 2014. С. 10, 40.)

L. D. Reynolds, N. G. Wilson. Scribes and Scholars: A Guide to the Transmission of Greek and Latin Literature. Oxford: Oxford University Press, 1991, p. 18.

(Публий Овидий Назон. Скорбные элегии. Письма с Понта. Перевод А. Парина. М., 1978. В скобках указан номер строки. – Прим. перев.)

Horace, Epistles, bk. 2, and Epistles to the Pisones. (Цит. по: Гораций Квинт Флакк. Послания. Кн. 2. СПб., 1993. Перевод Н. Гинцбурга.)

Карфаген (Qart Hadasht) был основан финикийскими купцами, и на их языке это название означает “новый город”. Римляне называли карфагенян пунийцами (Poeni, ср. “финикийцы”). От этого слова образовано прилагательное punicus – “пунический”, со временем оно стало означать “вероломный”.

Burrow, History of Histories, p. 69.

Polybius. The Histories, trans. Ian Scott-Kilvert. London: Penguin, 1979, II, 56. Все цитаты из Полибия даются по этому изданию. (В переводе цитаты из труда Полибия приводятся по изданию: Полибий. Всеобщая история. Перевод Ф. Мищенко. М., 2005. 3 т. В скобках римскими цифрами указан номер книги, арабскими – параграф и строка. – Прим. перев.)

Для сравнения: в 216 г. до н. э. при Каннах Ганнибал перебил 50 тысяч из примерно 80 тысяч римлян. В 1916 г. на Сомме англичане в первый же день потеряли 57 тысяч человек, большинство ранеными: в отличие от Канн, пленных почти не убивали. От немецких пуль погибло менее 20 тысяч человек.

Mary Beard, London Review of Books, February 1990, p. 11.

Casson, Libraries of the Ancient World, p. 22. См. также: Ernst Posner. Archives in the Ancient World. Boston: Harvard University Press, 1972; Felix Reichmann. The Sources of Western Literacy: The Middle Eastern Civilizations. Westport, Conn.: Greenwood Press, 1980.

Это позволяло человеку написать за свою жизнь две тысячи “книг”. Марк Теренций Варрон (116–27 до н. э.) поддержал Помпея в борьбе с Цезарем, но после того, как солдаты Варрона дезертировали, организовал в Риме публичную библиотеку и сочинил около четырехсот девяноста свитков, а огромный его свод “Девять книг наук” стал образцом для энциклопедистов. После гибели Римской империи и перехода с египетского папируса на пергамент местной выделки облик книг изменился, они стали прямоугольными вместо квадратных по одной простой причине: тело большинства млекопитающих имеет продолговатую форму.

(Цит. по: Стендаль. Пармская обитель. Перевод Н. Немчиновой. М., 2021.)

Colin Wells. A Brief History of History. New York: Lyons Press, 2008, p. 33.

(Саллюстий. Югуртинская война // Записки Юлия Цезаря. Гай Саллюстий Крисп. Сочинения. Перевод В. Горенштейна. М., 1999. В скобках указан номер главы и параграфа. – Прим. перев.)

Daniel Mendelsohn. “Epic Fail?” The New Yorker, 15 October 2018, p. 92.

Император Клавдий (10 до н. э. – 54 н. э.) был плодовитым автором. Кроме истории правления Августа (сорок один том), среди его трудов история этрусков (двадцать томов), карфагенян (восемь томов), а также этрусский словарь и книга об игре в кости, работа в защиту Цицерона, автобиография (восемь томов). Он предложил ввести в латинский алфавит три новые буквы, две из которых исполняли функции нынешних W и Y. Он также пытался ввести точки между следующими друг за другом словами, в классической латыни слова записывались без пробелов. Согласно Светонию, он даже издал эдикт, разрешающий пускать газы за столом ради пользы здоровью. К сожалению, ни одна из его работ не дошла до нас даже в отрывках.

M. L. W. Laistner. The Greater Roman Historians. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1947, p. 77. Лайстнер отмечает, что собрание сочинений Маколея насчитывает всего “двенадцать томов”, но английский историк был постоянно занят государственными делами и умер в возрасте пятидесяти девяти лет.

В раннем Средневековье интерес к Титу Ливию был невелик. Но он стал центральной фигурой эпохи Возрождения, когда выяснилось, что рукописи его работ неполные, и коллекционеры предлагали за них большие деньги. Например, поэт Антонио Беккаделли (1394–1471) продал свой загородный дом, чтобы купить одну-единственную рукопись. Франческо Петрарка (1304–1374) и папа Николай V (1397–1455) организовали поиски недостающих книг, каких именно – об этом ходят легенды. Обнаруживались лишь искусные подделки. Уже в 1924 г. видный специалист по Титу Ливию объявил, что в подземелье в старинном монастыре найден полный, включающий и десять утраченных книг, текст “Истории Рима”. Увы, это была еще одна фальшивка (The Daily Princetonian. Vol. 45, No. 98, 6 October 1924). Юморист А. П. Герберт немедленно (10 сентября 1924 г.) поместил в Punch статью, в которой от имени Объединенного общества школьников прошлого, настоящего и будущего выразил протест против обнаружения новых книг Тита Ливия.

(Тит Ливий. История Рима от основания города. М., Наука, 1989. Перевод В. Смирина. Т. 1. С. 9.)

Titus Livius (Livy), The History of Rome, bk. 1, 1–14.

Josephus, The Jewish War, Bk. III, ch. 8, pa. 7.35. См. также Ralph Ellis. King Jesus: King of Judaea and Prince of Rome. Cheshire, U. K.: Edfu Books, 2008, p. 248. (Этот случай впоследствии стал называться задачей Иосифа Флавия. Рассказ о том, что Иосифу Флавию удалось вычислись правильное место в кругу, чтобы остаться в живых, дошел только в так называемой славянской копии “Иудейской истории”. См.: Н. А. Мещерский. История Иудейской войны Иосифа Флавия в древнерусском переводе. М.‐Л., 1958. С. 310. О задаче см.: Р. Грэхем, Д. Кнут, О. Паташник. Конкретная математика. М., 1998. С. 25–27. – Прим. ред.)

Mary Beard, The New York Times, 1 April 2018, p. 8.

Tom Holland. Dynasty. New York: Doubleday, 2015, p. xxi.

Tacitus, Agricola, ch. 1, para. 21.

Tacitus, Agricola, ch. 1, para. 30. (Цитаты из произведений Тацита приводятся по изданию: Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Пер. и ком. А. Бобовича. М., 1993. Т. I, II. В скобках указано название и номер параграфа. При цитировании подряд произведение указывается только один раз. – Прим. перев. и ред.)

(Цит по: Корнелий Тацит. О происхождении германцев и местоположении Германии. Перевод С. Бобовича.)

Christopher Krebs. A Most Dangerous Book: Tacitus’s Germania from the Roman Empire to the Third Reich. New York: Norton, 2011. Выражение “самая опасная книга” принадлежит Арнальдо Момильяно, см.: Arnaldo Momigliano. Studies in Historiography. New York: Harper and Row, 1966, p. 112.

(Цит. по: Плутарх. Сравнительные жизнеописания (Демосфен). Перевод С. Маркиша.)

(Цит. по: Плутарх. Сравнительные жизнеописания (Александр). Перевод М. Ботвинника, И. Перельмутера.)

(Перевод Н. Брагинской.)

(Цит. по: Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. М., Наука, 1993. Перевод М. Гаспарова.)

Светоний приводит множество таких анекдотов. Это слово, анекдот, означает “неопубликованное” и вошло в употребление по милости скандально известного византийского историка Прокопия Кесарийского (500–565), поскольку в его время, намного позже Светония, при Юстиниане, некоторые материалы публиковать было невозможно, особенно такие, как беспощадные и весьма сомнительные записи Прокопия об императоре и его окружении. Причиной природных катастроф, в том числе землетрясений, Прокопий считал поведение Юстиниана в частной жизни, а императрицу Феодору выставлял нимфоманкой-потаскухой (в юности она и в самом деле занималась проституцией) и приписывал ей убийство, а также детоубийство и аборт. “Феодора была красива лицом и к тому же исполнена грации, но невысока ростом, бледнолица, однако не совсем белая, но скорее желтовато-бледная… За телом своим она ухаживала больше, чем требовалось, но меньше, чем она желала. Ранее раннего она отправлялась в бани и очень поздно удалялась оттуда…” (перевод А. Чекаловой). Прокопий оставил еще две исключительно важные работы, “Историю войн” и “О постройках”, но гораздо большую славу ему принесла “Тайная история” (Anekdota), найденная в 1623 г. в Ватиканской библиотеке. Прокопий – единственный историк, оставивший свидетельство о правлении Юстиниана и зафиксировавший переход от Античности к Средневековью (Cameron, Averil. Procopius и Sixth Century. Berkeley: University of California Press, 1985).

George Herbert. “Sin: Lord with what care”. 1633. (Перевод П. Петрова.)

John Updike. “The Great I Am”. The New Yorker, 1 November 2004, p. 100.

См.: Daniel Radosh. “The Good Book Business”. The New Yorker, 18 December 2006, pp. 54–59.

Charles McGrath. “Thou Shalt Not Be Colloquial”. The New York Times, 24 April 2011, p. 3.

Matthew Parris, The (London) Times, 25 November 2015, p. 32.

The Onion, 3 March 1999.

К XIII в. благодаря развитию техники изготовления книг Библию смогли объединить в одном томе, хотя каждый экземпляр все еще переписывался вручную и весил более 4,5 килограмма. Пунктуация, орфография и заглавные буквы часто были неточными. В первопечатных книгах насчитывается до 1500 ошибок. Самой заметной из них был пропуск “не” в заповеди о прелюбодеянии, и это издание стало известно как “Библия прелюбодеев”. (Печатников оштрафовали.) В “Уксусной Библии” вместо “vineyard” (виноградник) присутствует “vinegar” (уксус), а в “Библии убийцы” предписывается (Мк 7:27) прежде всего убить детей (“Let children first be killed”), где “killed” ошибочно заняло место “filled” (“Дай прежде насытиться детям”). Печатник, допустивший опечатку в псалме 14 (“Сказал безумец в сердце своем: «Есть Бог»” вместо “…«Нет Бога»”) оказался разорен. См.: Bragg, Melvyn. The Book of Books. London: Hodder, 2011, p. 50.

Adam Kirsch. “What Makes You So Sure?” The New Yorker, 5 September 2016, p. 74.

Friedman, Who Wrote the Bible? pp. 53–54. В этом и предыдущем абзацах я во многом следовал изложению Фридмана.

Friedman, Who Wrote the Bible? p. 60.

David Edwards. A Key to the Old Testament. London: Collins, 1976, p. 201.

В интервью для New York Times Book Review писателя Эндрю Соломона спросили, с каким автором, ныне живущим либо покойным, ему хотелось бы встретиться и о чем побеседовать. Соломон ответил: с автором J. “Я бы желал узнать у него [sic], где его следует понимать буквально, а где метафорически. И заметил бы ему, что путаница по этому поводу изрядно отравила последующую историю”. С этим многие согласились бы (см.: The New York Times Book Review, 29 September 2013, p. 8).

Friedman, Who Wrote the Bible? p. 134.

Поскольку я пишу о Библии в целом, а она включает и Новый Завет, первые главы книги я посвятил греческим и римским историкам, которые в основном писали раньше евангелистов. Но по существу Фридмен прав.

Friedman, Who Wrote the Bible? p. 208.

Представление о “Ветхом” и “Новом” заветах бытует с конца II в. Мелитон, епископ Сардийский (ум. 180), говорит в письме, что он “тщательно изучал книги Ветхого Завета”, особенно “сколько их и в каком порядке они идут”. Хотя само выражение “Новый Завет” он не употребляет, его существование подразумевается, потому как “Ветхий Завет” упомянут без объяснения. Что и логично, ведь в тексте Нового Завета он назван таковым не ме-

нее восьми раз. См.: Trobisch, David. The First Edition of the New Testament (New York: Oxford University Press, 2000). Первое прямое употребление этого термина мы находим у Тертуллиана (ок. 155 – ок. 220). Фрэнк Кермод отмечает (Kermode, Frank. The Genesis of Secrecy. Harvard University Press, 1980), что история культуры знает всего один случай, когда книга полностью изменила свой смысл от переименования – в Ветхий Завет. Поскольку в определении “ветхий” можно усмотреть пейоративный оттенок, современная академическая литература предпочитает такие термины, как “еврейская Библия” или “еврейское Писание”.

Frank Kermode. “A Bold New Bible”. The New York Review of Books, 15 July 2010, p. 40.

The Prose Works of Andrew Marvell, vol. 1, 1672–1673, ed. Annabel Patterson. New Haven: Yale University Press, 2003, p. 158.

Peter Nathan. “How Many Gospels Are There?” Vision, Winter 2012, доступно по адресу: vision.org/how-many-gospels-are-there-169.

Археологи нашли около 5,5 тысячи рукописных евангелий (в фрагментах или целиком). Неизвестно, сколько их существовало изначально, и, может статься, какие‐нибудь еще будут открыты. Среди евангелий, дошедших до нас целиком, назову Евангелие от Фомы, Евангелие Истины, Евангелие от Египтян, Евангелие от Никодима (“Деяния Пилата”), Евангелие от Варнавы, Евангелие от Гамалиила. Появился особый жанр повествований о детских годах Иисуса: евангелия детства. Одно из самых известных – от Иакова (не им, впрочем, написанное). Существуют также Евангелие от Марии, Евангелие от псевдо-Матфея, Евангелие детства от Фомы, Арабское евангелие детства Спасителя.

Craig L. Blomberg. Jesus Under Fire: Modern Scholarship Reinvents the Historical Jesus, ed. Michael J. Wilkins, James Porter Moreland. New York: Zondervan, 2010, p. 40.

Charles Herbermann. “St. Matthew”. Catholic Encyclopedia. New York: Robert Appleton Company, 1913.

Harold Bloom. The Shadow of a Great Rock: A Literary Appreciation of the King James Bible. New Haven: Yale University Press, 2011, p. 248.

Frank Kermode. The Genesis of Secrecy: On the Interpretation of Narrative. Boston: Harvard University Press, 1979.

Terry Eagleton. How to Read Literature. New Haven: Yale University Press, 2013, pp. 64–65.

Diarmaid MacCulloch. “The Snake Slunk Off”. London Review of Books, 10 October 2013, p. 9.

Bloom, Shadow of Great Rock, p. 264.

Donald Foster. “John Come Lately: The Belated Evangelist”. The Bible and the Narrative Tradition. Oxford: Oxford University Press, 1991, p. 124.

Foster, “John Come Lately”. p. 114.

Frank Kermode. The Sense of an Ending: Studies in the Theory of Fiction. Oxford: Oxford University Press, 1970.

John Barton. A History of the Bible. New York: Viking, 2019, p. 145.

Thomas L. Thompson. The Bible in History: How Writers Create a Past. London: Cape, 1999, p. 236; см. также pp. 38, 120, 388 (U. S. title: The Mythic Past: Biblical Archaeology and the Myth of Israel); и Baruch Halpern. The First Historians: The Hebrew Bible and History. State College: Pennsylvania State University Press, 1996.

Он тесно связан с Копенгагенской школой – группой, склонной, по мнению критиков, к “библейскому минимализму”. Самые видные ее представители полагали, что последние археологические данные не только не подтверждают библейскую версию истории, но и грозят вовсе подорвать авторитет Библии как правдоподобной картины событий древности. Позже, в книге 2007 г. (The Quest for the Historical Israel: Debating Archaeology and the History of Early Israel, ed. by Israel Finkelstein, Amihai Mazar, Brian B. Schmidt. San Diego: SBL Press, 2007), утверждалось, что современная археология позволяет нам нащупать середину между двумя радикальными точками зрения, которые следует отбросить.

K. A. Kitchen. On the Reliability of the Old Testament. Grand Rapids, Mich.: Eerdmans, 2003, p. 454.

Ruth Margalit. “Built on Sand”. The New Yorker, 29 June 2010, p. 42. Маргалит заключает: “В долгой войне за то, как примирить Библию с историческими фактами, история Давида стоит на нулевой отметке”.

David Plotz. “Reading Is Believing, or Not”. The New York Times Book Review, 16 September 2007.

Plotz, “Reading Is Believing”.

Thomas L. Thompson. The Mythic Past: Bible Archaeology and the Myth of Israel. New York: MJF Books, 1999, p. 193.

Thompson, Bible in History, p. 104; см. также pp. 122, 136–139, 164, 207.

Philip R. Davies. In Search of “Ancient Israel”: A Study in Biblical Origins. London: Bloomsbury, 1992, p. 18.

Davies, In Search of “Ancient Israel”. p. 26.

Davies, In Search of “Ancient Israel”. p. 19 footnote.

Barton, History of the Bible, p. 25.

Достопочтенный Джон Бартон, в электронном письме автору, 9 апреля 2017 г. Бартон – почетный профессор толкования Священного Писания в Ориэл-колледже, Оксфорд.

Giovanni Garbini. History and Ideology in Ancient Israel. London: SCM Press, 1988, p. xv.

Simon Schama. The Story of the Jews: Finding the Words 1000 B. C. – 1492 A. D. New York: Ecco, 2017.

William G. Dever. What Did the Biblical Writers Know and When Did They Know It? Grand Rapids, Mich.: Eerdmans, 2002.

Ludwig Wittgenstein. On Certainty, trans. Denis Paul and Elizabeth Anscombe. New York: Harper, 1972, Proposition 94. (Цит. в переводе Ю. Асеева, М. Козловой.)

Edward Gibbon, The Decline and Fall of the Roman Empire, ch. 50. (Цит. в переводе В. Неведомского.)

Israr Ahmad Khan. Authentication of Hadith: Redefining the Criteria. Washington, D. C.: International Institute of Islamic Thought, 2010.

При подготовке этой главы я обращался к арабским и исламским авторитетам, однако, как следует из примечаний, большую часть замечаний сделали западноевропейцы. Это не значит, что я считаю западную цивилизацию единственным или идеальным мерилом.

Регион на Ближнем и Среднем Востоке, подобно полумесяцу протянувшийся от Персидского залива и охватывающий юг современного Ирака, Сирию, Ливан, Иорданию, Израиль и север Египта.

Max Rodenbeck. “The Early Days”. The New York Times Book Review, 6 January 2008, p. 17.

Chase F. Robinson. Islamic Historiography. Cambridge, U. K.: Cambridge University Press, 2003, p. 10.

Подобное наблюдается во многих культурах. Таитяне не имели письменности до 1805 г. В Индии грамотность запоздала по сравнению с другими великими цивилизациями. Примерно в V в. до н. э. великий индийский ученый Панини составил свою грамматику санскрита в стихах, ибо только так ее могли запоминать наизусть – другого способа не существовало. На письме сохраняется только мысль образованных.

Saki (H. H. Munro). “Clovis on the Alleged Romance of Business”. The Square Egg and Other Sketches. London: Bodley Head, 1924, p. 160. (Цит. в переводе А. Ю. Сорочана.)

Franz Rosenthal. A History of Muslim Historiography. Leiden: E. J. Brill, 1968, p. 3.

Richard W. Bulliet. Islam: The View from the Edge. New York: Columbia University Press, 1994, p. 8.

Tom Holland. In the Shadow of the Sword. London: Little, Brown, 2012, p. 25 и след.

Эта тема – минное поле для неискушенного читателя. В 1960‐х гг. британский ученый немецкого происхождения Йозеф Шахт (1902–1969) показывал в своем исследовании, что после 720 г. многие из приписываемых Мухаммеду изречений были сфабрикованы в корыстных целях (Schacht, Joseph. The Origins of Muhammadan Jurisprudence. Oxford: Oxford University Press, 1950). Позднее его позицию критиковал Ваэль Халляк из Колумбийского университета, утверждавший, что мусульманское право способно фундаментально меняться (Hallaq, Wael. Authority, Continuity, and Change in Islamic Law. Cambridge: Cambridge University Press, 2001; Hallaq, Wael. Origins and Evolution of Islamic Law. Cambridge: Cambridge University Press, 2005). Дерзайте, смелые.

D. S. Margoliouth. Lectures on Arabic Historians. Delhi: Idarah-Adabryat-Delhi, 1977, p. 41.

Holland Carter. “From Islam, a Book of Illuminations”. The New York Times, 11 November 2016, C19.

Tarif Khalidi. Arab Historical Thought in the Classical Period. Cambridge: Cambridge University Press, 1994, p. 7.

James Westfall Thompson. History of Historical Writing, vol. 1. New York: Macmillan, 1942, p. 339.

Thomas Carlyle. On Heroes, Hero-Worship, and the Heroic in History. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1993, p. 56. (Цит. по: Карлейль Т. Герои, почитание героев и героическое в истории. [Беседа вторая. Герой как пророк. Магомет: ислам]. 3‐е изд. СПб., 1908. Перевод В. Яковенко.)

Marshall G. S. Hodgson. “Two Pre-modern Muslim Historians: Pitfalls and Opportunities in Presenting Them to Moderns”. Towards World Community, ed. John Nef, Springer online, 1968.

Khalidi, Classical Arab Islam, p. 59.

Margoliouth, Lectures on Arabic Historians, p. 54.

Это знаковое произведение арабской литературы представляет собой коллекцию преданий, собранных за несколько столетий в Западной, Центральной и Южной Азии и Северной Африке. В какой‐то момент (возможно, в начале VIII в.) сказки были переведены на арабский язык и получили название Alf Layla, “Тысяча ночей”. Это собрание легло в основу “Тысячи и одной ночи”. В оригинальном варианте сказок довольно мало, но с IX в. сказки прибавлялись, пока их не хватило на 1001 ночь. Среди текстов “Тысячи и одной ночи” встречаются исторические зарисовки, стихи, любовные приключения и эротика, трагедии и бурлеск. “Тысяча и одна ночь” оказала огромное влияние, в том числе на писателей – от Филдинга и Теккерея, Диккенса и Толстого до Борхеса и Памука. Можно было бы ожидать и влияния этих сказок на арабскую историографию, но его, по всей видимости, нет. В Средние века у арабов культурный статус беллетристики был невысок, и сказки считались хурафа (предрассудками и небылицами, годящимися только для женщин и детей); даже сегодня они в арабском мире пользуются сомнительной репутацией.

Для пишущих о прошлом было почти обязательным правилом перечислять имена авторов-предшественников – иногда до 12 тысяч, как в “Великой истории” аль-Бухари (810–870). “История города Дамаска” Ибн Асакира (1105–1176), недавно опубликованная в 70 томах, изначально была гораздо объемнее – возможно, 16 тысяч томов. Отчасти это было хвастовство: чем длиннее список, тем глубже познания автора и выше его усердие. Багдадский богослов-законовед Ибн аль-Джаузи написал, по его собственным оценкам, 2 тысячи (независимый наблюдатель насчитывал тысячу). Коллега-историк вспоминал: “Рассказывают, что обрезки каламов, которыми он писал «Большой сборник ложных хадисов», собрали и сложили в огромную кучу. Во исполнение его последней воли их жгли, чтобы нагреть воду для омовения его тела (обычная ханифская практика), и их для этой цели оказалось более чем достаточно”.

Ṭabarī. The History of al-Tabari, trans. Franz Rosenthal. New York: State University of New York Press, 1989, 1: 6–7.

Margoliouth, Lectures on Arabic Historians, p. 16.

Tarif Khalidi. Arabic Historical Thought in the Classical Period. Cambridge: Cambridge University Press, 1994, p. 94.

Joseph Conrad. The Secret Agent. New York: Everyman, 1992, p. 89. (Цит. в переводе А. Антипенко.)

Rosenthal, The History of Al-Tabari, introduction.

H. G. Wells. The Outline of History. London: George Newnes, 1920, vol. 2, p. 431. (Цит. по: Г. Уэллс. Очерки истории цивилизации. М.: Эксмо, 2004. Перевод Е. Бондаренко, В. Горбатько, глава 30, раздел 8.)

Robinson, Islamic Historiography, pp. 134, 60.

Shihab al-Din al-Nuwayri. The Ultimate Ambition in the Arts of Erudition: A Compendium of Knowledge from the Classical Islamic World, ed. and trans. Elias Muhanna. New York: Penguin, 2016. См. также: Kanishk Tharoor. “Aphrodisiacs? Search This Medieval Encyclopedia”. The New York Times, 29 October, 2016.

Ibn Khaldūn. The Muqaddimah: An Introduction to History, trans. Franz Rosenthal, abridged N. J. Dawood. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1967, vol. 1, pp. 77–78. (Цит. в переводе А. Смирнова. Историко-философский ежегодник 2007. М.: Наука, 2008, сс. 159–186.)

(Там же, перевод А. Смирнова.)

О том, возможна ли вообще подлинная история политической мысли до XVII века, см.: Regula Foster, Neguin Yavar, eds. Global Medieval: Mirrors for Princes Reconsidered. Boston: Harvard University Press, Ilex Foundation, 2015.

Thompson, History of Historical Writing, p. 359.

Encyclopædia Britannica, 15th ed., vol. 9, p. 148; см. также: Arnold J. Toynbee, A Study of History. Сейчас Тойнби мало читают, и к его высказываниям следует относиться с осторожностью. Он обнаруживает в истории более чем в два раза больше цивилизаций, чем Освальд Шпенглер в своей книге “Закат Европы” (1918).

Walter J. Fischel. Ibn Khaldūn in Egypt: His Public Functions and His Historical Research (1382–1406). Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1967, pp. 28–29.

Ibn Khaldūn, Muqaddimah, vol. 1, p. 1.

Кроме того, он питал слабость к поэтическим образам. В третьей главе “Мукаддимы” он рассказывает притчу: шах Бахрам ибн Бахрам (правивший империей Сасанидов в 271–274 гг.), услышав крик совы, спросил высочайшего среди своих жрецов, что это означает. Жрец ответил, что когда самец совы пожелал взять в жены самку, она потребовала двадцать разоренных деревень, чтобы ухать там, сколько ее душе угодно. Самец заверил ее, что это очень просто – пока Бахрам продолжает править в своей нынешней манере, он ей хоть тысячу деревень предоставит. Выслушав все это, пристыженный шах твердо решил исправиться (см.: Ibn Khaldūn. The Muqaddimah, vol. 2, pp. 104–105).

Robert Irwin. Ibn Khaldun: An Intellectual Biography. Princeton: Princeton University Press, 2018, p. 118.

Ибн Хальдун выводил слово “Африка” (Ifriqiya) из имени йеменского правителя Ифрикоса бин Каиса бин Саифи, но есть и другие толкования, одно из них – что слово происходит от арабского “ясный”, поскольку в Африке якобы не бывает облаков. Испанский географ и дипломат Лев Африканский (ок. 1494 – ок. 1554) утверждает, что Ifriqiya зиждется на арабском farawa, “разделять”, поскольку Средиземное море отделяет Африку от Европы, а Нил – от Азии. Вопрос, конечно, спорный.

Patricia Crone. Medieval Islamic Political Thought. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2004, p. 315.

Ibn Khaldūn. Le Voyage d’Occident et d’Orient. Paris: Sinbad, 1980, p. 103.

Ibn Khaldūn, Le Voyage d’Occident et d’Orient, p. 142.

Ibn Khaldūn, Muqaddimah, vol. 2, pp. 57–61, 117.

Wells, Brief History of History, ch. 5.

Amir-Hussein Radjy, obituary of Ehsan Yarshater, The New York Times, 21 September 2018, B12.

Malise Ruthven. “The Islamic Road to the Modern World”. The New York Review of Books, 22 June 2017, p. 24.

Boswell, James. The life of Samuel Johnson. London, 1791. V.2. P. 253.

Thomas Babington Macaulay. “Machiavelli”. Critical and Historical Essays, vol. 2. London: Longman, 1883. (Цит. по: Маколей. Полное собраніе сочинений. Т. I. 2‐е исправленое изданіе. Под общею редакціею Н. Тиблена и Г. Думшина. СПб., М. О. Вольф, 1865.)

David Markson. This Is Not a Novel. Berkeley, Calif.: Counterpoint, 2001, p. 70. Но в современном климате практически каждая вторая книга в любой библиотеке мира безвозвратно приходит в негодность из‐за хрупкой бумаги и содержащейся в ней кислоты.

Chris Wickham. Framing the Early Middle Ages: Europe and the Mediterranean, 400–800. Oxford: Oxford University Press, 2005, p. 8.

Burrow, History of Histories, p. 198.

У понятия “Средние века” история такая же непростая, как и у “темных веков”. Средними веками обычно считают период от обращения императора Константина в христианство (312) до падения Константинополя (1453), но некоторые историки доводят Средневековье до середины XVIII в. Возражая Петрарке, католики изображают высокое Средневековье временем общественной и религиозной гармонии, а вовсе не “тьмы”. Кардинал Цезарь Бароний, излагая в “Церковных анналах” историю первых двенадцати столетий христианства (до 1198 г.), называет “темным веком” исключительно период после падения Франкского государства (888) до начала борьбы за Григорианскую реформу (1046). Историки сочли его термин полезным. Так, Эдуард Гиббон с пренебрежением отзывался о “вздоре темных веков”. При этом выражение “Средние века” вошло в обиход только после того, как Уильям Кемден употребил его в своем труде “Британия” (1586). Первое зафиксированное употребление английского слова medieval относится к 1827 г. И, как заметил А. Дж. П. Тейлор, “средневековые люди не догадывались, что живут посередине чего бы то ни было” (Taylor, A. J. P. From Napoleon to the Second International. London: Faber, 1950, p. 27).

Charles G. Herbermann et al., eds. Catholic Encyclopedia. New York: Robert Appleton, 1910, vol. 7.

См. также статью о Григории Турском.

Gregory of Tours. History of the Franks, book 1, ch. 40. (Цит. по: Григорий Турский. История франков. Книга II, глава 40. М.: Наука, 1987. Перевод В. Савуковой.)

Frank Stenton. Anglo-Saxon England. Oxford: Oxford University Press, 1971, p. 187.

Сенека Луций Анней. Нравственные письма к Луциллию. Письмо LVII, перевод П. Краснова.

Lesser Feasts and Fasts. New York: Church Publishing, 2018.

Столетиями историки специально писали так, чтобы их публично читали вслух. Может показаться странным, что когда‐то чтение про себя считалось особым талантом, однако об этом упоминается еще в 405 г. до н. э., в “Лягушках” Аристофана (52–53). Плутарх сообщает, что Александр Македонский (IV в. до н. э.) молча читал письмо от матери, а воины взирали на него в изумлении. Согласно тому же Плутарху, в 63 г. до н. э. Сервилия, единоутробная сестра Катона Младшего и любовница Цезаря, написала последнему “бесстыдное письмецо”, которое ему передали во время заседания Сената. Катон, заподозрив, что речь идет о заговоре, потребовал, чтобы Цезарь прочитал табличку вслух. Цезарь, прочитав письмо про себя, передал его Катону. Тот прочитал его, к своему большому смущению, вслух – на что Цезарь и рассчитывал. Св. Августин в “Исповеди”, написанной между 397 и 400 гг., наблюдает за манерой своего наставника Амвросия, епископа Медиоланского, читать молча, не шевеля даже губами, и размышляет о преимуществах такого способа, о привлекательности индивидуального чтения, ставшего общепринятым только в Средневековье.

Wells, Brief History of History, p. 57.

Bede, Historia ecclesiastica gentis Anglorum, p. 6. Подобные замечания он делает еще в двух местах предисловия. (Цит. по: Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов. Перевод В. Эрлихмана. СПб.: Алетейя, 2001.)

Eric Hobsbawm, lecture delivered to the American Anthropological Association in 1991; см. также: Richard J. Evans. Eric Hobsbawm: A Life in History. London: Little, Brown, 2019, p. 553.

Авторов такого рода хроник можно назвать “коллективными историками”. Например, Gallia Christiana XVII в., существовавшая в нескольких версиях, представляет собой документированный каталог католических епархий и аббатств Франции и их обитателей. Болландисты – названные так по имени Жана Болланда (1596–1665) – это бенедиктинская община, задававшая тон в историографии, ассоциация палеографов и историков (первоначально исключительно иезуитов, но сейчас некоторые ее члены не состоят в ордене), которые с начала XVII в. изучали жития святых. Важнейший их труд – “Деяния святых” (Acta Sanctorum). Начинался он со всех святых января, спустя четыреста лет авторы добрались до 1 декабря и остановились.

В Германии же мы видим Allgemeine Encyclopädie der Wissenschaften und Künste (Общую энциклопедию наук и искусств) – энциклопедию XIX в., изданную Иоганном Самуэлем Эршем и Иоганном Готфридом Грубером, известную просто как “Эрш – Грубер”. Это один из самых амбициозных энциклопедических проектов в истории, и он не окончен. Работа, начатая в 1813 г., была ненадолго прервана наполеоновскими войнами, и первый том вышел только в 1818‐м. Когда в 1889‐м проект забросили, он уже насчитывал сто шестьдесят томов, и одна только статья о Греции занимала 3668 страниц.

В Китае в эпоху Сун правящая династия заказала “Четыре великих книги эпохи Сун”, гигантский труд, составление которого заняло целое столетие, а в эпоху Мин была создана “Юнлэ дадянь”, самая обширная энциклопедия до цифровой эпохи.

Tom Shippey. “King shall hold kingdom”. London Review of Books, 30 March 2017.

Burrow, John. A History of Histories: Epics, Chronicles, Romances and Inquiries from Herodotus and Thucydides to the Twentieth Century. P. 248.

Ben Macintyre. “France May Be Sending Us a Tapestry of Lies”. The Times (London), 20 January 2018. См. также: Andrew Bridgeford. 1066: The Hidden History in the Bayeux Tapestry. New York: Walker, 2005, p. 8; и David Beinstein. The Mystery of the Bayeux Tapestry. Chicago: University of Chicago Press, 1987.

F. Scott Fitzgerald. “Echoes of the Jazz Age”. November 1931.

Во время учебы в школе и университете и много лет впоследствии я часто бывал в гостях у близкого друга в Глостершире. Обивку дивана и кресел в гостиной украшали рисунки с гобелена из Байе. Мне нравилась эта мебель, и когда семья друга переехала, ее оставили мне. Увы, обивка продержалась гораздо меньше оригинала, и теперь у меня есть только любимая подушка со знаменитым фризом. Вскоре после высадки союзников в Нормандии журнал New Yorker стилизовал обложку (номер от 15 июля 1944 г.) под гобелен из Байе.

Tom Stoppard. Arcadia. New York: Samuel French, 2011, pp. 49–50. (Цит. в переводе О. Варшавер.)

К 1086 г., когда Вильгельм приказал составить знаменитую Книгу Страшного суда, около половины английских земель управлялось всего одиннадцатью ближайшими соратниками короля. Оставшуюся четверть контролировало примерно двести аристократов и наемников, причем по‐английски говорило всего четверо. Лишь в 1362 г. языком Парламента перестал быть французский, и только в XV в. английский язык стал народным.

William of Newburgh. Historia rerum Anglicarum (The history of English affairs), Book I, preface. (Цит. в переводе Д. Ракова.)

A. W. Ward, ed. The Cambridge History of English Literature. Cambridge: Cambridge University Press, 1908.

(Цит. по: Гальфрид Монмутский. История бриттов. М. 1984. Перевод А. Бобовича.)

А. Дж. П. Тейлор отмечает, что “в большинстве европейских языков «сказание», «предание» [story] и «история» [history] обозначаются одним и тем же словом: histoire во французском, Geschichte в немецком. Quelle histoire и Was für eine Geschichte означает не «что за чудесная история [history]»… а «что это за небылица». Если бы у нас в английском языке слова тоже совпадали, удалось бы избежать многих неприятностей. Тогда, возможно, нам не стыдно будет признать, что в конечном счете история – это род повествования” (Taylor, A. J. P. From Napoleon to the Second International: Essays on Nineteenth-Century Europe. London: Hamish Hamilton, 1993, p. 36). Уместно прибавить, что в современном арабском языке “публичная политика”, “государственная власть” обозначается словом siyasa. Это слово средневековое и означало тогда “управление, дрессировка лошадей и верблюдов”.

C. Warren Hollister. Henry I. New Haven: Yale University Press, 2001, p. 9.

Rodney M. Thomson. William of Malmesbury. Woodbridge, Suffolk: Boydell & Brewer, 2003.

William of Malmesbury, Gesta Rerum, p. 557 ff. (Цит. по: Средневековая латинская литература IV–IX вв. М., 1970. Перевод Т. Кузнецовой.)

Burrow, History of Histories, p. 234.

Chronicles of Matthew Paris: Monastic Life in the Thirteenth Century, ed. and trans. Richard Vaughan. Gloucester, U. K.: Alan Sutton, 1986, p. 17.

Hugh Chisholm, ed. “Matthew of Paris”. Encyclopaedia Brittanica, 11th ed. Cambridge: Cambridge University Press, 1911, pp. 888–889.

Burrow, History of Histories, p. 232. Как сказал мне однажды один мудрый учитель, историков мало ценят, потому что их исследования, как правило, разрушают мифы.

Thompson, History of Historical Wrtiting.

“Смотрите, Господь назначил именно Веселеила, сына Урии, сына Ора, из колена Иудина, и исполнил его Духом Божиим, мудростью, разумением, ведением и всяким искусством, составлять искусные ткани, работать из золота, серебра и меди, и резать камни для вставливания, и резать дерево, и делать всякую художественную работу”. Неплохое прозвище.

Janet Nelson. King and Emperor: A New Life of Charlemagne. London: Allen Lane, 2019.

(Цит. по: Эйнхард. Жизнь Карла Великого. // Историки эпохи Каролингов. М. РОССПЭН. 1999. Перевод М. Петровой.)

Jean Froissart, Chroniques, Book I, p. 7. (Цит. по: Жан Фруассар. Хроники. 1325–1340. Издательство С.‐Петербургского университета, 2009. С. 23. Перевод M. B. Aникиева.)

Jean Froissart. Oeuvres, ed. Kervyn de Lettenhove, 25 vols. Brussels, 1867–1877, pp. xv, 167, xvi, 234.

Burrow, History of Histories, pp. 254–256.

Will Durant. The Reformation. New York: Simon & Schuster, 1957, p. 76.

Johan Huiz inga, The Autumn of the Middle Ages (Chicago: University of Chicago Press, 1996), pp. 347–348.

Dan Piepenbring, “Hunky, Virile Consumers, and Other News”. The Paris Review, 13 July 2015.

Chris Given-Wilson, Chronicles: The Writing of History in Medieval England (New York: Hambledon and London, 2004), p. 126.

(Цит. по: Франческо Петрарка. Против того, кто хулит Италию. // Франческо Петрарка. Сочинения философские и полемические. М. РОССПЭН, 1998. С. 387. Перевод Н. Девятайкиной, Л. Лукьяновой.)

Antonio Pérez. Aforismos de las Relaciones y Cartas Primeras y Segundas de Antonio Perez. 1787; repr. Charleston, S. C.: Nabu Press, 2011.

Fuerter, цит. по Thompson, History of Historical Writing, p. 498. См. также предислове Тима Паркса к “Государю” (The Prince, New York: Penguin, 2009); и Felix Gilbert. History: Choice and Commitment. Cambridge: Harvard University, 1977, p. 135.

Dominique Goy-Blanquet. “Elizabethan Historiography and Shakespeare’s Sources”. Cambridge Companion to Shakespeare’s History Plays, ed. Michael Hathaway. Cambridge, U. K.: Cambridge University Press, 2002, p. 57.

Папский наместник Франческо Гвиччардини (1483–1540), живший через несколько домов от Макиавелли, написал несколько книг о родном городе и об итальянских войнах. Он опирался на собственный опыт флорентийского посла в Испании (с 1512 г.), наместника Модены и Реджо (с 1516 г.), начальника снабжения папской гвардии (1521), наместника Романьи (1524) и военачальника (1526). Все его работы опубликованы посмертно, но сегодня репутация Гвиччардини столь прочна, что его имя часто связывают с именем Макиавелли. Некоторые специалисты считают его величайшим историком в период от Тацита до Вольтера и сравнивают с римским предшественником в плане объективности, описания персонажей, языковых приемов и построения речей, вкладываемых в уста главных героев. Важно, что Гвиччардини и Макиавелли подталкивали друг друга к совершенствованию.

Patrick Boucheron. Machiavelli: The Art of Teaching People What to Fear, tr. Willard Wood. New York: Other Press, 2020.

Светская власть папы римского распространялась на провинции Лацио (6657 кв. миль), Умбрия (3265 кв. миль), Марке (около 3700 кв. миль гористой территории к востоку от Тосканы), Эмилия-Романья (на северо-востоке Италии, со столицей в Болонье, более 8600 кв. миль). Суммарно огромная площадь – широкий пояс с 26 городами, от моря до моря в центре Апеннинского полуострова. Более того, Сицилия и Неаполитанское королевство считались феодами папы, а кроме того, еще с 1107 г. папа заявлял права почти на всю Тоскану, в том числе на Флоренцию, Лукку, Пистойю, Пизу, Сиену и Ареццо. Он был в первую очередь крупнейшим итальянским владетельным князем.

Voltaire, “Of Savonarola”. ch. 87, p. 166.

Судьба самой Катерины и дальше отмечалась провалами и взлетами. Вскоре ее город осадил знаменитый Чезаре Борджиа. Когда он приблизился к крепости, чтобы поговорить с ней, она предприняла попытку захватить его в плен, но ничего не вышло. Он взял город штурмом и заточил Катерину в темницу. Но она не сдавалась: очаровала Чезаре и стала его любовницей. Макиавелли считал, что в какой‐то момент, стремясь к новым вершинам, она пыталась отравить папу римского. В преклонном возрасте она признавалась: “Если бы я умела все это записать, мир был бы поражен”.

Will Durant. The Renaissance: A History of Civilization in Italy from 1304–1576 A. D. New York: Simon & Schuster, 1953, p. 418.

(Макиавелли Никколо. Государь. Глава XVIII. Здесь и далее “Государь” цитируется в переводе Г. Муравьевой.)

Miles J. Unger. Machiavelli. New York: Simon & Schuster, 2011, p. 102.

Machiavelli. Legazioni, Commissarie, Scritti di Governo, 4 vols. Rome, 2006, vol. 2, p. 125. (Цит. в переводе И. Кригеля.)

В 1502 г. они вместе работали над безумным проектом: ради победы над непокорной Пизой отвести русло реки Арно (жизненно важной для обоих городов артерии), чтобы лишить жителей торговли и поставок провианта, но затея провалилась из‐за нерадивости рабочих, лени надсмотрщиков и постоянных нападений пизанских солдат. Также Макиавелли был знаком с Микеланджело, Боттичелли и рядом других выдающихся деятелей эпохи Ренессанса.

Макиавелли забегал вперед: Чезаре погиб только в марте 1507 г. Он сбежал в Испанию, сражался за наваррского короля, своего шурина, и осадил мятежный замок [Виану]. Комендант Луи де Бомон, воспользовавшись неожиданной бурей, повел в замок караван с продовольствием. Чезаре, которого успели предупредить, во главе семидесяти всадников напал на де Бомона и его охрану. В пылу боя Чезаре оторвался от своих и попал в засаду. Его стащили с коня и сняли доспехи, а обнаженное окровавленное тело бросили, двадцать пять раз проткнув его мечами. Враги даже не знали, кого убили. Ему был тридцать один год. См. Richard Cavendish. “Death of Cesare Borgia”. History Today, vol. 57, March 3, 2000.

Pasquale Villari. The Life and Times of Niccolò Machiavelli. 2 vols., trans. Linda Villari. London: T. F. Unwin, 1898, p. 364.

(Макиавелли Никколо. Государь. Глава XIX.)

Claudia Roth Pierpont. “The Florentine”. The New Yorker, 15 September 2008, p. 87.

(Цит. по: Макиавелли Никколо. К Джулиано ди Лоренцо Медичи. // Никколо Макиавелли. Избранные сочинения. М.: Художественная литература, 1982 г. с. 256–257. Перевод Е. Солоновича.)

Erin Maglaque. “Free from Humbug”. London Review of Books, 16 July 2020, p. 37.

Перевод В. Ракинта.

Lettere Familiari di Niccolò Machiavelli, ed. Edoardo Alvise. Florence, 1893, pp. 308–309. (Цит. по: Десять писем Никколо Макиавелли // Средние века. Вып. 60. 1997. С. 453. Перевод М. Юсима.)

Аристофан, “Всадники”, сатира на общественную и политическую жизнь в Афинах в V веке до н. э. (Цит. по переводу А. Станкевича.)

(“Право имеет решающее значение только при равенстве сил на обеих сторонах; если же этого нет, то сильный делает то, что может, а слабый уступает”. Перевод Ф. Мищенко.)

(Цит. по: Еврипид. Трагедии. В 2 томах. Т. 2. Литературные памятники, М., Наука, Ладомир, 1999. Перевод И. Анненского.)

(Цит. по: Макиавелли Н. Избранные произведения. М.: Художественная литература, 1982. Перевод Г. Муравьевой.)

Frederick II der Grosse, King of Prussia. Anti-Machiavel, or, An Examination of Machiavel’s Prince, with Notes Historical and Political, published by M. de Voltaire. London: T. Woodward, 1761, p. v. (Цит. по: Фридрих Великий. Анти-Макиавелли, или Опыт возражения на Макиавеллиеву науку об образе государственного правления. М., АСТ, 2021. Перевод А. Нартова.)

В конце XV в. появилось множество самых разных работ о роли правителей, в том числе и высокохудожественных, где авторы отражали природу власти. В этом отношении “Государь” не так уж и оригинален, в некотором смысле он стоит в одном ряду с произведениями Эразма Роттердамского, Томаса Мора, Данте Алигьери и Фомы Аквинского – все это трактаты о сути управления и тому подобных вещах. Но сочинение Макиавелли резко контрастирует с остальными. Что же до разноса, устроенного “Государю” Фридрихом II, Вольтер язвительно заметил: “Если бы Макиавелли имел своим учеником будущего государя, то он прежде всего посоветовал бы ему писать против него” (Memoirs of the Life of Monsieur de Voltaire Written by Himself. London: Hesperus, 2007, p. 16).

The Works of Francis Bacon, 1884, vol. 1, book 2, p. 223. (Цит. по: Фрэнсис Бэкон. О достоинстве и приумножении наук // Фрэнсис Бэкон. Соч. М., Мысль. 1977. Т.1. С. 401. Перевод Н. Федорова.)

Erica Benner. Be Like the Fox: Machiavelli in His World. London: Allen Lane, 2017, p. xv. Недавно было опубликовано противоположное мнение: Philip Bobbit. The Garments of Court and Palace; Machiavelli and the World That He Made. New York: Grove, 2013, что делает его субъект похожим на Дика Чейни. См. также основанный на серьезном исследовании исторический роман Сары Дюнан: Sarah Dunant. In the Name of the Family. New York: Random House, 2017. Совсем недавно вышедшую книгу Machiavelli: His Life and Times by Alexander Lee, занимающую 762 страницы, лучше игнорировать.

Garry Wills. “New Statesman”. The New York Times Book Review, 4 August 2013, p. 12. См. также: Bobbitt, The Garments of Court and Palace.

Simon Schama. Wordy: Sounding Off on High Art, Low Appetite and the Power of Memory. London: Simon and Schuster, 2019, p. 261.

Burrows, History of Histories, p. 279.

Niccolò Machiavelli. Florentine Histories, book 5. (Цит. по: Макиавелли Н. История Флоренции. М.: Наука, 1987. Перевод Н. Рыковой.)

Maurizio Viroli. Niccolò’s Smile: A Biography of Machiavelli, trans. Antony Shugaar. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2002, ch. 1.

(Цит. по: Макиавелли Н. Мандрагора // Комедии итальянского Возрождения. М., Искусство, 1965. Перевод В. Ракинта.)

William Shakespeare. Henry VIII, Prologue, ll. 25–27. (Перевод В. Томашевского.)

Peter Saccio. Shakespeare’s English Kings: History, Chronicle, and Drama. 1977; repr. Oxford: Oxford University Press, 2000. (Перевод Е. Лундберга.)

Beverley E. Warner, English History in Shakespeare’s Plays. New York: Longman, 1906, p. 3.

Jonathan Bate. Soul of the Age: A Biography of the Mind of William Shakespeare. New York: Random House, 2009, p. 322.

Simon Schama. Wordy: Sounding Off on High Art. London: Simon & Schuster, 2019, p. 234.

Louis B. Wright. Middle-Class Culture in Elizabethan England. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 1965.

Согласно недавнему исследованию, среди шести главных категорий в книготорговле елизаветинской Англии “поэзия и искусства” занимали второе место наравне с “историей” (первое место принадлежало “религии”), значительно опережая категории “естественные науки и математика”, “учебные пособия” и “общество и правила поведения” (см.: Kesson, Andy, and Emma Smith. The Elizabethan Top Ten, Defining Print Popularity in Early Modern England. London: Routledge, 2016).

Ivo Kamps. “Shakespeare’s England”. A Companion to Shakespeare’s Works: The Histories. Oxford: Blackwell, 2003, p. 8.

При жизни Шекспира было напечатано всего девятнадцать его пьес – возможно, потому, что он не помышлял об их долговечности или о создании канона. И действительно, ни одна его рукопись и ни одна из рукописных копий не уцелела. Издания ин-кварто (названные так из‐за формата: сложенные вчетверо большие листы) содержали отдельные пьесы и продавались по 6 пенсов – сравните с фунтом стерлингов, который просили за Первое фолио. Не менее восьми пьес из Первого фолио включали “пиратские” тексты (в случае части 1 “Генриха VI” – до 80 %). Исторические пьесы и особенно трагедии печатались целиком – на сцене их ради экономии времени нередко сокращали.

Samuel Taylor Coleridge. On Shakespeare and Other Poets and Dramatists. Charleston, S. C.: Nabu Press, 2011. В оригинальном тексте Кольридж опускает римскую цифру после имени Ричарда, но ясно, что он имеет в виду Ричарда II.

“Это не означает, что в елизаветинской Англии не велось горячих споров о понятии «история», – говорит Ричард Хелгерсон. – Они велись”. Просто не драматургами (см. Helgerson, R. Shakespeare и Contemporary Dramatists of History, A Companion to Shakespeare’s Works, The Histories. Oxford: Blackwell, 2006, p. 27). Что же до Рафаэля Холиншеда (ок. 1529–1580), он был скорее не автором-одиночкой, а руководителем группы авторов, нанятых составить историю Британии, но часть про Англию взял себе. Он привлекал разнообразные источники: и современные ему хроники, и ренессансные повествования. Материал, который сам считал сомнительным, он тоже включал, чтобы читатели могли ознакомиться с разными точками зрения. Холиншед умер вскоре после первой публикации книги в 1577 г. Значительная часть доработанного издания 1587 г., которым пользовался Шекспир, доведенного до 1553 г., написана другими людьми, хотя автором все равно считают Холиншеда.

Stacy Schiff. Cleopatra: A Life. New York: Little, Brown, 2010, pp. 7, 300.

(Перевод А. Радловой.)

(Перевод А. Кривцовой и Е. Ланна.)

Alison Weir. Richard III and the Princes in the Tower. London: Vintage, 2014. Ее оригинальное исследование было опубликовано в 1992 г., но теперь оно обновлено: “Я считаю, что против Ричарда III есть еще более веские аргументы – и это говорит человек, который на протяжении четверти века считал, что его сильно порочат!”

Среди комментариев к статье Макса Фишера от 4 февраля 2013 г. для Washington Post есть такой (от пользователя под ником Crocheron, 24 мая 2014 г.): “У меня сколиоз. Одно плечо выше другого. Позвоночник искривлен вправо, и у меня горб с одной стороны. Я перенес операцию в 1973 г. Это называется реберный горб, и сегодня он уже исправляется при помощи фузионной хирургии”. Таким образом, сколиоз и кифоз, от которого становятся “горбунами”, – разные заболевания, но их последствия выглядят одинаково.

Janis Hull. “Plantagenets, Lancastrians, Yorkists, and Tudors”. Cambridge Companion to Shakespeare’s History Plays, ed. Michael Hathaway. Cambridge, U. K.: Cambridge University Press, 2002, p. 98.

Stephen Greenblatt. Tyrant: Shakespeare on Politics. New York: Norton, 2018.

James Shapiro. The Year of Lear: Shakespeare in 1606. New York: Simon & Schuster, 2015, p. 11. См. также: “Is Shakespeare History?” в программе Мелвина Брэгга In Our Time на BBC Radio 4, 11 октября 2018 г.

В период творческой активности Шекспира (1558–1603) цены значительно выросли, стоимость денег колебалась, но кварта [около литра] легкого пива стоила 1 пенс, кварта хорошего эля – 4 пенса, сто восемьдесят страниц текста рыцарского романа – шиллинг или дешевле, а за три пенса можно было получить по выбору трубку табака, прогулку в весельной лодке по Темзе или недорого пообедать. Так что визит в “Глобус” стоил недорого (Ashley, Leonard. Elizabethan Popular Culture. Bowling Green, Ohio: Bowling Green State University, 1988, p. 24).

Слова современного проповедника на St. Paul’s Cross, кафедре под открытым небом на территории старого собора Святого Павла. Bate, Soul of the Age, p. 16.

Garry Wills. “Shakespeare and Verdi in the Theatre”. The New York Review of Books, 24 November 2011, p. 34.

William J. Humphries. “How Did Shakespeare Make His Money?” The Author, Winter 2016, p. 119.

Garry Wills. Verdi’s Shakespeare: Men of the Theater. New York: Penguin Books, 2012.

Мастером слова он был несомненно. В 1500–1650 гг. английский язык пополнился примерно на 12 тысяч слов, и половина их все еще в ходу. Не менее восьмисот (феноменально много) придумал сам Шекспир: среди них good riddance [“скатертью дорога”], fob off [“всучить”, “надуть”], puke [“рвота”], queasy [“щепетильный”], excellent [“превосходный”], critical [“опасный” и т. д.], foul-mouthed [“похабник”], не говоря уже о таких выражениях, как better days [“лучшие времена”], strange bedfellows [“неожиданные союзы”] и sorry sight [“жалкое зрелище”]. Но история к нам исключительно добра: из двухсот тридцати дошедших до нас текстов пьес Шекспиру принадлежат 15 %, а из уцелевших двадцати девяти пьес 1590–1616 гг. длиной 3 тысяч строк или более Бену Джонсону или Шекспиру принадлежат двадцать две. Последнее тем более удивительно, поскольку в следующее столетие имя Бена Джонсона появлялось в печати втрое чаще имени его соперника. На материале пьес подсчитано, что словарный запас Шекспира составлял не менее 30 тысяч слов – сравним, например, с Мильтоном, который употребляет всего 8 тысяч. Первая биография Шекспира вышла лишь в 1709 г. (с одиннадцатью фрагментами информации, и из них восемь ложные), а первую лекцию о нем в английском университете (Оксфорде) прочитал в 1751 г. – по‐латыни – Уильям Хокинс. В наши дни ежегодно публикуется 4 тысячи новых работ, посвященных Шекспиру, и причиной тому не четырехсотлетний юбилей: так, в 1997 году свет увидело 4780 книг и статей о Шекспире, из них 342 – о “Гамлете”.

Перевод М. Немцова.

Боб Дилан, нобелевская лекция, 10 декабря 2016 г. (Перевод М. Немцова.)

(“Ричард II”, перевод М. Донского.)

Henry Ansgar Kelly. Divine Providence in the England of Shakespeare’s Histories. Cambridge: Harvard University Press, 1970. Обсуждение трилогии “Генрих VI” основано на книге Келли.

John F. Danby. Shakespeare’s Doctrine of Nature: A Study of King Lear. London: Faber, 1949.

Подробный, хотя и несколько раздраженный рассказ о “небрежностях” Шекспира см.: J. A. K. Thomson. Shakespeare and the Classics. London: Allen and Unwin, 1952.

Samuel Taylor Coleridge. “Shakespeare’s English Historical Plays”. Shakespeare, With Introductory Matter on Poetry, the Drama, and the Stage. New York: Amazon Digital, 2015. (Цит. по: Заметки об исторических пьесах Шекспира // Сэмюэль Тэйлор Кольридж. Избранные труды. М., Искусство, 1987. Перевод А. Чамеева.)

Рон Розенбаум, в разговоре с автором, август 2014 г.

(Перевод Т. Щепкиной-Куперник.)

Bate, Soul of the Age, p. 223. (Перевод Е. Бируковой.)

(Перевод Е. Бируковой.)

(Перевод М. Донского.)

О том, говорила ли Елизавета это вообще, см.: Bate, Soul of the Age, pp. 263–267.

Wills, Verdi’s Shakespeare.

Paola Pugliatti. Shakespeare the Historian. Basingstoke, U. K.: Macmillan, 1995, p. 36.

(Перевод Т. Щепкиной-Куперник.)

Bart Vanes. “Too Much Changed”. The Times Literary Supplement, 2 September 2016, p. 14.

Henry VI, Part III, Act III, scene ii, ll. 182–95. (Цит. по переводу В. Рождественского.)

(Перевод Е. Бируковой.)

Terry Eagleton. Humour. London: Yale University Press, 2019.

Henry V, Act IV, scene i, ll. 129–45; ответ короля занимает сорок строк! (Перевод Е. Бируковой.)

Schama, Wordy, p. 237.

The Letters of Wolfgang Amadeus Mozart (1769–1791). New York: Hurd and Houghton, 1866, vol. 1, в письме отцу, 1778 год. (Цит. в переводе И. Алексеевой.)

The Correspondence of James Boswell with James Bruce and Andrew Gibb, Overseers of the Auchinleck Estate, ed. Nellie Hankins and John Strawhorn. New Haven: Yale University Press, 1998, p. 298.

(Перевод Б. Дубина.)

Voltaire. Works, vol. 16a. New York, 1927, pp. 250–251.

См.: John Lukacs. The Future of History. New Haven: Yale University Press, 2011, p. 5.

Lukacs, Future of History, p. 5.

Соперничать с Вольтером может разве что Гёте (1749–1832): собрание его сочинений (в том числе три из наиболее заметных романов в европейской литературе) насчитывает 143 тома, а эпистолярное наследие – 20 тысяч писем, написанных в то время, когда Гёте занимал пост государственного советника герцогства Саксен-Веймар. В 2023 г. Оксфордский фонд Вольтера завершил публикацию полного, составленного по хронологическому принципу собрания его сочинений (около 200 томов).

(Гюго Виктор. О Вольтере. Перевод С. Брахман.)

Lytton Strachey. “Voltaire and Frederick the Great”. Books and Characters French and English. New York: Harcourt, Brace, 1922.

Pomeau. Voltaire and His Times, vol. 1. Oxford: Voltaire Foundation, 1985, p. 4.

Will and Ariel Durant. The Age of Voltaire: The Story of Civilization, vol. 9. New York: Simon & Schuster, 1965, prologue.

Norman L. Torrey. The Spirit of Voltaire. 1938; repr. New York: Russell and Russell, 1968, p. 21.

Durant, Age of Voltaire, p. 36.

William and Ariel Durant. The Age of Voltaire. Volume IX. New York: Simon and Schuster, 2011.

James Boswell. The Life of Samuel Johnson, ed. Percy Fitzgerald. London: Sands & Co., vol. 1, p. 355.

Roger Pearson. Voltaire Almighty. New York: Bloomsbury, 2008, p. 57.

Одним из главных оппонентов Вольтера во взрослом возрасте выступал Жан-Жак Руссо (1712–1778). Швейцарец, автор “Общественного договора”, ругал городских интеллектуалов, и Вольтер изобразил его в анонимном памфлете лицемерным сторонником семейных ценностей, отправившим всех своих пятерых детей в приют. Затем он предположил, что первую половину романа “Юлия, или Новая Элоиза” Руссо написал в борделе, вторую – в сумасшедшем доме, а трактат “Эмиль, или О воспитании” счел “лепетом неразумной няньки в четырех томах”, прибавив: “Прискорбно, что они оказались написаны… таким негодяем”. Руссо и Вольтер умерли с разницей в несколько недель, и в 1794 г. прах Руссо был перенесен в Пантеон и упокоился рядом с Вольтером.

Письмо Гюстава Флобера госпоже Роже де Женетт цитирует: P. N. Furbank. “Cultivating Voltaire’s Garden”. The New York Review of Books, 15 December 2005, p. 69.

Вольтер, письмо Жанне-Грас Боск дю Буше, графине д’Аржанталь, 4 октября 1748 г. Это замечание также встречается в письме к Мари-Луизе Дени от 22 мая 1752 г.

Она писала: “Я так и не сумела одолеть ни одной длинной истории наших современных народов. Не вижу в них почти ничего, кроме сумятицы: это множество ничтожных событий без связи и последовательности, тысяча сражений, которые не решили ничего… Я не признаю предмета, который занимает ум, не просвещая его” (см.: Durant, Will and Ariel. The Age of Voltaire. New York: Simon & Schuster, 2011, p. 483).

René Pomeau. La Religion de Voltaire. 1958; repr. Paris: Nizet, 1995, p. 190.

Voltaire, Memoirs, p. 41. (Перевод Г. Блока.)

(Вольтер. Мемуары. // Вольтер. Избранные произведения. ОГИЗ, 1947. С. 438. Перевод Г. Блока.)

The Works of Voltaire: A Contemporary Version with Notes by Tobias Smollett, vol. 1. London: E. R. DuMont, 1901, p. 22. Неясно, принадлежит ли это замечание Вольтеру или Смоллетту.

(Вольтер. Мемуары. // Вольтер. Избранные произведения. ОГИЗ, 1947. С. 431. Перевод Г. Блока.)

Voltaire, Memoirs, p. 45. (Вольтер. Мемуары //Вольтер. Избранные произведения. ОГИЗ, 1947. С. 402. Перевод Г. Блока.)

(Там же. С. 393. Перевод Г. Блока.)

Voltaire, Memoirs, p. 23. (Там же. С. 397. Перевод Г. Блока.)

(Там же. С. 397. Здесь и далее цитаты из “Кандида” в переводе Ф. Сологуба.)

(Вольтер. Мемуары // Вольтер. Избранные произведения. ОГИЗ, 1947. С. 422. Перевод Г. Блока.)

F. C. Green, introduction to Voltaire. The Age of Louis XIV. London: J. M. Dent, 1961, p. vii.

(Цит. по: История в Энциклопедии Дидро и Даламбера. Л., Наука, 1978. Перевод Н. Ревуненковой.)

См.: Page Smith. The Historian and History. New York: Knopf, 1964, p. 31.

Voltaire. Essay on the Manners and Spirit of Nations, vol. 3, p. 40.

Virginia Woolf. “The Historian and the Gibbon”. The Death of the Moth and Other Essays. New York: Harcourt Brace, 1974, p. 85.

Love Letters of Voltaire to His Niece, ed. and trans. Theodore Besterman. Oxford: Oxford University Press, 1958.

Louise de l’Epinay. Memoirs and Correspondence, trans. J. H. Freese. London, 1899, vol. 3, p. 178.

Voltaire. Lettres d’Amabed, Septième lettre, 1769. (Перевод Ю. Корнеева.)

Peter Gay. Style in History. New York: Basic Books, 1974, p. 29; см. также: Ian Davidson. Voltaire in Exile, 1753–1778. New York: Grove Press, 2004, p. 6.

The Letters of Edward Gibbon, ed. J. E. Norton, vol. 1, 1750–1773. New York: Macmillan, 1956, no. 388, p. xi.

Studies on Voltaire and the Eighteenth Century: Edward Gibbon, Bicentenary Essays, ed. David Womersley. New York: Oxford University Press, 1997, p. 297.

The Letters of Edward Gibbon, vol. 1, 18 декабря 1757 г., p. 80.

То же письмо от 18 декабря 1757 г., p. 79.

Lytton Strachey. Books and Characters. Cheltenham: Orchard Press, 2008; Portraits in Miniature. London: Chatto, 1931.

Woolf, Death of the Moth, p. 90.

“Dish and Dishonesty”. Blackadder the Third, эпизод первый, 17 сентября 1987 г.

Young, Gibbon, pp. 44–45.

Henry Fielding, The Adventures of Tom Jones, p. 62. (Цит. по: Генри Фильдинг. История Тома Джонса, найденыша. Перевод А. Франковского.)

(Цит. по: Гиббон Эдвард. Закат и падение Римской империи. М., Терра. 2008. Т. 1. С. 14. Перевод В. Неведомского.)

Jorge Luis Borges. “Edward Gibbon, Pages of History and Autobiography”. Selected Nonfictions.

Джонсон и художник Джошуа Рейнольдс основали его в 1764 г., когда еще только начинали свою деятельность. В течение первых восьми лет двенадцать членов (в том числе Оливер Голдсмит и Эдмунд Берк) встречались раз в неделю в семь часов вечера в Сохо, в таверне “Голова турка” на Джеррард-стрит, и проводили время за кофе, глиняной трубкой и галлонами портвейна. Избрание засчитывалось при единодушном голосовании. К 1780 г. в клуб вступили Гаррик, Босуэлл, Шеридан и Адам Смит, а к 1783 году он насчитывал уже тридцать пять членов. Главной их задачей была демонстрация остроумия, и Джонсон, особо неразборчивый в мишенях для оного, вскоре прозвал Гиббона, которого сначала занесли в черный список, но в 1774 г. все‐таки приняли, Monsieur Pomme de Terre (“месье Картофель”). Босуэлл почти не отставал: “Этот уродливый, манерный, отвратительный тип отравляет наш литературный клуб” (см.: Letters of James Boswell, Addressed to the Rev. W. J. Temple, 1857). В ответ Гиббон вычеркнул Босуэлла из автобиографии. Остальные называли нового члена “пуддинголицым Гиббоном”, высмеивая “его одутловатые щеки… и слабость к бархатным костюмам гнойного цвета и камчатным оранжевым жилетам”.

Gerald Rose. “Shakespeare as an Historian: The Roman Plays”. Fidelio, vol. 13, Fall 2004.

Jim White. “Onan off the Playing Field”. The Daily Telegraph, 20 March 2005.

Можно сравнить замечание Гиббона с вольтеровским афоризмом: “История – не что иное, как картина несчастий и преступлений” (“Простодушный”, гл. 10). В “Истории упадка и разрушения Римской империи” читаем: “Ветры и волны всегда на стороне самых способных мореплавателей” (том. 1, гл. 68), а Вольтер в письме аббату ле Ришу (в 1770‐м, за восемь лет до высказывания Гиббона) писал: “Я всегда замечал, что Бог на стороне больших батальонов”. Совпадение, великие умы мыслят одинаково или плагиат? Уильям и Ариэль Дюрант считают Вольтера “непризнанным учителем” Гиббона (Durant W., Durant A. Rousseau and Revolution, op. cit., p. 804). Однако Гиббон пренебрежительно отзывался о прежнем наставнике как о поверхностном историке, который только окидывает “острым и живым взглядом поверхность истории… выстраивает некую компиляцию, лакирует ее магией своего стиля, и получается чрезвычайно приятная, поверхностная и неточная картина”. Однако Ивлин Во верно указал: “Мы помним неверные суждения Вольтера и Гиббона… хотя они давно опровергнуты, благодаря их метким, изящным формулировкам и чувственному удовольствию от их обдумывания” (Waugh Without End: New Trends in Evelyn Waugh Studies, ed. Carlos Villar и Robert Murray Davis, New York: Peter Lang, 2005, p. 89).

Will and Ariel Durant. Rousseau and Revolution. New York: Simon & Schuster, 1931, p. 800.

George Eliot. Mill on the Floss. London: Collins cleartype, p. 150.

Winston Churchill. A Roving Commission: My Early Life. New York: Scribner, 1930, p. 111.

Оксфордское издание насчитывает восемь томов по четыреста – пятьсот страниц каждый, в целом – 3860. Как устало признавался один читатель в XIX в., “даже самые преданные поклонники Гиббона не скажут, что это легкое чтение. Проходит вечер за вечером, и если читать добросовестно, ничего не пропуская, закончишь очень нескоро. По правде сказать, я сомневаюсь, чтобы в наше упадочное время многие в мире могли похвастаться, что прочли Гиббона целиком” (Phelps, Sir Arthur. Brevia: Short Essays and Aphorisms, Boston: Roberts Brothers, 1871, pp. 116–117). Однажды в парламенте Ричард Шеридан, представляющий партию вигов, по совместительству поэт и драматург, похвалил Гиббона за его “сияющие страницы”. Гиббон просиял в ответ – хотя Шеридан, вероятно, сказал “объемные” (luminous и voluminous в английском не так уж трудно перепутать на слух. – Прим. перев.). То королю Георгу III, то его брату принцу Вильяму Генри приписывают знаменитую подначку. Получив от автора второй (или третий, или оба сразу) том Гиббона, августейшая особа съязвила: “Еще одна чертовски толстая книжка, мистер Гиббон? Мы писали, мы писали, да, мистер Гиббон?” (Stephen, Sir Leslie. Dictionary of National Biography. 1921, vol. 21, p. 1133). Мне еще понравилось, как Клайв Джеймс сравнил книги Гиббона с выброшенным на берег китом: “Громоздкий предвестник вокзала Сент-Панкрас… это скачки с препятствиями каждые десять ярдов, которые надо перепрыгивать вперед и назад, таща на себе лошадь” (James, Clive. Cultural Amnesia, Necessary Memories from History and the Arts. New York: Norton, 2007, pp. 263, 267).

(Цит. по: Уинстон Черчилль. Мои ранние годы. 1874–1904. М., Колибри, 2012. Перевод Е. Осеневой.)

Gibbon and the “Watchmen of the Holy City”: The Historian and His Reputation, 1776–1815, ed. David Warmersley. Oxford: Clarendon, 2002, p. 1.

Жаль, что редактору не хватило мудрости. Компиляция лорда Шеффилда рисует историю жизни, “очищенную от сомнений в себе, непоследовательности, дурновкусия и противоречий… Гиббон получается столь решительно и безапелляционно «гиббоновским», каким он никогда не мог быть на самом деле” (Roberts, Charlotte. Edward Gibbon and the Shape of History. London: OUP, 2014, p. 4). Например, слова Гиббона “Я был слишком юн и неловок, чтобы наслаждаться, как подобает взрослому оксфордцу, тавернами и борделями Ковент-Гардена” в отредактированном виде заканчиваются “…лондонскими развлечениями” (Bury, J. B. Introduction to Autobiography of Edward Gibbon. Oxford: OUP, World’s Classics edition, undated, p. V).

Lord Sheffield. The Miscellaneous Works of Edward Gibbon Esq, 1814, vol. I, p. 278.

Woolf, Death of the Moth, pp. 82–83.

Paul Hendrickson, автор книги Hemingway’s Boat, выступление в Macaulay Honors College, The City University of New York (CUNY), 2 ноября 2011 г.

Will and Ariel Durant, Rousseau and Revolution, p. 800.

Ian Morris. Why the West Rules – For Now: The Patterns of History and What They Reveal About the Future. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2010.

Rose, “Shakespeare as an Historian”.

Gay, Style in History, p. 12.

Roger Bradshaigh Lloyd. Christianity, History, and Civilization. Madison: University of Wisconsin Press, 2008, p. 44.

(Последняя фраза в русских переводах истории Эдуарда Гиббона опускается без указания пропуска. – Прим. ред.)

(Джордж Байрон. Паломничество Чайльд-Гарольда // Собрание сочинений в 4‐х томах. Том 2. М., Правда, 1981. Перевод В. Левика.)

Virginia Woolf, Death of the Moth, p. 112.

Young, Gibbon, pp. 74–75.

The Letters of Edward Gibbon, vol. 3, письмо лорду Шеффилду, 20 января 1787 г., с. 61.

The Letters of Edward Gibbon, письмо леди Шеффилд, 22 октября 1784 г., с. 10.

Для типичного ученого холостяка Гиббон удивительно много времени в последние годы жизни уделил размышлениям о собственной пригодности к браку. Флирт с леди Элизабет вызывал в нем бесконечную внутреннюю дискуссию. “Временами, испытывая одиночество, я воображал себя, – признавался он лорду Шеффилду, – женатым на той или иной женщине, чьи общество и речь мне наиболее приятны, но лишь я нарисовал в воображении все возможные последствия такого союза, я воспрял от мечтаний, возрадовался избавлению и возблагодарил судьбу за то, что еще распоряжаюсь своей естественной свободой” (письмо от 7 августа 1790 г.; см.: The Letters of Edward Gibbon, Vol. III, p. 196).

Письмо лорду Шеффилду, 9 апреля 1791 г., см.: H. H. Milman. The Life of Edward Gibbon with Selections from His Correspondence. Paris: Baudry’s European Library, 1840, p. 232.

Письмо лорду Шеффилду, 6 января 1793 г., The Letters of Edward Gibbon, vol. 3.

Саймон Шама, выступление на National Book Festival, Washington, D. C., 26 September 2009.

Lukacs, Future of History, p. 3.

Peter Gay and Victor G. Wexler, eds. Historians at Work, vol. 3. New York: Harper & Row, 1975, p. 88.

Национальная портретная галерея в Лондоне открылась в 1859 г. Гладстон, в то время министр финансов, прислал лорду Элсмиру письмо с благодарностями за то, что тот положил начало коллекции. В ответе Элсмир упомянул, что попечителям важно, чтобы галерея “избрала своим принципом именно историю, а не искусство”. Тремя столетиями раньше Тициан (1488–1576) и другие художники изображали библейских героев в итальянских костюмах и антураже XVI в.

Alberto Manguel. A History of Reading. London: Flamingo, 1997, p. 231.

Manguel, History of Reading.

Joan Acocella. “Turning the Page”. The New Yorker, 8 October 2012.

Stefan Zweig. Beware of Pity. New York: New York Review of Books, 1976, p. 246. (Цит. в переводе Н. Бунина.)

Занятно, что исследовательским навыкам лучше всего обучали не в старинных университетах, а в коммерческой сфере. В 1882 г. лондонский бизнесмен Джордж Смит, генеральный директор морского агентства, специализировавшегося на торговле с Индией, поручил составить новый универсальный биографический справочник. Кроме того, Смит издавал Cornhill Magazine, и когда он посоветовался с редактором журнала Лесли Стивеном, тот рекомендовал ограничиться лишь английской историей. Так появился Национальный биографический словарь объемом 72 миллиона слов, включающий 60 тысяч статей и 11 тысяч портретов и теперь служащий незаменимым подспорьем в исторических изысканиях.

John Clive. Macaulay: The Shaping of the Historian. New York: Vintage, 1975, p. 259.

John Moultrie. “The Dream of Life”. Poems, 2 vols. London, 1876, I, pp. 421–442.

Clive, Macaulay, p. 59.

Лорд Маколей, письмо сестре Ханне, 30 июля 1831 г. The Life and Letters of Lord Macaulay, ed. Otto Trevelyan. New York: Harper, 1875.

Morning Chronicle, 26 June 1824.

Clive, Macaulay, p. 139.

Margaret Macaulay, Recollections, 27 November 1837, pp. 59–60.

На правительственной службе в Индии Маколей отправился в 400‐мильное путешествие по югу страны, перемещаясь “на плечах людей”. Носильщики что‐то напевали, и почтеннейший чиновник полагал, что они импровизируют некие славословия, но после выяснил, что пелось нечто совсем иное. В приблизительном переводе что‐то вроде: “Какой тяжелый боров, как же он грузен, уф-уф, встряхнем его, встряхнем хорошенько” (см.: Raleigh Trevelyan. The Golden Oriole. London: Secker & Warburg, 1987).

Реформу едва ли можно назвать “великой”: количество избирателей увеличилось с 366 тысяч всего до 650 тысяч (примерно 18 % мужского населения страны). Однако представительство в парламенте получили такие города, как Ливерпуль и Манчестер.

H. V. Bowen. The Business of Empire: The East India Company and Imperial Britain, 1756–1833. Cambridge: Cambridge University Press, 2006, p. 203.

Из письма Фанни Маколей Маргарет Маколей, февраль 1834 г., Huntington MSS.

Robert E. Sullivan. Macaulay: The Tragedy of Power. Cambridge: Harvard University Press, 2009, p. 131.

Sullivan, Macaulay, p. 127.

Остается загадкой, почему в Индии не сложилось традиции исторического повествования и анализа (сегодня там уже работают прекрасные историки). Есть религиозные тексты, такие как Веды, есть сильно разнящиеся версии эпоса “Рамаяна”, состоящего из 24 тысяч стихов, романы, такие как “Дашакумарачарита” (“Приключения десяти принцев”), есть поэмы, такие как “Субхашитаратнакоша” (“Сокровищница изысканных речений”), есть эпос “Махабхарата”, в котором более 75 тысяч двустиший, вроде бы основанный на реальных событиях (itihasa – в буквальном переводе “то, что происходило”), – но историографии как таковой нет.

Письмо Томасу Эллису, 30 декабря 1835 г.

Winston Churchill, My Early Life, ch. 2.

Такая книга уже имелась. В 1819 г. англичанин Джон Лингард (1771–1851), католический священник, издал восьмитомную историю Англии “От первого, римского, вторжения до восшествия на престол Генриха VIII”. Лингард хотя и подчеркивал губительные последствия Реформации, стремился к непредвзятости (на титульном листе не указано, что он священник) и пользовался первоисточниками. В самом начале Лингард утверждает, что одной из главных своих обязанностей он полагает “с тщанием взвешивать ценность авторитетов, на которые я ссылаюсь, и с ревностью следить за тайным движением моих собственных чувств и предубеждений. Подобная бдительность просто необходима всякому историографу” (Lingard, John. The History of England, Vol. 1. London: Charles Dolman, 1854, p. 6). Дэвид Старки считает Лингарда одним из первых великих британских историографов, и его биография не без умысла названа “Английский Ранке”.

Маколей – Нейпиру, 20 июля 1838 г., Napier Correspondence, pp. 264–265.

Macaulay, Critical and Historical Essays, p. 415ff.

В 1941 г. Уинстон Черчилль, описывая германское нападение на СССР, говорил о “преступлении, которому нет названия”. Термин “геноцид” предложил Рафаэль Лемкин, юрист польско-еврейского происхождения, в книге 1944 г. “Правление стран Оси в оккупированной Европе”. Лемкин, по‐видимому, натолкнулся на концепцию массовых злодеяний, прочитав в возрасте двенадцати лет “Камо грядеши” Генрика Сенкевича, особенно то место, где Нерон бросает христиан львам. ООН признала геноцид преступлением после того, как Лемкин предложил термин, а в Нюрнберге были казнены виновники Холокоста.

Sullivan, Macaulay, p. 315.

Schama, Scribble, Scribble, Scribble, p. 110.

Owen Dudley Edwards, Macaulay (New York: St. Martin’s Press, 1988), p. 26.

Маколей – Ханне и Маргарет, 7 июня 1832, Trinity Correspondence.

Schama, Scribble, Scribble, Scribble, p. 111.

Lord Macaulay, essay on James Mackintosh’s History of the Glorious Revolution of 1688, in Critical and Historical Essays, vol. 2, p. 206.

Маколей был не просто превосходным стилистом, но и серьезным, пусть и довольно эклектичным, исследователем (как и Гиббон, он никогда не перекладывал свою работу на других). Он необычно много для той эпохи ездил в поисках материалов, даже отслеживал бродячие баллады и другие элементы народной культуры. Возможно, Баттерфилд был чересчур суров – некоторые его современники именно так и считали. Сэр Льюис Нэмир (1888–1960), великий наставник А. Дж. П. Тейлора, ехидничал, как это умеет только собрат-ученый. “Бедолага Герберт! – говорил он с притворным сочувствием. – Глотает гвоздь, а гадит винтом” (то есть вечно все усложняет).

Terry Eagleton. “A Toast at the Trocadero”. London Review of Books, 18 February 2018, p. 10.

Lord Acton. “The Study of History”. Lectures on Modern History. London: Macmillan, 1906, pp. 32–33. См. также: G. P. Gooch. History and Historians in the Nineteenth Century. London: Longmans, Green, 1913, p. 12; George G. Iggers, James M. Powell. Leopold von Ranke and the Shaping of the Historical Discipline. New York: Syracuse University Press, 1990, pp. 1–10.

Edward Muir. “Leopold von Ranke, His Library, and the Shaping of Historical Evidence”. Syracuse University Library Associates Courier 22, no. 1 (Spring 1987): 3.

Wells, Brief History of History, p. 227.

John Barker. The Superhistorians: Makers of Our Past. New York: Scribner, 1982, p. 183.

Muir, “Leopold von Ranke”.

Черчилль шутил: “Дипломаты сообщают своим правительствам правду. За исключением итальянцев, конечно”. В его время Италия служила, по‐видимому, любимой мишенью для английских острословов. А. Дж. П. Тейлор в начале книги “Борьба за господство в Европе, 1848–1918” поместил примечание: “Становится утомительным оговаривать при всяком обобщении: «…за исключением итальянцев». Ниже это будет подразумеваться”. С другой стороны, с XVII в. до 1917 г. послы всех западноевропейских держав вели переписку со своими министерствами по‐французски – все, кроме англичан.

Leopold von Ranke, Collected Works (Sämtliche Werke), 53/54, p. 227.

Susan Cramer, “The Nature of History: Meditations on Clio’s Craft”. Nursing Research 41, no 1 (1992).

Ранке, будучи в состоянии купить большую часть книг, которые он читал, собрал обширную библиотеку. После его смерти бюрократическая волокита и политическая борьба помешали прусскому правительству приобрести библиотеку, и 22 апреля 1887 г. сын Ранке продал ее целиком – около 17 тысяч томов, 4 тысячи брошюр, четыреста тридцать рукописей – американскому Сиракузскому университету. В юности Ранке подчеркивал текст или делал пометки наверху или снизу страницы. По мере его взросления пометы попадаются реже, но все же много где встречаются. Кое-где читатель находит столбики цифр: Ранке пытался проверить, сходятся ли данные о численности войск.

Leopold von Ranke, Collected Works, p. 227.

(Перевод П. Петрова. – Прим. ред.)

Leopold von Ranke, Collected Works, p. 258.

Theodore von Laue, Leopold Ranke: The Formative Years (Princeton: Princeton University Press, 1950), p. 115.

Lord Acton, “Study of History”. p. 18.

Richard Crossman, “When Lightning Struck the Ivory Tower”. The Charm of Politics: And Other Essays in Political Criticism (New York: Harper and Northumberland Press, 1958).

Когда Ранке приехал в Англию, им организовали встречу за завтраком. Очевидец Чарльз Гревилл записал в дневнике: “Грандиозный провал. Профессор [Ранке] – оживленный невзрачный человечек – не знал английского, а его французский, хотя он свободно на нем говорил, был очень неразборчив. С другой стороны, Маколей не говорил по‐немецки, а по‐французски изъяснялся совершенно неумело и с премерзким акцентом”. Вскоре шотландец, теряя терпение, “перешел на английский, обрушив заготовленные слова на профессора, не понимающего ничего”. Завтрак быстро закончился, и Ранке предсказуемо сбежал в архив.

Georg G. Iggers and Konrad von Moltke, introduction to Leopold von Ranke, The Theory and Practice of History (Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1973), p. xxxi.

Wilhelm von Giesebrecht, Gedächtnisrede auf Leopold von Ranke (Munich, 1887), p. 14.

Theodore von Laue, Leopold Ranke, p. 52.

Macaulay, “History”. Critical and Historical Essays.

Barker, Superhistorians, pp. 150–151.

H. L. Mencken. A Mencken Chrestomathy. New York: Knopf, 1949.

См.: Sally Beauman. “Encounters with George Eliot”. The New Yorker, 18 April 1994, p. 92.

(Перевод В. Шора.)

(Перевод И. Лихачева.)

Семь книг Скотта составили четырехтомное собрание под общим названием “Рассказы трактирщика”: это истории, якобы услышанные неким Питером Петтисоном от вымышленного хозяина гостиницы “Уоллес” в Гэндерклю в Мидлотиане. Действие одного из этих романов, однако, отчасти происходит в Стамбуле! Издатель Джон Мюррей II был убежден, что автор – “или Вальтер Скотт, или дьявол”, но Скотт сбил его со следа, заявив, что докажет, что автор не он, подготовив рецензию на издание “Рассказов” 1816 г. Скотт написал разгромную статью, где назвал один из рассказов “необыкновенно надуманным; ни один герой или героиня не возбуждает какого бы то ни было интереса” и подытожил: настоящий автор – Томас, брат Вальтера Скотта. Мюррей поверил.

Barker, Superhistorians, p. 118.

A. N. Wilson. The Laird of Abbotsford: A View of Sir Walter Scott. Oxford: Oxford University Press, 1980, p. 59.

Лондонская газета Times избрала книгу для своего первого опыта сериальных публикаций, однако язвительный взгляд Скотта на свой предмет вызвал полемику и его несколько раз вызвали на дуэль (вызовы он отклонил). Бонапартисты были возмущены. Луи-Антуан-Фовель де Бурьен (1769–1834), давний конфидент [и один из секретарей] Наполеона, объяснял: “Сэр Вальтер, как оказалось, черпал сведения для «Жизни Наполеона» лишь из тех наветов и непристойных сплетен, которые только тешили клеветников и питали национальную вражду. Его работа, написанная столь небрежно и с таким множеством ошибок, свидетельствует, как мало уважает он своих читателей. Похоже, что он хотел сделать эту книгу противоположностью своим романам, где все заимствовано из истории. Мне говорили, что маршал Макдональд [шотландец на французской службе] предложил Скотту знакомство с некоторыми военачальниками, способными предоставить ему более точные сведения о военных событиях, в которых они имели честь участвовать, и сэр Вальтер ответил: «Благодарю вас, но я черпаю свои сведения из непрофессиональных источников»” (см.: Memoirs of Napoleon Bonaparte (Charleston: CreateSpace Independent Publishing Platform, 2015), ch. 2).

Colin Wells, A Brief History of History, p. 223.

Hilary Mantel. “The Iron Maiden”. Second Reith Lecture, 2017.

Jill Lepore. “Just the Facts, Ma’am”. The New Yorker, 24 March 2008.

Однажды Дэвида Юма, современника Филдинга, “юная красавица” попросила прислать романов. Вместо них он “послал «Жизнеописания» Плутарха, уверив ее, что там нет ни слова правды. Она внимательно читала, пока не дошла до Александра и Цезаря, чьи имена случайно были ей знакомы. Тогда она вернула мне книгу, упрекая в обмане” (Hume, David. The Study of History, 1741; рус. перевод А. Чанышева).

Когда в 1956 г. Лукача арестовали за участие в Венгерском восстании, сотрудник госбезопасности спросил, есть ли у него оружие. Лукач вынул из кармана ручку.

György Lukács. The Historical Novel. London: Merlin Press, 1962, p. 20.

Edith Wharton. The Writing of Fiction. New York: Scribner, 1997, p. 11.

Isaiah Berlin. Karl Marx. London: Oxford University Press, 1959, p. 205.

Jacques Bonnet. Phantoms of the Bookshelves. London: Macclehose Press, 2010, pp. 82–83.

Wharton, Writing of Fiction, p. 9.

Joseph Conrad. “Henry James, An Appreciation”. Notes on Life and Letters. CreateSpace Independent Publishing, 2016.

Thomas Mallon. “Never Happened”. The New Yorker, 21 November 2011, p. 117.

Редактор Доктороу Джеральд Ховард вспомнил об этом обмене мнениями в своем электронном письме автору в 2016 г. Гор Видал придерживался аналогичной точки зрения в отношении встречи Теодора Рузвельта и Уильяма Рэндольфа Херста в Белом доме около 1906 г., описанной в книге “Империя”, пятой в его исторической серии “Хроники империи”. “Никто не знает, о чем они говорили на самом деле, – писал Видал. – Мне нравится думать, что мой диалог отражает, поскольку ничего другого не остается, то, что каждый из них чувствовал по отношению к другому”.

Emmanuel Le Roy Ladurie. “Balzac’s Country Doctor: Simple Technology and Rural Folklore”. The Mind and Method of a Historian, trans. Sian and Ben Reynolds. Chicago: University of Chicago Press, 1981, p. 123. Остальные цитаты также из этого эссе.

Milan Kundera. The Art of the Novel, trans. Linda Asher. New York: Grove, 1988, p. 44. В той же книге Кундера делает два ценных замечания. Во-первых (с. 36), он напоминает, что в годы, последовавшие за вторжением Советов в Чехословакию в 1968 г., “разгулу террора против общества предшествовали официально организованные массовые убийства собак. Эпизод, совершенно забытый и не имеющий значения ни для историка, ни для политолога, но имеющий огромное антропологическое значение!” Во-вторых (с. 38), он приводит пример из своего романа “Невыносимая легкость бытия”, где Александр Дубчек, после ареста советской армией, похищения, тюрьмы и принуждения к переговорам с Брежневым, возвращается в Прагу: “Он говорит по радио, но он не может говорить, он задыхается, в середине предложения он делает длинные, ужасные паузы”. Этот эпизод был бы совершенно забыт, поскольку радиотехникам было приказано вырезать болезненные паузы, если бы Кундера не вспомнил о нем.

“Up Front: Brenda Wineapple”. The New York Times Book Review, 9 July 2010.

Geoffrey Woolf. “A Nineteenth-Century Turn”. The New York Times Book Review, 11 March 2007, p. 1.

(Лонг – прототип Вилли Старка из романа “Вся королевская рать” Роберта Пенна Уоррена. – Прим. перев.)

A. S. Byatt. On Histories and Stories. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2002.

Robinson, Islamic Historiography, pp. 154–155.

Майкл Говард, в беседе с автором в октябре 2017 г.

Согласно советской статистике (до конца 1953 г.), в стране лучше всего продавались книги Горького (71 миллион экземпляров), Пушкина (68 миллионов) и Толстого (42 миллиона). См.: Lockhart, R. H. Bruce. Your England. New York: Putnam, 1955, p. 250.

Isaiah Berlin. Russian Thinkers. London: Penguin, 1994, p. 242.

Maxwell Perkins. Editor to Author: The Letters of Maxwell E. Perkins. New York: Scribner, 1991, p. 64. Перси Лаббок в своем классическом исследовании The Craft of Fiction. New York: Viking, 1957, p. 35, также возмущался “этими сводящими с ума отступлениями”: “Как только упоминаются «историки», он [читатель] знает, что можно перевернуть сразу несколько страниц””.

Leo Tolstoy, War and Peace, trans. Aylmer Maude (1812), book 9, ch. 1.

William Golding. The Hot Gates and Other Occasional Pieces. New York: Harcourt, Brace, 1966, p. 123.

Leo Tolstoy. War and Peace, trans. Andrew Bromfield. New York: Ecco, 2007, pp. 399, 751.

Janet Malcolm. Reading Chekhov: A Critical Journey. New York: Random House, 2002, p. 121.

Голос, № 93, 3 апреля 1865 г.

См.: Count Nikolai Tolstoy, introduction to War and Peace, trans. Andrew Bromfield. New York: Ecco Press, 2007, p. viii.

Почти все главные персонажи имеют прототипами людей, с которыми Толстой был знаком, особенно членов семьи. Например, прообразом Наташи Ростовой стала его свояченица Татьяна Андреевна Кузминская (урожденная Берс). Татьяне было шестнадцать лет, когда Толстой женился на ее старшей сестре Софье Берс. Татьяна, резвая девушка, любимица Толстого, очень напоминает Ростову. Однажды, страдая от неудачно складывающегося романа, она отравилась [квасцами], но передумала умирать, когда ей нанес визит другой поклонник [Александр Кузминский]. Татьяна любезно приняла его – и бросилась к матери за противоядием.

War and Peace, trans. Andrew Bromfield, book 3, part 3, ch. 20.

Спектр интересов Кенилли особенно широк. Он писал в том числе о Моисее, Жанне д’Арк и генерале Т. Дж. Джексоне, о Версальском договоре (1918), партизанах Тито, последних годах жизни Наполеона, а также издал несколько романов о прошлом Австралии. В 1980 г. я, глава отдела художественной литературы Hodder & Stoughton, вместе с Ионом Трюином (он отвечал за нон-фикшен) попытался переманить Кенилли у его издателя. Помню, как агент Кенилли Тесса Сейл прислала заявку на книгу о некоем Оскаре Шиндлере, и я, придя от прочитанного в сильное волнение, бегал по коридору. Проект достался Иону: книга о спасавшем евреев немце-гедонисте задумывалась документальной. Уже в ходе работы Кенилли решил, что ему следует написать роман, и “Ковчег Шиндлера” в 1982 г. принес автору “Букер”, а снятый по книге фильм Стивена Спилберга собрал в 1994 г. семь “Оскаров”. Кенилли и Спилберг изменили наше отношение к “добрым немцам”.

McGarry, Daniel D., Sarah Harriman White. The World Historical Fiction Guide. London: Scarecrow Press, 1973.

Perry Anderson. “From Progress to Catastrophe”. London Review of Books, 28 July 2011.

В этой книге мало сказано о китайских историках. Видной фигурой был Шань Тяньфан (1934–2018), сказитель, выступавший сначала в чайных домах, а позднее на радио. Будучи исполнителем пиншу (пинхуа), он декламировал классические китайские романы и рассказывал о событиях прошлого. Эта традиция сложилась в период Сун (960–1279): рассказчик в народном костюме сидел за столом со складным веером и деревянным бруском [его стук служит для привлечения внимания аудитории]. Он по памяти пересказывал легенду (обычно китайский эпос), изменяя голос и преувеличенно жестикулируя, и временами комментировал сюжет. 1966–1976 гг. Шань провел в ссылке как контрреволюционер, а когда он вернулся и его выступления стали транслировать по радио, число его слушателей составило более 100 миллионов человек. За шесть десятилетий Шань записал для радио и телевидения более 110 сказов. Многие великие исполнители пиншу уже умерли, и традиция исчезает (Qin, Amy. “Obituary of Shan Tianfang”. The New York Times, 19 September 2018, B16).

Nick Ripatzrone. Longing for an Absent God. New York: Fortress Press, 2020.

Hilton Als. “Ghosts in the House”. The New Yorker, 27 October 2003, repr. 27 July 2020, p. 35.

Toni Morrison. “A Knowing So Deep”. Essence, 15th Anniversary Issue, April 1985; перепечатано в What Moves at the Margin: Selected Nonfiction, ed. Carolyn Denard. Jackson: University Press of Mississippi, 2008.

Alexis Okeowo. “Secret Histories”. The New Yorker, 26 October 2020, p. 44.

Alexander Lee. “Portrait of the Author as a Historian: Toni Morrison”. History Today, vol. 67, issue 2, 2 February 2017. Ср. также: Toni Morrison. “A Knowledge So Deep”. Essence, 15th Anniversary Issue, April 1985; reprinted in What Moves at the Margin: Selected Nonfiction. Jackson: University Press of Mississippi, 2008.

Als, “Ghosts in the House”. p. 32.

Редактор журнала [Александр Твардовский] начал читать повесть, лежа в кровати, но впечатлился настолько, что встал и надел в знак уважения костюм и галстук. Одним из немногих критиков повести оказался Михаил Шолохов (1905–1984), автор в том числе романа “Тихий Дон” (о жизни казаков перед революцией и до сталинской коллективизации), в 1965 г. принесшего ему Нобелевскую премию. Шолохов – единственный советский писатель, не попавший в опалу после получения этой награды. Его даже прозвали “любимцем Сталина”.

Michael Scammell. “Solzhenitsyn the Stylist”. The New York Times Book Review, 31 August 2008, p. 23.

Gary Saul Morson. “Solzhenitsyn’s Cathedrals”. The New Criterion, 20 October 2017.

Под копирку за один проход можно было получить до десяти копий. Их раздавали другим читателям, а те, в свою очередь, могли сами скопировать текст и передать дальше. Распространителей самиздата арестовывали, но это не имело значения. Его поток было не остановить, ведь он поставлял книги, которые только и стоило читать. Ходила шутка: бабушка, отчаявшись заинтересовать внучку Толстым, перепечатала на машинке “Войну и мир” (Puchner, Martin. The Written Word: The Power of Stories to Shape People, History, Civilization. New York: Random, 2017).

Michael Scammell. “Circles of Hell”. The New York Review of Books, 28 April 2011, p. 46; Anne Applebaum. Gulag: A History. New York: Doubleday, 2003. (Цит. по: Эпплбаум Энн. ГУЛАГ. М., CORPUS, 2015. Перевод Л. Мотылева.)

Пример новизны книги: на Колыме заключенные нашли “подземную линзу льда – древний замерзший поток”, а в нем замерзших ископаемых рыб и тритонов. Но ученые не получили важные образцы, поскольку рабочие немедленно и “охотно” съели представителей древней фауны.

David Remnick. Reporting. New York: Knopf, 2006, p. 197. Первоначально эссе под названием “Deep in the Woods” было опубликовано в The New Yorker в 2001 г.

Interview, “Solzhenitsyn in Zurich”. Encounter 46, no. 4 (April 1976): 12.

Scammell, “Solzhenitsyn the Stylist”. p. 23.

Vladimir Nabokov. “Good Readers and Good Writers”. Lectures on Literature. New York: Mariner Books, 2002, p. 1. Эти лекции впервые читались в Корнелском университете и других местах в 1946 г. (Перевод М. Мушинской.)

Jill Lepore. “Just the Facts, Ma’am”. The New Yorker, 24 March 2008, p. 79.

Цитаты из Ритовских лекций приводятся по сайту Би-би-си.

Из электронного письма Хилари Мантел автору 19 апреля 2018 г.

По иронии основатель [парижского] нонконформистского издательства Olympia Press Морис Жиродиа (1919–1990) в итоге разорился. В 1974 г. Жиродиа выпустил последнюю книгу – сдобренную эротическими подробностями критическую биографию Генри Киссинджера (Rosenthal, Monroe, Donald Munson. President Kissinger: A Political Fiction). Позднее за эту публикацию его выслали из США. Прокурор тогда довольно наивно заявил Жиродиа: “Не думаю, что можно взять кого‐то, кто не является вымыслом, и построить вокруг него вымышленную ситуацию”. Вероятно, это не вполне относится к делу, но было приятно узнать – из предисловия Али Смита к переизданию “Аббатисы Круской” (1974) Мюриэл Спарк, – что странствующая монахиня сестра Гертруда списана с Киссинджера.

Larissa MacFarquhar. “The Dead Are Real”. The New Yorker, 15 October 2012, p. 55.

Viet Thanh Nguyen. Nothing Ever Dies: Vietnam and the Memory of War. Cambridge: Harvard University Press, 2016, p. 4.

Volker Ullrich. Hitler: Ascent, 1889–1939. New York: Knopf, 2016. См. также: Alex Ross. “The Hitler Vortex”. The New Yorker, 30 April 2018, p. 66.

Robert Penn Warren. The Legacy of the Civil War: Meditations on the Centennial. New York: Random House, 1961, p. 3.

На ситуацию нужно взглянуть шире. Тайпинское восстание (1851–1864) – конфликт совсем иного рода – унесло более 20 миллионов жизней, а четыре последующих (до 1877 г.) восстания – еще 30 миллионов, но здесь учтены огромные жертвы среди мирного населения. Потери в Гражданской войне в США (только среди участников военных действий), вероятно, выше, чем обычно признается: нынешние оценки не учитывают, например, многочисленные архивные документы, утраченные при пожаре Ричмонда, и данные о пленных, не переживших лагерь, и о женщинах не на фронте.

См.: C. Vann Woodward. “The Great American Butchery”. The New York Review of Books, 6 March 1975.

David Von Drehle. “150 Years After Fort Sumter: Why We’re Still Fighting the Civil War”. Time, 7 April 2011. (Перевод А. Семенова.)

Шелби Фут, цит. по: Eugene G. Stevens. Sunset at Shiloh. New York: Barnes and Noble, 2014, p. 5.

Bruce Catton. Prefaces to History. New York: Doubleday, 1970, p. 36.

Drew Gilpin Faust. This Republic of Suffering: Death and the American Civil War. New York: Knopf, 2008, p. 58.

Выражение “увидеть слона” (to see elephant) имеет следующее происхождение. Слон был самым замечательным из того, что можно было увидеть в бродячем цирке (опыт сам по себе для большинства простых американцев исключительный). Впервые в письменном источнике выражение зафиксировано в 1835 г. (“увидеть или испытать все, что можно вынести; насмотреться; утратить невинность”). Со времен Гражданской войны существует связанное значение: “Увидеть бой и смерть, особенно впервые”. В 1960‐х гг. американец Эрик Багай, бывший морской пехотинец, написал стихотворение “Слон”: “Мы видели слона. // Мы ушли и по чистой случайности вернулись. // Герои, больше, но уже не те, что прежде. // Мы дома, и мы знаем слона. //…Мы ушли, и служили, и как‐то вернулись. // Герои? Нет. Наверное, нам повезло. // Но мы не те же. Мы видели слона”.

Walt Whitman Speaks: His Final Thoughts on Life, Writing, Spirituality, and the Promise of America. New York: Library of America, 2019.

Von Drehle, “150 Years After Fort Sumter”.

Jill Lepore. These Truths: A History of the United States. New York: Norton, 2018, p. 221.

Лейтентант Чарльз Фрэнсис Адамс-младший, цитируется в третьем эпизоде телесериала Кена Бернса о войне. Возможно, Адамс имел в виду спорное эссе: Thomas Carlyle. “Occasional Discourse on the Nigger Question”, выпущенное в виде брошюры в 1853 г.

Robert Conquest. “Robert E. Lee”. Encounter, June 1975, p. 50.

Eddie S. Glaude, Jr. Begin Again: James Baldwin’s America and Its Urgent Lessons for Our Own. New York: Crown, 2020, p. 73.

Margaret MacMillan. Dangerous Games: The Uses and Abuses of History. New York: Random House, 2008, p. 56.

В рождественский сочельник 1865 г., в первые дни Реконструкции, в Пуласки, штат Теннесси, шестеро ветеранов армии Конфедерации образовали группу, в названии которой соединилось греческое слово κύκλος, “круг”, с “кланом”.

Adam Gopnik. “Memorials”. The New Yorker, 9 May 2011, p. 21.

Один конкурент все же имелся. “Хижина дяди Тома, или Жизнь среди униженных” Гарриет Бичер-Стоу печатался отдельными выпусками в газете [National Era] с 1851 г. [Опубликованный в 1852 г.] двухтомник немедленно стал бестселлером, и не только в США. В Англии продали 1 миллион экземпляров – втрое больше, чем в Америке. В России книга стала любимым детским чтением Толстого и Ленина. Королева Виктория рыдала над ее страницами, а Генрих Гейне, как рассказывают, был так растроган идеей книги, что перед смертью обратился в христианство. Хотя “Хижина дяди Тома” не самый популярный американский роман XIX в. (эта честь принадлежит книге 1880 г. “Бен-Гур. Повесть из первых лет христианства” Лью Уоллеса – одного из генералов Гранта), это первый американский роман, напечатанный в Китае. Кроме того, “Хижина дяди Тома” оказала влияние на аболиционистов Кубы и Бразилии (последнее в мире рабовладельческое государство). Дядя Том (у Бичер-Стоу он далеко не покорный старый глупец, каким его изображают в постановках) – полный достоинства персонаж, вступившийся за свою расу. Линкольн якобы сказал Бичер-Стоу, что именно она, написав повесть, начала войну. Бичер-Стоу, сторонница репатриации африканцев в Африку и верившая в возможность построения там новой христианской цивилизации, очень постаралась не изобразить всех южан злодеями, а всех северян – достойными восхищения людьми, но популярность ее книги “укрепила решимость Юга отстаивать рабство и чернить Север” (Raynolds, David S. Mightier Than the Sword: Uncle Tom’s Cabin and Battle for America. New York: Norton, 2011). Можно также отметить воздействие “Гекльберри Финна” и “Простофили Вильсона” Марка Твена, их выпады против рабства, хотя эти сочинения далеко не сразу приобрели большое влияние.

MacMillan, Dangerous Games, p. 56.

William Yardley, obituary of Bertram Wyatt-Brown, The New York Times, 14 November 2012.

Своим названием джимкроуизм (сегрегация чернокожих в США и лишения их избирательных прав) обязан номеру минстрел-шоу “Джим Кроу”, исполняемому белым (в гриме) актером Томасом Райсом (Дэдди). Номер, впервые исполненный в 1830 г., высмеивал политику Эндрю Джексона. Позднее, в 1840‐х гг. (с введением сегрегации на железной дороге – на Севере, а не на Юге), был отмечен его разъединяющий потенциал. Вопреки широко распространенному мнению, грим под чернокожих изобретен не в Америке. В 1605 г. Бен Джонсон по заказу Анны Датской, супруги короля Иакова I, сочинил “Маску черных”. Пьесу поставили во дворце Уайтхолл, причем Анна и пять придворных дам появились в черном гриме. Очевидец пишет: “Вместо бархатных масок их лица и руки до локтей были выкрашены черной краской; действенная маскировка, их и впрямь было трудно узнать… и невозможно вообразить зрелища уродливее, чем эта группа худощавых мавров” (Memorials of Affairs of State from the Papers of Ralph Winwood, vol. 2. London, 1725, p. 44). Что касается сворачивания политики Реконструкции, то в 1876 г. демократы одержали очень спорную победу на президентских выборах, но ни один из кандидатов (ни демократ Сэмюэл Дж. Тилден, ни республиканец Ратерфорд Б. Хейс) не получил явного большинства в коллегии выборщиков. В обмен на согласие демократов не оспаривать успех республиканцев федеральное правительство постепенно вывело войска из южных штатов. Период Реконструкции официально закончился в 1877 г. Ради власти республиканцы просто пошли на коррупционную сделку, предпочтя сохранение власти принципам и обрекая афроамериканцев еще на десятилетия гнета.

Foner, Who Owns History? p. 17.

Mary C. Simms Oliphant. The New Simms History of South Carolina, Centennial Edition 1840–1940. Columbia, S. C.: The State Company, 1940, p. 265.

В 1931 г. английский поэт и драматург Дж. К. Сквайр издал сборник контрфактических статей “Если бы все случилось иначе”. Один из участников проекта – Уинстон Черчилль – написал главу “Если бы Ли выиграл Геттисбергскую битву” как бы от имени историка, живущего в мире, в котором конфедераты одержали под Геттисбергом верх и победили в Гражданской войне (шутка в том, что мы знаем, что это не так), и задается вопросом, что произошло бы в случае успеха Севера. В этом варианте Ли сменяет Джефферсона Дэвиса и отменяет рабство в КША; союз англоязычных народов предотвращает Первую мировую войну; германский кайзер становится номинальным главой Европы, объединенной мирным путем.

David Blight. Race and Reunion: The Civil War in American Memory. Cambridge, Mass.: Belknap Press, 2001.

Joe Klein. “Trump, the Astute Salesman, Has Captured and Targeted America’s Prevailing Mood: Nostalgic”. Time, 19 May 2016, p. 29.

Роман “Отверженные” (Les Misérables, 1862) Виктора Гюго, из которого убраны все упоминания об ужасах рабства, пользовался у солдат Ли такой популярностью, что они стали называть себя Lee’s Miserables.

Bruce Catton. A Stillness at Appomattox. New York: Random House, 1953, pp. 242–243.

Подробную рецензию на книгу Блайта, посвященную карьере Кэттона, см.: Andrew Delbanco. “The Central Event of Our Past: Still Murky”. The New York Review of Books, 9 February 2012.

Беседа Дэвида Блайта с Кеном Бернсом и Адамом Гудхертом, Times Talks, 4 April 2011, Times Center, New York.

James M. McPherson. “What Drove the Terrible War?” The New York Review of Books, 14 July 2011, p. 34.

CivilWarTalk.com.

Colson Whitehead. The Underground Railroad. New York: Doubleday, 2016, p. 3. (Уайтхед Колсон. Подземная железная дорога. М., CORPUS, 2019. Перевод О. Новицкой.)

Eric Foner. “A Brutal Process”. The New York Times Book Review, 5 October 2014, p. 21.

Adam Gopnik. “Better Angel”. The New Yorker, 28 September 2020, p. 66.

Louis Menand. “In the Eye of the Law”. The New Yorker, 4 February 2019.

Согласно переписи 1850 г., население США – 23 191 876 человек. Из них 3 638 808 человек были афроамериканцами, причем в невольничьем статусе находились 3 204 313 человек. Что касается воззрений северян, то много лет спустя Малкольм Икс ехидно заметил: “Пока вы южнее канадской границы, вы на Юге”.

Samuel Johnson. “Taxation No Tyranny”. 1775.

James McPherson. “A Bombshell on the American Public”. The New York Review of Books, 22 November 2012.

В момент гибели у Линкольна в кармане лежала пятидолларовая банкнота КША – почему, неизвестно. Во время войны он иногда складывал с себя груз обязанностей, чтобы посмотреть минстрел-шоу.

W. E. B. Du Bois. The Soul of Black Folk. 1903; repr. Chicago: A. C. McClurg, 1953, p. 15. Первый тираж 1903 г. составил 1000 экземпляров, а общая сумма гонорара, выплаченная автору, составила 150 долларов. В издание 1953 г. Дюбуа внес семь существенных изменений, в основном для устранения возможного антисемитского подтекста.

“Address on Colonization to a Deputation of Negroes”. 14 August 1862, Collected Works of Abraham Lincoln, vol. 5. New Brunswick, N. J.: Rutgers University Press, 1953–1955. По данным The New Yorker, в свет вышло более 15 тысяч книг о Линкольне, а в феврале 2020 г. журнал посвятил четырехстраничную статью Адама Гопника очередному исследованию Congress at War: How Republican Reformers Fought the Civil War, Defied Lincoln, Ended Slavery, and Remade America. New York: Knopf, 2020, радикального историка Фергюса М. Бордвика, который характеризовал Линкольна как слабого и сомневающегося временщика, “фотогеничного наездника в высокой шляпе”. Книга, заключает Гопник, “хорошо отражает масштабный ревизионизм наших дней”.

Lepore, These Truths, p. 297.

Дуглас вынес следующее заключение о политике Линкольна в отношении рабства: “С позиций подлинного аболиционизма м-р Линкольн казался медлительным, черствым, нечутким, безучастным; но если оценивать по настроениям в стране, с которыми Линкольн, государственный деятель, был обязан считаться, он был быстрым, энергичным, непримиримым, решительным” (Frederick Douglass: Selected Speeches и Writings, ed. Philip S. Foner. Chicago: Lawrence Hill, 1999, p. 616). Выдающийся знаток периода Реконструкции Эрик Фоунер позднее писал: “Дело не в том, что Линкольн был сторонником равенства в нынешнем его понимании, а в том, что (в отличие от неисправимых расистов, в том числе своего преемника Эндрю Джонсона) он был способен развиваться. В ходе войны взгляд Линкольна на расовую проблему менялся” (Foner, Eric. The Not-So-Great Emancipator // New York Times Book Review, 25 June 2017, p. 14). Дугласу не позволяли агитировать за Линкольна, но на прием по случаю второй инаугурации Линкольн пригласил его в Белый дом – не как “мистера Дугласа”, а как “своего друга”.

В 1868 г. Улисс С. Грант победил Горацио Сеймура в борьбе за президентское кресло с небольшим перевесом. 304 906 голосов из почти 6 миллионов поданных. Около 500 тысяч чернокожих мужчин, получивших гражданство впервые, приняли участие в голосовании. По сути, чернокожие мужчины выиграли Гранту президентство. Благодарный Грант, должно быть, понял, как выразился Генри Луис Гейтс-младший, что “сила чернокожих на самом деле в избирательном бюллетене” (Henry Louis Gates, Jr., Paula Kerger. “Reconstruction: America after the Civil War”, SXSW EDU conference, April 2019).

Joan Waugh. U. S. Grant: American Hero, American Myth. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2009, p. 145.

James McPherson. “America’s Greatest Movement”. The New York Review of Books, 27 October 2016, p. 63.

Когда Фоунер (ему было лет четырнадцать) учился в девятом классе, учительница истории миссис Берта Берримен (любовно прозванная за свои нападки “Большой Бертой” – как знаменитая пушка времен Первой мировой войны) назвала закон “О реконструкции Юга” (1867), предоставивший неграм Юга избирательное право, “худшим во всей американской истории законом”. Фоунер возразил, и миссис Берримен предложила: “Если тебе, Эрик, не нравится, как я преподаю, может, завтра сам проведешь урок о периоде Реконструкции?” Фоунер так и поступил. Интерес к Гражданской войне остался у него на всю жизнь. См.: Foner, Eric. Who Owns History? New York: Hill and Wang, 2002, p. 14.

Eric Foner. Politics and Ideology in the Age of the Civil War. New York: Oxford University Press, 1980, p. 4.

Henry Louis Gates, Jr. “The ‘Lost Cause’ Built Jim Crow”. The New York Times, 10 November 2019.

Robert Wilson. Mathew Brady: Portraits of a Nation. New York: Bloomsbury, 2013, p. 82.

Sanford Schwartz. “The Art of Our Terrible War”. The New York Review of Books, 25 April 2013, p. 10.

N. H. Mallett. “How Early Photographers Captured History’s First Images of War”. Military History Now, 12 June 2012.

William James. Essays in Morality and Religion, vol. 9. Boston: Harvard University Press, 1982, p. 72.

Peter Tonguette. “With the Civil War, Ken Burns Reinvented the Television History Documentary”. Humanities, vol. 36, no. 5, September/October 2015.

В автобиографии Колин Пауэлл, председатель Объединенного комитета начальников штабов при Джордже Г. У. Буше, рассказывает, как получил от Бернса видеозапись сериала. “Мою семью так тронули записи, присланные Кеном, что я рассказал президенту, как мы часами сидели у телевизора, – вспоминал Пауэлл. – Он попросил их у меня. Я отправил записи в Белый дом, и они произвели на него с Барбарой такое впечатление, что у меня ушла целая вечность на то, чтобы получить их обратно”.

The Correspondence of Shelby Foote and Walker Percy, ed. Jay Tolson. Durham, N. C.: DoubleTake, 1997, pp. 65, 82.

Dictionary of Literary Biography, vol. 17, p. 155.

Shelby Foote. The Civil War: A Narrative: Fredericksburg to Meridian. New York: Random House, 1963, p. 855.

Shelby Foote. The Civil War: A Narrative: Fort Sumter to Perryville. 1958; repr. New York: Vintage, 1986, p. 815.

Кен Бернс, интервью автору, 6 мая 2011 г.

Ian Parker. “Mr. America”. The New Yorker, 4 September 2017, p. 53.

Слова Адама Гопника, см.: “American Prophet”. The New Yorker, 15 October 2018, p. 80.

Кен Бернс, интервью автору, 6 мая 2011 г.

Von Drehle, “150 Years After Fort Sumter”.

Дэвид Блайт в беседе с Кеном Бернсом и Адамом Гудхертом, Times Talks, 4 April 2011.

Foner, Who Owns History? p. 150.

Ken Burns’s “The Civil War”: Historians Respond, ed. Robert B. Toplin. New York: Oxford University Press, 1996.

Marc Bloch. Apologie pour l’Histoire ou le métier d’historien, critical edition, ed. Étienne Bloch. Paris: Armand Colin, 1993, p. 83. (Перевод Е. Лысенко.)

И не только его. Фернан Бродель называет их труд Introduction aux etudes historiques (1898) “почтенной книгой, бывшей на протяжении многих лет самой авторитетной” (Braudel, Fernand. On History. Chicago: University of Chicago Press, 1980, p. 8). Благодаря ей он и Блок научились мыслить структурами большой длительности.

Carole Fink. Marc Bloch: A Life in History. Cambridge, U. K.: Cambridge University Press, 1989, pp. 32–33.

Fink, Marc Bloch, p. 55.

Fink, Marc Bloch, p. 98.

Первоначальное название сохранялось до 1938 г., потом было сокращено до Annales d’Histoire Sociale. В 1942–1944 гг. журнал именовался Mélanges d’Histoirs Sociale, в 1945 г. снова переименован в Annales d’Histoire Sociale, а с 1946 г. носит название Annales: Economies, Sociétiés, Civilisations. Журнал Ранке Historisch-Politische Zeitschrift выходил с 1832 по 1834 г., а Zeitschrift für Geschichtswissenschaft – с 1844 по 1848 г. Historische Zeitschrift, основанный в 1859 г., – старейший из выходящих поныне исторических научных журналов. За ним последовало множество французских, британских и американских изданий, в том числе Revue Historique (1876), English Historical Review (1886), American Historical Review (1895). Ни один из них не имел масштаба и амбиций “Анналов”.

Friedrich Nietzsche. “The Use and Abuse of History for Life”. Одно из четырех “несвоевременных размышлений”, 1874, воспроизведено в: Scotts Valley, South Carolina: CreateSpace Independent Publishing Platform, 2018. Более точный перевод заглавия: “On the Uses and Disadvantages of History for Life”. (В русских переводах: “О пользе и вреде истории для жизни”. – Прим. ред.)

André Burguière. The Annales School: An Intellectual History, trans. Jane Marie Todd. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2009, p. 19.

Burguière, Annales School, p. ix.

Lucien Lebvre. “Combats pour l’histoire”. Annales, 1953, pp. 329–337.

Burguière, Annales School, p. 24.

Burguière, Annales School, p. 39.

Burguière, Annales School, p. 26.

Burguière, Annales School, p. 43.

Любопытно, что Февр взялся за биографию: его влиятельные предшественники Шарль Сеньобос (1854–1942) и Шарль-Виктор Ланглуа (1863–1929) сторонились этого жанра. Французские историки традиционно считали, что личности, в отличие от структур общества, не имеют большого значения. Парадоксально, однако, что диссертация Февра 1911 г. называлась “Филипп II и Франш-Конте”, подзаголовок не оставлял сомнений, что это не очередная работа о великом короле: “Кризис 1567 года, его причины и последствия. Этюд политической, религиозной и социальной истории”. Было можно говорить о героях, но лишь в рамках, оставляющих место для “социальной истории”. Но затем, почти два десятилетия спустя, он предложил совсем другую историю индивидуальной жизни – Лютера. Биографии не исчезли, но между 1930 г. и серединой 1970‐х жанр пребывал в упадке.

Robert D. Kaplan. The Revenge of Geography: What the Map Tells Us About Coming Conflicts and the Battle Against Fate. New York: Random House, 2012.

Burguière, Annales School, p. 89.

Fink, Marc Bloch, p. 190.

Марк Блок Эрне Парцельт, 13 апреля 1938 г.

“A Lucien Febvre; en manière de dédicace”. Fougères, 10 May 1941, Блок послал это посвящение Февру в письме от 17 октября 1942 г. (Перевод Е. Лысенко.)

Burguière, Annales School, p. 47.

Georges Altman, предисловие к Marc Bloch, Strange Defeat: A Statement of Evidence. Written in 1940, trans. Gerard Hopkins. 1968; repr. New York: Norton, 1999, p. xv.

Клайв Джеймс в сборнике “Культурная амнезия” трогательно отозвался о Блоке: “Он понимал, с чем имеет дело. Для человека с его воображением перспектива испытать на себе эти вещи (бассейн для утопления, дубинка, тиски для пальцев, паяльная лампа) была, скорее всего, почти столь же пугающей, как все это было в действительности. И все равно он рискнул” (James, Clive. Cultural Amnesia, New York: Norton, 2007, p. 62).

Burguière, Annales School, pp. 147, 151, 159.

Alexander Lee. “Portrait of the Author as a Historian: Fernand Braudel”. History Today, vol. 66, issue 8, August 2016.

Lee, History Today.

Richard Mayne, предисловие к: Fernand Braudel. A History of Civilizations. London: Penguin, 1995.

Fernand Braudel. The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II, trans. Siân Reynolds. London: William Collins, second edition 1966, p. 15. (Цит. в переводе М. Юсима.)

Fernand Braudel. On History. Chicago: University of Chicago Press, 1980, p. vii.

Lee, History Today.

Jack H. Hexter. On Historians: Reappraisals of Some of the Masters of Modern History. Cambridge: Harvard University Press, 1986, p. 111.

Wells, Brief History of History, p. 292.

“Panel Discussion: Conversations with Eric Hobsbawm”. India International Centre Quarterly 31, no. 4 (Spring 2005): 101–25 (corrected).

Alan Macfarlane. “Fernand Braudel and Global History”. Доклад, сделанный 1 февраля 1996 г. в Institute of Historical Research.

Fernand Braudel. On History, trans. Sarah Matthews. Chicago: University of Chicago Press, 1982. (Перевод В. Халиф.)

Wickham, Framing the Early Middle Ages, p. 42.

Braudel, On History.

Malise Ruthven. “Will Geography Decide Our Destiny?” The New York Review of Books, 21 February 2013, p. 44.

Macfarlane, “Fernand Braudel and Global History”. p. 1.

Андре Бюргьер, интервью автору, Париж, 22 сентября 2017 г.

Harriet Swain. “Paratrooping Truffler”. Times Higher Education, 9 October 1998. Статья Свейн о Ладюри, лучшее из того, что мне приходилось читать об этом историке, и страницы 347–348 этой книги по большей части опираются на ее работу.

Swain, “Paratrooping Truffler”.

Когда в 1949 г. на французском языке напечатали “Слепящую тьму” (1940) Артура Кестлера, Ле Руа Ладюри решил, что роман утверждает величие Сталина, а не осуждает его, как задумывал Кестлер. В романе видного коммуниста Николая Рубашова ложно обвинили в преступлениях против СССР. Кестлер списал Рубашова с Николая Бухарина, расстрелянного в 1938 г. после показательного процесса. Там он, сломленный месяцами пыток, согласился с целым рядом невероятных обвинений. “Рубашов был прав, пожертвовав своей жизнью и особенно революционной честью, – писал Ле Руа Ладюри в статье 1949 г., – во имя того, чтобы когда‐нибудь возник лучший из возможных режимов”. Много лет спустя Ле Руа Ладюри признал свою ошибку, но прибавил, что в разгар холодной войны атмосфера в партии имела религиозный накал.

Swain, “Paratrooping Truffler”.

Marnie Huges-Warrington. Fifty Key Thinkers on History. London: Routledge, 2000, p. 194.

Jacques Revel. “Histoire et sciences sociales: les paradigmes des Annales”. Annales, 1979, 34–36, pp. 1360–1376.

Сэр Льюис Нэмир также высказывал мысль: “Историки воображают себе прошлое и помнят будущее”. См.: Conflicts: Studies in Contemporary History. London, 1942, p. 70.

Kenneth Atchity. A Writer’s Time: Making the Time to Write. New York: Norton, 1986, p. 135.

Hugh Trevor-Roper. “Marxism Without Regrets”. Sunday Telegraph, 15 June 1997, review section, p. 13.

Это исключительно важное для марксистской теории понятие означает, что экономические отношения определяют, как устроено и развивается общество. Таким образом, классы и отношения между ними, а также политические институты и сознание имеют своей основой экономическую деятельность. Маркс не называл свою теорию “историческим материализмом”. Этот термин употреблен в работе Энгельса “Развитие социализма от утопии к науке” (1880), для которой Маркс написал предисловие.

Eric Hobsbawm. How to Change the World: Tales of Marx and Marxism. New York: Little, Brown, 2011, p. vii.

Jonathan Sperber. Karl Marx: A Nineteenth-Century Life. New York: Norton, 2013, ch. 14.

Edward Royle. Victorian Infidels: The Origins of the British Secularist Movement, 1791–1866. Manchester, U. K.: Manchester University Press, 1974.

Francis Wheen. Karl Marx: A Life. New York: Norton, 2000, p. 119.

Sperber, Karl Marx, p. 203.

Thomas Friedman. The World Is Flat: A Brief History of the Twenty-first Century. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2005.

Timothy Shenk. “Find the Method”. London Review of Books, 29 June 2017, p. 17.

Isaiah Berlin. Karl Marx: His Life and Environment, 4th ed. Oxford, U. K.: Oxford University Press, 1996.

Скоро противники коммунизма ввели в оборот целый ряд иных определений, большей частью очень расплывчатых. Сотрудники МИ-5 определяли как коммунистов буквально всех, “находящихся под контролем Коминтерна”, “симпатизирующих коммунистической партии”, “выглядящих как коммунист”, “известных своими социалистическими воззрениями”, “выглядящих как еврей-коммунист”, даже одевающихся “по‐богемному”.

Здесь необходимо понимать контекст. В 1880 г. Маркс помогал готовить программу французской Рабочей партии, но возникли серьезные разногласия, особенно из‐за требований улучшения условий труда и увеличения заработной платы. Если требовать такое от капиталистов – это марксизм, говорил Маркс, то он – не марксист.

Энгельс приводит эту цитату в письме Эдуарду Бернштейну от 2–3 ноября 1882 г., Marx/Engels Collected Works, vol. 46, p. 353, first published in Marx Engels Archives, Moscow, 1924.

John Gray. “The Real Karl Marx”. The New York Review of Books, 9 May 2013, p. 38.

Gareth Stedman Jones. “In Retrospect: Das Kapital”. Nature, 547, 27 July 2017, pp. 401–402.

James D. Young. Socialism Since 1889: A Biographical History. Totowa, N. J.: Barnes and Noble, 1988, p. 182.

У них было две дочери, Зинаида [Волкова] и Нина [Невельсон], и родители пережили их обеих. За Ниной, умиравшей от туберкулеза, в последние месяцы жизни ухаживала старшая сестра. Зинаида последовала за отцом в берлинское изгнание. Страдая от туберкулеза (смертельной в то время болезни) и депрессии, она покончила с собой. Александра Соколовская в 1935 г., во время Большого террора, была отправлена в ссылку, а в 1938 г. расстреляна.

Leon Trotsky. “Our Political Tasks”, впервые опубликовано в 1904 г. под названием “Наши политические задачи”. (Цит. по: Троцкий Л. Наши политические задачи: Тактические и организационные вопросы. Женева, 1904. С. 54.)

Irving Howe. Leon Trotsky. New York: Viking, 1978, p. 22.

Howe, Leon Trotsky, p. 64.

Robert Conquest. The Great Terror: A Reassessment, 3rd ed. London: Hutchinson, 1990, p. 412. (Цит. по: Роберт Конквест. Большой террор. EDIZIONI AURORA, Firenze, 1974, с. 816. Перевод Л. Владимирского.)

Stephen Kotkin. Stalin: Waiting for Hitler, 1929–1941. London: Penguin, 2017.

Neil Davidson. “Leon Trotsky, the Historian”. Jacobin, reprinted Socialist Worker, 24 January 2018.

Tom Stoppard. Night and Day. New York: Grove, 2018. (Цит. в переводе И. Кормильцева.)

Leon Trotsky. History of the Russian Revolution, trans. Max Eastman, 1932; repr. Chicago: Haymarket Books, 2008, p. 215.

Tariq Ali. Street-Fighting Years: An Autobiography of the Sixties. London: Verso, 2018, p. 324.

В 1943 г. мексиканский суд признал Меркадера виновным в убийстве и приговорил его к двадцати годам тюрьмы. После отбывания наказания (однажды заключенному попытались устроить побег) Меркадер уехал в Чехословакию, в 1968 г. – в Москву, получил звание Героя Советского Союза и “Золотую Звезду” (эквивалент американской Медали Почета).

Martin Amis. “The Deadliest Idealism”. The New York Times Book Review, 22 October 2017, p. 11.

Hobsbawm, Interesting Times, p. 191.

Henry St. L. B. Moss. “A Marxist View of Byzantium”. Times Literary Supplement, 12 December 1952.

Mark Mazower. “Clear, Inclusive, and Lasting”. New York Review of Books, 23 July 2020, p. 43.

Gil Shohat. “The Historians’ Group of the Communist Party – Ten Years That Reshaped History”. Imperial Global Forum, 8 March 2016.

Stephen Kotkin. “Left Behind”. The New Yorker, 29 September 2003.

Frances Stonor Saunders. “Stuck on the Flypaper”. London Review of Books, 28 March and 9 April 2015.

Evans, Eric Hobsbawm, p. 462.

Tim Rogan. The Moral Economists: R. H. Tawney, Karl Polanyi, E. P. Thompson, and the Critique of Captalism. Princeton: Princeton University Press, 2018.

Emma Griffin. “E. P. Thompson: The Unconventional Historian”. The Guardian, 6 March 2013.

Слова Хилла взяты из его предисловия к сборнику в честь Доны Торр (1883–1957), одной из основателей “Исторической группы”. Ради экономии места я не рассказываю о некоторых видных историках коммунистических или квазикоммунистических убеждений, например о Торр, о Джоне Сэвилле (1916–2009), специалисту по английской экономической истории и истории трудовых отношений XIX в., еще о двух выпускниках Тринити-колледжа Э. Х. Карре (1892–1982; наиболее известны его четырнадцатитомная история СССР и книга “Что такое история?”) и Реймонде Уильямсе (1921–1988), теоретике культуры и литературном критике. Жена Э. П. Томпсона Дороти (1923–2011), также выпускница Кембриджа, стала специалистом по чартистскому движению. Это была действительно замечательная группа.

Christopher Hill, preface to Democracy and the Labour Movement: Essays in Honour of Dona Torr. London: Lawrence & Wishart, 1954.

Kotkin, “Left Behind”.

Evans, Eric Hobsbawm, p. vii.

Karl Miller. “Eric Hobsbawm”. London Review of Books, 25 October 2012, p. 12.

Modern Records Centre, Warwick University, 1215/23; diary (“Tagebuch”), 22 January 1943.

Modern Records Centre, Warwick University, 937/7/8/1; “Rathaus/history”. January 2008.

Modern Records Centre, Warwick University, 937/7/8/1; “Paperback Writer” typescript 2003, pp. 4–5.

Neal Ascherson. “Profile: The Age of Hobsbawm”. Independent on Sunday, 2 October 1994.

David Caute, The Spectator, 19 October 2002.

Tony Judt. “The Last Romantic”. The New York Review of Books, 20 November 2000.

Susan Pedersen. “I Want to Love It”. London Review of Books, 18 April 2019, p. 16.

“Michael Ignatieff Interviews Eric Hobsbawm”. The Late Show, BBC, 24 October 1994.

“Секретный доклад” Никиты Хрущева, прочитанный 25 февраля 1956 г. (и распространенный в мире ЦРУ), в последний день работы XX съезда КПСС, показал, что правительство давно знало о преступлениях Сталина, и превратил членов “Исторической группы” из лоялистов в беспощадных критиков. В октябре того же года Хрущев отправил танки в Будапешт, и многие вышли из компартии (в том числе Э. П. Томпсон, Родни Хилтон, Рафаэль Сэмюэл и Джон Савилль). Кристофер Хилл отказался от членства в 1957 г., Виктор Кирнан – в 1959‐м. К тому времени партию покинули почти все интеллектуалы из группы. Хобсбаум оставался в компартии почти до ее роспуска в 1991 г.

Эрик Хобсбаум, электронное письмо автору от 29 апреля 2011 г.

Eric Hobsbawm. The Age of Extremes: A History of the World, 1914–1991. London: Weidenfeld, 1994, p. 393.

Eric Hobsbawm. How to Change the World: Reflections on Marx and Marxism. London: Michael Joseph, 2011, p. 268.

Paul Barker. “Waking from History’s Great Dream”. Independent on Sunday, 4 February 1990.

Evans, Eric Hobsbawm, p. 23.

Hobsbawm, Interesting Times, p. 42. См. также: Richard J. Evans. Biographical Memoirs of Fellows of the British Academy, vol. 14, pp. 207–260.

Saunders, “Stuck on the Flypaper”. Изначально статья была второй лекцией из цикла LRB Winter Lectures в Британском музее в 2015 г.

Интервью с Айвеном Т. Берендтом, Center for European and Eurasian Studies, 2 мая 2004 г.

Evans, Eric Hobsbawm, p. 614.

Perry Anderson. “The Age of EJH”. London Review of Books, 3 October 2002.

Hobsbawm, Interesting Times, p. viii.

Эту работу крупный экономический историк Р. Г. Тоуни счел, однако, “непродуманной, поверхностной и претециозной”, а Cambridge University Press отказалась ее печатать. Фабианское общество – сложившаяся в конце XIX в. группа интеллектуалов-радикалов – названо в честь римского полководца Квинта Фабия Максима (280–203 гг. до н. э.) по прозвищу Кунктатор, “Медлитель”. Имея дело с превосходящими силами Ганнибала, он уклонялся от прямого столкновения и изматывал противника до тех пор, пока не представился удобный случай напасть.

Saunders, “Stuck on the Flypaper”.

Modern Records Centre, Warwick University, 1215/21; diary (“Tagebuch”) 8 March 1940.

Это утверждают разные люди, но биограф Хобсбаума Ричард Эванс считает это сомнительным: “Я слышал, что он [Постан] не раз возражал против назначения [Хобсбаума] на штатную должность в Кембридже, но мне не удалось найти на этот счет ни документов, ни свидетельств из первых рук”. Я показывал Эвансу черновик этой главы и удивился упоминанию о том, что Хобсбаум написал книгу о шахматах. Я объяснил, что в 2004 г. в Центре по изучению Китая в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе Хобсбаум беседовал с венгерским историком Иваном Берендом. Текст этого интервью есть в интернете, и Беренд рассказывает, что, по словам Хобсбаума, тот издал книгу о шахматах – под тем же псевдонимом, что книгу о джазе. Эванс ответил мне: “А!! Это комическое недопонимание. Венгр явно расслышал CHESS вместо JAZZ (попробуйте произнести с центральноевропейским акцентом!)”. Итак, Хобсбаум не писал книг о шахматах (электронные письма автору от 17.07.2019 и 7.01.2019).

George Lichtheim. “Hobsbawm’s Choice”. Encounter, March 1965, p. 70.

Modern Records Centre, Warwick University, 1215/17, diary (“Tagebuch”) 4 June 1935.

В Париже Хобсбаум завел роман с Элен Бергауэр, женой доброго приятеля. К своему удивлению (врач уверял, что она едва ли способна понести), она забеременела и в 1958 г. родила сына Джошуа. Хобсбаум отправлял ей деньги и много лет продолжал видеться с Элен, а позднее установил контакт с сыном, которого называл Джосс, и с радостью ввел его в свою семью.

Hobsbawm, Interesting Times, p. 81.

Kotkin, “Left Behind”.

Evans, Eric Hobsbawm, p. 488.

Tony Judt. Reappraisals: Reflections on the Forgotten Twentieth Century. London: Penguin Books, 2009.

Hobsbawm, Interesting Times, p. 56.

Evans, Eric Hobsbawm, p. 352.

Когда в 2009 г. Хобсбаум (№ 211764 в перечне МИ-5 лиц, занимающихся подрывной деятельностью) попросил об ознакомлении с собственным делом, ему отказали. Многие записи и целые листы даже теперь остаются закрытыми, а дело Хобсбаума “временно сохраняется”. На стене в МИ-5 в рамке висит письмо видного коммуниста с постскриптумом: “МИ-5! Если вы это вскроете, то вы грязные ублюдки”. Контрразведчики сочли послание “нецензурным”, а поскольку закон не обязывал переслать его адресату, они оставили письмо себе.

Saunders, “Stuck on the Flypaper”.

George Frost Kennan. Russia Leaves the War: Soviet-American Relations, 1917–1920. Princeton: Princeton University Press, 1956, pp. 68–69.

Бирд был убежденным активистом и плодовитым автором. Рассказывают, что однажды его вызвали к главе Колумбийского университета, и Бирд, явившись, спросил: “Вы читали мою последнюю книгу?” Президент немедленно ответил: “Надеюсь, что это так”.

John Earl Haynes, Harvey Klehr. In Denial: Historians, Communism, and Espionage. San Francisco: Encounter Books, 2003, p. 33.

Haynes and Klehr, In Denial, p. 231.

Terry Eagleton. “Indomitable”. London Review of Books, 3 March 2011, p. 14.

Walter Benjamin. Ninth Thesis on the Philosophy of History; см. также: Raymond Barglow. “The Angel of History: Walter Benjamin’s Vision of Hope and Despair”. Tikkun, November 1998. (Цит. в переводе Д. Молока.)

Лев Толстой, “Война и мир”.

Хилари Мантел, письмо автору, 2010 г.

Слова приписывают нигерийскому писателю Чинуа Ачебе (1930–2013), но, подозреваю, у этого выражения долгая история, особенно в Кении и Зимбабве.

Evans, Eric Hobsbawm, p. 569.

Evans, Eric Hobsbawm, pp. 564–565.

В 2020 г., специалист по виртуальной реальности из Торонто Дэниел Вошарт “использовал искусственный интеллект для создания фотореалистичных, полноцветных портретов” всех римских императоров, правивших с 24 г. до н. э. по 284 г. н. э., основываясь на классических бюстах и описаниях современных писателей, таких как Светоний. Август Вошарта удивительно похож на актера Дэниела Крейга. А вот изображение Цезаря получилось не слишком привлекательным. См.: Bridge, Mark. Behold! AI Puts Flesh on the Busts of Roman Emperors, The Times (U. K.), August 31, 2020.

Пираты потребовали выкуп в 20 талантов серебра – около 100 тысяч денариев. В то время плотнику, например, платили 50 денариев в день, то есть ремесленник мог бы заработать эту сумму за семь лет. Как рассказывают, Цезарь рассмеялся, посчитав эту сумму ничтожной, и пообещал заплатить пиратам 50 талантов из собственных средств. Согласно Плутарху, он настолько презирал своих похитителей, что, когда ложился спать, приказывал им не беспокоить его и в шутку угрожал всех распять. Цезарь провел в неволе тридцать восемь дней, он участвовал в их спортивных состязаниях и упражнениях, сочинял стихи и речи, которые вслух читал команде. Получив свободу, Цезарь собрал флот, погнался за похитителями и захватил их, привез в Пергам (ныне это западная Турция) и приказал распять, как и обещал. Он проявил милосердие, приказав перед распятием перерезать приговоренным горло, избавив их тем самым от мучительной смерти. Так он рано узнал высший смысл политической власти: она может обрекать людей на смерть.

Pliny, Natural History, 7.91.

Josephine Quinn. “Caesar Bloody Caesar”. The New York Review of Books, 22 March 2018, p. 26.

James Davidson. “Laugh as Long as You Can”. London Review of Books, 16 July 2015, p. 35.

Cicero, Brutus, 62. (Перевод И. Стрельниковой.)

Однако он искусно пользуется определениями. Его любимые прилагательные aequus, iniquus, patens, apertus (обозначающие особенности местности, имеющие военное значение); turpis, pulcher (для обозначения порицания или одобрения); perpetuus (последовательности); egregius, eximius (для выражения восхищения или похвалы); incredibilis (это его любимое слово – как и в 2020‐м! – используется для обозначения celeritas); repentinus – неожиданный, регулярно применяемый к скорости или внезапности; и различные слова, передающие идею товарищества. Наречия используются для обозначения быстроты (celeriter), превосходства (commode) и, кроме того, профессиональной компетентности (caute, industrie, diligenter). В совокупности это иногда отдает духом школьного доклада, хотя и убедительного.

T. A. Dorey. “Caesar: The Gallic War”. Latin Historians, ed. T. A. Dorey. London: Routledge, 1966, pp. 65–84.

Julius Caesar, De Bello Gallico, 6, 27. (Цит. по: Гай Юлий Цезарь. Записки о галльской войне. Перевод М. Покровского.)

Julius Caesar, De Bello Gallico, 1. 32–33.

Adrian Goldsworthy. Caesar: Life of a Colossus. London: Weidenfeld, 2006.

Нервии – единственное из крупных племен, не оставившее память в виде названного в свою честь города. Похоже, их в самом деле перебили практически всех. Плутарх утверждает, что во время походов Цезаря погибло более 1 миллиона галлов и еще столько же было обращено в рабство. Собственные подсчеты Цезаря противников, убитых в Галлии, не приближаются к таким цифрам, а о жертвах гражданской войны он умалчивает. Кое-кто в Риме обвинял Цезаря в том, что мы теперь называем геноцидом. Без сомнений, он бывал безжалостным (как и Помпей, который в начале своей военной карьеры получил прозвище “молодой мясник”). Однажды Цезарь приказал изувечить пленных: перед тем как отпустить, им отрубили руки. В Цизальпинской Галлии он сжег дома и поля мятежников, перебил или обратил в рабство их семьи. Но одной из причин, почему вражеские города сдавались Цезарю без боя и и почему его уважали на покоренных землях, было его обычное милосердие. Он нередко прощал своих врагов, даже если те возвращались с новым войском и возобновляли войну. Катулл в стихах бранил Цезаря – а тот пригласил его на ужин.

Goldsworthy, Caesar, p. 407. (Цит. по переводу К. Савельева.)

Почти без исключения в Риме историографией занимались представители богатой элиты. Как всегда, от случая зависело, кто будет составлять ваше жизнеописание: например, все современные ей биографии Клеопатры написаны ее врагами. В рассказе о гражданской войне Брут преуменьшает собственную роль и преувеличивает – своего дяди Катона, и этот панегирик привел в ярость Цицерона, который немедленно написал свои возражения. Цезарь приказал Авлу Гирцию, который был автором посмертных книг о нем, написать книгу с критикой Катона, легшую в основу его “Антикатона” (текст до наших дней не дошел). Многие пробовали себя как авторы. Клеопатра – по‐гречески это имя означает “славная отцом”, – как сообщают, писала на самые разные темы, от косметики и парикмахерского искусства до медицины и философии, а Марк Антоний написал книгу о пьянстве, в котором был непревзойденным мастером. Тиберий Клавдий Друз (10 до н. э. – 54) сочинил много работ по истории римлян, этрусков и даже карфагенян, но до наших дней не дошла ни одна. Поэтому приходится довольствоваться рассказом Светония, в свойственной ему манере сообщающим: император “собирался особым эдиктом позволить испускать ветры на пиру, так как узнал, что кто‐то занемог оттого, что стыдился и сдерживался”.

Barry Strauss. The Death of Caesar. New York: Simon & Schuster, 2015, p. 32.

“Однажды, – указывал Томас де Куинси в предисловии к «Запискам», напечатанным в 1915 г., – когда он получил назначение в дальнюю провинцию, его кредиторы были так многочисленны и подняли такой шум, что он не смог бы выехать из Рима для исполнения новой должности, если бы Красс не пришел ему на помощь, предоставив деньги или гарантии на сумму 830 талантов. Иной раз он развлекался подсчетами, сколько денег ему потребуется, чтобы расплатиться со всеми долгами, которые, по некоторым данным, доходили до 30 миллионов сестерциев (около 2 миллионов фунтов стерлингов)”.

Вероятно, благодаря описанию смерти Цезаря в пьесе Шекспира выражение “мартовские иды” навсегда стало ассоциироваться с политическим убийством и противоборством тирании. Джон У. Бут называл “идами” день, в который намеревался убить Линкольна.

Mary Beard. SPQR: A History of Ancient Rome. New York: Norton, 2015, p. 337. К началу XX в. две из крупнейших мировых держав возглавляли кайзер и царь – оба слова происходят от “цезаря”.

Napoleon Bonaparte. Aphorisms and Thoughts. 1838; repr. London: Oneworld, 2008. Книга “Военные максимы Наполеона” была первоначально переведена в 1831 г., предположительно с французского издания, составленного одним из его офицеров, генералом Бюрно, исправленное издание вышло в 1901 г. Большинство афоризмов, по‐видимому, действительно принадлежат Наполеону.

Napoleon Bonaparte, Aphorisms and Thoughts, aphorism no. 484.

Bonaparte, Aphorisms and Thoughts, no. 257.

Jacques Bainville. Napoleon. Boston: Little, Brown, 1933, p. 392.

Anthony Burgess. Napoleon Symphony. New York: Knopf, 1974, p. 365.

Наполеон получил это отчасти уничижительное, отчасти ласковое прозвище (которое ему нравилось, он поощрял эту привычку подчиненных) после Лоди – из‐за своих молодости, отваги и якобы небольшого роста (как утверждали, едва достигавшего 157 сантиметров [5 футов 2 дюйма]). Согласно большинству источников, однако, его рост составлял 168 сантиметров (5 футов 6 дюймов) – средний рост мужчины той эпохи. Кроме того, Наполеона часто изображали со вложенной в жилет рукой. Но в такой позе [“скрытая рука”] тогда часто изображали правителей: это олицетворяло спокойное и уверенное руководство. В целом же эта поза для Наполеона не была обычной.

Adam Gopnik. “Shot of Courage”. The New Yorker, 2 October 2017, p. 64.

Ulysses S. Grant. Personal Memoirs of U. S. Grant. New York: Charles L. Webster & Company, 1885–1886), vol. 1, ch. 1.

Lloyd Lewis. Captain Sam Grant. Boston: Little, Brown, 1950, p. 82.

John Keegan. The Mask of Command. New York: Viking, 1987, p. 204.

Черноу говорит, что Грант обладал чертами классического алкоголика (пусть и высокоэффективного), он никогда не мог остановиться после первого стакана, он делался весел, потом начинал спотыкаться, невнятно произносил слова и в конце концов становился угрюмым. Брюс Кэттон в своей работе о Гражданской войне пишет: “Сказать по справедливости, пьянство Гранта никого в армии не волновало. Никогда не напивавшийся генерал был редкостью” (Catton, Bruce. A Stillness at Appomattox. New York: Doubleday, 1953, p. 42). Грант никогда не употреблял спиртное накануне сражения и во время его. В качестве противовеса этим рассказам о пьянках см.: “If Grant Been Drinking at Appomattox”, James Thurber's comic take in The Thurber Carnival (New York: Harper Perennial, 2013, pp. 140–142).

William S. McFeely. Grant: A Biography. New York: Norton, 1981, p. 66.

T. J. Stiles. “A Man of Moral Courage”. The New York Times Book Review, 23 October 2016, p. 12.

Stiles, “A Man of Moral Courage”.

Personal Memoirs of John H. Brinton, Major and Surgeon, U.S.V., 1861–1865. New York: Neale Publishing Co., 1914, p. 239.

James Ford Rhodes. History of the Civil War. New York: Macmillan, 1917, p. 304.

В середине войны одна из газет ошибочно сообщила, будто Грант любит сигары. Благодарные сограждане стали присылать ему ящик за ящиком, что побудило его перейти с трубки на сигары, к которым он пристрастился на всю жизнь. Хотя Грант пытался меньше курить, он все равно регулярно выкуривал две дюжины сигар в день. (Уинстон Черчилль выкуривал – или, точнее, изжевывал – по десятку в день; около 250 тысяч за жизнь.)

Edmund Wilson. Patriotic Gore: Studies in the Literature of the American Civil War. New York: Oxford University Press, 1966, p. 160.

Элизабет Ф. Диггс в письме автору 4 апреля 2016 г.

Herman Melville. Battle-Pieces and Aspects of the War: Civil War Poems. New York: Harper, 1866.

Джон Лотроп Мотли в письме жене, 14 августа 1867 г. The Correspondence of John Lothrop Motley, ed. George William Curtis, vol. 2. New York, 1900, p. 283.

Keegan, Mask of Command, p. 232. См. также: Henry M. W. Russell. “The Memoirs of Ulysses S. Grant: The Rhetoric of Judgment”. Virginia Quarterly Review 66, no. 2, Spring 1990: 189–209.

С точки зрения Элизабет Диггс, сочинившей о Гранте пьесу, он отдал этот приказ из‐за конфликта с отцом, добивавшимся преференций для себя и нескольких партнеров-евреев, которые были армейскими поставщиками. “Это привело Гранта в ярость. Отец всегда требовал особого отношения к себе, и во всех письмах, которые я читала, Грант выражает явное недовольство. В любом случае формулировать приказ так, как он это сделал, было глупо и неверно. Грант «компенсировал» это, назначив больше евреев на значительные посты в правительстве, чем любой из прежних президентов” (Письмо автору, 7 апреля 2016). Кроме того, Грант наладил тесные связи с евреями и выступал в синагогах.

Personal Memoirs of U. S. Grant, vol. 2, pp. 175–176.

Personal Memoirs of U. S. Grant, vol. 1, p. 34.

Personal Memoirs of U. S. Grant, vol. 1, pp. 278–279. См. также: Shelby Foote. The Civil War: A Narrative. New York: Random House, 1958–1974, vol. 1, pp. 149–152.

Horace Porter. Campaigning with Grant. 1897; Rockville, Md.: Wildside Press, 2010.

На ум приходит деятельность Чарльза Понци в 1920‐х и – несколько позднее – Бернарда Мэдоффа, но подобные аферы случались уже на заре капитализма. Считается, что первая подобная афера случилась в 1899 г. Уильям Миллер по прозвищу Пятьсот Двадцать Процентов завел в Бруклине дело и обещал клиентам 10 % прибыли в неделю. Предприятие Миллера имело некоторые из основных черт финансовой пирамиды, в том числе реинвестирование участниками прибыли, и принесло ему миллион. Афера, в которую был втянут Грант, произошла на десятилетие раньше.

Wilson, Patriotic Gore, p. 167.

Wilson, Patriotic Gore, p. 131.

Autobiography of Mark Twain, ed. Benjamin Griffin and Harriet Elinor Smith, vol. 2. Berkeley: University of California Press, 2013, p. 60.

На первых порах Грант пользовался помощью Адама Бадо, писателя, который в последний год войны выполнял обязанности его военного секретаря. Бадо разорвал отношения с Грантом задолго до окончания работы над книгой, поспорив с генералом и его родными о размере своего гонорара и вкладе в работу. После смерти Гранта Бадо взял отступные – 10 тысяч долларов (около 250 тысяч долларов в нынешних ценах). Он был не более чем секретарем и ассистентом Гранта, но написал трехтомную биографию бывшего нанимателя.

В своей сорокадвухстраничной статье Уилсон упоминает, что Personal Memoirs Гранта были одной из любимых книг Гетруды Стайн и что она собиралась написать биографию Гранта. Стайн считала, что генерал мог стать великим религиозным лидером. Уилсон пишет: “Не так уж трудно представить, что именно в Гранте восхищало Гертруду Стайн, какое сходство с собой она, вероятно, ощущала: его бесстрастность, невозмутимость, упорство в прозаическом тоне в сочетании с определенной абстрактностью, которую она считала сугубо американской… Должно быть, она находила в нем величественную флегму, отчужденность посреди действия, способность наблюдать в тишине и повелевать без волнения” (Wilson, Edmund. Patriotic Gore, Studies in the Literature of the American Civil War. New York: Oxford University Press, 1966, p. 140).

Wilson, Patriotic Gore, pp. 133, 143–144.

Autobiography of Mark Twain, vol. 2, p. 71.

Не стоит забывать, что у Гранта был острый язык. В романе “1876” Гор Видал рассказывает о презрении Гранта, тогда занимавшего пост президента, к сенатору Чарльзу Самнеру и чрезмерном самомнении последнего. Кто‐то сказал Гранту, что Самнер не признает Библию. “Только потому, – заметил Грант, – что не он ее написал”.

Waugh, Memory of the Civil War, p. 180.

“Eric”. пользователь на Goodreads.com, запись от 29 января 2010 г.

Письмо от 8 июля 1885 г. См.: Wilson, Patriotic Gore, pp. 138–139.

Это замечание – часть пространного ответа Черчилля на вопрос о внешней политике Великобритании: “Если мы собираемся разобрать поступки и суждения людей между двумя войнами, к чему мы вполне готовы, то я с легкостью это сделаю… На случай, если… на всеобщих выборах будут иметь место попытки возобновить прежние споры, мы прилагаем усилия к тому, чтобы запастись брошюрками с высказываниями по разным поводам всех ключевых фигур тех поразительных времен. Что до меня, то я считаю, что все партии сочтут за лучшее оставить прошлое истории, особенно если я сам предлагаю написать эту историю” (Hansard, Vol. 446, р. 529–622). Указанное замечание часто коверкают (“История будет ко мне благосклонна, ведь я собираюсь написать ее сам”) – вероятно, потому, что Черчилль часто это повторял.

Peter Clarke. Mr. Churchill’s Profession: Statesman, Orator, Writer. London: Bloomsbury, 2012, p. 5.

Reginald Pound. The Strand Magazine, 1891–1950. London: Heinemann, 1966, p. 3.

Впервые Черчилль самостоятельно набрал телефонный номер в семидесятитрехлетнем возрасте. Он позвонил в службу точного времени, причем вежливо поблагодарил говорящий автомат за услугу (Roberts, Andrew. Churchill: Walking with Destiny. New York: Viking, 2018, p. 11).

Adam Gopnik. “Finest Hours”. The New Yorker, 30 August 2010, p. 76.

Известный социальный реформатор Беатриса Уэбб после встречи с Черчиллем в 1903 г., в начале его карьеры, назвала его “неловким и надменным человеком, обладавшим некоторым личным магнетизмом, нетерпеливым, с поверхностными знаниями, ретроградом – но смелым и оригинальным. По характеру он скорее делец-американец, чем английский аристократ”. С ней соглашался редактор Максвелл Перкинс: Черчилль “гораздо больше напоминал американца, чем англичанина” (Perkins, Maxwell. Editor to Author: The Letters of Maxwell E. Perkins. New York: Scribner, 1987, p. 161). Лорд Эшер говорил графу Хейгу: “Нрав у него – воск и ртуть” (Journals and Letters of Reginald, Viscount Esher. Vol. IV, 1934, p. 121).

В декабре 1897 г. Черчилль писал матери о репортерской работе: “Я очень часто испытываю соблазн приспособить факты к фразам” (D’Este, Carlo. Warlord, A Life of Winston Churchill at War, 1874–1945. New York: Harper, 2008, p. 74).

Sullivan, Macaulay, p. 314.

Тезис, высказанный Эндрю Робертсом в беседе с Робертом Томбсом на мероприятии, устроенном Spectator в Вестминстере 9 октября 2018 г.

Companion Volumes to the Official Biography, vol. 1, part 1, p. 676, quoted in Andrew Roberts, Churchill, p. 38.

Time, 21 March 1960.

В этой биографии Черчилль не только защищает отца и преувеличивает его карьерные достижения. Уинстон всю жизнь благоговел перед ним, отзывался с трепетом, назвал в его честь первенца и упоминал, что хотел бы, чтобы отец не считал его неудачником. В ноябре 1947 г. Черчилль надиктовал рассказ “Сон”, о сновидении, виденном несколькими неделями ранее. По сюжету, он сидел в своей мастерской в Чартуэлле, копируя портрет отца, и тот внезапно явился перед ним таким, каким был в расцвете сил. Завязался разговор. У отца и теперь нашлось немного добрых слов. Уинстон рассказал ему, что зарабатывает на жизнь писательством, и не упомянул о двух мировых войнах и своей роли в них. “Интересно; ты не пошел в политику, – удивился Рэндольф. – Ты ведь мог сделать себе имя”. Призрак закурил сигарету и исчез, когда вспыхнула спичка. В рассказе много юмора и грусти, и жажда родительского признания очевидна даже много лет спустя.

Winston Churchill. The Second World War, vol. 1. London: Cassell, 1948, p. 62 (p. 79 in U. S. edition).

Winston Churchill. Savrola: A Tale of Revolution in Laurania. London: 2013, p. 18. (Перевод З. Вольской.)

Robert Rhodes James. Churchill: A Study in Failure, 1900–1939. London: Weidenfeld, 1970, p. 24.

A. G. Gardiner. Prophets, Priests, and Kings. 1917; repr. London: Forgotten Books, 2017, p. 228.

У Джона Донна в духовном сонете “Анатомия мира” (1611) фигурируют слезы, пот и кровь. В речи Теодора Рузвельта 1897 г. упомянуты кровь, пот и слезы. У Черчилля тот же набор появился в книге “От Лондона до Ледисмита” и в статье о Франко, написанной для Daily Telegraph. Конечно, на формулирование некоторых из лучших его фраз ушли годы. Заметим, однако, что в палате общин его речь приняли плохо (Roberts, Andrew. Churchill: Walking with Destiny. London: Viking, 2018, p. 527).

В отличие от часто выступавшего по радио Черчилля (ему нередко приходилось повторять свои парламентские речи, поскольку в то время их не записывали) Гитлер после перелома в войне почти перестал выходить в эфир. Эти двое различны почти во всем, и едва ли не единственной общей их чертой была нелюбовь к свисту.

Clarke, Mr. Churchill’s Profession, p. 75.

Christopher M. Bell. Churchill and the Dardanelles. Oxford, U. K.: Oxford University Press, 2017, p. 369.

В 1920‐х гг. штат Чартуэлла (черчиллевского поместья в Вестерхэме, близ Севеноукса, в Кенте) включал двух поваров, двух кладовщиков, двух горничных, разнорабочего, служанку для жены Клементины, няню для их младшей дочери, двух секретарей. Вне дома трудились (и некоторые зарабатывали до 2000 фунтов в год) водитель, три садовника, управляющий фермой и конюх, ухаживающий за поло-пони. В 1935 г. Черчиллю еженедельно выставляли счет за алкогольные напитки на 10 ф.: втрое больше заработка мужчины-чернорабочего в то время – или эквивалент заработка полудюжины служанок. При этом доход Черчилля в том году (максимальное значение для 1930‐х годов) составлял 16 312 ф., или более 375 тысяч в нынешних ценах. Чтобы дать читателю представление об объеме ежегодно употребляемого Черчиллем алкоголя, напомню (сославшись на интервью Дэвида Лока, автора книги о финансах Черчилля, National Public Radio), что в 1908‐м (год женитьбы на Клементине) он заказал девять дюжин бутылок [750 миллилитров] и семь дюжин полубутылок [375 миллилитров] шампанского Pol Roger урожая 1895 г., четыре дюжины полубутылок шампанского урожая 1900 г., шесть дюжин бутылок красного вина St Estéphe и семь дюжин бутылок белого игристого мозельского, пять дюжин бутылок портвейна, шесть дюжин бутылок виски, три дюжины бутылок двадцатилетнего бренди, три дюжины бутылок вермута и четыре дюжины – джина. “К 1936 г. Черчилль задолжал виноторговцу эквивалент 75 тысяч долларов в нынешних ценах. Кроме того, он был должен белошвейке, часовщику и печатнику”. Богатые друзья оплатили его долги, а однажды его счета за алкоголь оплатило правительство. В старости Черчилль объяснил группе молодых парламентариев-тори: “Секрет в том, чтобы постоянно выпивать лишнего” (Interview by Andrew Roberts with Francis Maude, July 26, 2016). При этом, по мнению писателя Ч. П. Сноу, Черчилль не мог быть алкоголиком, поскольку ни один алкоголик не способен столько выпить. По расчетам самого Черчилля, на протяжении сорока восьми лет он ежедневно выпивал полбутылки шампанского. После смерти Черчилля в 1965 г. Pol Roger снабдил этикетки бутылок, отправляемых в Англию, траурной каймой (Lough, David. No More Champagne: Churchill and His Money. London: Picador, 2015).

David Reynolds. In Command of History: Churchill Fighting and Writing the Second World War. New York: Basic Books, 2005, p. 69.

Из письма Черчилля Клементине Черчилль, 7 января 1937 г.

Clarke, Mr. Churchill’s Profession, p. 160.

Clarke, Mr. Churchill’s Profession, pp. 161–162.

В этом нет никакого сомнения. Впрочем, в апреле 1955 г., в последний уик-энд перед тем, как навсегда покинуть пост, Черчилль приказал снять со стены Большого зала в Чекерс огромное полотно Рубенса “Лев и мышь” (по сюжету Эзопа) и, убежденный, что мышь изображена нечетко, вооружился ворохом кистей и занялся “улучшением” картины. Переделке подлежали не только оказавшиеся в его распоряжении государственные бумаги, но и великие произведения искусства.

Churchill, Second World War, vol. 4, p. 640.

Speaking for Themselves: The Personal Letters of Winston and Clementine Churchill, ed. Mary Soames. New York: Doubleday, 1998, p. 433.

Черчилль, неизменно защищавший своих предков, привел мнение современника о Мальборо, что герцог был настолько скуп, что ради экономии чернил не ставил точки над “i” – и счел это похвальной бережливостью.

Churchill Papers, CHAR 1/398B/107; см. также: Allen Packwood. “Churchill and Napoleon”, private paper, September 2011.

Churchill, Second World War, vol. 3, The Age of Revolution, Book 9.

В январе 2020 г. я спросил Эндрю Робертса, автора последней пока биографии Черчилля (по данным Робертса, 1010‐й по счету), чем больше всего Черчилль похож на своего 1009‐го биографа (и тоже премьер-министра) Бориса Джонсона. “Смелостью”, – ответил Робертс, прибавив, что Черчилль часто повторял (по‐французски) слова Наполеона: “Смелость, смелость и еще раз смелость” (de l’audace, encore de l’audace, et toujours de l’audace). Наполеон, в свою очередь, заимствовал их у великого революционера Жорж-Жака Дантона).

Andrew Roberts. The Holy Fox: A Life of Lord Halifax. London: Weidenfeld, 1991, pp. 204–206.

The Neville Chamberlain Diary Letters, vol. 4, The Downing Street Years, 1934–1940, ed. Robert Self. London: Ashgate, 2005, p. 448.

Roberts, Churchill, p. 373.

Johnson, Churchill Factor, p. 66.

John Colville. The Fringes of Power. London: Hodder, 1985, p. 553.

Reynolds, In Command of History, p. 75 and ff.

Churchill, Second World War, vol. 1, p. iv.

A. H. Booth. The True Story of Winston Churchill. Chicago, 1958, pp. 135–136.

Denis Kelly, TS memoirs (1985), ch. 3, p. 3; see also Reynolds, In Command of History, pp. 502, 437.

Roy Jenkins. Churchill: A Biography. London: Macmillan, 2005, p. 822.

A. J. P. Taylor. Churchill: Four Faces and the Man. London: Allen Lane, 1969, p. 149.

Roberts, Churchill, p. 357.

Churchill, Second World War, vol. 1, p. iii.

Reynolds, In Command of History, pp. 78, 173.

Reynolds, In Command of History, p. 81.

В Англии войну 1914–1918 гг. называют “Великой войной”, а термин “мировая война” (нем. Weltkrieg) в ходу в Америке и Германии. С сентября 1939 г. в заявлениях Уайтхолла говорилось просто о “Войне”. В 1941 г. Рузвельт ввел в широкий оборот выражение “Вторая мировая война” с тем, чтобы убедить американских изоляционистов, что закрыть глаза на конфликт в Европе не удастся. В Англии вопрос не имел решения на государственном уровне до 1948 г., когда возникла необходимость в консенсусе относительно заглавий ряда официальных историй.

Lord Moran. Winston Churchill: The Struggle for Survival, 1940–1965. London: Constable, 1966, pp. 830–831.

См., например: Max Hastings. “Big Man to Uncle Joe”. London Review of Books, 22 November 2018, p. 35.

Roberts, Churchill, p. 688.

В “Истории англоязычных народов” как исторический факт приводится даже легенда о том, как Альфред Великий сжег пироги в печи. Когда Дикин указал Черчиллю на то, что это почти наверняка неправда, тот заявил: “Во времена кризиса мифы приобретают историческое значение” (Roberts, Andrew. Churchill: Walking with Destiny. London: Viking, 2018, p. 953). Во время недавнего социологического опроса около половины из 3000 английских подростков заявило, что Черчилля не было (а Шерлок Холмс и Элеанор Ригби, напротив, существовали). См.: The Daily Telegraph, February 4, 2008.

Anthony Montague Browne. Long Sunset. London: Podkin Press, 2009, p. 133.

Winston S. Churchill: His Complete Speeches, 1897–1963, ed. Robert Rhodes James, 8 vols. New York: Chelsea House, 1974, vol. 3, p. 2761.

New Statesman and Nation, 4 August 1951.

Johann Hari. “The Two Churchills”. The New York Times Book Review, 15 August 2010, p. 11.

Эндрю Робертс в биографии 2018 г. защищает Черчилля от этого обвинения. Он указывает, что Бенгалию поразил чудовищный ураган, сгубивший весь рис. Прежде колониальная администрация закупила бы продовольствие в Бирме, но Бирму оккупировали японские войска, а Бенгальский залив кишел японскими подлодками. Было гораздо важнее кормить английских солдат, чем местное население, поскольку если бы японцы прорвались в Индию, погибло бы гораздо больше людей. Робертс цитирует много телеграмм Черчилля к вице-королю с требованиями уладить дело, но справиться с торговцами, ожидавшими роста цен и придерживавшими товар, не удалось (Roberts, Andrew. Churchill: Walking with Destiny. London: Viking, 2018, pp. 785–786; Khan, Yasmin. India at War: The Subcontinent and the Second World War. Oxford: Oxford University Press, 2015). Робертс также пишет о бомбардировке Дрездена (это решение принял, кстати, Эттли, а не Черчилль): некомпетентный германский гауляйтер не сумел обеспечить горожанам надежные бомбоубежища, да и бомбардировка в то время не считалась чем‐то из ряда вон выходящим (Roberts. Ibid, p. 861).

Churchill, Second World War, vol. 3, p. 605. Сцена заканчивается знаменитыми словами: “Насытившись и пресытившись эмоциями и ощущениями, я пошел спать и заснул сном спасенного и благодарного человека”.

Roberts, Churchill, p. 692.

Можно прибавить – “…и начинающего беллетриста”. Когда в августе 2014 г. я беседовал с бывшим госсекретарем, он признал, что двадцатилетним взялся за сочинение двух художественных произведений. Они, вероятно, останутся неопубликованными.

Henry Kissinger. White House Years. Boston: Little, Brown, 1979, pp. xxii – xxiii.

Roy Jenkins. Churchill: A Biography. London: Macmillan, 2005, p. 824.

Clive James. Cultural Amnesia: Necessary Memories from History and the Arts. New York: Norton, 2007, p. 836.

Mehta. “The Flight of Crook-Taloned Birds”. The New Yorker, 8 December 1962, pp. 59–147; 15 December 1962, pp. 47–129; см. также: Mehta. The Fly and the Fly-Bottle: Encounters with British Intellectuals. London: Weidenfeld, 1963.

Чарльз Мур, электронное письмо автору, 14 августа 2017 г.: “Я считаю это маловероятным в отношении Тейлора и Тревор-Ропера, потому что в те времена (до середины 1980‐х) «Телеграф» писал скорее второстепенные некрологи, почти все они были сделаны собственными силами”. Так что это маловероятно, но не обязательно неправда. Двадцать первого июня 1991 г. Тревор-Ропер написал длинное и откровенное письмо Адаму Сисману, биографу Тейлора, а вскоре и Тревор-Ропера, которое заканчивалось его комментариями по поводу написанной им в Daily Telegraph рецензии на книгу Эвы Харашти о ее покойном муже. В статье, к его сожалению, было допущено важное упущение. Тревор-Ропер написал: “О нем, как и обо всех писателях, следует судить не по скоропортящимся однодневкам, которых, без сомнения, он создал слишком много, а по его лучшим работам”. “В печатной версии, – сетует автор, – пропущено слово «лучшие», что делает предложение бессмысленным”.

Hugh Trevor-Roper. 100 Letters from Hugh Trevor-Roper, ed. Richard Davenport-Hines, Adam Sisman. London: Oxford University Press, 2014, p. 48.

Dwight Garner. “A Reputation Staked, and Shattered, on the Forged Diaries of Hitler”. The New York Times, 6 December 2011.

Adam Sisman. Hugh Trevor-Roper: The Biography. London: Weidenfeld, 2010, p. 20.

Эти двое подружились. В 1994 г. Тревор-Ропер писал Ноэлю Аннану, учившемуся в университете с Филби и Гаем Берджессом и ушедшему в британскую разведку: “Временами Филби мог придержать документ. Он мог «слить» документ. Временами это могло косвенно влиять на политику. Если бы он был немецким шпионом, то это могло иметь катастрофические последствия”. Английских агентов, выданных Филби Советам и погибших, он не упоминал (100 Letters from Hugh Trevor-Roper, ed. Davenport-Hines, Richard, Adam Sisman. London: Oxford University Press, 2014, p. 396).

Sisman, Hugh Trevor-Roper, p. 81.

Eric Hobsbawm. “Fabianism and the Fabians 1884–1914”. PhD dissertation, University of Cambridge, 1950, preface, p. 2.

Ron Rosenbaum. Explaining Hitler. New York: Random House, 1998, p. 64.

See Adam Sisman. “The Hunt for Hitler”. Slightly Foxed, no. 61, Spring 2019, p. 54.

Некоторые факты, которые он раскопал, до сих пор кажутся невероятными: Гесс ел овощи только в том случае, если они были посажены в полнолуние; Гитлера охватывали такие дикие приступы ярости, что он получил прозвище Teppich-beisser (кусатель ковров); временами он ложился на пол и рычал, как собака. Геринг облачался в одеяние из белого шелка и надевал на голову убор, напоминавший рога святого Губерта. Между рогами красовалась бриллиантовая свастика. Если бы Тревор-Ропер был жив, он получил бы особенное удовольствие от похвалы Guardian. В 1995 г. “Борьба за господство в Европе” А. Дж. П. Тейлора вошла в сотню лучших в аналогичном рейтинге Times Literary Supplement. Но он был не таким авторитетным. Морис Боура, вице-канцлер Оксфордского университета, писал Ивлину Во, что “Тревор-Ропер, пугливый человек, близорукий, со слезящимися глазами, все время хвастается, подлизывается ко мне, он далеко не беден из‐за своей ужасной книги, на каждой странице которой есть глупейшие ошибки”. Эрудит Исайя Берлин, которого часто называют “величайшим болтуном в мире”, также сообщал: “У него нет никаких человеческих чувств; он весь из стекла и резины”. Тревор-Ропер едва ли мог расположить к себе своих коллег и тем, что купил на доход от книги о Гитлере новую машину – серый “бентли”, которую демонстративно парковал в главном дворе Крайст-Черча, самом большом в Оксфорде.

Obituary of Baron Dacre, Daily Telegraph, 27 January 2003.

A. J. P. Taylor, review of History and Imagination: Essays in Honour of H. R. Trevor-Roper, edited by Hugh Lloyd-Jones, Valerie Pearl, and Blair Worden, London Review of Books, 5 November 1981.

Много лет спустя Сол Беллоу высказался в том же духе. “Где зулуссский Толстой, где папуасский Пруст?” – вопрошал он, утверждая, что лишь великие цивилизации имеют великую литературу (Sutherland, John. A Little History of Literature. Newhaven: Yale, 2013, p. 17).

Sisman, Hugh Trevor-Roper, p. 88.

The (London) Times, 7 June 1957.

Brendan Simms. “Hugh Trevor-Roper: The Biography, by Adam Sisman”. The Independent, 16 July 2010.

Hugh Trevor-Roper. “Arnold Toynbee’s Millennium”. Encounter, 8, no. 6, 1957.

Martin Seymour-Smith, Birmingham Post, 7 January 1964.

Richard Cobb. My Dear Hugh: Letters from Richard Cobb to Hugh Trevor-Roper and Others, ed. Tim Heald. London: Frances Lincoln, 2011, p. 27.

Neal Ascherson. “Liquidator: Hugh Trevor-Roper”. London Review of Books, 19 August 2010, pp. 10–12.

Neville Masterman, Encounter, VIII, no. 6, 1957.

Роус был сыном неграмотного фарфорщика из Корнуолла и часто пользовался своим скромным происхождением. Тревор-Роперу это не нравилось. “Бедолага Роус, – писал он. – Боюсь, он так и не преодолел свое социальное происхождение. Этот язык, с такой хамелеонской ловкостью вылетающий к герцогской задней части, никогда не развязывается в нашей республике ученых, за исключением тех случаев, когда ему нужно выплеснуть накопившиееся брюзжание” (Johnson, Paul. Misfortune Made the Man // Standpoint, March 2014). Роус все же был другим: он провалился на выборах в Корнуолле и назвал местных избирателей “идиотами”. Особенно часто он ссылался на свой откровенный дневник, который вел большую часть жизни. За завтраком в Олл-Соулз он объявлял коллегам, особенно неугодным, что накануне вечером упомянул их в дневнике: “Вы в нем. Вы тоже”. Он считал, что публикация дневников поставит его вровень с Пипсом, но после смерти дневники остались неопубликованными, и ознакомившиеся с записями коллеги решили, что их публикация без купюр потребует смелости и приглашения хороших юристов (Clarke, John. Oxford Dictionary of National Biography). Но дневники в 2003 г. наконец вышли. Кроме прочего, Тревор-Ропер назван там “не заслуживающим прощения”, а Тейлор – “шарлатаном”.

Trevor-Roper, 100 Letters, p. 49.

Stefan Collini. “Hugh Trevor-Roper: The Biography”. The Guardian, 16 July 2010.

Sir David Cannadine, from a review in 2014, цитируется в рекламе издательства.

В октябре 1992 г. я (тогда директор издательства Hodder & Stoughton) написал Тревор-Роперу и попросил для печати некоторые его письма. Он ответил (письмо написано от руки, изящным почерком): “Это ужасная мысль! Надеюсь, что, если мои письма сохранились у кого‐либо из моих друзей или корреспондентов, они не передадут их издателю! Как бы то ни было, могу вас заверить, что они не представляют всеобщего интереса. Прошу, позабудьте эту неудачную затею!” Увидев столько восклицательных знаков, мне следовало бы понять, что он предлагает его обхаживать, но я принял отказ всерьез. С тех пор (в 2006 и 2014 г.) вышло три пухлых тома его переписки, получивших широкое признание. Я отступился и заказал биографию Алана Тейлора американскому историку Кэтлин Берк – его последней оксфордской аспирантке.

Simms, “Hugh Trevor-Roper”.

Леди Александра была остра на язык. Когда в 1979 г. Тревор-Роперу предложили баронский титул, он подумывал отказаться, и она сказала: “Подумай о тех, кого это выведет из себя”. Это решило дело.

(Акт V, сцена 2, перевод М. Лозинского.)

Д. К. Уотт, комментарий на Конференции по всемирной истории в Лондонской школе экономики в июне 1993 г.; см. также: Kathleen Burk. Troublemaker: The Life and History of A. J. P. Taylor. New Haven: Yale University Press, 2000, p. 206.

A. J. P. Taylor. “Accident Prone, or What Happened Next”. From Napoleon to the Second International: Essays on the 19th Century. London: Viking, 1994, p. 1. Почему галицийский? Возможно, потому, что именно там воспитывался Льюис Нэмир.

David Marquand, The New Statesman, 21 April 1961.

Linda Colley. Lewis Namier. London: Weidenfeld, 1989, p. 100.