«Документальные истории Екатерины Поспеловой – чистое читательское счастье. Их можно только обожать. И ржать, смеяться, хохотать, всхлипывая и утирая слезы. Эта книга – гимн жизни, как выясняется по прочтении, гармоничной, веселой, переполненной музыкой, трогательными нелепостями и любимыми людьми».

Майя Кучерская

Многим любителям оперы давно известен бородатый анекдот про «Зеленовый берет». Каждый работающий в опере человек, будь он хоть двадцати лет от роду, рассказывает его про свой театр, дескать, у них это случилось.

Меж тем, анекдоту лет сто – и было ли такое вообще, бог весть…

Так вот: говорят, что сопрано, поющее Татьяну из оперы «Евгений Онегин», в костюмерной потеряло малиновый берет и надело зеленый, а, видя такое, верный реалистической традиции баритон Онегин переиначил свой вопрос и спросил: «Кто там в зеле́новом берете?» После чего его собеседник бас, князь Гремин, от удивления спел: «СЕСТРА моя», – а педантичный и дотошный Онегин уточнил тогда: «Так ты СЕСТРАТ? Не знал я ране», – и т. д.

Но я описываю лишь случаи, которым сама была свидетельницей. И вот подумала: хоть и забавна эта старая хохма, но насколько действительно происходящее на сцене всегда смешнее бородатых анекдотов…

Итак…

С беретом все было как раз хорошо, он был нужного цвета.

Но именно в этом легендарном речитативе оперы после вопроса:

– Кто там в малиновом берете? – прекрасный бас Гремин спел свою реплику:

– Ага! Давно ж ты не был в свете? – и, поскольку получилось складно и в рифму, он счел, что уже молодец, и продолжение петь не стал.

Баритон же Онегин, чувствуя, что оркестр уходит вперед, а коллега молчит, пропел за него, изменив чуть-чуть грамматическое лицо и сократив убегающие длительности:

– Позволь-КА ЕЙ представлюСЬ Я…

Гремину ничего не оставалось, как продолжить:

– Да кто ж она? (Ему, как нянюшке, «зашибло».)

А Онегин на это – назидательно и выразительно (как бы – опомнись, «нас окружают»):

– Жена ТВОЯ!

Гремина это открытие ошеломило. Он обмер и спел реплику Онегина в недоумевающую малую секунду:

– Так Я женат? Не знал я ране…

(О, ранний «эклер»! Гремину было лет тридцать пять, как говорит литературовед Лотман.)

Тут Гремин-бас вспомнил (хоть и зря), что у баритона, чьей партией он нечаянно завладел, это не вся реплика, и, не желая повторить свою былую ошибку, страдальчески продолжил:

– Давно ли?

Онегин (нажимая и умоляюще взглядом: пропадаем!):

– Около двух лет!!!

Гремин (совсем падая духом):

– На ком?

Онегин (боже мой!):

– На Лариной!

Гремин (ааааа – точно!):

– Татьяне???

Онегин (интимным ходом вниз по терциям, вроде как: ну, парень, дал ты мне поволноваться…):

– Я ей знаком…

Гремин (слава богу, пронесло):

– ТЫ ИМ сосед!!!

Тут все вернулось на круги своя, и Гремин пошел петь вожделенную залом арию в Ges-dur-е: «Любви все возрасты покорны».

(Дескать, и маразматики тоже.)

В зале никто ничего не заметил.

Заметили сами бас с баритоном, помреж, следящий по нотам, окружающие генералы и Татьяна.

Да я.

Арию Гремин спел странно. Пытался отвлечься от клокочущей смеси смеха, испуга и облегчения – «пережал» страшно, но некоторые любят, когда так.

Онегин все время отворачивался, как бы пораженный глубиной чувств князя, и утирал украдкой глаза – это очень даже мило было.

Татьяна мелко вздрагивала в своем кресле и пряталась за веер.

Хор стоял, нарочито мрачен и суров, чтоб не прорвалась всесметающая «бугага».

Меня, стоящую за кулисами, и помрежа никто не видел, поэтому мы катались в родовых муках.

Публика была в восторге.

Из всех походов в буфет обычно самым сладким был первый: утром перед репетицией, как правило, я не успевала или не хотела есть, в перерыве буфет был закрыт, и только в два удавалось наконец припасть к чашечке кофе и к крабовому салату. (Причем я заметила: от русской музыки в животе урчало сильнее, чем от итальянской.)

И вот я поворачиваюсь от стойки, чтоб сесть за стол, и вижу, что в углу одиноко сидит наш новенький баритон Валера, высокий, красивый и очень молодой парень. Он еще никого не знал в театре, скромно ел котлету, поминутно оглядываясь на веселые компании по соседству, которые еще его не принимали.

Я села к нему, спросив разрешения, и мы разговорились. Кто он, откуда, где пел, какие композиторы ему нравятся. Он очаровательно улыбался, но был напряжен: ждал, когда прозвучит по радио помреж с объявлением. И вот голос над ухом сказал: «Солистов, отъезжающих в город Р., просим пройти к служебному входу». Валера раскланялся, отнес тарелки и быстро ушел.

К воротам подали микроавтобус. Туда погрузили портпледы с платьями и фраками, потом в автобус залезли две хохотушки: колоратура Наташа Ш. и меццо Маша М., моя любимая пианистка Таня С. и Валера.

Все они ехали с продуманной оперной программой в один из подмосковных городов.

Дорога занимала часа два. Портпледы повесили на ручку от подъемного окна в середине салона, и сидящий одиноко Валера за ними спрятался, но то и дело бросал застенчивые взгляды на веселых и что-то бурно обсуждавших девушек, которые не обращали на него внимания.

Как вдруг одна из них, отодвинув качающийся на вешалке фрак, закричала через шум мотора:

– Слушай, как тебя (тут она назвала его фамилию), ты – крепкий мужик?

– Я… крепкий. И… я Валера, – сказал Валера.

– Отлично, Валера так Валера. Ты можешь меня сегодня отнести и вынести на плече?

– Я? – Валера покраснел.

– Короче, – Наташка Ш. нетерпеливо махала рукой, – я хочу Олимпию спеть, а она, ну, это, – кукла. Ее надо выносить, потом два раза заводить ключом, а потом унести назад, когда я сломаюсь.

– А, понял, – показывая, какой он сообразительный, отвечал Валера, – я видел постановки…

В опере Оффенбаха «Сказки Гофмана» действительно ученый-физик демонстрирует гостям свою дочь-гомункула – прекрасную куклу Олимпию, которая очень виртуозно и смешно поет песенку «Les oiseaux dans la charmille», но два раза ломается и с протяжным стоном прерывает свое механическое пение.

– Ну, и прекрасно, – сказала Наташа, выдохнув, – ты там свои песни споешь, а потом меня вынесешь. Если даже надорвешься, ничего, ты все свое уже отпел.

Валера подумал: вот каких бы комплиментов ее миниатюрности наговорил бы тут баритон Ф., но сам он пока такой прекрасной развязности не обрел. И кивнул, еще более покраснев.

– Ну, все, – и девицы опять потеряли к нему интерес.

В зимних сумерках достигли наконец города Р. и подъехали к какому-то серому и невзрачному зданию.

– Вот тут, – сказал шофер, виновато оглядываясь на Таню С., главную и ответственную в компании.

Певцы вышли и осмотрелись. Никаких афиш, говорящих о приезде московских солистов, не было, вместо них висел лист бумаги с надписью: «Распродажа пальто».

Никто не встречал.

Кроме того, как только они вошли в здание, послышалось равномерное и громкое «умц-умц» откуда-то снизу, как будто в подвале шла дискотека (что потом и подтвердилось).

Наконец вышел какой-то загвохлик в трениках с пузырями на коленках и сказал, что он «весь уже прям изождался» приезда оперы и просит всех идти за ним, он покажет зал и гримерку.

В тоскливом, советского типа конференц-зале у стены стояло облупленное пианино.

Загвохлик и Валера с трудом выкатили его на сцену, так как у него было три колесика вместо четырех.

Прекрасная Таня С. в накинутом на плечи пуховике (было холодно, и пар шел изо рта) села за пианино и взяла несколько арпеджированных красивых аккордов.

Красиво не получилось, потому что пианино стукнуло и стало заваливаться на Таню, и две-три черных клавиши оторвались и полетели на пол.

Валера героически бросился на помощь. Нашел какие-то чурбачки, подложил под пианинный угол.

Таня хмуро достала откуда-то скотч и приклеила ля-диез и ре-бемоль на место.

– Я не первый раз в такие места езжу, – сказала она удивленному Валере.

…В темноте зала появились три-четыре старушки с сумочками и робко сели в восьмом ряду.

Таня быстро «распела» Наташу и Машу, что-то поправила карандашом в программке, и все пошли переодеваться.

В миг начала концерта Таня заглянула в зал. Старушек было пять. Таня забеспокоилась и позвала того, с пузырями.

Он явился и флегматично спросил:

– Что, водку уже нести?

– Какую еще водку! – внезапно закричала Таня. – К вам приехал столичный театр петь оперную музыку! А у вас черт знает какое пианино, клавиши отлетают, холодно, и даже афишу сделать не потрудились! Может, вы и время перепутали?!

– Нет, – сказал дядька в трениках, – все нормально, публика в зале.

– Ах, это публика?! – Таня потеряла дар речи. – Немедленно ведите меня к вашему директору!

Таня человек не гневливый, но тут ее проняло не на шутку, обида и возмущение душили – так, что директор испугался. Он вскочил из-за стола, взял Таню за руку, просил успокоиться и обещал, что через пять минут публика будет, будет, полный зал будет!

Ничему не поверив, Таня почти в слезах вернулась за кулисы.

Но вот чудо – судя по звукам из-за двери, ведущей на сцену, зал действительно стал наполняться. Гул голосов становился все гуще, причем странный какой-то был шум, не такой, как обычно слышишь из-за кулис.

Умирая от любопытства, девушки приоткрыли дверь… и обмерли, как пушкинская Татьяна в своем сне в «Евгении Онегине»: пять старушек сидело с краешку, в ужасе прижавшись друг к другу, а на остальных местах сидели… панки.

«Один в рогах с собачьей мордой, другой с петушьей головой».

Вот без преувеличений.

С зелеными коками, бритые, в булавках и сапожищах.

Певицы и Таня обомлели.

И тут поняли, что тяжкое «умц-умц» из подвала вот уже минут пять как не умкает…

Тут пришел директор и радостно сказал:

– У меня, так сказать, молодежная субкультура арендует подвал под свои тусовки. Я им пошел щас и сказал: «А ну идите все на концерт классической музыки, а то я вашу оргию позакрываю на фиг!»

Директор был страшно горд собой.

Надо сказать, концерт прошел замечательно.

Неистовые приветственные крики раздавались тотчас же, как только декольтированные девушки показывались из-за двери, потом – когда выходили к пианино, стоящему на чурбачках, а также при каждом жесте оголенной руки, при каждом движении и на каждую высокую ноту или пассаж.

Старушки сначала совсем испугались, а потом вдруг преподали панкам неожиданный урок – высоко поднимали руки, хлопая, – как бы показывая молодежи, каким именно образом надо поощрять классических исполнителей. Панкам этот номер очень понравился, и они весь концерт старательно отбивали себе ладоши.

Аплодировали почти все время.

Валеру тоже хорошо и по-мужски поприветствовали, а после спетого им грустного романса «Как мне больно» кто-то в зале сказал:

– А чо, реально, я чуть не заплакал, блин.

Номер «Кошки» Россини почти провалился, – панки на «мяу-мяу» в исполнении девушек стали ржать и подмяукивать так, что Таня за роялем смахивала слезы, а сопрано и меццо еле домяукали до конца.

В финале Наташка спела куклу Олимпию.

Валера очень волновался в предчувствии момента, а когда тот настал, снова покраснел, как мак, обхватил обеими руками Наташку за корсет и понес навстречу почти людоедскому воплю из зала. Сделал несколько вращательных движений, как бы ключом, у Наташки за спиной и артистично отступил на носках.

Наташка запела, сгибая руки лопаточками и по-кукольному крутя головой. Все выше пассажи, все тоньше рулады и колоратуры…

Панки как-то крякали и почти стонали…

Наташка вдруг тревожно пискнула в третьей октаве, потом еще пискнула, скатилась на глиссандо, согнулась резко пополам, качнулась и замерла с упавшими руками, свесив белокурые локоны почти до полу.

Панки ахнули.

Валера, в азарте от ответственной роли, подошел, покрутил опять воображаемый ключик у Наташки между планок корсета, насупился, сделал обреченное лицо, взял куклу-Наташку на плечо и пошел к дверям.

А та, вися через его плечо, болтая кудрями, незаметно для зала била его по спине кулаком и шипела:

– Дуррррак! Куда ты меня понес? У меня еще каденция!

Похолодевший Валера вспомнил, что кукла ломается два раза и уносить надо после второго… Он резко повернулся, принес куклу обратно, изобразил, что он совсем забыл про какой-то дополнительный ключик, поднял палец вверх, вынул ключик из кармана, показал его панкам, под рев одобрения завел Наташку – и каденция наконец зазвучала…

В конце Наташка взяла ми-бемоль.

Началась стоячая овация с криками.

После концерта и трех бисов панки попробовали было штурмовать гримуборную, но дядька с пузырями встал насмерть, а вовремя подошедший директор ДК прогнал всех обратно на дискотеку.

ДК опять задрожал от тошного «умц-умц», старушки что-то прошелестели благодарственное, подарили всем исполнителям по маленькой шоколадке, а Таня, упав в кресло, сказала дядьке с пузырями:

– Ну, давайте уже вашу водку.

Часов в восемь мы ужинали с Таней в буфете, перед закрытием. Я закончила репетиции, Таня рассказывала мне всю эту историю, а Валера сидел, возбужденный и румяный, за соседним столиком, в окружении Наташки, Машки, теноров и баритона Ф., который, обнаружив в меню «Сердце куриное», зычно пел на весь буфет:

– Сердце куриное с курями ешь, Мизгирь!

…Сейчас Валера давно поет в Метрополитен и в других замечательных театрах планеты.

Имя его я изменила, но шлю ему тут огромный и нежный привет.

Когда мы уезжали в походы, я изнывала. Сборы и вокзальная сутолока внушали мне тоску, и мучительно тянуло в животе. Я слонялась и страдала над открытыми ящиками…

Папа занимался байдаркой, сдержанно гордясь своей новообретенной компьютерной удалью. Он заказал новую резину к нашему «Тайменю» по интернету и принял покупку, расписался, а потом разложил этого выдохнувшего полосатого кита пяти метров длиной у нас в коридоре, тщательно проверил швы, посыпал какой-то присыпкой, свернул и запаковывал в «снасть». Там, помимо резины, были голубые дощечки сидений, педальки руля и шпангоуты (ребра байдарки).

Вторая снасть, длинная, в иссушенном временем и солнцем выгоревшем мешке, содержала стрингера (кости байдарки) и собственно весла.

Мама собирала вещи и еду, заполошно сновала по квартире среди разбросанных мешков, пакетов и пакетиков, раздражалась и никак не могла расшифровать какие-то свои же очень важные записи в бесконечных маленьких тетрадочках за три копейки, в которых она кратко и афористично записывала всякую чепуху, а потом не могла вспомнить, что имелось в виду.

Например, что такое: «Катя – ноги», «Дуры – 18» и «Чебутыкин»…

Путем больших умственных затрат удалось понять, что первое – это взять из починки мои ботинки, а второе – принять экзамен восемнадцатого июня у не сдавших курсовые студенток; но «Чебутыкин» долгое время оставался неразъясненным, пока случайно, благодаря какой-то ассоциации, не вспомнилось: Чебутыкин – значило: поблагодарить Т. П. Родину за билеты на «Трех сестер»…

Но вот позади нервные сборы и обусловленная дороговизной обходительность таксиста, – и мы стоим с вещами на платформе северного вокзала.

Три рюкзака, две снасти и мамины пакеты и мешочки.

Перемаргивают указатели, пахнет характерной смесью гари и железа, подрагивают в знойном воздухе провода, и разносится над путями двоящийся металлический голос, объявляющий прибытия и отъезды.

Нашего поезда еще нет, и я, оставив родителей с вещами, убегаю в вокзальный тубзик, страшное место, где надо на пять минут забыть, что у тебя есть чувства.

Возвращаясь, вижу родителей, которые подходят к нашим вещам с только что купленной бутылкой минеральной воды.

Еще минуту стоим, ждем.

Папа отвинтил голубую пробочку и булькает, утоляя жажду.

Внезапно все мы трое понимаем, что простенок, где только что была прислонена наша «длинная снасть», пуст.

Все на месте – рюкзаки, пакетики…

Но длинной снасти нет.

Нет ее.

Папа бледнеет, у него пустеют глаза, он говорит буквально: «Ах!» – хотя никто так никогда не говорит – и еще он делает то, что называется «всплеснуть руками», то есть поднимает их ладонями вниз, хлопает по джинсовым штанам и становится словно меньше ростом.

Мама, наоборот, собирается, оглядывается и бухтит что-то такое: «Глебчик, Глебчик, все сейчас найдем, не может быть, Глебчик…»

Я отбегаю в сторону, – скорее чтоб не видеть папиного лица, чем в поисках решения.

На вокзале все также равнодушно гудит голос над путями про какие-то «хвосты составов», воробьи клюют гадость на асфальте…

Я гляжу вдоль длинных и насквозь просматриваемых перронов – пустота, зной и тягостное закатное солнце.

И тогда вдруг я побежала, побежала, повинуясь какому-то не оформленному в словах чувству, к ближнему отправляющемуся поезду, который уже пофыркивал.

Брякнула подножка, я стукнулась об угол – и оказалась в темноватом плацкартном вагоне, душном и уже каком-то неприятно-обжитом, с тапочками и чьими-то пятками в перспективе.

Боже, что я тут делаю?

В первом закутке сидели четыре вялых мужика, откупоривая батарею пива на столе…

Дальше выглянула веселая девушка и кивнула, по проходу шел мятый проводник.

А над мужиками, на багажной третьей полке, лежала наша снасть в линялом родном брезенте, наши весла и стрингера…

– Провожающие, выходите скорее, – тревожно сказал проводник.

Не слушая, я обеими ногами встала на мужичьи полки и потянула снасть к себе. Она накренилась и поехала вниз.

– Помогите, – коротко сказала я.

Один из мужиков, возможно, тот, кто крал, вскочил и со словами: «Осторожно, что ж вы, девушка» помог мне стянуть снасть вниз. Я схватила ее в охапку и выбежала прочь из вагона на перрон.

…пекло солнце,

…я пошла назад, к родителям,

…папа стоял спиной,

…мама сощурилась на меня издали и тронула папу за рукав,

…папа обернулся и еще раз сказал: «ах»,

…за моей спиной поезд с вагоном, где я только что была, лязгнул и поехал….

Я тихо подошла и поставила длинную снасть на прежнее место.

На все это – от «ах» до «ах» – ушло минуты полторы.

Помолчали.

Потом подали наш поезд.

– Давай в две ходки, Глебчик, – осмелилась только сказать мама, но папа взвалил на себя рюкзак, взял обе снасти и пошел по перрону.

Мы со своими мешками и пакетиками бежали рядом, задыхаясь и боясь сказать слово…

Сели.

Через полчаса и наш поезд выдохнул, дернулся и тихо пополз вдоль платформы.

Купе было изумительное, проводница – красавица, простыни сияли белизной, янтарный чай покачивался в мелко звенящих подстаканниках, рафинад был в опрятной зеленой бумажке.

Мы довольно рано легли – и только тут весь этот морок слетел, и нас разобрало.

Я на верхней полке изнывала от смеха до боли в ребрах.

Мама смеялась с театральными протуберанцами.

Папа, закрывшись уютно простыней и сплетя пальцы на груди, не открывая рта, делал как-то так: ф-ф-ф-ф и снова ф-ф-ф-ф…

Босой ногой я поглаживала багажную полку, где поверх рюкзаков лежала наша длинная снасть, похищенная и в минуту возвращенная невеста, покачивалась и почти не дребезжала, виноватая.

Сладкий сон под тыдых-тыдых сморил довольно быстро, и мне уже снилось, как через сутки я впервые погружу в сияющую прозрачную толщу воды светло-алюминевую лопасть с тремя заклепками, весло выпустит несколько зимних пузырьков и, улькнув, уйдет вниз.

Лодка качнется – потому что с кормы, оттолкнувшись, сядет папа.

Потом развернется перпендикулярно берегу и боком к полуденному свету, и наши три сидящие тени в кепочках отразятся в солнечном ребристом песке мелководья…

В детстве было два кошмара – школа и исправление зубов.

Школа, по правде говоря, меня обидела только своей ненавистной, из морозной тьмы вырастающей, непреодолимой повседневностью.

Так же, как до этого нас с братом ужасно оскорблял садик.

Бывало, папа тащит во мраке зимнего утра Петю, одетого в две пары рейтуз, шубку, валенки и варежки на продетой в рукава резиночке, цигейковую шапку с тошными и скрипучими при завязывании ленточками поверх платочка, – тащит, значит, папа его в садик, а Петя шипит мрачно:

– Гадина все-таки эта Крупская…

– Почему это гадина Крупская? – невольно прыская, говорит папа, тоже не слишком счастливый от раннего, еще прилунного подъема из теплой кровати.

– Она придумала детские сады, – гундосит Петя.

В школу нас уже никто не водил. Время было такое безопасное – малыши ходили сами.

Родителям было не так противно, а нам-то…

Меня, в зимнем этом, шерстящем во всех местах и неудобном скафандре, выпинывали из подъезда (в лифте все-таки кто-то провожал, потому что тяжести было мало, чтоб лифт поехал), и это было вдвойне обидно – так как понятно было, что провожающий, томный, теплый и в чем-то наспех запахнутый, сейчас вернется обратно и придавит еще пару часиков в полумраке и пахнущих сном подушках…

И вот – ночь, улица, фонарь, тебе семь лет… И только в десяти минутах – неоновый дребезжащий гул освещенной школы, жуткий гул, резвые одноклассники, которые как будто вообще не спали только что – и не испытывают всего этого экзистенциального ужаса.

Так прошло пять лет, пока не появился Зуся.

Почему-то самым страшным уроком был для меня – труд.

Шитье, мать его.

Все девчоночки приходили, снабженные модными линейками, добротными кусками ситца из нашего ближайшего магазина, миллиметровой бумагой и опрятными ручками, карандашами и ластиками.

У меня всегда или не было вообще ничего, или была старая миллиметровка, оставшаяся от брата, странные отрезы от непонятно какой тряпки, линейка, принадлежавшая еще дедушке А. А. Реформатскому и прочее, фамильное, но постыдное и неприемлемое на уроках. Легкомысленные родители следили только за тем, чтоб я прочитала все по литературе.

А на труде творили высокую науку! Л. А. Пыхова, так звали нашу училку по шитью, диктовала бескомпромиссным голосом: «ДТС, деленное на два» – и прочие грозные вещи. Это все надо было знать назубок, чтоб скроить убогий хозяйственный фартук с тесемочками – мамочке на восьмое марта.

Я знала, что мамочке, совершенно бесхозяйственной и передавшей все домашние заботы нашей няне, это все на фиг не нужно. Но на уроках сгорала от унижения и собственной беспомощности – и выпрашивалась в туалет.

На первом этаже была столярная мастерская, где в тот момент, когда мои товарки осваивали «ДТС, деленное на два», наши мальчишки точили и вырезали непонятные, но приятные на ощупь детали на станках.

Я, праздношатающаяся, втуалетвышедшая, приникала ухом.

Там был визг станков, какие-то прекрасные бу́ханья и скрежет, уютный матерок трудовика. Мальчишки его обожали и не сдавали начальству, несмотря на то что он открыто хранил водочку и портвешок, ставя их на полку между флягами с маслом для смазки станков.

Зуся (производное от его фамилии) был на два года старше. В тот момент, как я пыталась замотать вопрос отсутствия у меня новой миллиметровки и правильной ткани, он с друзьями тоже прогуливал что-то и КУРИЛ! на лестничной площадке.

Вот это супермен!

И вот как-то от группы опасных и стремных старшеклассников, которые говорили на непонятном языке, отделился он, Зуся, красивый, атлетический, прекрасный и взрослый – и задал мне пару вопросов, на которые я отвечала дерзко, помнится, что-то: «А пошел ты в жопу» и пр., – короче, очень грубо отвечала. Но он стал с тех пор моим надежным рыцарем, поклонником, защитником, сопровождающим меня повсюду другом – и главным воспоминанием тех лет.

А ведь в его седьмом «Бэ» классе были такие признанные всей школой красавицы, про которых даже на стене писали: «Коврова и Полатина – подстилки!»

В школе он «ничего такого» себе не позволял. Поэтому ничего из школьных стен мне и не запомнилось. Разве только я видела порой, как он зыркал на моих одноклассников, желающих со мной пококетничать, то есть точным ударом по заднему углу выбить портфель или больно дернуть за косички…

Попытки эти вскоре резко прекратились – Зуся строго за такими вещами следил, уж не знаю как. Вероятно, сами одноклассники ретировались подобру-поздорову.

Но после уроков, когда я шла с подружкой Иркой Ф., болтая и преувеличенно эмоционально делясь впечатлениями, которых тоже не помню, всем существом, а особенно затылком ощущала, что позади, метрах в пятидесяти, шел Зуся, глядя на меня и ожидая момента, когда я распрощаюсь с Иркой, проглоченной своим подъездом, – чтобы ускориться (я делала вид, что просто иду дальше), нагнать меня и молча взять мой портфель, который, конечно, мне уже было не дотащить до ближайшего дома.

С той памятной встречи на лестничной клетке у кабинета труда школа уже не казалась мне кромешным адом, и я даже иногда просыпалась сама до будильника.

С зубами было хуже.

Мы с Петькой с детства обладали крепкими, крупными, но чрезвычайно кривыми зубами – в папу.

Не знаю, как с этой проблемой справлялся брат, но я еще до того, как родителей кто-то вдохновил отвести нас к ортодонту, понимала, что моя улыбка очень далека от голливудской, – и научилась улыбаться, не разжимая губ, тоже как папа.

Но урочный час настал, – и сначала брата, а потом меня постиг этот унизительный и страшный кошмар с исправлением зубов.

Пару раз в месяц мы ездили на двух автобусах на Фрунзенскую, где принимали три врача: Козловицер, Спивак и Туркенич. Почему-то эти фамилии засели в голове и, видно, уже никогда не забудутся.

Молодой и красивый Туркенич часто выходил к страждущей очереди, выносил каких-то игрушечных пупсов, чтоб порадовать сидящих к нему мам с отпрысками.

Нашего надменного Козловицера, который «там был хозяин, это ясно», я видела только в кабинете, сияющем, как чертова лаборатория, блистательного, в окружении толпы студентов клиники.

Обязательно во втором ряду этих молодых эскулапов стоял черный как смоль красавец из Уганды или Ганы, улыбающийся во весь свой ярко-безупречный рот, в укор нам, кривозубым.

Козловицер был мастер от Бога.

Уверенными, прохладными и профессиональными пальцами, отвратительными, как руки брадобрея, он распяливал мой рот и приглашал студентов поглядеть – насколько мои кривые резцы и клыки подтверждают то, что сказано в каких-то их учебниках.

– Смотрите, вот третий класс дуги по Энгельсу! – баритонально гудел он, а студенты из Москвы и Ганы подобострастно-радостно кивали.

Потом мне, спеленутой в фартучек, давали в потные от волнения руки фасолевидную ванночку для слюней, а в рот засовывали, проводя пальцами по деснам, полуциркульную лопаточку с каким-то липким говном. Называлось – снятие слепка. Результаты таких же «снятий», чьи-то ужасные белые челюсти на подставках-брикетиках, стояли вокруг в стеклянных шкафчиках, в гипсовом варианте, прихваченные аптечной резинкой и неразборчиво надписанные ручкой. Бедные Йорики стараний состоятельного Козловицера.

Минут десять надо было терпеть, истекая слюной и слезами, глубоко дыша и удерживая рвотные позывы, пока эту дрянь не вынимали изо рта с сочувственным: «Сплюнь и прополощи», – а тебя с мерзким вкусом во рту не отправляли в морозную синь за пределами теплой клиники.

Через неделю по мерке изготовлялась «пластинка» – интимно прилегающая к твоему нёбу штуковина с кривыми проволочками, захватывающими клыки и задние зубы.

В этом всём надо было ходить. И просто в жизни, и в школу…

Пластиночка была разделена на две части, и прилагался маленький ключ.

Каждый вечер, сняв ее и отплевавшись, надо было вымыть пластиночку под проточной водой и положить в стакан, как в непристойной песенке: «Правый глаз ее в стакане, остальное – на диване».

Но предварительно сделать сакраментальный поворот ключиком, – чтоб пластинка «выросла», следуя за «растущим организмом ребенка».

Мамочка, желая придать этому противному действию культурный подтекст, говорила:

«Это как в опере Бриттена „Поворот винта“…»

Нас с братом эти аллюзии совсем не утешали.

Как-то, выждав момент, когда родителей не было дома (бабушка была глуха или сочувствовала нам, преступникам), мы с братом завернули наши пластинки из стакана в газетку – и спустили в мусоропровод…

Почему-то – вовсе не из-за наших пластинок – мусоропровод в тот роковой день засорился.

Бренные остатки жизнедеятельности встали комом где-то на уровне пятого этажа, и ни туда ни сюда…

Тут брат Петя сказал:

– Знаешь, я инженерный гений! Я придумал как сделать, чтоб мусоропровод прочистился: надо его зажечь!

И, гордый, чиррркнул спичкой и кинул туда, вслед за шедевром Козловицера, горящий коробок.

Потом мы, волнуясь, ждали – что будет?

Было все ужасно.

Засор вспыхнул, в трубе загудело, изо всех отверстий повалил дым, подъезд заволокло гарью.

На беду еще испортился лифт, и наши мама с папой, возвращаясь из гостей, зажимали рты и носы, пробегая вверх по промежуточным лестничным площадкам, где из жерл мусоропровода валил тяжкий черный дым.

Врать мы умели плохо. И вскоре вся эта безумная афера с избавлением от пластинок всплыла на поверхность.

Про то, что было нам с братом, умолчу.

Папа быстрыми и решительными движениями вылил в наш, на седьмом этаже, мусоропроводный оскал пару ведер воды, и весь армагеддон вмиг закончился, засор провалился, а гарь проветрили, открыв все окна на этажах подъезда.

Но, что всего ужаснее, – мама полебезила перед дворниками, и они, покопавшись за рупь в полусожженном-полунамокшем грязном и кляклом мусоре, извлекли оттуда ничуть не пострадавшие, чтоб их, технологически-прекрасные, целлюлозно-блистательные изделия Козловицера!..

На следующее утро у меня был день рождения, тринадцать лет.

О том, чтобы провести этот день без пластинки, не могло быть и речи.

Их обдали кипяточком и засунули нам во рты.

Я отстрадала в школе положенные пять часов.

Потом шла с Иркой Ф., рассказывая ей, с прикрасами, всю эту историю. Ирка была хорошенькая и с ровнехонькими жемчужными зубами, но слушала меня очень сочувственно и у ее дома, чувствуя выжидающий взгляд Зуси за пятьдесят метров, тактично ушла в свой подъезд.

Я, страдая, прошла несколько метров, слыша, как Зуся подходит все ближе.

Во рту было козловицерно и тошно.

Он подарил мне тогда тринадцать тюльпанов.

Мы решили не сразу расставаться у моего крыльца, а погулять в сквере минут двадцать.

Навстречу шли Коврова и Полатина, очаровательные, беззаботные, без пластинок, и в сопровождении Гладмана и Загорулько.

Они поздоровались с Зусей: «Привет, Игорек», нарочито не заметили меня и мой букет и проплыли дальше, в подворотню.

Я сказала, шепелявя:

– Фмотри, какие крафотки в твоем клаффе. А ты гуляеф с уродиной!

– Ну что поделать, – отвечал мой рыцарь, – надо ж кому-то гулять и с уродинами…

Выходной в театре – это какое-то немыслимое, невообразимое, несбыточное и нереальное счастье.

Как правило, он приходится на понедельник, потому что уикенд достопочтимая публика проводит в местах увеселений и наслаждений, которые им доставляет кто? – а мы, работники театра. Обычные люди поспят-понежатся, проведут лениво-праздный день, а вечерком хлоп – да и пойдут в театр музыку послушать.

А там – мы!

Развлекаем, одурманиваем, дарим смыслами, восхищаем и возмущаем!

Но вот выходные прошли, и обычные люди (это такие странные – «не мы» – существа), нагладив загодя рубашки мужьям, подымаются в предрассветной мгле «трудиться»…

А мы – спим…

Тут подождите и представьте…

Иногда встанешь попить водички часов в семь утра, глянешь во двор: а там все выходят из подъездов, ползут мимо помоечки, в горку, обходя строительство… – ну, не буду злорадствовать, хотя так часто занималась этим, зная, что лично ты-то можешь сейчас вернуться в ароматный ворох тепло-прохладных простыней и придавить еще часа два, или три, или…

Бывают, конечно, печальные исключения – когда часть труппы и персонала в понедельник не отдыхают, занятые в готовящейся постановке, работают…

Но что нам до них, мы свое дело сделали, до девяти в воскресенье работали – и спиммммм…

Но нет.

В одиннадцать раздается звонок из режуправления.

– Поспелова, это вы вчера репетировали до девяти в четыреста первом?

– Д-да, я, – я хоть и не вокалистка, но голос у меня до полудня не просыпается.

– А ключ на вахту сдали?

– С-сдала…

– А если подумать?

Ах, я уже знаю, что чертово режуправление всегда право и ключ лежит сейчас у меня в кармане пальто…

– Но, – откашливаю я сладкую выходную дремоту, – Тамила Николавна, может, можно взять запасной ключ у охранника? – говорю и киксую, как непроспавшаяся валторна.

– Нееет, нельзя взять, – ожесточенным и стальным голосом щелкает Т. Н., – потому что ваш ключ и есть запасной, а другой ключ унес вчера в кармане концертмейстер Полозков, который еще больший идиот, чем вы, Поспелова, потому что он с ключом улетел сегодня в шесть утра в Астрахань дирижировать «Аидой»!

И гудки.

Суперталантливый пианист Полозков – еще и дирижер, и вернуть его с ключом из Астрахани невозможно.

А я тут, не дирижирую Аидой.

Значит – ехать, отвозить ключ.

Через пятнадцать минут мое такси выруливает на слепящее весенним счастьем Садовое кольцо, а в такси я: наспех умывшаяся, с противным вкусом во рту, ничего не проглотившая, в чем попало одетая.

– Хороший денек, – говорит таксист, – теплынь, как будто и впрямь весна!

– Точно, – вторю я, вдыхая запах весны из открытого оконца такси.

– Вы вот даже в легкой курточке, – кокетливо говорит таксист.

– Дааа, – выдыхаю я, горестно ощупывая пустой карман (ключ-то в пальто), – эээ, пожалуйста, развернитесь…

Через час или полтора приезжаю, сорвав репетицию незнамо на сколько.

Режиссерша, мрачно взяв ключ, уходит по коридору… Репетировать.

А я сегодня не нужна… меня нет в подслеповатом расписании на доске.

Театр по-выходному пуст, репетируют только те, кто заняты в премьере.

Тихо темнеют большие фикусы в кадках, тянутся ковровые дорожки, дремлют кулеры с водой.

Иди, Катя, домой, доспи, позавтракай, делай свои дела, попиши, порисуй, поиграй на рояле…

Но бацилла театра уже попала в меня и распускается.

Ем в буфете, странно пустом.

Иду на третий этаж, где гримеры.

Ида и Валя валяют дурака, представляя, как будет выглядеть тенор Ступкин и баритон Шведов в париках, которые только что пришли из мастерских.

– Кать, может, постричь тебя? – спрашивает Ида, недовольно оглядывая непричесанную меня.

– Да! Конечно! Постриги!

Под блаженные сплетни обо всех на свете из моей головы делают чудо, которого никогда не видывали наши парикмахерские.

Ида стрижет, а Валя заваривает кофе, которого никогда не дадут в кофейнях.

Комическая сценка при передаче денег. Я хочу дать тыщу, Ида брезгливо морщится, в результате берет половину.

Валя за моей спиной делает ей знаки: чего валяешь дурака? Бери, коль дают.

Ида не берет.

Обе замечают, что у меня не все в порядке с правым башмаком. Ремешок отрывается.

Вдохновение на лицах.

Звонок по внутреннему в реквизиторский цех:

– Ваня, ты на месте? Сейчас к тебе Поспелова придет, подклей ей ботинок! А потом к нам дуй!

У них свои планы на Ваню, и я, кажется, помогла в чем-то. Без меня не было бы повода Ване позвонить.

По пустому театру спускаюсь к Ване.

Он старший реквизитор, работает тут еще с тех пор, как наш театр отпочковался от другого, и реквизитор Ваня перешел на новое место, невзирая на понижение зарплаты и прочие неудобства.

У него в подземелье – свои порядки. На стене висит плакат, вязью тщательно самим Ваней написанный и гласящий: «НЕ УЧАСТВУЙТЕ В ДЕЛАХ ТЬМЫ» (ЕФ. 5:11).

Пока Ваня приклеивает мне оторвавшийся ремешок на башмаке, к нему приходят из соседних нор монтировщики: один, Игорь, спросить, когда именно надо уносить скамейку в чистой перемене между первой и второй картиной Риголетто. Я пытаюсь объяснить, но меня монтировщик не слушает, а только Ваню.

Он авторитет, а у меня, вообще-то, выходной, чего лезть-то?

Другой, Илья, состоит у Вани в учениках. Потому что Ваня – меломан. Все полки реквизиторской заставлены грампластинками, по большей части – Гилельса. Ваня принадлежит к партии, которая считает, что истинный пианизм и вдохновенность – это только Гилельс, а Рихтер – это дутая фигура.

Я считаю, что оба они замечательные музыканты, но молчу, потому что Ваня, клея мой башмак, заводит двадцать седьмой концерт Моцарта в исполнении Гилельса (он изумительно играет!), а монтировщик Илья сидит в дверях каморки Вани на корточках и вдохновенно слушает.

Скажи я ему, что Рихтер – тоже музыкант хоть куда, он не поверит, и это пошатнет его универсум, созданный Ваней.

Подклеив мой ботинок, Ваня спрашивает:

– Ну, поняла наконец, что такое настоящий пианизм? – и ревниво следит, как я завязываю шнурки.

Я благодарю, и как свежеподкованная лошадка взбегаю наверх.

В режуправлении уже отошли от гнева за несданный ключ, но свято место пусто не бывает, и распускаются, как вешний куст, еще несколько упреков мне: не доложила, что постоянно опаздывает сопрано Воскобойникова, не подала заявку на ввод артистов в роли Марулло и Борсо, не расписалась восьмого марта за подарок дочери…

На мое счастье звонит телефон – хозяин моей квартиры хочет денег. Я должна была с ним встретиться в два, но, поскольку меня вызвали в театр, обо всем забыла, а он ждет меня на остановке около театра.

А денег-то нет! Они дома!

Все столпившиеся в режуправлении принимают мою проблему как свою.

Не проходит и пяти минут, как я набираю восемь тысяч – с миру по нитке. Все записываю – завтра отдавать.

Убегаю из режуправления, напутствуемая криками:

– Не потеряй, Поспелова, мы тебя знаем, выронишь!

– Что за идиот берет за квартиру на Арбате восемь тысяч?

– Чтоб завтра не опаздывала!

Выйдя на улицу, я не узнаю мира.

Внешний мир и мир внутритеатральный совсем никак не соотносятся.

Пока я стриглась, чинила башмак, слушала Гилельса и собирала деньги, в мироздании произошло примерно то, что сегодня – весну отменили, подул пронизывающий ветер, перехватывающий дыхание, полетел снег, и я, без шапки, перехватывая дыхание, едва добралась до остановки, где меня ждал хозяин моей квартиры – странный субъект, знающий десять европейских языков, но чудик: в шляпе, в тренировочных штанах и со спичками в обоих ушах.

– А, здравствуйте, здравствуйте, – залопотал он, пока я вынимала конверт с собранными деньгами.

– Пересчитайте, пожалуйста, – сказала я, он взял конверт и стал перебирать разномастные купюры, которые мне только что дали певцы, реквизиторы, работники режуправления и еще кто-то.

Внезапно налетел порыв ветра и вырвал у него из рук все это трепетное богатство. Несколько купюр прилипли к нашим пальто, парочка улетела под ларьки, окружавшие площадь, еще несколько закружились над спинами машин, стоявших в пробке на перекрестке.

Ужас.

Мы с чудиком – хозяином квартиры бегали и ловили. Ветер дул, машины гудели, пятисотки разлетались.

Кто-то вылез из машины, отлепил тысячную от лобового стекла и подал мне…

Последние сто рублей нашли под палаткой с газетами… И вот представьте – потеряли всего только тысячу!

Хозяин, безнадежно слушая мои увещевания, что я, мол, завтра же все восполню, запихнул все в пластиковый мешочек, попрощался и ушел в муть пурги.

А я?

Нет бы пойти домой!

А я пошла опять в театр!

Зачем? А рассказать о только что произошедшем!

Заврежуправлением Тамила Николаевна тогда сказала мне:

– Знаете, Поспелова, вы и Полозков, наверное, гении…

– Это почему это? – недовольно спросила я.

– Ну, со мной таких безобразий никогда не происходит…

Не помню, что было дальше, но настали сумерки, день прошел.

Мой законный выходной.

Завтра на работу.

Вот смотрю я иногда на себя с холодным вниманием и думаю:

В сущности, я человек бескорыстный.

А внутренний голос говорит: «лжешь».

И впрямь.

Правда, чаще корысть не задумывается мной специально, а получается сама.

Расскажу две истории.

Работала я несколько лет режиссером по вводам в театре «Новая Опера». И там был один спектакль, который мне чрезвычайно нравился, а народ почему-то плохо шел на него. Некоторые мои коллеги, и даже начальство, высказывали предположение, что простую публику пугает название: «Сельская честь». Думают – это какая-то советская опера про косилки-сеялки-молотилки.

Кстати, может быть.

Я даже предлагала начальству написать подзаголовок или вот так просто назвать «Cavalleria rusticana, или Кровавая драма на Пасху». Потому что там и впрямь дело происходит на Пасху, а в конце спектакля один темпераментный корсиканец кусает за ухо второго и умирает в результате поножовщины. Начальство смеялось, но название не меняли, и зал был полупустой.

А спектакль был замечательный, ставил финский режиссер Карри Хейсканен, вдохновенно ставил, упруго, музыкально, напряженно, со смыслами, с чудесными находками – и солисты были изумительные.

Тогда я разослала похвалы этому спектаклю и приглашения его посетить на пятьдесят шесть адресов случайно взятых людей в социальной сети «Одноклассники» (тогда я не про «контакт», ни про «фейсбук» ничего не знала). Просто – вижу приличное лицо в случайной выборке тех, кто сейчас бдит перед экраном, – и посылаю. Через пару часов сайт меня заблокировал, известив, что я занимаюсь рассылкой спама. А я все совершенно бескорыстно делала! Просто – от себя!

Но еще до блокировки откликнулась, среди прочих, одна женщина, прекрасная на вид, и спросила:

«А почему вы именно меня пригласили на этот спектакль?» А ей отвечаю (умалчивая про остальные пятьдесят пять приглашений):

«Потому что наши тенора и баритоны лучше поют, когда видят в зале красивое лицо». Ей, кажется, ответ понравился, и она говорит:

«Я обязательно пойду. А что я могу сделать вам в ответ приятного? Я гинеколог».

Забегая вперед, скажу – я подружилась с этой прелестной незнакомкой на года, и в гости звала, и профессиональными советами ее пользовалась, и подруг к ней посылала… Она – чудо. Кланяюсь ей тут, между строк.

Второй случай был такой.

Моя подруга, которая вела «бегущую строку» в театре Вишневской, заболела. И просила меня ее выручить – провести эту строку. Это значит – нажимать на кнопочку в тех местах клавира, где актеры уже закончили петь немецкий или итальянский фрагмент текста, перевод которого светится на табло над залом, – и надо сменить его другим.

Я это делала редко – и волновалась.

Хотя опера была «Кармен», а я ее наизусть с детства знаю, правда, в русском переводе: «Здесь тебя красотка искала, она так мила, но имя не сказала».

И вот я ухожу в театр, а мой сосед по мастерской, художник, с работы пришел. Я ему говорю:

– Хочешь в оперу сходить со мной?

– Не, я с занятий с детьми, там заляпался маслом, потом оттирался, и у меня штаны керосином воняют, а других нет.

Я говорю:

– Не страшно, мы будем сидеть не в зале, а в специальной рубке, где никого нет, а я при этом буду работать, – и объяснила как.

Он страшно загорелся любопытством и согласился.

По пути оказалось, что он в опере вообще никогда не был, и я заливалась соловьем всю дорогу, объясняя про оперу, излагая либретто и прочие премудрости. Он шел, затаив дыхание.

В театре мне отвели место под потолком, за сеткой, – там можно было ходить только согнувшись, а рядом, в шаге, справа и слева, стояли прожекторы, которые вдруг, при модуляции в си-бемоль-мажор, начинали трещать, пыхтеть и нагреваться, набирая мощность, – чтоб к переходу в фа-мажор запылать вовсю! Я их немножко побаивалась – вдруг чего рванет или перегорит…

Сама я сидела на каких-то рваных подушках от старых кресел, по-турецки, клавир лежал на стуле передо мной, лампочка – чтоб я видела текст – была прикручена к стулу липучкой.

Сосед просто на полу рядом сидел – и благоговел.

Оказалось еще, что клавир с пометками – когда нажимать кнопочку – кто-то взял в библиотеке и не вернул, и я делала все по слуху, хотя французский знаю хреново. Пару раз налажала, но никто не заметил и помидором в меня не запустил (да и кто знал в зале, что в этой темной щели под потолком люди могут сидеть!).

Был антракт, и мы ходили в буфет.

Сосед так загордился своей причастностью к ходу спектакля, что перестал стесняться своих штанов, которые и впрямь пованивали бензином. Когда капельдинеры стали нас гнать в зал после третьего звонка и отрывать от сосиски с чаем, я ему объяснила:

– Спокойно, там будет еще симфонический антракт, мы успеем. – Он гордо сказал капельдинерше:

– Мы тут работаем – после симфонического антракта!

Она уважительно кивнула и ушла.

А мы полезли опять на верхотуру.

Когда Хозе убил Кармен, сосед, кажется, плакал. Я не оглядывалась, – потому что в финале очень важно, чтоб реплики вовремя высвечивались, – но хлюпы слышала.

На пути домой, в мастерские, сосед задал мне множество вопросов про сюжет, инструменты, голоса, – а я с удовольствием отвечала (училка же).

Простились у дверей.

Через час (я уже приняла душ и хотела спать) – стук.

Сосед.

– Катя, ты не представляешь, какое счастье ты мне подарила! Чем я могу быть полезен? Я вот каждое утро купаюсь в проруби (был февраль). Хочу пригласить тебя завтра со мной в прорубь, в восемь утра, это тоже незабываемые ощущения – не как опера, но тоже – совершенно незабываемые!

Дочь Лиза переезжает в свое первое собственное гнездо, недалеко от нас с мамой, – и на этой почве совершенно сдвинулась: у нее тетрадки в клеточку, где сто нарисованных в масштабе планов будущей квартиры с расстановкой всякого барахла.

Она знает наизусть, что 60 на 60, а что 200 на 145, что 85 или 93 в высоту, а что «эргономично»,

заказывает новые окна «с откосами»,

важничает по телефону с грузчиками.

Я ее в меру инструктирую, а в меру дразню.

Например, объясняю, псевдо-эзотерично, что очень важно для чакр-макр и вообще «фэншуйно», если в доме будет много рыбок – и посылаю ей дурацкие картинки изголовья кровати с рыбками (смерть клаустрофобу), пианино с рыбками (молчащего, как рыба), сливного бачка с рыбками (одноразовыми) и персональную гитару с рыбками для ее молчела, бас-гитариста Сережи.

В общем, я демократичная мать. Слишком даже.

Не ругаю за шалости. Стою я, например, на высоком балконе, выходящем во двор. С сигаретой. Лилово-оранжевый закат, дальние виды Москвы-сортировочной, купы ржавеющих тополей на уровне глаза, птичье щебетанье.

Вдруг страшный, гулкий и грубый голос:

– Женшына, прекрашшайте курить!!!

Роняю сигарету, в ужасе смотрю вокруг на балконы двора-полуколодца.

Никого. Только внизу несколько человек отшатнулось и оглядываются.

Присматриваюсь.

А это Лиза моя, хрупкая, на каблучках и в платьице, с работы идет, ключик по пути из сумочки вынимает.

Маленькая, думаю. Это она орала, какая прелесть…

Я не контролирую, когда она приходит.

Звонит и говорит:

– Мамёнка! (Черт знает что такое.) Закрой дверь на верхний замок и ложись спать. Я буду поздно.

Я все покорно исполняю и засыпаю.

Днем стою опять на балконе с сигаретой.

Вижу – дочь входит в наш переулок, с молчелом, а у того на поводке – собачка. Счастливые и безмятежные.

Так, думаю, понятно: окна вставили неделю назад, кровать привезли позавчера. А вчера они, наверное, там заночевали, и Сережа подарил ей собачку…

(Лиза, Сережа и собачка проходят детсадик во дворе.)

…Собачка, конечно, ничего, компактная и пушистенькая, – думаю я, – но я б такую не завела, мне бы хаски или ирландского сеттера, или какого-нибудь эрделя… Ну, чтоб друг был, осмысленное существо.

…Но это как уж они сами… Я-то что?

(Миновали садик.)

…А что они будут делать летом?

…В Сортавалу, в дом композиторов, ведь не пускают с собачками! Разрешали только председателю Союза с болонкой, но болонку звали Моцарт – вроде тоже композитор… А теперь председатель помер, и никому уже нельзя с собачками…

(Лиза, Сережа и собачка равняются с первым подъездом, а живем мы в третьем.)

…Но ничего, думаю, старые связи – может, разрешат, хотя лаять будет, мешать писать симфонии…

(Они проходят второй подъезд.)

…А я буду по утрам к ним заходить и брать собачку на прогулку – все стимул для моциона, а то я сижу пень-пнем и толстею…

(Они идут мимо магазина «Элитные шторы».)

…А аллергия?.. Но, вроде, у меня и у брата Пети – на кошек, а на собачек – нет, пускай, ничего, уютно зато…

(Они подходят и жмут код нашего подъезда.)

…Надо маме сказать, а то она не готова, сейчас в обморок упадет… хотя какое ей дело – дочь не здесь будет жить, за квартиру сама будет платить, и гулять ее не заставит…

(Они входят в наш подъезд.)

…Надо все-таки предупредить маму, пока они в лифте едут…

Гашу сигарету и подхожу к мамочке.

– Мам, ты не волнуйся – сюда идут Лиза, Сережа и их новая собачка. Приготовься и сделай доброжелательное лицо.

– Чего? – Лиза с Сережей и с новой собачкой, очевидно подаренной ей вчера, едут в лифте, сейчас войдут. – Кто?

– Лиза с Сережей и с новой собачкой!!! Давай уберем тапки и сумки на всякий случай! Собачка милая, не огорчай их, мы будем с ней гулять, а летом договоримся с директором ДТК Мариниванной, а собачку они привезут в котовозке, как Маргаритиванна Мурочку возила.

– Лиза?!

– Да!.. (Я обмираю.)

– Лиза идет сюда с собачкой?

– Да! Ну мам…

(Умоляющий жест.)

– А кто ж тогда спит в соседней комнате?!

…….

В Лизиной комнате, среди запахов лаванды и каких-то парфюмов, в живописном беспорядке, среди юбочек, нот, открытого пианино, дисков, проводков, гаджетов, баночек неизвестно с чем, расчерченных тетрадок в клеточку и фотографий мирно спит каштановой головой в свежих простынях, как жук в сметане, моя дочь Лиза.

Очки у меня есть, но я их курить на балкон не надеваю.

В Сортавале в доме композиторов решили погулять.

Собрались все, стоим, ждем приятельницу Милицы Генриховны Нейгауз, которая копается.

– Покричите ей, – говорит мама.

– Я забыла, как ее зовут, как-то сложно очень, – говорю я.

– Ее зовут Изольда Фаустовна, – говорит Милица Генриховна и смеется, потому что у нее самой не самое простое имя.

– Изольда Фаустовна! – кричу я. – Мы собрались!

Она нейдет.

Мамочка тогда не выдерживает и кричит:

– Аида Тангейзеровна, мы вас ждем!

Нет ответа.

– Норма Новохудоносоровна, ау! – кричу я, подделываясь под мамин голос, а то мне самой непочтительно так кричать.

– Людмила Руслановна! – орет кто-то из детей, и тут всех прорывает:

– Кармен Зигфридовна! Выходите!

– Саломея Вертеровна! Пора!

– Дидона Отелловна, мы вас ждем!

– Турандот Фальстафовна!..

Тут выбегает Изольда Фаустовна с полотенцем.

– Да иду, иду, – говорит на бегу, – а то скоро Могилой Аскольдовной назовут!

Первая машина моей бабушки называлась «Эмка» (ГАЗ-М1).

Мой прадед профессор-химик Реформатский получил ее в дар от правительства в тридцатых годах и по наследству передал сыну, лингвисту А. А. Реформатскому. Но дед был, как и моя мама, с техникой в напряженных отношениях, не смог освоить задний ход, и машину водила его жена, моя бабушка, баб-Василька.

В конце пятидесятых Эмку поменяли на «глазастый» «Москвич», который водил преимущественно мой папа, Г. Г. Поспелов. Мама тоже не могла освоить задний ход.

Фотография сделана, скорее всего, в пятидесятые годы, когда бабка и дед очень много и увлеченно ездили на охоту. У бабушки был брат В. В. Вахмистров, который служил егерем в охотхозяйстве. Чаще всего ездили к нему в «угодья», но иногда и в другие места, о которых, наверное, охотники оповещали друг друга – мол, там хорошо… не знаю как сказать «клюет» в охотничьем варианте… «Тянет», «подстреливается»?

Я не совсем понимаю прелесть этого занятия, но верю, что это здорово, потому как охоте посвящено столько прекрасных литературных строчек. Даже мой любимый рассказ Чехова «Студент» – там, вообще-то, про Христа и отречение Петра, но вот – поди ж ты – «Иван Великопольский, студент духовной академии и сын дьячка», вместо того, чтоб молиться день-деньской, на тягу в страстную пятницу ходил… Палил по вальдшнепам, пиф-паф, а потом, с мертвыми птичками в ягдташе, рассказывал деревенским женщинам у костра про апостола Петра, а те плакали.

Ездили мои предки на охоту с большим скарбом, с едой, патронами такими, патронами сякими, гончими собачками (Вестой и Иксом), с консервами, крупой, сменами белья и кое-какой посудой. Набивали эту «Эмку» под самую крышу.

Брали часто и мою юную маму. А чаще всего с ними ездила еще и сестра бабушки – врач, Елена Васильевна Вахмистрова, баба Леля, которая не единственная из нашей семьи попала под репрессии и только что тогда освободилась из лагеря. Кто-то, видать, придумал и написал донос, и она была приговорена к расстрелу «за отравление колодцев». Тогда вмешалась двоюродная сестра Е. В. и моей бабушки, Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, вдова писателя.

(Существует семейное предание, как моя баб-Василька, лет пяти от роду, сидела со своей мамой, Н. А. фон Райс, в партере на «Трех сестрах» и после реплики Вершинина: «Пиши, Маша» на весь МХАТ ревела густым детским басом: «Мама, мне Олю жалко!»)

Так вот – О. Л. Книппер написала письмо Сталину и ходила по инстанциям (а к артистам МХАТа почему-то иногда прислушивались: у Сталина МХАТ был слабостью; говорят, он на «Днях Турбиных» побывал одиннадцать раз).

Елене Васильевне расстрел заменили лагерем, а потом и вовсе освободили ее…

В лагере баба Леля работала по профессии, лечила и спасала людей. Когда пришло известие об освобождении, у нее было несколько больных, которых она вела, и Е. В. откладывала отъезд, боясь бросать больных, но начальник лагеря вызвал ее и сказал:

«Немедленно уезжайте, а то еще, чего доброго, ТАМ передумают»…

И она уехала.

Баб-Василька восседала за рулем, дед Реформатский – рядом. Бабушка водила плохо, но лихо, а дед все время бурчал:

«Мама, не гони, мама, осторожнее, мама, налево, мама, направо».

А на заднем сиденье сидели Е. В. и моя мамочка, девчонка, полулежа, задрав свои детские ноги на тюки с охотничьими пожитками.

Когда выезжали из города, и впереди расстилался свободный путь, Е. В. говорила маме:

«Ну, органчик, играй», – и мама всю дорогу пела громогласно песни. Репертуар был – от советских песен до Глинки. Жестокие романсы тоже пелись, «Отвори потихоньку калитку» и прочее.

Когда заканчивалось шоссе и начинались колдобины и распутица, машина порой улетала в кювет и переворачивалась. Мамочка помнит несколько таких случаев… Тогда ждали еще какую-то машину, а чаще отправлялись за лошадью, и Эмку, начиненную кучей вещей, с гиканьем и присвистом вытягивали обратно на дорогу.

Приезжали в деревню.

Там уже встречали, и было известно, что в каком-то доме принимают городских гостей. Им отводили две комнатушки в избе – в одной был стол и кровать, а в другой, без окон, только сенник (матрац, набитый сеном). В комнате поселялись мои дед с бабкой, а в темнушке, на полу, на сеннике, довольно широком, спали баба Леля и моя мамочка.

Хозяйке платили какие-то небольшие деньги и приносили все, что удавалось добыть на охоте. Щипали птицу все вместе: хозяйка, ее дети, парень и девчонка, и гости-охотники. Я думаю, что мало кто в деревне ел на обед дичь, так что хозяйка избы была очень даже довольна постояльцами.

Я спрашивала маму:

– А местные люди не относились к вам как к буржуям?

– Да, было. Именно так и относились, но без ненависти, а с привычной такой покорностью…

Как-то раз, через день после приезда наших, в дом пришел председатель колхоза, грустный, хромой, раненый на войне человек и сказал:

– Колхоз не справляется с планом по молотьбе, пошлите ваших детей помогать.

Хозяйские дети согласились, и моя мамочка вызвалась тоже.

Работали на молотилке одни женщины.

Мужиков в деревне не было почти вовсе. Был пятидесятый год. Кто-то погиб на войне, а еще некоторых забрали по пятьдесят восьмой статье.

(Я сама, когда ездила в фольклорные и диалектологические экспедиции, много спрашивала об этом. Времена тогда были перестроечные, и мне многие деревенские доверчиво рассказывали: из тех, кто ушел воевать, некоторые вернулись, порой искалеченные, иногда даже и с целыми ногами-руками, – но вот из ушедших по 58-й статье не вернулся просто никто. Не было у них заступников во МХАТе.)

И вот по утрам за мамой, двенадцати лет, и за хозяйскими парнем и девчонкой заезжал на телеге Ликарий Ильич Козлов, четырнадцати лет, и всех отвозил на молотилку. Пока дед с бабкой и с бабой Лелей стреляли по вальдшнепам, мамочка «молотила». Ей выдавали фартук и платок, которым надо было замотать шею и все лицо, оставив только глаза, – пыль и мякина летели страшно, попадая в рот и в нос.

Мама рассказывает:

«Помню, как было удушливо жарко и очень громко от работы молотилки, как пот ручьями стекал под платьем».

Но она была в рабочем энтузиазме и трудилась даже лучше местных девчонок и женщин.

Приехала тогда бригада журналистов из местной газеты, мамочку, очень хорошенькую, сразу заметили и стали снимать. Но усталый и симпатичный председатель сказал, улыбаясь и гладя мамочку по запеленутой платком голове: «Ребята, эта девочка очень хорошая, – но не наша, она просто помогает». И для передовицы сфотографировали другую, тоже очень красивую девчонку тех же лет. Та не три дня работала, а все лето, наверное.

Потом Ликарка отвозил всех домой. Кто-то лежал в изнеможении на дне телеги и смотрел на звезды, а может, спал, – а мама без умолку болтала с возницей. Ликарий Ильич влюбился совершенно отчаянно.

Звал замуж. Они обменялись адресами.

Вечером, после ужина с рябчиками и вальдшнепами, сваренными с картошкой и луком, хозяйские уходили спать, и мама, ужасно довольная и усталая, взбивала сенник и тоже засыпала, приткнувшись к стене и оставив место для тети Лели.

Но взрослые еще долго бодрствовали при свечке, потому что Елена Александровна, сидя рядом со спящей мамой на сеннике и уставившись неподвижно перед собой в темноту, вполголоса, бесконечно рассказывала слушающим из соседней клетушки баб-Васильке и деду Санчо про только что пережитое, про этап, про лагерь, про тысячи чудовищных вещей, про жестокости и кошмар, про хороших людей, которые и [там] встречались, про ужас и мерзость – и про островки порядочности и высоты духа, которые есть везде. Они говорили почти шепотом, никто не записывал, и мама до сих пор жалеет, что она дрыхла на сеннике здоровым и заслуженным сном молотильщицы, и все, о чем говорила тетя, знает только по поздним и осторожным пересказам баб-Васильки в годы, когда мама сама всем этим заинтересовалась.

В одной из башен МГУ, от которого нас отделяет красивый парк, находятся квартиры университетских профессоров.

Там жил на двенадцатом этаже наш дедушка Г. Н. Поспелов, основатель кафедры теории литературы, со своей второй женой, дочерью (нашей с Петькой тетечкой) и внуком Светом, нашим кузеном.

А мы с Петькой с родителями, бабушкой и няней жили через парк, в соседнем доме.

Там и до сих пор живем мы с мамочкой.

Свет и Петька были примерно одного возраста, любознательные и затейники. Свет – так просто технический гений.

Лет в десять он собрал из детского конструктора, крышек от посудомоя, грифельков от ручек и проводков аппарат для передачи световых сигналов на расстоянии.

И Петьке тоже объяснил, как это сделать.

На окнах Светиковой и Петькиной комнат, глядящих друг на друга окнами через красивый парк, были установлены мигающие яркие лампы на зажимах, на подоконниках лежали ключи с контактами и таблица с морзянкой.

Отзанимавшись должное время на фортепиано, братья садились у окошек и начинали посылать друг другу донесения вспышками света.

Очень содержательные. Примерно такие:

– Я осень халосий мальсик. Окончание передачи.

– · · – – · · – посылала недоуменный вопрос лампа Светика за парком.

– Я осень халосый мальсик. Окончание передачи.

– ?

Дальше следовали звонки по телефону:

– Ты чего сейчас передавал?

– Я осень холосый мальсик.

– Чево?

– Ну, я осень халосый мальсик!

– Ты дурак? Хахахаха!

– Ага! Хахахахаха.

Потом телеграфировал Свет:

– Что сейчас делает тетя Маша?

Ну и прочее.

До глубокомыслия как-то не дошло, но удовольствие оба получали огромное.

Пока дня через два не раздался звонок в дверь.

На пороге стоял усталый мужчина в штатском.

Он показал корочку ясно какого учреждения и сакраментально отогнул воротничок пальто.

– Чем могу служить? – спросила мама немного напряженно.

Времена были вегетарианские, но все-таки и обыски у друзей случались, и «топтун» за мамой ходил не так давно, и кое-кто из друзей сидел за политику.

– Кто у вас жилец вон той комнаты? – спросил официальным голосом мужчина. (В доме тогда еще были коммуналки.)

– Да вот он, – сказала мама, указывая на Петю, совершенно простуженного, который как раз вышел в коридор, вытирая сопли рукавом.

– Я, – гундосо подтвердил «осень халосый мальсик».

– Эээ, – смутился дядька, – дело в том, что кто-то лампами сигналит по вечерам.

– Ну и что? – сказала мама с металлом в голосе. – Мальчики изучают азбуку Морзе!

– Ну, это самое, простите, конечно, – залепетал дядька, – но народ волнуется.

– Какой народ? – надменно подняла брови мама.

– Пенсионеры, собачники… в парке гуляют. Заметили, сообщили. Волнуются… Вы поймите, мы должны «отреагировать».

Уж не помню, что там было дальше.

Кажется, мальчишкам запретили морзянку. Учите лучше гаммы, – сказали, – нечего тут.

Но я и сейчас помню, как восьмилетний Петька и четырехлетняя я напряженно смотрим через сумеречный парк на окошко дедушкиной квартиры, в котором вспыхивает и гаснет лампочка Светика.

Очень было увлекательно.

Теперь кузен далеко за океаном.

Ку-ку, дорогой! Окончание передачи.

У нас с братом с ранней юности (а у меня так просто с детства) есть прекрасный товарищ, Игорь Зубков.

Игорь и Петька учились вместе на теоретическом в Мерзляковке, а потом чуть-чуть в консерватории, пока один не пошел в армию, а другого не выгнали. Оканчивали, демобилизованный и восстановленный, уже на разных курсах, но дружили по-прежнему.

Летом восьмидесятого года, когда всех вытурили из Москвы из-за Олимпиады, мы жили втроем у нас на даче, и там, не помню как, к Игорю прилипло прозвище «Биба», под которым он тут и будет, хотя, кроме нас с Петей, кажется, никто его так не называет.

Он с самого первого курса поражал всех джазовыми импровизациями.

Любую тему дай – и вот уже Биба сидит и наяривает, левая рука скачет, ловко подхватывая скользкие басы, правая искрит пассажами, нога бьет по полу пяткой, при этом урывками он напевает или так «кусает воздух» в такт азартному ритму.

Когда на даче не было инструмента, Биба извлекал музыку из всяких подручных предметов – например, играл «Сурка» на чайнике для заварки. Это трудно: дунешь тихо, будет только буль-буль, а слишком – вся заварочная тюря на физиономию выплескивается. Но упражнялся Биба много, чаю извел тоже, – и научился. Звук как на валторне получался.

Потом мы как-то поехали на велосипедах купаться на Горенское озеро и по пути в магазине «Уцененные товары» города Балашихи купили за восемь копеек фанфару. Она была покоцаная, гнутая, но Биба научился играть и на ней – несколько позывных, которые слышал из пионерского лагеря за забором.

Часа в три ночи мы, наигравшись в покер на спички, вышли на залитый луной участок, залезли на забор, и Биба со всей дури сыграл пионерам подъем, волевой квартовый ход: «Вставай, вставай, штанишки надевай!»

В лагере началась паника: вожатые, не готовые к ночной тревоге, повыскакивали из палат и забегали, пионеры тоже проснулись в своих кроватках…

Наутро двое парней-вожатых, поняв источник ночной полундры, перелезли через наш забор и уже грозно шли по участку разбираться. Петька с Бибой спрятались в комнату, а парламентерами выслали меня и мою подружку Манюню. Обеим нам было по четырнадцать лет, и обе мы были симпатичные.

Закончилось все мирно: нас попросили больше не будить пионеров, а лучше вечером приходить на танцы в клуб. Поклонились, подмигнули, в меру сально, и полезли обратно через забор.

А в училище (приближаюсь к «про Чайковского») Биба тоже часто спасался импровизациями. Например, перед выходом к роялю на экзамене по общему фортепиано оказывалось, что им не выучен этюд.

Музыканты знают: стандартная программа состоит из «полифонии, сонаты, пьесы и этюда». Биба был теоретик, и педагог выучил с ним «музыкально-существенное»: Баха, Моцарта и «Листок из альбома», а этюд оставил на его, Бибы, совести.

«Зубков, ну, ты этюд-то выучишь, не маленький?»

Биба не выучил.

Понял все уже перед дверью, прикладывая ухо: когда входить; предыдущий теоретик играл, спотыкаясь, этюд Лешгорна.

На минуту Биба облился потом, но взял себя в руки и, как он сам рассказывает, «придумал фактурку». (То есть – гаммками, арпеджиями или умц-тарара, умц-тарара.)

Сыграл всю программу.

– Хорошо, – говорят ему, – и этюд давайте. Только вы тут не указали – какой играете?

– Черни, – сглотнув, говорит Биба.

– Из 299-го опуса или из 740-го?

– Ни то ни другое, – отвечает Биба, – это из «неизданного».

Комиссия даже проснулась: не каждый день играют «неизданного Черни».

– А где ж вы взяли ноты?

– Ну, это, в музее Глинки, в общем. Редко исполняется.

– Ну, играйте!

Биба сыграл эффектный этюд в бешеном темпе, кажется, в D-dur, импровизируя по придуманной за десять минут до этого фактуре.

Вначале, правда, заробел и сбился, но ляпнул доминанту на фортиссимо – и опять с начала заигграл…

Педагог потом давился смехом, но прокатило.

А второй случай был наконец, с Чайковским.

На сольфеджио всей группе задали сыграть и спеть любой романс Чайковского. Есть некоторая координационная трудность в том, чтоб играть по нотам и петь одновременно – вот на это и было задание.

– Зубков, – вредным голосом сказала сокурсница-отличница перед уроком, – надеюсь, ты выучил романс Чайковского, а то у тебя уже две двойки стоят!

Биба снова похолодел. Он не помнил про двойки и про романс – тоже забыл.

Что делать?

Биба отправился кое-куда покурить (тогда было можно) и там придумал… Но в этом случае не только фактуру, но и главное – слова!

А надо сказать, что Чайковский иногда пользовался очень убогими виршами. Хорошие тексты даже недолюбливал. Писал часто стихи к романсам сам, и их читать просто так, без слез, нельзя. И чужие тоже брал плохонькие, а первосортная поэзия Чайковскому мешала. Ну, все помнят: «Забыть так скоро, как колыхалась тихо штора, в ночную пору, Боже мой» и т. д. (действительно, ужасное предательство: про эту штору – забыть…).

Но музыка у Петра Ильича потом все обволакивала и компенсировала.

На это и был Бибин расчет.

Его, конечно же, сразу спросили, не пришлось ждать падающего меча долго.

– Зубков, пожалуйста!

– Я, э, ноты забыл, – сказал Биба, но это не отмазка была, а желание объяснить, почему наизусть поет.

– Зубков, тут все с нотами. Попросите у кого-нибудь. Какой романс вы разучили?

– Я, э… его в советском издании нет, а Юргенсона в библиотеке не дают!

– Так, садитесь, Зубков, два! Что вы, как маленький в самом деле?

– Постойте, я спою и сыграю. Наизусть!

– Задано было по нотам, но, пожалуйста, играйте! Как называется романс?

– «Хотел тебе сказать»…

– Что-то не знаю такого. Может быть, «Хотел бы в единое слово»?..

– Нет, – настаивал Биба, уже спокойный и волевой, – именно «Хотел тебе сказать»!

– Играйте, прошу вас!

Биба сел, и в совершеннейшем чайковском стиле, с длинным фортепианным проигрышем, в сложной многобемольной тональности, с перехлестами рук, с обилием модуляций и парой десятков тактов в заключении артистично сыграл собственный романс Чайковского. Даже сам, пока пел, растрогался, так что очки запотели, и на высокой ноте от волнения дал петуха.

Отличница-зубрилка открыла рот, Петя, знавший все, возликовал от восторга, а педагогиня была озадачена.

Поставила четверку: все-таки задание было – петь по нотам.

Текст романса я помню отлично. (Письмо Татьяны предо мною.)

Вот он:

Как-то раз, давно, лет двадцать пять назад, были мы с компанией в Париже.

Спрашиваю друзей:

– Кто-нибудь вкушал устриц?

– Нет, – говорят, – ни разу не вкушали.

Решили мы отправиться в город и вкусить. Или выкусить, как оказалось потом.

Потому что не придумали ничего умнее, как пойти за ними в богемный Латинский квартал на улицу Сент-Андре дез-Ар. Там на каждом шагу было несметное число кабачков, но все такого разряда – как раз для студенческой голытьбы вроде нас.

Заняли очередь на улице, потому что набито везде было – полна жопа огурцов.

Выходит сам хозяин, весь в мыле, и кричит:

– Вам чего? Вас сколько? Ждать будете?

А я до этого в словаре посмотрела, как будет «устрицы» по-французски и кричу сквозь пение уличных музыкантов, стук барабанов и клики толпы:

– Уитр! Уитр! (huître).

Но из-за шума мое прекрасное грассированное «Р» на конце до хозяина не долетело, и он решил, что я кричу «Уит» (huit), то есть, что, мол, восемь нас (хотя было пятеро).

Вот он разгреб толпу там, у себя внутри кабачка, выпроводил каких-то уже совсем никаких, чтоб нас восьмерых посадить, выглядывает и кричит:

– Уит! Уит! – и рукой манит.

Мы заходим: два диванчика. Накурено, дым коромыслом.

Хозяин говорит:

– Так чего заказывать будете?

А я:

– Уитр! Уитр!

А он:

– Да я понял, что вас восемь, а чего, типо, жрать-то будете?

А я:

– Уитр! Уитр!

Тут он понял и закричал:

– Оляля! Хахаха!

Потом он нам объяснил, куда, в какие толстопузые и элегантные кварталы надо идти, чтоб вкусить «уитр».

Но мы уже так устали ждать, что согласились на гамбургеры и пиво.

Хороших родителей важно слушаться в детстве. А в юности – не слушаться.

Родители устроили нам с первым мужем поездку в Париж в лето после свадьбы. Все оформили, купили билеты, отстояли очередь за валютой где-то на улице Правды (по шестьдесят семь рублей доллар) и сговорились, где будем жить. У нас в Париже жила старенькая вдова моего троюродного белоэмигрантского дедушки, польская еврейка из Лодзи, уехавшая еще задолго до войны от польского антисемитизма. Сам дедушка работал всю жизнь маляром на каком-то предприятии у богатого еврея. Тот уехал в Америку от немцев и на время войны поручил свой чудесный дом дедушке, а потом – так и просто подарил, за то, что дедушка сберег его какие-то дела.

Вот туда-то мы и должны были попасть через сколько-то там часов в поезде. Но не тут-то было!

Как только растроганные лица всех родителей (а они очень подружились) уплыли с синими платочками налево, появился какой-то обязательный демон-искуситель и рассказал нам, что мы можем выходить, где нам заблагорассудится, компостируя билет, а потом, по этому же билету, продолжать поездку.

«Уууу!» – сказали мы и стали строить планы.

В результате мы сошли уже в Варшаве и провели два дня у знакомых в частном доме. Дядя Анжей был антифашист и когда-то бежал по канализационному коллектору во времена Варшавского восстания (про это есть фильм у Вайды). Тетя Анна работала архитектором, как и муж, а с сыном Янеком мы тусили напропалую, удивляясь, как это он говорит продавцу хот-догов: «Подюжее» – про кетчуп: это так свободно выглядело, по-европейски.

Потом мы сели в электричку и с пьяными поляками, в разговорах, доехали до Берлина, где жил знакомый отца мужа, профессор-славист. С первого взгляда он был просто душка, сгреб меня в охапку, как родную дочь, но на второй день оказался страшный гад: шестнадцать раз мне поставил на вид, что я не завинтила тюбик с пастой, переставила какие-то баночки, пережарила бекон и что-то еще. К тому же за завтраком он, чавкая, объявил, что Аверинцев – дутая величина (по сравнению, наверное, с ним), и, как говорил потом другой мой муж, «не обошлось без каденции про жидов».

Когда его соседка, совершенно простая фрау, не славист, принесла ему ключики перед отъездом в отпуск, он ей что-то долго быстро говорил, хохоча и показывая на нас (по-моему, на тему, лучше ли татар незваные гости), потому что фрау вдруг просто и радушно предложила нам ехать с ними на машине в отпуск. Наш хозяин был в восторге, а мы – в еще большем!

И вот мы оказались уже не по пути следования поезда, а за много-много километров «левее», в очаровательном домике, утопающем в цветах, среди коров, оленей, где-то под городом Росток. Там нам выдали велосипеды, и мы уезжали на весь день, позавтракав йогуртами (не как у нас в Москве, а такими пол-литровыми, с огромными кусками фруктов, утопленными в божественно-сиреневом). Я все просила дать нам замки для великов, ведь мы ж должны были их оставлять где-то. Но фрау Мари только смеялась переливчато и махала рукой. Мы оставляли велики на ближайшей станции и на поезде уезжали за копейки в Грайсвальд, Штральзунд и Любек, смотрели там готику из красного кирпича и просто целовались. Потом приезжали вечером, а под деревцем стояли «unsere Fahrräderсhen», как умиленно говорил муж. И в закатных лучах ехали домой, уворачиваясь от зайцев.

Тогда у нас и возник этот мем:

«Глеб Геннадьич выходит в астрал».

Это значило: «Доведись сейчас моему папе увидеть, где мы и что мы…» Мобильников-то не было, а мы только из Варшавы позвонили, что побудем там немного.

Потом Глеб Геннадьич ходил в этот астрал, как на работу.

Через два дня мы, расцеловав, как родных, наших хозяев, оказались в Гамбурге, где нам пересчитали дорогу «Берлин – Париж» на «Гамбург – Париж» – да еще и денег вернули!

Купе было удивительное – там было 8 полок, причем не плоских таких скучненьких, а цветных пластиковых, и к тому же изогнутых под форму жоп и ног. Немножко было похоже – если б Сальвадору Дали заказали детскую для восьмерых детей, а он расплавил бы ее, как свои часы-яичницу.

Больше в жизни таких купе не видала.

Бабушка в Париже встретила нас стоически и без упреков – наверное, астрал что-то нашептал папе, и он позвонил, чтоб она особо нас не ждала. О том, что все волнуются, мы не очень-то задумывались в нашем счастье. А потом бабушка и вовсе уехала к детям в Бретань, и мы были во всем доме одни. Я играла на рояле, а ежики заходили прямо в комнату – слушать.

Позднее нас переманила к себе Мария Васильевна Розанова, и мы переехали в другой пригород, к ней и Синявскому.

Вот это было житье! Сначала М. В. нас третировала как мелюзгу и занималась только журналистами, которые снимали фильм о Синявском, и жили, конечно же, тоже у нее. Дураки они были ужасные – ничего не придумали лучше, чем тащить А. Д. на Трокадеро и снимать на фоне Тур-Эфеля (дескать, Париж).

Я как-то сказала: «Вот вы, М. В., все с ними, да с ними, а мы, между прочим, очень тонкие и глубокие люди». Она так глянула из-под очков: «Дааа? Это мы поглядим!» Но через два дня телевизионщики ей надоели, и она стала необыкновенно нежно опекать нас и любить! Кормила, рассказывала что-то невероятное про еду, ксерокопировала нам карты, говорила, куда ходить и ехать.

Почему-то у нее, искусствоведа, было предубеждение против Лувра.

«В Лувр ходят одни жлобы», – сказала она.

Мы все-таки ходили, но тайно.

А с ее подачи были в музее механической музыки. Там демонстрировались всякие шарманки и автоматы разной сложности: например, бросаешь денежку в картину, а на ней курица бегает, кюре грозит мальчонке Библией, а на заднем плане корабль плывет. Ну, и сидел целый негритянский диксиленд – заводные куклы. Не говоря о шкатулочках, играющих марсельезу и вальс из фильма «Доктор Зиваго».

Затем мой папа вышел в астрал в зоопарке-сафари Туари, где слоны и антилопы боками толкали нашу машину, а медведь чуть не полез к нам в салон за моим бутербродом. Так и помню его синие когти в двадцати сантиметрах от моего носа, давящие на мое стекло. Слава богу, водитель ударил по газам, оставив голодного мишку смотреть нам вслед…

Молодой парень-фальцовщик антисоветского журнала «Синтаксис», который издавала М. В., ушел в отпуск, и мы работали вместо него – фальцевали. М. В. нам за это платила (!!!), несмотря на вопли моей мамы по телефону: «Марья, прекратите эту филантропию!»

Мы ходили в какие-то кривые невиданные ресторанчики, где на полу спали собаки, вокруг бегали дети, а супруги китаец с китаяночкой, миниатюрные, как подростки, отлично знали, что ест Синявский, и подавали ему не меню с драконами, как нам троим, – а прямо сразу миску с баландой, напоминающей ту, что он ел в мордовских лагерях. «От добра добра не ищут», – говорил Андрей Донатович и дрожащей паркинсоновой рукой протягивал мне через стол попробовать какую-то клецку в ложке. А потом вторую – мужу. Мы вытягивали губы, проглатывали и очень хвалили. Сами-то мы, с М. В., изощрялись в выборе.

Потом мы решили еще испытать уже успокоившегося было Глеб Геннадьича и уехали к океану автостопом. Тут инициатива была моя – муж хотел ночевать в отелях или в «оберж де жонесс», но я – непременно в спальном мешке в стогах средь полей. Ну, меня ж не одолеть, особенно влюбленному молодожену – и мы в три приема (Руан – Кан – Трувиль) приехали на Атлантическое побережье.

Кто нас только не вез!

Какие только автомобили мы не останавливали!

Если нас никто не подбирал, мы обзывали приближающуюся машину именем французского поэта или композитора, а когда тот промахивал мимо, ругали его творчество.

Взял, в результате, Андре Жид.

(Не читала вообще.)

Один раз смертельно испугали негра: он не мог понять – почему нам не в сам Кан, а «не доезжая», а я не могла вспомнить, как по-французски «поля». Потом всплыла вдруг в уме песенка «О-о, шан-зэлизе», и я закричала: «Дан ле шан!» Негр испугался, что мы его сейчас, в полях, монтировкой по башке, – и остановил у ближайшей бензоколонки…

А стога, надо сказать, в Европе неподходящие для спанья совсем – это такие спрессованные брикетики. Мы, засыпая на ходу, час дергали из них сено, чтоб не прямо на стерне заночевать в наших «сак а куше».

Еще один португалец сказал, что ему не в Руан, а ближе, но, узнав, что мы из «л’юэрэсэс» (l’URSS), воскликнул «оляля» и проехал лишние сорок километров!

А через два дня очередной Дебюсси высадил нас на пригорочке, а за ним – ничего не было, только синь, голубизна, розовость, мреяние, переливы, запах, крики каких-то не видных в солнечном мареве птиц – и все.

– Глеб Геннадьич… – начал муж.

– Молчи-молчи, – сказала я.

И мы так простояли полчаса с рюкзаками у ног…

Продавец в нашем овощном называется «обманщик».

Он ласковый, предупредительный, и дверь на улицу побежит-откроет, и улыбнется с такой томной восточной слезой в очах – но нет-нет да и подсунет среди пяти возможных помидоров один с бочком.

Или зелени завернет с тухлятинкой под ниточками.

Когда он обманывал нашего папочку, мама вскипала, надевала яростно сапоги без колготок – и шла РУГАТЬСЯ.

Выглядит это у нее очень жалостливо: с прекрасным старомосковским произношением и четко артикулируя, но стараясь, чтоб в соседних отделах не слыхали (чтоб не поставить продавца в неловкое положение), она говорит:

– Как только совесть не взывает к вам! Пожилого, порядочного человека, доктора искусствознания, скромного… Вы же отдаете себе отчет в том, что он стерпит, патароции не устроит…

(Патароция – нянино слово, но мама думает, что оно общеупотребительное.)

Обманщик кивает, глаза его наливаются слезами…

Мама машет со всей тщеты рукой и уходит.

Теперь она смирилась, приносит подозрительные фрукты и говорит:

– Буду я еще унижаться, каждое яблоко пересматсматривать.

Я вот только что тоже сходила, обманщик опять: чуть-чуть, но добавил гнильцы…

Иду я под дождем домой и вспоминаю историю с моим другом Бибой.

Он поехал навещать старого двоюродного дядю в город Р.

Чуть не проспал, вышел в ночь. Хоть было полвосьмого.

Поезд повернулся торцом, мигнул, лязгнул – и пропал в потемках, и стало так: Биба – и больше на свете ничего и никого. Где люди – непонятно совсем.

Наконец замигал огонек сигареты, и Биба спросил в том направлении:

– Извините пожалуйста, не скажете, где тут супермаркет?

(Биба решил, что с пустыми руками являться в дом неприлично, и хотел купить коньяка.)

Но на вопрос ничего не ответили, и даже сигарета потухла, поглощенная тьмой.

Наконец Биба увидел яркий светящийся квадрат.

Это был ларек!

Хотя на витрине ничего спиртного не было, Биба заглянул в оконце и поздоровался (хотелось людей):

– Добрый вечер!

– И вам, – скупо ответила тетка, огромная, на весь ларек, неподвижная, почти без глаз, с руками-бревнами, и спокойная, как Будда-ларечник.

– Скажите, – взмолился Биба, – а где тут супермаркет?

– Хм, – сказали из оконца.

– Простите, я хотел сказать: где тут можно купить коньяку?

– Здесь.

– Да? Какое счастье! У вас тут есть коньяк?

– Есть.

– Разные сорта? – мечтал Биба.

– Да.

– Дайте мне, пожалуйста, самый дорогой и лучший! – юбилейным голосом попросил Биба.

Тетка, не шевелясь, сунула бревно-руку куда-то вправо и вниз и выставила в оконце бутылку:

– Бум!

Бутылка была странная, цвет жидкости тоже.

– Это самый лучший? – нерешительно спросил Биба.

– Да.

– Точно? Лучше нет? – еще надеялся Биба.

– Нет.

– Сколько с меня? – спросил колеблющийся Биба.

– Сто.

Биба расплатился, взял бутылку, пошел во тьму, но потом вдруг повернулся и взволнованно подошел опять к окошку.

– Знаете, – сказал он, давая петуха, голосом, похожим на голос моей мамы, когда она «ругается», – я вам хочу сказать следующую вещь, ну, просто предупредить: если я сегодня, сейчас, эту бутылку выпью – и умру… я к вам потом долгие годы по ночам в страшных кошмарах приходить буду!

– Заходите.

Сегодня, в день Веры, Надежды, Любови и матери их Софьи, поздравляю всех прекрасных моих подруг, которые носят эти чудесные имена.

А также традиционно думаю в этот день про своих двух бабушек:

Веру Александровну Поспелову (в девичестве Токареву) и Надежду Васильевну Реформатскую (в девичестве Вахмистрову).

Обеих давно с нами нет.

Обе они нас с братом любили и баловали.

Обе были замужем за профессорами-филологами.

Мамин отец А. А. Реформатский, лингвист, называл свата, литературоведа Г. Н. Поспелова, – «со- дед».

Деды, несмотря на близость профессий и на то, что каждый написал по учебнику «Введений» – в языкознание и в литературоведение, – были очень разными людьми, и не могу сказать, что много общались. Тем более оба, ко времени рождения нас с братом, давно развелись с бабушками.

Внуков-то любили и приносили всяческие подарки да деньги в конвертиках, но с нами никогда не жили.

Дед Реформатский очень отличал моего брата по меломанской части, и при редких свиданиях они часами вдвоем распевали любимые куски из опер, причем так увлекались, что дед постоянно падал с шаткой трехногой табуретки, ударялся больно, но продолжал, как ни в чем не бывало.

А дед Поспелов очень умилялся, когда я, девчулечка, пела под гитару песню «Стройная креолка цвета шоколада». Сразу обливался слезами и называл меня «птичка на ветвях моей души».

Но оба были для нас с братом экзотическими блюдами, приходящими в гости знаменитыми дедами.

А бабушки были наши близкие и родные.

И, кроме мужей-филологов, тоже не были ничем похожи.

Баб-Василь, мамина мама, была черноглазая и рано поседевшая красавица, охотница, когда-то много курила, водила один из первых в Москве автомобилей («глазастую» эмку), ходила, не пропуская, на все концерты Рихтера и не раз возила самого Рихтера и Н. Дорлиак на машине за город. Знала Гете наизусть по-немецки, пела порой неприличные песенки (что-то про «замочек маленький секретный поручик Миша»… – дальше не помню).

«Бабусечка», папина мама, была ангел с изумительным овалом лица, кроткая, тихая, смешливая – в редких случаях, но до слез, – и, как называла ее моя мама, «уездная барышня». Самое страшное слово у нее было – «поросенок».

Баб-Василька служила заместителем директора музея Маяковского, подписывала письма против травли Синявского, которого приняла до этого на работу, что было рискованно, хранила у себя на столе в чугунной плошечке медвежьи клыки и обучала нас стихосложению.

Бабусечка была дирижером детских хоров, вкусно готовила, вышивала крестиком изумительные скатерти, почти нигде «в свете» не бывала и целыми днями слушала музыку по радио. Она была как-то очень внутренне грустна. Научила нас множеству песенок, некоторые из них, очень редкие, поет сейчас моя Лизка-певица. (Про «Фиаметту-цыганку», например.)

Баб-Василька родилась в деревне Арханка, Владимирской области, где была усадьба ее небогатых родителей. Она сохранила об этом месте бесконечные воспоминания. Как-то раз она ехала на лошади с почтой и по пути увидела роскошный пикник на траве. Барственный высокий мужчина, который «был там хозяин, это ясно», остановил ее, придержав за стремя, порасспросил о том и о сем, насыпал ей полную сумку конфет и сказал: «Ну, гарцуй дальше». Когда баб-Василька рассказала про этот случай своей однокласснице по Алферовской гимназии Ирине Шаляпиной, та закричала:

«Ах, это про тебя папка тогда рассказывал!»

Был это, значит, сам Федор Иванович, кто стремя-то держал.

А Бабуся девочкой обучалась и жила в Алексине при мужской гимназии, где был директором ее отец. Все воспитанники были в нее, прелестную и легкую, так или иначе влюблены, но больше всех – князь Ширинский-Шихматов и мальчик Шахеев. Как-то, когда она проходила коридором мимо спален мальчиков, князь выскочил из комнаты, бросился ее целовать и объясняться в любви.

– Ну, я такого ему тогда наговорила! – с неостывшим за шестьдесят лет возмущением рассказывала Бабуся.

– Неужели и «поросенка» сказала?! – ехидничали мы с братом.

Князь после этого раскаялся и присмирел, и только иногда, когда она проходила перед дверью, из-за нее доносилось: «Вера, простите меня!»

Помню даже одну фривольную историю, что, вообще-то, для ангельской Бабусечки было нехарактерно.

Гуляет она с мальчиком Шахеевым по лесу и, о ужас, страшно захотела пи-пи. Как быть, что делать? Смышленая Бабусечка тогда сказала:

– А вот некоторые умеют залезать на деревья!

– И я умею!

– Да полноте, не поверю!

– Так смотрите, Вера! – сказал кавалер и через несколько минут исчез в густой листве где-то наверху. А Верочка тихо пристроилась у корней пожурчать.

Прозвище «баб-Василь» мамина мама получила после своей охотничьей поездки на Байкал. Там у нее был проводник-эвенк, и ему страшно трудно было выговаривать «Надежда Васильевна» – вот он и сократил ее имя-отчество до короткого и энергичного «Василь», а там уж мы, внуки, подхватили.

Одна моя подруга, которая была в мою баб-Василь просто влюблена, через двадцать лет после ее смерти сказала мне:

– Я назвала свою старшую дочь в честь твоей бабушки!

– Позволь, но твою дочь же зовут Василиса!

– Да! А разве не так звали твою бабушку по-на стоящему?

Про нее, про баб-Василь, даже как-то напечатали очерк в журнале «Охота», который, кстати говоря, она всю жизнь выписывала. (А «Правду» – нет.)

И вот как-то – звонок.

Пионеры.

– Вы – Надежда Васильевна Реформатская?

– Да!

– Покажите ваши зубы!

– Ну, дети, зачем вы такие злые? Я старый человек, и зубов у меня уже нет!

– Да не ваши – медвежьи!

Я не знаю, как они пережили уход блистательных мужей. Кажется мне, что ужасно. Но семейная история молчит про это.

Знаю только, как пережили войну.

Бабусечка отправилась с маленьким папой и с его сестрой в эвакуацию в далекий сибирский город Камень на Оби. Надо сказать, дед, папин отец, уже тогда ушедший из семьи, вывез в Сибирь и содержал оба семейства: и покинутое и теперешнее. Снял два дома в городке, сам заготавливал сено, и еще учил моего папу, как накидывать вилами, чтоб стог на телеге стоял и не падал, и купил обеим женщинам по корове, кормилице. Папа до сих пор помнит, как по избе, разъезжаясь ногами, ходил мокрый новорожденный теленок, недавно принесенный в простыне из хлева, где стояла его лохматая, сибирской породы, мамашка. Он ее кормил перед школой, в темноте сибирского утра, – держал изо всех сил за уши, потому что она норовила сунуть морду сразу на дно ведра, в аппетитные очистки, а при этом весь наваристый бульон выливался, мгновенно леденея, на пол.

Как-то осенью к ним в избу пришла местная женщина.

– Говорят, вы тут музыканты?

– Да.

– Научите моего парнишку на аккордеоне играть.

– Но я не умею, я пианистка.

– А у нас самоучитель! Только мы в нем ни хрена не понимаем, а вы музыкант – поймете и мальчишке покажете. А мы вам за это мешок картошки.

Картошка зимой была спасением, и Бабусечка действительно выучилась играть сама и научила не только сибирского паренька, но и моего двенадцатилетнего папу. Он сидел на печи и наяривал на всю избу: «Красавица народная, мать Волга полноводная».

В сорок втором Бабусечка написала в Москву в школу, где преподавала пение, сказав, что она готова на любую должность. Ответ был: «Не угодно ли физруком?» Бабуся согласилась и физруком, благо была худа, подтянута (да и вряд ли кто-то особо толстел в войну), и они ехали в Москву из Камня три месяца (!!!) в теплушках. Перед отъездом им посоветовали взять с собой ведро топленого масла – менять потом в Москве на что-то еще. И еще сказали: «ни на секунду не выпускайте из рук!» Они так и сделали, и Бабусечка в теплушке спала на лавке, держась рукой за ручку ведра. Но к Москве все масло было подчистую вычищено из ведра – во время сна Бабусечки и Киры, моей тети!

Баб-Василька, во время войны еще актуальная жена (дед газанул к писательнице Ильиной в пятидесятых годах), осталась с малюсенькой мамой в Москве. Ездила какие-то бревна разгружать, дежурила на крышах, гася «зажигалки», подрабатывала лекциями про Дениса Давыдова. («Дени́сила», как она рассказывала потом.) Было голодно, но у них гостило и грелось много народу знакомых, у которых были выбиты бомбежкой окна. В 1941 году она, с риском для жизни, поехала на машине в поселок НИЛ, где на даче жили ее свекровь и золовка с сыновьями – вывозить их. Но не успела – дороги перекрыли, потому что немцы были где-то уже совсем тут, вокруг. Всю семью золовки баб-Василь и мою прабабку угнали на работы в Германию. Бабушка вернулась под грохот обстрела.

А в 42-м году разбомбили питерскую квартиру первой жены моего деда Реформатского, тети Леши, как мы ее называли, которая была до баб-Васильки, и она приехала в квартиру к баб-Васильке… Так и жили – в одной комнате дед с баб-Василькой, а в другой – первая жена деда, тетя Леша, с новым мужем. Обе жены были страшно благородные и очень друг друга чтили и уважали. Это правда.

Потом, в 1960-м, этот старый дом в Дурновском переулке расселили, и семья тети Леши и наша семья получили квартиры на улице Дружбы, в одном подъезде, но на разных этажах. Я родилась уже тут, и прекрасно помню тетю Лешу и их дружбу с моей бабушкой…

Бывало, после какой-то душевной помощи со стороны тети Леши, баб-Василь говорила:

– Леша, я бы тебе памятник поставила.

– Надюша, уже целая аллея стоит, – отвечала тетя Леша.

Кстати, про трения между Бабусечкой и другой женой деда Поспелова в эвакуации, пока они жили в одном сибирском городке, я тоже ничего не слыхала.

Такое было поколение, много величия души и достоинства.

Да, вот еще вспомнила, почему моя мама родилась восьмимесячной: в 1938 году беременная баб-Василь шла по Гендриковскому переулку и вдруг почувствовала, что что-то падает из окна на втором этаже, и через секунду приняла в руки годовалого ребеночка, за которым кто-то не уследил!

Малыша спасла, но вскоре родила до срока. Такая вот история.

Вообще, про бабушек можно бесконечно.

Под старость баб-Василь плохо слышала, и это рождало очень смешные «мемы».

Например, как-то ее повезли на очередной концерт Рихтера (она утверждала, что на музыку ее глухота не распространяется). Но ее не предупредили, что играть Рихтер будет не сольно, а с Олегом Каганом. И вот выходят они оба, а баб-Василь на весь партер спрашивает в паузе:

– А кто это с ним – кудрявенький?

Или так: сидим обедаем.

Вдруг баб-Василь спрашивает папу:

– Скажи, Глеб, а Шостакович помер?

– Да здрассьте, давно уж помер, чего это вы, баб-Василичка?!

(Он, зять, тоже ее так называл.)

Проходит минута.

Папа (подтрунивая):

– Баб-Василичка, а ПРОКОФЬЕВ ПОМЕР?

Бабушка (невозмутимо):

– Красотки в поле.

С тех пор про то, что все называют «испорченный телефон», у нас говорится: «Ну, это типичные красотки в поле».

Остроумие не покидало ее до конца. Как-то она сказала нашей знакомой, И. Я. Вершининой, которая заботилась о ней, как ангел:

– Ира, ты должна мне платить жалованье!

– За что, Баб-Василечка?

– Ты через меня зарабатываешь себе место в Царствии Небесном!

В день перед смертью к баб-Васильке пришел доктор из поликлиники Литфонда, и она вдруг из последних сил разразилась нежной речью про моего отца – своего зятя! Трогательно было очень, я и смеялась, и всплакнула.

А тогда уехала с ночевкой к подружке, и наутро пришло известие. В следующий раз я увидела ее уже в гробу. Он стоял в средней комнате с роялем, и был концерт. Я тоже играла – вторую часть седьмой сонаты Бетховена и что-то еще.

Бабусечка пережила Баб-Васильку на семь лет и тихо умерла в 1992-м. Мы еще успели с мужем навестить ее перед венчаньем и записать на видеопленку. Склероз очень смешно исказил ее речь. В частности, она говорила очень забавно: «У меня склерЮс».

Бабусечка была заботливая и всегда знала – кто что любит из еды. Например, всегда покупала мне шоколадное масло, а Баб-Васильке, «со-бабушке» – творожные сырки.

Так и вижу, баб-Василька сидит на кухне, держа сырок в вытянутой руке и говорит нарочитым пятистопным ямбом, хорошо артикулируя басом:

– С кем поделюсь бабусиным сырком?

Хорошие они были, Вера и Надежда наши.

Сегодня день их Ангела.

Когда-то, более двадцати лет назад, на свет появился вот этот человек: Лизулька, Элисо Эбаноидзе, Пуся, Ватрушка, Бурундук, певунья и шалунья, мой самый нежный и веселый дружок, коробочка со смехом, принцесса и радость.

Мы решили с мужем предпринять кое-какие решительные действия, как только приехали из Парижа. Там меня как-то сильно изменила Марья Васильевна Розанова. Она посылала нас во всякие интересные места и города, давала работу в типографии, взяла меня «на слабо», заставив играть на блок-флейте в переходе парижского метро, надарила африканских тканей для шитья, образовывала, очень смешно ругала и научила видеть мир гораздо шире и уважать и привечать людей, совершенно непохожих на меня. После этого знакомства я как-то поняла, что, собственно, готова.

К декабрю уже было почти ясно, что Лизо́чку – быть. Помню, мы отправились на Новый год за город к друзьям, вышли не на той остановке и по шпалам чесали до своей станции, а Новый год шел с нами параллельно, как более скорый поезд по соседнему пути, прямо за лесом, нагонял, сыпал снегом, но, в результате, пожалел – и мы успели в последний момент к звону бокалов.

В начале весны мы решили развестись. Наверное, я была невыносима и просила: «Свари говна – не хочу говна», как это часто бывает, не помню. Одинокой будущей мамаше сделали УЗИ, определили по сроку август, а про пол сказали: «Ну чо, сами не видите – Казанова будет».

Забегая вперед, скажу, что я родила в сентябре и девочку, что было рискованно в грузинском семействе. («Манана, родила?» – «Да!» – «Мальчика?» – «Нет!» – «А кого?»)

К маю я округлилась, муж вернулся, с умилением слушал, как дите ворочается в животе, – и мы стали ждать вместе.

Так получилось, что мы были тогда страшно богатыми, то есть зарабатывали сами – и очень много. Работали мы на какого-то жука-издателя, для которого писали дайджесты по замечательным авантюрным романам. Предполагалось их издавать почему-то в Испании, с огромным количеством картинок, почти как комикс. Толстенную книжку надо было сократить до двух авторских листов (пятьдесят страниц на машинке), сохранив сюжет, почти всех персонажей и самые эффектные эпизоды, которые интересно было бы проиллюстрировать, и самые звучные реплики для подписей к картинкам.

Надо сказать, что мы ухитрялись не только сокращать, но и дополнять. Например, вернули в «Робинзона Крузо» изгнанную Чуковским религиозную тематику с явлением Дьявола, а в «Пятнадцатилетнем капитане» выдумали незапланированную Жюлем Верном любовь между нянькой Нэн и старым негром Томом. А то тоска: гонят людей по Анголе, стране рабов, и только и развлечения, что крокодилы, которые периодически едят пленников, слизывая с тропинки.

Платили нам по две тысячи – это бешеные деньги были тогда, а романчик мы осиливали за две недели. Потом издательство это прогорело, издатель не то сел, не то сбежал, не важно. Я покупала все эти месяцы фрукты на базаре, объедалась черешней и мясом, содержала две семьи и растолстела так, что, появись мое пузо из-за угла, надо было до восьми досчитать, чтоб увидеть личико.

Но муж, уже раз провинившийся, был очень кроток и мил, перевез мне пианино в дачный сарай, и я там играла без конца Итальянский концерт и Бергамасскую сюиту среди верстаков, грабель, велосипедов и дров на зиму. Окон не было, и дверь стояла настежь. Когда я заканчивала, раздавались аплодисменты, как в карнеги-холле, и соседка тетя Вера протягивала мне из-за забора только что сорванные астры. Я поставлю их в вазочку, обольюсь в саду водой – и опять за Брамса.

Петька, брат, в то лето снимал «параллельное кино». Это был местный эпос, в котором идиллическое дачное бытье было перемешано с выдуманной мифологией, например, Йокнапатофы Фолкнера. Назывался фильм «Собельман, основатель Салтыковки». Собельман – это вроде такого еврейского Иссетибехи. В этом фильме все по-чеховски сидели за чайным столиком, ели, пили, писали письма за океан уехавшей подружке, а мужчины играли «в банку» (это очень интеллектуально: надо лупить мячиком по стеклянной банке, стоящей на доске. Правила сложные, как в преферансе, не для тогдашнего моего беременного ума). Муж в фильме кричал Тарзаном и появлялся перед домом, оркестрованный концертом Шумана. Была и игровая линия про таинственно сгинувшего основателя поселка. Некоторое время назад это кино оцифровали, и теперь смотреть без слез на наши юные лица и веселых молодых родителей – невозможно.

Я читала всякие книжки и отдельно – пособия по материнству. Из доктора Спока очень запомнились такие вещи: «Не запрещайте детям возиться в грязи, это заменяет им музыку и любовь», а также глава «Родители тоже люди!», в которой объяснялось, что «если вам иногда хочется ударить своего ребенка башкой об стенку – это нормально». А Петя вставал в позу и провозглашал на весь участок: «Ребенок должен брать в рот не только сосок, но и околососковый кружок!»

В общем, конечно, очень много хохотали. Так, что меня даже один раз забрали на сохранение с попыткой выкидыша. Муж тогда вернулся с должности, а Петя без него написал статью «Удаление противоречий». Там он на одной страничке директивно упразднил все противоречия мировой культуры: детского и взрослого, в шутку и всерьез, официозного и интимного, «моего и не моего произведения» – ну просто все взял, да и упразднил, чего канителиться. А муж мой был, наоборот, такой «сумрачный германский гений». Он горой стоял за эти самые противоречия, полагая, что только из них и высекается смысл, отличал стихи от прозы, лед от пламени, и никакого фамильярного амикошонства между ними не признавал. И вот муж тогда разбудил меня, возмущенный, в два часа ночи и говорил, волнуясь: «Нет, ты погляди – ЭТОТ встретил меня полуголый, заорал: „О, Игорь Алексаныч“, потом рыгнул, пукнул – и упразднил противоречия!» Его это так искренне, серьезно возмутило, что я стала безудержно хохотать и чуть не выкинула. Но обошлось, и через неделю меня привезли назад.

К середине августа все стали на меня посматривать с тревогой, а потом полунасильственно увезли в Москву, а зря. Начался путч, муж пропадал на баррикадах, а я одна-одинешенька в квартире смотрела по телеку «Лебединое озеро» и безумно тревожилась. Потом произошел перелом, и я помню горячую радость: значит, все-таки дитятко будет жить в свободной стране. Так тогда казалось.

А я все вроде как и не думала рожать. Да еще второй ультразвук показал, что никакой у меня ни Казанова, а вовсе даже девица. Мои грузины, надо сказать, приняли новость прекрасно и очень умилились, слава богу. Но каждое утро глядели на меня с выжидательным упреком, смутно подозревая во мне слона – и толста, и ношу уже десятый месяц.

Двадцать второго сентября я приехала к родителям, уже в Москву, где гостил прекрасный Андрей Николаич Тимофеев, сын биолога Тимофеева-Рессовского и Елены Алексанны Фидлер, которая когда-то уговорила мою маму рожать нежданчика – меня. И вот символично – за этим ужином я почувствовала недомогание и поняла: ого, вот оно! Из какой-то приметы я помнила, что чем меньше людей знают о муках роженицы, тем они меньше. Я потихоньку распрощалась и на двух автобусах уехала к мужу. Там мы собрались и пешочком, втихаря, через парк пошли рожать, раза четыре останавливаясь и пережидая схватки под липами.

Ну вот, почти и все.

Были еще смешные татарские няньки в роддоме, которые, обходя палаты, монотонно по шестнадцать раз повторяли: «Абход: трусики-снять-лежать-без-трусикаф» – и звук удалялся по коридору. А когда кто-то особо кричал, они открывали дверь и произносили флегматично: «Женшына-не-кричите-вы-не-в-лесу».

Лизок родился через восемнадцать часов, весом 4100!

А сейчас такое воздушное, изящное, милое и прелестное существо!

И все в ней есть – и Париж, и снежные русские леса, и восьмушка грузинской крови, и черешня, и игры в банку, и Бергамасская сюита, и мятежный дух, и противоречия.

С днем рожденья, милая!

Первое, что ужасно мучит и раздражает драмрежиссеров в опере – это сам факт пения. Это им неприятно, и они страшно стесняются, по большому счету, когда кто-то вдруг начинает петь…

Один режиссер, во времена, когда я работала ассистенткой в театре, просил певцов все ключевые фразы предварительно, или после музыкальной фразы, проговаривать.

Выходит, например, Борис и поет: «Скорбит душа!», а потом так, по-свойски, объясняет партеру: «Скорбит душа-то!» – и так весь спектакль.

Выход, конечно, всегда есть: когда режиссер огребает свой гонорар и перестает после двух-трех премьер появляться в театре, всю эту чушь потихоньку «снимают».

Другого, очень маститого и в шикарных пиджаках, творца очень раздражало, что музыка идет постоянно, а не как в драме – включается кнопочкой только в определенных местах. Он, доводя дирижера до сердечной боли, потребовал купюр, и просто МНОГОЗНАЧИТЕЛЬНЫХ пауз посреди музыки!

А также не удовлетворялся партитурой и вводил всякие «пения птиц» и «удары гонгов» – где надо и где не надо.

Ставил тоже по «гонгам», – потому что музыки не слышал.

Говорил так:

«Вот тут будет „бздыммм“, – и ты встаешь со стула и идешь его обнимать».

Истерзанная и изрезанная партитура все время прерывалась этими полудурочными «бздымами», а актеры на репетициях кашляли, потому что петь при режиссере стеснялись и давились звуком. Ну, не нравится человеку, что ж они – изверги, что ли?

Одна моя знакомая также рассказывала, что на репетициях драматический режиссер неотвязно просил тенора петь «пониже», чтоб с интимностью и «человечинкой» звучало… Тенор решил режиссеру потрафить и в репетиционном классе пел октавой ниже все свои арии. Пораженный режиссер впал в неистовую радость и ко всем подходил с вопросами: «Ну? Слышали? Оказывается, можно! Главное, артисту задачу правильную поставить!» Как уж потом певец выходил из «интимного» на прогонах с оркестром – история умалчивает.

В конце постановки у «пиджака», увлекшегося гонгами и птичками, разумеется, не хватило времени на финал, потому что он по тексту смотрел, сколько до конца осталось, а по музыке – нет, не смотрел.

А в большой опере были и повторы, и оркестровые интерлюдии, так что не успел пиджак доставить – так и стояли стоймя все последние сцены и хор, и солисты на подвижном плунжере.

Сцена лишь то поднималась (когда музыка была погромче), то опускалась (в тихих местах).

Актеры страшно боялись этих «лифтов» на три метра вверх, но зал очень аплодировал – эффектно.

Третий режиссер (по фамилии Г.) ничего не понимал в голосах.

Ему, как он говорил, «фактурно» понравился один баритон, и он сказал: «Я кинорежиссер, мне важны типаж и лицо, и я вижу в этой роли только его».

При объяснениях, что в опере должно быть три или четыре состава, изумился.

Но настоял на своем. Самое ужасное, что этот певец был замечательный, молодой и артистичный, но голос его не подходил для партии. Нужен был драматический баритон, а у несчастного, обласканного режиссером парня был бас-баритон, но вовсе не драматический. Да и опыта мало для этой роли.

Но режиссер считал, что это какие-то фигли-мигли, которые понимают только пять человек в мире.

Ну, поет и поет, чего еще-то? Лучше б говорил, конечно… В общем, уперся и репетировал только с ним.

В результате оперное начальство организовало ассистентов, чтоб в соседнем классе втайне вводить в мизансцены других певцов, голоса которых подходили, которые и спели премьеру. А бедный парень чуть не лишился голоса, получил психологическую травму на всю жизнь и ушел из театра.

Сейчас, правда, в другом процветает. Дай ему бог!

Про все сценическое оборудование киношник Г. говорил: «этаа, как его, ну вот та штуковина».

Кулису называл «занавесочкой».

Ставил он по либретто, в клавир или, не дай бог, в партитуру не заглядывал.

Например, такая сцена: возвращается пьяный купец с посиделок и поет про свое счастливое житье.

Наши басы блещут талантами: сыграть жовиального пьянчужку – это только дай.

Режиссер счастлив.

Но тут он замечает: по стенкам сидят еще три прекрасные девушки-сопрано, которые заняты в следующей сцене, но вызваны уже сейчас. Ждут, почтительно улыбаются. Все красавицы.

Режиссер спрашивает одну из них:

– А вы кто по сценарию?

– Я его соседка, вдова.

– Так ведь и он, купец, вдовый. А чего ж он вас за жопу не хватает?

Пытались возразить, что соседки-то пока нет на сцене, но режиссер не понял.

– Хватайте ее за жопу, – такая была определена «сверхзадача».

Все басы оживились и стали хватать за жопу.

Одну, другую, третью.

Это певцы тоже любят. А вникать в режиссуру – не их дело.

Ставит дальше. В либретто реплика:

– Калиткой кто-то хлопнул!

Режиссер: (он забыл прочесть предварительно это место дома):

– Господа, а кто это калиткой-то хлопнул?

Сопрано (извиняющимся голосом, словно опоздала):

– Да это я, я, там дальше следующая сцена, и я как раз прихожу с царских смотрин!

– А до этого вас, что ли, не было? (Запоздалое открытие.)

– Не было (сопрано стыдливо потупляет глаза).

– А кого ж мы тут за жопу-то хватаем? (Режиссер долго и счастливо хохочет, певцы давятся, но тоже подхихикивают.)

Также драматические режиссеры недовольны обычно самими оперными сюжетами.

Например, Г. очень не нравилось, что главный герой Грязной влюблен не в ту женщину. Ему очень хотелось, чтоб в другую, в Любашу. Вообще, режиссеры не любят идеальных и страдающих, а любят сисястых, полных жизни и совершающих поступки.

Это понятно, хотя и глуповатенько.

Так вот, там любимая женщина героя Марфа умирает, им же, по неосторожности, отравленная. А герой поет над ней:

Страдалица невинная, прости!

Прости меня! За каждую слезинку,

За каждый стон, за каждый вздох твой, Марфа,

Я щедрою рукою заплачу.

А тем временем другую героиню, постылую Любашу, Грязной до этого пырнул ножичком, и она тоже умирает, но без сочувствия героя.

Так вот, режиссер сделал так (я не шучу).

В последний момент Грязной начинает опять любить Любашу.

Спрашивается: а ножички? – ведь неувязка?

А тут делаем так: ножичком пырнул не Грязной, а подкравшийся, как тать, лекарь, что сварил отраву. Убрал свидетельницу, ясно ж.

И герой поет свой монолог именно над Любашей.

Но, – спрашиваете вы дальше, – какая ж Любаша невинная? Она ж сама подменила приворотное зелье на отраву, да еще садистскую.

Любаша ведь до этого делает подробный заказ лекарю:

Как наяву, вижу перед собой картину – меня, шести лет, привели за руку с зимней темной улицы бессловесные от гнева и испуга родители и кое-как раздели (меховая шапка, платочек, валенки).

А в нашей с баб-Настечкой комнате происходит что-то ужасное-ужасное: сама баб-Настечка сидит у лампы на кровати, мама ее поит корвалолом, а она в голос, со всхлипываниями, рыдает. Не сразу понимаю, что из-за меня… А я всего лишь решила тогда выйти замуж за Андрюшку Прошина, а он был с соседнего, не видного с балкона, двора. Меня искали часа полтора и нашли часов в восемь, а это ведь зимой… Никогда после я не видела, чтоб обо мне так горевали…

Баб-Настечка была нашей с Петей няней. Из семьи раскулаченных, деревенская и неграмотная, она поступила перед войной в домработницы в московский дом, где родилась моя бабушка.

Но ее хозяев почти сразу арестовали, и она перешла через лестничную клетку напротив – к нам; сначала была домработницей, а потом стала любимым членом семьи (своей у ней так и не появилось).

Она много чего повидала во время раскулачивания, гибели, ссылки и переселения близких, поэтому, когда красивая соседка в марте 1953 года вопила над включенным радио, транслирующим похороны упыря (даже и умерев, утянул с собой массу задавленных, гад), баб-Настя, проходя мимо, говорила: «Чего вопишь, дура, собака сдохла», – и темпераментно плевала на пол. А потом просто плевала: «Тьфу!»

Мамино детство все прошло в болезнях и переливаниях крови (у бабушки и дедушки был резус-конфликт, да и детство было военное). Баб-Настя обожала ее и ухаживала. Потом появились ухажеры. Баба-Настя говорила:

«Я твоих охламонов всех – тряпкой», – и исполняла.

Когда мама расписалась с папой, своим преподавателем, и в тот же вечер уехала в экспедицию, мой папа, неловко себя чувствующий взрослый молодожен-приймак, вышел на кухню и услыхал угрюмое: «Ну что, тебе четыре сосиски – как Машке?»

Мы с Петькой были уже вторым поколением, кого она нянчила и обожала (уже на новой квартире – ту расселили).

Помню, спрашивает:

– Колготки-то надела?

– Надела!

– Так ведь одне?

– А сколько надо-то?

– Да шут с тобой, иди г’олая (она говорила фрикативное «Г» и вообще по-малоросийски, и у нас с братом, когда мы разговариваем шутейно, прорезается «хохляндия», как говорят родители).

Помню такие сцены: Петька топит меня лицом в ковер, а я вцепляюсь ему зубами в кисть руки, – и тут на нас летит ловко пущенная мокрая тряпка, сопровождаемая словами:

– У, йироды!

Когда Петька бегал по квартире без штанов, она опять же его тряпкой и приговаривала:

– Опять пришел своими колоколами трясти.

Йиродов она любила так, что больше любить нельзя.

Петьку, который полтора года лежал в гипсе из-за пропущенного вывиха бедра, носила, вместе с кюветом гипсовым, на ручках (а это ужасная тяжесть).

Поднесет бывало к окну, а Петька говорит (рано научился, из-за вынужденной неподвижности):

– Детишки там играют, а Петечка – лежит!

Петька-то актерствовал, а баб-Настя заливалась слезами по-всамделишному.

Она пекла нам обалденные пирожки, дрожжи подходили в огромном жбане на полке под потолком. Я откусывала от аппетитной опары кусочки и заглатывала, пока не схлопатывала (люблю сырое тесто есть).

Cо всеми обедать баб-Настя не садилась, у нее было твердое убеждение, что она – прислуга, необоримое никакими нашими демократическими идеями. Мы устали бороться и покорились – баб-Настя всегда кормила нас первым, вторым и третьим, сидя задницей на батарее в кухне.

На наши собственные хозяйственные таланты баб-Настя смотрела снисходительно: мама стирает (редко такое было), а баб-Настя смотрит из-за плеча и говорит:

– Невдаха, невдаха. Вот помру я – говном зарастете.

Или еще:

– Да у вас в квартере солдат со шпагой пропадет.

На телефонные звонки отвечала так:

– Опять пошли своего Рихмана слушать.

Ой, не могу.

Была религиозна и ходила в «церкву», что у нас на Ленинских горах. Мы спали в одной комнате, и я, жертва школьной антирелигиозной пропаганды и просто вредная девка, вечером издевалась над ней: она с кряхтением опускалась на колени перед иконой (ноги болели), а я садилась в постели по-турецки, напяливала галстук, истошно крестилась и повторяла ей в тон: «Господи, помилуй, господи, помилуй». Реакция была – никакая, нулевая. Баб-Настя помолится-помолится, да и спросит:

– Ну все, свет тушить? – погасит и захрапит.

Когда мама приезжала из экспедиций или с архитектурных практик со студентами и показывала слайды Нередицы или храма на Нерли, баб Настя молча заходила в затененную одеялом комнату и приговаривала радостно:

– Все-тки есь церквя (она видела, как рушили и жгли, и думала – все пожгли).

Мама учила ее читать. Предложила по Евангелию заниматься, но ей больше нравились сказки Перро с чудесными иллюстрациями.

Очень не любила прогресс и считала, что погоду портят космонавты: «Летуны все, летуны».

Как-то родители отправили нас в пионерлагерь в Тарусу от МОСХА (сами уезжали в Париж и решили, что баб-Насте утомительно уже нянчиться с двумя охломонами). И тогда она решила, что больше не нужна, купила билет на самолет в Енакиево, где жила сестра с племянницами; что-то непонятное, но надрывное сказала соседке тете Леше – и уехала. Мама, приехав, ужасно испугалась, хотя летние визиты к родне были обычным делом, но тут – эти странные слова… Мама все поняла, села на следующий самолет и прилетела за ней в Донбасс.

– Где Настя?

Родня говорит:

– Да до ветру пошла.

Мама не утерпела и побежала в садик, где летний тубзик. Вот баб-Настя выходит, поправляет юбку и фартук, видит маму… Ах, – и зарыдали обе.

Потом еще два года баб-Настечка была с нами, пока в очередной раз не уехала к родне и там тихо и скоро умерла от сердца. C родней ее никакой связи не осталось. Как они там в Енакиево сейчас?

Звали ее Анастасия Дмитриевна Бондарчукова.

С самого детства я всегда мечтала петь в опере.

Но вот беда – у меня нет голоса.

Совсем.

В детской музыкальной школе я пела альтом в хоре (ценили за слух и за то, что «держу партию»). Но голоса не было вообще, а сейчас и разговорный прокурила.

Когда я показываю дочке-вокалистке фразировку в том или ином романсе, она так брезгливо-терпеливо пережидает и говорит: «Поняла-поняла, мамочка».

Но страсть моя к опере не прошла, поэтому я сделалась оперным режиссером. Ужасный голос мешал и тут, – например, начну я кричать на шестьдесят человек хора на сцене, а получается так визгливо и неубедительно, что какая-нибудь негодяйка-сопрано из заднего ряда возьмет, да и передразнит: «бебе!» На мой грозный окрик: «Кто сказал? Фамилия?» – кричать переставали, но фамилию не отвечали. Да и права эта невежа-хористка: режиссерам положено говорить тихо и внушительно. Тогда, даже если скажут глупость, получается веско и умно. Постепенно и я этому обучилась.

Как-то моя коллега-режиссер заняла меня как актрису в своей оперной постановке «Человек, который принял свою жену за шляпу».

Я играла жену композитора Шумана Клару Вик. Голос не понадобился, так как роль была не только бессловесная, но и вообще – персонаж был воображаемый, его видел только психически ненормальный главный герой. Я выходила в паричке и в кринолине с корсетом, играла на рояле романс «Ихь грелле нихьт» («Я не сержусь»), разливала чай и переносила мебель между сценическими картинами. Подруга-режиссер говорила, что моя роль называется «Муза», но, откровенно говоря, я была смесь актера миманса и монтировщика.

Спасибо ей огромное – было счастье! Как-то раз озорники за кулисами вместо чаю налили в чайник коньяку и, корчась от смеха, глядели из-за кулис – что из этого выйдет! Я сама с удовольствием пригубила из чашечки, но не знала – надо предупреждать певцов или нет? Мне-то только хорошо, а ну как сейчас хлопнут коньяку баритон или сопрано – и «завалят» какой-нибудь си-бемоль? Посреди чаепития еще и пианист, исполняющий тут же на сцене роль самого Шумана, учуяв из-за рояля в кустах запах, стал шипеть на полсцены, не переставая играть: «Квасят там, а мне не дают!» Пришлось поменять мизансцену и ему поднести.

Затем постановка прошла, и я снова затосковала.

Чтоб как можно больше приблизиться к оперным артистам, я очень любила нарядиться в какой-нибудь костюм по всякому поводу. Например, промокну под дождем – и к костюмерам. Говорю: дайте сафьяновые сапожки погреться, поневу какую-нибудь и капот. Костюмеры давали, а я так шла мизансцены разводить, репетировать.

Любила очень режиссерские «показы».

Лучше всего у меня получался старик-горбун Риголетто. Встану так, бывало, в увертюре, скособочусь, насуплюсь и вспоминаю все подлое шутовское и бретерское прошлое шута и гибель несчастной дочери.

Концертмейстеру Ларисе Абрамовне очень нравилось: «Вот, – говорила она двухметровому баритону, необыкновенно льстя моему самолюбию, – учитесь: у Катьки – харизма».

Также я обожала, когда кто-то из персонажей на репетицию не приходил, и я в классе их подменяла. Пел дирижер или концертмейстер, «ходила» я. Играю, например, цыганку-обольстительницу Маддалену, а там по сцене Герцог ее соблазняет и снимает с нее туфли и чулки. И вот сижу я, в джинсах и смешных полуботинках, а тенор поет у моих ног «Белла донна дель амооре», запутывает мне шнурки и по джинсам так ногтями шкрябает, будто чулки спускает.

Труднее было Ольгой сидеть, когда Ленский в любви признавался. Есть такие увлеченные тенора в театре, у которых нет «в образе – не в образе». Они просто живут Ленским, и все чувства музыкой изливают, им все равно – кто партнерша: прекрасная меццо-сопрано или подменяющая ее статистка-режиссерша. Одушевленные арией, они забывались, смотрели влюбленно, так что только самая бесчувственная и фригидная дурочка бы не загорелась. Сначала еще ничего, но в том месте, где «Аах, я люблю вас!», тенора падали на колени, обнимая меня за свитер, а я думала: «Ой, мама, куда глаза девать?»

Но мне и этих волнующих моментов стало мало.

Репетиции, где можно было по-хлестаковски чувствовать себя чем-то значительным: все-таки, режиссер, – проходили, и вот все мои миленькие питомцы шли на сцену петь, а я оставалась стоять в кулисе и смотреть с завистью…

Но вот настал мой час, и, как всегда, помогло несчастье…

Директор оперы, где я работала, вознамерился меня уволить. Он давно невзлюбил меня – за то, что я ему писала докладные о плохом состоянии и отоплении репетиционного класса на репетициях «Онегина» и излагала их онегинской строфой:

Мои бабушка и дедушка (Реформатские) охотились.

Что это было? Любовь к русской литературе (оба были филологами), модные в тридцатых годах хемингуевые идеи?

Или семейное (у бабушки сестра и брат работали в егерском хозяйстве)?

Мама рассказывает, что помнит около пятнадцати охотничьих собак, которые последовательно проживали в доме: Веста, Стоп, Икс…

Икс очень нервировал моего папу. Когда он, на восемь лет старше мамы, его студентки, стал за ней ухаживать (выставки, концерты), но еще не был допущен в дом, мама, двадцати двух лет, часто говорила: «Это интересно, расскажу Иксу», а кто такой Икс, не сообщала.

Собаки были вялые и необученные, есть даже в семейном архиве фотография, на которой собака сидит, довольная, на берегу и что-то ест, а дед мой плывет с подстреленной уткой в зубах.

На собачьих выставках тоже не занимали никаких мест, кроме унизительно-поощрительных («особый диплом Весте профессора Реформатского»). Зато перед выставкой за два дня оба, и хозяин, и умный пес, страдали животами от волнения.

Еще и не очень воспитанные были. Сохранилось стихотворение дедушки:

Подруга Верочка Р. рассказала, как она посетила оперу в Барселоне.

Целый день бегала по достопримечательностям, а часов в шесть оказалась у театра. Зашла наудачу в кассу. Там сказали – билетов много, есть хорошие и дорогие, есть по восемь евро, но на неудобные места, с них плохо видать. Верочка купила на неудобные, решив так: посмотрю театр и публику, а повезет – так пересяду на удобные, как мы все делаем.

Места оказались действительно не ахти, Верочка затосковала, но видит: по окружности зала идет ряд очень симпатичных и полупустых лож.

Подергала двери. Две оказались запертыми, а третья – открытой. Верочка вошла и села скромно во втором ряду, боясь показаться на всеобщее обозрение и быть прогнанной.

Минут через пять в ложу вошел молодой человек и что-то сказал по-испански. Верочка сказала: «Сорри» и стала собираться восвояси. Но молодой человек перешел на английский и сказал, что ложа – его, и он просит Верочку сесть на лучшее место, в первый ряд, наслаждаться оперой, так как они с женой гостят сегодня в ложе друзей.

Он потом махал оттуда счастливой Верочке программкой.

Верочка пересела и стала наслаждаться.

Опера оперой, но публика тоже была интересная.

Были такие, как Верочка – в майках, джинсах и с рюкзачками, были просто недурно одетые люди всех возрастов. Но бо́льшую часть зала составляли старички и старушки в костюмах, исключительно элегантных платьях в пол (в антракте Верочка осмотрела их с ног до головы), в бриллиантах, жемчугах и торжественно причесанные.

А после спектакля вся эта каталонская знать выстроилась в гардероб.

«Удивительно, – подумала Верочка, – что они оставляют в гардеробе в августе, в сорокоградусную жару?»

Решила, что зонтики. Мало ли чего, вдруг ливанет.

Но ошиблась.

Весь гардероб был увешан мотоциклетными шлемами.

По номеркам получали стариканы, а дамы тусовались в центре холла и лопотали по-каталонски.

Дальнейшее Верочка наблюдала у подъезда. Старички лихо причаливали на мотоциклах, бриллиантовые дамы заправляли хвосты платьев и длинные подолы за пояски, надевали шлемы, обхватывали мужей – бзззз – и по дворцам.

Молодой человек, хозяин Верочкиной ложи, снова помахал ей, приблизившись, и разъяснил, что парковочных мест мало, и они дорогие, а мотоциклы – самое то.

Саму оперу Верочка не очень хорошо запомнила. Не музыкант. Кажется, шла «Царская невеста» Римского-Корсакова, а может, «Онегин» – другого автора.

Просто Верочке иногда чудились русские слова.

Когда пришло время получать диплом музыкального училища, оказалось, что он у меня вполне благополучный, кроме тройки по теории музыки…

А ее преподавал нам легендарный и замечательный, красавец и бог всего училища Д. А. Блюм! Мы с ним на первом курсе друг друга невзлюбили: он меня – за прогулы (не всегда легкомысленные, болела много), а я его – за строгость. И он по теории влепил мне «три»!

Шли годы, Блюм вел у нас сольфеджио, гармонию и элементы анализа, и неприязнь наша улетучилась, мы с ним полюбили друг друга, а я его так просто заобожала. И по всем этим дисциплинам он меня увенчал пятерками, потому что я страшно старалась, диктанты писала первая и задачи решала отлично.

Но с первого курса так и осталась в дипломе эта пакостная закорючка, тройбан по теории…

И вот меня вызывает в начале лета секретарь директора Евгения Петровна, по прозвищу Евгеша, и говорит:

– Слыхала я, Поспелова, что Блюм снимает дачу через стенку от ваших бабушки и тетки!

Такой темы я не оджидала, но это была правда. Случилось такое вот прекрасное совпадение. Бабушка недавно позвонила и сказала: «У нас какой-то Блюм с женой, музыкант, за стенкой поселился. Не твой ли это?»

Стою я теперь у Евгеши и думаю: ничего не укроется от всевидящего ока учебной части.

– Да, – говорю.

– И по моим сведениям, и Дмитрий Алексаныч с женой, и ваши родственники уже там, в Железнодорожном?

– Да, – говорю (и от всеслышащих ушей).

– Так вот, Поспелова, – говорит, сверкая очками, Евгеша, – не будьте дурой хоть сейчас, хоть вы так часто были ею до этого. Поезжайте на велосипеде, как вы обычно ездите (не укрыться и за стеной Кавказа), из вашей Салтыковочки в Железнодорожную, по пути купите для Д. А. в магазинчике в Кучино (эх) конфеток и картошки – побольше картошки, а то ему таскать трудно, старику. Постройте там ему не знаю чего там – глазки, обсудите, что вы там обычно обсуждаете (наверное, и это знали), а потом, исподтишка, достаньте зачеточку и протяните: мол, Д. А., так неприятно портить такой красивый диплом! Чего, Поспелова, – не хотите? Ну, идите отсюда вон!

Я ушла и долго мучилась.

Но в один из прелестных июньских дней села на велик, купила конфет и картошки, правда в другом месте, и приехала!

Сначала – к бабушке с тетей. Обстановку разведать.

Они говорят:

– У Блюмов там сегодня веселье, гости, ты туда не суйся.

Я думаю: ну, слава богу – и пошла в туалет на улицу.

А оттуда как раз идет Блюм.

– Катюша, как я вам рад, заходите потом к нам, мы выпиваем, а после гулять в лес пойдем!

Я говорю:

– А у меня еще для вас картошка и конфеты, бабушке было много, а конфет они вообще не едят.

– Прекрасно! Это так нужно! Спасибо вам!

В общем, я принесла ему и картошку, и конфеты, гуляла с ним и всеми его друзьями и гостями в лесу, много разговаривали про всякое интересное, грибы искали, аукались из «Снегурочки», пели из других опер… а потом я уехала в Салтыковочку домой.

По дороге разговаривала сама с собой и с придорожными лопухами:

– Ну, чо смотрите? Так вот – погуляла, а потом – зачеточку: мол, поставьте четыре, исправьте!

И плевалась громко.

Наверное, странное было зрелище…

В ближайший понедельник я привезла зачетку Евгеше, с тройкой, без исправлений.

– Ну, что, лень было съездить? – спрашивает она.

– Да нет, я была, только язык не повернулся, – говорю я, чувствуя себя дурой.

– Ну и дура вы, Поспелова, – разрешила все Евгеша.

Надо отдать ей должное, она потом все Блюму пересказала.

И он, знаете, что ответил?

– Молодец, за это ее и люблю!

Какая еще нужна оценка, а?

У моих друзей была собака.

Алабай.

Величиной с письменный стол, а в холке – выше.

Он был величественный, вислоухий, мудрый, степенный, как лорд, старый, с брыльями и всепонимающим взглядом красноватых глаз.

Подруга порой ходила с ним (его звали Алдан) за покупками на местный митинский рынок.

Подходит подруга к продавцу арбузов, к левой чашке весов, и просит арбуз. Дядька взвешивает, опасливо косясь на морду, вдвое больше его головы, вровень с правой чашкой весов.

Подруга спрашивает:

– Сколько с меня?

Дядька (бодрясь):

– Пятнадцать рублей!

Тут Алдан, чья морда пребывает там, где гири, тяжко вздыхает своим думам, так что от трепетания брыльев, вполне миролюбивых, несколько мелких гирек падают на землю.

Продавец:

– Одиннадцать рублей!

Сегодня еду домой, а на Щелковском развале – неплохие на вид мандарины.

Взяла два кило – себе и Пусечке (дочь так зову).

Я: Сколько с меня?

Тетка: Двести рублей, милая!

Я: А откуда сами-то?

Тетка: Из Грузии!

Я: Гомарджоба, карги гого, ме шен ме хуархар, бахахи цхалщи кхикхинепс, мадлопт. (Здравствуй, красивая девушка, я тебя люблю, лягушки квакают в пруду, спасибо.)

…накладывает удивленная.

Тетка: Откуда так хорошо говоришь по-грузински?

Я: Замужем была за грузином!

Тетка: Сто пятьдесят рублей!

Я: Мадлопт! Сакартвела! (Спасибо! Грузия!)

Забираю кулек.

Тетка (вслед): А чего развелась?

Я: Ромели сатиа? (Который час?) – это я уже спиной, влезая в маршрутку.

Просто больше ничего не знаю, кроме: «Ори Ахашени, эрти Саперави» (одно Ахашени, два Саперави) – но это тут не к месту.

Машу приветственно, а тетка – мне, задумавшись, вслед.

Маршрутка трогается – и я задумываюсь.

Вспоминаю, когда выходила замуж за грузина, оба наши отцы, Асясябыч и Глебгеннадич, пошли на рынок покупать фрукты к свадебному столу. Свекр-грузин отодвинул нежно моего папу, желая ему показать, как он умеет торговаться. Завел такие лясы! Переходил с одного грузинского наречия на другое, иногда переводил папе, а увлекшись, и вовсе не переводил, похвалил всех членов семейства продавца и его свояков и в результате выторговал половину цены на огромное количество фруктов к свадьбе.

Потом был так горд своими умениями торговаться, что сдачу, перекрывающую размер «скидки», забыл взять.

И не вернулся за ней, ясное дело.

Я училась в МГУ в восемьдесят седьмом – восемьдесят восьмом. Поступила сначала на вечерний, потому что перед этим окончила, как пианистка, профессиональное музыкальное училище (Мерзляковку), а после него поступать на дневной было нельзя (будь добр, отработай два года по профессии: учителкой или концертмейстером, а потом позволяй себе ходить «налево»).

Но после первого курса на вечернем некоторых (лучших или блатных) переводили на дневное, даже если это было не вполне законно. Я была лучшая (по успеваемости), но все считали, что я блатная, потому что оба моих дедушки были светилами филологии, и один даже до сих пор (в свои восемьдесят семь) работал на кафедре. Иногда я робко подходила к нему, статному и красивому, в гардеробе, видя, как он одевается (кашне, шапка, элегантное пальто), здоровалась.

Дед с нами никогда не жил и меня вспоминал с трудом, но здоровался ласково. Между тем, на кафедре было принято считать, что, когда весна, Рахманинов и сирень, то все прогуливают, потому что – любовь, а одна Поспелова – потому что у нее дедушка Поспелов…

Это было, конечно, обидно и несправедливо.

Ну да бог с ними.

На второй курс меня перевели на дневной и сразу отправили на картошку в какой-то совхоз. Там было общество, из которого я составила всех своих будущих друзей: был обворожительный будущий славяновед Александр Лифшиц, с которым мы хохотали у барака и определили, что родители у нас с юности знакомы; был гениальный поэт Михаил Гронас, который, отходя ко сну, на общем обеденном столе выкладывал свой автопортрет из элементов лапши «Доширак» или ее предшественницы: вермишель – кудри, овощи и морковка – нос, сублимат – веснушки… ужасно похоже получалось!

Надменные, но невежественные мачо с отделения РКИ презирали этих моих любимых ребят, говорили при мне про них всякие снисходительные гадости – и получали в ответ.

Помню еще: одна еврейская красивая девочка, очень больная и по недоразумению не получившая освобождения от картошки, несколько раз упала в обморок прямо на сортировке. Я тогда ходила, горя очами, к начальнику и говорила:

– Она больна, просто не успела взять справку, что ей нельзя ехать в колхоз, – дальше излагала подробности: у нее какие-то ужасно серьезные заболевания (впоследствии она перевелась на классическое и сейчас одна из лучших переводчиков с латыни и греческого).

Начальник глядел бессонным взглядом коммуниста, а потом, когда я заканчивала, изрекал:

– Это не КОЛХОЗ, это СОВХОЗ! – и все.

Кончилось тем, что я плюнула в пол и сказала:

– У вас вместо сердца – пламенный мотор! – мне показалось, очень эффектно.

А потом картошка кончилась, и мы все приехали учиться. И вот тут я поняла, что некоторые мои приятели по картошке состоят в маленьких тайных диссидентских обществах. Они меня туда не втягивали, но я знала – что-то такое существует. И вот как-то раз разгорелся политический скандал: на одном из пленумов – чего не помню – пылкий Ельцин выступил и сказал:

– А какого, спрашивается, черта, ваша, Михаил Сергеевич, жена, Раиса Максимовна, после вечернего душа звонит мне и говорит – что я должен делать, а чего – не должен?!

Горбачев что-то ответил, Ельцин продолжил, и вся эта необыкновенно интригующая перепалка была опубликована в нескольких зарубежных газетах…

А у нас – нет!

А время-то было – перестроечное!

Как это – не публиковать? Все надо публиковать!

Тем более мои друзья имели собственное представление о том, кто такой Горбачев, а кто – Ельцин!

И вот они мне как-то после лекции по морфологии говорят:

– У нас сегодня митинг, на главном входе в корпус, посвященный «неопубликованию материалов пленума в печати». Ты с нами?

Я говорю:

– Да я, ребят, не в курсе, и вообще собиралась домой пойти, на рояле поиграть (я когда была пианисткой, в основном читала, а когда стала филологом, в основном на рояле играла, так выражала свой протест против реальности).

Но когда я спустилась в гардероб главного здания с номерком за шубой, то увидела: весь наш дворик гуманитарного МГУ запружен какими-то странными, никому не известными людьми, у которых лица стерты, как коленки, а поодаль стоят несколько автобусов с вооруженными ребятами!

И это все – на кучку моих друзей, которые всего лишь хотят знать, что сказала Раиса Максимовна после душа!

Тут душа моя взыграла! Я позвонила брату, который в это время снимал «параллельное кино», и сказала:

– Приезжай, тут какие-то судьбоносные дела творятся, надо все снять и записать!

Брат приехал через двадцать минут (мы жили недалеко от МГУ). У него на плече была большая кинокамера, при виде которой его сразу же завернули, пригрозив отнять технику. Но он успел в дверях передать мне магнитофон-репортер с микрофоном на проводочке, необыкновенно чутким, по которому, если плюнуть с пятого этажа, слышно, как упадет.

(Мы на этот магнитофон поющих русских бабок в экспедиции записывали – все, от вздоха до всхлипа, было отчетливо слышно.)

Я надела его на себя, как сумку через плечо, под шубу, а микрофончик держала в руке, пряча.

Начался митинг. Мерзюк от начальства, кажется, Орлов, сразу стал дискредитировать собрание, говоря, что его собрал некто Коля Таламов (имя изменено), который на филфак принят только из жалости, потому что у него очень слабое зрение! (Тут я рассердилась еще сильнее и высунула микрофон из-под шубы дальше и явственнее.) Потом выступал сам Коля, прекрасный и честный мужик, который говорил, мол, что это за Белогорская крепость, почему Раиса Максимовна прячет шпаги и рулит высокопоставленными мужами….

Собственно, на пленке только это и записалось.

В какой-то момент, конечно, с галереи засекли мой микрофон. Меня уютно обняли по бокам три невыразительных парня и попросили следовать за ними и выключить микрофон.

Я сказала: «Нет, буду тут стоять и ничего не выключу».

КГБшники искали у меня под шубой, почти обшаривали, но, видно, техника фольклорного кабинета консерватории была хитрее их мозгов, – и вырвать микрофон они не смогли.

Меня потащили.

Я кричала:

– Никуда не пойду!

КГБшники шептали ласково:

– Пойдете, пойдете!

Я поджала ноги, и они потащили меня силком (я слышала, как рвется рукав моей меховой старенькой шубы с плеча какого-то уехавшего диссидента).

Микрофон еще работал.

Я кричала в него:

– Это насилие!

Меня несли быстро.

Какой-то осклабленный холуй бежал все время одесную и в мой же микрофон кричал, нагибаясь: «Это не насилие! Это не насилие!» – может, он думал, что это все прямо передается на «Голос Америки», пока микрофон работает?

Хахаха.

Потом меня притащили на второй этаж гуманитарного корпуса. По тому, как там распоряжался какой-то бычерожий хам, стало ясно, что тут, в МГУ, находится ставка КГБ.

Несколько минут он был со мной ужасно хамоват и чуть ли не силой пытался вырвать у меня магнитофон.

Но я до этого начиталась всякой правозащитной литературы и кричала запальчиво: «Личный обыск – только с санкции прокурора!»

Через пять минут вдруг прибежали люди сверху и, очевидно, – я не слышала – сказали, что задержанная девушка – внучка почтенного профессора…

Тут все резко изменилось. Меня посадили в лучшее кресло и стали своими гнилыми и противными доводами убеждать, чтоб я отдала им магнитофон с записью. Это длилось часа три. Я объяснила КГБшнику (такой тучный, усталый гад с мятым жирным лицом – откуда только такие берутся) все свои политические взгляды. Он слушал устало, особо не возражал, в какой-то момент понял, что это – дело университета, а не его, прекрасного, и перевел меня на другой этаж, где сидел комитет комсомола.

А надо сказать, я членом ВЛКСМ никогда не была, единственная на всем потоке в сто человек. Просто избегала урочных дней, когда надо было вступать, и все. Улизнула.

Комсюки тоже старались страшно. Были нежны. И вообще, у них уютно было. Я села с ногами на диван.

Они спросили меня:

– Как же мы вас за два года не узнали? Где ваш билет? Не угодно ли чаю с баранками?

Я говорила:

– Чаю очень хочу, баранок тоже, а вот билета никакого нет, потому что я в гробу вас видела с вашим ВЛКСМ.

Но им была дана задача – взять у меня магнитофон, поэтому они дерзости глотали.

Но не вышло. Не отдала. Самой сейчас приятно.

И тогда передали меня на одиннадцатый этаж – к самому декану филфака!

Он, бедный, к жене-детям не шел. Знал – буза у него.

Там тоже был чай и чуть ли не коньячок.

Я сидела, как Софья Перовская с бомбой, со своим магнитофоном на коленях, на который вряд ли что записалось, кроме истошных криков: «Это насилие!» – «Нет, это не насилие!»

Но я твердо вознамерилась магнитофон отдать только с честью или с жизнью.

Мы обсудили с деканом филфака, который меня впервые видел, Достоевского, Толстого, смертную казнь, а потом он заговорил вкрадчиво:

– Катенька, вы сейчас отдадите мне вашу пленку, а я положу ее в несгораемый шкаф, – побрякал ключами, открыл, показал, куда он мою пленку положит. – Я даю вам слово коммуниста, что никуда ваша пленка из несгораемого моего шкафа не уйдет!

Подождал реакции. Я сижу, улыбаюсь, мотаю головой. Устала ужасно.

– А, я вижу вы не верите слову коммуниста???? Тогда – хотите, я перекрещусь, я – старообрядец! – сказал декан.

Сейчас бы такое никого не удивило. Мы уже привыкли к сращению политических структур, пусть даже коммунистов, с религиозными, но тогда я ужасно смеялась. Такой декан, солидный человек, в кармане партбилет, а на шее-то, оказывается, – старообрядческий крест!

(Потом раззвонила про это по всему филфаку, так он у нас и назывался с тех пор: «Наш старообрядец».)

Я отказалась отдать пленку и после креста.

Тогда вдруг, как в театральном явлении, дверь отворяется, и входит моя мама – она сотрудник МГУ, только на другом этаже, искусствоведение преподает.

Секретарша из приемной ректора успела позвонить ей, пока я тут обсуждала с деканом смертную казнь.

Мы встретились глазами. Мама моя – молодец, и в разведке не сдаст.

Она сказала:

– Иван Федорович, вам кажется, что Катя – человек молодой, горячий и использует пленку не по назначению, а лучше бы она была у кого-то взрослого, постарше, поопытнее?

– Да, да! – закричал в надежде старообрядец, потирая руками.

– Катечка, тогда пусть она будет у меня, ты согласна?

– Конечно, мамочка, согласна, но только у тебя! – сказала я…

Крыть декану было нечем.

Потом мы выбирались из совершенно темного МГУ, где у каждого лифта дежурили какие-то мрачные типы. Мы прошли по темной лестнице, минуя гардероб, благо мама не разделась, а моя порванная шуба была тоже на мне.

Вздохнули только на остановке, среди сугробов…

Смешно, но эта пленка была совершенно никому не нужна и не понадобилась.

Но у этого случая было два последствия.

Во-первых, в газете «Русская мысль» напечатали обзор про это студенческое волнение, где все переврали и сказали, что у студентки «исторического факультета» отобрали пленку.

Так вот – досадно было читать вранье. Студентка была с филологии, а пленку не отобрали – так и лежит сейчас в моем столе, только никому это уже неинтересно.

А второе последствие было такое, романтическое.

Лидеру всей этой студенческой кутерьмы, Коле Таламову, сообщили, что была такая девочка с его факультета, которая, пренебрегая опасностью, сохранила пленку, где его унижали и ругали…

И вот отдыхаем мы на зимних каникулах с дачными приятелями в Звенигородском пансионате. Лыжи, пушистый снег, симпатичные друзья, буриме, шарады и прочее.

Вдруг появляется Коля Таламов и его какой-то близкий сподвижник по сопротивлению. Они как-то и с кем-то созвонились и нашли меня в глуши подмосковных снегов.

Мы с компанией были рады их приезду, поехали в местное сельпо, купили еды и закатили им пирушку, обхохотали все это происшествие, пококетничали все друг с другом – и улеглись.

По рассказам, Коля всю ночь после этого не успокаивался, мерил шагами комнату, в которой спал вместе с моим соседом по даче, и говорил, не переставая: «Один лишь день, один лишь день – и все решает!»

Наутро он добыл где-то цветов вперемежку с хвоей, и – чин по чину – сделал мне предложение: быть всегда вместе, как Ленин и Крупская, сопротивляться и не сдаваться…

И тут я, граждане, отказала.

Другого любила.

И вообще.

Через три года я с тогдашним любимым пировала на Колиной свадьбе.

Хорошую, верную и прекрасную девушку он выбрал.

Гораздо лучше меня.

На широкую Масленицу в нашем театре обычно давали Снегурочек.

Одну давали вечером в субботу, другую – в воскресенье в двенадцать.

Хорошо помню этот спектакль, потому что, кажется, он был у меня последним: за всякие провинности, вольные и невольные, я в марте из театра была уволена.

Поэтому и лицо у меня на этих фотографиях печальное, несмотря на то, какие чудесные ребята, и даже Цари, меня на них обнимают.

На вечерний я выписана не была – занималась текущими репетициями на верхнем этаже театра.

В перерыве мы с тенором Груздевым шатались по коридору, поскольку в буфет уже было поздно – после антракта в спектакле его закрывали.

– Полезли на галерею, – предложил Груздев, поскольку тянуло на сцену, а вниз и обратно мы бы не успели.

Мы залезли по вертикальной лесенке в полупотайную дверь, ведущую на колосники сцены, и малость походили там, на головокружительной высоте над сверкающей в прожекторах сценой, кишащей микроскопическими разряженными, цветными поющими людьми.

Справа на мостке обнаружили механика сцены, который сидел рядом с какими-то таинственными кнопками, в наушниках, и что-то читал.

– Что читаешь? – знаком спросил Груздев.

Тот закрыл книжку, показал: «Монтень. Опыты» и открыл опять.

В этот момент насекомый голос у него в наушниках сказал: «Приготовиться на Солнце. Пошел».

Любитель Монтеня встал, нажал какие-то кнопки и стал тянуть на себя огромный канат, после чего прямо на уровне наших с Груздевым подошв со страшным шелестением поехал влево верхний край огромного пятиметрового диска, изображающего солнце, а нам в глаза ударил сноп света.

– А хорошо тут, – сказала я, – и блинами почему-то пахнет…

– Помрежи, суки, за пультом угощаются, – сказал Груздев, – дали Солнце – чего не пожрать. Небось и выпивают.

Тут Груздев осекся, потому что я была тоже помреж, вернее ассистент, но солисты не вполне понимали разницу, да и недаром: я любила и сама «помрежить», то есть вести спектакль за пультом и вообще быть на сцене во время представления, и предпочитала эти обязанности своим прямым – руководящим и режиссерским. Например, завтра я именно в таком качестве и была выписана на утреннюю Снегурочку.

– А ты завтра выписана? – спросил, заминая неловкость, Груздев.

– Ага. А ты?

– Я Телепузика пою (так назывались в этой постановке Глашатаи, с их изумительным синкопированным дуэтом-зазывалкой, потому что у них на голове были полуметровые «кики», очень напоминающие антенну). Слушай, Катерина, я завтра напеку тоже блинов и закусочки сделаю – пальчики оближете!

Мы уже слезали по лесенке в цивилизованный коридор.

– Хорошо, Андрей, – сказала я, и мы оба зажали уши, потому что динамик в коридоре сказал:

– Напоминаем, что сегодня будет переход на летнее время. Особенно это касается артистов, занятых завтра в Снегурочке.

– Черт знает что такое, – сказал Груздев, – уже пятьсот раз сказали. Ну что мы, дебилы, что ли? – и перевел часы.

После репетиции мы пробирались из лифта позади декораций по темной сцене, как вдруг из дыма и чада откуда-то вылезла Оля, которая только что, пока мы были в лифте, спела «Люблю и таю» и истаяла.

– Ну, как? Нормально си взяла? – спросила она, кашляя от дыма.

– Замечательно! – дружно соврали мы с Груздевым.

Назавтра с утра был такой стремный спектакль, каких больше даже и не упомню.

Началось все, вроде, хорошо – провели «сверку хора», то есть проверили по мизансценам всех танцующих и выносящих шесты с головами птиц и лентами.

Спели и мини-оркестровую – это когда уже загримированные и красиво завитые солисты в белых халатах, чтоб не испачкать гримом одежду, проходят с дирижером самые заковыристые места партитуры. В театре это называется «ансамбль гинекологов».

Потом началось.

Лес изображали белые, полупрозрачные трубочки, свисающие несколькими планами со штанкетов, парочка из которых накануне оборвалась, и теперь мы с помрежами приматывали их на место скотчем. Наконец пришел монтировщик, отстранил нас обнаженной татуированной рукой и сказал:

– Пять человек с высшим образованием не могут один гондон привязать.

Это был, кажется, тот же, что накануне Монтеня читал.

Наконец все потухло, из потемок плеснул аплодисмент вышедшему дирижеру, – и понеслось.

Сцена, являющая подсвеченную снизу ледяную гору, залилась предрассветно-голубым.

– Конец зиме! Пропели петухи!

Началась ерунда в зрительном зале.

В паузе у какого-то человека в первом ряду зазвонил мобильник мотивчиком из «Тореадора».

Маэстро, не сбавляя темпа, повернул голову и прямо близко так, глаза в глаза, сказал ему:

– Извините, это из другой оперы!

Запела дивно Весна тягучим контральто, потом Мороз забасил своей арией, а у меня тоже зазвонил телефон, но внутренний, немой и с лампочкой.

– Груздев у вас? – спросило режуправление.

– Нет, не видала, – сказала я.

– Объявите по театру, он не расписался! – кричала трубка.

А над моим ухом уже стояла дивная колоратура Катя С. в костюме и с фальшивыми русыми косами.

– Катечка, тезка, помоги!

– В чем дело?

– Я давно не пела, не помню слова, подсказывай мне, а? Ну пожалуйста! – и убежала петь «С подружками по ягоды».

Роюсь на полках с клавирами, но нужного там нету. Только тот, что на пульте помрежа, а его нельзя брать – там все пометки: кто когда выходит, что выносит, какой свет когда готовится, когда изливается, все-все, что в наушниках слышат Монтенелюбы – все тут, в этом клавире, включая заметки на полях: «водички баритону», «зажать уши» (гонг стоит на сцене, рядом с пультом), «сказать хору в арьере, чтоб не галдели», и «раздать всем ключи от машин, а то начнется» (певцы на время спектакля все ключи сдавали помрежу, боясь оставлять в карманах снятых в гримуборных штанов).

Наконец концертмейстеры принесли клавир, и я выбежала в темный проход в кулисе со светящимися лунными дырочками в полу, наступила в лоток с канифолью, чертыхнулась и побежала суфлировать Катю-Снегурочку.

И слава богу. Взглянув свежим взором на занавес, я увидела – о ужас, что сам он, занавес, свернут, как блин на тарелке, поднят под потолок и перевязан веревками.

А буквально через пять минут, на ворожбе Купавы, он должен эффектнейшим образом спускаться к центру с верхних точек портала.

Очевидно, служба, убирающая театр, его накануне пропылесосила от вчерашнего бумажного снега. Да и перестарались, обмотали веревками.

Я представила, как сейчас под музычку эти две сбинтованные сосиски поедут вниз в свете прожекторов – и похолодела. Описывать дольше, чем делать.

Я – стремглав к пульту, телефон, трубка выпадает из рук, набираю механиков, ору: «Немедленно опустить занавес!»

– Еще рано!

– Черт, делайте, что говорят! Реквизиторы, на сцену – развязывать веревки на занавесе.

Тридцать секунд, двадцать пять – реквизиторов нет…

Кидаю куда-то клавир и несусь сама – отвязывать. Какой гад так крепко… двадцать секунд, пятнадцать…

– Механики, поднимайте назад!

Пауза кажется вечной. Наконец тяжеленные свернутые блинами полотнища с бахромой поползли вверх, зацепили прислоненные палки с петухами, грохот, чей-то сдавленный крик… не до него… кричу:

– Все, поехал занавес вниз, давайте!

На секунду позднее, но поехал… Красиво.

Уф.

Стою, вся мокрая, с ледяной горы спрыгивает Купава:

– Ну, как я спела, Кать?

– Изумительно, Таня!

В антракте Груздев не появился, не расписался и никак себя не обозначил.

Звонили ему на мобильный – сладкий тенор вежливо попросил оставить сообщение, но мы не оставили, к чему…

Катя С. подошла еще раз и, вращая глазами от ужаса, сказала, что пока пронесло, но чтоб я непременно просуфлировала сцену с Мизгирем.

На сцену мною вызван был другой тенор, «страхующий» Груздева.

– Быстро гримируйся, ты поешь…

– А, но…

– Ни слова больше! – и тенор помчался к гримерам.

– По-моему, он датенький, – сказала мне доверительно Соня-помрежка.

– Ничего, споет, невелика роль, – отвечала я.

Глашатаи запели.

Запасной тенор провел свою партию прекрасно. Так часто бывает, когда в легком подпитии обнаруживается гиперответственность.

– Молодец, – шепнула я Соне.

– Он-то молодец, а мы чего до сих пор скучные сидим? – спросила Соня и заманчиво побулькала сумочкой.

– Мне нельзя, я должна слова подсказывать, – запротестовала я.

– А мы по чуть-чуть, – ласково проговорила Соня, доставая стаканчики, – у меня и блиночки есть.

– А салфеточки есть? – сдаваясь, спросила я.

– Все есть!

– Хорошо, после сцены с Мизгирем, – строго сказала я.

– Ну, ты иди, Катюнь, мы тут без тебя начнем, – шелестела Соня.

Суфлер, говорят, отдельная и очень трудная профессия.

В нашем театре суфлеров не было, поэтому, забыв слова, каждый выходил из положения как мог: пел, что господь на душу положит. В итальянских операх этого вообще никто не разбирал, в русских – было хуже. Например, один Онегин в седьмой картине помнил твердо, что надо сказать что-то про колени, а остальное – отшибло. Никто не пришел на помощь, и он спел что-то такое: «мечтать обнять у вас колени и, зарыдав у ваших ног, излить мольбы, излить колени, и все, и все, и все, и все». А Татьяна, плача от беззвучного смеха, отвечала: «Я плачу!», а тот, страстно: «Плачьте, эти слезы…» – дальше он вспомнил. Сказал потом, что поседел под париком.

У меня суфлировать получалось, на мой взгляд, хорошо.

Я дождалась последнего слога Мизгиря и красивым отчетливым шепотом прошипела:

– Зачем, зачем? Вставай, Мизгирь!

Но результат получался странный. Мизгирь поет свое, музычка играет, а Катька ничего не отвечает.

Дальше – то же.

Мизгирь: Ты меня полюбишь али нет, скажи мне?

Я (почти в голос): Слова твои пугают, слезы твои страшны – и т. д.

И снова – пиликает оркестр, а Снегурочка ни гу-гу.

Мизгирь: Да, что страшен я, то правду ты сказала…

(А она вроде ничего и не говорила.)

Я в панике смотрю на сцену – уж не плохо ли Катьке? Нет, уворачивается, бегает, станок дрожит от топота, – только не поет ни звука. Наконец свита Весны, отталкивая меня тюлевыми рукавами, взбежала на станок, а Снегурочка, избежав насилия, спрыгнула ко мне в потемки закулисья.

– Катя, я же подсказывала слова, что случилось? – обиделась даже я.

– Прости, тезка, – еле шевеля губами, отвечала красавица, – я слова помнила, я мотивчик забыла…

С меня было достаточно. Я оставила клавир Катьке, которая стала судорожно листать его, и ушла на пульт.

Через минуту от чувств опоздала с какой-то переменой: то ли лес из белых висюлек не вовремя дала, то ли чего. Катастрофы никакой не произошло, но режиссер из своего кабинета все-таки позвонил.

Глядя на мигающий остервенело лампочкой внутренний телефон, Соня сказала:

– Это Он, не бери.

– Не возьму, – малодушно согласилась я.

Финал прошел без происшествий. Бог Ярило наконец смилостивился, любитель Монтеня оттянул гигантскую лебедку, и Солнце просияло над ледяной горой под музыку хора на одиннадцать четвертей.

Мы за это с Соней (имена вымышлены) выпили.

Потом еще продолжили в буфете, вместе в режиссером, который был мил и старался на нас не дышать. Как и мы на него.

Осмелев, я сказала:

– А я вам сегодня лес не вовремя дала.

– А я знаю, что ты не вовремя дала, и звонил тебе.

– А я знаю, что это вы звонили, и трубку со страху не взяла.

– А я знаю, что ты знала, что это я, и не взяла…

Застолье затянулось. Не хватало Груздевских закусок, но все были сыты впечатлениями и время от времени заказывали воду, чтоб никто не придрался к светлой жидкости в стаканах, а тайком, конечно, – ну, того, из сумочек…

Пропивали, кажется, и мой уход из театра.

Часов в пять по новому времени потянулись по домам.

В предвесенних сумерках в парке театра встретился нам Груздев.

Он шел работать – петь Телепузика. Вовремя, чтоб успеть загримироваться к «ансамблю гинекологов».

– Что-то не так? – спросил он, дрожа поставленным голосом.

Время он перевел, а вот что спектакль-то был утренний – как-то выскочило у него из головы.

Все обступили его и обнимали, как родного.

Танька Карчук, меццо, как-то всплакнула даже у него на плече и спела: «Полна, полна чудес могучая природа».

– Что ж теперь со мной сделают? – спрашивал убитый Груздев, поставив от горя пакеты с наготовленными за утро закусками и блинами на мерзлую землю.

– «В нашем уложенье кровавых нет законов», – пел кто-то.

Ну, вот.

Как говорил Пушкин, «все потом домой пошли».

Сегодня мы с мамой выпьем винца вдвоем, потому что нынче исполнилось бы пятьдесят семь лет их с папой совместной жизни, кабы он еще год прожил. Сами родители, правда, всегда говорили, что все случилось летом пятьдесят восьмого, но мы с Петей ханжески считаем «от записи».

А познакомились они в университете.

Когда я спросила папу, как он увидел мамочку впервые, он рассказал, что зашел в аудиторию, а там на столе стояла девочка с косичками, а ее сокурсник сдергивал ее с парты за веревку. Что за игра такая была – родители не помнят.

– И что – сразу влюбился? – спросила я.

– Да ну тебя, – ответил он.

Папа был молодым преподавателем искусствоведения, а мама студенткой. Разница у них восемь лет.

Папа был прелестный, с густой копной волос, густобровый и голубоглазый. Мамочка – просто красавица. На какой-то из лекций про прикладное искусство XVIII века папа охарактеризовал фарфоровую пасторальную скульптуру, сказав: «Это наивный сельский петух», с тех пор остроязыкие девчонки его так и называли. Полкурса в «сельского наивного» было влюблено и, когда он впервые пригласил маму в консерваторию, переполох был страшный. Отдавать или нет деньги за билет? Те, кто были влюблены, шептали: «Отдай, отдай, он бедный!» Девки похолоднее советовали по обстоятельствам действовать.

Папиному отцу, профессору-филологу, принесли показать фотографию всего маминого курса, где, кстати, очень много было хорошеньких. Дед долго рассматривал, сделал полтора ложных движения, но потом уверенно показал на мамочку: «Вот эта лучше всех». (Его тогдашняя жена знала заранее и все ему нашептала, чтоб не было конфуза.)

Потом папа сказал своему лежащему в больнице учителю, Федорову-Давыдову: «Я женюсь, только вы не падайте». – «Да куда ж я упаду, Глеб, я ж лежу». – «На Маше Реформатской!» – «Да… Все-таки я упал, Глебчик».

Мама была живая-живая, восторженная, с косой и писала работу «Человеческое и Божеское в библейских эскизах Александра Иванова».

Летом мама и папа ушли в свой первый поход на байдарках вместе с супружеской парой Гордонов. Оттуда моей бабушке пришла таинственная телеграмма: «Можно, мама?» – на что бабушка отвечала: «Можно. Мама». Ну, очевидно, – остаться еще на пару дней…

В пятьдесят девятом они поженились и с тех пор ни разу не ссорились.

– Неужели никогда никаких скандалов?! – спрашивала я, изрядно наскандалившая в своей жизни с любимыми мужчинами.

– Ну, как-то я пришла усталая, а он собрался в гости. Я, правда, знала заранее, и сама туда идти не хотела, но тогда спрятала его ботинок.

– Отдала?

– Да, ясно – отдала. Скучно ругаться…

Но, вообще говоря, мама ревнивая. Папа звонил знакомым женского пола, только когда ее не бывало дома, а еще мама слегка скрипела зубами, когда в свой последний активный год папа в перерыве между заседаниями на работе закатывался в ресторанчик, окруженный пятью-шестью молодыми дамами с его сектора, одна умней и краше другой. Хотя, с другой стороны, это мамочке льстило, конечно.

А уж он как радовался всему, что с ней связано: гордился, сиял, читал ее статьи, и когда за столом мамочка солировала лучше любого грузинского тамады – надо на него было смотреть!

Иногда так и скажет: «Мамочка-то! Красавица! Щеки румяные, глаза горят!»

Дай Бог всем женам такое влюбленное и нерассуждающее обожание.

И даже в последние дни, когда грусть и беда пришли к нам с его болезнью, и он почти не вставал, все равно постоянно спрашивал, если мама уходила на лекцию: «А когда придет? Уже подходит? А где подходит? А позвони ей!»

А раньше я каждый день просыпалась утром от привычной домашней полифонии: орет радио «Эхо Москвы» (а раньше «Свобода», и еще раньше – «Голос Америки»), а папа и мама говорят одновременно.

Никаких тебе диалогов.

(Вот мне говорят иногда: ты должна написать сценарий, чтоб запечатлеть этот круг людей, – и особенно их двоих. А как это запишешь и покажешь? Они говорили всегда одновременно – и всё прекрасно понимали и слышали друг друга! Просто так разговаривали!)

Потом, после завтрака, папочка говорил: «Оп!» – это значит, хватит, пошел работать.

Почти всю жизнь они ходили на байдарке. Когда походы стали тяжеловаты, отвезли байдарку в Сортавалу, в Дом творчества, и там хранили на складе. Каждый июль раскладывали – и вот уже идут, быстро, слаженным за пятьдесят с лишним лет летучим экипажем, обходя четырехвесельные лодки и присвистывая – только весла сверкают. Уплывали обычно далеко – на самые далекие острова, а потом слышно было, как они подходят обратно, потому что, проплывая под высоковольтной линией у входа в наш заливчик, мама неизменно громко кричала: «Ауау» и эхо по просеке повторяло ее клик раз шесть.

Один раз они ушли после ужина и пропали.

Началась гроза с молниями и волны с барашками, мгновенно смерклось. Я пробежала насквозь, под зонтом и в плаще, весь Дом творчества с севера на юг, выбегая все время на неспокойный берег – то на один причал, то на другой. Нет их – и все. Черно, ветер свищет, ливень, гром.

Наконец из камышей около дачи Гуревичей слышу: разговаривают… Ну как ни в чем не бывало. Заехали от ветра в самую камышиную чащу, накрылись полотенцами и стрекочут про что-то отвлеченное.

Как-то еще было так: они отправились на выставку.

Приехали на автобусе № 266 к Киевской. И разговаривали. На Киевской – три линии метро. Опомнились на второй станции линии, которая совсем не была нужна.

Решили вернуться и пересесть на нужную.

Разговаривали.

Очнулись, когда уже двести шестьдесят шестой отвалил от вокзальной площади на пути домой – обратно.

Особо не грустили, пропустив вернисаж, потому что – разговаривали.

Некоторые наши соседи по Дому творчества в Сортавале воспринимали их только парой и называли «бабушка и дедушка», потому что мы там уже третьим поколением отдыхаем.

Как-то моя дочь Лизавета громко пела и верещала в заливе в три часа ночи, и утром ближайшая к пляжу композиторша решила пожаловаться – не мне, конечно, потому что я сама такая, – а бабушке с дедушкой.

Но дедушка неожиданно шел по тропинке один: бабушка, видно, отстала, «зацепилась» с кем-то языком. Композиторша поняла, что глупо жаловаться ему одному, и закричала, забыв имя-отчество:

– Дедушка! Где ваша бабушка?

– Моя? – удивился папа. – В гробу давно!

Другой раз оба пришли ко мне на дачу по пути на Рачье озеро. Папа очень хотел утром поработать, а мама убедила его прогуляться в скалы – для здоровья, пообещав нести его сменные плавки и полотенце (все это хозяйство называлось «бебихи»).

Но, застав меня за ноутбуком, папа обзавидовался и сказал:

– Машк, я все-таки останусь и поработаю!

Мама вскинула плечиком и устремилась по дороге к озеру, не оглядываясь. Папа, глядя ей вслед, сказал: «Смотрите, это еще не все». Действительно, у ближайшей сосны мама остановилась, вынула папины «бебихи» в пакете из рюкзака, шваркнула их на землю и пошла – в гневе – дальше. Папочка сходил за пакетом и, страшно веселый, посвистывая, отправился работать. Проходя мимо меня, сказал: «Вернется уже добрая».

Самые кровавые споры были под Новый год – вешать иль нет на елку «пупсов». Папа любил украшать только крупными шарами и лампочками. Мама же норовила повесить всяких стареньких облупленных зеленых космонавтиков на прищепке, сеньоров-помидоров без лица и тисненых серебряных рукодельниц на веревочке.

Но уступала почти всегда. (Я потом, когда съехала на другую квартиру, всех пупсов с собой забрала – от греха подальше.)

А когда папу травили академические мерзавцы и запрещали его диссертацию, мама как-то в Академии художеств спрятала руку за спину, когда с ней здоровался один сволочь-академик, и сказала звонко: «Все вы Латунские, Латунские!»

В последний его год я всегда вздрагивала, если в неурочный час раздавался звонок из дома. Папочка почти год был очень плох.

Помню, ехала в метро, чувствую: завибрировал мобильник, и мамина молодая фотография светится.

Беру трубку с трепетом. Мама говорит:

– Сейчас с тобой будет говорить отец!

Уже хорошо. Кричу:

– Да, папочка?

– Катьк, мы тут с матерью, старые пни, не можем вспомнить, что это за ария? – Он начинает петь, поезд входит в туннель, и связь пропадает.

Выйдя на Щелковской, я перезвонила и попросила повторить, уже сидя в маршрутке. Папочка повторил полностью – со всеми колоратурами и «тарарам-бум-бум» в отыгрыше.

Я отдалила трубку от уха, некоторые в маршрутке улыбались.

– Ну, и – и что это?

– Делиб. Дочери Кадикса, папочка.

– А, точно! Ну, пока, миленькая!

Вот Рождество, а смерть снова чиркнула крылом где-то совсем рядом. Читаешь список погибших в самолете и каменеешь.

Оганес Георгиян, веселый парень, тенор, он у меня пел в спектакле-перформансе по письмам Моцарта. Приходил на репетицию и тут же включался в придумывание всяких гэгов. Например, говорил: А вот мы все про письма самого Моцарта тут разглагольствуем, гадаем на них, с потолка дождем сыплем…А давайте сами ему что-нибудь напишем!

Я говорю: А как?

А Оганес: Ну, я изображу ангела с бумажными крыльями, исписанными Моцартом, и выйду с голым торсом, только крылья, а зрителям раздадим фломастеры, и все они напишут что-то Моцарту прямо на мне, а я полечу-отнесу.

Так и сделали.

Оганес отпел в начале Моностатоса, подтекстованного письмами Моцарта, а в конце вышел полуголый. Публика с энтузиазмом принялась писать на нем свои послания Вольфгангу Амадеичу. Кто-то, помню, очень отчетливо написал от левого локтя, через всю Оганесову могучую волосатую спину – и к правому: «Ты, Моцарт, Бог, и сам того не знаешь!» – так, что слово «Бог» прямо между лопаток, где сердце, красовалось. А кто-то писал по-немецки и по-итальянски – хорошая была публика в центре ДОМ, культурная.

И вот он погиб, солнечный, звонкоголосый Оганесик.

Понес Моцарту наши слова и свое пение.

Надеюсь, они там подружатся и пришлют нам письмецо о том, что «знал бы Ирод, что чем он сильней, тем верней, неизбежнее чудо». Ну, или еще что-нибудь утешительное.

После музыкального училища я поступила в МГУ на филфак. Убоялась конкуренции, да и просто в мире было столько интересного – книги, лингвистика, – не хотелось всю жизнь дуть в одну дуду, с пяти лет и до старости.

Но тут возникла проблема. Будь ты отличник, можно было поступать куда заблагорассудится, а коли у тебя четверки или чего похуже, – будь добр, отработай два года, если не идешь совершенствоваться в пианизме дальше. (Странная, вообще говоря, логика: коли тебя выучили прекрасно – иди на ядерную физику или в пищевой, а если похуже – учи детей или работай. Логичней было бы наоборот.) Ну, да дело не в этом.

Мне пришлось поступить на вечернее и искать работу в музыкальной области.

Брат мой тогда вылетел с четвертого курса консерватории, так как тоже захотел сделать творческую загогулину и стал режиссером «параллельного кино».

Он снимал всякие парадоксальные репортажи из страны любви, где партсобрание сопровождалось любовными стонами, или выдумывал свою мифологическую реальность, проводя генеалогию нашего дачного поселка «Внешторговец» чуть ли не от самого Авраама.

А работал он попутно в консерваторской фонотеке. Там он систематизировал каталог, печатал карточки, сортировал, контролировал сохранность магнитофонных лет, инициировал перезапись и просто слушал музыку. Жил там просто круглые сутки, водил друзей, когда начальство уходило домой, и как-то даже загремел из-за этого в милицию. (А друзья-студенты тихонько смылись, рассудив, что выгнанному Поспелову сподручнее отдуваться в кутузке, чем им, реальным студентам.) Ну, опять не в этом дело.

Каталог после Пети остался почти в безукоризненном порядке. Карл Бем стал только Карлом Бемом, а не Бомом и не Карпом, как до Пети было. Рукописные чернила на карточках сменились четкой машинописью, трухлявые карточки были заменены на свеженькие с незамусоленными ушками. Правда, порой брат, резвясь, вставлял в каталог отсебятину, – и можно и сейчас, разыскивая в ящичках, например, Перселла, наткнуться на такую пронумерованную и аккуратную картоночку:

«Пердюлькин Афанасий. О какашка, приходи ко мне на заре, серенада для высокого голоса в сопровождении арфы. МАГ 4563».

И вот, о счастье, там же, в фонотеке, оказалась вакансия в аппаратной. Это было в том же крыле, но этажом выше. Петя составил мне протекцию, и меня приняли.

Так что первая запись у меня в трудовой – «звукооператор».

В мои обязанности входило ставить иллюстрирующую музыку по требованиям педагогов, ведущих занятия, или по просьбам студентов в специально оборудованных тут же, за стенкой, классах.

Профессора знали нас по именам и по голосам в трубке: «Катюньчик, Полинфедна, Светочка, Танюша», а иногда говорили просто «девочки», хотя звукооператоры были всякие, от восемнадцати до сорока пяти.

Мы тоже их узнавали и отвечали услужливо: «Да, Ольгамихална», «Сейчас, Альсанпалыч».

Загодя, перед тем как начать свой вдохновенный полет по стилям, эпохам, странам и исполнителям, педагоги писали меню необходимых для лекций порций: заказывали пиршество для себя и студентов. Каждое утро мы, звукооператоры, катили из хранилища в аппаратную лязгающие тележки с музыкой, словно стюардессы – еду. В аппаратной стояли восемь огромных стационарных магнитофонов, похожих на плиты, на каждом – по два алюминиевых блина-сковородки. Мы ловко защелкивали катушку с музыкой на сковороде, продевали хрупкую ленту в звукосниматель, нажимали на пуск – и музыка начинала скворчать, бурлить, посапывать, потрескивать и источать благоухание.

Комфорка слева – рычажок «подслушки»: проверить звучание, справа – громкость.

В центре был еще черный переключатель скоростей.

На девятнадцать или на тридцать восемь.

Старые пленки воспроизводились на тридцать восемь, поновее – на девятнадцать.

На конверте это писалось крупно, но не грех было и проверить во избежание конфузов: как-то раз принесли нам коробку с Грезами Шумана в погребальном исполнении хора acapella. Надо было ее поставить на чью-то панихиду, проходящую в одном из залов за окном.

Хорошо, что мы проверили, а иначе вместо медленного скорбного пения горюющие коллеги услыхали бы разудалый мультяшный хорик, так как скорость была на коробке перепутана.

Между окон висел распределительный щит с длинными черными змеями-штекерами магнитофонов и с гнездами, соответствующими классам в консерватории.

«Шестой СТМ – в 28 класс, первый – в 223, первый проигрыватель – в 317…» и покатило-поехало, зазвучали в классах, прокашлявшись, пыльные бурые динамики, задумались над партитурами студенты, запел весь дом, – громада двинулась и рассекает волны.

Мы подходили к окну, смотрели на корабль консерватории, высящийся покоем вокруг статуи Петра Ильича, и представляли, как в каждом классе сладко поет Гедда, мощно ведет оркестр Караян, неистовствует Кармина-Бурана или мычит одновременно со своими аффектированными пассажами Гульд.

Гордость и умиление поблескивали у нас в глазах.

Я сперва ужасно робела.

Ответственность.

Педагоги сначала обычно просили «приготовить», то есть заранее вынуть из футляра, зарядить, воткнуть какой надо штекер в нужное гнездо. Самые продвинутые говорили профессиональными формулировками: «Пожалуйста, со второго ракорда» – сиречь, со второй части, отделенной от первой красненькой ленточкой и склеенной.

Потом они, вероятно, строили красивую преамбулу, вдохновлялись, наверное, брызгали, может, слюной, взволнованно ходили по классу и, доходя до кульминации своей речи, небрежно брали трубку и говорили: «Пожалуйста, Букстехуде».

А я тут вдруг возьму да и включу им Песенку Герцога не с того СТМ-а. Или вообще ничего… Или Брамса какого….

Позор же? Испортила бы лекцию.

Я невероятно волновалась. Училась, ходила не в свою смену, чтобы быть готовой к тому моменту, когда вдруг останусь одна… Коллеги относились ко мне очень внимательно и уважительно (только Сашка Филиппов из каталога говорил в бороду: «Ааа, пришла, рот-до-ушей-хоть-завязочки-пришей?») и не дали мне ни разу ударить в грязь лицом.

Они были очень милые и совершенно разные.

Одна, Светлана Сазан, была «рерихнутая». То есть увлекалась Индией, крупными украшениями, балахонами, слонами и эзотерикой.

Как-то раз она засиделась на работе, решила, что никто уже ничего слушать не будет, и выключила телефоны. А в полседьмого профессор Тардинский захотел квартет Бетховена. Звонитзвонит – никто в аппаратной не отвечает. Глянул в окно – в фонотеке свет, и окна открыты.

Пошел поглядеть через двор – мало ли чего? Взошел, а Света Сазан сидит в балахоне посреди аппаратной в кресле с босыми ногами, соединив персты каким-то сакральным бубликом и закрыв глаза, а вокруг на всю ивановско-рубинштейновскую гремит Рави Шанкар…

Вторая была Танечка Жигур, астеническая, нежная, очень хорошенькая, но невероятная интровертка. Пойди пойми, что у нее на уме. Дунешь – переломится, засмеешься – испугается. Иногда скажешь что-то невинное, а она вдруг помрачнеет и начинает собираться.

– Таня, что случилось?

– Ничего-ничего, – и убегает, легкая, как облако. Иногда днями ходишь и не понимаешь – обижена она или нет.

А вот кто был сущее золото и добрейший человек – так это самая старшая из нас, Полина Федоровна Улитка.

Нежнейшей души, веселая, смешливая, сердобольная и очень участливая. У нее всегда водились какие-то пончики, булочки, помадки и много рассказов про своего юного сына Андрюшку. Его она совершенно обожала и звонила ему по десять раз за час.

Конечно, над ней-то, безответной и доброй, я в первый раз и подшутила.

Мы разобрали все заявки, все приготовили, и я отпросилась наверх в туалет. «Конечно же, Пупсик», – был ответ. Полинфёдна как-то прослышала, когда я приводила жениха на работу, что я зову его Кисечка, а он меня Пупсиком (дураки были оба), и начинала всегда день с вопроса:

– Здравствуйте, Пупсик, как ваш Кисечка?

Неизменно на «вы».

Так вот пошла я тогда якобы в туалет, а сама проникла в верхний класс для прослушивания, позвонила в аппаратную «по связи» и говорю голосом профессорши Герштейн, то есть глубоким женским басом, который очень несложно было сымитировать:

– Доброе утро, Полечка! Это Герштейн.

– Доброе утро, Анна Павловна, – отвечала Полинфёдна радушно.

– Как там моя заявка?

– Все подобрали и приготовили. С чего начнете, Анна Павловна? – весело и с готовностью спрашивает Полинафёдна.

Нет бы мне тут устыдиться.

– Полечка, дайте нам, для начала, ээ, знаете что… кхкхк, а! – «Шаинскый, Чебурашка», – веско сказала я и повесила трубку.

Отхохоталась, сбежала вниз по лестнице и застала Полинфёдну почти в обмороке.

– Катечка, тут такое случилось! Звонила Герштейн… Я просто даже не знаю, что делать… Она просит… она просит… Ой, я, наверное, не так поняла.

– Что, что она просит?

– Катечка, она просит…Чебурашку Шаинского…

(Тут мое фальшиво-недоуменное и еле сдерживающееся лицо.)

– И даже не сказала, в какой класс! Я не знаю, куда позвонить!

А надо сказать, можно было воткнуть штекер с микрофоном в нужный класс и переспросить, если чего не понял.

С этим тоже связано смешное. Как-то Светланина подруга, медиевист-музыковед, сказала, что посидит допоздна одна над своей диссертацией в классе номер двадцать два, а потом зайдет за Светой и они поедут домой (они были соседки).

В означенный час подруга-медиевистка не пришла, Светка, отмедитировавшись под Рави Шанкара, воткнула микрофон в двадцать второй класс и спросила: «Ну, жопа, ты идешь или нет?», а к музыковедке зашел в это время ректор. Представьте – беседуют это они, а тут из динамика такое…

Ну, бывает.

Про розыгрыш я созналась, конечно, почти сразу. Но Полинфёдна, милая, золотая, вдруг обиделась не на шутку, заплакала и пошла жаловаться нашей начальнице.

Та насуплено и строго слушала, но только до места, когда прозвучало произведение.

– Что попросила Герштейн???

– Чебурашку. Шаинского, – сказала, почти плача, Полинфёдна. Тут начальница сама прыснула со смеху, и бедненькая Полинфёдна справедливости не добилась.

Я два дня ходила за ней хвостом, и на третий была прощена безоговорочно.

В знак полного своего раскаяния я попросила ее весь день, который нам предстояло работать вместе, ни разу не вставать со стула, не притрагиваться к заявкам, пленкам и трубкам, а просто сидеть и меня подстраховывать. Полинфёдна немного поартачилась, но я заверила ее, что это необходимо, прежде всего, мне, что я должна набираться опыта, что вдруг останусь одна на рабочем месте и облажаюсь…

Она согласилась.

Я привезла тележку из хранилища, разложила все заявки, попружинила на мысках, примеряясь и делая фальшрывки то к одному, то к другому магнитофону, как теннисист в ожидании подачи.

День был хмурый, консерватория словно спала, никто не звонил.

Мы сели с Полинфёдной пить чай за столом прямо в середине аппаратной.

– Возьмите булочку, Пупсик, – сказала Полин- фёдна.

Я отказалась, косясь на трубки, затаившиеся перед звонками, как кобры.

– Вот мой Андрюшка… – начала Полинфёдна.

Я в напряжении стала слушать про Андрюшку.

– Мой Андрюшка по-английски лучше всех. Все еще делают контрольную, а он…

Рассказ тек, но стояла недобрая тишина. Заявок было много. Они, ощетинившись картонными боками, стояли в тележке.

– А он уже все написал, – говорила Полинфёдна, отпивая чай. – А недавно им дали на английском переводить статью из «Москоу-Ньюс» про Высоцкого и Марину Влади. Ну, мой Андрюшка все первый перевел, еще кому-то помог, а потом взял карандаш, и, представляете, Пупсик, пририсовал на фотографии Высоцкому и Марине Влади усы… – Полинфёдна не докончила фразы, так как грянул звонок…

Я вскочила, бросилась.

– Але! Стравинского в триста тридцать первый? Приготовить? Сейчас, Ольгамихална! – да? Нет, это Катя. С третьего ракорда Пуленка в сороковой? Минутку! – Третий звонок. Слушаю! Да, сейчас будет? Пластинка? Сию минуту? «Фотографа Гласса» в пятнадцатый? Секунду! (Господи, как неудобно держать трубку плечом, пока мотаешь эти пленки. А там еще студенты пришли, чего-то хотят.) Сейчас, Карина Аврамовна! – Даю аллегро, Рувим Маркович! – Теперь третью часть? Да, нет, совсем несложно, сейчас! Подождите, Валя, я обслуживаю педагогов, потом вас. Сами прочитайте: в каком исполнении! – Але! Погромче «Жар-Птицу»? Вот так? Слишком? Хорошо, Ольгамихална! (Боже, я сказала слепому баянисту Вале, чтоб он сам посмотрел!) Валечка, вот тут первое исполнение – Бичем, а второе… Что, Харитон Петрович? Конечно, готов «Уцелевший из Варшавы», повторите класс! Включаю! – Да? Брак? Наверное, там царапина, даю следующую часть, извините! Валя, второе исполнение – Мравинский, сейчас я вам помогу! Але, Рувим Маркыч, поняла, выключаю. Ага, поняла – постепенно убавить звук, ясно. – Куда? В триста пятый – включаю с менуэта и до финала, я сама послежу, конечно, Файзулла Мудзафарович…

Тридцать минут, вся в поту и на трясущихся ногах, я включала и выключала, мотала с ракорда на ракорд, делала тише, приготавливала, ставила, носилась…

Через полчаса звонки вдруг, как по команде, стихли.

В тишине только тихонько сипела пленка, крутились бобышки, чуть шуршала игла, стало слышно птичек в кроне около памятника Петру Ильичу…

Громада за окном плыла. Все счастливы, все слушают.

Я села за стол посреди аппаратной, и Полина Федоровна продолжила свой рассказ:

– Балалайку и рога.

Вот уже несколько месяцев, как его нет.

Я не совсем понимаю – что такое горе. Он так страдал и мучился в последний год, что, может быть, и хорошо, что его забрали в лучшие миры.

Тоска по нем наступает, когда я ложусь спать.

Каждый день возникает много вопросов, которые я всегда задавала – ему. И сейчас все это продолжается: ложусь с уютным и привычным чувством: сейчас уже полночь, он спит, но завтра я позвоню и спрошу: «Папа, я что-то не помню: а какие эпизоды из «Войны и мира» в каком городе случались? Пьер ведь, вроде, квартального верхом на медведе пускал в Мойку? А почему это обсуждают в Москве у Ростовых, на Поварской?»

Обычно мы начинали завтракать с того, что он приходил в кухню и, увидев меня или брата на его, патриаршем, месте, складывал губы дудочкой и говорил: «фьюить!» – с присвистом, – и все скатывались с его места на свои.

Потом долго и со вкусом завтракали. Это не про меню, еду и дурь всякую, а про наше участие в завтрачном обряде: мама и папа говорили порой одновременно, понимая все абсолютно, мы с Петей и с Ленкой тоже солировали и пели в ансамбле, потом галдели, повторяя по кругу кофе или чай. Но ближе к концу завтрака папочка вдруг отключался от беседы, обнимал себя за локти и начинал чуть-чуть раскачиваться вправо-влево: обдумывал мысли, которые ему пришли до этого, а во время завтрака, порой, четче формулировались. Беседа чуть-чуть затихала, чтоб его не сбивать с думы, – но шла по-прежнему.

Но в какой-то момент, иногда среди моего или Петькиного увлекательного рассказа, папочка вдруг внутренне решался, светлел взглядом и говорил: «ОП!», ударял себя по ляжкам – и уходил работать.

И дальше, сидел за компьютером весь день. Мама «отмазывала» его от звонков. Мы с братом усмиряли наш гогот и перебранки в детстве, и просто всякие разговоры – в зрелости.

«Папа чертит!» – забыла, откуда цитата.

В его комнату без особой нужды никто не захаживал.

Там он сидел, смешной, чудный, в ковбоечке, а зимой – в валенках и треухе, чтоб не простудиться, – сначала за стопкой листов, а потом за компьютером, многократно трогая правую бровь, шепча что-то губами, с копьютерной мышью в руках.

К часу, повинуясь внутренним часам, он говорил: «Оп!» – и приходил в кухню, где у них с мамой был «вторкоф» – что-то вроде ланча.

Мы с братом в это время уже не всегда присутствовали.

Потом снова «ОП!» – и до семи-восьми он работал.

Писал свое, редактировал чужое, смотрел картинки и читал…

Вот мне иногда нестерпимо: куда девалось все это: стократ живое, умное, внутренне донельзя наполненное, смешное, чудесное, милое, такое одухотворенное – но и предельно заземленное, земное и укорененное?

Куда развеялось?

Куда ушло все это – обаятельное, которое любило столько людей?

Настоящее, ни секунды не притворное?

Возбуждающее любовь и сочувствие?

Папа был честен просто до невозможного.

Как-то раз мне прислали психологический тест, и я уломала папу его заполнить. Там, среди всяких вопросов, были замешаны вопросы «на честность», например: «Часто ли вы не исполняли обещанное?» или «Часто ли вы опаздывали на встречу?»

Папа все тесты провалил, потому что ответил на эти вопросы – жестко отрицательно.

Но он и взаправду – никогда никого не обманул и ни разу в жизни никуда не опоздал.

Как-то раз мы столкнулись с ним в троллейбусе – я услышала из глубины людского скопища его характерный и милый «кх-хк» (у него был катар горла) и пробилась через толпу к нему в конец салона, забыв заплатить за билет. Потом, среди нашей оживленной беседы, около остановки Мосфильм, пришел жестокий контролер и оштрафовал меня на сто рублей.

Ну, оштрафовал – и чего тут?

Но папа покраснел страшно и не разговаривал со мной нормально вплоть до порога дома…

Порой я приходила к нему в комнату по вечерам (он сидит, лампа) и, изнемогая от нежности, начинала тискать и мять его плечи, загривок, ерошить седой беленький затылок, дышать ему жарким дыханием между лопатками в синей ковбоечке: прикладываешь губы плотно – и дуешь, дуешь, пока не нагреешь, как печка, – и при этом от счастья хохотала…

Господи, как я его любила!

А он все терпел и только приговаривал:

– Безобразие. Катька эта не знает ничего потешнее в мире, чем отец.

Недавно гостила у друзей неделю – и вдруг залетела в комнату синичка: нырнула в кровать, посидела там чуть-чуть, потом ринулась прямо на меня, так что я вскрикнула, потом порхнула в коридор, там пропала, затем вернулась – тоже прямо ко мне, залопотала крыльями вокруг меня, вскинулась к потолку – и снова вылетела в окно, которое я предупредительно открыла пошире…

Вечером я резко встала из-за компьютера пить чай, а собачка, сидящая под столом, грызя мою ногу, взволновалась и кинулась со мной, – и потянула за собой все провода, при этом мой ноутбук, папочкин подарок, вдребезги разбился…

И я тогда представила…

Папочка, наверное, прошел чистилище по ускоренной программе – и так намучился страшно на земле, – потом попал в рай, где все его любимые люди.

Они, наверное, соорудили для него завтрак: он почитал Пушкину его стихи и тем его страшно обрадовал, Ларионов прочел все, что папа о нем написал, и сказал ему что-нибудь комплиментарное. Все говорили одновременно и понимали друг друга. Встретился он и с дядей Леней Гордоном, его лучшим другом, и с тетей Миррой Немировской, и со всеми любимыми умершими… На это ушло несколько месяцев.

Но потом, в какой-то миг, папа обнял себя за локти и закачался, придумывая новый поворот мысли, а потом, позже, сказал: «ОП!» – и пошел работать…

А компьютера-то нет!

Вот и послал за ним синичку, а потом и собачку.

Работай, папочка, сочиняй там!

И про нас не забывай.

Катька не знает никого потешнее, чем отец.

Я нежно и страстно люблю оперных артистов.

Они и соловьи, и атлеты, и артисты, и подвижники, и белая кость, и черная, и право имеют, и твари дрожащие.

Чаще всего – они самоотверженные трудяги.

Это мыслимое ли дело – петь три часа подряд, играть на таинственном инструменте, у которого не видны ни струны, ни колки, ни клавиши, ни молоточки. При этом еще – лицедействовать, обниматься, драться, умирать со свинцом в боку, прыгать с римских башен, топиться, играть и священнодействовать.

А костюмы одни сколько весят! Спойте-ка в шубе и в шапке мономаха на открытой площадке, под лучами лета или под грозовым небом!

«Замен», когда один артист не допевает, а запасной (называется «страховщик») выходит вместо него, я помню всего две.

Почти не бывает.

Жизнь у них такая же, как у всех: болячки, дети, ломающиеся машины, стареющие родители, оторванность от родных мест, быт, романы и драмы…

При этом капризник-премьер, примадонна и стервозная вредина – это что-то из области литературы и киносериалов, уверяю вас.

Очень редко встречающиеся экземпляры.

В опере все, с одной стороны, приземленнее, а с другой – несравненно более поэтично и захватывающе, чем это понимают киношники и беллетристы.

А как их, певцов, извините, гоняет начальство! А как надо маневрировать, чтоб не наступить не на ту ногу, не сказать лишнего! А как стараться – не перепить, не покурить, не погулять по морозцу, не растолстеть!

Ведь сейчас тумбочки-певицы – огромная редкость, все красотки!

Как-то раз заболела тетенька, которая сидела в режуправлении, и меня с помощницей посадили за ее стол. Мы сразу подумали: а чего бы такое почитать и посмотреть про певцов, чего никто не знает?

Первая же папка была – один сплошной роман, со слезами и смехом.

Там лежали «объяснительные» певцов, которые прогуляли урок или опоздали на репетицию.

Пишется по форме, но содержание – ad libitum.

Самые распространенные причины или «отмазки» (не знаю) – это машины и сантехнические аварии.

Например:

Оперный народ очень не любил работать на Пасху.

В театре ведь воскресенье – рабочий день, выходные только у всяких кабинетных работников из отдела кадров и пожарной охраны.

А труппа отдыхает в понедельник.

Но на Пасху все надеялись: а вдруг в честь праздника будет выходной?

И просто лентяи, которым бы поспать, и православные люди, которые оставались без праздничной службы, и ханжи, которые считали, что все эти грехи тяжкие театральные, позорища и лицедейства надо на Пасху прекращать. Хоть на Пасху, а там – опять ладно.

Я была из первой категории, но изображала третью. Приходила с отрепетированным гневом к начальнику и говорила: «Вы мне на Пасху поставили репетицию по „Травиате“?! (Страшные глаза.) Я не собираюсь в светлый праздник заниматься блудницами и куртизанками!»

Но начальство ни к чему такому не прислушивалось и репетиции со спектаклями назначало.

Причем выбор часто был парадоксальный.

Например, Рубинштейн. «Демон».

Хотя там в конце все было очень политкорректно: Ангел побеждал, Демон был посрамлен, а Тамара покидала сцену через отверстие в огромном кресте, за которым стояли несколько низковольтных ламп и нажаривали прямо в лицо.

Демон летал на настоящей операторской тележке. Для этого вызывались профессиональные киношники. Приезжали и выгружали рельсы, кран, саму тележку и весы, на которых Демон взвешивался, чтобы подобрать правильный противовес. По сцене кран возили тоже кинопрофессионалы, одетые в черные таинственные одеяния и в маски (как будто свита Демона), а с ними бегал ассистент режиссера, который говорил им: после какого си-бемоля надо развернуться, а после какой реплики вдруг выкатить кран так, что люлька зависала прямо над дирижером. Надо сказать, было замечательно эффектно.

В самой люльке было до того страшно (я один раз залезла), что я не представляю, как там вообще находились – а еще И ПЕЛИ! – наши замечательные баритоны. Да и сопрано тоже, потому что после предложения сделать Тамару царицей мира Демон ей демонстрировал, как она, собственно, будет царствовать, и брал ее к себе в тележку, предварительно тоже взвешенную (противовес во втором акте утяжеляли).

Как-то на Пасху один Демон прибежал на пульт и говорит: «Вылетел я в зал, завис над вторым рядом, пою, а прямо подо мною – батюшка сидит! Это ж надо! На Пасху, да еще на Демона в театр пришел!»

Помрежи потом в антракте интересовались по рации у администраторов, доволен ли батюшка представлением и что вкушает в буфете. Батюшка остался всем доволен, вкусил зело, никого и ничего не запретил и пошел восвояси…

Вот бы так всегда.

А в другой раз шла «Волшебная флейта» – тоже на Пасху.

Бас, исполняющий роль Второго жреца, очень сердился. Он был как раз религиозен, постился, бывало встретишь его с утра в лифте, а он бодрый такой, смеется и говорит: «Спишь, Катенька? А я уже в церковке попел!»

Перед спектаклем он подошел и на ухо спросил меня:

– Ты не знаешь, а начальство в театре?

А я говорю:

– Да прям, конечно же нет! Утренний спектакль, воскресенье, Пасха, сидят, ханурики, по домам, куличи едят, а мы – работай.

Бас кивнул с какой-то задней мыслью и пошел гримироваться.

И вот наступила сцена, когда оба Жреца обрабатывают Папагено, чтоб тот не ел, не пил и с тетками не разговаривал. Словом, пост держал. Уж как ни старались они – спели прелестный дуэт номер одиннадцать на одну страничку «Беги, беги от ласки женской», но Папагено все равно был распущен и мечтал только «пожрать и выпить». Жрец, мой бас, стал увещевать Папагено, тут я вдруг стала слушать: вместо «Ты никогда не вкусишь небесных наслаждений посвященных», мой бас говорил: «Ты никогда не вы́кусишь небесных наслаждений посвященных».

Экран на пульте помрежей показывал крупный план дирижера, и я четко видела, как он, досадливо сдерживая смешки в оркестре, сжимал палочку и шептал: «Я те дам – вы́кусишь, я те дам – вы́кусишь!»

Но бас, видно, решил «зеленеть» до конца.

Вместе с Папагено они достали огромные рюмки, налили что-то и за что-то там выпили (по сценарию). Дирижер приготовился играть следующий номер. Но бас вдруг поднял рюмку и сказал залу:

– А еще хочу я вам сказать, православные, Христос воскресе!

Дирижер побледнел, в оркестре прошел шум, но из зала раздалось несколько голосов, один из которых был явно детский:

– Воистину воскресе!

Бас выпрямился, выше поднял рюмку и сказал:

– А погромче? Христос воскресе! – в зале ответили сильнее.

– Пока галерка не подключится, дальше не пойдем! – сказал бас. – Христос воскресе!

И весь оперный зал рявкнул как на параде:

– Воистину воскресе!

Потом видела сцену за кулисами – как дирижер отчитывал баса. Тоже смешно было: в басе было два метра четыре сантиметра, и дирижер дышал ему в пупок буквально.

В конце концов дирижер сам засмеялся, махнул рукой и ушел.

Праздновать, куличи есть.

В 1997 году я поставила в школе «Муми-Тролль» оперу «Ворон» на собственное либретто по сказке Гоцци.

На одном из представлений неведомым мне образом оказался страстный любитель Гоцци, чудесный Н. М. Шейко, режиссер и в ту пору завлит театра МХАТ.

Он пришел после представления в нашу крохотную учительскую, заваленную цветами мам и пап, и сказал, что ему очень понравилось, и что он готов взять меня в ассистентки на свою постановку во МХАТе!

Благоговея и не веря своему счастью, я приходила в Камергерский на репетиции, открывала намоленную тяжелую дверь, робко шла по коридорам, встречая то Смоктуновского, который, вероятно обознавшись, дважды поцеловал мне руку, то Любшина, устраивавшего в многолюдном лифте целые спектакли на тему выдачи зарплаты, то еще кого-то.

Состав в спектакле Шейко тоже был звездный (ныне все покойники, увы).

В роли престарелой и прибабахнутой графини-стервозы – блистательная Татьяна Лаврова,

в роли ее пентюха-мужа – лукавый Виктор Гвоздицкий,

в роли «чичисбея» графини – невероятный красавец Игорь Васильев,

в роли свата, купца – луноликий и уютный Вячеслав Невинный.

И россыпь талантливой молодежи на второстепенных ролях.

Художником был гениальный Валерий Левенталь.

Композитора пока не было, два корифея отказались.

И тут я возьми да и предложи своего брата, который тогда только начал свою композиторскую деятельность.

Н. М. Шейко пришел в радостное возбуждение:

– Прекрасно, Катя, вы будете нашим соединяющим звеном с композитором, и всю музыкальную часть я доверю вам!

Была назначена репетиция, на которой брат Петя мог бы познакомиться с актерами, исследовать их диапазон, присутствовать при «застольном периоде» и прочее.

В знаменательный день оказалось, что Пете не с кем оставить шестилетнего сына Васю.

Николай Михайлович принял это очень мило и договорился, что композитора пропустят в театр с малышом…

Петя, взяв отгул в газете и страшно волнуясь, целый день и всю дорогу объяснял маленькому Васе, в какое святое место они идут. Рассказал и про встречу двух основоположников в ресторане «Славянский базар», и про их планы – открыть художественный театр со своими задачами и целями, не похожий ни на какой другой. Объяснил даже малышу значение слова «каботинка»! Потом поведал о расколе в театре, приплел Булгакова, а главное, призывал Васю вовсю слушать, как эти великолепные люди разговаривают, как артикулируют, какая у них изумительная артистичная речь.

Петя, честно говоря, совсем не верил в то, что Вася способен чем бы то ни было проникнуться, увлечься – и вообще хорошо себя вести. Вася был то, что называется «термоядерный ребенок». На моей премьере, например, он не захотел заходить в школу, лег в самую глубокую лужу во дворе и, оря, бил ногами по воде; потом прямо из зрительного зала подавал реплики в голос, затем где-то зарыдал – драматургически по делу, но избыточно громко и не в меру басовито. Кроме того, он мог порушить и свернуть на пол все, что только плохо стояло или лежало, засовывал пальцы в кипяток, ножницы в розетку, залезал весь в холодильник, вынув полки с продуктами, падал навзничь с качелей, ел грязь и песок, – в общем, кажется, сейчас это называется красивым словом «гиперактивность».

Но к языку, к «слову», был невероятно чувствителен. Например, у нас существует в семье предание, как Вася, влекомый моей мамой «по магазинам», ковыряет в носу свободной от бабушки рукой, открыто и с надеждой улыбается прохожим, и гундит монотонно: «Бессонница, Гомер, тугие паруса…», а встреченный по пути дядька с признаками интеллигентности ошарашенно останавливается и говорит вслед: «Я, кажется, ослышался?»

Ну вот, пришли они с отцом в изумительное, богемное, репетиционное пространство на четвертом этаже МХАТа. Большой деревянный стол, стулья, расставленные не просто так, а в определенном ритме, поодаль – черный рояль, за которым Петя попробовал что-то поиграть и попеть со всеми этими чрезвычайно мило улыбающимися гениальными актерами. Потом все читали роли, обсуждали, возбуждались, смеялись, называли Петю Петром Глебычем, попивали водичку из бутылочек, шуршали листками, отперхивались, а Петя писал себе в блокнот свои замечания про то, что Лаврова – от ля до ре, а Невинный – от фа до ми-бемоля.

При этом Петя не мог поверить, что термоядерный Вася уже полтора часа молчит, как полдень в зените, и тихо сияет голубыми глазами на окружающих актеров, и в особенности – на Татьяну Лаврову…

…но, с другой стороны, – это ж естественно: красота, харизма, обаяние! Целое поколение после «Девяти дней одного года» подражало ей и стриглось под нее!

…Но Вася так еще молод! Как он мог уже это оценить и вобрать?!

Наконец репетиция закончилась, все необыкновенно ласково и поддерживающе простились с Петей и со мной, подержали в руках Васину теплую лапку – и мы вошли в лифт.

Створки закрылись, мы с Петей переглянулись, брат вытер пот платком и спросил у сына:

– Васенька, ну как, тебе понравилось во МХАТе?

– Пппапппа! – выдохнул, наконец, с восторгом Вася, словно пробку вынули.

Тетя сказала: «ТВОЮ МАТЬ!»

Как-то летом лучшая подруга моей мамы тетя Наташа К. отправила свою дочку Сашку, лет одиннадцати, в пионерлагерь.

Сашка вообще была очень начитанная, а тут еще, перед самым отъездом, зачитала до дыр «Архипелаг ГУЛАГ».

Вот проходит неделя, и Сашка присылает маме письмо:

Пошла я к соседке за солью.

Войдя (открыл муж), услышала обрывок разговора, в котором она называла его «ушлепочный мудила».

Я бестактно вмешалась и сказала, что так называть мужа нельзя.

– А как его называть, – спросила соседка, – если он ушле…

– Не важно. Ты должна его всегда называть «царь моей души».

– Кааак?!

– Царь моей души, и никак иначе, – твердо сказала я, взяла пакет с солью и пошла отсыпать. Возвращая позднее пакет, я услышала обрывок разговора.

– Ну и шуруй отсюда! – говорила мужу соседка. Потом увидела меня и добавила: – Царь моей души!

Ирочке Пурыжинской, моей обожаемой в юности подруге, сегодня исполнилось бы пятьдесят. Но ее уже пять лет как нет с нами. Это какая-то душу выворачивающая несправедливость, ибо такого жизнелюбивого и вбирающего жизнь каждой клеткой человека – невозможно представить.

Печаль ужасная – осознавать, что нет ее.

Хотя, как вспомнишь ее, невольно рот расплывается улыбкой, и мир как будто просветляется ретроспективно.

Мы учились вместе в Мерзляковке и четыре года, с четырнадцати до восемнадцати лет, были почти неразлучны. Когда я вспоминаю себя за партой училища, у Блюма ли на сольфеджио, у Фраенова на анализе или на экзаменах, у меня теплеет правое или левое плечо – она всегда сидела рядом, в своем чудесном песочного цвета свитерке или в таком же голубом, с косой до попы и с буйными непослушными завитушками на шее.

Обучалась она с таким же азартом, как хохотала. Внимательная, собранная, хватающая премудрость на лету. Педагоги невольно выбирали ее главным слушателем, рассказывая каждый про свое, – она смотрела зорко, доброжелательно, словно снимала все с языка, и даже губы у нее шевелились в такт с говорящим.

Особенно если преподавателю вдруг приходило на ум пошутить, – тут первый заливистый смешок всегда был от Ирки.

Можно было быть уверенным, что шутка не пропадет, и эти румяные уста разовьют ее, да еще и прибавят.

– Вот как вы думаете, как называется вот эта деталь в устройстве фортепиано, которая выводит шпиллер из шультерного гнезда и обеспечивает момент ауслезирования, то есть не дает молоточку гасить струну? – и педагог-настройщик обращается, конечно же, к Ирке, которая уже предчувствует смешное.

– Как? – спрашивает Ирка, горя глазами.

– Ауслейзерная пупка!

Мы все смеемся, Ирка громче всех.

Потом на зачете, уж конечно, она ввернет эту «пупку», какой бы билет ни достался, и сделает это элегантно.

– Катя, мы будем сегодня готовиться или ты будешь на своей даче сидеть, как ауслейзерная пупка? – кричит Ирка мне в трубку, когда я звоню ей из дачного автомата узнать: все ли я уже прогуляла безнадежно, или есть еще возможность наверстать. Договариваемся – о счастье! – заниматься вместе. Учить музлу, то есть музыкальную литературу.

Я приезжаю с дачи, а она уже дома, и в родительской кухне необычайная мизансцена. Папа, который всегда в это время дисциплинированно работает, и мама, тоже всегда сидящая за книжками, – все находятся на кухне, пьют чай и плачут. Что такое? От смеха. Ирка на днях перечитала «Вечера на хуторе близ Диканьки» и нашла там своего любимого персонажа.

Его зовут Пацюк.

Это толстый мужик, который толст и ленив настолько, что есть галушки ложкой ему нестерпимо тяжело, но ему помогают черти и магия, и по одному его взгляду галушки обмакиваются в сметану и залетают прямо этому Пацюку в рот.

И я, и родители эту сцену прекрасно помним, но, глядя на Ирку, которая мановениями рук, заливаясь от счастья, демонстрирует – как это в Диканьке происходило в точности, – стонем от хохота.

А больше всего Ирку смешит просто его имя – Пацюк!

Эта дурацкая невозможность сказать Ю после Ц. Она кривит губы, сводит глаза к носу и сотни раз повторяет этого Пацюка, пока уже у нас троих, у меня, папы и мамы, не начинают болеть скулы и животы от смеха.

– Ешь, Катя, ешь, – командует Ирка, – нам давно работать пора, не сиди тут, как Пацюк какой-то…

Вдоволь нахохотавшись, она учит музлу: бегло играет с листа взятые «на ночь» клавиры опер, чертит какие-то планы, быстро листает ноты, приговаривая: «Ну, этот этюд-картину учить не будем, этого Сосна (наша учительница) не сыграет». Ирка-то может сыграть все. (Она, вообще говоря, прекрасно играла и в училище, и в консерватории, и потом стала изумительным концертмейстером.) Потом играю я, а она тыкает пальцем в ноты: «Вот это лейттема, запоминай, а дальше ерунда, не играй». Если б не Ирка, с которой мы выучили почти все предметы, я б, наверное, училище не закончила. Скучное выражение «делу время – потехе час» в Иркином случае звучало как-то совсем не скучно, а захватывающе: ведь предстояло и поржать, и поработать с ней – с Иркой!

– Господи, когда уже каникулы! – бывало, вздыхала я кисло.

– Каникулы-шманикулы, давай дальше «Снегурочку», мы две картины только одолели.

И мы «шпарили» дальше – кто за Купаву, кто за Мизгиря.

Когда наконец экзамены проходили, мы уезжали ко мне на дачу. Но расслабуха и купанья были не для Ирки, и она, похохотав с нами два дня, уезжала заниматься на рояле в Москву.

Помню, как-то я провожала ее на электричку в 14.24.

Поезд подошел, а Ирка еще не закончила какой-то свой увлекательный рассказ. Немножко помедлила, занеся ногу в вагон, потом махнула рукой и махала досадливо на лязгающие стыки вагонов все время, пока состав не пропал с перрона, а мы остались болтать и пропустили еще электрички три.

Причем, когда Ирка болтала, она продолжала вбирать в себя вселенную и живыми карими глазами реагировать на все, что происходило кругом. Например, говорит-говорит, потом вдруг уронит, не сбавляя темпа: «Дядьки идут». И дальше говорит – не помню, о чем, но я с минуту не могу смекнуть – причем в ее рассказе дядьки. А не причем. Просто мимо дядьки прошли, а я даже не заметила, охломонка.

Или еще – обсуждали проблему жизни и смерти (а о чем еще в шестнадцать лет разговаривать). Она вдруг, посреди какого-то искреннего и страстного рассказа, говорит: «Тренировочные, что ли?» – и дальше про Бога, страхи смерти или что-то такое.

Какие тренировочные?

Наконец она уехала, я пошла с платформы прочь, смотрю – и впрямь на ветке дерева почему-то чьи-то треники висят. И как они туда попали?

Были у нее какие-то выразительные обороты речи, присказки, междометия, которых сейчас не помню, – только мелодии от них, в которых ее голос.

Года два у нее был приятель эквадорец, композитор из консерватории. Потом они расстались, а мы с Хорхе, наоборот, стали соседями по квартире, и вот я нет-нет, да и услышу в речи невероятно способного к языкам Хорхе Иркин летучий пластичный оборот, словцо, шуточку, каникулы-шманикулы…

Про печальное совсем не хочется писать.

Скажу лишь только ее сестрам, братьям (их было пятеро в семье, все необыкновенно красивые) и родителям:

Мы помним ее, любим, горюем, плачем, но, вспоминая, всегда обливаемся горячим счастьем оттого, что она такая была тут с нами.

Вот иногда думаешь – а как так получается, что мы понимаем друг друга, хотя говорим черт знает что, а иногда и ничего не говорим?

Что является, так сказать, смыслоразличительной единицей?

Например, помню, покойная бабушка спрашивала бывало маму:

– Маша, у нас есть – не умывальник, а открывать/закрывать?

– Радиоприемник?

– Да!

Или уходила я в рыбный и говорила папе:

– Давай я куплю тебе эту, как ее, – ветку палестины?

– Филе окуня? Купи, вкусно!

А иногда можно только интонацией. В детстве входил такой Петя в комнату.

Петя: «Папочка?»

Папочка: «Денег…»

Или, в большом присутствии гостей, мама вдруг веско говорит брату:

– Гайдн!

А это значит: надо застегнуть ширинку.

(Если расшифровать всю цепочку ассоциаций – то будет так: «Ширинка – магазин – аптека – „Аптекарь“ (опера) – Гайдн».)

Но это не важно.

Просто: «Гайдн» – и человек застегивает, что там у него, открывать/закрывать…

Мама понимает с полуслова вообще все, даже галиматью. Читаю маме вслух нелепый перевод какой-то статьи, не говоря, про что это: «Чудесная алая драпировка создает изгибы, повторенные бликами лысин апостолов в неком перевернутом виде, приводя нас к Богородице».

Мама, продолжая читать свою книжку:

– Это Караваджо, только не Богородица, а Богоматерь.

А недавно дочь Лиза охрипла и не могла говорить вовсе.

Все сошлось вместе, чтоб «звонкий голос Лизы в семье Поспеловых умолк».

Много вокальной работы, сессия, ноябрь, ветер, бронхит, авитаминоз.

Сидит тихая, свернувшись в постели комочком, как замерзшая птичка, и даже шепотом не разговаривает – фониатр запретил.

Когда я, для своих рабочих нужд, слушаю в другой комнате пение какой-нибудь Милицы Корьюс из колонок, в чат Фейсбука приходят возмущенные блямы: «Мама, сделай потише! Мне нельзя слушать чужой вокал!»

Связки инстинктивно напрягаются, из-за эмпатии…

Общаемся из разных комнат по чату – или развиваем умение играть в шарады.

Я, благодаря ее временной немоте, заметила теперь, сколько говорю вздору, который она обычно игнорирует, а теперь, вооруженная экспрессией жеста, не пропускает: едва ль не каждая моя фраза, предложение или филиппика заканчиваются покручиванием пальцем у виска…

Я быстро учусь, и мы вот-вот будем понимать друг друга в полной тишине.

Например, у Лизы есть подруга по фамилии Мороз. Ей надо что-то срочно сообщить.

Лиза делает два жеста: тюкает пальцем в ладонь и ежится от холода.

Я: Позвонить Мороз?

Кивает.

Потом жестами же она кратко сообщает, что едет ее парень: рука вверх и поглаживание по воображаемой голове, улыбка.

– Сережа?

Указательный и средний пальцы перебирают по воздуху.

– Едет сюда?

Кивок. Нямканье ртом.

– Голодный?

Играется забавный этюд в воздухе: открывание холодильника и полное горестное разочарование.

– Пойти в магазинчик?

Умильно складывает руки.

– Что купить?

Делает руками волну и тупое выражение лица.

– Рыбу?

Кивает. Показывает что-то продолговатое.

– Огурцов?

Мотает головой.

– Морковки?

Кивает.

Прикладывает два кулака пониже живота.

– Ты уверена, что мне это обязательно знать?

Крутит пальцем у виска.

– А! Так яйца ж есть!

Радуется лицом, показывает большой палец – отлично!

Я уже так привыкла за сегодняшний день к такому языку, что, когда мы сели выпить за новорожденного племянника Сашу, мама произнесла прочувствованную речь, а я ей все время махала: «Молчи, я все и так пойму!»

Ведь правда – все и так понятно.

Мой племянник Вася, сын брата, вернулся с дачи в большом и глубоком миноре. Он там полюбил. Девочку-соседку по даче Валю, и теперь понимал, что не увидится с Валей до мая. А то и до июня. Сердце его разрывалось.

А еще Вася не то потерял, не то уронил в дачный тубзик свой мобильный простенький телефон и был за это строго наказан.

Но поскольку второй школьный день – это и так ужасное наказание, когда уже знаешь, каково это, и иллюзии расстаяли, то его мама, моя любимая красивица-сноха Лена, смилостивилась над ним, и ему, уютненько лежащему в кроватке и умирающему от любви к Вале, дала на некоторое время свой мобиль- ник.

Вася тотчас же отправил с него любовное письмо, которое сочинял весь день в разлуке, – ей, Вале, своей дачной милой.

Такого содержания:

У меня был когда-то грозный начальник.

А у него – жена, дети и сломанный немой телевизор вместо тумбочки, под кружевной салфеточкой, – в комнате детей.

И вот жена мне рассказывает, что начала замечать: у шестнадцатилетнего сына круги под глазами, усталый вид и раздражительность.

Она встревожилась.

Вдруг глисты?

Или любовь несчастная какая?

Или, не дай бог, наркотики?

Призвала старшую дочь, красавицу и отличницу, которая с братом в одной комнате спала, и стала ее пытать.

Дочь говорит равнодушно:

– Да брось, мамочка, просто он по ночам отгибает салфеточку и по старому телеку порноканал смотрит…

Нельзя сказать, чтоб жена сильно успокоилась и решила поговорить с грозным мужем.

Вот он приходит, сама туча, с работы.

Жена налила ему борща, села напротив и говорит робко:

– Слушай. Ты держи себя в руках, не волнуйся, ешь аккуратно, но я должна тебе кое-что сказать.

– НУ?! ЧТО? – спрашивает досадливо муж.

– Дело в том, что Артемка смотрит ночами по старому телеку порнуху.

И ждет с трепетом: что будет.

Муж-начальник так поразился, что все-таки чуть не поперхнулся. Швырнул ложку, проглотил с трудом, да как заорет:

– ЧТОООО??? БЕЗ ЗВУКА?!!

В нашей семье трое, брат, я и дочь, учились в Мерзляке – академическом училище при Консерватории.

Знаю, как туда трудно и страшно поступать, когда внизу остаются трепещущие родители, а ты, один, поднимаешься по лестнице, идешь от одной гремящей музыкой двери к другой, везде разыгрываются, надевают туфельки, трут руки, трясутся. В туалет очередь – у всех подводит от волнения животики… В артистической маленькая толпа, говорят шепотом, глядя с ужасом на дверь, впускающую то одного, то другого – туда, на сцену… Неужели и ты сейчас пойдешь?

Тебе пятнадцать, ноги ватные, руки потеют, что-то плачет и ликует внутри.

Рояль ждет, поблескивая золотым нутром. Комиссия в зале размыта, но говорит из темноты что-то обобщенно-доброжелательное. Садишься и видишь, что твоя правая нога на педали ходит ходуном, а руки на клавиатуре – словно чужие. Собираешься в какой-то сгусток, воображая начало прелюдии из ХТК. Нет, еще секундочку, нет, еще немного. Потом сам не помнишь, когда заиграл.

В фуге понимаешь, что забыл, что дальше, – пальцы выносят, словно во сне, и к стретте уже владеешь.

В паузе между Бахом и этюдами сидишь уже спокойный, ничего не дрожит, даже с наслаждением думаешь, как польется сейчас сверху пассаж из семьсот сорокового опуса.

К сонате – просто радуешься, любишь каждую новую партию: вот главная, вот связующая, прелесть какая, мечтаешь дорваться до разработки…

К пьесе ты почти уже концертирующий пианист. Все слушается, каждое желание осуществляется.

Говорят добрым голосом: спасибо – и ты возвращаешься в артистическую, полную этих смятенных глаз, и чувствуешь пропасть между собой и ними…

А через двадцать с лишним лет ведешь туда же дочь и волнуешься еще сильнее – тут ты ничем не владеешь, и никакие руки не вынесут. Просто сиди и умирай.

Помню, поглядела ей вслед и ушла с комком в горле в любимый переулок. Поела какой-то ерунды в кабачке, потом пошла в церковь. Прочитала «Отче наш», «Богородицу», а потом решила еще Пушкину помолиться, ведь его дух в этой церкви тоже витает, он тут венчался. Так и помолилась: «Пушкин, а Пушкин, помоги моей Лизочке».

Потом вернулась в толпу родителей под лестницей. Где-то там наверху Пуся моя бедная крепится, пьет водичку, топчется на каблучках. Вызвали ли еще или нет?

И вдруг, сквозь шорох шёпота и нестройные звуки из разных классов, я через три этажа отчетливо услыхала ее, именно ее, высокую ноту в конце «Цвели цветики»!

И как-то сразу выдохнула и обрадовалась.

Хотя потом все же трепетала, когда вынесли роковые списки.

Господи, сколько же ждать до буквы «Э». Но вот:

«Цветкова Юлия… допущена до экзаменов

Шумилкина Елена… не допущена до экзаменов

Эбаноидзе Елизавета… ну же, давай, я ко всему готова, не мучай… ДОПУЩЕНА ДО ЭКЗАМЕНОВ!!!»

Несмотря на бдительные предупреждения Гидрометцентра и Фейсбука, я сегодня вдрызг промокла. В антракте между двумя ливнями я пошла на помоечку и в магазин – купить фруктов, и, пока отвешивали лимоны и грейпфруты, в магазине вдруг угрожающе потемнело, несмотря на неоновый свет, и я поняла: ага.

Возвращаясь с лимонами и прячась от молний под тополями, окружающими детсадик, вспомнила о своем самом счастливом «мокром» переживании юности.

Мы жили тогда с мужем и маленькой дочкой в богемной и задрипанной квартирке на берегу Москвы-реки и дружили с высокопоставленным немецким чиновником от культуры – Михаэлем Кан-Аккерманом, директором Гете-Института, который жил через речку.

Он был, что называется, классный мужик – артистичный, обаятельный, деятельный, со всеми знакомый, красивый – двухметрового роста с веселым взором черных глаз, – и очень демократичный. Несколько раз приходил к нам на неказистую кухню, пил чай и втягивал нас с мужем во все новые затеи и акции. Мы были от него без ума.

Как-то он сидел-сидел, потом что-то сказал мужу по-немецки и ушел в тесный сортирчик в полутора метрах от обеденного стола. Муж шепотом сообщил мне, что Михаэль только что выразился так: «Мне надо на горшочек». Спустя минуты две из сортира раздалась громкая немецкая речь. Муж, встав из-за компьютера, удивленно спросил:

– Что такое с Михаэлем?

– Не знаю, – тихо отвечала я, – он беседует с унитазом.

Но Михаэль, выйдя, опроверг это и, сияя глазами, сказал:

– Ниэт, Катия, я не беседовал с унитазом, просто мне по «хэнди» сейчас позвонил посол и согласился быть у меня на вечеринке, на которую я вас тоже приглашаю.

Позднее выяснилось, что прием предстоит какой-то очень пафосный: ожидались посол с послицей, режиссеры и директора театров, кураторши и журналисты…

У нас, студентов и клошаров, совершенно нечего было надеть. Ни туфель, ни костюма у мужа убедительного, ни платья у меня – ходили в чем попало и радовались. Но тут…

Михаэль с изящной китайской женой, величиной с букетик, и с двумя дочками жил в шикарном доме прямо через речку от нас. Квартира была обставлена с величайшим вкусом и даже сфотографирована для какого-то модного интерьерного журнала с комментариями жены Михаэля Ми-Ми. Когда Михаэля спрашивали: кто архитектор вашей квартиры, он таинственно поднимал брови и говорил: Стааалин!

И тут – мы такие…

Решение пришло внезапно, после сильной грозы, как сейчас.

В означенный час мы с мужем приехали на старенькой машине во двор к Аккерману, достали из багажника кое-какой реквизит и два пластиковых жбана с водой. Перед подъездом мы тщательно окатили друг друга водой, чтоб места сухого не осталось, и булавками прицепили мне к платью, а мужу к майке несколько картонных мокрых рыбин, пучки травы и еще какой-то мусор. Травой также украсили головы.

Позвонили.

За дверью раздавалось приятно-светское гур-гур.

Нам отворили.

Хозяин Михаэль вырос в дверях в смокинге, за ним – миниатюрная хозяйка в коктейльном платье. За их спинами приятно улыбался нам из гостиной высший немецкий дипломатический свет и российский креативный класс с бокалами в руках.

Маленькая Ми-Ми ахнула.

– Что с вами случилось?

Мы выдержали паузу, чтоб все нас рассмотрели, и муж сказал флегматичным басом:

– Гаишники перекрыли мост, и нам пришлось переплыть…

Толпа заволновалась, Ми-Ми заохала.

– В ванну, скорее в ванну, – сказала хозяйка и что-то быстро залопотала по-немецки, обращаясь к мужу.

Мы проследовали, оставляя мокрую дорожку, в шикарную ванну, куда нам были принесены хозяйские шорты и майки.

Уже когда мы плескались, давясь от смеха, Ми-Ми постучала и протянула сквозь щель свои кружевные трусики и фен…

Слышно было, как гости взволнованно обсуждают нас в гостиной.

Один Аккерман все понял и сиял, страшно довольный нашей выходкой, искрился горячими темными глазами: он любил такие вещи, – и потом был с нами особенно щедр и подливал, подливал… В общем, мы были там самыми крутыми – в ти-шортках (муж, кажется, еще нарочно наизнанку надел), шортах, босые и сидящие с ногами на диване среди декольтированных, на каблуках и с запонками, в галстуках, томящихся от жары.

Помню – плывем.

На байдарке.

Папины и мамины весла с очаровательным хлюпом погружаются попеременно в воду.

Правые-левые, правые-левые.

Впереди папина загорелая спина и лопатки, ходящие вверх-вниз, сзади – мамочкино веселое щебетанье.

Вокруг такая ясь, что щуришь глаза, и вода испещряется миллиардом мелких звездочек, а берег проплывает единым темным массивом – не важно, что там: сосняк, травянистая заводь или влекущая тропинка, уходящая куда-то в лес.

Иногда заплываем под мост, становится шумно и темно, и над головой небо сияет в щелястых бревнах.

Потом с первой лодки кричат: перекус, сплавляемся!

Четыре байдарки становятся бортами друг к другу, перекрещиваем весла. Река несет весь плот, рулевые не дают развернуться, подгребая веслами. Взрослые достают что-то ужасно желанное:

– Милка, бутерброды у тебя?

– У нас с сайрой и колбасой!

– У меня шакер-пендыр (какое-то азербайджанское лакомство).

– У меня чай!

– А у нас инжир!

– Инжир-пендыр, – кричит брат. И хохочет.

Все жадно кусают и запивают чаем из термосов.

Иногда бывали драмы.

Одна не очень серьезная, но обидная.

Час уже несет нас извилистая река: деревни, стада, переезды, ивовые анфилады, еловые чащи с упавшими в воду топляками – обходи осторожно сбоку, под другим берегом…

Как вдруг с первой лодки кричат:

– Ооох!

– Что случилось? – тревожится папа.

– Забыли!

– Что забыли?

– Оооох…

– Деньги?

– Хууууже!

– Документы?

– Ещеооо хуже…

Передняя лодка от горя перестала грести. Плюх-плюх – мы равняемся.

– Что ж забыли?

– Поллитру…

– Оооох, – доносится со всех лодок.

Только мы с Петькой не горюем, нам еще тогда не наливали.

Была драма серьезнее.

В походе, про который я тут расскажу, были только шестеро: наши родители с Петькой, лет восьми, и Логачевы-Немировские с Мишкой, лет девяти.

Плыли по Угре.

– Паап, – говорит Петька, – а почему один берег крутой и лесистый, а другой травянистый и пологий?

– Я, кажется, знаю причину, – кричит умненький физико-математический Миша, – это из-за центробежной силы!

Петька уважительно молчит.

– В северном полушарии, если река течет с севера на юг или с юга на север, то правый берег крутой, а левый – пологий, потому что течение реки подмывает один берег, а другой – нет.

– Совершенно верно, – гордый за сына, отзывается дядя Юра, – вот смотрите – как река повернет, будет наоборот!

– Понял, чучело? – нежно спрашивает папа Петьку. А тот сияет: любит новые знания.

Вечером, заболтавшись, наскочили на корягу и не опасно, но продрали обшивку.

По левому берегу тянулся голый луг, но живописный правый – лесной, высокий и тенистый, с будто созданными для палаток сосновыми прогалинками, – словно ждал этого момента.

Развели костер и заночевали.

Решено было назавтра сделать «дневку» и клеиться.

Купались.

Папа придумал теорию, согласно которой у физиков всегда синие семейные трусы, а у гуманитариев – черные. Вспомнили всех знакомых. Сошлось. Хотя Мишка эту теорию отверг как ненаучную.

После завтрака обнаружилось, что закончился хлеб.

Детей, маму и тетю Миррочку оставили на берегу, рядом с протянувшимися с юга на север отдыхающими, как тюлени, перевернутыми лодками, а папа с дядей Юрой пошли в деревню. По карте, чтоб до нее добраться, надо было сначала долго идти перпендикулярно реке по тропинке, дойти до шоссе и повернуть направо.

Солнце пекло, и, пока папа и дядя Юра дошли до деревни, с них пот градом катился, и кеды почти расплавились на асфальте.

Оказалось, что деревня стоит на той же реке, просто ниже по течению, после поворота, и берег под ней травянистый, все как в Мишкиной теории.

– А пойдем, может, по берегу? – предложил усталый папа.

– Ничего не имею против, – обрадовался усталый дядя Юра.

Как оказалось, это коварный леший нашептал им такое решение.

Пока они бодро щагали по низкому речному берегу, все было замечательно, кроме палящего солнца, поэтому приближение пресловутого поворота реки на юг и лесной дружелюбной опушки было встречено радостью и маленьким привалом.

Потом зашагали дальше.

Лес все густел, ветки били по лицу, комары расчухали наконец свое счастье и не замедлили явиться.

В лесу было почти темно от густых еловых лап.

И не было никаких прогалинок и мха – сплошные рытвины, овраги, бурелом…

Папа вдруг вскрикнул. В ногу ему впилась колючая проволока. Спустя секунду, споткнувшись о какие-то доски блиндажа, упал дядя Юра.

– Глебчик, я думаю, это тут с войны.

– Да, мне тоже так кажется. Тут ужасные бои были.

– Все перерыто…

Двигаться стало почти невозможно. Они остановились и замолчали…

Слева ощущалось присутствие реки – журчаньем водоворотов и смутным блеском сквозь частый ряд темных стволов.

Внезапно кто-то хрюкнул.

В нескольких шагах от них у елки паслось несколько полосатых кабанят…

– Если их мамка где-то рядом – нам капут, – сказал папа.

– А она точно где-то рядом, – сказал дядя Юра, и оба, сорвавшись с места, бросились к реке.

Обстрекавшись, вывернув лодыжку и чуть не выронив буханки, они выбежали к воде.

Угра бурливо делала крутой поворот.

Папа и дядя Юра в ужасе прислушивались к звукам в зарослях папоротника у них за спиной, глядя через реку на противоположный, пологий и отрадный берег.

– Вот что, – сказал папа, – мы переплывем, пройдем тем берегом, а напротив нашего лагеря снова переплывем.

Дядя Юра кивнул.

Они быстро разделись, отгоняя комаров, сделали из штанов узелки, в которые положили по буханке, кеды и рубашки.

Поплыли.

Папа был всегда замечательный пловец – греб мощными рывками, сильно опережая всех с ним купающихся. Дядя Юра тоже плавал прекрасно.

Но отгребя чуть-чуть от берега, они попали в стремнину, были подхвачены неожиданно бурным течением, стремительным и кишащим водоворотами.

«Вот так тонут», – вдруг ударило у папы в голове. Он оглянулся на дядю Юру с узелком на голове и, видно, что-то такое прочел у него в глазах, что резко погреб обратно с кратким криком:

– Юра, назад!

У берега почти невозможно было встать взрослым рослым мужчинам – глубоко.

Но на берег к кабанихе не хотелось. И плыть снова – тоже.

– Дааа, – выдохнул дядя Юра, – на лодке оно как-то лучше.

И тут они увидели лодку. На том берегу.

Просто лодку – деревянную с веслами. Кто-то возился рядом, не то стирал, не то плескался.

– Эгегей! – закричали папа и дядя Юра и стали махать руками, стоя по шею в воде.

Хозяин лодки оказался человек смышленый и, видно, местный.

Минут через пять лодка причалила к папы-дяди-юрину берегу. В ней, быстро работая веслами, чтоб не сносило, сидела девушка лет шестнадцати.

Узелки с буханками упали на дно, следом перевалились через борт окровавленные и обкусанные мужчины.

– Куда вас доставить? – спросила девушка, глядя на голых мужчин со смесью сочувствия и снисходительного уважения (городские).

– Отвезите нас на тот берег, а там мы дойдем, – попросили они.

На берегу дядя Юра и папа долго благодарили прекрасную спасительницу. Потом попросили отвернуться, сняли мокрые, синие и черные, трусы, натянули штаны с рубашками и кедами и побежали вверх, вдоль речки.

Последний, уже комический, эпизод, случился минут через двадцать. В Угру впадал ручеек, заболоченный, гнильцой попахивающий и мелкий. Не разбирая дороги, папа с дядей Юрой прямо в кедах форсировали его.

А метрах в двух был мостик. На нем стоял рыбак и удил.

– Мужики, вы чего? – только и спросил он, но они не слушали и, махнув досадливо рукой, потрусили дальше.

Совершенно обсохшие, но взопревшие, они добежали до излучины, где на том берегу мирно стоял лагерь.

Петька и Миша в шортиках читали книжки, сидя у воды, тетя Мирра возилась у костра, мама мыла посуду.

– Эгегей! – из последних сил закричали отцы и сели на песок.

Мама зорко глянула, вмиг узнала, сразу все поняла, громыхнула кружками, бросив их в котелок, схватила здоровую байдарку и одна потащила ее к воде.

Вот она уже рассекает волны, спеша за дорогими мужчинами, правой-левой, правой-левой… А вот они уже в лодке, а там и у костра. Две пары кед пристроились рядом, сохнут.

Тетя Мирра испекла тогда блинчики, вкуснее которых папа с дядей Юрой ничего не ели в жизни.

Достали и поллитру.

Попутно обнаружилась пропажа трусов, но гуманитарных или физических – не помню.

Утолив голод, папа начал свое страшное повествование. Дядя Юра добавлял подробности, папа – прикрасы и юмористическое.

Мама подливала водочки, тетя Мирра волновалась задним числом и накладывала блинчиков еще и еще…

Закатное солнце покинуло прогалинку, река нежно алела, блестели в последних лучах весла, лодки тюленями темнели у воды.

Женщины в этот вечер взяли на себя героический подвиг хлопанья комаров в приготовляемых ко сну уютных палатках, куда все потом с удовольствием и залезли.

Петька еще долго давился смехом, к досаде засыпающего отца, и просил:

– Папа, а пап, расскажи еще раз, как кабаниха появилась.

А вот маленький Миша в своей палатке плакал, уткнувшись в резиновую подушку от надувного матраса…

Поражение отца, его бога и главного человека на свете, слабость перед лицом кабанихи, девчонка-перевозчица, плюханье в ручей…

Обожающее и боготворящее сыновнее сердце просто не могло с этим справиться. Тетя Мирра боялась обнять его, рыдающего.

Но потом все-таки обняла – и все уснули.

Мы с родителями часто ходили на его концерты.

Как-то даже по просьбе моей тети, виолончелистки и замечательного педагога, Т. Г. Поспеловой, он подписал мне свою замечательную и очень красивую фотографию: «Кате Поспеловой с пожеланиями успехов на музыкальном поприще».

Храню и любуюсь.

У него был удивительный Шопен.

Я вот часто думаю, как это трудно – играть Шопена по-настоящему хорошо. У Шопена очень много искусительно-заманчивого: роскошная фактура, фортепианное удобство, потрясающая красота мелодий и гармонии, концертность, контрасты, романтизм, внешняя эффектность.

На нем все учатся, но играют хорошо считаные единицы. А в большинстве случаев получается салон и виртуозная пустопорожность.

В чем тут дело?

Я пока плохо, может быть, сформулирую, но по- пробую.

Это очень интровертивная, личная, интимная и очень сокровенная музыка, выраженная приподнятыми и экстравертивно-эффектными средствами.

А сейчас эти вещи очень разошлись по разным полюсам: либо ты мизантроп и сугубо-частное лицо, боящееся выражать себя публично, либо концертный и дерзающий, блестящий и светский.

Как это объединить?

Тут нужна какая-то неимоверная сила сокровенного внутреннего переживания, сконцентрированность на внутреннем и, вместе с тем, – бесконечное доверие к слушателю.

Мне кажется, это очень трудно соединить: человек, индивидуально и глубоко чувствующий, не может не испытывать боязни сообщить свое, частное и личное, в кабинете и во сне нажитое – всему миру. Любая «тихая» мысль или страстный, но очень нежный, пафос – додуманные до сердцевины, до полного отсутствия лжи, – если их выпустить на публику, грозят обернуться банальностью и трюизмами в свете неразборчивых и жаждущих эффекта софитов.

А у Шопена – все личное, камерное, неприкосновенное – и, вместе с тем, – все публике, красивое и эффектное.

Как это совместить?

Это какое-то донкихотство, не боящееся прослыть смешным и наивным.

«Рыцарь бедный» – вот весь Шопен и Станислав Генрихович.

Мечтать об идеале – и не стесняться об этом говорить торжественно.

Не бояться пафоса, не быть малодушным. Доверять.

Не считать толпу, которая тебя слушает, столиким чудищем, жаждущим использовать твои слабости, а обращаться к тысячам, как к собранию единиц, каждая из которых способна чувствовать, как ты.

Это ли не смелость?

Надо быть невероятно свободным, чтоб «публиковать» и играть такую лирику.

Вот это, на самых лучших концертах у Станислава Генриховича – получалось.

Он был благороден по-настоящему, а следовательно, прост, в высоком смысле слова, и, вслед за Шопеном, доверял всем то, что обычно прячешь. И еще, боже мой, как он сам был красив! Какая осанка, грусть и прелесть. Бархатный пиджак, облегающие шею джемперы или, наоборот, расстегнутые красивые воротники, седая шевелюра, темные глаза, худощавость, стройность!

Как жаль, что он так рано ушел.

Дед мой, Александр Александрович, вставши как-то январским утром двадцать пятого числа, размеренно произнес:

В начале девяностых годов мы ужасно скудно ели. Советские «заказы» от Совписа кончились давно – бабушка, член союза писателей, умерла еще в восемьдесят пятом. От МОСХа, союза художников, членами которого были мои родители, давали только мастерскую, а кормить – не кормили.

Была у нас приятельница-музыковедка тетя Ирочка, друг дома и вообще третий родитель (учила меня музыке и просто ангел), – она была членом Союза композиторов, где иногда еще одаряли нищих интеллигентов едой: гречкой, консервами, а на праздники даже сервелатом и красной икрой.

Помню, мы за это пели ей шутливые куплеты:

В ГИТИСе я несколько раз ходила на ее уроки.

Сама я училась на режиссерском, но три мои прелестные подружки-хохотушки были вокалистки, учились в ее классе и очень ее обожали.

Я слыхала от старших, какая она была когда-то блистательная Кармен в постановке Фельзенштейна, как она покорила в этой роли Европу.

Еще я знала по учебе в консерватории ее сына, красивого и поэтичного юношу, пианиста.

Я приходила к ней в класс и пожирала ее глазами.

Это было как раз то, что я особенно люблю, – сосредоточенная и одухотворенная профессиональная работа, где техническое и музыкальное не существуют одно без другого.

Она сидела в уголку за роялем, миниатюрная, строгая, внимательная, вся словно ушедшая в слушанье странных вокальных ляляк-упражнений, которые пели девочки. Наклонив голову, скупо беря аккорды, постепенно ползущие по полтона вверх и потом вниз, обратно, она минимально показывала голосом, в основном делала какие-то небольшие жесты рукой: то приложит ко лбу, то к диафрагме, то что-то у рта поколдует. Мне они тогда казались совершенно магическими, и девчонки тоже, как перед факиром, глаз не сводили с этих точных, осторожных, таинственных манипуляций. Между тем, голоса их как будто на глазах наливались, округлялись, крепли, и вот уже наверху совершенная красота изливалась.

Моего присутствия она словно чуть-чуть стеснялась, говорила: «Ой, да что вы, это ж наши такие скучные дела», но из класса не прогоняла.

Мне она казалась очень строгой, интеллигентной и слишком даже «корректной».

Не знала я тогда, какой это веселый, смелый и хулиганский даже человек.

Лет через пять я поступила в театр, где она работала. Ей и тогда уже было много лет, и пела она в основном нянь, тетушек, мамок – небольшие возрастные роли.

Но мало того, что пела замечательно, и голос звучал удивительными красками, – Эмма Тиграновна поразила меня тем, какая она актриса.

От нее на сцене просто глаз было не отвести. Органика и осмысленность невероятная.

А еще – темперамент и горячая склонность к выдумыванию штрихов и неожиданностей.

Например, репетировали «Руслана и Людмилу».

Эмма Тиграновна играла Наину в старости.

Мизансцена была не ахти какая талантливая, но все-таки.

Мудрый Финн сидел посреди сцены на каком-то пеньке и рассказывал Руслану, как он тщетно покорял красавицу Наину геройством и богатством, а та все отвергала его. В нужных местах несколько хористов выкатывали из-за кулисы хрустальную ладью с молодой исполнительницей, игравшей Наину в молодости, и та, стоя, проезжала по авансцене, небрежно бросая Финну: «Пастух, я не люблю тебя» и «Герой, я не люблю тебя!»

Но после рассказа о магическом привороте («…творю поспешно заклинанье, и вдруг сидит передо мной старушка дряхлая, седая…») в той же ладье вывозили Эмму Тиграновну, в ужасающем гриме, прибавляющем ей еще лет двадцать. И тоже увозили в противоположную кулису.

Эмме Тиграновне это ужасно не нравилось.

«Скукотища какая-то: ну, грим, ну, страшная карга – и что?» – говорила она, но покорно залезала в ладью.

Но на генеральной оркестровой она вдруг подошла ко мне, в глазах огонь, и говорит:

– Кать, а сколько там до моего выхода?

– Минут десять, Эмма Тигранна.

– Ага. Я скоро вернусь.

Она пошла в парк на улицу, нашла там мокрую страшную корявую палку и принесла ее в театр. Охранник посмотрел косо, но пропустил.

Хористы, сажая ее в ладью, тоже подивились, но закусили губу.

Знали, что у Эммочки бывают иногда «этюды».

Ладью с Наиной выкатили на сцену, а Эмма, вместо того, чтоб просто сидеть в ней и демонстрировать какая-она-старушка-дряхлая-седая, стала этой суковатой палкой тянуться к Финну и стаскивать его с пенька, на котором он так вольготно распелся.

Тенор-Финн отпрянул, Руслан выпучил глаза, а Эмма все тыкала и тыкала палкой, пока ее не увезли.

Хохот в зале стоял невероятный. Гобоисты и ударник вывернули головы, глядя, что происходит. Режиссер был в восторге, – и «находку» утвердили.

Э. Т. ужасно была довольна.

А когда жрицу Норму в одноименной опере Беллини жрецы уводили на смерть, Эмма, ее няня Клотильда по роли, стояла на авансцене и протягивала своей воспитаннице шапочку, дескать, «что же ты забыла, простудишься», – и делала это так, что в зале всхлипывали, а режиссер Черняков потом целовал ей руки и пригласил петь няню в Большой, в свою постановку.

Мы с дочерью ходили не раз, в частности, из-за Эммы. Как она смешно жила на сцене, со своей чашечкой чая, в которую из шкапчика капала что-то интересней, чем заварка, и сидела, такая, чуть поддамши, совершенно самодостаточная, рассказывая с большим удовольствием, как ее замуж в тринадцать лет выдали…

В конце поклоны, как всегда, начинались с второстепенных персонажей. Они кланялись, и вялое хлоп-хлоп вдруг взрывалось овацией при выходе няни-Эммы.

После Большого ее пригласили в Зальцбург, где она пела снова няню в спектакле Баренбойма…

Встречаю я ее в коридоре и говорю: «Вы опять зазвездили, Эмма Тигранна», а она тихо и весело, с ей только свойственной самоиронией: «И не говори, Катюш, – взяла меня за руку и поет: – Как будто снова девочкой я стала!»

Потом она рассказывала целой стайке певцов в буфете про эту роль:

– Меня там Ваня, внучок, в землю закапывает: старая, мол, стала, девочек пристроила, не нужна уже. Такая концепция. Землю привозят настоящую, прямо пахнет, внук копает могилку на сцене, а я сижу-сижу рядом, да и – бряк в нее – и лежу. Ужасно неприятно… – Вздохнула, и сразу посветлела лицом: – Но публике нравится.

После Зальцбурга ей, на восьмом десятке, предложили еще несколько партий в разных оперных театрах.

Я таких историй, честно говоря, и не знаю больше, чтоб второй виток карьеры начался после семидесяти.

Ученицы ее, блистательная Катя Сюрина и талантливая Маша Маркина, давно поют по всему миру. А когда-то Сюрину, еще студентку, Эмма дважды за шкирку таскала к Колобову на прослушивание. В первый раз Катюха была простужена и провалилась. Эмма настояла на втором прослушивании, после чего Катя была принята и стала звездой. И Маша заливается сейчас в той же «Комише-опер», где когда-то блистала учительница.

Там ее помнят и хранят записи и фотографии.

А года три назад вообще случилось счастье: Эмма взяла в свой класс и мою дочку Лизу. Я опять хожу туда, в ГИТИС, и смотрю, как она на Лизкином экзамене, нарочно отсев подальше от комиссии, дышит вместе с ученицей, делает ей тайно все эти магические пассы, округляет рот, беззвучно шепчет, потюкивает пальцем по губам и лбу, показывает какие-то фигуры кистью….

Не знаешь, на кого смотреть – на любимую дочь или на Эмму.

Потом обернется, смутится, сложит руки… но ненадолго, – опять начинается то же самое.

Милая, милая Эммочка!

Дай ей Бог здоровья и веселья, чудесной, талантливой, любимой и очень дорогой!

Во время моих первых гастролей с оперным театром на Кипр турфирма организовала нам в выходной день выезд на «пляж Афродиты».

Там я впервые узнала, каким именно образом родилась богиня любви, чтоб потом губить наши сердца.

Оказывается, ее папа Кронос, бог времени, оскопил и сверг ее дедушку Урана, отрезав ему ээ… скипетр.

И вот этот скипетр плавал-плавал по всему мировому океану, пока его не прибило почему-то – к Кипру. Там, бултыхаясь в волне прибоя, он и образовал эту самую пену, из которой и вышла прекрасная Анадиомейская Афродита…

На том самом месте, буксуя, скрипя шинами по песку и сверкая белоснежными боками с причудливо и модно оттопыренными зеркальцами, припарковался наш большой туристический автобус, везущий людей оперного театра из Москвы.

Ну, пляж и пляж. Смесь разноязыкой речи, толстяки, красотки и детвора, грязноватый песок, смутная музычка…

Я, правда, порадовалась, что хоть кто-то тут купается в море: в нашей гостинице весь периметр вокруг бассейна был буквально устлан телами, а сама бирюзовая небольшая лужица кишела детскими кругами да плещущимися чудиками, не признающими морского купания. А ведь оно, море, дивное Средиземноморье – было в двух шагах!

В середине бухты на пляже Афродиты высился камень. По словам экскурсовода – остаток тех самых великих чресел. По преданию, не знаю уж каких времен, если оплыть три раза вокруг «скипетра», богиня Афродита наградит вас несказанной любовью.

Утлые и еще не загорелые, бледные музыканты по-оркестровому плоско пошутили на эту тему. Но мы с гримершей Сабиной Марковной твердо решили поплавать вокруг останков Урана и, перекрестившись, вошли в море.

За нами последовали самые храбрые из автобуса, но нам было не до них: мы сосредоточенно плавали и просили богиню даровать нам вечную любовь и прекрасный брак.

Потом, когда мы уже возвращались, после осмотра фресок Пафоса, один кларнетист и еще другой, виолончелист, просили водителя-грека заехать опять на опустевший к ночи пляж богини, потому что они забыли там – один часы, другой, кажется, трусы.

Нам всем, остальным, хотелось домой, и Сабина Марковна громовым голосом кричала:

– Стыдитесь, мужчины, это сама Венэра приняла у вас эти жертвы!

Ехать на эти гастроли должна была, конечно, не я, работавшая помрежем первый год, а кто-то более ответственный, более надежный и менее… – ну, тут следует перечисление всех моих качеств, тогда уже вполне определившихся.

Но обстоятельства сложились так, что этот «кто-то» заболел, а также выяснилось, что я довольно хорошо говорю по-английски, просто горю́ на работе и лучше всех знаю спектакль. Взять меня – значило не разоряться на переводчика, реквизитора и еще на пару помрежей.

Выгодно, хоть и был риск.

И я не щадила сама себя.

В первый же вечер, когда в театр под открытым южным небом, где должно было проходить представление, с утра завезли декорацию, смонтированную тяп-ляп на месте, я проверила все болты, все открывания дверей, все отражения в зеркалах, а также потребовала убрать с солнца (пятьдесят градусов) до вечера пианино, которое стояло на сцене. Мучась, придумывала – как сказать по-английски местным работникам-киприотам «пианино расстроится (?), накройте хотя бы пенопластом(?)», пока один из рабочих не сказал коллеге на чистом русском: «Дотошные, мать их, приехали».

После чего беседа пошла живее. (Братья славяне работали там и в кафешках, и на пляже, и в такси, и вообще – везде.)

Мы представляли «Травиату» с очаровательной Катей С. в роли несчастной героини. Катя стала потом мировой звездой, но тогда была только что впервые блеснувшая уральская девочка, прекрасная, как июньский сон.

С Катей все было замечательно. Такая же «дотошная», как и я, она обошла всю декорацию, мысленно выпила шампанского тут, прикорнула здесь, «поплакала» там, проползла на карачках, спасаясь от воображаемого Жермона, по диагонали планшета. Проверила все свои мизансцены.

Поскольку выхода со сцены справа не было, только лесенка, ведущая прочь в парк, Катя придумала, как ей покидать Альфреда в сложившейся ситуации.

– Я такая убегу «навсегда», плеща шлейфом, прямо в парк, – говорила она, потирая руки, – только надо, чтоб калиточку открыли.

Охранник открыл калиточку.

Катя, пропевая вслух всю арию Жермона «Ты забыл свой край родной», следующую за ее уходом от любимого, пробежала по улице с ничего не подозревающими и удивляющимися прохожими, потом нырнула в каптерку, потом на сцену, проверяя – успеет ли она к сцене карт, пока Жермон поет.

Успела.

Позже, на спектакле, дурень-охранник открыл замок, но не щеколду…

Трудно было с матерой «звездой» Алексеем Б.

Он пел того самого папу Жермона.

Явился и стал меня отрывать от сакрального процесса «выставления меток» под свет.

Это, сказать по правде, страшно ответственное дело: надо сначала поставить маленький крестик малярным скотчем на том месте, где Виолетта упадет и умрет от чахотки.

Потом – отсчитать от него четыре метра, три шага, два пальца, ноготь и пять волосков – и поставить метку там, где должен освещенный всеми прожекторами оскорбленный Альфред швырять в бедняжку Виолетту реквизитными деньгами (их играли цветные «мавродики»), – а только потом найти место, где папаша Жермон дает пощечину своему отчаявшемуся сыну (обычно в этой сцене баритон сам себя с громким шлепом бьет по руке, а тенор делает вид, что это ему попало по физиономии).

Алексей Б. хотел видеть свою метку уже сейчас, ходил за мной, пристав, как банный лист, и мешал процессу отсчета третьего волоска, и я, устав к закату этого знойного дня, вдруг вспылила:

– Вы мне указываете, как мне работать?

– Указываю!

– А такому указчику – хер за́ щеку! – вырвалось у меня (вспомнила из фольклорной экспедиции).

Баритон побледнел, а из включенного пульта помрежа раздался хохот моих любимых осветителей (это интеллектуальная элита постановочной части: войдешь – читают Монтеня; и просто – красавцы все и, в частности, был средь них один…).

Все это, конечно, сразу разнеслось по театру (и просто – по ветру), и вечером мне это возвращали несколько раз:

– Кать! Куда мне укажешь встать на моей реплике: «О, Дио!»?

– Вон туда!

– Ну, знаешь, я тебя люблю, но такому указчику… и т. д.

Утром, до репетиций, мы, миновав запруженный людьми бассейн, ходили плавать через морской пролив на ближний остров, манящий доступными и отлогими скалами.

Три певички из хора – и я.

Атлетическая Леся М. загребала мощным баттерфляем, мы, остальные, прокричав ей слова восхищения и потеряв ее, плывущую в радужных брызгах и криках, из виду, булькались потише, погружая голову в воду и рассматривая невообразимые ярко-цветные картинки дна морского, которое, сколько бы ни отступало, все казалось в достижимости протянутой вниз руки.

В результате мы все аккуратно выползли на остров, а там сидела спортивная Леся, которая, в раже от стильного заплыва, наступила на морского ежа и выковыривала его иголки из лилейной ноги, присовокупляя совсем не совместимые с ее прелестным обликом слова.

Потом загорали «ню», то есть сняв с себя все (на острове ни души).

– Орешкин-то все доискивается, – разглядывая свои бронзовые голени, сказала Маша Д.

– Ты уж реши раз и навсегда: заводит это тебя или нет, – говорила раздраженная ежом Леся М.

– Ок. К вечернему спектаклю решу, – покладисто обещала Маша Д., подмигнув мне из-под полотенца, закрывавшего лицо (куртизанкам из первой сцены «Травиаты» не следовало быть красными, как раки, от загара).

Надо сказать, что умиротворение, обнявшее нас на острове, днем на репетиции улетучилось; кто-то грубо толкнул Машу Д., она расстроилась и решила все-таки, что искательства Орешкина – это хороший способ улучшить настроение. Машутка сходила в перерыве на рынок, купила вина и «сластей для прохлажденья», запаслась подстилкой из нежнейшей махровой ткани и двумя емкими взорами дала понять Орешкину, что вечер будет многообещающим.

К сожалению, их с Орешкиным мечтам не суждено было сбыться…

Начинали в девять вечера, когда ослабевала жара и можно было включать осветительные приборы.

Ими занимались наши красавцы-осветители. А общее муниципальное освещение театра выключал некто Стратос, местный техник, по другому каналу.

Я командовала всеми по пульту, нервно и требовательно, они все кротко выполняли. А порой я забывала, но все равно что-то перещелкивало, и какие-то неведомые тумблеры срабатывали: сцена заливалась то голубым, то мертвенно-серым, то тепло-охристым. И был там еще один голос, который нет-нет, да и говорил мне какую-то краткую фразу, полунамек, ласковое успокаивающее слово.

Помню, именно тогда сердце сделало первый перебой, пока я вслушивалась в наушник и бесконтрольно улыбалась, несмотря на нервотрепку рядом.

Я от ужаса забыла, как будет по-английски «выключить» и шипела в микрофон:

«Стратос, лайт капут, лайт капут!»

И тогда он, прекрасный, тогда еще неведомый, тихо сказал из осветительской рубки мне в наушник, приятно щекоча ухо:

«Скажи: суитч офф, Катенька».

Ах.

Сказала.

Выключили.

И все погрузилось в южную тьму, и в потемках нежно заскрипели скрипки в увертюре.

Но – боже – как же нервно было за кулисами! Казалось, сунь в воду кипятильник и не включай его в сеть – все равно закипит.

Сабина Марковна гримировала всех актрис сразу (на втором гримере тоже сэкономили).

Кто-то говорил ей елейно:

– Сабиночка Марковничка, пожалуйста, стрелочку вот тут почетче нарисуйте.

А кто-то и обхамил, и С. М., разнервничавшись, поранила себе палец щипцами для завивки.

Бутылки наверху барной стойки (постановка была современная) не прикрутили намертво к полке, и они в какой-то момент первой картины посыпались на пол и разбились вдребезги – как раз там, где через двадцать минут на карачках должна была ползти моя обожаемая Катя С., спасаясь от грозной трости преследующего ее злого Алексея Б.

Я в тот момент ненавидела его почти как героиня оперы.

Положение было ужасное. Катя поранится, искалечится!

«Громкой связи по театру» не было, и нельзя было сказать:

«Артистка Сюрина, измените мизансцену и отступайте от папани Жермона не ползком, а на своих двоих».

Да и кому говорить – Катины сцены следовали одна за другой, она все время пела, и не было времени с ней перекинуться словом.

Я между командами: «свет № 46» и «плунжер пошел» придумывала выход.

И тут стоящая рядом с моим пультом служанка Виолетты Аннина (умненькая К. К.) сказала намеренно тихо и без выражения:

– Я ж там выхожу перед приходом Жермона переодевать Виолетту.

– Ну, знаю!

– Ну, так я возьму веничек и все осколки подмету.

– Госссподи, люблю тебя, ты спасешь положение.

– Спокойно, найди мне только веник.

Ага, найди веник на киприотском стадионе во время спектакля!

Но – чудо. Кто-то побежал, спотыкаясь о реквизит, заготовленный к финальной сцене, и нашел голубую пластиковую швабру с такой мерзкой веревочной дрянью на рыльце.

Аннина непринужденно и ни на секунду не портя темпо-ритма сцены, вышла, подала Виолетте халат, вернулась, взяла голубую дрянь и замела под декорацию все-все осколки, – так что Катя Сюрина-Виолетта могла думать только о любимом Альфреде и о несправедливости жестокой судьбы.

Правда, Алексей Б. с ненавистью косился во время сцены «Мадамиджелла Валери?» на Аннину, которая бестактно все не уходила и не уходила, все прибирала и прибирала, как невышколенная навязчивая горничная в плохом отеле.

Жаль, что потом он не стал указывать Аннине – как надо убирать и вовремя убираться восвояси, а то мой «мем» уже знали к тому времени все в театре.

Страшно смешно еще было в сцене после ухода жестокого отца.

Виолетта остается одна, разбитая, подавленная.

Музыка: «табадам-табадам-табадам-табадам-табадам-папарапапапам… БАЦ!»

(БАЦ – это в паузе Жермон хлопает дверью в особняк Виолетты. Она вздрагивает и поникает: все, конец счастью.)

В Москве Алексей Б. хлопал ближайшей от пульта помрежа дверью, и было отлично слышно в зале, все «читалось», а Жермон шел себе в буфет.

А в открытом парковом театре – какие двери? Я в темноте закулисья металась, бегала, оставив световую партитуру на [него], прекрасного…

И вот – о счастье – нашла какую-то дверь в каптерку. Открыла ее и держу, чтобы хлопнуть вовремя, в паузе. (Катя-то ждет БАМЦа!)

И вот – та самая музыка: «табадам-табадам…», а в дверь вдруг стали входить с улицы те самые киприотские работники сцены, в касках, любопытно-радостные: не-узнаете-с утра-блин-знакомы-пенопласт-нашли-привет…

Перед последним «табадамом» я вдруг грубо толкнула очередного входящего брата-славянина – и изо всей силы хлопнула дверью перед его носом.

(Потом, конечно, извинилась, а Катя мне сказала: «Ну, Жермон, конечно, зол на Виолетту, но не настолько же!»)

После сцены прощания с возлюбленным Катя, пропев пронзительное «Аddio!», сбежала к калиточке и на виду у нескольких тысяч зрителей повозилась порядком с чертовой щеколдой, пока я, за кулисами, корчилась от тщетного желания ей помочь.

Орешкин в этот день напился.

Он просто не мог поверить своему счастью с Машей Д.

…По сюжету, в первой картине и потом – на балу у Флоры – люди действительно пьют. И много.

Часто случается так, что артисты меняют реквизитные бутылочки с чистой и невинной водой – на свои, более интересные.

Реквизитор, бывает, смотрит на сцену попойки из-за кулис и констатирует беззлобно: «Так, вон та бутылочка – не моя, а вон эта – тоже не моя…»

После первого акта Орешкин был просто веселый, а после второго…

Еще как-то утром обнаружилось, что у Сабины Марковны, с которой я делила комнату, нарыв на пальце от ожога щипцами.

Я побежала звонить организаторам гастролей и начальству.

Все были в море, плавали.

Я нашла по адресной книге на ресепшне частного врача, мы вызвали с С. М. такси и приехали в совершенно сказочный особняк красивого загорелого экзотического киприота-доктора с эспаньолкой.

Дом был поразительный – какие-то стилизованные глыбы и проемы, порогов и дверей не было, лишь изысканные занавески покачивались от дуновения вентиляторов, внутри было прохладно, как на норвежском сквозняке, посреди комнаты высилась инсталляция из винтажных чемоданов и аквариумы с райскими рыбами и скатами стояли. Если б не нарыв Сабины Марковны, я б у такого богатея и сибарита в жизни бы не побывала.

Босой и роскошный доктор с комическим интересом рассмотрел нашу московскую страховку – и отверг.

Потом сочувственно послушал наш рассказ, что мы, мол, оперный театр из Москвы.

Мы с Сабиной Марковной пригласили его на наше второе выступление.

Он пообещал быть – и даже пел из Травиаты: «Либьямо», естественно.

Потом вызвал медсестру и точными движениями быстро и нежно вскрыл нарыв Сабины Марковны, забинтовал, дал антибиотик на будущее, ничего с нас не взял и напоил виски.

Потом был второй спектакль.

Которого я не помню.

Я уже жила от первой команды «свет номер один пошел» до следующей: «приготовиться свет номер два на сорок процентов».

Потому что мы с ним уже встретились накануне, и я, совершенно вымотанная всеми этими приключениями, рыдала у него на плече.

Но и только.

Последним вечером солистов увезли на какую-то элегантную вечеринку.

Все остальные ушли напиваться в кабаки.

У бассейна остались только пловчихи Леся М. и Маша Б., и весь осветительский цех.

И он.

И я.

Мы боялись поднять друг на друга глаза.

Пили кипрское вино в картонных пакетах.

Которыми, как потом оказалось, предприимчивые люди набили все контрабасы и виолончели.

Болтали.

– Представляешь, – жарким шепотом шипела мне на ухо Леся М. про Машу Д., – она тащила, тымц, не только корзинку с мудацкими вином и фруктами, херову подстилку и долбаное полотенце, но и его самого, сраного Орешкина, пьяного в салат, еле донесла до отеля и еще уговаривала мимо консепшн пройти приличной походкой, чтоб не бросить тень на театр, потом разувала и спать укладывала в номере.

Маша Д. добавляла, подмигивая:

– Дай бог, завтра он ни о чем не вспомнит… – и грустила.

Потом и сама Маша, и Леся, и осветительский цех – все стали позевывать – и ушли спать…

Мы с ним в шезлонге еще долго разговаривали о Чехове, о справедливости в мире, о том, как красив опустевший бассейн в неоновых голубых огнях, – и целовались, конечно, до утра…

Театр – не то место, где можно что-то утаить, скорее про «шило в мешке» – правильная поговорка.

Еще и приукрасят.

Больше меня на гастроли не брали, и вообще, вышло мне после этой поездки глобальное «ау» – и в профессиональном плане, и в личном.

Да и многим досталось потом на орехи…

Лишь Орешкин проснулся тогда несвежим, но проглаженным забвением, как утюгом.

Ну а про зарок на пляже Афродиты – так мы с Сабиной Марковной позже поженились, – но это уже другая история.

Первый школьный день моей дочери Лизы (Пусечки) мы провели так:

Накануне ехали мы с дачи в машине с братом и невесткой.

– Катька, – сказала мудрая невестка, – ты уж постарайся раз в жизни засунуть свой интеллигентский снобизм в задницу и сделать так, чтоб Пусечка в этот день была не хуже других.

– То есть? – вся елозя от ненависти к школьным праздникам, спросила я.

– Не «то есть», а сама все понимаешь: купи колготочки, красивое платье, завяжи белый бант…

– Только не гладиолусы! – пробуя отстоять хоть немножко территории, взмолилась я.

– Нет, именно гладиолусы! – безапелляционно сказала сноха Лена.

Весь день я пробегала по магазинам и по подземным ларькам: купила ранец-засранец, бантики, причиндалы всякие (канцелярское почему-то очень приятно покупать), белые колготки, курточку и шарики…

Гладиолусы, правда, не купила, – душа восстала, – и поручила это первому мужу, Лизиному папе, с которым тогда уже давно жила врозь, но который страстно хотел приехать к девяти на линейку и слушать все это бу-бу-бу праздничное, держа за руку свою обожаемую Пусечку…

Вечером уложили спать будущую школьницу, Лизу (Пусечку). Она воспринимала свою перемену участи как-то очень спокойно, по-буддистски, особо не страдала, но и не радовалась и заснула крепко, предварительно прослушав сокращенные варианты песен «Спи, моя радость, усни» и «Гутен абенд, гут нахт», потому что я уже клевала носом и засыпала прямо у нее на кровати.

А мой новый муж, Миша, которого Лиза называла «квази-папа» и которого тоже очень любила, заразившись энтузиазмом новой жизни и перемен, решил починить что-то столярное и часов в двенадцать ночи попал себе по пальцу топором….

Мы тут же вызвонили нашего знакомого врача-хирурга, который жил по соседству, и муж Миша отправился к нему, чтоб рану грамотно обработать и завязать.

Будильник у нас был один, у мужа в ручных часах, на той самой изувеченной руке, – и я сказала:

– Не забудь, как вернешься, поставить его на полвосьмого, – зевнула и упала спать.

Ну, вряд ли надо объяснять, что он забыл и не поставил. Приехал с грамотно забинтованной рукой, тяжело пахнущий заживляющей мазью и угощенный по-дружески докторским вином или чем покрепче (в качестве обезболивающего), упал рядом со мной и…

Часов в одиннадцать позвонил Лизин папа, с гладиолусами, и извиняющимся тоном сказал:

– Ты прости, я вас не нашел, там так много было народу, и я опоздал минут на семь. Гладиолусы отдал какой-то даме, но точно не знаю – ее это учительница или нет…

– А, ну-ну, – сказала я сонным голосом в трубку, еще не поняв, что святой день «первый раз в первый класс» мы беспробудно проспали.

Лиза, по правде говоря, совсем не расстроилась. Она тоже поспать любительница.

Зато мы втроем, муж Миша, я и Пусечка, очень вкусно позавтракали, задвинув под стол укоризненный стульчик с отглаженным платьем и колготками, и наперебой рассказывали выспавшейся и румяненькой Лизе всякое из математики, и из истории даже, стараясь унять уколы совести.

…Потом мы втроем проспали еще и второе сентября, но про это уже совестно рассказывать.

Год назад у меня училась девушка по имени Соня.

Она была очень тихая, нервная и застенчивая. Мы с ней быстро одолели несложные пьески из «Школы Николаева», и я вознамерилась ей задать что-то из «Альбома для юношества» Шумана. Чтобы не утруждать семейство Сони покупкой сборника, я предложила прислать ей ноты по интернету.

– Только меня в ФБ зовут не Соня, а Марина, – тихо сказала она.

– А почему так? – спросила я.

Ответ был странный: ну, просто ей нравится быть Соней в жизни, а Мариной в Интернете.

Ну, Марина, так Марина, подумала я, какая разница?

Спросила я ее еще – где она живет? Ну, в районе Поварской, сказала Соня, и я не стала приставать дальше.

Скан пьесок послала, как и обещала. Попрощалась, потому что Сонина-Маринина семья уезжала из России.

И тут, из-за Поварской ли или из-за двойного имени, на меня нахлынули воспоминания.

Я начинала учиться в Гнесинской школе, когда она еще была на улице Воровского.

Парадный подъезд с элегантным угловым крыльцом и высоченной деревянной тяжелой дверью приветствовал нас с папой, когда он приводил меня, закутанную и с папкой нот, от метро Арбатская.

Папа всегда очень торопился и, передав меня на попечение внимательной гардеробщицы, убегал к себе на работу. Иногда он прихватывал с собой, вместо того, чтобы оставить мне, мешочек с моими сменными туфлями. Просто на занятиях это иногда бывало кстати – дуло из рассохшихся старинных дверей и было холодно. Но как-то он забыл мою сменку и перед «зачетом», и я вышла в роскошный Гнесинский зал играть «Клоунов» Кабалевского, менуэт Баха, сонатину и этюд в таком виде: белый бант, красивое платье, а ниже – рейтузы с начесом и валенки с калошами.

Под валенки педагоги еще заботливо подставили скамеечку – детские ноги не дотягивались до полу.

Это было потом предметом темпераментных звонков родительского комитета моей маме и, боюсь, парочки нотаций бедненькому папе.

Между «специальностью» и сольфеджио мы сидели за огромным старорежимным овальным столом, от которого взбегала вверх великолепная мраморная лестница.

В середине ее пробега, как бы в паузе, стоял аквариум с рыбками, за которыми следил сам директор. Он был, кажется, чуть-чуть выпивающий, и поэтому сентиментальный. Покормит-покормит рыбок – и стоит, любуется, а из-под добрых черепаховых очков – слезы.

Как-то мы нацедили в аквариум чернил из авторучек-непроливаек (злобные дети), и тогда директор заплакал по-настоящему.

До сих пор горло сводит спазмом стыда при воспоминании об этой злой шалости.

То ли оттого, что родителям было удобнее забирать меня попозже, то ли и впрямь из-за моих способностей, меня отдали еще и в класс композиции, который был после всех прочих занятий, то есть где-то около шести начинался.

Малышню всю тогда уводили мамы, протрепавшись перед этим при уже одетых и маящихся в шарфах под подбородками детях минут сорок, а я входила в класс, полный «взрослых», где стоял черный и бликующий от хрустальных ламп рояль и преподавал детский композитор И. В. Якушенко.

Я особенно любила «класс композиции» не за то, что мне там удалось как-то преуспеть, а за его удивительную домашнюю обстановку.

Например, там можно было снять мои колючие рейтузы и валенки и залезть в колготках под рояль, сотрясаемый сверху аккордами и мелодиями – сочинениями старших по классу мальчиков.

Под роялем Игорь Васильевич предупредительно подстилал какое-то покрывало и клал несколько «подкладок» для высоты сидения, обитых поролоном и бордовым рваным дерматином.

Там была полутьма, и оттуда сверкали черные глаза Лены Поликарповой, девочки моего возраста, брюнетки, единственной, кроме меня, «композиторши» в этом классе.

Я пыталась завязать знакомство, но она по-взрослому прикладывала палец к строгим губам, призывая меня слушать пассакалию Жени Зайделя или элегию Миши Ташкова, которые лились и бу́хали над нашими головами.

Как-то раз я заявилась к И. В. в класс и обнаружила Ленку за роялем. Скамеечки под ногами не было, и Ленкины ноги в сапожках смешно болтались в воздухе.

– Вот, обратите внимание, – мягко сказал интеллигентный И. В., – человек написал произведение. Называется «Военная фуга»! Пожалуйста, Елена.

Ленка глубоко вздохнула носом, выпятила пузичко и заиграла «Военную фугу».

Дома я два часа приставала к старшему брату с просьбой объяснить мне – что такое «фуга»?

Он отлынивал, и, кажется, сам не знал.

– Зачем тебе? – спрашивал он.

Я объясняла.

Петька при участии папы погрузился в словарь музыкальных терминов.

– В общем, фуга, – говорил он наконец – и читал что-то непонятное.

– В общем, фуга, – сказал в тон ему папа, – это такое произведение, где один голос имитирует другой, словно «бежит» за ним, от итальянского слова Fuggere – бежать… – потом помолчал и добавил с удивлением: – Но «военная фуга», – это просто талантливо, скажи, Машк? (это маме) Как ее зовут – Лена? (это мне)

Дальше я не давала жить родителям и брату, требуя, чтобы они сообщили мне еще какую-нибудь заковыристую музыкальную форму, в которой я могла бы посостязаться с Ленкой Поликарповой.

В результате на следующий урок я принесла две пьесы: «Вальс клопов», «Похоронный марш пограничника» и сонату фа-мажор.

Успех на уроке у меня был ошеломительный.

Женя, Миша и И. В. хлопали.

Но меня интересовало только, что думает об этом всем Ленка Поликарпова под роялем. Несколько раз я не удерживалась и в момент обсуждения заглядывала под рояль. Оттуда сияли два черных жгучих глаза. Но было тихо.

Следующие два года прошли в упорном соревновании, но такого драйва, как с фугой и сонатой, уже не было. Лена написала несколько «листков из альбома», я – дюжину прелюдий. И. В. не мог на нас нарадоваться.

Надо сказать, он прекрасно все объяснял и занимался.

Помню, рассказывал, что такое трехчастная форма: «Вот сидишь ты дома. Тебе хорошо, тут цветочки, тут собачки, тут бабушка (родителей он не упоминал, подозревая, что у Ленки нет отца). – Это часть А. Но тебя тянет в путь! Ты пускаешься в путешествие, всходишь на горы, испытываешь опасности, но помня в страшный миг о своем доме (разработка, или часть B). И вот наконец ты возвращаешься обратно – там все то же: цветочки, собачки, но сам ты уже изменился, благодаря пережитому (реприза, часть А’).

Мы с Ленкой слушали во все уши и добавляли к темам репризы какие-то фактурные завитки и украшения.

Через года два мы подружились так, что нас водой было не разлить.

Она приносила мне какие-то сладости бабушкиного изготовления, я провожала ее до самой двери (она жила в Медвежьем переулке, рядом со школой).

Как-то раз мы попали под дождь, промокли и еле добежали до Ленкиного подъезда.

– Погоди, – неуверенно сказала Ленка, – я пойду спрошу у бабушки: можно ли тебя пригласить…

«Ничего себе», – подумала я и приникла к открытому, несмотря на дождь, окну рядом с подъездной дверью, за которым помещалась Ленкина кухня.

– Ба, – слышно было оттуда, – можно я Катю Поспелову позову домой? Мы промокли.

– Катю Поспелову? – послышался контральтовый с металлом голос. – А у нее родители интеллигентные?

Дальше Ленка страшно зашептала и зашикала, кажется, понимая, что я подслушиваю, и через минуту выбежала и позвала меня.

Пока мы проходили двойную скрипучую дверь подъезда, я придумывала, как сразить бабушку.

Первая мысль была – вспомнить все самые непонятные корешки книг, стоявших у родителей на полках: «Герменевтика», «Семиотика», «Тартусский сборник», «Архипелаг ГУЛАГ»… и сыпать только этими словами.

Но, увидев выросшую в дверях величественную даму в сиреневом, с камеей на воротнике, решила поменять тактику.

Мои родители в тот миг дружили с вернувшимся из лагерей писателем Синявским, а он их приглашал на какие-то кухонные посиделки интеллигенции, где на батарее сидел сам Высоцкий и пел блатные песни.

И вот, переодетая во все Ленкино, сухое, я шпарила бабушке текстами из этих песен.

Он никогда не называет меня по имени, всегда какими-то нежными прозвищами: «Сеса, Девчулечка, Девуленька».

Я его тоже по-разному: «Братишечка, Олух, Придурок, Любименький братик».

Наш друг дома музыковед Ирина Яковлевна Вершинина назвала его как-то «Жизнерадостный эмбрион».

Луарсабыч, мой бывший свекр, говорил: «Петя – это плывущий звук» и все не мог его разгадать.

Мой бывший муж называл его иронически-уважительно «Петр Глебович» и ругался с ним исключительно на глобальные, онтологические темы и про искусство.

Никакими другими, ни бытовыми, ни интернетскими, спорами Петечка никогда не прельщался.

Жена зовет его, когда нежна, «папа», когда гневается – лучше не писать, но тоже очень изобретательно и никогда не банально.

Профессор Холопов называл: «Ну, этот, неподражаемый» и руками показывал так – от кистей вниз, изображая варежки на резинке, как у маленьких, которые Петя эксцентрично носил в консерватории и, кажется, по сю пору носит.

Удобно же.

Родители всегда – «Петечка».

Он долгожданный и обожаемый ребенок.

Мама, чтоб забеременеть, долго и упорно скакала на лошади – кто-то сказал, что помогает.

И помогло.

А перед родами мама ускользнула от запиравшего ее папы на «Историю солдата» Стравинского. И рожать начала почти там, на концерте.

Впоследствии Стравинский стал для Петьки очень важной фигурой.

Уже лет в одиннадцать брат ходил за отцом и упорно спрашивал: «Пап, а Стравинский – это как?» Папе надоедало объяснять, и он отвечал: «А брысь», и Петька шел слушать сам дальше – «Весну», «Черный концерт» и пр.

В роддоме пропустили, что у брата врожденный вывих бедра, и потом Петечка пролежал полтора года в сплошном гипсовом корытце, от груди до колен. От вынужденной неподвижности он начал говорить и писать очень рано, шутил и даже умел давить на жалость. Например, поднесет его, гипсово-многокилограммового, няня к окну, а Петя посмотрит на детский сад, гудящий голосами внизу, и говорит, театрально вздохнув: «Детки бегают, а Петечка лежит». Няня, понятно, в слезы. А он довольнехонек.

Потом гипс сняли и поставили распорку на ремнях. Петька забегал.

Бывало, приходят гости, стоят в начале коридора еще в пальто, а из кухни калдыбает это существо, радостное, на распорках. В глазах гостей – ужас и жалость, в глазах родителей – гордость и счастье!

В детстве у брата было много страстных увлечений, причем все их он систематизировал и записывал в клеенчатые тетрадки.

Например, у них была игра с бабушкой, которая в молодости и вправду охотилась, – что они на сафари в Африке. Вернее, охотник Петя, а Баб-Василь – его верный оруженосец. Вместе бабка и внук по картам и толстенному Брэму с калькой, прослаивавшей необыкновенно экспрессивные тонированные рисунки животных, обсуждали маршруты, снаряжение, придумывали: кого и в какой день убили, как зажарили; и все заносилось в специальную, издаваемую Петькой, «Охотничью тетрадь».

Потом было увлечение – бандиты.

Забыла, что за литература лежала у истоков, но Петька переименовал всех своих друзей на даче заморскими бандитскими именами: Петя был, понятно, Питер Поспелл, Мишка Коренков, сейчас преуспевающий немецкий хирург, – Мино Кренкиллио, других не помню.

Выходила еще бандитская энциклопедия, где на правом развороте были изображены сами бандиты, все в пятой балетной позиции, а слева дотошно перечислено все их снаряжение, от смит-вессонов, кинжалов и сабель до каких-то страшных удавок-лассо. С подписями.

Футболом увлекался тоже истово. Поскольку у нас в детстве телевизора не было, во время чемпионатов Петька заваливался к научному руководителю моих родителей, Виктору Никитичу Лазареву, они, стар и млад, запирались там на восемь замков и вовсю сопереживали этой прекрасной игре, причем Петька опять же все проигрыши-выигрыши, составы команд, запасных и т. д., записывал в специальные тетрадки.

Во всем нужна систематизация.

Кстати, работая позже в фонотеке консерватории, Петька привел карточки в образцовый порядок – и по исполнителям, и по композиторам. Правда, до сих пор те, кто пользуются еще бумажным каталогом, нарываются на такие карточки: «Макс фон Пиписькин. „О какашка, приди ко мне на заре“, ор. 267, романс для низкого голоса в сопровождении арфы. Исполняют такие-то (тоже соответственные)».

Была в детстве также «долларовая эпидемия» – вся дачная Салтыковка разделилась на банкиров, грабителей, ростовщиков и еще кого-то, выпускались виртуозно нарисованные салтыковские доллары, которые подделать было нельзя (но подделывали), и совершались всякие операции и сделки. Баб-Василь тоже участвовала: по сценарию являлась и прогоняла налетчиков с дачного балкона, изображая полицию.

В домашних спектаклях Петька тоже был главный демиург, писал сценарий, сам записывал музыку на катушечный магнитофон, чертил декорации (а я расписывала, лежа на полу, огромные склеенные листки какой-то бумаги для покрывания стола, ватмана не было. Рисовала гуашью – то дуб со змеей в дупле, то клетки тигров-людоедов – не помню уже, что.

Иногда я, по вредности, бастовала, и Петька кричал: «Я же Герберт фон Караян, почему она меня не слушается?», а я показывала то дулю, то язык.

Потом всегда меняла вредность на энтузиазм, и спектакли проходили замечательно.

Также в детстве Петька стал снимать кино – на восьмимиллиметровую пленку. Называлось, помню: «Бриллианты тетушки Доббисон». Баб-Василь играла умирающую леди, которая завещала мне, слуге Чарли, все свое состояние. Фильм был, понятно, немой, и, снимаясь, бабушка городила всякую смешную чушь, вроде: «Не забудь также перечницу, ночной горшок» и пр. А Петя с друзьями играли незадачливых наследников и еще более тупых бандитов, которых всех Чарли, то есть я, оставлял в дураках.

Петька был и автор сценария, и оператор, и режиссер, и актер.

Любовь к кино потом «стрельнула» в юношестве. Петька, уже студент консерватории, забил на учебу и кинулся снимать «параллельное кино», и делал это самозабвенно, вплоть до выгона из консерватории. Но зато преуспел, открыл какое-то там направление в кино и получал призы на «параллельных» фестивалях, даже в Америке сорвал первую награду. Я снялась в двух или трех его фильмах. Моя роль называлась: «Девочка-яйцо»…

В консерватории брат был избирательным прогульщиком, потому что ему все нравилось делать самому. Вместо лекций набирал груду нот и корпел сам, играя ночами, постоянно покупая пластинки, не пропуская ни одного концерта. Знакомые рассказывали: «Типичная картина в магазине „Мелодия“ на Калининском: в отделе „Классика“ стоит Петя, трет ботинок об штанину и на свет проверяет уже девятую пластинку – чтоб царапина не попалась».

Он собрал огромную пластиночную коллекцию, которую нам сейчас не на чем проигрывать – «Вега» сломалась. И просто компьютер одолел.

Играл с листа, в четыре руки – с красивыми и очень неравнодушными к нему девушками, с Бибой Зубковым, и просто сам – за все руки.

Несколько лет назад мы в Сортавале собрались на даче у Марины Раку и вознамерились спеть и сыграть «Волшебную флейту» по карманной партитуре. Я знала некоторые номера наизусть, но увертюру по партитуре, да еще мелкой, сыграть не взялась, это уж слишком даже для пианистки.

Петька сыграл – и неплохо.

Профессор консерватории Инна Алексеевна Барсова, сидящая, свесив ножки, на кровати, тихо сказала:

– Петя, а вы хорошо играете с листа. Кто у вас был по чтению партитур?

– Вы, Инна Алексеевна, – покраснев, признался Петька.

Лет в семнадцать он вообразил, что у него тенор (потом оказалось, что хоть и небольшой, но – бас). Было лето, Петя играл на рояле и вопил арию Калафа: «Винчеро!» истошным голосом, так что какая-то дама из окна, выходящего на двор, робко сказала: «А нельзя ль потише, уже два часа ночи!», на что другой, тоже совершенно неизвестный, голос отвечал во тьме двора: «Молчи, дура, у него экзамены!»

Еще он страшно щедр. У нас умерла тетушка и оставила нам обоим квартиру. Петька отказался вчистую в мою пользу. На вопрос юристки в кабинете: «Осознаете ли вы, Петр Глебович, что ваш отказ не имеет обратной силы, а также совершенно безвозмезден?» Петька сделал страшные глаза и сказал: «Черт, а я ждал, что сестра мне бутылку шампанского поставит!»

Про профессиональные его доблести, как критика и как композитора, писать не буду – многие его читают, слушают, хвалят, ругаются, спорят…

Горжусь только, что уже несколько лет с ним работаю вместе, как с композитором: мои слова – его музыка. Вот и только что оперу написали вместе. Для театра в Перми. Да еще и Золотую Маску за нее получили.

Брат добр, отзывчив, умеет делать чайный гриб, обожает нас всех, семейных, друзей, детей, племяшку, Лену, свою Салтыковочку.

Проснувшись, говорит жене: «Малюточка, давай радоваться!»

Сейчас я перевела несколько стихотворений Эдварда Лира для его оперы в Перми. Так вот Петька – чистый Лир!

Там есть такие стихи:

А я не знаю – кому послать в этот день «валентинку».

Бывшим мужьям – неприлично, они уже заново обженились, счастливо.

Поклонникам – да и они все заняты уже, и у них семеро по лавкам.

Недавно при людях на концерте обняла в растроганности одного и говорю: «Ты такой чудесный», а он мне так боком рта в ответ: «Раньше надо было»…

Есть еще некоторые, по которым вздыхаю, но лучше им не знать про это.

Вообще у меня, параллельно с романами, всегда существовал какой-то «вымышленный возлюбленный», не конгруэнтный тому, что был.

Идешь, бывало, после счастливого свидания, чувствуешь: глаза горят, как у Анны, и кому-то все твердишь в воздух: «Люблю тебя!» А потом подумаешь: а кому это я? – Бог весть. Ему? – Нет. Непонятно – кому.

Это как у детей бывает «воображаемый друг».

И снятся мне все какие-то «левые» персонажи, которых никогда в жизни не встречала…

Причем с юности у меня какие-то странные мечты: чтоб был обязательно хромой, косой или чем-то интересно и неопасно больной (со шрамом, или легкий шизоид, или слабогрудый).

Мне и в персонажах литературных нравятся такие полу-калеки: Ральф Тачит из «Женского портрета» Джеймса, князь Лев Николаевич Мышкин и Болконский, когда уже ранили. Квазимодо тоже ничего.

В «Аленьком цветочке» меня всегда смущает конец. Вот влюбилась девушка искренне в Чудо-юдо мохнатое, романтичное, доброе и ей одной преданное. А потом – хлоп – и он в какого-то гламурного Баскова превратился. Зачем ей красавец после Чуды-юды? Совершенно не сексуально и психологически не оправдано.

Вот.

И я мечтаю, чтоб занимался герой моего романа чем-то таким, очень нужным и серьезным, но в чем я ни черта не смыслю. Вот у меня есть подруга, которая говорит, что книги своего отца без слез не может читать, даже оглавление. Например, там что-то про «червячную фрезу»…

Вот такого бы мне.

А ко мне и к моей деятельности чтоб относился с неразборчивым восторгом и деятельным обожанием.

А где такого взять?

Словом, поздравляю с Днем влюбленных всех, кто влюблен!

Пускай уж, ладно, – и бывших мужей, и поклонников, переставших поклоняться, и тех, по кому сохну тайно, и того, с кем еще, верю, встречусь наяву, и кому наконец скажу все по правде.

Всем любви, вот!

20 марта каждый год думаю о Рихтере.

Поздравляю всех, кто его знал, слушал, любил и восхищался.

Я помню: первое, что я когда-либо написала для печати, была маленькая заметка в стенгазету Мерзляковского училища – про него.

Мне было девятнадцать, и я собиралась замуж за прелестного юношу, начинающего писателя, и очень стеснялась ему показывать свою писанину. Но он оказался снисходителен, одобрил выражения «насыщенный шум аплодисментов» и «крупная грация», которые я употребила, описывая то, как Святослав Теофилович выходит на сцену в БЗК.

Потом мы вместе у него в комнате приклеивали казеиновым клеем фотографии из семейного архива, перепечатывали набело, и, кажется, в ту ночь я впервые не приехала домой ночевать…

У юноши тоже была немецкая фамилия. И грация была… И просто…

А до этого Рихтер появлялся, как снег на голову, у нас в училище. Никаких не было анонсов и прочей ерунды. Он спонтанно вдруг решал, как он часто делал: а поиграю-ка я для студентов-пианистов!

И. А. Антонова не раз рассказывала, как он так же неожиданно решил впервые и в музее изобразительных искусств поиграть, и в каком она была ужасе от мысли: как собрать зал, как все организовать?

Но оказывалось все несложно: какие-то хорошие люди накануне ночью по телефону сообщали всем эти непроверенные слухи. И все случалось!

И у нас в училище к его всамделишному приезду все коридоры и лестницы были уже заполнены, причем не только студентами, но и так называемыми «постоянными СЫРАМИ» Рихтера, которые, каким-то летучим образом, узнавали про все его концерты – и приходили.

Позже я сама стала такой «сырихой» – ездила в самые разные места: в Тарусу, в хоровую школу, забыла, на какой отдаленной станции метро, в Звенигород (знакомые подхватывали на машине). Один раз оказалась сидящей просто напротив, в метре от него! – потому что импровизированный зал был забит, и впереди первого ряда кто-то еще сидел просто на полу.

Помню, он играл сонату К. М. Вебера до-мажор со знаменитым «Перпетуум-мобиле» в финале. Это было так быстро, что выпрыгивало сердце.

Нам, пианистам, когда мы учились, советовали: «Играя виртуозную музыку, мысленно делите ее на более крупные ритмические части, не на 4, а на 2 – и т. д.». Тогда и играть легче, и суеты не возникает.

А Рихтер играл не на 4, не на 8, а словно как будто «на 64», – и то, что, может быть, и не было так жутко быстро на самом деле, благодаря артикуляции каждой шестнадцатой и общему напору, казалось просто невозможным, непереносимым сперва и заставляющим пульс биться в каком-то сумасшедшем ритме.

Я совершенно не адепт игры «громко и быстро». И мне не очень нравятся, например, его ранние записи, экстра-темпераментные и скоростные, но в зрелом возрасте (а я его именно в таком и застала) он уже оперировал темпами – не как темпами, – а как временем, которое может то невыносимо сжиматься (как в этой части сонаты Вебера), так и разряжаться немыслимо, до каких-то уже вакуумных пределов (как в первой части его любимой сонаты Шуберта G-dur). Это был не виртуозный или меланхолический эффект, а работа именно со временем…

Говорят, когда учитель Рихтера, Г. Г. Нейгауз, попенял ему на то, что он слишком медленно играет первую часть соль-мажорной сонаты, Рихтер шел некоторое время рядом с учителем по бульвару, задумавшись, а потом сказал: «Я понял, надо играть еще немного медленней».

…Чтоб эти наши привычные ожидания тоники после доминанты или доминанты после субдоминанты отвалились бы, а вместо этого возникло бы какое-то опережающее само время, в глобальном смысле, нерационально-замедленное пространство, – с совершенно другими связями между звучащими элементами.

Он был как физик в музыке иногда.

Он словно бы вкладывал то, над чем работали экстрасовременные композиторы, уже отказавшиеся от лада и гармонических тяготений, – в традиционную музыку с устойчивыми ладо-тональными связями. Его Шуберт был Шубертом, но уже помноженным на Вебера.

(Да простят меня знатоки.)

Игра узнаваемого – в неузнаваемом временном пространстве.

Пожалуй, это главное, что меня так завораживало в его игре.

Время.

То же самое со звуком.

Многие мои сокурсники кривили губы и презирали в некоторых случаях звук Рихтера. Он был такой «прямой и туповатый» иногда. А рояли уже давно выпускались роскошные, выплескивающие через злато-лакированный край роскошь и бархат звучания, – и блаблабла.

А Рихтер мог играть какой-нибудь третий этюд Шопена так, что от благородства и бархатности просто под ложечкой млело и замирало, а потом концерт Гайдна – таким прямым, нарочитым и «лысым» каким-то звуком, – и, боже мой, сколько было в этом смысла, и как отворачивались в конфузе поклонники Гилельса, у которого все было стилистически-удобоваримо. (Не надо меня записывать сразу в тупые «антигилельсовки», – я обожаю Гилельсовские сонаты Скарлатти, двадцать седьмой концерт Моцарта и многое другое, что довелось послушать.) Но то, что делал на современном рояле с Гайдном Рихтер, было в сто раз круче, чем некоторые делают на молоточковых фортепиано и на прочей ветоши.

В нашей антирелигиозной семье Рихтер был чем-то вроде экзистенциального божества. Мы ходили просто на все его концерты, до которых могли дотянуться, в силу территории и возраста. Бабушка, баб-Василь, была знакома с ним лично, и у нас в архиве хранятся несколько совместных фотографий (сканер не работает!), а также счастливых открыток, написанных С. Т. Р., как он подписывался. Но бабушка ездила только на заранее согласованные, с приглашением жены Рихтера, Нины Львовны, концерты, на вызванном такси и после того, как ее около газовой плиты завьет ее личная парикмахерша, Анна Яковлевна. (Вот же, вспомнила!)

Няня моя, деревенская и православная, относилась к этому культу как к «блажи». Бывало, отвечала на телефонные вопросы: «Да опять пошли на своего Рихмана».

Мама и папа могли поехать и в неуставное место, в музей или в школу. Рихтер как-то возвращался из Японии на машине, играя просто во всех возможных местах. Возил с собой настройщика, Артамонова, который делал чудеса из инструментов, на которых, по анекдоту, «сам Шопен отказался играть». Рихтер считал, что какой бы рояль ни достался, – такова судьба. Все его «отмены» и «переносы» не были связаны с роялями совершенно, просто С. Т. Р. плохо вписывался в современную систему распределения залов и ангажементов на несколько лет вперед, о чем он говорит в фильме Монсенжона «Еnigma» (Тайна), в нашем прокате: «Рихтер непокоренный».

Как-то раз, в 1981 году, когда все мы очень боялись, что в Польшу войдут наши подлые танки, Рихтер давал концерт в БЗК, а на бис сыграл двенадцатый этюд Шопена, у которого есть неофициальное название «Революционный», или «На взятие Варшавы». Моя пламенная мамочка тогда, в шестом ряду партера, вскочила, призывая всех тоже встать и протестовать. Но никто больше не встал, только сочувственно поерзали, и саму мамочку стали из задних рядов дергать за юбку, дескать, не превращайте прекрасное в демонстрацию… А жаль – Рихтер, я верю, точно именно это самое и имел в виду!

Хотя вот мне вчера в телефильме понравилось замечание Башмета: «Рихтер не был антисоветчиком: он был просто против всяких правительств – вообще!»

Думаю, что так.

А я так просто на все концерты ходила. Кажется, ни одного не пропустила. Как-то раз даже заболела его постоянная ассистентка, и меня, которая часто переворачивала ноты пианистам в концертах, попросили «перевернуть» Рихтеру. Слава Богу, потом ассистентка ожила, и не пришлось. Потому что это очень страшно могло бы быть: совместить мое идолопоклонство с трезвой необходимостью «перелистнуть» в нужный момент.

У меня бы просто лопнуло сердце.

Как-то раз, я уже писала про это, родители взяли меня с собой на выставку коллекции живописи, которую собирал С. Т Р. и которая была в его квартире. Я, надо сказать, совершенно не из любительниц «постоять рядом с предметом поклонения». Скорее, наоборот, – быть подальше и обожать заочно.

Поэтому, когда кто-то предложил мне спросить у самого С. Т.: «А зачем роялю третья педаль?» – я была в ужасе. (Мне было лет одиннадцать.)

Но спросила.

Рихтер не только ответил, но и сыграл пример, сев за один из роялей.

Ничего не помню, что был за пример… и педалью этой дурацкой никогда потом не пользовалась.

Потом, когда мне было лет двадцать, я брала уроки у его первой «дамы сердца», изумительной учительницы английского. Помню, только войдешь к ней – начинаются монологи на английском из «Макбета». Кошку отправляли сразу «ин экзайл», потому что у меня была аллергия на котов, и В. И. вела изумительные и потрясающие уроки-лекции, перебиваемые ее воспоминаниями о том, какой Рихтер был в юности. А он был совершено прекрасным, неподражаемым, обаятельным, способным на чудачества и бесконечно жизнелюбивым. И поэтому В. И., которой так и осталось навсегда девятнадцать лет, восприняла фильм Монсенжона (мною очень любимый), где С. Т. Р. – старый, депрессивный, истощенный, очень грустный и недовольный собой, – очень непримиримо. Она помнила, как они его проводили после войны на гастроли, где он узнал, что его обожаемая мать изменила отцу, как в Гамлете, а отец был расстрелян русскими чекистами. В Рихтере, как она говорила, тогда что-то навеки сломалось, и у него в момент встречи на вокзале было уже совершенно другое лицо, это был другой человек – и все пропало.

То есть их любовь и прочее счастье…

И потом он покинул В. И. и женился на Н. Л., чего, конечно, милая, талантливая и добрая, хоть и «куку», Вера Ивановна, не простила…

Но я-то знала и Н. Л., его жену! И знала, какой совершенно уникальный и абсолютно изумительный ансамбль «певец – пианист» они составили вдвоем. Пожалуй, до их ансамбля просто такого не было: такого паритетного, равного слияния вокалиста и инструменталиста, таких смыслов, таких передач, взаимопонимания музыкального, таких прекрасных интерпретаций…

Больше всего люблю «Как сладко с тобою мне быть» и «Не называй ее небесной»…

И Векерлена тоже.

И «Вертоград» Даргомыжского!

Это вся моя юность, боюсь что-то забыть, затереть в глупых и поспешных, но искренних словах.

Никого я так не обожала, как его.

Помню, как хоронили. Он лежал в Итальянском дворике, и мы все прощались.

Не могу смотреть на людей в гробу.

Потом, у входа в музей, его погрузили в элегантный темный катафалк, захлопнули – и увезли. Я, помню, про себя горестно сказала: «Увозят от нас нашего Рихтера». И рыдала.

И никогда – ни до этого ни после – не было в толпе такого количества любимых и близких, замечательных, крупных, значительных, умных и чудесных людей.

В детстве на зимние каникулы родители возили нас в «охотничье хозяйство», или ОХОХО, как мы его с братом называли.

Помню, были натопленные до банного тепла комнаты, а если открыть скрипучую дверь на террасу, – там стояла снежная пыль, морозная гулкость, озноб, хрустящие от холода деревянные половицы, свежесть, огромная голова сохатого, выпирающая из стены, и на деревянном постаменте – чучело целого, в полный рост, кабана, с мерзлыми копытцами и жесткой шкурой, приветствующее всякого, кто входил с улицы, жуткой таксидермической улыбкой с гипсовым крашенным вываленным языком…

Откуда пошла традиция у нескольких дружественных семей отдыхать в охотничьих хозяйствах?

Я точно не знаю, но кажется – так:

Брат моей бабушки был всю жизнь егерем, и, пока он работал, к нему в хозяйство съезжались на выходные всякие богемные люди, читавшие «Войну и мир», эпизоды, когда Наташа после охоты пляшет с платочком, а дядюшка «чистое-дело-марш» хвалит графинюшку за русскость…

Потом, когда брат бабушки помер, остались какие-то связи, и традиция не заглохла: большая компания родительских друзей, с нами, детьми, договаривалась с охотхозяйствами о том, что в дни, свободные от лицензионной охоты, несколько семей с детьми проведут там «зимние каникулы».

И вот мы приезжали.

На станции Стрельчиха поезд стоял в темноте минуту или чуть больше. Надо было оперативно выскочить: сначала дети – бух в снег, – лежите-и-нерыпайтесь, потом мужчины – чтобы принимать груз, лыжи, спеленутые с палками, со школьными дурацкими мешками на концах.

Последние – мамы с пакетами еды, сублимата, консервами, а некоторые и с термосами с горячим супом – ведь придется долго обустраиваться, а детишкам надобно теплое питание сразу.

Поезд свистел как-то очень по-ночному «ууууу!» и уходил в темноту навсегда, а мы оставались в зимней степи.

Но, по договоренности, за нами приезжал главный егерь ОХОХО «Стрельчиха» дядя Саша, на санях, в которые был впряжен единственный конь охотхозяйства, Копчик (кажется, он мерин был, но я тогда еще таких различий не понимала).

До деревни и расположенного на ее окраине охотхозяйства было два километра по снежной степи.

(Помню, мы тогда оставляли в Москве мою баб-Васильку на гостящих у нас бельгийских друзей-филологов, которые потрясенно повторяли: «Два киломиетра – пиешком – ужаас!»)

В наст были воткнуты еловые ветки, чтоб не сбиваться с дороги в пургу, которая, в то время суток, когда приходил поезд, почти всегда бушевала.

Взрослые шли за нагружеными санями пешком, а дети ехали на санях; я отлично помню, как Копчик вздыхал, пфрукал, пукал, недовольно мотал спутанной упряжью головой и иногда, подняв хвост, выкатывал «яблочки» под полозья.

По прибытию нас, детей, сразу кормили тепленьким и укладывали спать, потому я не помню, как трудно и хлопотно сооружался взрослыми наш быт в ОХОХО: топка заиндевевшего и звенящего стужей помещения, печь, утренний завтрак…

К моменту нашего детского пробуждения все было уже готово: каша с сублиматом и даже конфеты! Родители, устроив все трудное и скучное, уже давно разговаривали о внебытовом, абстрактном и гуманитарно-техническом: половина взрослых были лирики, половина – физики, все спорили о своем, интересном, на нас, детей, не делали никакой скидки.

Хочешь – постигай, хочешь – спи себе или гуляй по морозцу.

Если честно, мне такой способ воспитания детей очень нравится.

Через четыре дня семейство Немировских должно было воссоединиться полностью, – тетя Миррочка, красивейшая и прелестнейшая женщина, сотрудник Третьяковки, которая почему-то не смогла поехать вместе в нами, приезжала потом, тем же, что и мы, вечерним поездом, только лошади с телегой на этот раз уже не давали.

Взрослые разделились: кто-то остался с детьми, а кто-то пошел «два киеломиетра пиешком» (на самом деле – три, как я сейчас по гугл-карте вижу) по страшной, воющей волками степи – на станцию – встречать тетю Миррочку…

Несколько пап-мужчин, немножко приняв на грудь для храбрости и тепла, ушли встречать, закутанные, в темную пургу.

Поезд, лязгающий черной и вьюжной мглой, пришел, вырос во тьме, загадочно погудел, повонял и ушел снова в ночной вихрь, а никакой тети Миррочки не обнаружилось ни на платформе, ни рядом.

Наши папы покричали, поаукались и, не дождавшись отклика, пошли, ориентируясь по хвойным вешкам, обратно, в ОХОХО.

По приходу им было налито еще, хотя все волновались, обсуждали: что могло случиться в Москве и почему тетя Миррочка не приехала. Мобильников и вообще никакой связи не было, поэтому всякие были догадки… но печка гудела так уютно, дети были такие милые, утомившиеся и квелые, застолье шумело, лились разговоры, воспоминания и даже стихи: муж неприехавшей тети Миррочки, преодолевая волнение и тревогу, сказал тост:

В мае 1982 года мне исполнилось пятнадцать.

Я окончила Гнесинскую семилетку, но вопрос о выборе училища не стоял: в Мерзляковке преподавал он, Павел Валерианович Месснер.

Его знали многие наши друзья.

Говорили: «К Паше поступаешь? Молодец!»

Майским жарким днем мама привела меня к нему домой, и первый урок он преподал мне сразу же, на пороге: он протянул мне руку с приветствием, а я в ответ, очень смущаясь, подала свою совершенно ватную вялую девичью кисть.

Он тогда улыбнулся и тихо сказал: «Чуть-чуть покрепче, вот так».

Не знаю никого и по сей день с таким рукопожатьем: энергичным и полным доброжелательства.

И ободряюще глядеть новому человеку в глаза я тоже, кажется, у него научилась.

В большой комнате я сыграла ему всю программу, и, кажется, даже неплохо.

По крайней мере он выразил желание взять меня в свой класс.

Потом в средней комнате пили чай.

Взрослые – мама, он и его жена, красавица Юлия Михайловна, – разговаривали, а я помалкивала, прислонившись к стенке. Потом встала, и на обоях осталось мокрое пятно от моей разгоряченной спины.

Стыд-позор был невыносимый, но П. В. и Ю. М. как-то так этот факт юмористически повернули, что чувство катастрофы быстро прошло и топиться стало необязательно.

И дальше было четыре года счастья.

В классе всегда стояло два рояля, и он постоянно показывал.

Говорил немного – просто: «Кать».

Я подходила к его роялю и смотрела, как из моей корявой и косноязычной фразы можно сделать сущую красоту, с логической и ясной опорой, удобную, гармоничную и, главное, со смыслом.

Он занимался, в основном, тем, что я бы назвала «одухотворенной технологией».

Он был не только и не столько замечательный музыкант, он был – сама музыка. Она текла в его сухих тонких и длинных пальцах, покрытых пепельными волосками и всегда прокуренных, и легко и естественно выливалась на клавиатуру.

Занимаясь, он закидывал тонкую правую щиколку на левую коленку и – о, ужас! – курил в классе, помещая шаткую целлофанку для окурков между си-бемолем и до-диезом. Когда эта «пепельница» вставала на пути какого-нибудь пассажа – огибал ее.

Он был небольшого роста, едва ли выше меня, сухонький, чуть-чуть сгорбленный, а по лестницам бегал, как юноша: помню, сижу на подоконнике у лестницы и слышу этот его веселый какой-то бег тремя пролетами выше, стремительный и ужасно многообещающий.

Общим местом всегда было то, что он похож на Евстигнеева в роли профессора Плейшнера.

Как-то мы вместе по пути из училища поднимались из подземного перехода на Арбатской. Идем, а перед нами вырастает на огромной афише кинотеатра «Художественный» он сам, П. В., огромное лицо метров 8 на 9… Это был, конечно, Евстигнеев, но я вдруг стала давиться смехом, гляжу – и он хохочет себе в воротник пальто…

Надо ли объяснять, что для меня он был самым обаятельным мужчиной из всех, кого я встречала.

Весной я обрывала у себя на дачном участке все ландыши и стояла такая, дурища влюбленная, в коридоре перед классом, дожидалась, когда сердце перестанет стучать и я войду непринужденно и положу тугой букетик на пюпитр – мол, вот, решила принести…

Он, конечно, все понимал. И, думаю, не я одна млела.

Но он был великодушен, добр и удивительно деликатен.

Как-то я пришла на урок, а передо мной занимались с ним еще две студентки. Я села на диванчик в классе, вынула книжку (Фолкнера, как сейчас помню) и сижу, мол, смотрите-какое-умное-читаю.

А П. В. прошел мимо и тихо, совсем не стыдя, спросил:

– Кать, послушать не хочешь?

Вся пунцовая, я засунула книжку в сумку. Потом, после урока, он, как будто заглаживая мою же глупость, очень интересовался: что была за книга? – и минут двадцать мы обсуждали с ним и «Шум и ярость», и «Особняк», и рассказы, и Хемингуэя заодно…

Фамилия его матери была Катуар. В Подмосковье есть две станции с таким названием – это их бывшие имения. В Москве семье его предков принадлежал целый небольшой квартал между Петровским бульваром, Петровкой и Крапивенским переулком возле монастыря. Адрес был такой: «Москва, Катуарам».

Эта благородная «тонкая кость» порой сказывалась не только в его повадке, интеллигентной, простой и аристократичной, но и буквально. То и дело он поскальзывался и порой ломал ноги. Я бы, упав так, чертыхнулась бы только, но его помню в гипсе.

Однажды я уже сидела в артистической Малого зала, пережидая однокурсников, хотя давно уже могла бы сыграть, но без педагога не положено было. Уборщица уже стала пол мыть. И тут пришли и сказали: «Кто тут из класса Месснера?» – «Я» – «Он ногу сломал» – и ушли. Не помню – сыграла ли вообще: сердце от жалости ужасно стеснилось и слезы сами потекли.

Но, вообще говоря, я любила его ждать и договаривалась заниматься последняя. Он ко мне благоволил, и мы иногда после урока гуляли вдвоем по бульварам. Подходим как-то к Пушкинской, а он, вместо метро, тихонько направляет меня на другую сторону, где бухает барабан и слышны отголоски труб. Оказывается, он запомнил из какого-то разговора, что я обожаю духовые оркестры на улице… Правда, на этот раз была какая-то жуть: советские горлодеры пели что-то боевое и фальшиво-чувствительное. Мы оба поморщились, а он засмеялся и сказал:

– Ну, извини, это, кажется, не совсем то, что тебе нравится…

Я-то любила старинные марши и вальсы…

Больше всего я любила играть с ним в ансамбле – это когда я разучивала концерты (Моцарта, Бетховена), а он исполнял партию оркестра за вторым роялем. Впечатление было – словно с Арнонкуром играешь. К своей партии относился творчески. Иногда вдруг слышу – поменял сам что-то там в транскрипции. Я оглядываюсь вопросительно. Он бурчит недовольно:

– Да не буду я тут дублировку твоей мелодии играть, а то какой-то Пуччини вместо Моцарта получается.

Как-то раз на экзамене я перепутала в двадцать седьмом концерте Моцарта экспозицию с репризой. В экспозиции там и волевой аккордовый возглас, и ответ на него играет оркестр, а при повторении, в основной тональности, аккорды пумкает оркестр, а «отвечает» пианист. Ну, а я послушала аккорды и ничего не сыграла. Как в экспозиции. П. В. чуть подумал и сыграл за меня. Не очухалась я и при повторном проведении, и П. В. продолжал играть за меня.

А я сижу на своей банкеточке и думаю удивленно:

«Вот Месснер, такой высокой культуры человек, а зачем такую безвкусную паузу сделал? Да еще чего-то шипит на меня… Ой-ей-ей» – и тут я поняла, что это он мою музыку играет, и давно уже… А шипит – это, мол, хватит спать…

Когда ему нравилось, что я делаю за роялем, он горячо увлекался, бегал по классу и сопел, дирижируя и очень выразительно жестикулируя.

Когда я играла скуку и мертвечину – вздыхал, мучился, а я холодела…

Так было во время невероятно нудно разученного мною интермеццо Брамса. Оба измучились страшно, пока я играла, а он выслушивал. Но вот я закончила, и он спросил мягко:

– Кать, знаешь такие стихи Пастернака: «Годами когда-нибудь в зале концертной…»

– Знаю, – оживилась я, гордая эрудицией: «мне Брамса сыграют, тоской изойду!»

– Вот именно, – грустно сказал он.

После «итальянского концерта», который я, по моему мнению, очень лихо и темпераментно отчебучила, он заметил:

– Неплохо, но Бах никогда не был пионером.

Очень ругал меня за лень, но хуже было, не когда ругал, а мрачно так расстраивался. Отбрасывал ноты на диванчик и сидел молча, глядя в пустоту и жуя челюстями. Даже говорить не хотел. Самые ужасные и тягостные были мгновенья.

Господи, кабы вернуть все!

Один раз просто очень хвалил – я вернулась из поездки в Европу и там в библиотеке откопала, отксерила и принесла на урок нигде не исполняющийся цикл Гранадоса «Поэтические вальсы». П. В. тотчас же поставил это на зачет. Комиссия тоже удивилась, услышав новое, но потом какой-то профессор снисходительно мне сказал, хлопая по плечу:

– Хорошо, но не Рахманинов!

А П. В. очень был доволен, прямо видно было.

Хотя на мое намерение сыграть целую программу из вальсов (Брамс, Шопен, Равель, Дебюсси, Гранадос, Чайковский) покачал головой: «Кать, ну слушай, у публики же голова закружится от трехдольности».

Он следил за моей успеваемостью и иногда давал краткие и смешные советы – как себя держать. Например, спрашивает:

– Ты ведь, верно, диктант у Блюма пишешь быстро?

– Первая!

– А потом сидишь, развалясь, и чешешь правой рукой левое ухо?

– Хахаха, да нет, а почему вы спрашиваете?

– Ну так делал один мой одногруппник, знаменитый композитор… ну не важно, просто ухарство было такое – написал первым диктант, сдал – и ведешь себя как можно более вызывающе.

Я смеялась и божилась, что сижу скромно.

Когда после училища я, убоявшись конкуренции на курсе, ушла в университет на филологию, П. В. поскучнел, но не удерживал. Сказал только: «Если хочешь, приходи заниматься просто так».

И я ходила, а он занимался, совершенно бесплатно и все так же серьезно и замечательно, словно я была его студентка.

Ко второму курсу МГУ я поняла, что не могу без него и без музыки. Как-то пришла, совсем запутавшаяся и грустная, и он вдруг говорит:

– Знаешь, хватит дурака валять, поступай-ка в консерваторию!

Это значило – снова к нему.

И я бросила филфак и летом поступила.

Перед экзаменом мы вдруг вспомнили, что не выучили «советское произведение, написанное после пятьдесят второго года». Я растерялась – не верила, что выучу так быстро: осталась неполная неделя.

Тогда П. В. посоветовал замечательно: написать собственную каденцию к концерту Моцарта! А чем я не советский композитор после пятьдесят второго года? Как это было увлекательно! Я написала, мы поставили это в программу: Е. Поспелова. Каденция. Но до нее не дошло, меня прервали на разработке.

И потом было еще четыре года счастья, пока его не разбил первый инсульт. И даже потом еще были занятия. Он уже не вел сольное фортепиано, но занимался камерным ансамблем, и я перешла к нему (а от кого – даже не помню).

Но ненадолго. П. В. заболел снова и слег уже навсегда.

Иногда он звонил мне, иногда я ему.

Никогда не прощу себе, что не приезжала. Я была тогда глупа, малодушна и труслива. И еще мне казалось – все и так толпятся у него. У него ведь большой класс был…

Один раз, правда, позвонила Юлия Михайловна и сказала, что П. В. мечтает поехать на дачу, но как это осуществить?

И тут я расстаралась: упросила мужа с машиной бросить немедленно все дела, наготовила еды и супа в термосе, мы заехали за семьей П. В и пустились в путь, под Переславль, в деревню. Кажется, он хорошо перенес дорогу, замечал по пути всякие несуразицы и делал смешные наблюдения и потом был явно счастлив оказаться в старом бревенчатом доме, среди лесов, лугов с разнотравьем и маленького прудика-бочажка на участке. Он, кажется, уже не надеялся попасть сюда.

После возвращения в Москву ему снова стало хуже, мы говорили с ним иногда по телефону. Я слушала в трубке его дорогой, замедленный недомоганием, но такой прекрасный голос – и плакала…

Сейчас я учу детей и взрослых играть на рояле. Мне иногда трудно вспомнить, что именно он говорил мне в классе.

Но не бывает теперь ни одного урока, чтоб вдруг не всплыла его какая-то фраза, остроумный способ научить, объяснение сложного через простое, музыкального через какой-нить четвертый палец, шутка, прием, воспоминание… И про звукоизвлечение, и про аппликатуру, и про штрихи и фразировку, про стиль, про оперность фортепианного Моцарта… Все это, оказывается, заполнило меня и стало частью моего Я, и сейчас, только открою рот на уроке – и словно слышу его интонации и слова.

Милый, дорогой, прекрасный Павел Валерианович, как хорошо, что вы такой были на свете. Мы вас все обожаем.

Спасибо.

Когда брат учился в консерватории, музыковеды часто ездили в фольклорные экспедиции.

Песни – прекрасно, но особой удачей было привезти записи наигрышей на жалейке – дудочке такой с раструбом, пастухи на них играли.

Их почти не осталось, жалеечников.

И вот в сельсовете им говорят:

– Девки, нашли мы вам жалеечника, в соседней деревне, в Пушкине, живет.

– А как его звать? – спрашивают музыковеды, воодушевившись.

– Да черт его знает. И кличка безобразная – Се- киль.

Девушки засмущались и попросили посмотреть, как все-таки имя-фамилия-отчество артиста, на поиски которого они отправлялись.

– Да фамилия там у всех – Пушкины, а имя-отчество, – тетка залезла в какую-то амбарную книгу, где пастухи записаны, – а, вот. Имя-отчество его – Александр Сергеевич.

– Как? Серьезно? – спрашивают музыковеды.

– А чего мне врать-то? – удивилась тетка из сельсовета.

Поехали, вернее, пошли несколько километров в деревню Пушкино.

Там у магазина обнаружили сидящего на корточках плюгавенького мужичонку.

– Простите, – обратились они к нему, – как нам найти тут Пушкина Александра Сергеевича?

– А кликуха-то как? – спросил мужик на корточках.

Девушки замялись, но самая храбрая сказала:

– Секиль…

– А, эт я, – отвечал мужик.

Пока мы с братом учились, я в МГУ, а он в консерватории, мы ездили во всевозможные экспедиции.

Петька собирал и записывал песни, а я летом 1986 поехала в диалектологическую вместе с коллегами-филологами из педагогического. Экспедицию возглавляли два замечательных диалектолога: Л. Л. Касаткин и Р. Ф. Пауфашима, супружеская пара.

Надо сказать, это просто самые счастливые мои юношеские воспоминания, после всяких любовей, конечно.

Просыпаешься – рай. Причем именно такой, как моей душе нужен, – я не охотник до всяких югов, морей, родители нас с братом всегда возили или в Карелию, или в Архангельскую область на бай- дарках.

Вот и тут мы были – в Харовском районе, в глуши, средь деревней, жили в какой-то школе, спали на сетчатых кроватях и изучали свой язык.

Утром – сладостный завтрак из всякой деревенской вкуснотищи и одновременно – лекция. Вели дядя Леня и тетя Ружена, которых я так называла, потому что знала обоих с детства – они оба были учениками моего деда Реформатского и друзьями родителей.

На столе – карта, там отмечены всякие «фасолевидные анклавы», то есть деревни и села, где говорят так-то или так-то. Все было уже довольно подробно исследовано нашими предшественниками, нам оставалось лишь выяснить, как в одной деревне произносят «О» под ударением (как дифтонг или как очень закрытую гласную), или какая в другой деревне бытует форма третьего лица единственного числа в глаголе «печь» или «пекти» (то есть как говорят – «пекет» или «печет»?).

После завтрака отправлялись выяснять. Иногда нас подвозил трактор, иногда ехали на подводах с молоком, вместе с местными девушками и ребятами, которые зубоскалили на диалекте так виртуозно, что иногда и понять ничего нельзя было.

В случае с гласной «О» рекомендовано было навестить старушку в последнем доме – «информанта» (данные и адрес которой тщательно записывали в тетрадку) – и выслушать от нее слово «корова». Самим произносить его было нельзя: услышит бабушка, как говорят москвичи, и будет подражать, а это нам незачем.

Казалось бы – чего легче? Завалились мы к бабке в избу, сама коровушка была на выпасе, а бабка сидела одна, выполнив утренние хозяйственные обряды.

Спрашиваем:

– А где ваша Зорька или Машка?

– А у меня две: Катька и Любимица.

– Кого это у вас две?

– Ну, про кого спросили. Трехлетка и мамка ее.

– Обе дойные?

– А как же? Чего недойных-то держать.

– Хммм. А вот там у вас – клеть?

– Точно, клеть.

– И кто там живет?

– Ну, как кто? – мыши да крысы, да сама животина стоит.

– Как вы сказали? Кто стоит?

– Животина моя!

– А что это?

– Ну – скотина иначе, девки. Что-то непонятливые вы.

В общем, долго бились, но так бабка слова «корова» и не сказала. Решила только, что мы немножко «того», глупости какие-то спрашиваем. Потом она, кстати, раззвонила про глупеньких городских по деревне, и, куда мы не придем, хозяйки начинали с порога объяснять:

– Смотрите, девки, вот это у меня стол. А вот это, девки, чашки. А вот тут, смотрите-смотрите: тарелки и вилки! И ложки! – И смотрит так хитро, потешается.

А эпизод с коровой закончился вообще чудесно: по деревне потянулось стадо, зазвенели колокольчики, бабка прервала дозволенные речи и сказала:

– Ну всё, девки, Катька с Любимицей идут, мне пора «обряжаться».

Одна моя коллега и не знала, что это от слова «обряд», и говорит:

– Да не надо, бабушка, вы и так красивая!

Но – турнули нас вежливенько.

И вот бабка загоняет свою скотину в ворота, поглаживает, треплет по шее, а мы, нацелившись фотоаппаратом и диктофоном, делаем последнюю попытку:

– Баушка! А вот кто это рядом с вами стоит?

Бабушка делает приятное лицо для кадра, одновременно выбирая самый глупый ответ на такой глупый вопрос, и затем отвечает:

– Это, девки, ЛЕВ!

Вторая уморительная история случилась в селе по соседству. Там надо было про форму «печет-пекет» выспросить.

Сидим за столом. Наташка говорит хитро:

– Эх, пирожков бы!

– Ах, голубушки вы мои, да если б я знала, что такие гости будут, я б напекла, а сейчас уж поздно думать.

– А вот вы, баушка, дочерям-то передали свои рецепты, как они-то – умеют?

– Да шут их знает, что они там в городе у себя делают. Может, пекут, может и нет.

– А вот теть-Маша сейчас заходила, у нее как с этим? Бывает, что…

– Не, не ходите к ней, приходите ко мне – у меня лучше пироги!

– А теть Дуся?

– Да та малохольная вообще, у ней и тесто уходит, и подгорает все.

Тут мы ва-банк:

– Бабушка, нет, мы хотим слушать, как вы про других скажете, ну про пироги…

– Так не надо вам к другим. Сказала ж: приезжайте на праздник на какой – будут вам пироги.

– Ну, ладно, бабушка, вы просто повторяйте за нами: «Я пеку пироги!»

Бабка (глядя на нас, как на дур):

– Да что ты будешь делать, пеку я, пеку, вот крест, только сейчас нету их.

– Бабушка, просто повторяйте: «Я ПЕКУ ПИ- РОГИ».

– Я ПЕКУ ПИРОГИ!!!

Показываем на ее дедушку:

– А он – что делает?

– А ОН – ЖРЕТ!

P. S. Как-то я в сборнике прочитала, что эта история случилась с каким-то лингвистом Разуспенским или Перепреображенским.

Так вот – не верьте: это было с нами. Просто кому-то понравилось, как мы рассказывали, он пересказал Изе, а Изя Поспелову не знал, а Разуспенского даже очень. Так вот всегда это и бывает.

Есть у меня мастерская.

Не моя – родительская.

Когда-то папа и мама уступили мне ее, и я довольно долго, в два захода, с перерывом лет на десять, жила там.

Чудесное, надо сказать, место! Чего только там не происходило, и милого, и грустного.

Там делала первые шаги моя маленькая Лиза, там же мы сначала упивались с ее отцом любовью и Томасом Манном, а затем бранились и расходились.

Туда же позже приезжал под окно мой второй муж. Попросишь его: разбуди меня по телефону завтра в восемь, а то будильник сломался, а потом утром просыпаешься от какого-то непонятного жуткого звука, – а это он, влюбленный, приехал на зимнем рассвете под окно и приставляет мне к стеклу огромный старомодный будильник, громоподобный, как набат…

В эту же мастерскую я перевезла свой старенький рояль и порой играла на нем по ночам часов до трех, благо первый этаж, угол, слева подъезд, а соседи справа – такая же богема, как и я: или веселились, или спали мертвецки.

Потом, выйдя замуж за хозяина будильника и уехав из мастерской, я сдавала ее сокурснице за смешные деньги, и там лет пять жили Юля К., три кота и собака.

В нашем же «кусте» мастерских умерли от пьянки трое моих соседей. Одного я сама обнаружила бездыханным, войдя к нему, а потом мы с его женой, не успевшей заплакать, по моей инициативе и прямо при мертвеце, быстро и сноровисто вынесли все его картины ко мне, чтоб в сутолоке похорон и визитов милиции ни одна работа не пропала.

Теперь соседи сменились. Пьянок больше нет, стало приличнее, безопасней, хотя, признаться, скучнее.

Я опять жила там, разведясь вторично, строчила переводы опер и либретто – и снова много играла.

В последний период моего житья в мастерской у меня был целый класс учеников из окрестных домов. Когда я опять оттуда переехала к маме на Мосфильмовскую, многие согласились ездить туда, а двое сказали, что им далековато. И вот, чтоб не терять их, я по воскресеньям приезжала их учить, хотя не жила там уже два года.

Сдавать мастерскую я не могла, потому что – как сдашь? Куда девать этих моих питомцев? И так она и стояла пустая всю неделю, и лишь по воскресеньям оглашалась менуэтами, ригодонами, итальянской полькой Рахманинова в четыре руки и этюдами.

В один из этих «учебных» дней, под вечер, ко мне после занятий пришли развеселые друзья, живущие там рядом, и мы хорошенько заложили за галстук. Потом я помыла посуду, в очередной раз помахала ручкой своей маленькой гостеприимной гарсоньерке и вызвала, веселенькая, такси.

Вез меня узбекский мужчина средних лет, улыбчивый и вежливый. По пути я вовсю болтала разную чепуху про себя, но также и выведывала про житье-бытье таксиста.

А он все спрашивал: а не сдается ли чего по соседству? Хотел снять комнату недорого. Рассказал, что живет в так называемой «резиновой квартире», где в трех комнатах спят семнадцать мужчин.

– Так бы все ничего, – говорил, – живем дружно, готовим в очередь, но сейчас приезжает из Узбекистана жена, тоже работать будет, чтоб накопить на свадьбу дочери, и мне ее просто некуда привести…

Полчаса, пока ехали, я изнывала от неудобства и стыда за свое привольное двухквартирное московское житье с роялями и пирушками там и тут…

Но, когда приехали к маминому подъезду, я вдруг, повинуясь порыву, взяла да и отдала ему ключи от мастерской.

Нет, не бойтесь, я не совсем дурная: я спросила у него паспорт, тщательно переписала все в тетрадочку, взяла телефон, проверила – его ли…

И, надо сказать, очень довольная, пошла домой.

Маме, однако, ничего не сказала.

Кроме того, додумалась, несмотря на хмель, что соседка по тамбуру Лена, жена художника Св-кого, может внезапно встретиться с моими новыми жильцами и испугаться: кто такие? Написала ей эсэмэску (звонить было уже поздно): «Лена, не удивляйся, у меня неделю поживет мой знакомый Ахмет и его жена Гюля. Люди хорошие». (Откуда я знала? Но ведь написала.)

Утром чуть свет позвонила Лена. Она была в ярости.

– Как ты можешь поступать так со своими соседями?! Ты о чем вообще думаешь? Я теперь неделю не буду спать спокойно! Тебе только выгода важна, а нам с ними жить.

Я лепетала в ответ, что, мол, выгоды никакой нет, поселила я чету узбеков совершенно бесплатно, но Лена не слушала:

– Откуда ты знаешь, что они не из ИГИЛ? Натащат гексогену и взорвут к чертовой матери весь дом!

Всю неделю я ходила тревожная, словно в воду опущенная, и тоже плохо спала.

Но выгнать жильцов не посмела.

Через неделю Ахмет и Гюля съехали. Ничего не взорвали, вычистили мою мастерскую до блеска, починили бачок и конфорку.

Приехав снова играть менуэты в очередное воскресенье, я сходила к Лене, подарила шоколадку, извинялась и говорила, что больше этого не повторится, но ведь все же хорошо же, ничего же не случилось?..

Ахмет за это время три раза возил меня бесплатно по каким-то моим делам. Обижался, если я вызывала не его, а просто звонила на коммутатор. Он занимался теперь развозом тортов по магазинам. А таксовал в оставшееся время. Мы подружились, и я устроила ему визит к хорошему доктору по поводу больной коленки. Кажется, помогло – так он, во всяком случае, говорит. Он рассказывал мне про свою семью, про маму, сына и двух обожаемых дочек, на свадьбу одной из которых приглашал осенью.

Я не сразу решилась спросить – а где они живут теперь, после «медовой недели» в моей гарсоньерке? Оказалось – пока нигде. То есть он – в резиновой квартире, а Гюля – где-то в такой же, но с женщинами.

Еще через воскресенье я пришла к соседке Лене и спросила: а можно я поселю Ахмета с женой снова, ведь хороший же парень, сразу видно.

Лена махнула рукой и сказала:

– Да делай ты что хошь.

Ахмет с Гюлей заселились снова. Они замечательно содержали мою мастерскую, работали оба без выходных и по воскресеньям пускали меня с учениками заниматься этюдами, итальянскими польками и сонатами: Гюля работала горничной в отеле и освобождалась в десять вечера, а Ахмет иногда во время моих занятий сидел в своей машине и спал.

А у нас с учениками усложнялся репертуар, ученики делали успехи.

Месяц назад соседка Лена уехала к отцу в Ростов, оставив семидесятипятилетнего мужа одного в соседней с Ахметом мастерской. (Там еще, в нашем же тамбуре, закрытом на железную дверь, есть третья комнатка, где квартировал московский мальчик Витя П.)

Не успела Лена переехать Дон, как в три часа ночи ей позвонил муж и сказал, что задыхается. Это последнее, что он успел сделать до того, как потерял сознание.

Ленка позвонила в ночи из Ростова кошатнице Люсе с шестнадцатого этажа, с которою Лена и Св-кий дружили на почве четвероногих (у Св-ких семь кошек, у Люси – восемь).

Люся сбежала вниз и стала с переулка стучать в окно мальчику Вите П., потому что у него горел свет, он был дома, но рассудил так: мало ли кто стучит, вот еще – открывать ночью.

Тогда Люся затарабанила к Ахмету с Гюлей, которые давно спали.

Они не богема, встают в шесть утра.

Ахмет вскочил, впустил Люсю, выбил дверь к Св-кому и вызвал скорую. Врачи приехали очень быстро и сказали, что еще минут пять – и было бы поздно: у Св-кого начался отек легких. Час длились реанимационные мероприятия на месте: кислород, уколы. Св-кий был уже совсем синий. Через час он порозовел, и Ахмет с водителем, единственные мужики, подняли рослого и упитанного Св-кого и дотащили до скорой. Московский мальчик Витя П. и тут не вышел… хотя через деревянную дверь слышно было и что происходит, и кто участвует.

Сегодня, слава Богу, Св-кого подлечили, он уже дома.

Третьего дня Ахмет рассказал мне, как бы между прочим, эту историю. Улыбаясь, добавил, что Лена больше уже не думает, что он из ИГИЛ, носит ему шоколадки, а они с Гюлей их уже видеть не могут, потому что, пока он возил торты, они попробовали и шоколадных, и с розочками, и с вафельками… Но Ленкины шоколадки Ахмет берет из вежливости – и для меня.

Мальчику Вите П. была устроена некоторая обструкция, он как-то загрустил и съехал из своей комнатушки.

С Ахметом все участники истории обменялись телефонами…

Позавчера вместо Вити П. поселился мой друг и однокурсник Игорь К-н, который мало того, что актер и режиссер, но еще и пианист по первому образованию, как и я. Узнав, что у меня простаивает без дела рояль, он упросил Ахмета пускать его, когда их с Гюлей нету дома, чтобы играть Рахманинова и Листа.

А это вам не менуэты с ригодонами.

Вишенкой на торте Ахметовой истории – сегодняшний утренний звонок Лены.

Говорит удивленно:

– Кааать, ты представляешь, а Ахмет-то твой, оказывается, на рояле играет!

– Да ты штооо!!! – с наигранным изумлением пропеваю я.

– Ага! Да как! Как же я была к нему несправедлива! Знаешь, я вот дура-дурой в музыке, но ей-богу – слышала Рахманинова!

Любимица всех водителей Яндекс – Оксана – говорила приятным голосом в навигаторе у моего таксиста Аслана. (Я знаю, что Оксана, потому что она как-то давала интервью на «ютьюбе», приятель мой смотрел и расстроился, что она замужем.)

Оксана, как всегда, посоветовала моему водителю поехать по третьему кольцу, потому что короче, и нет пробок.

А у меня пунктик: ненавижу я это третье кольцо.

Некрасиво, стремно – то туннели, то загороженные мертвенными гофрированными заборами участки, то какие-то ненужные и без логоса районы, утопающие в дымах и урбанизме, всякие «Ашаны», бездушные уродливые надземные переходы, пустыри.

Я люблю ехать красиво и с видом на воду: по тучно-зеленым паркам Юго-Запада, по гудящему от ветра метромосту, вдоль элегантной Фрунзенской набережной, умиляясь велосипедным стоянкам, но убирая в скобки и терпя церетелево чучело, потом мимо Кремля, любуясь лепотой, затем по Яузе с горбатыми изящными мостиками, с садами-прудами, монастырями на горках, очаровательными излучинами и видами на МВТУ…

Но водителей такси с фиксированными ценами эта вся романтика не вдохновляет вообще.

– А чо не по третьему кольцу-то? – спросил Аслан.

– А у меня муж – ГАИшник, – говорю, – он работает на третьем кольце, и если узнает, что я сегодня из дома ездила, – убьет меня палочкой!

Водитель уважительно кивнул и поехал по набережной.

Разговаривали. Про него, про детей. Потом он спрашивает: а какое ваше образование?

А я расслабилась от быстрой езды и сказала правду:

– Ну, у меня три образования: я музыкант, режиссер и литератор…

Умный Аслан хмыкнул и говорит:

– Ага… А муж – ГАИшник, да?

Еду в такси.

– Как вас звать? – спрашивает шофер.

– Катерина, – говорю я.

– А меня Азат!

– Красиво.

– Азат значит «свобода»!

– Замечательно!

– Я родился прямо в тот день, когда папа из турма вышел!

Еще совсем недавно, будучи расторопной и гиперобщительной, я часто заводила романы, летучие, необязательные и неожиданные.

Например, с маршрутчиками.

Выхожу это я как-то из метро Щелковская в благородном арондисмане «Гольяново» и вижу, как публика, тесня друг друга, набивается в мою маршрутку номер двести шестьдесят шесть.

Задохнувшись от длинного подъема с платформы, я бегу, груженная книжками, продуктами, мамиными пакетами, – я их гневно называю: «тридцать три реформатских мешочка, и особенно семнадцатый» (это из Додерера), – а в маршрутку-то, эрудированная, не влезаю! Все места заняты…

Маршрутчик кричит неприязненно и заносчиво:

– Стоять нельзя! Ожидайте следующее такси! (Так ему приятно называть эти желтые душегубки.)

А я ему, вспоминая какие-то советы психолога:

– Меня зовут Катерина, я страшно устала. Как вас звать?

– Тимур…

– Тимур, пожалуйста, можно я поеду стоя, сил ждать следующего такси просто нет! – и ловлю его взгляд, что трудно, потому что он обращен ко мне профилем, смуглым и морщинистым.

Но он резво берет с места.

Позволил. Спасибо, Тимур.

А дальше оказывается, что и не Тимур он вовсе, а Толкунбек, – просто тут, в Москве, так проще, если Тимур. Всю дорогу я нависаю над головой Толкунбека и расспрашиваю его о всяких вещах…

Имя я это легко запоминаю: «Толкиена читаю, толку́ ерунду, то́лку-то в ней – ну, и Бек в конце – значит, воин!»

Он киргиз.

Не проходит и двух дней, как я снова возвращаюсь из оперы, а за рулем – он!

На этот раз я первая залезаю в его прекрасное «такси» и сажусь рядом. Профиль его небритый по-прежнему горд и неприступен, похож на киргизскую скалу, отвесную и позлащенную солнцем, по которой карабкаются козочки-щетинки.

Я недавно была в Киргизии, и поэтому смело завожу разговор, называя его настоящим именем, лепечу что-то про ущелье Кара-Су, где я в турпоходе отбила себе всю задницу, проехав двадцать километров на специально подготовленной для московских туристов смирной кобылке, которая не то что галопом, рысью-то не шла…

(В то время как мимо проносились на настоящих жеребцах малолетние мальчишки, которые вспрыгивали на круп лошади на ходу по двое, обнажали зубы, шутили с нашими натасканными и корректными проводниками – и с нами…)

Он, Толкунбек, сразу ответно разговорился; оказалось, он – чемпион какой-то страшной и традиционной игры вроде европейского поло: это когда добрая дюжина мужчин с дикими криками скачут на лошадях, а вместо мячика у них – только что освежеванная тушка козла.

Толкунбек говорит киргизское название игры, но я не запоминаю, потому что ошпарена впервые знанием об этих суровых мужских забавах.

Потом, придя домой, «гуглю».

Называется «козлодрание»…

Ужас.

Через месяц – у нас почти роман.

Маршрутка с незнакомым шофером везет меня на работу – завлитом в театре кукол (как говорит мой белорусский коллега-завмуз: «Мы все працюем в лялечном тэатре»).

Я сижу рядом с водителем, скучным и неразговорчивым, а встречная машина в пробке сигналит ему и хочет общения.

Я говорю раздраженному шоферу хмурым понедельничным голосом: «Ваш друг хочет с вами поговорить», на что он отвечает: «Нет, это он С ВАМИ, очевидно, хочет поговорить».

Я сразу распахиваю заспанные глаза, а во встречной маршрутке – Толкунбек, машет, орет что-то, весело, громко, но ни черта не разобрать…

Я посылаю ему самую дружелюбную свою улыбку, но мой водитель включает первую передачу, и мы трогаемся.

Еще через неделю случается позор.

Я очень поздно еду к маме. Везу какие-то книжки, которые я когда-то зажопила у нее (а она следит, записывает в тетрадку за три копейки и часто напоминает), кучу вещей в химчистку (у мамы скидка, а у меня ближайшая «Диана» закрылась) и овощи (мама всегда покупает глупо и дорого, а у меня тут – местный базарчик и романы с продавцами, ну, вы понимаете).

Часов одиннадцать вечера, в озаренной неверным светом фонарей марштрутке сидит одна лишь пара компромиссно-интеллигентных гольяновских жителей.

Я залезаю в салон, потому что сложно на переднее сиденье затаскивать всю мою поклажу.

Сажусь напротив пары.

За рулем – Толкунбек. Он счастлив, что нет пробок, и лихачит.

То есть вообще ничего не соблюдает и черт знает что делает.

А я в новом «дутике», ужасно скользком.

При очередном повороте я соскальзываю с сиденья, совершаю кульбит отчаянья и падаю на ступеньки лесенки, ведущей к выходу, причем делаю это очень нелепо и комично – ноги вверх, юбка задирается, все видать.

Встаю, отряхиваюсь.

На лицах у едущей напротив пары – напряженное, трепещущее страдание удерживаемого смеха.

Тут звонит по мобильнику мама: мол, где ты, и чего не берешь трубку?

Я говорю, звоном и весельем голоса компенсируя боль и унижение от падения:

– Мамочка, я в маршрутке, только что был неловкий поворот, и я упала, просто как мешок с говном.

Тут супружеская пара утрачивает контроль за лицами и громко, оглушительно хохочет, всхлипывая….

Я люблю смеющихся над упавшей Фатой-Морганой людей.

Мы знакомимся.

Его зовут Игорь, а ее – Настя.

Хохочем вместе.

Несчастлив только Толкунбек.

Он несколько раз повторяет:

– Что за шайтан меня дернул так повернуть? Катерину уронил! Себя опозорил! Простите меня, Катерина!

Я его прощаю, а мы с обхохотавшей меня парой выходим и погружаемся в метро.

Проходит еще полгода.

Моя дочь Лиза на день рожденья получает с утра таинственный звонок по телефону: мол, вам доставлена посылка.

Она бежит к подъезду, а там огромный букет роз и коробка конфет «Рафаэлло».

Кто принес, от кого – неизвестно…

Лиза ложится спать дальше.

Через полчаса и я выезжаю на работу.

На остановке обнаруживаю внезапно Лизиного однокурсника, который врет, что оказался тут по делам.

Толкунбек, который везет нас, помалкивает всю дорогу.

Но когда я выхожу, тихо говорит:

– Она его не любит.

Да я и сама знаю… Она любит другого.

Но он мудрый – этот Толкунбек…

Еще через полгода разгорается воистину масленичная сцена на Щелковской площади.

Помимо гастарбайтеров-марштрутчиков около метро есть и гастарбайтеры-зазывалы.

Они, молодые совсем мальчонки, орут противными, но оптимистичными голосами:

– Камчатская – Байкальская – Уссурийская! Садыс!

– Алтайская – Хабаровская – Сахалинская! Зализай!

– Ты чо клиэнт у меня отнимаешь?

– А ты чо? Кому нужна твоя Курганская – Новосибирская?

– А кому твоя Амурская – Иркутская?

– Ишь, понаехали!

– Сам – понаехали!

Я, как-то ожидая маршрутку, зазывал тоже выучила и по голосам, и по именам. Наши были Долдош и Сыйбек.

Но как-то раз я приехала на Щелковскую так поздно, что, кроме как на такси, ни на что рассчитывать не могла.

Но вдруг оказалось, что маршрутка Тимура, или Толкунбека, стоит тут, схоронившись за ларьком «Крошка-картошка». Я ее уже признала, знакомую, и, счастливая, села в нее, сняла туфли и положила брючные ноги на противоположное сиденье.

Дальше: Толкунбек деликатно вошел в салон и сказал:

– У меня уже не рабочее время!

Я виновато сняла ноги с сиденья и надела туфли.

– Но вы не возражаете, если я сначала развезу по домам всех этих: Уральская – Байкальская (то есть Долдоша и Сыйбека), а потом отвезу вас, Катерина, прямо до дверей вашей квартиры?

Естественно! Конечно, я согласилась. Прямо до дверей-то – кто ж не рад…

Потом прошло много времени.

Я перестала бывать в дружелюбном Гольяновском арондисмане, переехала, много воды утекло, но вот я снова поехала туда, в свою покинутую любимую мастерскую, – побыть одной, отдохнуть от всего, поспать. Была несчастная, разбитая и усталая.

Когда села в маршрутку – вообще не заметила, кто у руля. Просто передала тридцать рублей и погрузилась в книжку…

Книжка была хорошая, но сладкий и желанный сон подбирался ко мне еще давно, в метро, и тут, дождавшись, когда я сяду, овладел мною.

Проснулась я от голоса:

– Катерина! Пора вставать!

Ошалело открыла глаза.

Маршрутка стояла прямо у моего подъезда.

Шорох лип, красота, тишина, кошки.

Я выскочила на асфальт.

Маршрутка, Толкунбек, ночь, я.

Надо пригласить к себе?

Наверное, надо.

Главное как предложить ему выпить ведь у меня ничего нет ах выпить он и не согласится он же за рулем ох а чего ж я ему предложу у меня и еды-то там нет сто лет тут не была и вообще но он такой молодец привез меня одну прямо к дому а как же это он привез-то да просто всех тогда развозил и запомнил а может он это нет он хороший козлодранием занимается а чего он смотрит-то так блин влипла я почему-то я нравлюсь только пожилым филологам писателям и гастарбайтерам один мне даже эсэмэску написал я вас влубилса и фигура ваш понравилса и карактир с тех пор все друзья мне говорят курица вы катечка и карактир но этот хорош козлодрание опять же налью ему чаю чай-то точно ест и он ничему не повредит и в конце концов да я сама ужасно хочу выпить чаю да…

– Может, чайку? – наконец спросила я, опомнившись.

Толкунбек молчаливо пережидал мой внутренний монолог, но тут просиял, вздребегнулся, сопритюкнулся, как пишет драматург Петрушевская, и заголосил:

– Что вы? Что вы? Никакого чая, спешу, машина сдавать, время мало! Удачи вам! Удачи вам! Удачи вам!

Одним махом, как в седло киргизского скакуна, взметнулся на сиденье.

И фары его полоснули по двору, озарили наш прекрасный арондисман – и потонули во мраке улицы Алтайской.

Еще в копилку о таксистах.

Выхожу под многоголосое мурлыканье автомата:

«Вас ожидает – ЖЕЛТЫЙ – хюндай солярис – номер такой-то» (на пяти разных тонах, как у китайцев).

Дядька за рулем улыбается во весь золотой рот.

– Как я рад вас видеть!

– Вы разве меня знаете?

– Я о вас всегда мечтал!

– Ну, спасибо. Поедем?

– Поедем. Сейчас я музыка вам вклучу!

– Ой, может, не надо?

– Вы что? Вы даже не знаете – какой музыка!

– Какой?

– Я, уважаемая, из Баку. У нас есть такой певец великий – забыл как фамилия…

– Магомаев?

– Магомаев тоже. Юсиф Эйвазов! Он недавно на русский женщина женилса. Анна Нерарепка! Знаете ее?

– Знаю. Нетребко.

– Вот! А вы слушать не хотите! Вы пристегивайтесь, Катерина, а я вам буду вклучать.

Тюкает в планшет. Черный экран с ползущим ртутным столбиком нашего продвижения и голосом навигаторши пропадает.

– А как же яндекс Оксана?

– Забили на яндекс Оксану. Я вас так прокачу под Юсифа и Анну – не пожалеете! Куда ехать?

Я объясняю, а «ютьюбик» пока грузится.

Потом ехали час. Посмотрели около десяти видео с Юсифом и Анной, разных стилей – от Манон Леско до вечера Игоря Крутого.

Водитель плакал, вытирал глаза.

Я сама увлеклась. Говорю:

– А «майне липпен зи кюссен зо хайс» знаете?

– Это что?

– Ну, где она поет с букетом, а потом танцует без туфелек?

– Нет!

– Это смотреть надо.

Сворачивает в темный переулок вдруг. Я слегка напрягаюсь.

– Вы куда? Дворами тут не проехать!

– Вы ж сказали, смотреть надо, я на ходу не могу!

Выключил мотор.

Нахожу ему песенку Легара.

Смотрит два раза. В слезах. Ну и ладно, я не спешу.

Папочка смотрел и по три, и тоже со слезами.

– Ох, счастливец этот скрипач, которого она обнимает! – вздыхает Муса. (Его Мусой зовут.)

– Это она чтоб отдышаться, – говорю я, – потанцевала и дыхание сбила, вот и придумала такую штуку.

– Что вы говорите?! Эх, вот сказал же я, что всю жизнь вас ждал! Еще ни с кем так душевно не ездил.

Завелись, поехали дальше.

Деньги все-таки взял. И протянул краба.

Я дала свою ручонку и в следующую секунду была зацелована.

– Теперь завтра мы пойдем пить чай в кафе, Катерина!

– Боюсь, что не пойдем, – вздыхаю, спешно вылезая.

– Почему? Не пара мы? (Он понятливый, Муса.)

– Не пара…

– Не как Юсиф с Анной?

(Что-то бормочу уже с улицы.)

– Ну, прощайте, век буду вас вспоминать!

– И я!

Хороший он, Муса, правда?

А я снобка.

Умер Юрий Савельевич Злотников.

Милый, дорогой Юрий Савельевич!

Кумир, учитель, вдохновитель и артист.

«Юрка», как называли его родители, «Савелька», как втайне называли его мы, ученики, ученицы и просто его обожатели.

Замечательный, мощный художник, пролагатель нехоженых путей, мыслитель и энтузиаст искусства, гениальный педагог.

Хожу по дому и гляжу на одну его картину над нашим пианино: с лесистым пейзажем, где витальные точечные разно-зеленые мазки-листва сложным пунктирным ритмом чередуются с взлетающими сине-оранжевыми вертикальными штрихами – стволами сосен, утяжеленными темно-синим и рыжим; где радостная ультрамариновая блямба и лиловый пунктир являют лесной затон, а сиреневые всполохи по всему листу – словно мысли о небе, которое стоит за этим лесом.

Я думаю о другой картине, коктебельской, которая висела долго над письменным столом моего папы, но сейчас снята и помещена в «запасники» квартиры, потому что это акварель, и она выцветает от нестерпимо яркого света обращенной на юго-восток комнаты (графики-хранители нас поймут). Папино стихотворение о подобной картине помещу в конце рассказа.

И ту и другую картину Юрий Савельевич подарил моему отцу, с которым они учились вместе в художественной школе. Папа мой Ю. С. любил и писал про него… не так много и обстоятельно, как этого бы хотел сам Ю. С., – но профессионально, внимательно и восторженно.

А я Ю. С. знала буквально с пеленок.

Он любил рассказывать, как пришел в Третьяковку, где работала мама, когда она принесла туда сверточек, содержащий меня.

«„Маша, что это?“ – „Возьми“», – так заканчивался всегда его рассказ, сопровождаемый нежно-хулиганской миной брезгливости, с которой передают описавшегося младенца.

Лет в десять меня отдали в его студию на Фрунзенской. Он преподавал требовательно и серьезно, и у него было много детей его приятелей, которых он третировал без всякой оглядки на трепетность знакомых родителей. Я там была явно не к месту, потому что рисовала технически хорошо, но к смыслу процесса была глуха…

– Какого цвета закат? – вопрошал он меня.

Я была чудовищно бездарна в живописи и, вся сжавшись, отвечала: серенького такого, непонятного. Была послана наблюдать закат в рекреацию (студия ютилась в какой-то общеобразовательной школе). Я стояла там, несчастная, глядя на унылые корпуса окружающего «микрорайона» и ничего не в силах поведать про закаты.

Плакала. Злилась. Играла по ноге сонатину Клементи, думая: а вот так-то он не сможет, деспот.

Мимо наконец прошла талантливая к живописи Маша К. – в туалет, а может, меня пожалеть, и сказала на ухо: «Закат, Катя, розовый, лиловый, фиолетовый, багряный, пурпурный, оранжевый, золотистый, понимаешь?»

Да?

И я с тех пор поняла – какого цвета закат.

Вернее – не поняла, а стала всматриваться и чувствовать.

Помню также нашу прогулку по зоопарку.

Нарисуй медведя.

Рисую – мордочка, нос, ушко…

Юрий Савельевич подходит, забирает карандаш: вот так, смотри, – двумя-тремя мощными штрихами обозначает тушку медведя, позу его, – весь лист сразу обретает смысл, композицию, силу, имя медведя, дыхание его…

Потом я забросила рисование, потому что не было таланта и желания.

На рояле играть получалось лучше и осмысленнее.

Ю. С. приходил, слушал. Пришел даже как-то на репетицию концерта, где я играла с напарницей концертино Шостаковича.

– Ты словно спишь вот тут, во второй теме, а тут – про такие важные вещи! (напевает, жестикулирует, знает музыку).

Я тогда проснулась и сыграла, кажется, ничего.

С огромным весельем и поощрением он относился к моему композиторскому творчеству. Поддерживал, подпрыговал, как говорит моя мама, запоминал наизусть.

Завидя меня, или звоня по телефону, начинал весело петь главную партию из моей сонаты: «Та-там-пара-рам-та-тарам-пам…», чем смущал меня необыкновенно. Потом я ничего более талантливого так и не выдумала, чем эта эпигонская соната, но мне было лестно необыкновенно, хотя, пытаясь быть взрослой, я повторяла за родителями, что восславляющий мое творчество Ю. С. – эксцентрик и самодур.

Лет в восемнадцать я забросила музыку и поступила на филфак. Мы тогда с любимой подругой Сашей Луняковой, многолетней ученицей Злотникова, поехали оттягиваться в Ферапонтово и праздновать мое поступление, а там уже годами проводили лето многочисленные художники разных направлений.

Жаль, не нашлось живописца, который с другого ракурса запечатлел бы Ферапонтовский пейзаж, весь усеянный по холмам мольбертами. Тогда коров было меньше на вологодских склонах и в долинах, чем живописцев, среди которых много было злотниковских учеников.

Вечером, на сиренево-оранжевом закате, устраивались просмотры с разборами. Обычно это происходило на огромном сеновале у деда Алеши, где все эти художники жили. Этюды прислонялись к высящимся стенам сена, и Юрий Савельевич просил всех высказаться.

Все высказывались, и беседы были потрясающие. Ю. С. вел их требовательно и взыскательно.

Потом приезжал на телеге с сеном дед Алеша, и в открытую дверь высокого сеновала прямо на нас начинало лететь сено, цепляя жесткими стеблями по новоиспеченной клейкой живописи и заваливая картины.

– Ээээ! – кричал Ю. С., бросаясь спасать полотна.

Общий хохот его сопровождал.

Этюды оттаскивали, и ученики бежали помогать хозяину заготовлять корм для коров…

Закат лиловел и клонился к ночи.

Юрий Савельевич меня страшно мучил и терзал, подвергая суровой критике мой выбор – идти в филологи и больше не быть музыкантом… Говорил, что играть на рояле – это дело, а вот филология, болтология и всякие праздные рассуждения – это девичий бред и чепуха. Я рыдала, убегая снова на сеновал, где уже было жутковато и пусто – все пили самогонку внизу, а наверху, в свете луны, громоздились лишь сено да подрамники и раздавалось печальное ночное мычание коров из клети.

А в 1980 году моя мама возила студентов на практику – смотреть архитектуру Грузии.

Мама возглавляла целый автобус с девицами и отроками, и в помощь ей поехали мы – Юрий Савельевич и я. Заодно – тоже посмотреть чудесные грузинские церкви.

Об этом, вероятно, можно написать роман, но я постараюсь только про Юрия Савельевича. Мне он тогда казался мудрецом, учителем и философом, хотя было ему едва ли пятьдесят. То есть чуть-чуть больше, чем мне сейчас.

Он старался не вмешиваться в мамину педагогическую деятельность и в воспитание студентов. Тусовался, в основном, со мной, рисовал, делал наброски.

Надо было вести себя педагогично, хотя это получалась с трудом – хотя бы из-за общей диспозиции раскладки на ночлеге. Была девичья комната, комнатка мальчиков и начальственная.

В последней располагались мы, начальство: то есть мама, я и Юрий Савельевич.

Что думают про это студенты (которые сейчас директора музеев, начальники отделов, критикессы, кураторы и пр.), мою молодую и каждый день восторженно поющую про архитектуру мамочку не очень и волновало.

И Юрий Савельич, надо сказать, совершенно не способствовал созданию благопристойного имиджа «начальства».

Вот, например, сценка.

Жовиальный шофер Заури после маминого инструктажа, куда ехать, говорил бестактно: «Марьсанна, а теперь садитесь на место, а сюда пускай Ярочка сядет» (самая хорошенькая из группы). Потом автобус объезжал все памятники архитектуры, поименованные в программе на день, и привозил группу в очередное общежитие, где мы все ночевали. Мамочка, как могла, следила, чтоб не было никакого неприличия. (До этого группа побывала в Армении, под началом М. М. Алленова, и там один раз местные парни вызвали кран для починки электросвязи и пытались с него перелезть к девчонкам на балкон.)

Ответственность, конечно, еще та была…

Ужинали, потом расходились спать по комнатам. Хотя в какой-то из комнат продолжалась, конечно, буза.

Но мы, начальство, не присоединялись к стихийным попойкам и тушили свет. В темноте разговаривали про искусство.

Старшими в группе были братья Ерофеевы (один из них – нынешний писатель, он назывался Эротеев, другой, аспирант и ныне известный искусствовед, звался Европеев).

Около двенадцати ночи Европеев корректно стучал в нашу дверь. Мама из кровати вежливо говорила:

– Войдите.

Европеев открывал дверь в нашу темную комнату, где у окна спали мы с мамой, а против двери – Юрьсавельич, и говорил аккуратно-официальным баритоном:

– Мария Александровна, я хотел бы уточнить радиусы наших завтрашних поездок, маршрут Заури и названия памятников архитектуры, которые мы завтра посетим, и «вперялся во тьму сиротливо».

Мама, из тьмы (неприлично же зажигать свет, когда все уже в ночнушках), начинала ему говорить, тоже «прокашлявшись» и официальным голосом:

– Андрей, мы завтра поедем в Цугругашени, потом на Юг, в Атенское ущелье, а потом…

Тут, во тьме комнаты, пятидесятилетний Юрий Савельевич, спавший к двери ближе всего, то есть прямо под носом у Европеева, завернувшись в простыню, вставал в рост на кровати и начинал прыгать на пружинной сетке, подлетая до потолка, как сбрендившее кентервильское привидение или как спятивший «Александр-Бенуа-размышляет»… От этого сообщение мамочки превращалось в некое подобие еще не существовавшего тогда рэпа…

– …и к вечеру прибываем в Гори, – заканчивала мамочка, едва переводя дух от возмущения Злотниковым и желания расхохотаться.

– Спасибо, Мария Александровна, – голосом обалдевшего автомата говорил Европеев и закрывал тактично дверь. Через некоторое время мы слышали, как гомон в комнате затихал (Европеев пересказывал сцену студентам), а потом взрывался хохотом молодых голосов.

Утром ехали в автобусе. Ярочка сидела около Заури, какой-то мальчик (забыла имя) страшно ревновал и делал вид, что спит, мама со Злотниковым трепались про искусство, я любовалась маковыми полями и кущами, проносящимися за окном.

Однако назревал кризис: Заури гонит и гонит, Ярочка щебечет и щебечет, а надо бы и сделать, в самом деле, остановку…

Но еще до того как мама догадывается, что именно надо сказать, Юрий Савельевич томным тенором на мотив какой-то оперной арии поет на весь салон:

Году в 1998-м старенький еврейский доктор, пользовавший несколько поколений моих знакомых и родственников, уютно погладил разложенные на столе бумажки и спросил меня ласково:

– До какого возраста вы чувствовали себя абсолютно здоровым человеком?

Да, бог мой, я и сейчас, в свои сорок (подчищено) лет, чувствую себя совершенно здоровым человеком, если б не этот бич царя небесного – ПАНИЧЕСКИЕ АТАКИ.

Как это началось?

А черт его знает.

Никак.

Помню, гуляли небольшой, но очень толерантной компанией по заснеженному полю в Германии.

Мой второй муж, его предыдущая немецкая жена, ее теперешний немецкий муж, их дети и я.

Внезапно, откуда ни возьмись, что-то налетело, потемнело в глазах, застучало в ушах, и сердце стало выпрыгивать из груди и жечь, как проглоченный ежик.

Помню, не могли меня принудить лечь на супертехнологичную синюю каталку скорой – мне все хотелось бегать и размахивать руками.

Четверо красавцев-санитаров в оранжевых формах и прелестная югославка-докторша едва заставили меня поехать в больницу. Там, быстро и ни секунды не медля, сняли кардиограмму, взяли анализы, что-то щупали, за что-то брали – я видела все, как во сне, потому что мысленно прощалась с маленькой дочкой, оставшейся в Москве, и молилась, будучи совершенной атеисткой.

– Вы должны сесть в кресло и переехать в другую палату, – сказало вдруг нависшее лицо докторши по-немецки (хмурый от волнения муж переводил из-за кадра).

– Зачем?

– Это интенсивная терапия, вашу койку отдадут тем, кому действительно нужна срочная помощь.

– А мне – уже нет? – попыталась кисло сострить я из последних сил.

– Вы совершенно здоровы, только у вас пульс сто шестьдесят, – сказала красавица-доктор, – вы боитесь, от этого пульс стучит еще сильнее, а от этого вы еще сильней боитесь. Это называется «Тойфелькрайс» (кажется, так, переводится как чертов круг, то есть «порочный»). Вам сейчас дадут успокоительное, и все пройдет.

На соседней койке лежал весь в трубках изнеможенный старик. Пергаментно-серый и слабый. Кажется, ему-то было действительно плохо.

– Как сказать по-немецки «желаю вам поскорее поправиться?» – спросила я, но измученный тревогой муж уже не слышал, что-то обсуждал с докторшей.

– Ихь вюнше инен гуте бессерунг, – с чудным русским акцентом вдруг сказала мне на ухо нянька, катившая меня на кресле.

Я повторила.

Старик чуть улыбнулся и шевельнул рукой в проводах.

На следующий день все было совершенно в порядке, и меня выписали.

Помню, как ярким вешним днем шла с мужем пешком из клиники, жевала снег, плакала от счастья и не верила, что позволено еще пожить.

Но приступы эти так со мною и живут до сих пор.

Вот ничего-ничего, а вдруг налетает, бьет набатом в ушах, течет липким потом по спине, все кругом становится смазанным, как герой вуди-алленовской картины, страшно, тошно, иррационально и непонятно – с чего это вдруг?

Человек шесть психотерапевтов за много лет пытались меня вылечить от этой пакости всевозможными методами.

Скучно думать, сколько было изведено денег.

Помню, ходила к одному, молоденькому и щупленькому, на Фили.

Квартира была однокомнатная, я сперва думала, что он живет один, такой аутичный холостяк-фрейдист.

Сидела я там с ногами на его психами засиженном диване и что-то рассказывала про родителей, ранние любвя и утонувшего приятеля. Он включал какие-то техники, и я вдруг нет-нет да и ловила себя на том, что почти сплю и разговариваю бесконтрольно.

Осознав это, и я еле-еле удерживалась от того, чтоб, под видом откровения в трансе, не рассказать ему какую-нибудь престранную враку… Но, пока придумывала, оплаченный сеанс заканчивался.

Один раз кто-то потаенно шуркнул на кухне, а потом я, уходя, заметила дамские туфли и крохотные детские ботиночки в прихожей.

Это значило, что, пока я там, на диване, беззастенчиво, за свои деньги, мела пургу про свое в общем-то совершенно счастливое и безмятежное детство, его семейство молча сидело на кухне, и мама еще небось делала страшные глаза ребеночку, чтоб заткнулся, пока папа денежку зарабатывает…

Мне стало ужасно стыдно, и с тех пор я ходить к этому молодому специалисту перестала.

Была еще какая-то невыносимо вульгарная, крашенная во все цвета радуги авантажная дама с признаками ведьмы из Тропарево, которая велела мне закрыть глаза и вывалила мне на колени из банки несколько омерзительных резиновых трепенькающихся пауков.

Это, наверное, шокотерапия такая была. Я страшно испугалась, хотя ненадолго, потом стала хохотать и сравнивать пауков с разными публичными личностями.

Ведьма обиделась и сказала, что я сама несерьезно отношусь к своей проблеме и иронией загоняю внутрь все свои переживания.

Пауки мне не понравились, и к ней я тоже прекратила ходить.

В школе, где я работала тогда, местный психолог предлагал мне посетить какие-то групповые занятия по изжитию травмы, с мудреным названием, но я как-то, задержавшись за рисованием декораций к детскому спектаклю, открыла нечаянно дверь в класс, где занималась эта группа, и увидела несколько дам средних лет, сидящих кружком и гавкающих друг на друга. На эту группу я, разумеется, тоже не пошла.

Но атаки не прекращались.

Кроме того, они стали отвоевывать у меня мои любимые территории. Я очень любила ездить в метро, но с некоторых пор именно там, в любимой и уютной московской подземке, сосредоточился для меня весь ужас жизни. Причем устраивал это все демон у меня в мозгу, а не объективность, давка, толпа и пр. Как-то возвращаюсь я в полупустом вагоне с удачной встречи, а на Кропоткинской он и говорит мне отвратительным бэби-слэнгом: «И где это мы едем? Не в метро ли?» – «Баа!» – восклицаю я и сразу вылетаю на ночную Пречистенку с бьющимся сердцем.

Я любила переворачивать ноты всяким любимым артистам, и меня охотно звали (нотно-грамотная и на вид ничего). Но как-то атака пришла прямо на сцене, и я уронила ноты на руки играющему Баха Майкапару, а он, бедный, шевелил под листками ослепшими пальцами и беззащитными очками глядел на опустевший пюпитр….

И вот мы посовещались с мужем и решили, что мне надо полежать в клинике неврозов.

Помню, когда муж с такой неожиданной готовностью согласился месяц прожить без меня, водить в школу «квази-дочь» Лизочку (она у меня от первого брака) и готовить, я поняла, как, наверное, настряла я ему со своими непонятными страхами, хватанием себя за пульс и ночными просьбами «походить по мне ногами» (почему-то это оттягивает, пока идет атака, – такое вот БДСМ необычное).

Медицинских справок со всякими непонятными записями, вроде ВСД, АГ, МДП и ПМС, у меня было на тот период достаточно, и осенним утром, предъявив все это, я вдруг оказалась в Соловьевской больнице, недалеко от стены старого московского монастыря, в палате еще с тремя дамами.

На ближней от меня кровати лежала Лелька.

Она была совершенно как я: все время щупала себе пульс, глядя на часики, глотала таблетки, впадала в ступор с остаканившимися глазами, звонила мужу с просьбой поддержать ее в моменты тревоги, много и охотно болтала со мной про свои панические атаки в разных ситуациях и нетерпеливо жаждала, чтоб ей были предоставлены все способы лечения, которыми только располагала больница.

Но была гораздо активнее меня.

Например, послали нас на циркулярный душ.

Я знай себе моюсь, подставляя бока под струйки, бьющие с разных сторон, а Лелька зорко смотрит по сторонам: ага, в том же помещении есть еще душ Шарко, а его нам не прописали – безобразие.

Надо поскандалить.

Я говорю: «Давай не будем, а то пульс поднимется».

Она: «Ладно, ок, действительно опасно».

Но под душ Шарко хотелось.

А это как – стоишь ты, как в фильмах про фашистов, у кафельной стены, а тебя жарят из шланга, – больно, но очень бодрит. Почти как если ногами кто-то походит по тебе.

Я говорю: «Ну что будем делать?»

Тут обнаружилась еще одна разница между нами: Лелька была замужем за бизнесменом, читай – бандитом (дело в девяностые происходило).

А я – за набоковедом-литератором.

Лелька решила заплатить, и за бумажку, суваемую в карман баб-Ани со шлангом, корячилась под душем Шарко.

А я пела в циркулярном. Голос тогда еще не прокурила, да и дочь моя – вокалистка – была юна и не морщилась при каждом издаваемом мною звуке, как сейчас это происходит.

И вот стою я и пою:

– Ну что сказать вам, москвичи, на прощаааанье. – И роняю мыло.

А баб-Аня говорит:

– Ну чо замолчала? Пой еще!

А я:

– Да как-то забыла все, знаете…

А баб-Аня:

– Иди, я тебя оболью, сразу вспомнишь!

Так мы и принимали душ от баб-Ани: Лелька – за деньги, а я – за песни.

На второй неделе наши дела с Лелькой пошли на поправку. Нас неделю кормили амитриптилином, который тормозит сознание и делает людей такими почти овощами. Считалось тогда, что мозг за это время отдыхает от каких-то опасных импульсов. Амитриптилин полагался в течение всего лечения в клинике, но мы с Лелькой довольно быстро поняли, что он – никудышный друг. Ну, отдохнули, хорошо. Но потом хочется же и потрепаться, и посплетничать, и понаблюдать. А под амитриптилином можно только по стенке ходить и спать.

И мы стали его прятать в наволочку или выкидывать.

Тут же обнаружились общие интересы.

Лелька говорит:

– Ты знаешь, Катюха, тут хорошо – дыхательная гимнастика, йога, режим, бассейн, анализы, – но немножко стыдно, что ты не в семье (у нее тоже был сын «на воле»).

– Эх, да, – говорю я (сама все бегала к телефону спрашивать: как там моя Лизулька).

– Но мы же, вроде как – больные психотической депрессией, – говорит Лелька серьезно, ища поддержки.

– Точно, мы больные, но, кажется, депрессивным психозом, – уточняю я, кивая.

– Ну, не важно, – говорит Лелька, – важно знаешь что?

– Что? – спрашиваю я.

– Да то, что скоро начнется второй сезон «ER» по телеку! Ты смотришь?

– Нет, – говорю, – а что это?

– Ну, даешь! – шипит Лелька и рассказывает мне, что это зашибись какой американский сериал про врачей, где все существуют на пределе возможностей и на грани жизни и смерти (тут Лелька отвлеклась и пощупала себе пульс). Там доктор Грин, ему тридцать три года, он – вроде как Христос, потом еще доктор Даг Росс, его играет офигенный актер, секси полное, будет звезда, забыла, как зовут. Потом еще Питер, негритос-хирург, страшно харизматичный, но циник и закомплексованный, потому что негр, и еще симпапулька невозможная студент Картер, из богатенькой семьи, роды принимал прямо из машины! – Ты что – не видела??? Ну, даешь.

– А когда это будет-то? Может, нас уже выпишут? – спросила я с тоской.

– Нет! В понедельник начнется, – затосковала Лелька, – прям даже не знаю, что делать.

По ее прежним словам, ее муж тоже был счастлив, когда она решила полежать в клинике, – наверное, допекла его ужасно. Хотя я не знаю – просила ли «походить по ней ногами», или у них другой был ритуал…

В общем, домой отпрашиваться или выписываться было бы непрагматично, недальновидно и глупо.

Лелька тоже была неглупая женщина, как и я.

А наутро меня поразило новое и совершенно неожиданное впечатление.

После дыхательной гимнастики и йоги я сидела в столовой на завтраке, лопала овсянку и бутерброды – и вдруг увидала через два стола знакомое лицо. Знакомое-то оно было знакомое, но так искажено мукой и внутренним страданием, что признать – кто это – я смогла не сразу и долго пыталась понять, где видела прежде эту женщину?

Миловидная, за шестьдесят, интеллигентная, строгая, скорее всего – учительница…

Бог мой – это же моя преподавательница Зинаида Зиновьевна Зорькина!

Мало от кого я получала столько тумаков, учась в средне-специальном учебном заведении.

Мало кто меня так не замечал, а если замечал, то тюкал и ругал неистребимо!

Она преподавала у нас педпрактику.

Перед тем как отправить нас заниматься с учениками, она начитывала лекции, как гири отливала – ледяным тоном, выверенными абзацами, литыми предложениями.

Едва ли не каждая сентенция у нее начиналась словами: «Педагог должен».

Мы так и писали «П. Д.», а дальше – что она скажет.

Все страницы были заполнены этими П. Д., П. Д., П. Д.

Ирония судьбы заключалось в том, что она не выговаривала свистящие, произносила З, как английское th (шепелявый такой звук), и поэтому при знакомстве с классом писала свое имя-отчество: Зинаида Зиновьевна – на доске.

А иначе как? – пшик получится…

Мы даже зубоскалили в коридоре:

«Thамечательно thдал thачет thинаиде thиновьевне thорькиной!»

И вот она, железная ПД, Thинаида Thиновьевна, сидит в столовке клиники неврозов, едва ест, роняет ложку, сама на себя не похожа… Кажется, из человека вынули скелет, и сидит только бренная плоть, слабая, страдающая.

Я не сразу подошла.

Помучилась малодушием.

Но вот как-то за обедом – решилась.

– Зинаида Зиновьевна?

Слабо так, как эхом былых отлитых и выверенных интонаций, она отвечала:

– Даааа.

– Я Поспелова, ваша ученица…

– Дааа, не помню, как вы сказали?

– Поспелова я, училась у вас там-то. Вы не по- мните?

– Нннет, – тихо роняет ложку, смотрит блекло…

В этот момент я поняла, что в клинике неврозов, где мы с Лелькой проводили вакации, чтоб мужья отдохнули от наших глупостей, есть люди, «которым действительно нужна срочная помощь», как мне сказали в немецкой больнице.

Я так и не узнала никогда, что такое случилось с Зинаидой Зиновьевной, но несколько последующих дней мы с Лелькой были заняты только тем, что постоянно занимали Зинаиду Зиновьевну, приставали к Зинаиде Зиновьевне и развлекали Зинаиду Зиновьевну.

Мы уговорили ее ходить на йогу и на дыхательную гимнастику.

Она стала ходить.

Послушно дышала и принимала позы.

Мы с Лелькой корректировали ее и ругали, если она делала неправильно или халтурила.

Казалось, кто-то впрыснул шприцем смысл в наше с Лелькой пребывание в клинике неврозов.

– Давай поведем ее на душ Шарко, – предлагала Лелька.

– Давай.

– Я заплачу баб-Ане, – говорила Лелька.

– Не надо, я спою ей, что она любит, – ревновала я.

Кажется, мы делали и то и другое: Лелька совала деньги мужа, а я пела в циркулярном душе, пока вялая Зинаида Зиновьевна стояла под тугой струей баб-Ани.

Мы обе рассказали баб-Ане – какой З. прекрасный преподаватель, и про все то, что Педагог Должен.

З. З. под струей душа как-то растерянно все это слушала, слово и не про нее вовсе.

А в воскресенье пришла нам нечаянная награда за наши труды.

Муж Лельки, бандит, дал кому-то незаметно денег, и нам в палату тайно передали маленький телевизор с антенной (дело-то было в девяностых годах, никаких айпадов и прочего не было), чтобы мы с Лелькой могли смотреть «ER» (второй сезон «Скорой помощи»).

Только где это делать?

Больным психической депрессией категорически запрещалось не только смотреть телевизор, но и даже книжки читать (тревожат, повышают пульс и давление).

Предполагалось, что мы все под действием амитриптилина спим себе по палатам и не кукуем.

Телевизор смотрели в холле только сестры, их было много, кто построже, кто понежнее.

Были и странные.

Например, Надюха. Могла наорать, могла пожалеть, могла валерианочки принести и за руку подержать, а могла и забыть напрочь всю близость, достигнутую вчера, и наутро в семь прикрикнуть: «Поспелова, Дворкина – марш за лекарствами, приглашение, что ли, вам посылать!»

После зрелого, хоть и недолгого рассуждения мы с Лелькой поняли, что единственное место, где можно смотреть «Скорую помощь», – это комната сестер!

Почему, спросите вы? – да потому, что все сестры тоже смотрели «Скорую помощь», только в телевизорной: это такой отсек в середине этажа, с выходом на балкон.

Дождавшись, когда последняя сестра Люся потушит свет и убежит к телевизору, мы, Леля и я, тяжело больные страшными паническими атаками, залезали в сестринскую комнату, втыкали вилку в розетку, включали телевизор и ложились под кровать на живот.

Маленький, с ладошку, но с трубкой экран вспыхивал и показывал тревожно-зеленые титры: черный доктор Бентли откатывается на кресле с колесиками и глядит, как по корридору стремительно катят каталку с очередной жертвой уличной потасовки или аварии, доктор Грин снимает очки, доктор Росс (Клуни) сексуально крутит головой, сестра Кэролл склоняется к умирающему, доктор Люси поправляет стетоскоп, доктор Уивер с костылем отчитывает доктора Картера… Течет кровь, мигают мониторы, кто-то кричит: мы теряем его, мы теряем его, интубируйте же, дайте ему пятьсот граммов лидокаина и триста кубиков новокаина, смерть рядом, смерть ближе, время смерти три-двадцать, новый страдалец, новые лидокаины, сплошной стресс, ужас бытия… и две невротички со стажем, захваченные экшном под кроватью московской клиники неврозов…

Как-то вдруг зашла Надюха. Стук двери, ноги, ближе ноги, скрип кровати, села.

Лелька выключила вовремя звук.

Я упала лицом в Лелькину руку с прекрасным маникюром. Сердце билось так, как никакой панической атаке и не снилось.

Надюха поелозила на кровати, потом послышался звук отвинчиваемой пробочки и глоток.

Впотьмах я вообразила сардоническое выражение лица Лельки, но, может, никакого выражения и не было, темно же.

Потом Надюха ушла.

Лелька потянулась к кнопке звука, потому что за это время в «ER» кому-то оторвало с мясом ногу, а кому – мы из-за Надюхи не поняли.

Тут шаги вернулись, я почти укусила Лелькину руку, но покрывало кровати вдруг приподнялось, и перевернутое лицо Надюхи сказало:

– Девочки, ну мы поняли друг друга, – потом цок-цок, бряк дверью и вновь темнота и стук сердец…

Утром за завтраком мы все это рассказывали Зинаиде Зиновьевне. С кровавыми страшными подробностями. Ничего не упуская. И Надюху даже выдали. Но ведь З. З. своя….

Она все хорошела и розовела на глазах.

Она все чаще не отпускала нас из палаты.

Кормила печеньями.

Потом мы еще договорились, что во время тихого часа я ей буду тихо играть на фортепиано в холле промежуточного этажа…

Сидели втроем. Я поиграю, потом Лелька болтает про то, где и как она делает маникюр, и просто про разное…

Через неделю мы выписались все три.

Что скажу в качестве морали?

Панические атаки и по сей день бывают.

И жестокие. Ничего с ними сделать, очевидно, нельзя.

В метро ездить не могу. Но, как подкатывает это все – тошное, жуткое, иррациональное, липкое, страшное, – я вспоминаю про Тойфелькрайс, и про клинику, про З. З. и Лельку, – и какая-то булькающая радость в душе плещется. Говорю себе: «доктор Грин, мы теряем ее»… – полчаса дышу, упираюсь ногами, так как ходить по мне уже некому, развелась, желаю кому-нибудь «гуте бессерунг» – и вроде как и жить дальше можно.

В Доме творчества композиторов «Сортавала», на берегу прекрасного Ладожского озера, в пятидесяти километрах от Финляндии, но тем не менее в страшной глуши, среди отдыхающих музыкантш есть «дебаргонутые».

Для тех, кто не в курсе, расшифровываю.

Дебаргонутые – это секта почитателей (чаще почитательниц) юного пианиста Люки Дебарга, который, несмотря на неказистую четвертую премию на конкурсе Чайковского в 2015 году, получил спецприз критики и завоевал множество сердец.

Девушки все хотели за него замуж (но это не основная категория), а дамы постарше, вроде меня (основная категория), прониклись нежными материнскими чувствами к худенькому французскому юноше, необыкновенно доброжелательному и одухотворенному.

И получилась такая мощная волна.

У дебаргонутых теперь есть свои форумы и сайты, они наперегонки публикуют там фотографии прекрасного Люки, переводят интервью, выкладывают пиратские записи, ревнуют друг к другу, сообща дают отпор «чужим», презирают поклонников пианистов, получивших три первые премии, и изнывают от любви и почитания к чудесному Люке.

Я, несмотря на свойственную мне иронию и цинизм, ослабляющие уровень дебаргонутости, сама тоже люблю слушать и переслушивать его конкурсного Моцарта и Равеля, Метнера и Скарлатти, хотя я не такая aficionado, как сказал бы Хемингуэй.

Как-то раз в Доме творчества было организовано паломничество для избранных: несколько дебаргонутых, на всю голову и в меру, хотели послушать трансляцию концерта Равеля в исполнении Дебарга из Монпелье.

Интернет на берегу залива в Доме композиторов еле работает, и только если наладит младший из нашего семейства, Сашенька. (Чем младше человек, тем он лучше шарит в «гаджетах».)

Так что мы все собрались поехать в город, где везде есть вожделенный «вай-фай».

Чтоб дешевле было ехать на такси, а также для веселья компании и от миссионерского желания увеличить дебарго-аудиторию, были приглашены еще две дамы, и, чтобы им тоже было интересно, задумали целую программу: посещение соседнего роскошного парк-отеля недалеко от Сортавалы, построенного вокруг архитектурного памятника финского модерна, Ладожской дачи врача Винтера. Потом, в самой Сортавале, планировался ужин с рыбой и вином в ресторане под названием «Пипум-Пиха», которое переводится как «дворик с трубой», но местные называют его просто «Дружба».

С утра на лицах дебаргонутых дам было мечтательное выражение.

– Я просто уже во сне вижу, как он сыграет вот это «трам-пам-пам» во второй части концерта, – говорила самая дебаргонутая дама, – вот уже двое суток думаю об этом, и даже руки по одеялу играют это место…

Поездка была намечена на пять.

Перед обедом я с визгом вылетела из озера, потому что в двух метрах от меня, по параллельной траектории, проплыл большой уж, выставив острую головку и оставляя извилистый след на воде.

Но на пребывающих во власти мечтаний дебаргонутых мой визг и рассказ про ужа не произвели никакого впечатления.

На ужа, впрочем, тоже.

Ко мне в этот день приезжала дочь, но я, одебаржимая дебаргоманией, решила не встречать ее и предвкушала лишь концерт.

Пропускался также и ужин.

Но ничего.

Поедим же в «Пипум-Пихе», под звуки Дебарга.

Я, по негласному соглашению, должна была таскать на прогулке ноутбук, ибо только я из дебаржисток компьютеризированная. Слава богу, его оставил у себя таксист в багажнике, обещая вечером привезти, чтоб мы дебаргнулись от души, – а потом забрать нас домой в ДТК.

По чудесному ладожскому полусерпантину (скала с одной стороны, обрыв в воду – с другой) поехали впятером в такси на дачу Винтера.

Я, как всегда, попыталась поболтать с таксистом.

– Давно ль вы тут? Знаете ли финский или карельский? – спросила я.

– Нет, не выучил, – отвечал таксист.

– Совершеннейший позор, конечно, – сказали с заднего сиденья, – что приз за лучшее исполнение Моцарта дали не Дебаргу.

– Я тут восьмой год только, а так из Белоруссии, – сказал шофер.

– Кстати, вы знаете, Катечка, что в Минске Люку даже на первый тур не пропустили? – спросили сзади.

Этак гутаря, проехали город Сортавалу и снова углубились в леса.

Дача Винтера, действительно, изумительная. Стоит на берегу огромного Ладожского озера, по которому время от времени проносятся на подводных крыльях белоснежные «метеоры», возящие туристов на остров Валаам. Дом построен любовно и уютно, обнесен открытыми балконами, чтоб ни кусочка изумительного вида не пропало: на одном гулять, на другом чай пить, с третьего смотреть в сад, с четвертого – в парк, посаженный тоже самим врачом, с пятью видами пихт, кедров и елей.

Внутри красивый камин, тяжелые деревянные лестницы, опять камин, фотографии хозяина в кабинете, низенькие комнатки для прислуги, прелестные. В одной из них наша Первая дебаргонутая дама остановилась и радостно сказала, поглядев на телефон:

– Ловит! Целых пять палочек! (Это значит, Интернет есть, Дебарг будет!)

Потом осмотрели все окрестности, распланированные по-европейски, с фонтанами, дренажными каменистыми каналами, роскошными корпусами для туристов.

Был там еще вольер с северным оленем по имени Даша. Она была уже старая, несколько лет тут умиляет туристов, сама линялая, усталая, но рога, похожие на мокрые мшистые коряги, черные и поросшие мехом, были чудесны. Я пробовала схватить рогулину рукой, но Даша, чувствуя, как антенной, мою руку, плавно и без раздражения отводила всю ветвистую конструкцию.

– Блин, – сказала я случайно и от неожиданности, обычно я не говорю таких слов, – и не дотронешься…

– А вот все-таки не права переводчица Н. П., которая в интервью Люки перевела «merde» как «блин», – сказала Первая дебарго-дама, – юноша, который так играет, так говорит и так одевается, не может употреблять таких дурацких слов…

Северный олень Даша, соглашаясь, кивнула увенчанной рогами головой.

Солнце ушло, подкатил наш таксист и увез нас в «Пипум-Пиху».

Ресторан был на берегу соседнего фьорда, устроенный в какой-то старой фабрике с трубой, красно-кирпичный и очень колоритный.

Я немного волновалась, не будет ли в ресторане громкой музыки, но три дебарго-дамы уверили меня, что все посетители сортавальского кабачка на окраине будут счастливы на полчаса отключить фоновое тынц-тынц, чтоб насладиться Равелем.

Нам подали четыре толстенных, как папки с диссертациями, кожаных меню, очень обстоятельно составленных, на двух языках, финском и русском, прекрасно отпечатанных.

– Кстати, о полиграфии, – рассказала Первая дебарго-дама, – знаете, когда московские критики вручали Дебаргу премию, они напечатали ее на домашнем принтере, и журналистка К. Б сняла у себя со стены какую-то картину, вынула ее, а в рамочку поместили текст и дали это все потом Мацуеву.

Мы сделали заказ, по обильности обратнопропорциональный дебаргонутости: Первая дама-дебаргистка почти ничего не заказала, другие попросили форели, а я еще и картошечки, так как нагулянный аппетит слегка вытеснил из меня духовное.

– Может, закажем вина? – робко спросила Вторая дама, которая, кажется, тоже не прочь была налечь на земные удовольствия, не видя тут противоречия с предвкушением музыкального экстаза.

– Нет, давайте послушаем, а потом только будем напиваться, – пообещала Первая дама.

Заказали, в результате, пива.

Компромисс сделали. И я уже с этого момента почувствовала внутренне, что будет что-то «не то».

И тут пришла катастрофа. Я вытащила свой тяжеленный ноутбук, включила его в удобную розетку и выжидательно навела мышку в нижний правый угол.

Но вай-фая не было.

Не было его…

Был призван громовым голосом Первой Дебарго-дамы мальчик-официант, который засуетился у моего правого плеча.

Но вай-фая не было – и все.

Блин.

То есть «Merde».

Никаких моральных сил нет описывать уныние, в которое погрузилась наша компания.

Несмотря на вкуснейшую форель на гриле с икорным соусом и холодное пиво.

Несмотря на то что, по просьбе предводительницы нашей выездной секции дебаргонутых, музыку в «Пипум-Пихе» услужливо выключили.

Несмотря на искреннюю печаль мальчика-официанта и мои страстные заверения, что, мол, посмотрим потом, в архиве радио непременно останется эта программа…

День был испорчен.

Мы доедали форель, стыдясь, как на похоронах, пытаясь натужно пошучивать, но почти не глядя друг другу в глаза.

Официанту был учинен допрос: а есть ли стационарный компьютер в недрах ресторана?

Компьютер был, но официант выказал ужасную нелюбезность и жестокость, не разрешив нам пройти в зал приготовления пищи и послушать Дебарга среди сковородок и морозильных шкафов.

При расчете самая пожилая и менее всего дебаргонутая дама сказала извиняющимся тоном:

– Ну, я не знаю, но я все-таки дам ему на чай рублей двадцать, он симпатичный и искренне хотел помочь…

Ответом было неодобрительное молчанье.

Я незаметно засунула мальчику сто рублей в красивую папочку для счета, но так, чтоб никто не видел…

По дороге обратно в машине молчали.

А о чем говорить-то?

Надо будет позвать в следующем году Дебарга сюда, в Дом творчества…

А то одни ужи да северные олени, ничего интересного.