Родился в 1946 г. в Ленинграде, ранние годы провел в Средней Азии. Автор 33 стихотворных сборников, в том числе, однотомника (2004), двухтомника (2006), сборника «Из семи книг» (2013) и книги «Поздняя лирика» (2020). Эссеист, автор многих статей о поэзии, переводчик, главным образом, поэзии Востока. Собственные стихи переведены на многие языки. Составитель ряда антологических сборников и хрестоматий, главный составитель в долгосрочном Национальном проекте «Антология русской поэзии». Академик РАЕН и Петровской академии. Лауреат многих российских и международных премий, среди которых национальная премия Антона Дельвига, Премия Ивана Бунина, Премия Иннокентия Анненского, Премия Арсения и Андрея Тарковского, Государственная премия Таджикистана имени Рудаки и др.

Борис Хазанов (псевдоним Г. М. Файбусовича) родился в Ленинграде, вырос в Москве. Учился в Московском университете, на последнем курсе филологического факультета был арестован, получил 8 лет по обвинению в антисоветской агитации, отбывал наказание в Унженском исправительно-трудовом лагере. Позднее окончил медицинский институт, работал врачом, кандидат медицинских наук. В связи с участием в Самиздате был вынужден покинуть Советский Союз и поселился в Германии. Живет в Мюнхене.

…Итак, я поселился «на Холме», à la Butte, как здесь говорят; когда вы бредёте от бульвара Клиши вверх по улице Лепик, мимо мясных, овощных, рыбных лавок, мимо выставки сыров, киоска с газетами всего мира, кондитерских, кафе, китайских ресторанчиков, по узкому тротуару, где теснится народ, но никто никого не толкает, где играют, сидя на корточках, дети, где какая-нибудь девушка вам улыбнётся, не думая о вас, где торчат такие же бездельники, как вы, где звучит стремительная речь, где журчит смех, — и дальше по улице дез-Аббесс, мимо кафе «Дюрер», мимо какого-то русского ресторана, мимо книжного магазина, где вам зачем-то понадобился «Le Disciple» забытого Поля Бурже и вы лавируете между стопками книг на полу, и вниз по дез-Аббесс, и снова вверх, и поворачиваете к Трём братьям, попадаете на маленькую площадь, к дому-пристанищу поэтов, художников и актёров со смешным названием Bateau-Lavoir, что можно перевести как Корабль-умывальник или Мостки для полоскания белья, — кто тут только не побывал, здесь ошивались Ван Донген, Хуан Гри, Модильяни и толстая муза Аполлинера Мари Лорансен, Пикассо писал здесь «Авиньонских барышень», — когда вы снова каким-то образом оказываетесь на улице Лепик, которая кружила следом за вами, и опять вверх, и опять вниз, — то кажется, что вы, как землемер К. до замка графа Вествест, никогда не доберётесь до Холма в собственном смысле, хоть и видите его над домами то там, то здесь, в перспективе тесной улочки, за купами деревьев, — и вот, наконец, остановка: крутая, с многими маршами лестница. Минут двадцать займёт последнее восхождение. Или вы можете встать в очередь перед фуникулёром. Или подойти вплотную по верхним улочкам Монмартра. Теперь она вся перед вами: полуроманская, полувизантийская, с белыми, круглыми, как сосцы, продолговатыми башнями-куполами церковь Святого Сердца, Sacré-Coeur. С крыши портала два всадника, король Людовик Святой с крестом и Жанна д’Арк с поднятым мечом, взирают на весь Париж.

О Париже сказано всё, как о любви — всё, что можно сказать; и в Париж приезжаешь, как будто возвращаешься к старой любви. Даже тот, кто окажется здесь впервые, почувствует, что он уже был здесь когда-то. В других городах ощущаешь себя пришельцем, гостем, паломником, туристом; в Копенгагене, волшебном городе, чувствуешь себя туристом; во Флоренции чувствуешь себя гостем. В Венецию приезжаешь, чтобы увидеть Пьяцетту в вечерней мгле, зыбкие воды и тусклые отблески дальних огней, и почти невидимую в темноте громаду Святой Марии Спасения по ту сторону Большого канала, проплыть, отдавая дань ритуалу, по ночным водам в чёрной лакированной гондоле, вспомнить всё, что было читано, слышано, увидено на экране, — и остаться гостем. В Чикаго, с его downtown, чья красота и величие превосходят воображение европейца, с огромным, как море, озером Мичиган, с молниями автострад, уносящихся к бесконечно далёкому горизонту за сплошными, во всю стену стёклами ночного затемнённого кафе на девяносто шестом этаже небоскрёба Хенкок, — говорят, оттуда видно четыре штата, — в Чикаго, хоть ты и бываешь там чаще, чем в Москве, остаёшься чужестранцем. И, покидая Венецию, покидая Чикаго, думаешь: когда-нибудь приеду снова. Простившись с Парижем, тотчас начинаешь скучать. Тосковать — по чему? Невозможно сказать. Да всё по тому же: по мрачной башне Сен-Жермен-де-Пре на перекрестке искусств и литературы, carrefour des lettres et des arts, как кто-то назвал его, — с недавних пор здесь красуется табличка: «Площадь Сартра и Симоны де Бовуар», славная чета сиживала в кафе Флор, в двух шагах отсюда, — по вовсе не знаменитому маленькому кафе напротив старого дома на углу улиц Бюси и св. Григория Турского, где я прожил однажды шесть счастливых дней, куда заворачиваю каждый раз, каждый год. По набережным Левого берега, по шкафам, лоткам и стендам букинистов — кто только не рылся в них, — по Мосту искусств и Новому мосту, который на самом деле самый старый, ему без малого четыре века. В Париже мы все жили ещё прежде, чем там оказались. Что это: свойство парижского воздуха или заслуга французской литературы?

Париж не меняется — по крайней мере, так утверждает молва, — и не потому ли, что этот город, как никакой другой, наделён способностью принять тебя как своего. Не зря он был назван столицей девятнадцатого века, и, в самом деле, можно лишь удивляться тому, что всё в этом городе существует по сей день: и крутые крыши с мансардами, и дома без лифтов, и скрипучие лестницы, и окна до пола, наполовину забранные снаружи узорными решётками. Дешёвое барахло, вываленное из магазинов прямо под ноги прохожим, розы, попрошайки, старики на скамейках — всё как встарь, город давно смирился со своей ролью быть ночлежкой великих теней, огромным словарём цитат, и всё так же течёт Сена под мостом Мирабо, с которого некогда смотрел на воду поэт, дивясь тому, что всё ещё жив, и высоко вдали непременно Монмартр с сахарной головой Святого Сердца. Я прекрасно понимаю, что и то, о чём я говорю, — повторение сказанного тысячу раз.

Ах, поздно мы проторили сюда дорожку. В Париже нужно жить в юности. В Париж нужно приехать, чтобы сделать его органом своей души, а не только частью наскоро усвоенной культуры; нужно сделать так, чтобы всегда, как память о собственной жизни, стояли перед глазами эти мосты над рекой в солнечном тумане, эти дворцы и площади одна другой краше: Старый Париж — город архитектурных ансамблей, куда ни повернешь, повсюду эти изумительно продуманные, стройные, разумные и прихотливые свидетельства градостроительного гения, которые примиряют тебя с историей, заставляют верить, что труд поколений не пропадает даром.

В одном стихотворении Арагона говорится, что птицы, летящие в Африку из Северной Атлантики, опускаются, как на протянутую руку, на территорию Франции. Очертания страны напоминают ладонь. Франция открыта двум морям. О двух этнических фондах, образовавших нацию, кельтском и романском, писал Андре Зигфрид ещё каких-нибудь полвека назад. Сравните портрет нормандца Флобера — короткая шея, широкое мясистое лицо и вислые усы старого галла — с физиономией узколицего аскета с впалыми щеками, уроженца Бордо Франсуа Мориака, вы увидите два характерных французских типа. Но сегодня, глядя на толпу в парижском метро, где каждый четвёртый — выходец или сын выходцев из стран бывшего Французского Союза, потомок и представитель чёрного человечества, для которого не существовало Греции, Рима, Средневековья, Ренессанса, Нового времени, Революции, думаешь о том, что к двум фондам нужно добавить третий, африканский, что здесь происходит рождение новой цивилизации, о которой сегодня мы ничего не можем сказать, и городу предстоит разродиться ею и выдержать ее натиск.

Бродить по городу, сидеть в парках, заглядывать «в вертепы чудные музеев» — после обеда. Зато с утра, проглотив завтрак (довольно скверный в сравнении с немецкими, австрийскими или заокеанскими гостиницами), мы поднимаемся к себе в номер, мы вперяемся в молочный экран. Не начать ли нам, братие, трудных повестей…

Увы, начинали не раз. Роберт Музиль жаловался, что у него в чернильнице асфальт вместо чернил, а в другом письме сравнивал себя с человеком, который пытается зашнуровать футбольный мяч размером больше, чем он сам, — а мячик меж тем всё раздувается. Нужно отдать себе внятный отчёт, в чём состоит задание. О чём мы, собственно, собираемся поведать миру? Похоже, что записыванье мыслей о романе — суррогат самого романа. Графоманский зуд, порождённый страхом перед пустыней экрана.

Написать о том, как некто собрался писать грандиозный роман-панораму своего времени, вместо этого он пишет о том, как этот роман не удаётся. Ибо время ненавидит таких, как он. Написать роман о писателе-отщепенце.

Написать роман о сером, неинтересном человеке без имени, без биографии, без профессии, без семьи, о человеке, которого только так и можно назвать: некто. О субъекте, чья бесцветность оправдана лишь тем, что ему выпало стать свидетелем эпохи, враждебной всякому своеобразию, и когда, наконец, он взялся за дело, уселся за компьютер, — он остаётся тем же, кем был: песчинкой в песочных часах. Нет, мы не призваны на пир всеблагих, мы не зрители высоких зрелищ, куда там, — мутный вихрь увлёк нас за собой, скажем спасибо родине, что удалось унести ноги, возблагодарим судьбу и злодейское государство за то, что они оставили нас в живых.

Говорят, роман умер. Умер как литературный жанр, опустился на дно, как Атлантида. Это утешает. Значит, дело не только в неудачливом сочинителе. Это даже не новость: покойник умирал не раз. Осип Мандельштам толковал о крушении человеческих биографий в эпоху великих социальных потрясений, что означало, по его мнению, крах европейского романа — «законченного в себе повествования о судьбе одного лица». Натали Саррот (спустя тридцать лет) объясняла, что персонажи классической прозы, пресловутые характеры, — это фикции: реальная человеческая личность неуловима, непредсказуема; судьба вымышленных героев, сюжет, интрига — всё это износилось до дыр; роман, каким мы его знали со времён поздней античности, изжил себя. «Вот почему, когда писатель задумывает рассказать какую-нибудь историю и представляет себе, с какой издёвкой взглянет на это читатель, — им овладевают сомнения, рука не поднимается, — нет, он решительно не в силах».

De te fabula narratur — сказано о нас с тобой, приятель.

И, однако, погребение не состоялось, и с тех пор панихиду по роману справляли ещё много раз.

Роман возрождается, как Феникс, в новом оперении, чтобы умереть в очередной раз. Роман умирает всякий раз после того, как появляется реформатор романа. Мандельштам объявил роман «Жан-Кристоф» последним произведением этого жанра; но Ромен Роллан не был новатором. Зато после Пруста стало в самом деле казаться, что писать романы больше невозможно. Андре Жид в «Фальшивомонетчиках» вновь поставил дальнейшее существование романа под сомнение. Вирджиния Вульф («Миссис Деллоуэй») ещё раз заставила серьёзно задуматься о жизнеспособности романного сочинительства. Автор «Улисса» подвёл под романом окончательную черту. Кафка сызнова закрыл роман. Музиль, оставшись в лабиринте один на один со своим романом-Минотавром, пал в единоборстве, но успел нанести роману смертельный удар.

Король умер — да здравствует король!

Эпоха ставит сочинителя перед вызовом, а сочинитель дрожащим голосом бросает вызов «эпохе». Я подумал, что заметки «по поводу», может быть, столкнут с места мою работу. Писать о том, что проза не вытанцовывается, роман не даётся? Но ведь это означает, что где-то в неведомых далях его персонажи всё-таки живы и машут руками — то ли прощаются, то ли зовут к себе.

Отсюда, между прочим, вытекает, что роман в лучшем случае может состоять лишь из фрагментов. Что такое фрагмент (от frango, ломаю)? Обломок чего-то; нечто начатое и брошенное. Но вот появилась эстетика фрагмента, стилистика фрагмента, наконец, филология и даже философия фрагмента.

Это эпоха фрагментарного сочинительства. Это какие-то недописатели, они всё не дописывают. Мерное, последовательное повествование — достоянье других времён, когда герой романа был субъектом исторического процесса. Сейчас он только объект истории.

Век миновал, «наш» век, — не хотели бы мы, недобитые жертвы, принадлежать этому гнусному веку! Но что было, то было, и, мнится, время подбить итог. Найти общий знаменатель, соединить диагоналями события, как соединяют линиями звёзды на карте неба. Пусть в действительности светила удалены друг от друга на огромные расстояния — для наблюдателя это созвездие, нечто целое. Скажут, что получается круг, называемый petitio principii: задавшись вопросом о характере эпохи, мы тем самым уже исходим из представления о целостной эпохе. Между тем ещё предстоит собрать её по кусочкам, как скелет ископаемого ящера, и Бог знает, получится ли что-нибудь путное из разрозненных обломков.

Самые разные события происходят в одно время, под общим знаком, но лишь годы спустя осеняет мысль о тайной перекличке, о взаимозависимости; эта зависимость кажется объективным фактом. На самом деле она представляет собой умозрительный конструкт. Но ведь именно так пишется летопись времени. Так скрепляются проволокой фрагменты черепных костей, кусочки рёбер и позвонки. Динозавр стоит на шатких фалангах исполинских конечностей. Выглядел ли он таким на самом деле?

От памяти никуда не денешься. Гипертрофия памяти — старческий недуг наподобие гипертрофии предстательной железы. Молодость побеждает агрессию памяти, молодость, собственно, и есть победа над памятью, забвение — механизм защиты; мы молоды, покуда способны забывать. Но незаметно, неотвратимо наши окна покрываются копотью воспоминаний. Отложения памяти, как известь, накапливаются в мозгу. Старение — потеря способности забывать. Вот что это такое. Бессонница воспоминаний. Сидение без сна перед домашним экраном, на котором проплывают очертания материков под мурлыканье космической музыки. На самом деле перед глазами проплывают годы. Мы умираем, раздавленные этим бременем.

Но прежде мы успеваем заметить, что историей правит случай. Словно великий Романист раздумывал, какой сюжетный ход ему избрать, и в конце концов хватался за что попало.

В каждом сюжете скрывается неисчислимое множество вариантов, и каждая страница, как и всякий день жизни, — перекрёсток многих дорог. Куда направиться? Почему отдано предпочтение этому варианту, а не другому? Невозможно отделаться от мысли, что самыми важными поворотами жизни мы обязаны случайности, и не то же ли совершается в истории? Рим (говорит Паскаль) постигла бы иная судьба, будь у царицы Клеопатры нос на полдюйма длиннее. Что мешало военному губернатору Иудеи вздёрнуть на позорный столб уголовного преступника Варавву, а Иисуса помиловать? Последующие века выглядели бы по-иному.

Стрелочник перевёл стрелку, и поезд послушно свернул на другой путь, и вот уже другой пейзаж бежит за окошком, другие станции, другие земли. Тот, кто, подобно историку, смотрит назад, видит много рельсовых путей, все они сходятся к одному единственному пути; но для того, кто смотрит вперёд, веер дорог не сужается, а раздвигается. Лишь одна из многих возможностей будет реализована. Однако и прошлое когда-то было будущим. Всякая история есть всего лишь осуществившийся вариант. Подчас вероятность случиться тому, что не случилось, была ничуть не меньше того, что случилось. Так в старости женщина с сожалением вспоминает о претендентах на её руку, которым она отказала. Вместо этого вышла за какого-то сморчка. Так шахматист раздумывает над проигранной партией, вновь расставляет фигуры и переигрывает игру.

«Жизнь без начала и конца. Нас всех подстерегает случай…»

Гигантская тень нависла над русской литературой: тень Льва Толстого. Несчастная уверенность в том, что жизнь нации бесконечно важнее, чем жизнь и участь отдельного человека, настолько велика, что побуждает сочинять народно-исторические эпопеи до сих пор.

Замысел кажется величественным, вдохновляет, окрыляет, а как дошло дело до исполнения… Медуза переливалась красками радуги, пока плыла в воде, стоит её выловить — комок бесцветной слизи.

Произведение, сказал Беньямин, — это посмертная маска замысла. (Das Werk ist die Totenmaske der Konzeption.)

Странно, что никто (по-видимому) не задумался всерьёз, отчего потерпела фиаско эпопея самого знаменитого прозаика наших дней. Замысел был пограндиозней «Войны и мира». Ответ как будто лежит на ладони: идеолог пожрал художника; писателя погребла лавина документального материала; приёмы письма и гротескный слог сделали прозу неудобочитаемой; оставаясь в веригах устарелой поэтики, романист спасовал перед областью действительности, запредельной его жизненному опыту. К этому можно добавить несколько частных неудач и прежде всего неумение создавать женские образы, пробный камень всякого беллетриста. Всё это так. И всё же коренная причина лежит глубже. Фатальной ошибкой была презумпция архаического жанра. Проект всеохватного эпоса, в котором судьба и поступки действующих лиц, будь то царь или крестьянин, купец или революционер, должны выглядеть как отражение истории, был заведомо обречён. Хочешь не хочешь, а роль персонажей становится функциональной. Им незачем оставаться живыми людьми, жить собственной жизнью: они кого-то — или что-то — «представляют». От этой патриотической или антипатриотической роли — злополучной иллюстративности — им некуда деться. Многоосная музейная колесница с паровым котлом, неприспособленная для современных дорог и скоростей, ползла еле-еле и, наконец, стала. В который раз пришлось убедиться, что время монструозных эпопей прошло совершенно так же, как «умчался век эпических поэм».

В третьей главе «Улисса» Стивен Дедалус произносит фразу, которую, должно быть, не раз повторял его создатель: «История — это кошмар, от которого я пытаюсь очнуться». Говорят, Джойс, узнав о начале Мировой войны, сказал: а как же мой роман?

Снова задаёшь себе вопрос, возможно ли связать то, что никак не связывается, найти волшебное уравнение литературы, соединить два времени, историческое и человеческое. Мы оказались в ситуации тотального отчуждения человека от истории. Никогда прежде зловещие призраки Политики, Нации, Державы, Славного Прошлого и как они там ещё называются — не вмешивались так беспардонно в жизнь каждого человека, не норовили сесть с ним за обеденный стол и улечься в его постель. Никогда человеческие ценности не были до такой степени девальвированы, никогда стоимость человеческой жизни не падала так низко. И, может быть, литература — единственное, что у нас осталось на обломках веры в исторический разум, литература, которая всё ещё отстаивает суверенность личности, литература, последний бастион человечности. Может быть, поэтому роман и остался в живых.

Итак, я приземлился в CDG. Аббревиатура, означающая: Шарль де Голль. Огромный аэропорт раскинулся на северо-востоке от города. До Монмартра не так уж далеко. Миновали ворота Ла-Шапель, свернули с бульвара маршала Нея к авеню Клиши, подъехали к устью сбегающей вниз узкой мощёной улочки, таксист извлекает багаж из багажника. Пятнадцать шагов вверх по улице Толозе, пешком, чемодан на колёсиках, ноутбук в сумке через плечо.

Просят извинения: только что съехал прежний постоялец, в номере ещё не прибрано. Выйдем на улицу в рассуждении закусить где-нибудь рядом. Весенний день, будничная суета, и чувство внезапного счастья от знакомого запаха дрянной кухни из подвальных окон соседнего дома. Счастья вернуться в Париж.

Поэт, эссеист, автор 6 книг стихотворений. Публиковался во многих литературных журналах, в европейских и российских антологиях. Стихи переведены на европейские и восточные языки. Лауреат премии Центрального федерального округа России в области литературы и искусства (2012), Международной премии им. Арсения и Андрея Тарковских (2013), Горьковской литературной премии в поэтической номинации (2014), Всероссийской литературной премии им. Павла Бажова (2014), общенациональной премии «Золотой Дельвиг» (2016) и Оренбургской областной премии имени Сергея Аксакова (2017). Является участником многих российских и международных литературных фестивалей. На иностранных языках книги Е. Чигрина выходили в Польше, Украине, Сербии. Живёт в Москве и подмосковном Красногорске.

Андрей Владимирович Ширяев (18 апреля 1965, Целиноград — 18 октября 2013, Сан-Рафаэль) — русский поэт, прозаик. Член Союза писателей Москвы. Автор «Записок об Эквадоре». Андрей Ширяев родился в Казахстане в 1965 г. Учился в Литературном институте им. Горького на отделении поэзии в семинаре Юрия Левитанского. Начинал карьеру, работая журналистом, артистом, редактором отдела Интернета в журнале Hard’n’Soft, затем главным редактором раздела юмора на портале ПОЛЕ.RU. В начале 2000-х переселился в Эквадор, жил в городе Сан-Рафаэле. Был владельцем эко-ресорта Arcoiris в джунглях реки Напо, левого притока Амазонки. Организатор и ведущий международного конкурса писателей-фантастов «Эквадор». В результате тяжёлой, быстро прогрессирующей болезни, не желая терпеть дальнейшего ухудшения здоровья, покончил с собой 18 октября 2013 года.

Владимир Порудоминский (1928) — писатель, автор многочисленных книг по истории русской культуры. Составитель и комментатор изданий русских писателей-классиков. В отечественной и зарубежной печати публикуются его рассказы и повести, мемуарные повествования, очерки и статьи.

Старик сидел на земле, опустив ноги в придорожную канаву, налитую водой после ночного дождя. Вокруг раскинулась побуревшая от долгого зноя степь, полоса дороги рассекала ее надвое. Направо поглядеть или налево, дорога тянулась куда-то до горизонта, и еще дальше.

Давно уже (годов он не считал) старик шел и шел по дороге, как она вела его, не обременяя себя раздумьем, где он есть и куда идет. И всюду на бесконечном пути его встречала война. Поля были истоптаны сапогами, искалечены колесами, деревья и кустарник обглоданы пулями, осколками снарядов.

Солнце припекало, старик чувствовал его плечами сквозь ветхий полушубок, но всё никак не мог унять озноб. Холщевые штаны его были мокры, от дождя или от недержания, и земля под ним была сырая, с ночи.

Ноги у старика болели. На левой и вовсе багровела открытая рана.

Старик огляделся. Место хорошее. Только и есть вокруг земля и небо. Если здесь зароют, будет лежать на приволье.

Окончила Литературный институт в семинаре Е. М. Винокурова. Стихи публиковала в разных периодических изданиях, в том числе, в журналах «Новый мир», «Знамя», «Юность», «Арион», «Континент». Переводила произведения поэтов Грузии, Армении, Азербайджана, Киргизии. Абхазии, Осетии. Автор ряда статей о поэзии Серебряного века. В 1986 г. в тбилисском издательстве «Мерани» вышел сборник стихов и переводов Натальи Орловой «На синем пороге», в 2004 г. в московском издательстве «Совпадение» была издана её книга «Dolce vita». В 2014 г. в издательстве «Прогресс/Плеяда» книга избранного «100 стихотворений».

Родился в Москве в 1944 году. Прежде, почти автоматически, как в анкете, написав эти слова и дату, я совершенно не задумывался о том, что помимо сугубо канцелярской функции они могут нести иной — более глубокий смысл. Сейчас же понимаю — несут. Указывают на принадлежность к тому месту, которое не имеет ничего общего с тем, что называется так нынче. Календарная отметка тому свидетельство. Да, я из того города, который назывался Москвой, но не был (во многом) ни внешне, ни тем более внутренне, схож с нынешней столицей. Да, я из той страны, которой тоже больше нет, разве что природа её, суть её остались прежними. В каких-то случаях это помогает верить в лучшее, в каких-то — наоборот — лишает такой веры, а значит — опоры.

Игорь Шестков (Igor Heinrich Schestkow) родился, вырос и жил до эмиграции в Москве. После окончания МГУ 10 лет работал в НИИ. Занимался самообразованием, рисовал, в восьмидесятых годах участвовал в выставках художников-нонконформистов. В 1990 году выехал как турист в ГДР и на родину больше не вернулся. Живет в Берлине. Пишет рассказы и эссе по-русски.

Жил я тогда в блочном доме в берлинском Марцане. Была у меня соседка по лестничной площадке, Дорит Фидлер. Тихая такая, неприметная женщина. Бывшая гэдээровка. Не высокая, но и не коротышка, не толстая и не худая.

Сколько лет ей было, когда я впервые ее увидел, — не знаю, может 55, а может и 60, но выглядела она на 42.

Ходила, гордо запрокинув голову.

Короткая стрижка. Брюнетка. Седые пряди.

На ее узком лице застыла вечная улыбка, как это бывает иногда у продавщиц, работников похоронных бюро и педиатров.

Взгляд как бы удивленных карих глаз спокойный, уверенный… но с непонятным темным огоньком.

Я говорил ей при встрече: «Халло!»

Старался, по так и не изжитой привычке мачо, вложить в это слово особый интерес.

Она отвечала сухо и кратко. Халло.

Легкий звук падал и исчезал.

После смерти мужа она жила одна в четырехкомнатной квартире.

Другая моя соседка, все-про-всех-знающая энергичная толстуха рассказывала: «У Дорит дома — идеальная чистота. Наверное, убирается все время. Ни пылинки, как в операционной. Кухня умопомрачительная, на стенах — фотографии породистых лошадей. В гостиной крест черный с мертвой головой. Книжки про НЛО и Атлантиду. Бюст Одина с двумя воронами. В спальне — драконы китайские бумажные на веревочках. И везде — горшки с цветами. Бегонии. Всех видов и оттенков. Красиво, но… как будто не по квартире ходишь, а по оранжерее. Или по кладбищу поздней весной».

…

Мы, хотя и жили дверь в дверь, не общались, как это и принято в большом городе. Я занимался своей писаниной, боролся как умел с различными хворями, а госпожа Фидлер жила жизнью молодящейся, не унывающей вдовы. Играла в теннис на платном корте неподалеку, учила английский язык на курсах, регулярно плавала в бассейне, посещала берлинское общество оккультистов «Черная лампа», принимала у себя любовника и гостила все лето в его загородном доме, окруженном ореховыми деревьями и виноградниками, где-то под Дрезденом, — все это поведала мне все та же толстуха…

Даже лифтом не пользовалась, спускалась и поднималась на седьмой этаж пешком.

Друга госпожи Фидлер я ни разу не видел, не пришлось.

Толстуха описывала его так: солидный господин из Штутгарта, высокий и богатый. Вдовец. После объединения Германии купил недвижимость на Востоке. Владелец конного завода. Не иначе как колдун. Приезжает на своей шикарной черной БМВ и забирает нашу Дорит с собой. Кажется, они учились в одном классе в провинции, и она была его первой любовью. Друг в друге души не чают.

Толстуха завидовала фрау Фидлер и не скрывала этого.

— Да, завидую. Потому что она — старая, а здоровье и фигура, как у молодухи. Потому что у меня нет богатого любовника с БМВ и призовыми лошадями. Меня никто не любит, кроме моих крошек…

Крошками толстуха называла своих несносных померанских шпицев, при каждой встрече истошно меня облаивающих и норовивших укусить за ногу.

…

Так мы и жили — параллельными жизнями пять или шесть лет. Со стороны квартиры фрау Фидлер не доносилось ни звука.

А несколько недель назад до меня вдруг дошло, что я давно не видел мою соседку. Случилось это в ванной комнате. После того, как я побрился и зубы почистил. Я посмотрел на себя в зеркало и подумал: «Давно не видел госпожу Фидлер».

Ну, не видел и не видел. Может быть, переехала.

А несколько дней назад опять встретился с толстухой. Она сажала розы на газоне. А шпицы были к ограде привязаны. Поздоровался и заговорил о нашей соседке. Та отвела взгляд, три раза копнула землю тяпкой и сказала: «Ты не знаешь? Она умерла года полтора назад. Заболела. Легла в больницу. Домой не вернулась. Похоронили ее в Грайфсвальде. А квартира стоит не тронутая, потому что наследница, дочка, не хочет разбирать вещи, выбрасывать, ремонтировать. Только бегонии сложила в огромный синий мешок и увезла куда-то. Может, выкинула… Любовник, понятное дело, пропал, может, тоже умер… Да, так все и кончается на свете. Кому мы нужны, мертвые? Могильщикам да червям. И кого теперь тревожит, знала она английский или нет… Нам с тобой тоже не долго осталось небо коптить».

Толстуха любила порассуждать о тщете человеческой жизни и о неминуемом конце.

…

Меня, признаться, известие о смерти соседки не расстроило. Только кольнуло что-то в горле. И моргать захотелось почему-то.

— Ну, умерла и умерла, что теперь делать? Все умрем. А дочку ее я прекрасно понимаю. Вещи матери выбрасывать — все равно что второй раз хоронить. Мучение.

Постарался поскорее выкинуть госпожу Фидлер из головы.

— Все и так паршиво. Начну рассусоливать да размазывать, — раскисну. Я себя знаю.

Вроде бы, получилось.

А вечером, в постели, в полусне, задумался о соседке. Представил себе, как она лежит в гробу… а гроб стоит на сцене, на столе… позади стола — черный крест… в зале публика, все нетерпеливо ждут кого-то. Меня?

Бывает так, начинаешь вдруг думать о том, о чем думать вовсе не хочешь. И думаешь, думаешь. Какая-то неведомая сила возвращает и возвращает неприятные мысли в голову, заставляет концентрироваться на том, от чего хочешь поскорее избавиться. И это противоестественное возвращение, и концентрация, и картинки, которые как бы назло нам рисует наше воображение… причиняют боль.

Опять кольнуло в горле.

Ворочался, ворочался, принял успокоительную таблетку. Гомеопатическую.

Но как ни пытался, ни задремать, ни хотя бы перевести мысли на что-нибудь приятное — так и не смог.

Пришлось прибегнуть к крайнему средству. Помассировал член… представил себе голую грудастую блондинку на безлюдном солнечном пляже. Обычно эта пошлая картинка быстро переносила меня в розовый эротический мир, сажала на волшебные качели наслаждения и не отпускала до семяизвержения.

Нет, не помогло, тучи заволокли небо, брызнул дождь, блондинка оделась и ушла с пляжа, подрагивая от холода и превращаясь в мою умершую жену, качели не качались, а ночной домашний мир стал еще темнее и безнадежнее.

В голову лезли воспоминания о кратких встречах с этой женщиной, незаметной госпожой Фидлер.

От уха к уху каталось эхо: «Халло, халло, халло…»

Мне чудилось, что она страстно шепчет мне что-то, но я не мог разобрать, что.

То и дело она приближала ко мне свое лицо, как будто слепленное из стеарина, с приросшей к нему улыбкой. Страшное лицо.

Мертвые, наполовину вытекшие глаза… под пятнистой кожей что-то шевелилось.

…

Мука продолжалась до трех часов.

В четырнадцать минут четвертого… дверь моей спальни неожиданно открылась, и в нее беззвучно вошла нагая женщина.

Покойница! Я сразу узнал и узкое лицо, и улыбку, и удивленные глаза.

Сердце сжалось, в горле закололо.

Женщина подошла к моей кровати, пристально посмотрела на меня, кивнула многозначительно… затем открыла среднюю створку моего платяного шкафа и влезла в него.

Призрак?

Или подавленное желание?

Не успел я об этом поразмышлять, как она опять вошла в спальню…

Подошла к моей постели, поглядела на меня несколько секунд — на лице ее отобразились нетерпение и злоба — и опять влезла в шкаф.

Я слышал, как скрипят ее зубы.

Нашел в себе силы пошевелиться и проговорить несколько слов я только во время шестого или седьмого ее появления.

— Не уходите, прошу.

На ее безжизненном лице проступил румянец. Глаза сверкнули. Губы покраснели.

Она присела на край моей постели. Я откинул одеяло и жестом пригласил ее лечь со мной рядом.

— Хочешь меня, ковбой?

Несмотря на то, что ее голос — даже не походил на человеческий, женский, это был голос неодушевленного предмета, мраморной статуи или манекена, вынужденного выдавливать из себя звуки, я ответил: «Да, моя повелительница».

Откуда-то до меня долетели аплодисменты.

И она легла рядом… а через минуту оседлала меня.

Во время любви я думал о море. Холодном северном море в шторм. Может быть потому, что тело моей партнерши было холодным как лед.

Аплодисменты не утихали.

После оргазма заснул неестественно быстро. Черный мустанг унес меня в свою страну.

Проснулся утром как отравленный… тошнило, тело ломило, суставы ныли сильнее, чем обычно.

Позавтракал через силу, мутными глазами просмотрел новости в интернете и только потом вспомнил о ночном происшествии.

Случившееся представилось мне странным, нереальным…

Списал все на фантазию во время мастурбации.

Что только ни померещится во время печального одинокого секса стареющему мужчине?

…

День пролетел мимо меня как воробей, ничего не осталось в памяти, только нерезкая косая черта в воздухе.

К вечеру я разволновался — а вдруг она опять придет? Не для того, чтобы заняться со мной любовью, а чтобы кровь у меня выпить?

Хотел было повесить крестик и последнюю головку чеснока из кухонных запасов на дверь спальни, но вспомнил корчмаря из «Бала вампиров», рассмеялся и не стал этого делать. Может и зря.

Лег в постель и стал ждать. Перед глазами опять замелькали фигура и лицо покойной соседки. Заснул.

В три часа проснулся, мокрый от пота.

А в три часа четырнадцать минут она опять появилась. Нагая. Вошла в спальню и присела на край моей постели.

Невидимый зал дружно зааплодировал.

…

Она приходит ко мне каждую ночь уже три недели.

Каждый раз я просыпаюсь утром… отравленный, с болью во всем теле. В ушах шумит. Все дни напролет ничего не делаю, жду ночи, как наркоман — укола.

Если это продолжится еще какое-то время, я умру.

Пожаловаться мне некому, даже обсудить мое положение не с кем, друзей давно унесла судьба, немногочисленные родные, справедливо обиженные на то и на это, уже годы не отвечают на мои звонки и электронные письма.

Не хочется верить в то, что я спятил или впал в старческий маразм. И к психиатрам идти не хочу. Не верю я этим шарлатанам. Не помогут, только жизнь испоганят.

Решил для начала обратиться к частному детективу.

Пусть покопает, возможно что-то и прояснится. Ведь кроме того, что толстуха мне рассказала, я ничего о Дорит Фидлер не знаю. Может, толстуха все врет…

…

Нашел прямо тут, в Марцане, частное детективное агентство «Аргусово око»… Позвонил, представился.

— Приходите прямо сейчас, господин Сомна. Ваш номер — тридцать пять. Назовите его на входе. И ждите в зале ожидания. Вас вызовут.

Пришел.

На вывеске, рядом с входом в башню, в которой находилось агентство, был изображен огромный глаз. Глаз грозно и бессмысленно смотрел в пространство.

В просторной, хорошо освещенной комнате сидели мужчины. Чем-то похожие на меня. Немолодые, испуганные, обескураженные, люди с серьезными проблемами.

Подумал: «Неужели и к ним приходят по ночам покойницы?»

Посмотрел на них повнимательнее, и отогнал эту мысль. Скорее — это обманутые мужья. Жертвы шантажа или моббинга. Не получившие наследства наследники…

Вызывали нас по номерам. Через десять минут меня принял маленький плотный человек, почти лилипут, лысый, спокойный, с большими руками и колючими бровями. Энергичный и самоуверенный. В небольшой комнате без окон, на стенах которой висели фотографии каменных истуканов с острова Пасхи.

— Ломан. Частный детектив.

— Очень приятно. Антон Сомна.

— Чем я могу быть вам полезен?

— Видите ли, мое дело не совсем обычное… не знаю, с чего начать. Мне хотелось бы узнать все, что можно, об умершей женщине, моей бывшей соседке.

— Понимаю. Поверьте, тут все дела — необычные. Не стесняйтесь, расскажите мне все, что о ней знаете. Если вы не возражаете, я запишу ваш рассказ на диктофон. После окончания расследования все записи уничтожу.

Я не возражал.

Рассказал ему все. Разумеется, о главном умолчал.

— Господин Сомна, у вас не было близких отношений с вашей соседкой? Извините, я должен это знать.

— Нет, ничего подобного не было. Я видел ее за то время, что живу в Марцане, может быть, семь или восемь раз. В нашем подъезде. Мы не разговаривали даже. Только здоровались.

— Для чего же вам нужны сведения о чужой, практически незнакомой женщине?

— Я автор. Начал писать новый роман, прототипом для главной героини которого, так уж получилось, стала моя умершая соседка. Мне нужен материал… нужны подлинные факты ее жизни.

— А придумать не хотите?

— Придумывать все равно придется. Но, чтобы убедить читателя, заставить его сочувствовать героине, нужно что-то непридуманное… фундамент… Нужна правда.

Детектив посмотрел на меня скептически. В глазах его читалось недоверие. Он слишком хорошо знал людей.

— Вы существенно облегчили бы мне задачу, если бы рассказали все, я подчеркиваю все, обстоятельства дела. Но вы, я вижу, пока к этому не готовы. Что же… идите в кассу и заплатите 800 евро. После этого возвращайтесь сюда, и я кратко расскажу вам о том, как будет проходить наше небольшое расследование. Касса этажом выше. Лестница слева. Не забудьте взять квитанцию.

…

Заплатил. Кассирша посмотрела на меня сочувственно. Прошептала: «Держитесь!»

Неужели знает? Или у меня на лбу все написано? Огненными буквами.

Деньги у меня с собой были, потому что интернетная реклама «Аргусова ока» предупреждала: «Только за наличные. От двухсот евро в день».

После того, как господин Ломан осмотрел квитанцию, тон его смягчился, взгляд подобрел.

— Для начала я обращусь в муниципалитет и проверю, жила ли действительно указанная вами персона рядом с вами, умерла ли, где и когда похоронена. Не было ли проблем с наследством. Постараюсь достать копии заключения врача и свидетельства о смерти. Загляну на кладбище, проверю могилу. Потом пойду в полицию и узнаю, есть ли у них досье на вашу соседку. Затем найду дочь и побеседую с ней о матери, обыщу ее квартиру. Затем займусь любовником. Посещу конный завод под Дрезденом. Расспрошу хозяина о школьных годах госпожи Фидлер. В пятницу, 24 января… жду вас тут в десять часов утра. Покажу то, что нарыл, а вы решите, достаточно ли вам «правды». Более серьезное погружение в жизнь вашей соседки потребует долгой кропотливой работы и будет вам дорого стоить.

— Как вы все успеете за четыре дня?

— У меня есть свой самолет. А погода, как вы видите, стоит превосходная. Сухая и ясная. Хм… сдается мне, господин Сомна, что вы ждете от меня не посещения кладбища и разговора с дочерью. Последний раз призываю… расскажите мне то, что тревожит вас на самом деле, что заставляет небогатого малоизвестного писателя (извините, мы навели справки) платить 800 евро за… заведомо бесполезное расследование.

У меня опять кольнуло в горле.

— Вы догадались, почему я тут?

— Полагаю, да. Последнее время подобные случаи участились. Мир гибнет.

— Тогда прошу вас, не мучайте меня, выполните свою работу, может быть, вы найдете что-то, что позволит не только объяснить то, что происходит со мной, но и как-то противостоять этому. Имейте в виду, вы, возможно, тоже столкнетесь с тем, с чем я сталкиваюсь сейчас каждую ночь.

— Понял вас. Ну что же, постарайтесь продержаться до пятницы, а за меня не беспокойтесь, у меня есть карманный протонный ускоритель.

И детектив Ломан шутливо изобразил охотника за привидениями из известного фильма восьмидесятых годов.

В эту ночь она опять появилась в моей спальне.

Прохрипела своим страшным голосом: «Зря ты впутал в наши дела этого смешного гнома из агентства. Он тебе не поможет, ковбой. Никто тебе не поможет. Не хочешь покататься на своей гнедой лошадке?»

Раскрыла покрытые трупными пятнами бедра и с силой притянула меня к себе…

…

В пятницу…

В кресле Ломана сидел другой человек. Одет он был как католический священник. В черную сутану с фиолетовыми пуговицами.

Сухощавый, узкоплечий.

Породистое, умное лицо. Очки, как у Германа Гессе.

Он говорил, как бы посмеиваясь… кривя тонкие бледные губы.

— С прискорбием должен сообщить вам, что наша фирма понесла тяжелую потерю. Вчера вечером во время полета из Дрездена в Берлин погиб один из наших лучших сотрудников, детектив Ломан. Самолет его по невыясненной пока причине врезался в средневековую башню. Возможно попал в турбулентность. Или гидравлика отказала. Смерть наступила мгновенно. Все его записи, фотографии и другие документы — сгорели. Агентство вернет вам заплаченные вперед деньги.

Человек в черной сутане вежливо поклонился и вышел из бюро. А я поплелся в кассу.

Жалко старину Ломана. Не знаю, что с ним произошло, но подозреваю, что покойная госпожа Фидлер нанесла ему визит в кабине самолета.

Интересно, в какую башню он врезался. Неужели в ту, старинную темную башню, рядом с которой синее озеро, в котором отражается облако?

Вышел на улицу в расстроенных чувствах.

Самолет, башня, бегонии, черный крест, Один, могила в Грайфсвальде, детектив Ломан, мертвая госпожа Фидлер, охотники за привидениями, блондинка на пляже, священник в черном и аргусово око… все это смешалось в голове в пестрый ком, и ком этот превратился в чудовище с огромной плоской треугольной головой… чудовище ревело, постоянно меняло формы и цвета и царапало мне мозги.

Инстинктивно оглянулся, чтобы еще раз посмотреть на рекламную вывеску детективного агентства — и не удивился тому, что она пропала. Бетонная двадцатиэтажная башня высилась в ста метрах от меня во всем великолепии своего уродства.

Решил поехать домой, хотя и предчувствовал, что не увижу больше ни свою улицу, ни наш одиннадцатиэтажный дом, ни толстуху с ее шпицами.

К остановке тихо подплыл современный красавец-трамвай, неизменно пробуждавший во мне чувство гордости за цивилизацию. Комфортабельное, вместительное, чистое и очень быстрое транспортное средство.

Вошел и сел на первое попавшееся свободное сидение.

Моим соседом оказался странный человек в темно-вишневом пальто и вязаной шапочке. На ногах его были кожаные туфли, пожалуй, слишком элегантные для Марцана. Тоже можно было сказать и о квадратных очках в темно-вишневой оправе и о перчатках. В правой руке он держал палочку с конусом электрически посверкивающей сахарной ваты, а в левой — серебряное ведерко со льдом, из которого выглядывало золотое горлышко бутылки. Кристалл?

Я отвел глаза от соседа и задумался о своих делах… но через несколько мгновений опять посмотрел на вишневого господина. Сахарной ваты в его руке уже не было — неужели съел? И ведерко отсутствовало. Зато он держал в руках два наполненных до половины узких бокала… один из них он протягивал мне.

— Прошу тебя, Гарри, тебе стоит выпить это. Полегчает.

— Почему вы зовете меня Гарри?

— Потому что так тебя на самом деле зовут.

— Гарри? Гарри кто? Неужели инфантильный Поттер? Трудно представить себе персонажа мерзее! Или Гарри Жестокий, английский пират, или Гарри Кровавый, знаменитый борец с монстрами… Грязный Гарри с пистолетом? Гарри-ангел или Гарри-кусокдерьма?

— Выбирай сам, меня это не касается.

— Откуда вы меня знаете?

— Мы давно знакомы.

— Я вас не помню!

— Так написано в сценарии, потому и не помнишь.

— В каком сценарии?

— Меня не уполномочивали все тебе объяснять. Я должен предложить тебе бокал шампанского, а ты должен выпить и сказать: «Баснословно!»

— Ладно, давайте рюмку.

Я выпил и произнес то, что он хотел. Жидкость в бокале заслуживала похвалы. Удивительно приятный вкус.

Издалека послышались жидкие аплодисменты. Какой-то нахал крикнул с галерки: «А мне не предложите рюмочку? Похвалю по-царски».

На этот выкрик мой сосед отреагировал так: «Выпивка и закуски — после второго антракта, ваше величество. Извольте потерпеть».

А мне сказал: «Так-то лучше, Гарри! Ага… что у нас тут дальше? Да, да, как я мог забыть…»

Сосед легонько тряхнул головой, и все вокруг нас изменилось.

Мы все еще ехали в трамвае, одни… остальные пассажиры исчезли.

Трамвай наш покинул знакомый мне мир и мчался куда-то через пустое пространство.

— Куда это мы едем… или летим?

— Мы стоим на месте, это мир вокруг нас летит, летит назад. Через несколько секунд — посадка на Марсе.

Сосед еще раз тряхнул головой… и вот… мы оба уже бредем по красной планете. В серебристых скафандрах… Месим пыль. И переговариваемся друг с другом по радио.

— Вот уж действительно — баснословно. На кой черт вы меня сюда притащили? Что у вас в сценарии — борьба за выживание, поиск ушедших цивилизаций или сражение с роботами?

— Всего понемножку. Вон, посмотри…

Впереди нас сверкала разноцветными огнями громадная футуристическая постройка.

— Это что?

— Чудесное место. Нордринг. Перекресток миров…

— Понятно. Это наша цель?

— В настоящий момент — да. Тебя там ждут.

— Кто меня тут может ждать?

— Не прибедняйся, ты человек известный. Если не ошибаюсь, предпоследняя твоя новелла называлась «Марсианские ликоподы». Так вот, ее прочитали, сочли небезынтересной и… материализовали и оживили все описанные тобой персонажи. В естественном, так сказать, окружении. Тебя ждут для того, чтобы ты сам… выпустил их на волю, перерезал ленточку.

— Простите, но моя книжонка — это всего лишь ужастик, легкое, развлекательное чтиво. Почти что пародия. В какую больную голову пришла мысль материализовать летающих электрических угрей и гигантских демодексов? К тому же существующих только в воображении моих героев, сходящих с ума от радиоактивного излучения.

— Именно, именно, в твоем тексте действуют не только электрические угри, но и астронавты, ученые, специалисты по паранормальным явлениям. Мужчины и женщины. Милые персонажи, надо отдать тебе должное.

— Да, но это условные, упрощенные до функции характеры, облегченные литературные конструкции. Ничего общего не имеющие с живыми людьми. В финале они сами превращаются в чудовищ.

— Не собираюсь вступать с тобой в литературоведческие споры. Вот и двери в шлюз. Входи, не стесняйся. Все, что ты встретишь в этом здании — придумал ты сам. Не забывай об этом! Живи своей мечтой, как завещали древние. А я удаляюсь, адьё, терпеть не могу эти командировки!

Он исчез, а я подошел ко вторым дверям… не дверям, а высоким тяжелым воротам с рельефными изображениями распятых обезьян на левой и правой створках.

Из-за ворот доносились яростное рычание, жалобный визг, чавканье и хруст разгрызаемых мощными челюстями костей.

Ворота медленно открылись, и я шагнул в неизвестность.

Владимир Бережков родился 26 февраля 1947 в Москве. Окончил Московский государственный педагогический институт им. В. И. Ленина (1978). По специальности филолог. Песни пишет с 1963 г., преимущественно на свои стихи. В 1968 г. стал лауреатом Новосибирского фестиваля авторской песни. В 1987 г. У Бережкова вышла книга «Мы встретились в раю», изданы также одноимённые аудиокассета и компакт-диск.

Дмитрий Гаранин — США, Нью-Йорк (также Германия, Баден-Баден). Родился и вырос в Москве в годы брежневского застоя. Окончил МФТИ, защитил диссертацию по теоретической физике. В 1992 эмигрировал в Германию, работал в университетах. С 2005 года — профессор на физическом факультете Lehman College CUNY в Нью-Йорке. Писал стихи в 1978–82 и 1988–89 годах, затем с конца 2012 года. Автор многих книг стихов, изданных под собственной маркой Arcus NY. Публикации: «Крещатик», «Слово/Word», «Журнал Поэтов», «Дети Ра», «45-я параллель», «Зарубежные задворки», «Сетевая словесность», «Золотое Руно», «Черепаха на острове», «Мастерская», Антология «70», «Литературная Америка», «Черновик-онлайн», «9 Муз», «Asian Signature» (Индия, на английском).

Родилась в Харькове. Окончила Литературный институт им. Горького. Прозаик, эссеист, литературный критик. Публикации в литературных сборниках, альманахах, и пр. Победитель и финалист различных литературных конкурсов. Лауреат международной премии «Вольный стрелок: серебряная пуля» издательства Franc-tireur USA. Живет в Штутгарте (Германия).

Сегодня ей исполнилось семьдесят! Срок жизни человека по Библии. В семьдесят скончался псалмопевец Давид, в семьдесят же умер и он, её любимый Сказочник — Ганс Христиан Андерсен!

Она смотрела на его старинное фото, купленное лет двадцать назад на блошином рынке. Не только сегодня, в безрадостно юбилейный день, а всегда оно притягивало её. И всегда она садилась за непотребно белый письменный стол, купленный в «Икее» (компания будто бы торговали мебелью для больниц и госпиталей) и подолгу смотрела на его лицо. И обычным было это, какое-то родственное чувство странной связи между ними! Притом, что со временем не улетучивалось оно, а крепло. Она догадывалась, в чём дело. Множество «НЕ» связывало их! Не-казистость, неуклюжесть, не-обычность или, по-современному, нестандартность (даже во временных рамках совершенно разных сообществ), не-способность к учёбе, в конце концов — не-красивость, не только внешности, но и самого образа жизни!

Детство, правда, было разным: у него после смерти отца-башмачника, когда мать пошла в прачки, непроходимая бедность. У неё обошлось без этого.

Но оба с детства нервные, эмоциональные, болезненно восприимчивые. Еврейство его миновало, в отличие от неё. Но учился он в школе, где не было физических наказаний, то ли в «еврейской», то ли в «благотворительной», куда принимали и евреев. То есть, и он с детства был меченым!!!

И, им обоим, уже взрослым, в ночных кошмарах виделась школа. Гансу Христиану являлся строгий ректор, издевавшийся над ним. Для него школа так и осталась самой мрачной порой. А ей — либо урок математики и она у доски, готовая сжевать мел, либо классный руководитель, неведомо за что ненавидевший её. Она называла школу «тюрьмой народов!»

И у неё, как и у него, был хороший от природы голос, внятная красивая дикция. Это качество дано было им вроде компенсации. Но, если у Андерсена голос пропал в театре, когда он на второстепенных ролях напрягал голосовые связки, то она свой довела до хрипоты «запойным» курением. Ведь когда-то давно она нуждалась в общении, а сигарета была средством коммуникации…

Любви, как её понимали окружающие, ни у неё, ни у него не было. Зато была Мечта о Ней. И сама эта мечта была больше людской «любви»! Так что, не правильно был назван фильм об Андерсене «Жизнь без любви». Это ж надо было придумать такое о человеке, который травинку малую, и ту любил!

Похожесть сквозила даже в мелочах. Если у Андерсена в руках всегда был носовой платок (об это свидетельствовали его современники, жители датской столицы), то у неё в руках бумажные салфетки «Tempo» — так их называют в Германии, по известной марке салфеток. Ведь у неё из-за синдрома «сухих глаз» из покрасневших глаз лились слёзы, и нос тоже постоянно был на «мокром месте».

И его день рождения, второго апреля, она всегда отмечала рюмкой водки в привычном и совсем не тягостном одиночестве. Люди бы только мешали ей писать сказки…

Она писала «Сказки для всех»: и для детей, и для взрослых. Вот так, в разных временах, в разных жизненных обстоятельствах сосуществовали их души — сказочников, в этом она была уверена, как и в том, что солнце ежедневно восходит на востоке…

Она, в отличие от него, писать начала поздно, лет под тридцать. Из-за невозможности «сердцу высказать себя»! Из-за того, что некому было «поведать о печали своей»! Одна, одна, вне компаний, неформальных сообществ, всем не своя, чужая.

Но сказки, как и Андерсен, стала сочинять поздно, лет через двадцать пять от начала своего писания «в стол».

Да и нынче, к семидесятилетию, на её счету был один лишь диск со сказками. Она и этому была рада.

С тех пор, как стало ей ведомо о том, как пришёл к своему концу великий сказочник, она сама начала опасаться спать у края кровати или дивана.

Ведь Ганс Христиан упал с кровати и расшибся!

И три длинных года он промучился…

Андерсен был одинок, но, человек, всемирно известный и отнюдь не бедный, он провёл годы, умирая, на собственной вилле.

Она же не имела права на падение! Тоже одинокая, жила она в современной каморке, в комнате, что была одновременно спальней, столовой и кухней. Получая «пособие по старости» да имея немецкое удостоверение «тяжело больного инвалида». В своём упорном противостоянии валившимся на неё болезням она сама себе определила «программы минимум и максимум». Максимум заключался в том, чтобы не умереть слепой (а она продолжала слепнуть), и оставаться на своих ногах. Чтоб не слечь и не быть никому в тягость!

Потому, каждое утро, вставая, она благодарила Господа за то, что дал дожить ей до этого дня, и за то, что защитил от травмы, не дал разбиться, как это случилось с Гансом Христианом!

К тому же она тоже пыталась достигнуть Андерсеневского результата: написать, как и он, сто пятьдесят пять сказок! Он, мужественный, продолжал писать и в постели. Когда он скончался, то в постели его нашли почти дописанную новую сказку. Это его мужество воодушевляло её.

Часто она пела песенку из сказки про «Свинопаса». Эта песня была то ли сказанием, то ли легендой про некого Августина, жившего во времена чумы в Европе. Вот он вроде бы и сочинил её. Про то, что «всё проходит, что и чума пройдёт, и всё-всё…». Когда-то давно она прочла, что в 70-х годах восемнадцатого века в России, в Москве, на Спасской башне Кремля тоже была мелодия Августина, совпавшая с чумными годами…

Но сегодня, в свой юбилей, возможно, и последний, она пела эту песню на свой лад: «Ах, любимый Андерсен, всё пройдёт, всё пройдёт!» Неслышно пела, внутренним своим голосом, почти «про себя». Словно кто-то мог услышать её…

И удивлялась себе, некой своей глубинной успокоенности от немудрёной песенки, усмирявшей душевное смятение не меньше, чем любимая книга Экклезиаста из Библии, которая первой поведала ей, что «всё проходит».

Девушка была столь сексапильна, что он не смог пройти мимо. Она облизала свои пухлые губы, а он только прошептал: «Вот это товар!» …И проснулся.

А чувство было такое, будто его кто-то разбудил. Он хотел было рассердиться, да увидал тревожный взгляд Кити.

— Как тебе? Хоть чуточку лучше, милый?! — чуть слышно спросила она, а он вместо ответа прикрыл веками глаза.

«Неужели я покраснел?» — подумал он, открыв глаза и отмечая исхудавшее во время его болезни её родное некрасивое лицо.

— Кити! Я сейчас тебе что-то скажу!

— Не надо, милый, ты ещё слаб! Скажешь, если не забудешь, через два-три дня. Врачи не рекомендуют много общаться.

— Хорошо, — согласился он, чувствуя не только слабость, но и ощущая, что его снова затягивает в себя то ли сон, то ли видение, то ли какая-то пучина…

Снова появилась эта девушка со своим, будто бы всегда приоткрытым ртом.

— Молодое мясо! — вновь будто бы произнёс он и почувствовал, как она, прижимаясь, наваливается на него своим гладко-тяжёлым телом.

Откуда-то пришло воспоминание, что это именно она «наградила» его хламидиозом!

Это из-за неё (или из-за его неразборчивости и постоянной жажды новизны «молодого мяса») ещё и проклятый конъюнктивит! Это, пожалуй, было самым тяжёлым испытанием для него. Шутка ли, художник, да без ясного, всевидящего ока, с постоянно воспалёнными глазами, красными и слезящимися!

Он открыл глаза — то ли через миг, то ли через ночь. Кити спала рядом с ним, с его кроватью, сидя на стуле и положив голову на столик, соединявшийся с функциональной кроватью. Он отметил, что отключён от всех приборов, да и от капельниц тоже. Получалось, что он спал, пусть и с мучительными, из прошлого, снами, но сам!

Жена спала, хоть и с неудобствами, но крепко.

А он изучал, будто впервые увиденное, её лицо. С неправильными чертами, с чересчур большим ртом и крупным носом, но лицо его Возлюбленной!

Она была его первой женщиной, когда они ещё подростками впервые занимались любовью, как они тогда, в конце шестидесятых, называли секс.

В семнадцать лет он её бросил, ему необходимо было покорять мир, не только как художнику, но и мужчине… Ему нужны были женщины, много женщин, и натурщиц, да и просто «хороший товар»! Но победы над ними, ощущение себя как Победителя таили в себе и неприятные сюрпризы вроде венерических болезней.

Однако — до появления СПИДа и новых венерических болезней — над этим можно было особо не задумываться. Он экспериментировал не только в живописи, но с женщинами в сексе практиковал всё, что было известно человечеству со дня сотворения мира.

Одна из его совсем молоденьких женщин забеременела. Ему шёл пятый десяток, он решился обзавестись ребёнком — и женился!

Стал отцом, болевшим вместе с сыном, терпевшим его боль и переживавшим его страдания… И только тогда внезапно понял, что, вероятно, впервые в жизни вышел за пределы собственного «Я», став Отцом!

Благодаря ребёнку привязался и к ней, писал её Мадонной с ребёнком, Матерью всего живого. Поражался и собственной нежности, родившейся в нём. Став Отцом, он стал и Мужем!

Но счастье не только не бывает полным, часто оно становится и своей противоположностью. Он оказался внезапно брошенным. Никогда в жизни ни один «товар» не бросал его!

А эта маленькая женщина, которую он сделал матерью и женой, бросила его! И только лишь потому, что самым сокровенным желанием её оказалось — жить за рубежом!

Она быстро окрутила бельгийца-искусствоведа, что писал диссертацию по творчеству её супруга…

Он был потрясён! Унижён и уничтожен — как мужчина, как отец, в конце концов, как художник! Ему, создателю, предпочли интерпретатора его творчества!

Переживал, постарел и поник, не мог жить. Ему казалось, что могучее течение жизни, пульс которой он ощущал, иссякло. Он не мог, да и не хотел — ничего!

Подобно безумцу, бесцельно шатался по городу, сидел в винных погребках, рюмочных, дешёвых забегаловках, продающих алкоголь на разлив… Так проходили дни, а ночью он впадал в тяжёлый пьяный сон.

Однажды его окликнул женский голос, показавшийся одновременно знакомым и незнакомым. Нехотя обернувшись, он увидал стройную женщину в огромных, на всё лицо, солнцезащитных очках.

Видя его недоумение, она сняла очки, и он узнал свою первую девушку, подругу отрочества и юности Катю. Он называл её Кити — по имени героини из романа «Анна Каренина». В одно мгновенье мрачный до того день будто солнцем осветился!

— Кити! Ты ли это, моя хорошая?!

— А кто ж ещё?! — зазвенел колокольчиком, как некогда, её голос.

И Кити своей любовью вытащила его с самого дна! Этого её сильного чувства хватило на них двоих!

Она заменила ему бывшую жену, увезённого сына, умерших родителей и не бывших у него сестёр и братьев — всех-всех, весь людской мир…

Вскоре она развелась с мужем, с которым, по её словам, «коротала время до смерти»

Друг в друге они нашли всё, чего им в жизни не хватало.

На родине они жили непостоянно, месяц-другой в году: то были на выставках и биенале в разных странах, то его приглашали в университеты читать лекции, то получали гранты…

Он стал не просто известен, а даже знаменит!

К тому же, по мнению бывших коллег в родном городе, благополучен, а может, даже и богат. Ему завидовали во всём, в особенности тому, как повезло ему со второй женой!

Он знал обо всём, как и о том, что любит её, как самого себя, а подчас ещё и больше, чем самого себя!

Вот только болеть он стал. Но при этом оставался спокоен. Он знал: Кити вытащит его из любой болячки!

Вновь его мучил конъюнктивит, что за границей отчего-то назывался синдромом «сухих глаз».

«Как это сухие глаза, когда из них текут слёзы?!» — постоянно недоумевал он.

Заболел он, среди лета, пневмонией. Поначалу не хотел ложиться в больницу, сидел на не помогавших антибиотиках… Наконец Кити настояла на его госпитализации.

Почти в бреду лежал он под капельницей. Кити, находилась при нём круглосуточно, спала на стуле, когда спал он, и бодрствовала, когда он открывал глаза.

Но вот он лежал, рассматривая свою единственную Кити, а она, бедняжка, спала, даже не подозревая, как он любит её…

Наталья Говша — писатель, поэт и художник. Живет в Миссиссога, Онтарио, Канада. Изучает философию, алхимию и синтез религий. Это знание отражено в ее стихах, рассказах, картинах и рисунках. Ранее она опубликовала две книги стихов на английском языке «Дневник Женщины» (февраль 2015 г., Нью-Йорк) и «Если ты посмотришь в небо» (сентябрь 2018 г., Нью-Йорк). Работы опубликованы в различных журналах, альманахах, антологиях. Ее рисунки и картины были включены в видеофильмы нескольких песен. Готовится к печати ее третья книга рисунков и стихов на английском языке «Нарисованные истории».

Давид Поташников, родился и вырос в Киеве, в настоящее время живёт во Флориде, США. Учился в Белорусском Политехническом Институте (БПИ) на факультете архитектуры по специальности градостроительство. В 1970–1971 годах был членом команды КВН БПИ, которая стала тогда чемпионом СССР. Двадцать четыре года работал по специальности в Минске. Долгие годы был дружен с большим поэтом Вениамином Блаженным (Айзенштадт). В 1995 эмигрировал с семьёй (женат, двое взрослых сыновей) в США. Со временем стал профессионалом в области программного обеспечения. Стихи писал с детства, но по приезде надолго замолчал. Вернулся к стихам несколько лет назад. Пока нигде не публиковался, за исключением одного стихотворения в газете ещё в студенческую бытность. Уныхахия — придуманный мной термин для жанра кисло-сладкого (иронически-лирического) памфлета, в котором смешаны горечь, сарказм и любовь.

Родилась в Молдавии. По профессии — художник. С 1999 живет в Германии. Стихи пишет с юных лет. Переводит немецких классиков и современных поэтов. Победитель международного поэтического турнира в Дюссельдорфе (2010 г.) Многие стихи переводились немецкими авторами. Стихи и переводы публиковались в журналах «Эдита», «Neue Zeiten», в русско-немецких альманахах «Светотень», «Контуры», «Силуэты», «Горизонты», а также в антологиях «Четвертое измерение» СПб., 2008, «Тени Европы», СПб., 2009 г., «Куда летит кленовый лист», СПб., 2010, «Голое небо» СПб., 2012, СПб. Автор поэтического сборника «Звуки далекой флейты».

Родилась в городе на Неве, работала социологом, зоопсихологом, в археологических экспедициях, дворником, кочегаром, машинисткой, редактором и библиографом в Библиотеке Академии наук, редактором и корректором в различных издательствах. Ее стихи и проза печатались в ряде журналов, в сборниках и альманахах. Она автор двух стихотворных книг: «Постижение» (1994) и «Мост над пропастью» (2014) и книги прозы «Избранные сны» (2016).

Эта абсурдная, но характерная для нашего «постперестроечного» сознания история произошла летом 1996 года, когда в Петербург приезжала с визитом принцесса Маргарет, младшая сестра английской королевы. Я тогда недолгое время работала корректором в одной питерской газете, имевшей репутацию прогрессивного нового издания, свободного от тоталитарного идеологического балласта.

В тот день среди прочих материалов на мой рабочий стол легла и эта заметка о визите высокой гостьи. Там было, в частности, сказано, что принцесса Маргарет — дочь королевы Елизаветы и короля Георга IV. Хотя в мои обязанности не входило знание генеалогии королевского дома Великобритании, я сразу поняла, что с этой информацией не всё в порядке: каким образом Георг IV мог быть отцом ныне здравствующей принцессы, если Георг V, как вспомнилось, был кузеном последнего российского императора? О королеву Елизавету я сначала тоже «споткнулась». «Энциклопедический словарь» разрешил мои сомнения: оказалось, что есть две Елизаветы: и нынешняя королева, и королева-мать; а вот отцом принцессы был, конечно, не Георг IV, a Георг VI. Было очевидно, что это элементарная опечатка, и я, не предвидя никаких сложностей с выяснением данного вопроса, обратилась к сотруднику, ответственному за выпуск номера, а тот, поскольку этот текст был составлен на основании факса из консульства Великобритании, направил меня к автору заметки — молодой журналистке из отдела Культуры. И тут началось «очевидное — невероятное». Журналистка заявила мне, что принцесса Маргарет, несомненно, дочь Георга IV, потому что именно так написано в факсе из Английского консульства. Я очень удивилась такой странной логике и стала объяснять очевидные вещи: что Георг IV появился в русском варианте текста в результате перестановки палочки — римской единицы. Но молодая журналистка категорически не желала воспринимать мои слова — это было видно по ее лицу. В качестве последнего довода я предложила ей заглянуть в «Энциклопедический словарь», но такого «оскорбления» она вынести уже не могла. «Послушайте, вы, — даже покраснев от возмущения, обратилась она ко мне, всем своим видом показывая, что только хорошее воспитание и демократические взгляды не позволяют ей прямо послать меня куда-нибудь подальше, — я отвечаю за каждое слово, за каждый знак в этой заметке, составленной по факсу из Английского консульства, а в нем напечатано — Георг IV, можете сами убедиться». — И она протянула мне оригинал факса. Там было сказано, что принцесса Маргарет — младшая сестра королевы Великобритании Елизаветы II. (В заметке, предназначенной для публикации в газете, этой информации уже не было — журналистка почему-то сократила ее как маловажную, создав этим путаницу с двумя Елизаветами.) Нелепая опечатка в виде Георга IV также присутствовала в этом тексте. Я поняла, что ничего доказать в отделе Культуры мне не удастся, и снова пошла к сотруднику, ответственному за номер. Он, однако, сразу заявил, что за текст отвечает автор заметки и только с ней нужно решать этот вопрос.

Ситуация становилась безвыходной, у меня от этого явного абсурда разболелась голова, и я уже не понимала, что еще можно предпринять. Вернувшись в корректорскую, я решила посоветоваться с коллегами, но те отнеслись к этой ситуации философски и начали объяснять мне, что я напрасно так переживаю; они, мол, тоже раньше пытались доказывать свою правоту, но потом это им надоело. Ну и пусть номер выйдет с такой безобразной опечаткой. Ведь я указала на ошибку, а меня не захотели слушать. Значит, виновата будет журналистка — автор заметки, ее накажут, и правильно сделают. Да, «непробиваемость», негибкость мышления и самомнение молодой журналистки «новой формации» просто поражали, и мне, честно говоря, тоже хотелось, чтобы ее некомпетентность стала очевидной. Но еще больше мне хотелось, чтобы текст, с которым я работала, вышел без такой безобразной ошибки. Пока я пыталась пробить головой эту «китайскую стену», верстальщики уже набирали полосу завтрашнего номера с этой информацией, где по-прежнему не сдавал своих позиций Георг IV. Действовать нужно было быстро. Я решила сделать последнюю попытку: обратилась к старшему корректору и попросила ее все-таки попробовать «достучаться» до сотрудника, ответственного за номер. Она согласилась и вскоре привела его в корректорскую, где он лично прочитал в «Энциклопедическом словаре» годы жизни Георга IV и Георга VI, после чего лишь развел руками и стал рассуждать вслух: «Это сколько же лет должно быть принцессе Маргарет, если она дочь Георга IV?..» Выходило, что очень много, современные люди столько не живут. Будучи неглупым человеком, он понял всю абсурдность ситуации. Послали за автором заметки, но та уже покинула редакцию. Вместо нее прибежала одна из начальствующих дам и запричитала: «Нет, нет, нет, это факс из Английского консульства, дипломатический документ, мы не можем, не имеем права менять в нем ни одной буквы!». После этих слов, прозвучавших, очевидно, как пароль или секретный код, я увидела вдруг на лицах присутствующих такую растерянность, а точнее — элементарный страх, что не поверила своим глазам. Наступило гнетущее молчание. Куда там последней немой сцене из «Ревизора»! Мне показалось, что сцена, которую я наблюдала в этом натуральном театре абсурда, превзошла ее по силе выражения эмоций «прогрессивно мыслящих» журналистов новой России, можно сказать, культурной элиты страны. Такое не придумать, наверное, и гениальному писателю, так достоверно не сыграть и очень талантливым актерам. Да, рабская составляющая натуры «демократических» журналистов, не выдавленная по капле (не захотели они последовать примеру А. П. Чехова!), обнаружилась во всей красе перед Господином Факсом Из Английского Консульства, текст которого был, оказывается, настолько священным, что даже явный абсурд в нем не подлежал исправлению. Прошло какое-то время, прежде чем ответственный за номер сотрудник пришел в себя и принял волевое решение. Он заявил: «Исправлять не будем, раз нельзя, но сокращать-то можно. Поэтому убираем абзац про родителей принцессы. Неважно, кто она и откуда»… Вот в таком виде и была напечатана эта многострадальная заметка, составленная по факсу из Английского консульства: мол, приезжает к нам откуда-то какая-то принцесса Маргарет (ведь информация о том, что Маргарет — сестра английской королевы, еще раньше была вычеркнута из текста).

Я не хотела больше идти на эту неблагодарную службу, но все-таки пришла — и даже получила награду: журналистка, автор заметки, изволила со мной поздороваться (что, надо сказать, не было принято в этой «демократической» газете). Таким жестом (который был использован лишь единожды, что подчеркивало его исключительность) сотрудница отдела Культуры на доступном ей языке, вероятно, выражала мне благодарность: ведь я своей настойчивостью отвратила от нее заслуженное наказание — не считать же наказанием творческую командировку в Нидерланды. Через некоторое время я услышала по радио, что она получила за серию статей о Голландии премию на конкурсе молодых журналистов. Такая вот история с географией.

Родилась в городе Новогрудок, Беларусь. Специалист в области историко-культурного наследия. Более десяти лет жила в Бельгии, потом переехала в Чехию. Стихи пишет с ранней юности. В 2009 году в Лондоне вышел первый сборник стихов Натальи Гребенко «Полет в неизвестность…», также ее стихи были опубликованы в сборнике «Пушкин в Британии», альманахе «Золотая строфа», журнале «Кругозор» и других печатных и электронных изданиях.

Родилась в Ленинграде в семье философа и музыканта. С самого детства начала писать стихи, с 5-ти лет играть на скрипке, с 13-ти увлеклась написанием песен. Уже в пятнадцать лет Мария выступает на крупных площадках России с известными рок-группами. 2014 год — плодотворный композиторский период: Мария работает в песенном жанре и пишет аранжировки к альбому «Игра в классики» (гр. «Сурганова и Оркестр»), получившему статус «Золотого альбома» России. Авторский проект Марии, в котором представлен ее музыкальный и поэтический талант — рок-группа «PlanetaVE». Среди ценителей ее творчества много представителей творческих профессий. Стихи Марии Савкиной неоднократно публиковались. «Если бы меня спросили, что такое стихи Марии Савкиной, я бы ответила: „Мария Савкина — это Пикассо в поэзии, та же органичная изломанность линий, та же обнаженность эмоций, та же симфоничность и музыкальность“», — такую оценку стихов Марии дала поэт Татьяна Реброва.

Радзиковицкий Юрий Михайлович — педагог с сорокапятилетним стажем, проработавший многие годы в системе народного образования Ставропольского края: учитель русской словесности, инспектор отдела образования, директор гимназии. С 1999 года проживает в городе Эссен, Северная Рейн-Вестфалия. В течение десяти лет работал в Воскресной школе, обучая детей чтению и основам правописания по разработанным им авторским методикам. Написал и издал книги: «Истории Листии», пособие для родителей по обучению детей чтению; «Потаенные смыслы», начальный курс понимающего диалогового чтения для учащихся старших классов; «Окна», книга рассказов; «Тормашки», занимательные очерки по истории русских слов и выражений; «Оригами бытия», собрание эссе, мемуаров, новелл и повестей; «И дик, и чуден…», сборник фантастический прозы. С текстами указанных книг можно ознакомиться на авторском интернет-сайте: про-чтение. рф

В одном доме тихо жило-было большое овальное зеркало. Жить для него — означало висеть на стене в коридоре. Вернее, висела рама, в которую зеркало было вправлено. Рама была тяжёлая и украшенная затейливой зеленоватой мозаикой.

Основным занятием зеркала было отражение всего, что оказывалось перед ним. Например, лиц, которые, вглядываясь в себя, пытались тут же внести необходимые изменения в свою внешность и уходили, довольные увиденным отражением. Часто подбегала девочка с двумя косичками на худеньких плечиках. Она строила в зеркало гримасы и убегала, показав напоследок язык неизвестно кому.

Но постоянно в зеркале отражалась старая потемневшая картина, писаная маслом. На этой картине, висевшей на противоположной стене, было изображение древнего загадочного, почти сказочного замка, затерянного в заоблачных высотах закарпатских гор. Казалось, что ещё чуть-чуть, и какой-то запоздалый путник постучится в дубовые двери, обитые железом, и зажгутся огни в тёмных окнах мрачного замка, звякнут запоры и засовы, …и начнётся страшная история про одинокого странника и приведение, ждущее здесь свою случайную жертву.

Зеркало сочинило много таких жутких историй. Но никому их не рассказывало. Не дело зеркалу рассказывать истории, даже если они и захватывающе интересны. Его дело отражать! И зеркало любило этим заниматься. Но суть в том, что всё, что оно могло отражать, были только несколько знакомых лиц, физиономия дурашливой девочки и этот замок с его ужасами, придуманными самим зеркалом. И всё! Больше ничего!

Правда, в нём иногда, но очень редко, случайно отражались какие-то кусочки неба, дома, деревья. Эти изображения долетали до него из далёкого окна только в солнечную и ясную погоду, и если были раздвинуты узорчатые занавески. Но благодаря такой редкой возможности, зеркало узнало, что существует огромный мир, красивый и интересный. И ему всегда хотелось оказаться в этом мире и отразить его весь в себе, чтобы и люди, и эта озорная девчушка, вглядываясь в зеркало, одновременно со своим отражением видели этот неповторимый мир и были зачарованы им.

Об этом она часто говорила с маленьким зеркальцем, что лежало в замшевой сумочке, которую иногда забывали на полке под тяжёлой рамой зеркала. И та неоднократно подтверждала, что этот мир велик и разнообразен. Ведь маленькое зеркальце часто брали с собой и открывали в самых разных местах, чтобы навести порядок на своём лице. И тогда в нём отражались корзины цветов в киосках и озорные зайчата в зоопарке, великолепные особняки и морской залив, зелень лесов и зигзаги тропинок на лугах, зубчатые вершины гор и затейливые облака на лазоревом небе рано утром, на зорьке.

Однажды, во время одного из таких занятных разговоров, маленькое зеркальце из замшевой сумки сказало, что оно узнало, как можно помочь овальной собеседнице увидеть этот огромный мир и отразить его. Оказалось, что ей случайно стало известно, что капельки воды, высыхая, превращаются в лёгкий пар и уносятся ветром далеко-далеко, где они потом выпадают дождём в реку, озеро и море.

— Тебя же моют тёплой водой, — продолжала собеседница. — Хотят, чтобы ты было чистым. И ты долго после мытья бываешь влажным, пока капельки воды не исчезнут, не улетят. Раз так, тебе, овальной моей подружке, надо улететь вместе с этими капельками-путешественницами и с ними же выпасть потом в реки и ручейки, озера и моря, болота и океаны, и даже в лужи. И попав туда, ты сможешь отразить весь большой мир.

Овальное зеркало часто потом задумывалось над этим заманчивым советом:

— А может быть, мне, действительно, улететь с маленькими каплями воды и встретиться с этим загадочным и бесконечным миром, — размышляло оно.

И наступил тот миг, когда зеркало решилось и однажды улетело далеко-далеко, выпав потом с дождём везде, где могло: в реки, в озёра, пруды, ручейки, моря и океаны, и даже в многочисленные лужи, большие и маленькие, на улицах и площадях, на бесконечных дорогах и причудливых тропинках.

И с тех пор все реки и озёра, моря и океаны, и даже лужи стали отражать всё, что оказывалось вблизи или над ними. Раньше такое отражение было невозможно, а теперь, благодаря овальному зеркалу, покинувшему свою красивую раму-клетку, стало возможным. Оно теперь жадно отражает весь этот прекрасный и удивительный мир. И остановиться не может! Такое оно жадное до этого мира, огромного и чарующего.

А что стало с тяжёлой рамой, что висела в коридоре? В ней нет теперь зеркала, но есть изображение того загадочного замка, что было на картине на противоположной стене. А на месте картины там висит портрет маленькой девочки с косичками на плечах, всё ещё показывающей язык всем, кто проходит мимо.

И ещё. Не мойте своё зеркало тёплой водой. Иначе вы обнаружите, что у вас нет зеркала, а есть изображение загадочного замка. А ваше зеркало уже начало жадно отражать огромный и прекрасный мир. Вы всё же хотите его найти? Оно вам дорого? Ищите тогда его в реке, в озере, в море, в луже, что рядом с вашим домом. И не ходите по лужам: вы обязательно разобьёте те удивительные изображения, что творит овальное зеркало. Берегите лужи, и вы спасёте этот изумительный мир, что так любовно отражён в них.

Совершенно неожиданная жара для Северной Рейн-Вестфалии. Уже с утра под тридцать градусов. И ни дуновения ветерка, ни долгожданных облаков, уж не говоря об освежающем благодатном дожде. Всё живое изнывает. Даже буковые деревья напротив балкона начали сбрасывать листву и сухую кору, неожиданно став почти белоствольными. Чтобы выйти из дому, надо сделать определённое усилие: уж больно не духоподъёмным кажется это выдвижение под палящий зной остервенелого солнца. Но холодильник и фруктовая ваза на столе дают совсем однозначные указания: идти в магазин надо. И в очереди на выполнение этой директивы никого нет. Собрался и пошёл в ближайший магазин «Reve». Он не из дешёвых, но уж лучше переплатить и сократить свои подсолнечные страдания. Уже возвращаясь с увесистой сумкой, надо ведь отсрочить время до следующей вылазки в огненный мир, останавливаюсь на перекрёстке. «Куда ж нам плыть?» Может быть, пойти прямо, под светофор и далее, на следующем перекрёстке, свернуть налево, чтобы зайти в магазин приветливого афганца, сносно говорящего на русском языке: «Здравствуй! Где ты был? Почему я тебя не видел? Заходи. Чаю хочешь? Покупай. Всё дешево. Бери больше. Давай я тебе помогу? Что тебе надо?» А мне хочется сегодня купить только упаковку турецкого галетного печенья. Или свернуть сразу налево и зайти через сотню метров в «бекерайку» и купить брецелей, выпечку в виде винтажных вензелей, чуть солоноватых и достаточно жёстких. Легенда гласит, что когда-то баварский король поручил испечь хлеб, сквозь который можно было увидеть солнце. Так появилась национальная немецкая выпечка — брецель. Мой выбор пал в пользу этих кренделей, если их так можно обозвать. Но не потому, что мне приспичило лицезреть сквозь них раскалённую плазму дневного светила. А только затем, что они вкусны и долго хранятся. Направившись в сторону кондитерской, я шёл вдоль оживлённой автомобильной трассы, невольно наблюдая за разнообразием транспортных средств. А когда оторвал глаза от этого калейдоскопа цвета, форм и мелькающих силуэтов водителей и их спутников и взглянул в сторону каменных строений по левую руку, полагая, что дошёл до намеченной цели, то встретился глазами с полным человеком, восседавшим в инвалидном электромобиле. Он медленно ехал мне на встречу, при этом очень внимательно рассматривая меня. Что его заинтересовало во мне. Возраст, осанистость, седовласые пышные усы и борода, кепи с несуразно длинным козырьком, моё медленное вышагивание, обременённое тяжестью ноши и вымученное пеклом — не знаю. Но, уже почти подъехав ко мне, он с лёгкой миротворной улыбкой произнёс: «So wie so Leben» («Так или иначе — это жизнь»). Я не успел ответить ему, так как мы с ним разминулись. И вскорости вошёл в «бекерайку». Сделав там предполагаемую покупку, зашагал домой, всё ещё находясь под впечатлением от этой неожиданной встречи. Чем больше я над ней размышлял, тем более сущностной она мне казалась. Ведь этот инвалид с позиции своих нелёгких жизненных обстоятельств, заметив многое, осложняющее моё существование, решил меня воодушевить, сказав, что мы всё ещё живы, не взирая ни на что. Мы живы: нас греет пылкое солнце, навстречу летят автомашины, вороны на деревьях затеяли грай, и обнажённость женщин под палящими лучами всё ещё притягивает наши взоры и будоражит кровь. А жизненные тяготы лишь маленькая толика нашей жизни. Некая дань ей. Сами эти мысли достаточно банальны. Но возникшие в результате такого милосердного посыла совершенно незнакомого человека, они приобрели значимость не откровения. Нет. Но такое соприкосновение с уже известной истиной сняло с неё покров истёртости и банальности. Она вдруг стала в данный момент очень смыслоозначенной и долго после этого случая жила во мне как некий источник жизнеутверждающего настроения и поведения.

Мне нравится следить за бегом речных вод. И как-то, чтобы продлить это удовольствие, я решил надолго задержаться на речном взбрежье. И осуществил это самым кардинальным способом, став большим раскидистым кустом, что рос в десятке метров от речного потока. Я долго потом вспоминал те ощущения, то восприятие жизни, те радости, те удивления и наслаждения, те испытания, что мне дала моя «кустовая» жизнь. Вот в вечерних сумерках налетит тёплый ветерок, запутается в космах моих веток и листьев, расшевелит меня после полуденной дрёмы и улетит далее играть с белесыми верхушками речных перекатов и водоворотов. Наступающая ночь своими сумерками, а потом и темнотой скроет берега реки. Лишь лунные блики бесшумно бегут по плотной поверхности речных вод. Но иногда вся эта благость взрывается, и из речных глубин взлетает нечто серебристое, с ощеристой зубатой пастью и красными навыкате глазами. Взлетит, зависнет высоко над водой и с шумом плюхнется вниз. Долго потом под лунным мерцанием расходятся круги по речной глади. А то падёт под утро с реки влажный покров тумана, и начнут появляться в туманной дали неясные тени, какие-то затейливые фигуры и очертания. Заухает во мгле сова, с другого берега глухо ей ответит другая. Жутковато становится моей «кустовой» душе. И захочется тогда солнца, света и ярких бликов на речной глади.

Бывает, что налетит жестокий ураган: мощный и злобный. Силится тебя с корнем вырвать из земли и отправить куда-нибудь подалее, скажем, в волшебную страну Оз. Пригнёшься в такие минуты, скукожишься, вцепишься в землю всеми корнями и корешками, забудешь всё на свете, только одну мысль лелеешь: удержаться, удержаться, удержаться. Как внезапно налетел, так внезапно и исчез непрошеный налётчикхулиган. И сразу тишина. Расправишь веточки, шевельнёшь листочками, вздохнёшь с облегчением всем существом и подставишь всего себя под тёплые капли дождя. Умоешься, очистишься от принесённой ветром пыли и грязи. Глянешь в уже появляющуюся синеву небес и тут же захочешь вслед за поэтом воскликнуть: «И жизнь хороша, и жить хорошо!..»

Михаил Ефимович Рахунов (1953) поэт, переводчик, международный гроссмейстер по шашкам, родился в Киеве. С 1995 года живет в г. Чикаго, США. Автор четырех книг стихотворений, многократно печатался в русских и зарубежных журналах.

Автор пяти романов и четырех поэтических книг, состоит в СРПИ — союзе русскоязычных писателей Израиля, лауреат международного фестиваля «Открытая Евразия» (2018, Тайланд) — 3-е место в категории «Проза»; финалист международного фестиваля «Эмигрантская лира», Бельгия (2019 и 2020); лауреат международного фестиваля «Словенское поле» — 1-е место в заочной номинации (2020), 1-е место в международном конкурсе имени Саши Чёрного; 2-е место в конкурсе православной лирики имени Ивана Крестьянкина; финалист поэтического конкурса «Русь моя» (2020). Финалист международного литературного фестиваля «Арфа Давида» (2019), Израиль. Печатается в поэтических сборниках в Израиле, России, Беларуси, Бельгии, Болгарии, Германии, в журнале «Русское литературное эхо», Израиль.

Дима Кандид (Дмитрий Кандидов) — фотохудожник, родился в 1963 в Москве. Окончил театрально-техническое училище (ТХТУ) по специальности «театральный свет». Там же, в училище, детское увлечение фотографией (тогда еще аналоговой) получило серьезную теоретическую и практическую основу. С 2010 года увлекся дигитальной фотографией, остался, однако, верен убеждению, что фотография должна получаться сразу, без компиляции. С 1991 года обосновался во Франкфурте-на-Майне, член немецкого Союза Художников (BBK Frankfurt), участвовал в выставках и арт-событиях. В 2014–2016 годах путешествовал по Индии. Был одним из инициаторов проекта «Senstallations» в 2017. Излюбленные мотивы: настроение пейзажа, неповторимость личности, текучесть времени.

Дина Дронфорт (1963, Москва) — поэт, куратор литературного проекта «Невод». Родилась (1963) и выросла в подмосковном Томилино, живет в Германии с начала 90-х годов. По профессии IT-специалист, свободное время отдает литературе и фотографии. Публикуется в ежегодной «Антологии поэзии русского зарубежья» издательства «Алетейя» (СПб.), сетевом альманахе «45-я параллель», журнале «Крещатик», альманахе «Эмигрантская Лира». Лауреат литературных конкурсов в Бельгии и Германии. В 2009 году вышла книга стихов «Огонь в ладонях». Готовится к выпуску новый поэтический сборник «Корни для Юлии».

Родилась и получила высшее образование в Харькове, но по национальности парижанка с русской душой; с 1984 года проживает в Париже. Три книги в соавторстве с мужем опубликованы по-французски. По-русски издается: в «Русской Мысли», «Из Парижска», «Смена», «Крещатик» и др. В 2018 году вышла книга «Рассказы из Парижа» (Алетейя СПб). В 2020 году лауреат международного конкурса имени дюка де Ришелье в номинации эссе «Бриллиантовый дюк». В 2021 году награждена медалью Джека Лондона за творческую изобретательность и вклад в развитие современных литературных традиций.

Париж, ежедневно меняя своё лицо, бережно хранит в памяти вековые истории. Его улицы — открытая книга с многозначительной скрытой сутью. Попытаемся «прочесть» нарядную и элегантную Сент-Оноре. В XVIII веке в доме № 374 находился знаменитый салон Madame Жофрен, который называли литературным королевством Сент-Оноре. Традиция сохранилась и в XIX веке, но уже в доме 261, на фасаде которого метровыми буквами значилось: кафе «Voisin» — легендарное место встречи освистанных авторов: Альфонса Доде, Густава Флобера, Эмиля Золя, братьев Гонкур. У каждого в прошлом был театральный неуспех. Иван Тургенев влился в этот круг гениальных писателей, предварительно дав клятву о его публичном «освистании» в России. Что может быть восхитительнее дружеской утонченной беседы под стать изысканным блюдам? Зал ходил ходуном от взрывов смеха и громового голоса великана Флобера (1 м 85 см). Ранимый Густав, рано вырвал из сердца любовь к женщине, заменив её подвигом служения искусству. Он избегал шуточек, касающихся слабого пола, но как обойтись без них, если неразлучные братья Гонкур, которых называли единым именем Жюль-Эдмон, по-братски делились очаровательной любовницей. Тургенев от души веселился. Он был человеком лёгкой эротической впечатлительности. Здесь, среди друзей, в опьянённом литературой обществе, он сбрасывал своё добровольное любовное ярмо, ощущая себя свободным и счастливым.

Братья Гонкур оставили в своём дневнике записи о Тургеневе: «Это очаровательный колосс (1 м 91 см), нежный, беловолосый великан. Добродушное выражение его глаз ещё подчёркивается ласковой напевностью русского акцента» Удивительно, что Иван Сергеевич, как его прозвал Гончаров, «бархатный плут», при всей своей богатырской фигуре обладал почти женским «пискливым» голосом. Как и у всех незаурядных людей в нём совмещались многие противоположные черты, пытаясь примерить непримиримое: совершенство человеческого духа и любовь к замужней женщине, — досадный трагический разлад, истрепавший его душу. Устами своего героя Базарова автор говорит, что «мы приблизительно знаем, отчего приходят телесные недуги, а нравственные болезни происходят от дурного воспитания». Он сам добровольно величал себя «овечьей натурой». В письме к Некрасову, Тургенев писал: «Меня надо высечь за мой слабый характер». О его «слабом характере» ходили исторические анекдоты. Вот один из них.

Поспорили Толстой и Достоевский, кто лучше роман напишет. Судить пригласили Тургенева. Иван Сергеевич сидит у себя в кресле и думает: «Достоевский — человек нервный. Если я скажу, что его роман хуже, он и зарезать может. С другой стороны, Толстой — граф. Тоже лучше не связываться. А ну их совсем». И в ту же ночь уехал к Полине Виардо в Париж.

Как же так сложилось, что в здоровом теле — овечий дух?

Придётся нам заглянуть в Иваново детство.

Понедельник, 28 октября 1818 года (9 ноября по новому стилю). Свежевымытый, после дождя, осенний день. В полдень, в Орле, родился Иван Сергеевич Тургенев. Однако орлом он не стал. Мать обрезала крылья. Может быть поэтому, сам не ведая свободы, мальчик ловил птиц, держал их в неволе. Его колыбелью стало село Спасское-Лутовиново. При большом достатке матери, Варвары Петровны Лутовиновой, имевшей свой оркестр, театр, огромное барское имение в берёзовой роще с оранжереями, винными погребами, с домом в сорок комнат и конечно, церквушкой, детство Ивана Сергеевича должно стать волшебным. Не стало. Жестокость матери, отравившая юные годы ребёнка, запугала его на всю жизнь. Оскорбления и бессмысленные наказания деформировали характер Тургенева. Отец, изящный красавец, поглощённый донжуановскими подвигами умер рано, в 41 год. Варвара Петровна отыгрывалась на ребёнке за измены мужа. Она не была счастлива ни как жена, ни как мать. Кроме птичьего пения, Иван слышал вопли наказуемых крепостных и по себе знал «как хороши и свежи были розги» Варвары Петровны. Детство определяет всю жизнь человека.

В Лутовиновой текла кровь необузданных и полновластных бар. Нрав Варвары Петровны был крутой. Её эгоизм, властолюбие, а подчас и злоба развились вследствие жестокого и унизительного обращения с нею в детстве. В шестнадцать лет ей пришлось бежать из материнского дома, спасаясь от сексуальных домогательств отчима. Шестьдесят вёрст пешком! Задыхаясь, она вошла в дом дяди, старого холостяка, владельца села Спасское. Более всего, дядя любил псовую охоту. Варвара невольно и бессознательно усвоила некоторые мужские привычки и вкусы, выработав у себя мужскую строгость и самостоятельность. Оставшись после смерти дяди полновластной владелицей огромного состояния, Варвара Петровна требовала беспрекословного повиновения. Она была некрасива собой: небольшого роста, немного сутуловатая, глаза чёрные, сердитые, неприятные. Зло и властность были в ней натуральны и естественны. «Праздник зла» — так прозвали её соседи.

«…Опять повторяю мой господский, деспотический приказ: ты можешь и не писать, но я Николашку непременно высеку, жаль мне этого, а он прехорошенький и премилый мальчик. Смотрите, не доводите меня до такой несправедливости». Деспот меленького роста не понимала, что любовь нельзя заказать или выпросить шантажами. Мать не приняла вступление Ивана Сергеевича на литературное поприще: «Дворянское ли это дело? Да и кто же читает русские книги?» Madame тиран прекрасно говорила, писала и читала по-французски. Иван Сергеевич тоже владел многими иностранными языками. Легко вошёл большой Московит в парижскую литературную жизнь. Быстро появилась у него французская «шкурка». Его называли зеркалом русских противоречий: барин, либерал, западник, малодушный, щедрый, робкий, гениальный. Подобно российскому двуглавому орлу на гербе, он смотрел одновременно и на Восток и на Запад. Трагическое раздвоение.

Варвара Петровна основательно подмяла характер сына, что отразилось не только на нём, но и на характере его литературных героев мужчин, умирающих накануне, так и не совершив подвиг. Это нерешительные тюфяки, вечно сомневающиеся, да ещё и с претензиями. «Я таких любить не могу», — говорит Зинаида из «Первой любви». А кто может? Прототипом этих «ненастоящих» мужчин является сам Тургенев: «Я всегда в своих романах неудачным любовником изображаю себя».

Любовь Ивана Сергеевича к Полине Виардо, как некая психологическая загадка, решается довольно легко, если вспомнить мать Тургенева, маленькую, некрасивую, властную женщину. Тургеневу хорошо знакома радость подчинения, выполнения всех желаний Виардо, лишь бы она отвечала любовью и верностью. Но она бессовестно изменяла. И тогда великий классик создавал в своих произведениях образ женщины, жестоко страдающей и дорого заплатившей за свою измену. Полина Виардо родила сына Поля 20 июня 1857 года, т. е. 9 месяцев спустя после приезда Тургенева. Поль мог быть его сыном…, но в этот период у Виардо в любовниках ходил известный художник Ари Шеффер, который долго писал её портрет. Иван Сергеевич страдал и ничего не писал. Его мучила драма неизвестности: Поль Шеффер или Поль Тургенев? «Песнь торжествующей любви» нашего классика, скорее песнь неразделённой любви. Подле Виардо Тургенев нашёл оригинальное существование «вблизи бытия».

Тургенев — страстный охотник, но Виардо «охотница» была более высокого ранга. В её сети попадала только «крупная дичь». Полина держала его на столь коротком поводке, что Иван Сергеевич, влюбившись на старости лет в талантливую актрису Марию Савину наступил на «горло своему чувству», испугавшись, что Виардо вышвырнет его из гнезда. Так и прожил он всю жизнь на краю чужого гнезда, проиграв битву любви.

А счастье было так возможно… Вот, что пишет Иван Сергеевич ко дню рождения Савиной: «Вы стали в моей жизни чем-то таким, с которым я уже никогда не расстанусь». Вздохнул и расстался, написав ей после страстной встречи в вагоне поезда: «Влюблён ли я в Вас — не знаю…» А кто знает? Варвара Петровна?

Одно из любимых слов писателя — «меланхолия», а небо было для него «пустой беспредельностью», где затерялось его странное детство.

Волею судьбы Тургенев оказался хранителем талисмана А. С. Пушкина. Того самого сердоликового перстня, подаренного молодому ссыльному поэту в Одессе, Елизаветой Воронцовой, в знак любви. После смерти Александра Пушкина, этому талисману Жуковский придал новое символическое предназначение: он должен был из раза в раз передаваться достойнейшему из новейших писателей.

Такой писатель родился 21 мая 1914 года в Российской империи в городе Вильно. В 14 лет, вместе с матерью он переехал в Ниццу, но русский язык не забыл и в честь Пушкина назвал единственного сына Александром. Ему нравился причудливый каприз дальнейшей «судьбы» Пушкина. Его внучка Софья Николаевна вышла замуж за великого князя Михаила Михайловича Романова, внука Николая I. Таким образом, поднадзорный поэт и его самодержавный цензор породнились в третьем поколении! Поэтому судьбе он не доверял, а сам творил свою историю, свои легенды… Он сказал, что писатель должен быть по возможности совершенен. И он стал героем войны, получив все высочайшие французские награды, а крест за «Освобождение» на чёрно-зелёной ленте пришпилил к его груди лично генерал де Голль. Как вы догадываетесь, было за что. Всю войну любовь матери питала сына мужеством и уверенностью в победе. Он и не подозревал, что уже несколько лет назад закончился её земной путь, но мать была актрисой и гениально сыграла последний акт своей жизни, написав предварительно 250 писем сыну, которые постепенно пересылались ему друзьями. Этот иконописный образ мамы напоминает звезду, которая уже угасла, но свет её любви ещё долго продолжает сиять. Сын посвятил ей книгу-памятник «Обещание на рассвете». «Вместе с материнской любовью на заре вашей юности вам даётся обещание, которое жизнь никогда не выполнит. С первым лучом зари вы познали истинную любовь, оставившую в вас глубокий след. Поэтому повсюду с вами яд сравнения и вы томитесь всю жизнь в ожидании того, что уже получили…»

Мина Овчинская, символ абсолютной материнской любви, удивительно точно выбрала имя сыну — Роман, как эпическое произведение большой формы всей своей жизни. Вечерами читала ему Пушкина, Толстого, Тургенева, пела романс: «Гори, гори моя звезда». Выбор псевдонима поэтому не случаен: Ромен Гари — военное прозвище, ставшее с 1951 года официальной фамилией. Создание в 1974 году Эмиля Ажара не имеет эквивалентов в истории литературы. Ажар — это апофеоз гениального выдумщика Гари, сила и богатство его творческого воображения. За щедрый душевно-сердечный роман «Вся жизнь впереди» Гари-Ажар второй раз награждается Гонкуровской премией! А вот получить сердоликовый перстень Пушкина было не суждено. Увы, он был украден из Пушкинского музея, куда его передала Полина Виардо, после смерти И. С. Тургенева.

Для Ромена Гари талисманом его жизни была бесконечная и неиссякаемая любовь матери, которая так верила в него: «Ты станешь посланником Франции, известным дипломатом!» и он стал. Дипломатом. Героем. Знаменитым писателем, в прозе которого чувствуется мужество фраз и идей, а не изящная акробатика слов — это язык сердца. У Гари была светлая цель — разбудить читателя, «вакцинировать» его человечностью и вместе создать всемирное братство: «Настанет день, когда любовь признают самым главным чувством». Максимализм — вечный двигатель духа Гари.

Иван Тургенев и Ромен Гари — оба были выразительными, эффектными, яркими, запоминающимися, избалованными поклонницами. Любили франтить, изысканно одевались, почти не пили вина и не играли в карты. С восхищением читатели принимали каждое произведение этих авторов. Их богатырское телосложение, синь глаз, щедрость, не знающая границ, притягивали многих. Они объездили всю Европу и знали выдающихся людей своего времени, а на всех языках изъяснялись удивительно свободно. Они оба могли бы претендовать на звание «гражданина мира». У них был настоящий успех и восхищение. Многие фразы из их текстов стали крылатыми. Но если Тургенев заботился, прежде всего, о восприятии читателей, передавая запахи леса и цветов, то задача Гари — изменить мир, сделав его справедливее и человечнее. Недаром, его роман «Обещание на рассвете» горячо любим (несмотря на изучение в школе), молодёжью: «Воспитанный в воображаемом музее доблести и благородства, но не обладая удивительным даром своей матери видеть мир в радужном свете своей души, повзрослев, бросил миру отчаянный и гордый вызов, чтобы сделать его достойным наивной мечте своей матери, которую я так нежно любил». Гари натура мощная, победоносная, не знающая преград — горящий! Ажар и Гари происходят от горения и жара души, подчеркивая этим русское происхождение автора. Он даже зажигал сигару с двух концов, чтобы наглядно показать свой псевдоним — гореть! Не всегда легко и свято было у него на душе. Но свет в его произведениях, напоминает нам, что мы пришли в этот мир, чтобы сделать его справедливее. Живое эхо Гари по-прежнему актуально звучит, нужно только его услышать и запечатлеть в памяти.

Ромену Гари (Роману Кацеву) было бы не понять охотничьей страсти Ивана Сергеевича: убивать изящнейших птиц и одновременно восхищаться природой, знать наизусть пение дроздов и малиновок, названия цветов и растений. Если, будучи мальчиком, Тургенев ловил птичек, заточая их в клетку, то Гари на дипломатическом посту бывая в престижных домах, включая Белый Дом, — распахивал клетки, давая птицам свободу.

Тургенев был любезен до приторности, Гари — горек и насмешлив.

Пути Тургенева и Гари не отличались унылой прямизной. Слава сменялась сложными отношениями с окружающими. О них писали по-разному: влюблённо и ненавидяще, равнодушно и с завистью. Но им удалось зацепить за живое читателя, разбередить душу. Конфликт отцов и детей — вечно актуальная тема. Ещё Конфуций утверждал, что «твой сын, не твой, а сын своей эпохи». К сожалению, И. С. Тургеневу не удалось выйти из модели поведения барина и эмоциональных привычек, сформировавшиеся с детства. Его герои — мужчины страшно пугаются внезапностью счастья и не знают, что с ним делать. Ведь самому автору хорошо знакома радость любовного подчинения, он позволил Madame Виардо похитить его целую жизнь, шепча ей: «Буду счастлив тобою», не осмелившись сказать: «буду счастлив с тобою».

И. С. Тургенев с ранних лет невзлюбил брак и семью, потому что не было у него настоящей семьи и никто его не любил по-настоящему. Одиночество детства. Полина Виардо нутром сильной женщины сознавала, что Иван Сергеевич, при всей своей любви, не опора, а романтическо-поэтический туман, томление. Ломать налаженную супружескую жизнь Виардо не сочла нужным, но держала его при себе, как вздыхателя. Может быть поэтому Тургенев отличался полным отсутствием задора. Его скорее можно было упрекнуть в крайней мягкости и уступчивости. Жизнь его была полна упущенных возможностей. Тургеневу хотелось иногда заявить свою личность, но детский страх мешал и официальной спутницей писателя стала подагра. После получения наследства матери в 1851 году Тургенев приобрёл право равенства с другими гостями в салоне у Полины Виардо. Попрощаться с Варварой Петровной ему не удалось, когда он приехал, она уже лежала в земле Донского монастыря. Говорили, что не сдавалась она до последней минуты и в предсмертный час велела оркестру играть весёлые польки.

Гари писал с болью о невосполнимой утрате: «Постоянно возвращаться на могилу своей матери, воя, как покинутый пёс».

Тургеневу смерть матери принесла свободу, независимость, богатство. На кладбище, как собака, не выл, а написал повесть о собачке «Муму» — как преступление и наказание, где в самодурной барыне все узнали Варвару Петровну.

Старая французская пословица гласит: «Матери, воспитывайте детей так, чтобы у них остались ещё слёзы поплакать на вашей могиле». Только слепой дождь сжалился над бедной, несчастной богачкой Варварой Петровной Лутовиновой, пролив несколько слезинок на кладбищенскую землю Донского монастыря.

Стихотворение 25-летнего Ивана Сергеевича, которое гусар Эраст Абау положил на музыку «Утро туманное, утро седое…» кажется написано ностальгирующим по молодости старцем. Тоска и печаль так гениальны, что жить не хочется. Какое-то символическое эхо грусти дрожит в этих строчках. Они хранят печать чего-то таинственного из жизни автора. А ведь жизнь молодого человека только начиналась… удивительно позорно. По горящему пароходу в панике метался девятнадцатилетний Иван Тургенев, отталкивая женщин и детей, пытаясь первым пробраться в спасательную шлюпку. Матушка написала ему гневное письмо: «Почему могли заметить на пароходе одни твои ламентации… Слухи всюду доходят! Там дамы были, матери семейств… ты трусил… Это оставило на тебе пятно, ежели не бесчестье, то радикальное». Мать требовала подвига, не понимая, что именно рабское воспитание привело сына к малодушию. Пятно это — Тургенев носил всю жизнь. Перед самой кончиной, уже без сил, попросил Полину Виардо записать по-французски рассказ об этом пожаре, объясняя, что трусливым молодым человеком был не он, а другой, похожий внешне на него человек. Рукопись хранится в доме-музее Тургенева в Буживале.

Мать Гари воспитала героя. Он воевал в воздушных силах Свободной Франции. Из их эскадрильи в 200 человек осталось в живых пятеро. Ромен был штурманом на бомбардировщике и вся ответственность за выполнение задания ложилась не него. Гари, тяжело раненый в живот, с ослепшим от взрыва пилотом, сбросил бомбы на объект и только потом дал команду возвращаться. Наверное, впервые в истории ВВС, ослепший пилот, благодаря чётким инструкциям Гари, после нескольких попыток, сумел приземлиться. Ромен Гари потерял сознание, но на лице была радость. Он выполнил наказ матери: «Славный мой сын, я горжусь тобой… Будь сильным!»

Жизнь Ромена Гари — это серия прорывов, это борьба в полном смысле этого слова. Жизнь Ивана Сергеевича Тургенева напоминает спокойный степной пейзаж, где только время от времени появляются холмы и овраги — враги. Оба они были с выдающимся творческим талантом, короче говоря — гении. Но один гений с «овечьей натурой», другой — настоящий герой. Песнь русскому языку — самое главное в наследии Тургенева. У Гари — особое чувство ответственности и вины за несовершенство мира.

Сны очень много значили в жизни Тургенева. Он относился к ним с опаской, как будто сквозь обычный мир пробивался другой, таинственный страшный. О призраках он не только писал, но говорил, что видел их. Вот его записи: «А на душе у меня темнее тёмной ночи… Могила словно торопится проглотить меня». Страх смерти и горестное уныние одолевали Ивана Сергеевича на протяжении долгих лет жизни. В шестьдесят лет он перестал быть созвучным времени, оторванный от родины и эпохи.

«Тот не живёт, кто боится смерти», — сказал Лев Николаевич Толстой. Ромен Гари не боялся ни войны, ни смерти. Боялся торжества пошлости. Он был хозяином не только своей жизни, но и смерти, утверждая, что утром познав истину, вечером можно спокойно умереть. 2 декабря 1980 года Ромен Гари сложил с себя полномочия Рыцаря Человечества. Он застрелился в своей квартире на rue du Bac… Но любимые писатели вне смерти. Жизнь продолжает жить в их произведениях. Подобно живым людям, могилы и памятники в чужом краю одиноки и беззащитны. Поэтому гроб Тургенева с почестями увезли на родину, а прах Гари развеяли над любимым Средиземным морем, поэтому у него нет памятника из бронзы и гранита и это хорошо, ибо он бессмертен. Его смерть — это не уход, это возвращение к читателям.

Родилась и выросла в Москве. Окончила Московский Авиационно-Технологический Институт, затем Институт Современного Бизнеса и Академию Международного Бизнеса. В конце 1997 года с семьей переехала в Америку на постоянное место жительства. С тех пор живет в Нью-Йорке. Работала IT аналитиком/инженером в нескольких американских компаниях, включая крупную финансовую корпорацию, а также знаменитый телевизионный канал FoxNews. Всегда увлекалась литературой и поэзией. Пишет стихи и прозу. Член Клуба русскоговорящих писателей Нью-Йорка. Публиковала свои стихи и рассказы в нью-йоркских журналах, а также в Альманахах Клуба русскоговорящих писателей Нью-Йорка. Лауреат Международного Конкурса «Пушкинская Лира». Почетная Грамота Международного Конкурса «Пушкинская Лира» «За интересную тематику и неожиданные поэтические находки».

Юрий Арменакович Арустамов (4 апреля 1934 — 17 июля 2014) поэт, гроссмейстер СССР по шашкам родился и большую часть жизнь прожил в Баку. После армянских погромов в Баку (1990) жил в Москве, затем в Израиле. Автор двух книг стихотворений «Вкус полыни» 2006 г. и «Моя родина — русский язык» 2016 г.

Прозаик, переводчик. Главный редактор литературного журнала «Крещатик». Редактор издательства «Каяла». Автор четырех книг «Восковые куклы» (СПб.: Алетейя, 2010), «Баланс белого» (К.: Каяла, 2016), «Призрак с Лукьяновки» (К.: Каяла, 2017), «Призрак с Покровки» (М.: UGAR, 2020). Живёт в Киеве.

С утра Катя готовилась к приходу оконщиков. Мама вчера нервничала, говорила, что Катя не сможет сама отодвинуть стол, что, когда никого не будет, придется просить самих оконщиков и потом им за это доплачивать. Предлагала с вечера всем вместе подготовить комнату. Катя была занята дипломом и потому резко отказалась, о чем теперь жалела, но не потому, что ей тяжело двигать стол, а потому что у нее возникло чувство, будто своим резким отказом она обидела маму.

Третий день валил снег. Почти не переставая. Их двор стал похож на новогоднюю сказку — из сплетения веток, покрытых полосами снега, вот-вот должен был появиться Морозко. По московским меркам их двор был густозасаженным — даже когда сооружали баскетбольную площадку, внутри оставили два дерева, и хотя залили их асфальтом под самый ствол, на деревьях это нисколько не сказалось. Баскетбольная площадка, крыша котельной — все это было нетронутым. Даже покров двора оставался девственно белым. Мамаши с детьми еще не вышли на утреннюю прогулку, а школьники и служащие только протоптали свои муравьиные дорожки по периметру. В снежном тумане скрылись гротескные силуэты дальних новостроек.

Подготовка комнаты заняла пятнадцать минут. Сначала она вынула все вещи из проема между шкафом и стеной — туда она обычно складывала старые сумки и пакеты с ненужными вещами — проем был узкий, поэтому складывать это все туда было очень удобно — и перебросила их на кресло. Затем она задвинула в этот проем левую штору и тюль, а вторую штору сняла и набросила на вещи, которые сложила в кресло. После она освободила стол: перенесла компьютер в другую комнату, а книжки и бумаги переложила на диван. Туда же она переместила диски и шкатулки с девичьими мелочами — пудрами, колечками, браслетами — которые обычно стояли на подоконнике. Теперь пришло время двигать стол. Хотя он был довольно тяжелый, Катя легко сдвинула его с места и, потянув с торца, пробуксировала к двери. Ковер под задними ножками стола сминался в гармошку. Надо было сначала его убрать, но руководствоваться задней мыслью было уже поздно. Переставив стол, она свернула ковер и вдвинула его под диван. Дело сделано.

До прихода оконщика оставалось еще полтора часа. Работать в соседней комнате было неудобно, тем более туда перекочевали все стулья, и она стала больше похожа на кладовку, поэтому Катя уселась у окна и стала смотреть на падающий снег. Нечасто выпадает свободная минутка для того, чтобы просто так сидеть у окна и смотреть на снег. В соседней комнате пластиковое окно давно установили. На центральной створке была москитная сетка — и ей теперь нравилось смотреть во двор через эту сетку. Мелкая-мелкая сеточка превращала пейзаж за окном в вышитую крестиком картину, оттого заснеженный двор с неизменной поникшей березкой представлял собой картину еще более патетическую. Какую-то слишком уж патетическую. Как будто из учебника родной речи за второй класс, где на цветных вкладках соседствовали «Московский дворик» Поленова и «Февральская лазурь» Грабаря.

Неделю назад она уже встречалась с мастером — и он ей очень не понравился: он делал расчет стоимости работ — ломиком со змеиным язычком ковырял рамы, стучал по балконному порожку, разбивал штукатурку. Потом приплюсовал к счету два кирпича, которые надо будет сегодня сбить. После его исследований она выгребла гору мусора — щепок и белой пыли — так что теперь просто пыталась представить, сколько этого мусора останется после того, как выломают эти два кирпича. Может, заранее настелить газет?

На ветку березы сел грач. Ветка покачнулась, и с нее осыпались комья снега. Грач покачался на ветке, тяжело взлетел и подался искать счастья в другое место.

Самолеты Аэрофлота сбились на подоконнике один на другой, как совокупляющиеся белые ящерицы. Модельки когда-то клеил брат. Теперь они стояли здесь, как на давно заброшенном аэродроме — одинокие, белые и ненужные. Ил-86 в полтора раза больше, чем Ту-154М. Такой вот половой диморфизм. Маленькая «Тушка» наползала на него левым крылом, цеплялась колесиками шасси и крепко держала — хвост в хвост. Казалось, сейчас она его одолеет — но они стояли так, замерев, словно их вдруг сковал неожиданный мороз — и весной, проснувшись от первых солнечных лучей, они вдруг отомрут и продолжат свои брачные игрища.

Без трех минут одиннадцать раздался звонок.

— Доброе утро.

Вошел совсем новый мастер с инструментами, попросил показать комнату. Катя что-то объясняла про кирпич, но он сказал, что все знает. От кофе отказался. Попросил веник, совок и мешок для мусора.

Так началась их история.

Москвичка, окончила Инженерно-экономический институт с красным дипломом. Кандидат экономических наук. Работала в Научно-исследовательском институте экономики строительства. Старший научный сотрудник. Занималась исследованием строительства в труднодоступных районах крайнего Севера, за Полярным кругом. После окончания трудовой деятельности посвятила себя благотворительной работе. 90 лет. Первая публикация.

Татьяна Алексеевна Ретивова родилась в Нью-Йорке, в семье русских эмигрантов. Правнучка писателя Евгения Чирикова. Окончила Монтанский университет, получив бакалавр по английской и французской литературе. В 1981 г. получила магистерскую степень по славистике в Мичиганском университете. С 1994 г. живет в Киеве, в настоящее время руководит Арт-Лит Салоном «Бриколаж» и является директором издательства «Каяла», которое издает художественную литературу, беллетристику, и нон-фикшн.

Владимир Алексеевич Загреба — русский писатель. С 1976 живет и работает во Франции. После выхода в переводе на французский романа «Летающий верблюд» критика говорит о нем, как о «русском Джойсе». Член французского ПЕН-клуба. Сын офицера, погибшего при обороне города. Жил на Росстанной улице. Выпускник Суворовского военного училища. Окончил медицинский институт, затем Институт театра и кино. Живет в Париже.

Бернар оставил на время погоню за философским смыслом своей переломанной жизни и вдруг, как-то совсем некстати, вспомнил четверостишье, которое он написал три года назад, когда он, Бернар, жил на улице Святого Мора или Мавра в XI районе Парижа и имел сразу двух любовниц: одну из шикарной булочной «La dernière brioche» (читай, как вздумается: «последняя булка» или «последнее пузо», как же ее звали? Она так хорошо пахла свежими хлебами) и другую из соседнего ресторана «Le pied rare». Ноги у нее действительно были редкие, как и ее имя: «Ифигения»… (Как же я ее с такой ногой… промахнул?)

А стишок был ужасно симпатичный и как-то укладывался сейчас в его физиологическое состояние.

На этой улице, произносимой и так и сяк, всегда случались какие-то чрезвычайные происшествия. Сначала, лет двести тому назад, вернее, сто семьдесят пять, Saint-Simon, великий социальный, а не социалистический философ, по паспорту — Сlaude Henri de Rouvroy, ехал куда-то в понедельник по своим делам за город. И у этого дома с четверостишьем, на перекрестке улиц Святого Мора и Зеленой дороги, остановил свой экипаж… дилижанс, пролетку, карету, ну, ту самую, на железных рессорах, которая по маркизу Кюстину, не выдерживала русских зеленых дорог. Вышел из нее.

— Эх, хорошо… Кваску бы…

Вдохнул свежий сенморский воздух и обратился через окно к своей жене, дебело развалящейся «на рессорах» этих: «Как дышится, душка, моя подушка!..»

Огромный свирепый дог (из «Гамлета»?), весь в черно-белых яблоках, появился неизвестно откуда и укусил философа. За что? Да не за что, а за левую задницу, то есть — ягодицу.

Чуть повыше, в двухстах метрах от этого перекрестка Укуса, зеленая дорога лезет в гору. Именно здесь, после этой собачьей выходки-находки, лет через сорок восемь произошло другое запомнившееся событие, но уже национального значения. Тут, на горке, появилась так скромненько и вдруг — стена «коммунаров». Как раз напротив сегодняшнего кабинета по своевременному страхованию: «Даст Бог здоровье». Версальцы мордатого Тьера согнали десятка два коммунаров и пустили в расход… с наружной стороны кладбища.

Ни те, ни другие, естественно, вопросов не задавали. Знали, за что. Уже позже, при Жискаре, четыре зеленые скамейки поставили. Сиди-думай перед тем, как выходить на баррикады. Мать-Родина, без головы (намек архитектора на Нику Самофракийскую) горельефом вылезает из наружной стены… и ручками, ручонками прикрывает своих заблудившихся в жизни детенышей, выступающих тоже неполными лицами — на шестьдесят процентов из стены праздничным гипсом…

Здесь никто и никогда не плачет, и даже по вечерам стена не освещена. Ну, ладно, Родина не уберегла… Бывает. Не защитила распростертыми ручками… тоже бывает. Но свет, падла, почему не провела? Республика не любит своих детей! Сначала — эти, потом — шуаны, затем, нет, простите — всегда евреи. И все без… освещения. Ну, ладно… было! Но почему же сейчас память не освещают, идиоты! На своей истории экономят? Приятель Бернара — анархист, со странной фамилией Засунич (куда?) кричал во все горло, размахивая красно-черным флагом с дырками и карманным желтым фонариком, в ту мокрую весну: «Света, дайте свету! Республика есть, а свету нету!»

Через 126 лет после того события и через три года после этих запоздалых криков, в этом же доме по Святому Мору, 36, на месте мистерики, исторукуса — случилось, с’est-à-dire[7], третье событие уже совсем незначительного, местного значения. Бернар пригласил в гости русского художника, который каждый день в фартуке почему-то, как заведенный, по каким-то египетским рецептам тер сухие краски, все время напевая себе и другим под нос: «Мы рождены, чтоб краску сделать пылью…» — два метра в плечах и метр шестьдесят от, так, поговорить-выпить, соседа через площадку. Свет был. На столе тоже: польская «Зубровка» с длинной задумчивой зеленой травкой (не зубром) внутри, золотой «Наполеон» местного производства и назначения, закуска… какие-то девочки, нет, не из «Редкого удовольствия», попроще. Сибиряк улыбался, не ел пельмени… когда Бернар, за сметаной на кухню… Вернулся через три минуты… не тридцать. Стокилограммовая туша представителя утонченной кисти (кистеня?) уже качалась. Принял на грудь?

«Ni соп tigo, ni sin tigo!»[8] — сказал гигант поиспански и без перевода рухнул, а вместе с ним и вертикальная надежда еще постоять за себя и за других на сегодня — упала пустая пузатая бутылка из-под коньяка. Ни закуски не тронул, ни девочек. Волочили тело через площадку втроем. Оно не задавало вопросов — просто выпало, выпило. Вопила жена по-русски напротив, но как удачно нашел Славик эту фразу? Невероятно, в России первый язык у художников — испанский!

Бернар прикрыл глаза: «Но как же все-таки звали эту девицу из булочной, предшественницу Ифигении, которая тоже… хлебами-булками?..»

Что-то неопределенное саднило душу… Но что? Все, вроде бы, не так уж хреново… Он с трудом повернулся на левый бок, скрипнуло то ли кровать, то ли полуживой каркас-тело. Из-за двери неслись какие-то крики, кто-то кому-то хотел дать по морде, но потом все стихло, дал?..

Все не так уже плохо, Грей… 90-й день… Голова уже — ничего себе, руки более чем менее, с ногами что-то тоже происходит: стали одновременно дергаться и подпрыгивать, когда толстяк с руками молотобойца, в белом халате, невропатолог и нервный психиатр — Бенаму резиновым молотком лупил изо всех сил по чашкам, вызывая коленный рефлекс. Вызвал-таки.

— А у «старины» рефлексов нет, только одни васильковые глаза и коленные чашечки без васильков-рефлексов.

Три дня тому назад Нелли, дежурная медсестра, тоже в этих нужных местах вполне развитая… (смену по этому принципу набирали?) случайно включила «Кассандру». Гренобль, как и «Кислая морда», уже спал, уткнувшись в свои подушки-телевизоры, а в Америке в этот поздний час никто не спал. «Кассандра» замигала красным и вдруг, раскалившись добела, ввела в «Василек» какие-то ослепительные декольте, фантастические прически, длинные и супердлинные ноги, вечерние платья с блестками и море, ну просто Черное море черных бабочек, орлиных носов и широких плечей… как в тот раз… с пивом. Многие из этой праздничной толпы получали «Оскаров» за недаром прожитый голливудский год, за не самый тусклый фильм, за самую американскую историю, опять же за самую выдающуюся попку и, конечно уж, за самую квадратную (волевую) челюсть. Лауреаты, как один, благодарили режиссеров, директоров картин (производителей?), съемочные группы, своих собак и кошек, а также осветителей и телефонисток. Целовались почти все, и многие прижимали к себе с таким трудом полученную золоченую статуэтку, трое — плакали, один — заикался…

— Он, — тихо ойкнула Нелли, прижимая руку с ртутным термометром к груди. Ртуть полезла по Цельсию к сорока — зашкалила, сменила шкалу-мужика, уцепилась за Фаренгейта и успокоилась.

— Кто он? — полюбопытствовал в свою очередь Грей, охнув, но уже совсем по другому поводу.

— Супермен.

И тут-то и въехал на сцену, весь в черном, на четырех колесах человек, с абсолютно синими глазами и абсолютно парализованный. На очередных конных съемках многосерийного телевизионного фильма пятилетняя американская кобыла «Utah-beach» сбросила супермена Голливуда себе под копыта, видимо, следуя русской транспортной поговорке: «Что с возу упало, то пропало», супермен упал, но однако не совсем пропал (какие люди в Голливуде!), а просто перескочил из седла… прямо в индивидуальную коляску. От супергероя Супермена суперсерии, за супертенью которого гонялось все суперженское население Нового Света и отдельные личности-тени из Старого, остались только… два синих вызывающих глаза, переносной (на батареях) дыхательный аппарат «Подыши еще» да четыре блестящих колеса. Но когда эти прекрасные останки выкатились на сцену, вся эта праздничная цветная масса вскочила, как один, на ноги, и гром, похоже, искренних аплодисментов на время затмил «бурные, продолжительные, переходящие в овации…» великих обязательных политтусовок и конгрессов. Хлопали, кричали, стучали ногами, а супермен сидел на пустой суперсцене в своей автоматической коляске «Роллс-Ройс» со своим личным, дыхательным, портативным «Поживи» и с удивлением спокойно смотрел вниз на своих соотечественников. Казалось, в его синих глазах таились полунасмешливые вопросы, которые он недавно сам разрешил: «Почему вы так ликуете? Вам нравится мой обрубок? Мои все четыре колеса, на надувных? Избавились от конкурента? Подождите… вы еще не видели в работе мой портативный»…

Бернар смотрел прямо в «Кассандру», и что-то в этом выехавшем «получеловеке» по-человечески, а не полу, говорило лично ему, было странно знакомо. Но что? Этот мучительный для Грея мыслительный процесс в тот вечер внезапно прервала мадемуазель Нелли:

— Я от него… балдею.

И сейчас, когда «Кассандра» ничего плохого, кроме «балдения» не предвещала, и карающие иглы дежурных медсестер не угрожали валяющимся в кровати усталым полуживым ягодицам, Бернар вдруг вспомнил единственную личную встречу с этим заморским синеглазым героем. Четыре года назад он приехал в Нью-Йорк пощелкать ножницами, потрогать пианино и девочек, перенять и передать, сделать десяток-другой причесок «восемь с половиной» (на изготовление каждой уходило восемь с половиной часов) à la Angela Davis, ну, той пантеры черной, ангела-налетчицы, Аньки-пулеметчицы. Его приятельница, экстравагантная американка — Еstele Waterloo, исступленно стригла, а не сливала весь Нью-Йорк, но особенно выстригала-вылизывала всех начинающих киноартистов и киноартисток в специальном созданном агентстве «Breit Adam’s-2» на Седьмой авеню, в доме 1288. Как бы приветствуя званых гостей «Adam’s», в центре тротуара мощный паровой гейзер легким паром (с легким паром) лупил почему-то вверх. А справа у входа (для симметрии?) хрупкая девушка в кремовом костюме и в черном цилиндре каждый день пощипывала с достоинством струны золотисто-зеленой арфы. За десять долларов, что-то совершенно незнакомое, из Гершвина.

Под малиновый гершвинзоновый перезвон Грей сушил тяжелым железным феном — ровесником войны за полный Indépendance (и полную Независимость) мокрые звездные головы, мел обычной деревянной шваброй только что отрезанные многообещавшие кудри и локоны, чистил до блеска бронзовые подножки «Show-boat» — a и с большим удовольствием впитывал эту сумасшедшую парикмахерскую атмосферу Нового Света. Однажды «старина», тот, который въехал сейчас в «Оскар» на шинах, на сцену… тогда еще в полной форме и тоже на шинах, подрулил к «Adam’s»-у на абсолютно белом кабриолете «MGB» с зеленым номером ЕВ-6775, New-Orleans и с игривой никелированной итальянской штучкой-надписью: гараж «Piretti». Не открывая дверцы, идол Нового света перемахнул через нее и быстрым шагом вошел в салон на радость всем присутствующим. Он бросил Бернару, который сидел спиной к выходу за пианино и бренчал только что родившуюся, еще совсем зеленую мелодию, с таким же зеленым, еще совсем недоразвитым (в лесу родилась елочка?) текстом: «Маленькая елочка, ты моя ель — колыбель…».

— Привет, старина…

— Салют, — кивнул Бернар, не оборачиваясь. Estel Waterloo заходила ходуном и waterloo-фом кинулась усаживать красивого супергостя в лучший супержелезный «Show-boat». Но это было так давно… в другой жизни.

Лейла Бегим родилась в Азербайджане, в Баку. Член Союза писателей Азербайджана, Европейского конгресса литераторов, Британского Поэтического общества. Автор ряда поэтических сборников, изданных на нескольких языках. На чешском издается в переводе Милана Дворжака. Автор и соавтор пьес, две из которых посвящённые Карабахской тематике («Мечтающие мальчики» и «Черные подснежники») поставлены в Баку народным Артистом Азербайджана Вагифом Асадовым. Автор идеи и сценария поэтического спектакля «Leyla Fons Vitae». Автор идеи и либретто к рок-опере «Immolatio». Обладательница различных литературных и общественных премий. Миниатюрная книга Лейлы Бегим, изданная на четырёх языках, размещена в Азербайджанском Музее Миниатюрной Книги. Соавторская работа Лейлы, короткометражный фильм «Beyond the wall», созданный в 2020 году, стал призером ряда международных кинофестивалей. Лейла — мама четверых детей. Живет в Чехии.

Алексей Глуховский родился в Москве 22 апреля 1955 года. Окончил факультет журналистики МГУ. Работал на радио. С 2001 года живет в Германии, в Баден-Бадене. Стихи пишет с юности, много лет занимался художественным переводом с немецкого, французского, сербского языков. Поэтические переводы печатались в сборниках издательства «Художественная литература», в «Литературной газете» и др. Автор сборника стихотворных переводов «Слова» (Москва 2013), а также поэтических книг «Лирика» (Нью-Йорк, 2015), «Вид из окна» (Москва, 2017), «Знаки времени» (Москва, 2018), «Дорога домой» (Москва, 2020). Лауреат Всемирного поэтического фестиваля «Эмигрантская лира — 2018» в Льеже (Бельгия). Лауреат международной поэтической премии «Образ» за 2018 год.

Светлана Фельде родилась в 1967 году в России. Окончила факультет журналистики в Казахстане. Десять лет работала журналистом. В 1999 году переехала в Германию. Работала в газете «Восточный экспресс». Была редактором альманаха «Пилигрим». Автор пяти сборников рассказов. Лауреат литературных премий. В данный момент работает медсестрой в хосписе, живет в городе Леверкузене, Германия.

Мы не знали, что в июне на Средиземном море сильно штормит. Ну, для нас — сильно. Волны накрывают с головой, валят с ног, соленая вода заливает глаза, короче, не поплаваешь. Нам это не нравится. А морю все равно. Оно свободно. Делает, что хочет. И все равно его любят.

Вот о такой любви между мужчиной и женщиной я всегда мечтала. Однажды меня любил некто поэт, с ним я могла делать все, что хотела. И он меня все равно любил.

А потом мне это надоело. И я перестала делать то, что хотела. Потому что просто больше ничего не хотела. Точнее, хотела совсем другого.

Но и поэту надоело. И он меня разлюбил. К лучшему, к лучшему…

Я тут, на пляже, в маленькой бухте между двух скал. В прошлом году я уже отдыхала здесь. Прошлогодние парни и девушки (из местных) предлагают массаж, очки, сумки, ананасы и арбузы.

— Ты не знаешь, как зовут того, с ананасами и арбузом? — спрашивает мама.

— Нет, не знаю.

И не хочу. Знание привязывает. Знание, знакомство — первый шаг в сторону от одиночества. Одиночество отступит на время, заполнится суетой, голосами, разговорами. А потом все смоет волной. Все. Кроме одиночества. Я его всегда несу с собой. И мне все равно, где быть одинокой. Но лучше, конечно, здесь — море, небо, солнце. И чужие голоса: «Саша, Саша, ты куда, я думала, ты башенки строишь…».

Но, быть может, на самом деле это — свобода. Люди часто называют одиночеством возможность не отвлекаться на то, что вообще не оставляет времени на самого себя.

Высшее блаженство — закрыв глаза, лежать на фланелевом одеяле, время от времени стряхивая песчинки с пальцев, слушать прибой. Молчать. Удивительно, но спутники все время пытаются развлекать тебя рассказами о соседке, точнее рассказывают, как она солит огурцы, еще хуже — пересказывают содержание фильма, задают вопросы, на которые нет сил отвечать. Хочется попросить, чтобы помолчали. Ведь молчание — это тоже общение.

Ну как ответить на вопрос о том, хорошо ли ты спала. Нет, я спала плохо. Я спала плохо, потому что много думаю. О разном. Тот, кто понимает это, не спрашивает меня, как я спала. Он разрешает мне молчать у моря.

Но я знаю, что потом, когда снова начнутся дожди и холод, потому что в нашей стране всегда дожди и холод, я буду мечтать об утраченном — одеяло, песок, прибой, соседка, огурцы, фильмы. Какая разница, какая разница… Главное, было море.

Странно, почему мне пляж испанского городка все время напоминает о Нем? О мужчине, вся моя личная жизнь с которым ограничилась гостиницами, долгими разлуками, ненужными — если честно — встречами и отношениями с другими мужчинами? А потом я поняла. Потому что у меня никогда не было с ним этого: банально проснуться рядом, банально пойти на завтрак, ни о чем не разговаривая, лежать рядом на песке, случайно касаться плеча, ноги, руки… Испанский пляж напоминает мне о том, чего не случилось.

У кромки воды стояла очень пожилая пара. Кажется, англичане. Он — то, что называется крепкий старик. Можно даже сказать — мощный. Она — маленькая, субтильная, чахлая почти что. Да еще и полукалека: ноги почти не несут. Короче, все время или палочка нужна, или надежная рука. С такими ножками, как у нее, сегодняшний мини-шторм — серьезное препятствие. Не войти в море. И уже тем более не выйти. Старик взял свою чахленькую на руки и минут десять нес подальше от берега, подальше от прибоя. Туда, где вода поспокойнее. Можно просто качаться на волнах.

Меня на руках носил только отец. Давно это было.

Раньше я не понимала: как можно жить без любви? Оказывается, запросто. Оказывается, чашка кофе к завтраку, персик-абрикос на оранжевой скатерти и целых десять дней не ходить на работу — это важнее любви. Потому что это возвращает тебе себя. Эта неспешность, размеренность, детали, запахи, ощущения, звуки. Все то, на что есть время. Оказывается, оно есть. Все то, на что есть силы. Оказывается, они есть. А не просто упасть и забыться сном, после которого не возвращаются ни свежесть, ни беззаботность.

Впрочем, все зависит от возраста. В тридцать лет я так не думала. И слава богу. Этого еще не хватало.

Мы всегда чем-то недовольны. Вот, например, мне казалось, главное — море. Если оно будет у моих ног, все остальное неважно. Главное — поскорее вон из страны почти вечных дождей и трехсот сорока дней в году серости. И вот оно у моих ног. И по-прежнему важно то, что давно уже должно перестать волновать. Какая разница, что думают о тебе люди? Ведь и ты о них что-то думаешь. Но им на это наплевать с самой высокой колокольни. Поэтому успокойся. Не суетись, смотри на море. Вот оно, тут. У твоих ног. Как ты и мечтала. И почему у меня всегда все не так, почему я всегда чем-то недовольна…

Много лет назад я не знала, как жить без одного человека. Теперь я уже много лет без него живу. И даже не скучаю. Зачем скучать по человеку, который не помнит, когда у тебя день рождения. А если ты ему звонишь раз в сто лет, он торопится, говорит глупости, спешит куда-то к другим людям, которым совершенно все равно, есть он или нет. Эти люди ему важнее тебя. Странно, непонятно, но — важнее.

Я не скучаю. Просто когда его нет рядом, все остальное обесценивается. И то, что я, нехотя или играя, говорила другим, на самом деле принадлежит только ему.

Но об этом не знает ни он, ни другие.

Рядом с ним у меня никогда не было никакого жизненного опыта — я была свежа и наивна. Целовала его в лоб, глаза, а он делал вид, что спит. Теперь меня целуют в плечо, лоб, глаза, а я делаю вид, что сплю.

Я лежу на песке у моря и страдаю, что не могу войти в него — штормит сильно. Очень сильно. Я лежу. Я — тут. А восемнадцатилетний мальчик Фабиан, с которым никак не могли проститься родители, у которого неизвестно откуда взялся рак мозга всего год назад, где он сейчас, этот мальчик Фабиан. Когда я увезла его от папы-мамы, прикрыв лицо белой простыней, мне хотелось этого не делать. Мне хотелось, чтобы всего этого не было, чтобы папа и мама увидели, как он получает диплом, женится, рожает детей… Мне повезло больше Фабиана. У меня много чего в прошлом. И еще (надеюсь) много чего в будущем. У него — ни того ни другого.

Жизнь коротка и прекрасна. Прекрасна и коротка.

Прекрасна. Коротка. Всегда.

«Не понимаю я тебя, — сказала мне приятельница. — Не понимаю, чего ты хочешь. То ты предпочитаешь быть одна, то с завистью смотришь на семейные пары». Какое счастье — я дожила до возраста, когда могу позволить себе роскошь ничего не объяснять.

У каждого из нас свой мир. И в этом своем мире приятельница хранит для себя дневники со стихами и выцветшие листья, и цветы в виде неслучившегося сценария, и еще что-то между страниц непрочитанных книг, и в этом мире есть муж, дети и внуки. Иногда в этом мире выдается свободная минутка, и она дремлет на стуле в саду и смотрит свои сны, в которых она не помнит о несбывшихся мечтах и надеждах, о синяках на душе, бесконечной нехватке денег и о том, так ли сварила суп, что скажет хозяин дома.

В моем мире я варю себе суп и сама хвалю себя за него. Или ругаю. Иногда в моем мире между зарабатыванием денег на жизнь выдается свободная минутка, и я сажусь в кресло на балконе, дремлю в нем и вижу сны, в которых сын еще маленький, и у меня есть очень много времени, чтобы слушать его смех, перебирать его детские беззащитные пальчики на руках и ногах, купать, нести сонного в кроватку, петь ему песенки, а не торопиться быстрее к печатной машинке, чтобы отстучать до утра несколько информаций и отнести в редакцию, и провожать его в школу лет до двенадцати так, готовить ему молочные коктейли. В этом мире я могу не упрекать себя за то, что пошла работать — надо же на что-то жить, и поэтому кучу всего пропустила, а мальчик взял и вырос.

В моем мире еще много чего, но я не буду вам об этом рассказывать. Я помолчу. И лучше напишу пару хороших текстиков, у меня еще много тем, на которые можно поговорить. Главное — вы меня ни о чем не спрашивайте, не удивляйтесь и не пытайтесь меня понять. Я просто живу. И вы просто живите. И не думайте о том, кто и как вас оценит. Или не оценит. И поймет. Или не поймет. Набирайтесь своего собственного смысла. И найдите на небе созвездие Кассиопеи.

Я нашла его вчера. Не жалейте на это времени. И не ждите счастья. Оно всегда было здесь.

Родом из Украины. Писать начала в юности. Мечтала о журналистике. Но, окончив финансово-экономический институт, работала в иной сфере. Её профессия была далека от поэзии, но поэзия всегда жила в её сердце. В 2015 году, по воле обстоятельств, эмигрировала в Испанию. Эта страна с её мощным эмоциональным зарядом одновременно и тревожила, и расслабляла… Пережитые новые эмоции вернули ей способность писать, желание творить. Заново начала писать стихи в 2019 году. Принимала участие в известных международных поэтических конкурсах: «Эмигрантская Лира», «Жизнь начинается с вечера…», «Поэт года 2019». Автор, создатель и ведущая интернет-клуба «Литературная СТИХиЯ».

Родилась в селе Усть-Кулом, Усть-Куломского р-на, Республики Коми. Окончила филологический ф-т Киевского государственного университета им. Т. Г. Шевченко. Поэт, художница, член Союза художников Украины. Работала переводчицей с чешского языка, этнографом в Карпатах, референтом по живописи в Союзе художников Украины, редактором в издательстве «Українська Радянська Енциклопедія».

Виктория Левина — прозаик, поэт, журналист, переводчик. Член Союзов писателей Израиля и международных союзов Болгарии, Англии, Германии, России, Литвы, Канады. Родилась в России, в Забайкальском крае. Жила в Украине. Окончила Московский Государственный Технический Университет имени Н. Э. Баумана, инженер-механик. Работала в авиационной промышленности. С 1997 года проживает в Израиле.

Жизнь наша складывается из кирпичиков: вот дом, вот родители, вот школа. Вот широкие песчаные косы Днепра, и берег высокий, и синее небо. Я думаю, что со строительным материалом мне повезло несказанно!

«Родиться имела честь в бывшем СССР, на стратегическом аэродроме, что на китайской границе в Читинской области. Случилось это в семье папы-лётчика и мамы-радистки в 1954 году, к несусветной радости двух израненных фронтовиков. Росла на Украине, ходила в пионерках, даже удостоилась быть командиром пионерской дружины, чем очень разочаровывала философически настроенного папку, имевшего к тому времени диссидентский настрой ума» («Биография с акцентом на литературу»).

А у папки моего «кирпичная кладка» была, ох, какой замысловатой! Ещё до войны «уж и не знаю, какими такими пируэтами, но судьба круто вела моего родителя к каким-то невиданным в то время вершинам! Люди, окружавшие его в то время, с какой-то небывалой лёгкостью входили в историю! Папа летал в одной эскадрильи с Чкаловым, до его знаменитого беспосадочного перелёта, рос в чинах и в мастерстве. Даже после гибели Валерия Павловича продолжал очень долгую переписку с его женой. Перед отъездом в Израиль у меня хватило ума передать эту переписку в музей…

И всё бы было отлично, не случись один казус… Кирпичные стены квартиры, полученной папкой от завода, были очень тонкими, звукопроницаемыми, а он в то время просто бредил немецким языком! Я уже говорила, что папка был полиглот: ему хватало двух недель для взятия языка, но при условии полного погружения… Так вот, в то самое время он „погружался“ в немецкий. А соседке за стенкой страшно приглянулась их квартира, тем более что папа по ночам цитировал по-немецки Шиллера, ну просто, как немецкий шпион!

„Немецкого шпиона“-папку держали в Лефортовской тюрьме в одиночной камере целый год без суда и следствия. Водили на допросы, били, истязали. Он никогда мне не расскажет толком об этом периоде своей жизни, потому что, выйдя оттуда чудом и чудом же уцелев, он даст подписку о неразглашении и будет своё слово держать… Только будет плакать, вспоминая свою „одиночку“, уткнувшись мне в плечо лысой старой родной и любимой головой…» («Не такая», глава вторая «Одиссея папы Яна»).

А вот ещё «кирпичики» из детства: Я — ребёнок-инвалид. Хожу с трудом. В основном сижу и рисую. Рисовать мне тоже трудновато, — обожжённая до кости рука может лишь с трудом удерживать карандаш. Бабушка живёт рядом с большим домом в своём маленьком, кирпичном, на одну комнатку с печкой, который папа был вынужден для неё построить.

Дело в том, что бабушка не общается с зятем-евреем и переступает порог его дома только в крайнем случае, преимущественно, когда он не дома: искупаться, помыть голову, пообщаться с любимой дочкой.

Я помню, как мама льёт горячую воду из кувшинчика бабушке на голову, моющей свои роскошные русые густые косы… Скорее всего, она была ещё очень не старой женщиной, со следами неимоверной красоты! Но одевалась она в длинные до полу юбки, телогрейку и никогда не снимала с головы платок. Так что присутствовать на мытье головы, как на каком-то таинстве, было для меня любимым и заманчивым занятием.

Вот они закончили с водными процедурами, и мама берёт специальный костяной гребень бабушки и начинает осторожно и с любовью расчёсывать её пышные длинные волосы… Бабушка сидит на табуреточке перед мамой в одной сорочке и кажется непривычно молодой и весёлой! Папы дома нет. Они воркуют о чём-то своём, чего я ещё не понимаю, со смехом и с любовью. Когда папа возвращается домой, бабушка уже у себя, чтобы не встречаться с «жидовской мордой»…

Самая большая беда бабушки — это то, что её любимица, в которую она вложила столько сил и души, решила связать свою жизнь с евреем! Бабушка — из обедневший семьи польских шляхтичей-дворян, она жуткая антисемитка! Её история заслуживает особенного внимания. Получив прекрасное по тем временам образование со знанием нескольких языков, бабушка нанялась в услужение к графу Бобринскому, знаменитому в те времена сахарозаводчику, владевшему огромными количеством земель на Украине, гувернанткой.

Уж не знаю точно, как (тайну эту знала только мама, а потом и я), но три моих старших тётки родились в его имении… Граф был уже в летах и хотел устроить бабушкину жизнь. А к бабушке — неимоверной польке-красавице — сватался, но несколько раз безрезультатно, мой будущий дед, влюблённый в неё безумно! Дед хотел взять её замуж с тремя детьми и носить её на руках. Да так всё и случилось. Дед был мастеровитым, весёлым, заводным, любил и «заложить за воротник». Но на бабушку молился. Так, в один прекрасный день, высокомерная гувернантка согласилась, тем более что племянник графа уже начинал прибирать имение и заводы к рукам, и в любой день бабушка с детьми могла оказаться на улице…

Отца деда, то есть, моего прадеда, то же графское семейство выменяло на охотничью собаку в Орловской губернии, ещё во времена крепостного права. Так что дед был гол, как сокол, весел, балагурист и — безумно любил бабушку, которая относилась к нему, как к «быдлу». У них родились ещё четверо детей (двое близнецов-мальчиков умерли в младенчестве). Мама была последней, седьмой.

Бабушка семью свою, мягко сказать, не любила, деда ни во что не ставила, лежала на печи и читала французские романы. А дед делал по дому всё, — и стирал, и готовил, и деньги зарабатывал, и за детьми смотрел! Не удивительно, что начал пить лишнего. Бабка держала деда в строгости, деньги отбирала, и у него, я так думаю, другого пути не было, как податься в пролетарии…

Так они и жили: бабка ненавидела всю свою семью, кроме младшенькой — мамы, дед был председателем местной парт-ячейки, нередко «закладывая за воротник», дети росли неграмотными и лишёнными ласки. Кроме мамы. Маму мою бабушка, единственную из всех, выучила в техникуме, а потом и в институте (том самом, который основал ещё граф), вывязывая и продавая чепчики на местном базаре.

С мамой бабушка связывала свои чаяния о счастливой старости вдвоём с любимой дочкой, и кто бы мог предположить, что красавица-мама из всех её бесчисленных ухажёров выберет этого рыжего «жидёнка»!

Деда убили немцы во время оккупации, как коммуниста — расстреляли в лесу за городом. О тётках своих, — не очень интеллигентных, порой скандальных, порой злоупотребляющих самогоном, — расскажу отдельно попозже. А сейчас меня не оставляет чувство удивления перед «выбрыками» истории: граф Бобринский был прямым потомком Екатерины II (внебрачным правнуком) от её романа с графом Орловым. То есть, мои крикливые самогонщицы-тётки, детей которых мой папа помогал выучить и «поставить на ноги», и которые, так же, как и бабушка, не любили его только за то, что он — еврей, являлись прямыми потомками Екатерины! Какая шутка истории, какой «чёрный юмор»! Хорошо, что они этого не знали при жизни…

И вот я сижу у бабушки в её домике. Повторяю немецкие и польские слова, глаголы, спряжения… Для своих пяти лет я неплохо читаю и пишу карандашом. Пишу я актёру — главному герою фильма «Матрос с кометы»: «Я тебя люблю. Не женись. Скоро я вырасту». Письмо это мама не отослала, как обещала мне, а хранила долгие годы.

Если я правильно отвечаю на вопросы, бабушка гладит меня по голове:

— Файна дытына! (укр. — Чудное дитя!).

Если же невпопад — подзатыльник и:

— Пся крев! Жидівська морда! (укр. — польск. — Собачья кровь! Еврейский выродок!)

К брату моему бабушка относится с большой любовью и нежностью. Он же не сын моего папы… Брат отвечал ей тем же. Я вот собираюсь у него спросить, да всё ещё не собралась: знает ли он тайну бабушки? И что он знает о том, что мама мне однажды шепнула?

Раз в месяц бабушка надевает «праздничное» платье с кружевами, красиво укладывает пышные волосы, печёт яблоки и раздаёт соседям («святая женщина!») и уезжает на богомолье во Львов. Папа кайфует!

Потом бабушка заболела. Болела тяжело и тихо. Болезнь была неизлечима и протекала быстро. Папа хотел помочь лучшими врачами, лекарствами, операцией. Не принимала. Только когда стало уже не до гонора, брала от мамы болеутоляющее…

Мама кричала и плакала навзрыд! Она схватила кухонное полотенце и рыдала, погрузив в него лицо…

— Мама, мамочка!

Я подъехала к ней на стульчике на колёсиках и тоже заплакала — было страшно… Мама оттолкнула мою руку и зарыдала ещё горше. Так я первый раз столкнулась лицом к лицу со смертью. Остального не помню. Скорее всего, меня берегли от стресса — я ведь ещё не ходила… Брат тоже плакал за бабушкой. Папа в тот день пошёл на футбол. («Не такая», глава третья «Бабушка-антисемитка»).

И наконец: хочу рассказать о том, что не зря так любила моя мама песню «Кирпичики». Дело в том, что папа был директором кирпичного завода в заштатном нашем городке!

Окна папиного директорского кабинета выходили на тёмный пруд красоты необыкновенной!

Современные дизайнеры садового ландшафта создают такие пруды искусственно, озеленяя берега плакучими ивами и тратят на это деньги заказчика. Папкин пруд был создан самой природой при некотором участии людей — просто вода, бьющая из подземного ключа заполнила воронку от авиационной бомбы, упавшей сюда во время войны, ивы выросли сами на благодатном украинском чернозёме (во время оккупации немцы вагонами вывозили этот чернозём в Германию!), а белые лебеди появились здесь вместе с новым директором кирпичного завода, который распорядился построить у пруда свой кабинет, а лебедей приобрёл неподалёку в заповедном хозяйстве.

Я не видела ничего красивее этого пруда в своей маленькой детской жизни!

— Викочка! Надевай красное платье, да, самое любимое! Дядя Вася приехал! Едешь к папику!

Дядя Вася — это папкин личный шофёр и мой личный друг. Платья у меня все в красном цвете, потому что в моей маленькой голове всё красное — это красивое.

Мама моя, не работая на производстве, называлась «иждивенкой», чем очень расстраивалась. Даже всхлипывала иногда:

— Да я же инженер-технолог, а сейчас пушусь «иждивенка»! Какая же я иждивенка! Дом, хозяйство, дети — всё на мне…

Но выбора нет: я — ребёнок-инвалид детства, мне нужен уход, и папе, как директору крупного завода, тоже нужен уход, и всей нашей домашней живности — кроликам, курам, уткам, индюкам, свинкам, козе и собаке тоже нужен мамин уход…

Дом огромный, плодоносящий сад и огород, — дела хватает всем. У мамы есть помощница, но они всё равно с трудом успевают переделать всю домашнюю работу, потому что папа — очень компанейский человек! Он садится за огромный стол в саду или на крытой веранде с друзьями, родственниками, гостями, — всегда не менее сорока человек!

Все они много едят, в меру пьют, потом очень красиво и долго поют и русские, и украинские, и еврейские песни, перемежая их репертуаром оперным и опереточным…

Соседи давно смирились, особенно после того, как папа помогает им выписать машину-другую дефицитного по тем временам кирпича…

Когда я немного подрасту, я научусь ценить эти застолья; я повстречаюсь за немыслимых размеров родительским столом с замечательными и известными людьми, — писателями, философами, министрами и футбольными звёздами! И пока я буду учиться понимать все эти ужасно умные бесконечные разговоры, я всегда буду сидеть рядом с любимым, обожаемым папкой, вжимаясь в мягкий толстенький бок и, единолично завладев его рукой, пересчитывать на ней рыжие веснушки, имя которым — миллион…

Мама шила для меня наряды изумительной красоты! Мама была портнихой от бога. Отучившись на курсах кройки и шитья в Ленинграде, когда папа короткий период времени преподавал там в Военной академии, мама сама преподавала на этих же курсах, так как имела большой талант портнихи. У неё шились даже женщины при министерских должностях из Киева. Записывались на полгода вперёд…

Рабочий день свой мама начинала часа в три ночи, чтобы успеть продвинуть заказ, пока не начинал просыпаться её огромный дом…

Так вот, вернёмся к моим нарядам. Когда мама спрашивала, какое платье мне пошить (а шила она мне их два-три на неделе!), ответ был неизменным:

— Красное!

Все смеялись, а я — так громче всех! Итак, я натягиваю любимую одёжку, дядя Вася взваливает меня на спину, — хожу я с трудом и дело это не люблю, — и идёт со мной к машине.

Я — изумительной красоты ребёнок с длинными белокурыми волосами, которые вьются крупными локонами, с огромными голубыми «мамиными» глазами, тонкой и слабой короткой «полиомиелитной» ногой и обожжённой в костре изуродованной рукой…

Скажу сразу: слёз надо мной никто не льёт, все относятся ко мне всерьёз, а к моему неумению и нежеланию самостоятельно передвигаться — как к данности.

Папа, брат и дядя Вася легко садят меня на спину, подхватывают за ноги, я обнимаю их сзади за шею, и вот она — такая желанная мобильность! Кстати, папа и брат таскали меня так лет до тринадцати, пока ноги не стали чиркать по земле… И пока брату не надоело моё бездействие, и он не начал меня учить ходить. Но об этом потом.

А сейчас мы с шофёром приближаемся к чёрной немецкой трофейный «Эмке» с красными(!) сиденьями, меня усаживают на переднее, папкино, сиденье, и «Эмка», немного пофурчав для приличия, отчаливает под шепоток соседей:

— Повезли калечку! Интересно, куда?

Этот вопрос волнует и меня. Если к папе на пруд — то такая перспектива меня в последнее время не очень радует, потому что в последние пару месяцев мой визит на пруд обычно сочетается с визитом к заводскому зубному врачу. По поводу удаления молочных зубов. А боли я не выношу, натерпевшись от врачей за свою такую ещё короткую жизнь…

Кстати, я её до сих пор не выношу. Моя мама любила повторять:

— Господи! Да как же ты жить-то будешь — с такой-то чувствительностью? Впрочем, ты и живёшь-то не благодаря, а вопреки…

В кресле у зубного меня держали за руки пару человек, а я вырывалась и орала:

— Опомнитесь, люди! Где же ваша интеллигентность?

И прочие благоглупости, которые пятилетний ребёнок мог впитать при столь тесном общении с исключительно взрослым окружением…

Но, к моему удивлению, на этот раз машина остановилась в самом центре нашего небольшого городка у областной поликлиники. Вокруг поликлиники кругами вилась очередь людей с проблемами передвижения: фронтовики, инвалиды всех сортов, полиомиелитные, как я, дети…

Пробираемся сквозь агрессивную толпу:

— Чего прёшь? Мы здесь уже 12 часов!

Протискиваемся к папе, который тут с ночи, и почти тут же заходим в кабинет — снимать мерки на протезную обувь. Меня долго рассматривают, обмеряют, просят пройтись. Я неохотно ковыляю с трудом, держась за стену… Покачивают головой:

— Вам бы на операцию её, папаша!

Папка — принципиальный противник операции, он посмотрел других детей, которые были прооперированы, и теперь сидят в инвалидных креслах… Он ещё не знает, что именно он сделает, но только не операция! Как он оказался прав, мой дорогой, любимый, толстый папка!

Через месяц мы в точности повторим всю эту катавасию с очередью, проберёмся в кабинет по той же схеме: папа уже практически у двери кабинета, я — у дяди Васи на спине, — и получим заветную пару обуви…

Ничего уродливее я не видела ни до, ни после в своей жизни! Огромный левый ботинок на шнуровке скорее походил на огромный утюг! «Платформа», как бы сейчас сказали, была высоченная двенадцатисантиметровая, а сам ботинок доходил почти до колена! Правый был не многим лучше.

Мы их взяли брезгливо в руки, папа сдержанно поблагодарил, и мы вышли наружу. Папа нашёл ближайшую свалку мусора, выбросил туда ботинки и тщательно вытер руки платком:

— Никогда, ты слышишь, никогда не носи подобную гадость!

Всю дорогу до папкиного кабинета на пруду мы хохотали, как сумасшедшие!

— Вася! Ты видел, что они пошили для моей королевы? И ещё хотели надеть ЭТО на неё! И ещё — оперировать! Ну и прохвосты! Нет, Викочка, поверь своему старому ослу-папке — мы их всех победим!

Потом, уже на заводе, папка рассказывал сослуживцам свой визит к ортопедам в лицах — смешно передразнивая всех, он так хорошо умел это делать! — и все хохотали, представляя, как он выбрасывает, с таким трудом доставшуюся, ортопедическую панацею от всех бед — в мусор!

А я, счастливая, с купленным по дороге вафельным стаканчиком мороженного в руке, окружённая влюблёнными в моего папку работниками кирпичного завода, сидела на берегу чудесного тёмного пруда на специально построенной для меня качельке — и болтала разными ногами, одна меньше другой, наблюдая за парой белых лебедей… («Не такая», глава четвёртая «Тёмный пруд и белые лебеди»).

Родилась и живет в Минске (Беларусь). Математик по складу ума и лирик в душе. Поэт, переводчик, член Международной ассоциации писателей и публицистов, а также Республиканского литературного объединения. Пишет стихи по-русски и по-белорусски. Принимала участие в литературных фестивалях в Беларуси («Славянская лира», «Витебский листопад», «Прадмова» и др.), в Испании («Аркафест»), в Италии («Солнечный ветер»), в Польше («Бязмежжа», «Пікнік беларускага слова»), в Украине («Интереальность»).

Родился в 1958 г. в Москве. Окончил Московский Государственный Университет им. Ломоносова, экономический факультет, специальность экономист — математик. C 1999 г. живет в Мюнхене. Здесь начал рисовать, писать стихи. Участвовал в многочисленных художественных выставках в Мюнхене, Нюрнберге. В 2006 г. была первая персональная выставка в городском Музее Мюнхена. В 2008 г. персональная выставка в Нюрнберге. Картины находятся в частных собраниях России, Германии, Чехии. Член русско-немецкого Союза художников. Автор шести сборников стихов с собственными иллюстрациями. Печатался в четырех Антологиях «Русские поэты Германии», издательство «Алетея» Санкт-Петербург: «Гул былого» 2004 г., «Ступени» 2005 г., «Голоса» 2006 г., «Четвертое измерение» 2008 г., а также в Антологии «Поэты русского зарубежья» — «Январский дождь» 2008 г. Лауреат Литературного марафона поэтов Германии 2006 г. Член Международной Федерации русских писателей.

Фотограф (член Национального союза фотохудожников Украины). Рассказы публиковались в литературных альманахах и антологиях. Живёт в городе Ладыжине. Винницкая обл., Украина.

Всего лишь одно короткое сообщение, ошибочно попавшее в мобильный телефон, изменило его статус. Доля секунды и он бы уничтожил это СМС вместе с другими, засорявшими телефон, как компьютерный мусор. Его остановила короткая тревожная запись: «мне плохо… я умираю! Юля».

Среди знакомых женщин не было Юлии. Виталий набрал номер, с которого пришло СМС. После второго гудка уставший женский голос:

— Алло… слушаю вас…

— Извините, ваше сообщение пришло не по адресу. Я подумал, нужна помощь…

— Кому помощь? Какое сообщение?

— Эсэмэс: мне плохо, я умираю…

— А-а! — с удивлением. — Мы все умираем из-за жары, сломался кондиционер. Подруга в море, а я в офисе… Не справедливо. А вы, из службы спасения?

— Из службы доставки, — почему-то сказал Виталий.

— Сетевой маркетинг?

— Нет, эксклюзивные заказы.

— Да-а?.. А что у вас можно заказать?

— Любую живность, от Австралийского попугая, до опоссума из Южной Америки.

— Ой, хочу опоссума!

— Если вы зоопарк…

— Да ну, что вы, какой у меня зоопарк. Даже ни кошки, ни собаки нет. А это трудно, ловить и доставлять животных? Где вы были последний раз?

— В Эдвенчер. Южная Америка. Кстати, про опоссумов, а точнее — извращенных вкусах…

И Юлия услышала начало жуткой истории. Телефонная связь прервалась внезапно. Причина банальная — закончились деньги на счету телефона.

Всякий раз, как только Виталий проходил мимо книжного шкафа, его взгляд скользил по обложке книги английского писателя-зоолога Джеральда Даррелла «Три билета до Эдвенчер». Накануне он перечитывал эту книгу. Одна фраза врезалась в память, став ключевой в первом разговоре с Юлией: «По приезде в Эдвенчер я осведомился у местных охотников относительно опоссумов».

Через какое-то время она позвонила. Ей интересно было знать, чем эта история с опоссумами закончилась. А всё печально: находясь в замкнутом пространстве, двое съели третьего.

— Ах, какая мерзость! Не хочу опоссумов!

С этого рассказа началось общение с Юлией. В разговоре они вели себя так, будто давно знакомы. И этот тон общения задавала Юлия. Удивительным образом, её желание позвонить, совпадало с тем временем, когда Виталий был свободен, и готов рассказать очередную историю о поездке в Южную Америку, или о путешествии по островам Новой Зеландии, в поисках рептилий для зоопарка. Что он знал о ней, кроме имени? Судя по голосу, молодая женщина, сотрудник какой-то фирмы. Это была такая игра: она звонила, а Виталий пересказывал истории из книг Даррелла. Та легкость, с которой он поменял профессию микробиолога на зоолога, делясь чужим опытом, следствие необязательности отношений с незнакомым человеком. Романтичное состояние, как в детстве и юности, когда он мечтал стать зоологом.

В маленькой комнатушке, которую родители отдали сыну, кроме стола, кровати и этажерки с книгами, разместился мини зоопарк: клетка с щеглами, речная черепаха, два хомячка и аквариум с рыбками.

А посему будущая профессия определилась в школе. Но в университете, куда поступал Виталий, произошел неожиданный поворот — он выбрал микробиологию. В этой группе была любимая девушка Виталия. Компромисс завершился двумя потерями: отношения с любимой не сложились, и он не стал зоологом. Одно не изменилось — увлечение популярными книгами о жизни диких животных. В домашней библиотеке Виталия с десяток книг Даррелла. Самые первые он покупал ещё школьником, на свои заработанные деньги. Скорее всего, это был промысел, а не работа. А дел-то: опередить конкурентов в поиске стеклотары. А она, как грибы, водилась в парке и скверах, вдоль изгороди городского стадиона.

Когда в доме появлялась новая книга, Виталий был потерян для двора на несколько дней. После школы он, выполнив домашнее задание и поручения родителей, уединялся с книгой в своей комнате-зоопарке. Проза Даррелла пленила лирикой и юмором, делая его соучастником путешествий. Мама поощряла чтение и была благодарным слушателем, когда Виталий читал повторно для неё. А ему всегда хотелось поделиться своим восторгом.

И вот, много лет спустя, появился новый благодарный слушатель. Юлия не спрашивала, каким образом Виталий оказался в далёких странах, и в какой организации, поставляющей диких животных в зоопарки, он работает. Уже другая страна, другое поколение, думал он. То, что вчера было невозможно, сегодня стало очевидным. Он подчинился своему настроению, и его не насторожил вечерний звонок Юлии.

Всю прошедшую неделю Виталий замещал начальника, уехавшего в командировку. Он давно не возвращался так поздно с работы. А могло быть позже, если бы не кретинизм городских чиновников — в 20–00 во всём квартале, где находилась лаборатория, вырубили электричество. У них это называлось: «веерное отключение, в целях экономии электрической энергии».

А дело в том, что в эту пятницу лаборанты устроили бунт. Распри в женском коллективе, обычное дело. В сущности, конфликт возник из-за банальной склоки. Тон задавали «блатные» (жёны местных начальников). Виталий пытался уговорить, чтобы сами разобрались между собой, или подождали до понедельника — будет начальник, и он всех рассудит, — а женщины настаивали на немедленной сатисфакции.

Виталий слушал, обхватив голову руками: «Господи, что за проблемы у этих женщин?»

И произошло то, чего он никак не ожидал: одновременно выключили свет и звук. После короткой паузы, голос в темноте:

— Точно по графику… В двадцать два включат…

И это определило исход баталий. Ждать два часа не имело смысла. И все покинули лабораторию. Только вышли из здания, посыпались цитаты: «Конец света! Свет в конце тоннеля!» В темноте дома казались зловещими. Постепенно они оживали: на подоконниках, в глубине комнат мерцали огоньки, отбрасывая дрожащие тени — поминальные свечи ушедшему двадцатому веку.

Виталий заспешил в светлую часть города, закрываясь ладонью от слепящих фар встречных машин. И только на просторе света ночного города остановился у входа в бар, но преодолел искушение. На пути к своему дому он зашел в гастроном, купил бутылку красного вина и набор специй — поручение жены. Когда у подъезда зазвонил телефон, Виталий подумал с досадой, что придется возвращаться в магазин. Но звонила Юлия. И в Новую Зеландию ему не хотелось в этот вечер. Виталий не знал, как поступить, выжидал. На пятом звонке он не выдержал, нажал кнопку.

— Вы, можете говорить? — тихим голосом спросила Юлия.

— Был бы я нем, вы бы меня не услышали.

— Не остроумно…

— Согласен, какое уж тут остроумие в конце рабочего дня, в девять вечера.

— Извините… В прошлый раз вы не досказали, что было потом с крокодильчиками? Вы довезли их до материка?

Виталий не помнил, чтобы он рассказывал историю с малолетними рептилиями. Но вопрос задан, и надо отвечать.

— С крокодильчиками всё нормально, живы и здоровы. Греются на солнышке в каком-то европейском зоопарке, с намерением ухватить кого-нибудь из посетителей за ногу. Спите спокойно, крокодильчики в порядке.

— Вот и хорошо, — прошептала Юлия. — Мне важно было услышать… Доброй ночи.

Виталий тогда не понял, что ей важно было услышать, и почему она говорила шепотом.

Это выяснилось две недели спустя.

Разогретый чтением книг писателя-зоолога, Виталий решился, наконец-то, одолеть роман Джойса «Улисс», опубликованный в «Иностранной литературе» в 1989-м году. Виталий получал журнал по подписке, и не стал читать роман пунктирно, дожидаясь очередной номер. В то время много выходило в свет литературных новинок и открытий. Ветерок свободы гулял по коридорам университета, и можно было услышать: «Старик, ты читал нобелевскую лекцию Бродского?» А на следующий день машинописный экземпляр лекции был в руках Виталия, с уговором на одни сутки. Домашняя библиотека пополнялась новыми книгами. Уже было доступно то, что запрещалось. Несколько таких книг сам и тамиздата, в суперобложках из старых газет, хранились на книжной полке за спинами классиков. Виталий не спешил выставлять их на лобное место. Ведь ещё не известно, в какую сторону могло измениться направление ветра.

Было уже за полночь, когда Виталий оставил в кресле, вместо себя, книжку «Иностранной литературы». Он слонялся по комнате, словно Леопольд Блум по Дублину, будто только что проснулся, и пытался вспомнить приснившийся сон. Это выглядело так, если бы искал укромное место, чтобы спрятать: открывал дверцы шкафа, передвигал вещи внутри.

Зачем-то переставил стулья. Между шкафом и стеной, у выхода из комнаты, достал портативную пишущею машинку в футляре, служившую в былые времена типографией для самиздата, и замер: «О, Боже, вот где она!» В глубине проёма стояла ладья, отсвечивая черным лаком. Больше года, как она пропала, и уже никто не искал. Её место занял пустой флакон из-под духов. Виталий возвратил ладью в семью шахматных фигур, и, довольный находкой, направился в кухню.

Кухня всегда была сакральным местом в доме. Это в других комнатах оставались телефоны, компьютер, телевизор, книги. В кухне творили еду и наслаждались ею.

Здесь вели долгие разговоры за кофе, чаепитием, смотрели друг другу в глаза. И не было случайных людей. В период запойного чтения допоздна, повторялся утренний ритуал в обратной последовательности: сначала он пил кофе, потом шел бриться. Войдя в кухню, Виталий думал о себе в третьем лице: «…он подошел к окну и открыл форточку… вместе с прохладным, осенним воздухом ворвался голос сирены… он жил на улице, которая вела на Станцию скорой помощи… круглые сутки мчались машины с мигалками, спасая чью-то жизнь… дорога между жизнью и смертью… да, потом он подошел к шкафчику, достал коробку с кофе и засыпал в кофеварку… насладившись напитком, поплёлся в ванную… который раз он удалял с лица грим Деда Мороза?.. где-то звонит телефон, это его не удивило…»

Виталий вышел из ванной комнаты и достал из куртки телефон.

— Привет! Вы уже не спите? — слышит он в телефоне учащенное дыхание Юлии.

«Значит, не только я потерял ориентацию во времени», — отметил Виталий.

— Который час? — спросил он.

— А что, это имеет значение? Даже не понимаю, почему плетусь на пятый этаж? Проще, вызвать лифт… А я как дура… извините, сейчас открою дверь… Ну вот, я дома. Мне удалось незаметно сбежать с вечеринки. Такой взяла разбег, что проскочила мимо лифта… Всю дорогу думала, что позвоню вам. Нет-нет, не рассказы о животных хотела услышать… Всё это я читала у Даррелла, из библиотеки моих родителей…

Уличенный в плагиате, Виталий молчал. Слушая сумбурный монолог Юлии, он ещё не знал, что ей ответить на это. Самое простое — отключить телефон. Но позорное бегство не в его характере.

— …Конечно, вы догадались, что про крокодильчиков я придумала. Это был повод позвонить вам. Я тогда проревела весь день, и услышать ваш голос — как глоток воздуха. Это так жутко, я была на похоронах подруги… Она с мужем возвращалась из свадебного путешествия… Проехать на машине всю Европу, чтобы ночью, в ста километрах от своего дома, врезаться в брошенный на дороге трактор… Это ей я написала, что умираю. Какая глупость! Только сейчас поняла, нельзя легкомысленно бросаться этим словом…

На какое-то время Юлин голос затухал, возник шум, напоминающий водопад.

И только по восклицанию: «Ай, горячо!» — он предположил, что она в ванной комнате.

— …Я не Золушка. У меня всё в порядке: работа, квартира, друзья, живы мои родители, хорошее отношение с молодым человеком. Не понимаю, что со мной происходит? Почему мне нужен ваш голос? Может, обратиться к психологу? Ой!..

Виталий слушал несколько секунд гудки отбоя. И только очнувшись, отключил телефон.

Утром жена обнаружила Виталия в гостиной, спящим одетым на диване.

— Это кто тебе звонит по ночам? — спросила она язвительно.

Скорость падения не оставляла шансов подстелить соломку… Как рассказать, чтобы тебе поверили? А ещё важнее, поняли. Сам не разобрался, что это было. А как объяснить другому человеку? Выходит, оправдываться. А за что? Ночью поставлена точка, полагал Виталий. Теперь можно посмотреть на всё это как бы отстранённо. Ну да, глупо выгляжу… увлёкся, на волне своих фантазий… Ну да, надо было первому прекратить это безобразие… зато перечитал Даррелла. Ну да, это сомнительное оправдание… И никакого сочувствия:

— Вот, слушаю тебя, и не могу понять линию твоего поведения. Люди с годами взрослеют, а ты ещё в детстве задержался. Посмотри на себя — двуликий Янус!

Виталий это и сделал, когда вошел в ванную комнату, посмотрел на своё отражение в зеркале. Это была ещё та картинка: половина лица выбрита, а вторая заросшая щетиной.

Приключения с Дарреллом закончились, но продолжалось путешествие с Блумом по Дублину. А то, что Юлия позвонит, Виталий не ожидал.

Обычный воскресный день. Жена сидит у окна с открытой форточкой, курит сигарету и пьёт крепкий кофе. Он стряпает у плиты и слушает вполуха накопившиеся за неделю сплетни. Позвонить мог кто угодно. Виталий развёл руками: ну, я никак! Жена оставила сигарету в пепельнице и вышла из кухни. Обратно вернулась с телефоном.

— Это тебя. Могу выйти.

— Здравствуйте, это Юля. Извините, за мой дурацкий ночной звонок. Себя я наказала, утопила мобилку в ванной. Но не поэтому, звоню сейчас. Мне очень стыдно перед вами за истерику. Я всё испортила. Думала, что это хороший виноградный сок. Оказалось, вино. Поняла, когда было поздно. Я потеряла контроль над собой…

— Вы напрасно себя корите. Это мне не стоило затевать рассказы о животных, это я выглядел глупо.

— И сейчас, я не вовремя позвонила?

— Да всё нормально, Юлия, если не считать прерванный монолог жены.

— Хорошо. Я больше не буду звонить, не буду нарушать комфорт вашей семейной жизни, — продолжала после паузы Юлия. — Только я вас очень прошу, можно мне позвонить, когда будет плохо?.. Ну, очень, очень плохо… Я позвоню, чтобы услышать ваш голос.

— Звоните… — ответил неуверенно Виталий.

— Спасибо! Прощайте…

— Слабак! Авантюрист! — слышит он из соседней комнаты.

— Я не согласен. Приятно сознавать, что ты ещё кому-то нужен в этой жизни. И пусть, это всего лишь голос в телефоне.

Родилась, училась и работала в Москве. С 2008 года живёт в Германии, г. Оффенбахна-Майне. Обладатель литературной премии имени Майи Шварцман в 2020 году. Лауреат Международного литературного конкурса «9-й открытый Чемпионат Балтии по русской поэзии — 2020». Лауреат Международного поэтического турнира «Дни русской поэзии в Ганновере — 2018». Лауреат Пятого Международного поэтического Интернет-конкурса «Эмигрантская Лира-2016/2017» за лучшее стихотворение в номинации. Лауреат премии «Поэт года» за 2016 год. Финалист премии «Поэт года» за 2012, 2013 и 2015 год. Финалист IV, VI, VII, VIII Международных поэтических конкурсов «45-й калибр» имени Георгия Яропольского. Финалист 6-го Международного Грушинского Интернет-конкурса 2015–2016 гг. Финалист Восьмого Всемирного поэтического фестиваля «Эмигрантская лира-2016». Публикации в «Литературной газете», в журналах и альманахах «Крещатик», «Тропы», «Эмигрантская Лира», «Южное Сияние», «45-я Параллель», «Енисей» и др.

Брестский поэт, писатель, автор и исполнитель своих песен («Марыя» и др.). Автор нескольких книг прозы. Член Союза белорусских писателей (СБП). Лауреат премии Брестского областного исполнительного комитета имени В. А. Колесника в области прозы за сборник повестей «Пастка для рэха» (Минск, издательство «Літаратура і Мастацтва», 2009 г.). Самобытные песни А. Поплавского являются ярким образцом белорусской национальной авторской песни.

Родился в Киеве. С 1994 года живет в Германии. В 2002 году в издательстве «Алетейя» (СПб.) вышла книга стихов и переводов «Пока дышу, надеюсь», весной 2006-го в этом же издательстве — книга избранных стихов и переводов «В трех шагах от снегопада».

Себастьян проснулся, как всегда, рано. Только-только начинало светать. Заварил чай и подошел к окну.

По ту сторону окна хозяйничал дождь. Он цеплялся за последние, еще не опавшие, листья, ударялся об асфальт, разбивался вдрызг о крыши домов.

Страшно хотелось есть, однако в холодильнике было пусто. Правда, на нижней полке завалялось куриное яйцо, но не делать же яичницу из одного яйца, подумал Себастьян и неожиданно для себя вспомнил четверостишие, сочиненное им год назад в день рождения Эммы, пышногрудой соседки из квартиры напротив:

Эмма работала парикмахером, писала эротические рассказы и, несмотря на почтенный возраст, все еще думала о женихах.

Лиля ушла в четверг. Аккуратно сложила вещи, взяла несколько книг («Сонаты» Рамон дель Валье-Инклана, «Женский портрет», что-то еще, в том числе «Историю рассказчика» Шервуда Андерсона) и уехала на дачу к матери.

«Надеюсь, больше не увидимся», — уже из-за дверей услышал он.

Она жила в придуманном мире. Иногда ему казалось, что она сумасшедшая. Впрочем, все мы сумасшедшие, подумал Себастьян. И все боимся в этом признаться. Самим себе, не говоря уже о других.

Он раскрыл томик Акутагавы и прочел наугад:

Дождь утих. Себастьян подошел к письменному столу и написал на листке:

Он вспомнил Валенсию, куда они прилетели вместе с отцом. Там, в Кафедральном соборе, он впервые увидел картину Эль Греко «Святой Себастьян». Двухметровый холст поразил его воображение. Нечеловеческой мощью веяло от фигуры святого.

Себастьян, как будто все это произошло только вчера, отчетливо услышал отцовский голос:

— Фамилию Теотоко́пулос было невозможно выговорить. Отсюда прозвище: Эль Греко. К двадцати двум годам он уже имел статус мастера. В 1577 году переехал в Мадрид, потом — в Толедо, где умер в возрасте семидесяти трех лет…

А еще к своему огромному удивлению Себастьян узнал от отца о том, что Эль Греко отзывался о Микеланджело не иначе как о человеке, совершенно не умевшем рисовать.

Они прожили с Лилей восемь лет. Себастьян любил переиначивать ее имя на разные лады, говорил: Лили́, с ударением на последнем слоге. Ей это совсем не нравилось.

Поначалу она была влюблена в него, но очень скоро любовь прошла. К тому же она была почти на пятнадцать лет младше Себастьяна.

Еще до свадьбы она придумала ему прозвище: Стёба. Позже, увидев на журнальном столике роскошно изданный альбом, стала называть именем великого художника:

— Эль Греко, пошли домой!

Или:

— Эль Греко, у меня совсем нет денег.

Когда он будил ее среди ночи, требуя ласк, сквозь сон шептала:

— Стёба, уймись! Мне завтра рано вставать.

Александр Спренцис родился в 1956 году в Киеве. В 1975 году окончил Киевскую среднюю специальную музыкальную школу им. Лысенко. В 1981 году — Киевскую государственную консерваторию им. П. Чайковского. В настоящее время преподает в Национальной музыкальной академии Украины им. П. Чайковского. В поэтике А. Спренциса ощутимо влияние восточной поэзии, русского авангарда и современной русской поэзии.

Алекс Щегловитов родился в Харькове в 1951 году. Окончил Харьковский Политехнический институт. В США с 1992 года. Работал в нью-йоркском метро. Писать начал в юности. Автор четырёх сборников стихов. Публиковался в нескольких коллективных сборниках, журналах и альманахах; в русскоязычной прессе Нью-Йорка; в литературном портале «45-я параллель» и интернет-журнале «Зарубежные Задворки»; в Литературной газете «Интеллигент» СПб; в англоязычном журнале «Poems of the World». Член Литературного клуба Нью-Йорка и Клуба Русских Писателей. Трижды Лауреат международного литературного конкурса «Пушкинская Лира». Живёт в Нью-Йорке.

Поэт, переводчик, журналист. Родилась в Москве, там же окончила филфак пединститута. Работала в московских библиотеках, редакциях газет и журналов, десять лет руководила литературной студией, была редактором детского европейского журнала «Остров Там-и-Тут», преподавала и преподает русский язык и литературу. Автор книги стихов «Пятый угол» и нескольких книг поэтических переводов, публикуется в российских и германских периодических изданиях. Член Союза писателей Москвы. Живёт в Мюнхене.

Родилась и окончила школу в Казахстане. Пишет и публикуется со школьной скамьи. Первые публикации появились в середине 60-х годов 20 века в областной газете «Южный Казахстан» и в литературно-художественном журнале Казахстана «Простор». Диплом филолога получила в Одессе, там же служила в Русском драматическом театре им. Иванова. В Минске была сотрудником комитета Белорусского радио и телевидения. В Германии с 1986 года. Работала преподавателем русского языка, переводчиком, социальным педагогом. В качестве переводчика и консультанта сотрудничала с известным театром «Theater an der Ruhr» (Mülheim), под эгидой ЮНЕСКО возглавлявшим в 90-е годы прошлого века большой интернациональный проект «Шёлковый Путь». Публикуется в различных литературно-художественных журналах и альманахах: «Крещатик», «Новый Журнал», «45-я параллель», «Звезда Востока», «Ковчег», «Эмигрантская лира», «Балтика»… Редактор и составитель ежегодных русскоязычных антологий (Серия «Русское зарубежье. Коллекция поэзии и прозы»). Автор восьми поэтических сборников. Член Союза русских писателей в Германии, лауреат нескольких литературных конкурсов. Живёт и работает в Эссене.

Борис Фабрикант родился 09.04.1947 во Львове, окончил Политехнический институт. С 2001 года живет Москве, с 2014 в Англии. Публикации: Крещатик, Новый журнал, Интерпоэзия, Литеггатура, Золотое руно, Южное сияние, Эмигрантская Лира, Что есть Истина? Поэтоград, 45-параллель, Этажи, Дальний Восток, Литературный Иерусалим, Менестрель, Фабрика литературы, Под небом единым и др. Альманахи: Artelen, Литературные знакомства, Кочевье, Роза ветров и др. Выпустил книги «Стихотворения», «Сгоревший сад», «Крылья напрокат». Лауреат конкурсов «Эмигрантская Лира», «Пушкин в Британии». Член СРП.

Родился в ноябре 1963 года в Киеве. Самые яркие воспоминания детства — годы, проведенные с родителями в Алжире, отец преподавал в военном училище. Африка, муэдзины по утрам, французский язык и арабские сверстники. Потом институт (Одесский Электротехнический Институт связи им. А. С. Попова) в Одессе. Далее работа в Киеве, стажировки в Питере и — Советская Армия. Лейтенант Новиков служил в белоцерковском гарнизоне. Первое стихотворение было написано 29 сентября 2011 года. Стихи публиковались в журнале «Крещатик».